Странники войны

Богдан Сушинский

Роковая неизбежность всякой борьбы за власть в том и состоит, что патроны, которые вы сэкономили на врагах своих, рано или поздно приходится расходовать на самих себя.

Автор

Пусть Бог даст вам цели, безразлично какие.

Геббельс

Scan Kreyder - 29.07.2015 STERLITAMAK

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Скорцени опустошенно вздохнул и устало запрокинул голову на спинку кресла. Только что он закончил беседу с очередным русским диверсантом из специальной, особо секретной группы «Россия-центр», курсанты которой должны были совершить покушение на Сталина.

Это был третий агент подряд, беседы оказались изнуряюще монотонными и больше напоминали предварительные допросы в следственной камере гестапо, нежели общение с давно завербованными агентами, успевшими пройти через разведывательно-диверсионную школу «Зет-4» и «фридентальские курсы».

Настроение у штурмбаннфюрера СС становилось все более мрачным. Ему, как божий день, было ясно, что ни один из этих троих агентов для выполнения сверхсекретной акции в Москве не готов. Нет, относительно технической подготовки диверсантов особых претензий у Скорцени не возникало. В конце концов, воспользоваться замаскированной под комок грязи миной[1], которая должна сработать под машиной Сталина, сумел бы даже законченный идиот.

Не сомневался Скорцени и в том, что пленные ненавидят «вождя всех времен и народов», поскольку у них были на то веские причины. Не зря же они принадлежали к тому незначительному числу агентов, которых даже не пришлось вербовать: они сами — в разное время и в разных лагерях — обратились с просьбой направить их в разведшколы. Вряд ли на такой шаг решился бы подосланный в лагерь агент НКВД. В Москве прекрасно понимали, что добровольцев проверяют особенно тщательно. Никто не вызывает такого подозрения у разведслужбы, как человек, добровольно напрашивающийся в агенты...

Суть несогласия Скорцени с кандидатурами этих смертников, внутреннее отторжение их заключались в ином. Все это были люди без... диверсионного куража. Без полета фантазии. Без отчаянной уверенности в себе и своем призвании диверсанта. Жалкие исполнители, они, оказавшись на вражеской территории, станут заботиться не столько о выполнении задания, сколько о спасении своей шкуры. Они и выполнять-то задание будут исключительно из страха. А в понимании Скорцени подобные людишки недостойны даже его презрения.

Штурмбаннфюрер медленно поднялся из-за стола и еще какое-то время выжидающе смотрел на бронированную дверь комнаты. Ему все казалось, что она вот-вот откроется и наконец-то появится тот, кого он со спокойной совестью сможет послать хоть в Москву, хоть в Лондон.

«Однако сомнения сомнениями, а Кальтенбруннер ждет твоего доклада, — сказал он себе, поняв, что никто из-за этой двери уже не появится и все ожидания напрасны. — Эти трое отобраны из двадцати отборных. Так что прикажешь делать? Откладывать операцию и готовить новых агентов? Но их еще нужно подыскать, проверить и подготовить, чтобы в конечном итоге они опять попали к тебе. И ты увидел перед собой то же самое, что видел только что... — с безысходкой мрачностью улыбнулся Скорцени. — К тому же неясно, что ты можешь сказать обергруппенфюреру, что эти трое, как говорят русские, «рылом не вышли»? Не смотрятся на строевом плацу? О кураже не позаботились? Так иди и подбирайся к Сталину сам...»

Скорцени почти механически нажал кнопку скрытого в столе магнитофона, пленку которого уже успел перемотать.

— Нам известно, что вы были знакомы с механиком из гаража Сталина, — услышал он собственный голос, казавшийся ему голосом двойника из потусторонней жизни, слышать который Скорцени было непривычно и неприятно.

— Это правда, я был знаком с ним. Не знаю, возможно, Сталин успел сменить механика... Я ведь попал в плен в ноябре 42-го.

— Не сменил. Это проверено. Вы часто встречались с этим механиком, бывали у машины Сталина? Знаете маршруты, по которым Сталин ездит с дачи в Кремль?

— Знаю, конечно. Чего ж не знать? Дело это секретное, но под разговор... Да и машина приметная. Неужели зашлете меня, чтобы?..

— У нас всего лишь предварительный разговор, — недовольно избавил его от излишнего любопытства Скорцени. — Мы выясняем связи каждого из агентов, чтобы, исходя из них, оценить возможности. Это и определит судьбу каждого из вас, любимцы смерти.

— Определить надо, без этого нельзя, — растерянно проговорил агент.

Скорцени выключил магнитофон и, поиграв желваками, поднялся. Решившись забраковать агента Аттилу, он на какое-то время упустил из виду то уникальное преимущество, которое Аттила имел перед сотнями других возможных претендентов на право послать к праотцам вождя мирового пролетариата. В руках бывшего младшего лейтенанта Георгия Кондакова находилась нить, позволяющая ему хоть в какой-то степени приблизиться к одному из доверенных лиц Сталина, к механику гаража, а значит, и к машине.

По существу он, Скорцени, должен быть признателен офицерам, сумевшим выудить такого человека из доброй сотни других агентов, из тысяч и тысяч военнопленных. Уж кто-кто, а «первый диверсант рейха» прекрасно понимал: чтобы ухватиться за такую ниточку, иногда приходится жертвовать несколькими агентами, затрачивать массу времени и денег. Но и в этом случае очень часто все заканчивалось провалом, поскольку за каждым доверенным лицом вождя следят десятки других лиц — еще более доверенных. И интерес к ним со стороны «случайных любопытствующих» никогда не бывает случайным.

«Если я не соглашусь с кандидатурой Кондакова, тогда какими же преимуществами должен обладать человек, которого я собираюсь назначить командиром диверсионной группы, направляемой для уничтожения Сталина? — мрачно спросил себя Скорцени. — Забраковав “знакомого” механика из сталинского гаража, тебе остается только одно — самому занять его место. Но учти: ты — со своей внешностью, незнанием языка и страны — продержишься в Москве не более часа».

Штурмбаннфюрер еще раз прошелся по комнате и вернулся к столу. На лежащий там карандаш он посмотрел с такой яростной решительностью, словно на пистолет, выстрелом из которого решил подвести черту под своей далеко не монашеской жизнью. Схватив его, Скорцени вывел, словно нажал на курок: «Агент “Аттила” (младший лейтенант Кондаков) — командир группы». Кого из двух оставшихся агентов введут в подчинение Аттиле — это Скорцени уже не интересовало.

Но даже окончательно дав добро, штурмбаннфюрер все же не испытывал удовлетворения своим выбором.

— Лагерники, — произнес он вслух то единственно верное определение, которое до сих пор не давалось ему.

Ни один из этих людей не способен возвыситься до диверсионного рыцарства. На каждом из них в той или иной мере осталась печать угрюмого, обреченного лагерника.

Лагерная психология обреченности — вот чего не удалось вытравить из психики своих курсантов инструкторам обеих разведывательных школ! Ни в одном из диверсантов, с которыми он успел побеседовать, Скорцени так и не усмотрел истинного профессионала. В них нет даже задатков того ореола диверсионной элиты, с которым уходят на задание Виммер-Ламквет, Штубер, да, очевидно, и тот же Беркут. Кстати, вот кого бы отправить на подмосковную дачу вождя пролетариата...

2

Отто Скорцени уже собирался уходить из этого чистилища диверсантов, когда к нему неожиданно заглянул Кальтенбруинер.

— Знаю, знаю, штурмбаннфюрер, сейчас вы заявите, что ни один из ваших русских до Сталина не дойдет. Даже если их усадить на планеры, а всеми любимого вождя Кобу поместить на вершину Абруццо.

— Уж там-то они, любимцы смерти, до Кобы действительно не доберутся, — спокойно признал штурмбаннфюрер.

— Ревнуете. Вот что значит взойти на вершину славы, Скорцени! Стоит только оказаться на ней, как сразу же начинаешь подозревать, что все вокруг собираются потеснить тебя. Не повторяйте ошибок Гейдриха.

Скорцени взглянул на обергруппенфюрера с откровенным любопытством. Упоминание имени предшественника Кальтенбруннера на посту шефа Главного управления имперской безопасности показалось ему довольно рискованным. Во всяком случае, «уроки Гейдриха» более уместно извлекать самому Кальтенбруннеру.

— Вам, обергруппенфюрер, я уступлю любую вершину, — Скорцени произнес это слишком серьезно, чтобы насторожившийся Кальтенбруннер смог заподозрить его в иронии. Эти слова прозвучали как клятва, которую Скорцени не постеснялся бы повторить. Он прекрасно понял, на что намекает Кальтенбруннер.

Отто знал, какой неукротимой завистью пылал когда-то Гейдрих. Как жестоко страдал этот сильный, волевой человек из-за зависти к успехам всех, кто только мельтешил перед ним — Риббентропа, Геринга, Геббельса... Как из-за зависти по поводу постов и славы он, по существу, возненавидел Канариса и даже своего покровителя — Гиммлера.

Конечно, к вершине славы, к вечному первенству Скорцени стремился не в меньшей мере, чем когда-то Гейдрих. Ради них он и совершал все то, что сумел совершить. Однако не собирался превращать свою жизнь в сплошной ад терзаний. В стенах СД до сих пор помнят зловещую фразу, оброненную когда-то Гейдрихом: «Своих врагов я намерен преследовать до самой могилы».

Но это сказал Гейдрих. Скорцени не желал повторять его роковую ошибку — в этом Кальтенбруннер мог быть спокойным.

«Первый диверсант рейха» предпочитал вообще не преследовать врагов. Он попросту старался не замечать их. Брезгливо не замечать, что убивало некоторых его противников вернее яда или пули. Но если уж его ставили в такие обстоятельства, когда не преследовать становилось невозможно, начинать он предпочитал с того, чем Гейдрих собирался завершать, — с могилы.

Понимал ли это преемник Гейдриха Эрнст Кальтенбруннер? Наверняка понимал. Или по крайней мере улавливал тенденцию.

И когда Кальтенбруннер своим полувнятным голосом проклокотал: «Верю, уступите» — это была не просто фраза. За ней стояла уверенность в слове «самого страшного человека Европы».

— Но есть еще одна вершина, которую мы можем взять только вместе, обергруппенфюрер.

— Вместе берут только одну вершину — вершину власти. Высшей власти в рейхе. Вы ее имеете в виду?

Скорцени рассмеялся. Он смеялся так, что Кальтенбруннер взглянул на него с опаской: уж не рехнулся ли?

— Вынужден разочаровать: я не рвусь к власти. Всего лишь спросил, — запоздало начал оправдываться Кальтенбруннер. И прозвучало это настолько унизительно, что вызвало у Скорцени новый приступ смеха. До сих пор обергруппенфюрер вообще не слышал, чтобы Скорцени когда-либо хохотал. Теперь он знал, что самое страшное, чего можно ожидать от «самого страшного человека Европы», — его смех. Источаемый офицером с таким свирепым лицом и таким убийственно холодным взором, он и сам становится убийственным.

— Что такое высшая власть в рейхе, Эрнст? — Кальтенбруннер так и не заметил, когда маску смеха сменила застывшая, цвета посеревшего гипса маска презрительной ненависти. — Высшая власть в рейхе — это не вершина, а падение. Достигнув высшей власти в рейхе, мы с вами, обергруппенфюрер, достигнем не славы, а бесславия.

— Так к чему же вы стремитесь, Скорцени? К чему вы тогда стремитесь?

Штурмбаннфюрер задумчиво посмотрел в окно. Он не любил предаваться философским рассуждениям. Не будь его собеседником Кальтенбруннер, он попросту прервал бы этот разговор.

— Хочу завершить свой путь так, чтобы потом обо мне сказали: «Это был человек с профессиональной хваткой и фантазией Шекспира».

— Поскольку всегда был «любимцем смерти», — теперь они рассмеялись вдвоем.

— Когда я смотрю на элиту Третьего рейха, равно как и на верхушку заповедника коммунистического еврейства — СССР, то с ужасом думаю о том* до какой же степени многие партийные и государственные бонзы лишены элементарной фантазии. Я не могу так жить. Не желаю жить так, как живут они. Вот почему не стремлюсь к высшей власти. Маниакальный комплекс «первого Гейдриха империи» меня не привлекает.

— «Первый Гейдрих империи», — оценил его юмор Кальтенбруннер. — Жаль, что вы не пустили гулять эту фразу еще при его жизни. И вообще жаль, что Гейдрих разворачивался в СД еще тогда, когда вы сражались на фронте. Пока вы в сорок первом шли на Москву, Гейдрих вовсю шел на Берлин — вот в чем несовпадение ваших жизненных линий. А мне интересно было бы видеть вас вместе рвущимися к Берлину. Из любопытства: кто первым дошел бы до звезды фюрера. Вы, Скорцени, если и не выиграли бы этот «заезд», то уж во всяком случае не проиграли бы.

«А ведь он совершенно не верит, что я не рвусь к власти и не стремлюсь стать первым человеком рейха. Хотя... сам-то ты в этом уверен разве на все сто?»

— Слава, к которой я стремлюсь, покоится на вершине профессионализма, — молвил он вслух. — Это когда самый отпетый и воспетый диверсант мира скажет: «Нет, такое мне не под силу. Такое было под силу только Скорцени. Но его уже нет. А кроме Скорцени на такое никто уже не решится». В нашем деле нужна не только отчаянная храбрость, но и отчаянная фантазия, господин обергруппенфюрер. Оглянитесь вокруг, и вы увидите, что вас окружают целые сонмища властолюбцев, совершенно лишенных фантазии. Лишенных настолько, что ни на что другое, кроме примитивной жестокости, зависти и еще более примитивной жажды власти, их уже не хватает.

Они стояли друг против друга: оба крепкие, рослые, уверенные в себе. Прошедшие суровую школу жизни и пробившиеся в высокие берлинские кабинеты из провинции, как могут пробиваться только очень целеустремленные люди. Шрамы на их суровых рожах, эти фетиши студенческих дуэлей напоминали их недругам о страшной метке, которую жизнь неминуемо оставляет на лицах и душах истинных воинов.

— А тем временем фюрер торопит, — резко изменил тему разговора Кальтенбруннер. — Ему надоело терпеть еще одного фюрера, пусть даже он находится в другом конце Европы.

— Было бы странно, если бы не торопил. Предлагаю послать двоих: Кондакова и Меринова. — Скорцени отобрал из кипы фотографии этих двоих и показал Кальтенбруннеру.

— Значит, только двое?

— Чем больше группа, тем меньше шансов на успех операции. У этих двоих почти одинаковые судьбы: оба отбывали ссылки в Сибири, куда сослали их отцов, а значит, привыкли к самым худшим проявлениям русского климата, обладают достаточной выдержкой, ненавидят коммунистов... К тому же, несмотря на пленение, были неплохими солдатами. Особенно Кондаков, он же агент Аттила. Ему и стоит поручить руководство операцией.

— «Аттила»? Кличка внушительная, ничего не скажешь.

«Еще несколько минут назад ты готов был требовать, чтобы эти люди ни в коем случае не были включены в состав группы, — упрекнул себя Скорцени, — а теперь дичайшим образом расхваливаешь их. Странные метаморфозы...»

— Вы уверены, что, приземлившись на советской территории, они в тот же день не явятся с повинной?

— Я не всегда уверен в этом, даже когда засылаю в Россию убежденных национал-социалистов. Что уж тут говорить о русских? Такая это порода. Сами русские бьют друг друга с величайшим остервенением, а пытаемся помочь им разжечь пламя их же ненависти — мгновенно ополчаются против нас. Или являются с повинной, любимцы смерти.

Кальтенбруннер вяло плюхнулся на стул, на котором еще недавно восседал приятель механика из сталинского гаража, и вздохнул с таким огромным облегчением, словно только что вырвался с большой глубины.

— В ваших интересах, Скорцени, чтобы эти ваши «любимцы смерти», как их там?..

— Кондаков и Меринов...

— ...Чтобы они во что бы то ни стало достигли гаража вождя всех времен и народов. А с повинной явились только к Богу. Если уж им не терпится повиниться.

— Им будет разъяснено это в самой доступной форме, — сурово ухмыльнулся Скорцени. Слова, сопровождаемые таким тигриным оскалом, воспринимались из уст Скорцени с особой «убедительностью».

3

Жизнь есть жестокое милосердие божье.

Автор

То, что эта, третья по счету казнь — не очередная «шутка» Штубера, Беркут донял еще в лагере [2]. Понял до тому, как спешно формировали их группу, отбирая не по именам или номерам, а просто так, кто попадется под руку, на ком остановится взгляд...

И взгляд одного из охранников — так уж случилось, очевидно, не могло не случиться — вдруг задержался на нем. Может быть, потому, что выделялся ростом, крепким телосложением и слишком заметной неистощенностью... А может, почувствовал, что этот пленник сумел подавить в себе страх, что лицо его все еще излучает сдержанное солдатское мужество.

Да, еще вчера пленных вызывали по списку. И ясно было, что фамилии обреченных согласованы с начальством, что истребление проводится с истинно немецкой педантичностью. Сегодня же охранники вели себя так, словно получили приказ расстрелять энное количество заложников. Кого угодно — лишь бы их было двадцать четыре. По двенадцать на машину. Андрей оказался двадцать третьим. Немцы считали вслух, громко.

Охранники подхватывали «избранных» под руки и буквально выбрасывали из барака на улицу. Там их принимали полицаи, чтобы пинками и прикладами загонять в машину, проводя через плотный — плечо к плечу, штык к штыку — коридор вермахтовцев.

Оглушенный ударом в голову, чуть не потеряв сознание, Беркут взошел по трапу, и конвоиры сразу же толкнули его в кузов, просто на головы сидящим. Пленные зашевелились, раздвинулись, давая возможность его телу прикоснуться к днищу. Но на него сразу же упал последний, двадцать четвертый обреченный. И Беркут почувствовал себя заживо погребенным, которого погребли в могиле не из земли, а из грешных тел.

Прошло несколько минут мучительного ожидания. Ожидания чего: движения машины, чуда, смерти? Просто что-то должно было происходить. Мир не мог замереть вместе с обреченными этого транспорта.

Немного поспорив между собой, охранники, наконец, закрыли борт и, сопровождаемая мотоциклистами, машина выехала за ворота лагеря. Уже выбарахтываясь из саркофага, сооруженного из человеческих тел, Беркут услышал, как кто-то из тех, оставшихся лагерных счастливчиков, возможно двадцать, пятый, покаянно прокричал им вслед: «Не обижайтесь, земели! За вами и наш черед!»

Голос этого храбреца вырвал лейтенанта из оцепенения и заставил сказать себе: «Держаться! Держаться!»

Никто из сидящих в машине не знал Беркута, и он тоже не знал никого. И были здесь военнопленные, были просто гражданские (в лагере один барак отвели для гражданских) — два старика и один подросток, которых и к партизанам-то не причислишь. К остальным Андрей не присматривался ни там, в бараке, ни во дворе, в «загоне», ни здесь. Теперь это уже было ни к чему.

Единственное, что привлекало его внимание — и раздражало, раздражало даже сейчас, за несколько минут до казни, — что обреченные или плакали, вопрошая: «За что?! Я же ни в чем не виновен?!», или наивно спрашивали: «Куда нас везут? Неужели расстреливать?!» Словно существовало еще какое-то мыслимое объяснение всего того, что происходило с ними сейчас.

* * *

Метрах в двухстах от лагеря машина остановилась. Один из немцев-мотоциклистов затянул задний борт брезентом — очевидно, в лагере просто забыли сделать это, — и теперь в машине наступил мрак, будто сама она уже стала могилой. А это лишь усиливало страх, панику, отчаяние.

«Жаль, что они успели опустить брезент раньше, чем удалось пробиться к заднему борту», — подумал Андрей, все еще инстинктивно протискиваясь к нему.

Он успел заметить, что «эскорт» состоял из четырех мотоциклов: два — впереди машины, два — позади. На каждом мотоцикле — по трое немцев. Пулеметы, автоматы. При таком «сопровождении» шансов на спасение почти не было.

И все же Беркуту казалось, что он мог бы решиться. В конце концов, что он теряет? Пять минут жизни взамен одного из тысячи возможных шансов на спасение? Это как раз неплохой вариант.

— Прекратить вытье! — крикнул он так, что люди моментально притихли. — Ведите себя как мужчины!

— Ты хоть здесь не командуй, — грубо ответил кто-то, сидящий у него за спиной. — Ты же видишь: как скотину...

— Так вот, я хочу, чтобы мы не превращались в скотину! Умирать тоже нужно с достоинством! Как и жить.

— Посмотрим, что ты запоешь, когда поставят над ямой, — как-то жалобно всхлипнул тот же, по-бабьи плаксивый сиплый голос.

— Спокойно: я уже стоял над ней. Сегодня меня будут казнить в третий раз.

— Ну да? — недоверчиво проворчал сиплый.

— Дважды это делали еще до лагеря. Во дворе гестапо.

— Матерь Божья, как же это? — вздохнул где-то там, в своем закутке у кабины, старик. Беркут узнал его по беззубому шамканью.

— Да вотгак вот... Было. Когда начнут Выводить — поглядывайте на охрану. Может, появится шанс бежать. Если кто-то рискнет, бегите. Мы постараемся отвлечь. Но лучше всего — броситься врассыпную. В общем, действуйте исходя из ситуации. Нужно искать способ спасти свои жизни, а не причитать.

— Так ведь черта с два от них убежишь! — ответил тот же обреченный, который требовал «не командовать». — Нас первых везут туда, что ли? Это у полицаев еще можно... А эти все предвидели, все учли.

— И все-таки, если кому-нибудь удастся спастись, запомните: с этой партией был расстрелян лейтенант Андрей Громов. Он же лейтенант Беркут.

— Неужели тот самый?.. — спросил кто-то после минутной заминки. Кажется, голос принадлежал подростку Громов не видел его. —...Что партизанами командовал?

— Тот самый. Командир партизанской группы. Постарайтесь, чтобы известие достигло любого партизанского отрада.

— Как постараться? Кто ж тут спасется?! — вновь запричитал все тот же плаксиво-сиплый голос. — Господи, спаси и помилуй! За что, Господи, спаси и...

4

...Короткие рукопашные схватки в вестибюле, коридоре и номерах отеля «Кампо Императоре». Испуганное лицо Муссолини, когда, вслед за Скорцени, он выходит из похожего на небольшой рыцарский замок здания й видит на лугу перед ним выстроенный батальон карабинеров. Тех, отборных карабинеров, которые вместо того, чтобы защищать своего дуче, — в верности которому еще недавно клялись, — превратились в его тюремщиков.

— Впрочем, тюремщиками они тоже оказались бездарными, — произнес Скорцени вслух то, о чем не сказал журналист, комментировавший все заснятое на пленку. — «Стадо трусливых баранов» — вот все, чего они достойны.

Однако сидевший рядом с ним Кондаков, которому только вчера присвоили звание лейтенанта вермахта, успел заметить, что и Муссолини чувствовал себя не храбрее. Он осматривал это обезоруженное воинство с таким страхом, словно его вывели перед ним для расстрела.

Когда фильм закончился, Скорцени молча покинул небольшой просмотровый зал, в котором курсантам школы обычно показывали учебные ленты, и зашел в небольшую комнату, где на стенах демонстрировались образцы стрелкового оружия русских, англичан и американцев. Через несколько минут туда же пригласили Кондакова.

— Мы сумеем поговорить без переводчика? — спросил его Скорцени, указав на стул по другую сторону стола.

— В общем-то я понимаю все, господин штурмбаннфюрер. Но говорить мне труднее.

— Главное для вас сейчас — понимать, — придирчиво осмотрел Скорцени лежавшую на столе между ними английскую автоматическую винтовку, с которой еще несколько минут назад инструктор знакомил диверсантов. — Говорить придется мне.

Скорцени повертел винтовку в руках, взвесил ее на ладони и вновь положил на стол.

— Вам представили меня как штурмбаннфюрера Шредера. Кажется, так? На самом деле перед вами штурмбаннфюрер Отто Скорцени, — первый диверсант Европы продолжал рассматривать изобретение английских оружейников, совершенно не интересуясь тем, какое впечатление произведет его имя на нововозведенного в офицерский сан диверсанта

— Мне почему-то так и показалось, — взволнованно проговорил Кондаков. — Причем задолго до просмотра фильма.

— У нас с вами будет сугубо солдатский разговор, лейтенант. Я не зря показал вам эту «итальянскую комедию», снятую на вершине Абруццо. Мне хотелось, чтобы вы и Меринов видели, как ведут себя во время задания диверсанты, для которых рейды в тыл врага стали их обычным занятием, их профессией. Кстати, вы первый из русских, кто имел возможность посмотреть этот фильм. До сих пор его показывали лишь в рейхсканцелярии да в «Волчьем логове».

— Я немало слышал об этом похищении, — Кондаков говорил медленно, с ужасным акцентом, однако словарный запас у него оказался вполне достаточным, чтобы беседа их все же состоялась.

— Вы бы согласились принять участие в подобной операции?

Несколько секунд Кондаков напряженно смотрел на Скорцени.

Широкий, иссеченный красными капиллярами лоб, бледные шелушащиеся щеки, перхотные залысины, прорезающие почти всю короткую, со стесанным затылком голову... Вечно настороженные белесые глаза.

«Лагерник! — в который раз открыл для себя штурмбаннфюрер. — Не агент, не диверсант рейха — обычный лагерник. С рожей и психологией лагерника, каких мы с коммунистами тысячами наштамповали в наших и русских концлагерях для "врагов народа”, а также для военнопленных...»

— Вам понятен мой вопрос, лейтенант? — сурово уточнил он.

— Для этого нас и готовят. Как прикажете.

— Вас готовят прежде всего к тому, чтобы вы почувствовали себя настоящими диверсантами. Чтобы из «фридентальских курсов» вы выходили людьми, перед которыми будет трепетать не только Европа, но и весь мир. Вот к чему вас готовят здесь, в замке Фриденталь. А фильм показали для того, чтобы вы, наконец, воспряли духом, а не топтались у ворот Фриденталя, словно жертвенные бараны у ног палача. Вы, любимцы смерти!

Уже умолкнув, Скорцени с такой силой громыхнул винтовкой по столу, словно гасил в себе желание разрядить в Кондакова ее магазин. Впрочем, именно это желание он сейчас и гасил в себе.

— Я уяснил, уяснил... — нервно передернул плечами Кондаков. — Посылайте, куда нужно. Если только сможем — выполним.

Скорцени саркастически ухмыльнулся и разуверенно повертел головой: «Посылайте... Выполним, если только сможем...»

— Вы уже поняли, для какого задания мы отбирали и готовили вас?

— Как сказать...

— Так поняли или нет?!

— Сталина пришить? — неуверенно проговорил лейтенант, с надеждой глядя на штурмбаннфюрера, словно школьник, пытающийся угадать ответ по глазам учителя.

— Вот именно, агент Аттила: «пришить Сталина». Не какого-то там полковничишку тыловой службы изловить, не штаб дивизии фаустпатронами зашвырять, не цистерны считать, сидя в кустах у железной дороги Москва—Ленинград, а совершить акт возмездия. Совершить который мечтают миллионы ваших соотечественников — томящихся в сибирских концлагерях, сосланных, раскулаченных, чудом выживших после организованного коммунистами истребительного голода... И это поручается именно вам, лейтенант Кондаков, офицеру Русской освободительной армии, сражающейся под командованием генерала Власова.

— Меня перевели в РОА? — попытался уточнить Кондаков, однако штурмбаннфюрер не желал отвлекаться на какие бы то ни было объяснения, прерывать полет своей фантазии. Он убеждал. Он священнодействовал, как умел священнодействовать, возводя людей в свою диверсантскую веру, только он, Отто Скорцени.

— Это о вас через несколько дней заговорит избавившаяся от тирана Россия. О вас будут писать все газеты Европы. Вас, а не меня будут прославлять все церковные колокола христианского мира. Ваше имя — кто шепотом, оглядываясь, кто с надеждой и гордостью — станут произносить на всех континентах этого покрытого плесенью мира. Так чего же вы еще ждете от меня, лейтенант? — грузно поднялся «первый диверсант рейха» и, упершись кулаками о стол, навис над застывшим от удивления лейтенантом. — Что еще должен предложить вам забытый всеми Отто Скорцени, чтобы вы, наконец, воспряли духом и почувствовали себя командос, истинным командос, подвигами которого завтра будет восхищаться весь мир? Может, мне еще нужно похитить Сталина, привезти его сюда, как привез сюда Муссолини, и бросить вам на растерзание? Вы этого хотите, Конда-кофф?! — прогромыхал своим наводящим ужас голосом Скорцени.

Лейтенант вздрогнул и неуверенно, словно в ожидании удара, поднялся, представая перед Скорцени во всей своей костлявой тщедушности.

— Нет, вы приказывайте, лейтенант, приказывайте! Я должен привезти Кобу сюда и швырнуть к вашим ногам?.. Однако я облегчу вашу задачу, — вдруг совершенно иным, убийственно спокойным тоном продолжил свою тронно-диверсионную речь король СС-командос. — Вам не нужно будет доставлять этого тифлисского недоучку-садиста, этого кремлевского лагерника Кобу с партбилетом ВКП(б) в Берлин. Гауптштурмфюрер Гольвег! — рявкнул он так, что даже затвор английской винтовки ходуном заходил.

— Здесь, господин штурмбаннфюрер! — возник на пороге пшеничноволосый верзила.

— Нет, Кондаков, вам не придется похищать вашего незабвенного марксистско-ленинского Кобу и везти его сюда, — словно бы не замечал появления гауптштурмфюрера Скорцени. — Я предоставлю вам право совершить возмездие прямо в России, на любом участке шоссе между Кремлем и его правительственной дачей в Кунцево. Подробности высадки в тылу большевиков, а также вашего прикрытия мы обсудим потом, а пока... Что вы смотрите на меня, Гольвег, словно нищий на миллиардера в ожидании подаяния. Где она?!

— Уже здесь.

— Так осчастливьте нас, дьявол меня расстреляй!

5

По тому, как немилосердно начало бросать машину, Беркут определил, что свернули на какую-то лесную каменистую дорогу, а значит — уже скоро.

И действительно, через несколько минут машина остановилась. Борт открылся, и пленным приказали быстро освободить кузов.

Еще с машины Андрей прощально взглянул на небо. Провисшее между двумя стенами высокого елового леса, оно показалось ему крышкой свинцового гроба. Кто-то из смертников, выходивших вслед за лейтенантом, нетерпеливо толкнул его под эту крышку, словно испугался, что закроется раньше, чем окажется под ее убийственным сводом.

Переводчика немцы не прихватили. Однако офицера это не смущало. Все, что он хотел выкрикнуть, он выкрикивал по-немецки, нисколько не заботясь о том, чтобы обреченные понимали его. Но они его все же понимали. Сейчас с ними говорили языком смерти, а он понятен всем. Точно так же, как понятны слезы или мелодия похоронного марша.

Оказавшись на земле, Андрей мигом оценил обстановку. Машины поставлены с двух сторон, задними бортами к углам ямы. Впереди уже выстроилось отделение палачей. По ту сторону стояло пятеро изможденных пленных с лопатами в руках. Они выкопали эту яму, им же предстояло и погребать своих собратьев по судьбе. Смертникам они казались счастливчиками, обласканными небесами.

Лейтенант тоже понимал, что могильщикам еще, возможно, посчастливится прожить несколько дней. Но чувства зависти это у него не вызывало. Впрочем, чувства ненависти к ним тоже не было. Еще он обратил внимание, что пленных выгнали пока что только из одной машины. На другой брезент не был откинут. Неизвестность пугала скрытых за ним людей не меньше, чем бездна могильной ямы.

— Что там?! — панически кричали из-под брезента. — Где вы?! Вас расстреливают?!.

— Прощайте, земляки! — решился ответить им кто-то из группы Беркута. — Здесь наша гибель! Рвите брезент! Бегите!

И люди пытались рвать его. Машина заходила ходуном. Рослый водитель бил в брезент стволом автомата, пытаясь таким образом укротить наиболее отчаянных.

Тем временем конвоиры штыками оттеснили обреченных к яме. Андрей оказался у самой ее бровки, между стариком и каким-то пленным в старой, почти истлевшей гимнастерке.

— Вы приговорены! — устало, с презрительной ленцой бросил немолодой уже обер-лейтенант, командовавший расстрелом. — Приговор вам известен! Формальности, связанные с зачитыванием его, думаю, лишние.

И опять он говорил все это по-немецки. А лейтенант Беркут, очевидно, был единственным человеком, понимавшим сказанное им. Но смысл улавливали все, кто стоял сейчас на краю своей жизни.

— Есть просьбы ко мне? — Эта фраза вырвалась у лейтенанта конечно же случайно. Так перед казнью спрашивали герои книг, которые офицеру удалось прочесть на досуге. Сейчас же она прозвучала настолько неуместно, что Беркут горько ухмыльнулся. Обер-лейтенант заметил это, задержал на нем взгляд и, прокашлявшись, отвернулся.

«Не из кадровых, — успел подумать Беркут, удивившись, что не потерял способности задумываться над такими вещами. — Не успел заматереть».

— Как будет угодно, — молвил тем временем обер-лейтенант, и приказал солдатам приготовиться.

Беркут упал в яму в ту минуту, когда услышал команду: «Огонь!» Потом он так и не смог определить: то ли сработал инстинкт самосохранения, то ли его столкнули стоявшие впереди него. А может, произошло и то и другое.

Падая, он больно ранил связанные сзади руки. Тот, кто летел вслед за ним, врезался ему в лицо макушкой головы, разбил губу, навалился всем телом, показавшимся лейтенанту непомерно тяжелым, воистину могильным.

А немцы уже выгоняли обреченных из другой машины. Беркут слышал, как кто-то истошно вопил: «Помилуйте! Я же не был партизаном! Господа немцы! Господин офицер! Это на меня полицай, гад!.. Я же ни в чем не виноват!»

И вновь камнепад тел, крики, брызги крови...

«О господи, когда ж это кончится?! Но яма довольно глубокая. Может, они сделают еще одну ходку? Хотя бы не вздумали засыпать сейчас! Конвоиры и пленные с лопатами отойдут в сторону. Перекурить... И тогда можно будет как-то выбраться отсюда».

Беркут уже понемногу начал выползать из-под мертвых и умирающих, привстав сначала на одно, потом на другое колено...

И вдруг: пистолетный выстрел. Крик. Стон. Еще выстрел. Предсмертное хрипение, конвульсии.

Третья пуля врезалась в человека, чье плечо лежало на его плече. Но тот был мертв. Офицер выстрелил просто так, на всякий случай. Или, может, промахнулся, целясь в него, Беркута?

— Засыпать! Работать, работать! — поторапливал обер-лейтенант.

На тела расстрелянных упали первые комья земли. Пленные из похоронной команды сгрудились на одной стороне и засыпали быстро, не бросая, а ссовывая целые горы земли.

«Значит — все! Но не живым же! — вдруг мелькнула мысль. — Только не живым! Не выбраться мне из-под груды тел и толщи земли! Задохнусь!..»

6

В 1945 г., здраво оценивая общую ситуацию и учитывая опасность, связанную с занимаемым им положением, он (Борман — Б.С.) предпринял решительную попытку перейти в восточный лагерь.

Шелленберг

«Капитал размещен надежно. Человек, знающий код, беспредельно предан Движению. В случае нежелательных военных осложнений вполне можете положиться на него. Банкир извещен. Магнус».

Борман отложил радиограмму и, откинув голову немного назад и в сторону, как он делал всегда, когда основательно задумывался, некоторое время сидел так, уставившись в высокий серый потолок.

Он никогда не перечитывал документ дважды. Удивительная цепкость памяти рейхслейтера давно слыла таким же феноменом рейхсканцелярии, как и его способность любой, самый сложный доклад фюреру сводить к нескольким совершенно ясным фразам, благодаря которым Гитлеру сразу же становился ясен не только смысл вопроса, но и ход рассуждений своего заместителя по делам партии, завуалированная подсказка решения и даже... их общая выгода.

— При приеме этой радиограммы на радиостанции присутствовал еще кто-либо? — подался вперед Борман, и необъятная багровая шея его стала еще багровее. Ворот форменной коричневой рубашки, казалось, вот-вот не выдержит и взорвется, словно воздушный шар.

— Никак нет, господин рейхслейтер. Я проследил. Все как всегда. — Подполковник Регере был таким же приземистым, как и сам Борман. Только плечи выглядели еще более сутулыми, голова казалась помельче, да и посажена была не на столь мощную шею. Тем не менее они удивительно напоминали друг друга. Настолько, что их можно было принять если не за братьев, то по крайней мере за дальних родственников.

— Сообщали ли вы кому-либо, что такая радиограмма получена?

— Нет, поскольку получил ваш приказ никому и ни при каких обстоятельствах... — Это уже третья радиограмма, которую Регере вручает лично Борману, и в третий раз рейхслейтер задает одни и те же вопросы, кажущиеся уже ритуальными.

— Кто-нибудь из персонала радиостанции знал, что в это время ожидается сеанс связи с автоматическим радиопередатчиком?

— Никто, кроме капитана Вольфена.

— Опять Вольфен? Надеюсь, он не ведает того, о чем известно вам — что сообщение касается средств партии?

— С расшифровкой радиограммы, господин рейхслейтер, знаком только я. Но можете считать, что я тоже не знаю ее смысла и никогда ничего не слышал о сообщениях, касающихся зарубежных счетов партии. — Регере, как всегда, говорил сухо, бесстрастно. Слушая его, Борман не нуждался ни в каких дополнительных заверениях. Подполковник напоминал ему зомби, и если бы в одно прекрасное утро тот действительно предстал перед ним в беспамятстве зомби, это вполне устроило бы рейхслейтера. — Меня они попросту не интересуют. Я — солдат, и мне известно только то, что должно быть известно знающему свою службу солдату.

Коренастый и неповоротливый, Борман тяжело дошагал до стола и уже оттуда, запрокинув голову и склонив ее на правое плечо, взглянул на сникшего офицера. Его обрамленные коричневатыми мешками глаза могли показаться сонными и безразличными. Однако Регере уже достаточно хорошо знал повадки начальника партийной канцелярии фюрера, чтобы не уловить, что за внешней благодушностью их диалога сокрыта некая связанная с только что полученной депешей тайна.

Например, ему ничего не стоило предположить, что речь в ней идет об одном из тех тайных зарубежных счетов, о которых не известно даже фюреру. Но в то же время он вполне понимал Бормана: надо же подумать и о себе. Конечно же, у рейхслейтера надежных каналов и такой агентуры, какими обладают Шелленберг, Кальтенбруннер, Скорцени, нет... Но ведь после окончания войны этим господам будет явно не до Бормана, которого они хоть сейчас готовы сдать англичанам. Просто так, за спасибо.

«Не оказаться бы и мне в числе нежелательных свидетелей», — с тревогой подумал подполковник, но, как истинный служака, вздрогнув, еще более верноподданнически подтянулся.

— Свободны, подполковник. — Было замечено Борманом его рвение. Однако стоило Регерсу взяться за ручку двери, как рейхслейтер остановил его.

— Кстати, не будет ничего страшного в том, что капитан Вольфен совершенно случайно узнает в разговоре за чашкой кофе, что в радиограммах, доступа к которым он не ползает, речь идет о золотом запасе партии.

Регере вовсю пытался не выдавать своего удивления, но ему это не удавалось.

— Сама по себе подобная информация все равно никому ничего не даст. Зато удовлетворит любопытство всех тех немногих, кто попытается войти через капитана в ваше, а значит, и мое доверие. Лучше уж совершенно правдивая информация, нежели гроздья подозрительных домыслов,

— Совершенно справедливо, господин рейхслейтер, — вежливо склонил голову подполковник. — Это куда лучше.

Оставшись в кабинете один, Борман уселся в кресло и только тогда не спеша перечитал радиограмму. Он знал то, о чем пока не догадывался Регере: агент Магнус направлял ему послания, подлежащие двойной расшифровке. Те, для кого оказался бы доступным их шифр, сумели бы добраться лишь до текста, который лежал сейчас перед ним. А кому из высокопоставленных членов СС, СД и разведки неизвестно, что партайфюрер занимается размещением значительной части партийных средств в тех странах, где они могут быть сохранены до лучших времен? Точно так же, как известно, что все сведения об этих вкладах Борман обязан держать в строжайшей тайне.

. Однако истинная суть радиосообщений, которые он получал, заключалась вовсе не в зарубежных счетах. Текст, составленный подполковником Регерсом в результате автоматической расшифровки на специальной приемной станции, имел совершенно иной смысл. Магнус сообщал, что канал связи с Москвой через чешского коммуниста, давнего агента НКВД, выступавшего под кличкой Шумава, налажен. И что на Шумаву вполне можно положиться. Но главное — то важное государственное лицо, на котором замкнулась цепь в Москве, гарантирует ему, Борману, что в случае поражения Германии он может рассчитывать если не на поддержку и политическое убежище, то цо крайней мере на снисхождение.

Впрочем, вторичная, «глубинная», как называл ее рейхслейтер, расшифровка была сугубо смысловой, условной, а потому результаты ее могли истолковываться со множеством нюансов. Борману же хотелось определенности. «Той определенности, — молвил он себе, — которой вполне заслужил или по крайней мере способен заслужить».

Вот уже два года, как в Берлине нет человека, стоящего к фюреру ближе, чем он. Если в разведке русских сидят не законченные идиоты и знают истинное положение дел, то должны понимать и то, что влияние его, Бормана, на решения и мысли фюрера теперь почти безгранично. От Геринга уже давно на всю Европу попахивает не вовремя разложившимся политическим трупом. Гиммлер, правда, все еще пытается наступать на мозоли, однако удается ему это с огромным трудом. Уже хотя бы потому, что, вечно на что-то претендуя в рейхе, Гиммлер по существу уже давно ни на что конкретное не претендует. Кроме того, эсэсовское воинство его настолько замарало себя перед миром концлагерями и зверствами на фронтах, что ни один уважающий себя политик не подаст ему во время перемирия руки и не станет иметь с ним дела. СС распустят и скорее всего объявят преступной организацией. Что же касается национал-социалистической рабочей партии Германии, то постепенно она избавится от крайне правых и возобновит дружеские отношения с рабоче-крестьянской партией большевиков, этими вечно стремящимися ко всемирной гегемонии интернационал-социалистами.

Борман открыл свой личный сейф, извлек папку с надписью «Магнус» и аккуратно вложил в нее донесение, присоединив его к двум предыдущим. Уничтожать их не было смысла. Шелленберг и Кальтенбруннер наверняка знали о содержащихся в них текстах. А сам Борман относился к ним с той бережливостью, с какой настроившийся на дезертирство солдат хранит сброшенную с вражеского самолета листовку-пропуск через передовые порядки противника.

Однако изменником Мартин себя не считал. Все, что он мог сделать для Третьего рейха, он уже сделал — для партии, фюрера, национал-социалистического движения. И не его вина, что столь почитаемые Гитлером Высшие Силы отвернулись от них, а скрип оккультного «шарнира времени» все больше напоминает скрип висельничной перекладины на осеннем ветру.

В отличие от многих других политиков и генералов из окружения фюрера Борман устремлял свои взоры на Восток, а не на Запад. У него были свои собственные взгляды на все то, что происходило сейчас на просторах России, и на ту идейную, духовную связь, которая, несмотря на всю жестокость нынешнего противостояния, все же роднила интернационал-социалистов России с национал-социалистами Германии. Ни в одной из западных стран, с их зажравшейся буржуазной демократией, идеи национал-социализма не могут быть восприняты с таким глубинным пониманием, как в многонациональном Советском Союзе, где почва для них давно взрыхлена и ждет мудрого сеятеля.

Ответ Магнусу, который рейхслейтер набросал, тоже был лаконичным и подлежал двойной дешифровке. «Напомните Банкиру, что успех дела партии зависит от вклада каждого из нас. Мы будем очень нужны друг другу. Капитал, как и идеи, не поддается тлену».

«Сумеет ли Кровавый Коба понять меня? — с тревогой подумал Борман, вспомнив кодовое название операции по покушению на Сталина. Теперь, вдумавшись в сотворенный им самим текст, Борман воспринял его как вершину философской зауми. — Должен понять. У нас слишком мало времени, чтобы прицениваться друг к другу».

Борман был уверен, что, даже разгромив Германию, сталинский режим в России теперь уже долго не продержится. Слишком много у него врагов внутри страны. Слишком большие массы солдат побывают в Европе. Если уж он открыл ворота страны-концлагеря, вновь загнать в нее народ, подобно стаду баранов, будет трудно. Во всяком случае, без поддержки национал-социалистов Германии, Австрии, Италии, Франции*

«Кстати, чем там у них завершилась эта дурацкая операция?» — встревожился рейхслейтер. Кальтенбруннер и Скорцени, конечно, скрыли от него, что на Сталина готовится покушение. Зато фюрер не видел оснований для того, чтобы не поделиться с ним предчувствиями. Убийство Сталина оказалось бы для него как нельзя вовремя. Однако самого Бормана эта информация взволновала: не хватало еще, чтобы его тайные контакты были сведены на нет гибелью Главного.

«Разве что воспользоваться сведениями об акции против Сталина? — вдруг осенило рейхслейтера. — Сообщение о готовящемся покушении, поступившее от самого Бормана! Которое тотчас же подтвердится. Личные услуги такого порядка не забываются даже тиранами образца Кровавого Кобы. Тогда уж можно будет спокойно выходить на прямые переговоры. Пусть не со Сталиным, но хотя бы с его личным представителем. "Заговор двух генсеков" — так это будет именоваться затем историками», — вяло осклабился Борман. И, чуть запрокинув склоненную на плечо голову, выжидающе уставился на портрет фюрера.

7

Беркут вновь осторожно приоткрыл глаза и увидел, что офицер стоит на краю ямы, прямо перед ним. Какое-то время обер-лейтенант всматривался в Андрея, пытаясь понять: жив этот расстрелянный или глаза его уже мертвы? Скорее всего — мертвы. Он даже наклонился, чтобы убедиться в этом.

— Жизнь — есть жестокое милосердие божье, господин обер-лейтенант, — яростно проговорил Беркут по-немецки и, резко пошевелив плечами, сначала освободил свою голову, а затем, поднатужившись, — то ли мертвые такие тяжелые, то ли сам он настолько ослаб? — с трудом поднялся на ноги. Теперь он стоял по грудь в безжизненных окровавленных телах и смотрел на онемевшего от удивления палача.

— Ты, кажется, что-то изрек, несчастный? — переспросил тот, обретя наконец дар речи. Больше всего офицера заинтриговало то обстоятельство, что чудом уцелевший заговорил по-немецки.

— Я сказал: «Жизнь — есть жестокое милосердие божье». Так было написано у подножия одного распятия. — Беркут проговорил это как-то слишком уж беззаботно, как человек, окончательно понявший, что спасения нет и терять ему больше нечего, но в то же время сумевший сохранить присутствие духа. — Именно это я и сказал вам, обер-лейтенант.

— Любопытное изречение. Древние умели ценить мудрость. Особенно, когда она исходит из могилы. Удивишь меня еще чем-то? — приподнял ствол пистолета.

— Смерть всегда лаконична. Поэтому пристрелите меня, окажите милость!

— Какая банальщина! — разочарованно ухмыльнулся обер-лейтенант и, заметив, что могильщики позамирали от удивления и стоят, ожидая конца их«загробного диалога», тут же гаркнул:

— Засыпаугь!

— Я обращаюсь к вам как офицер к офицеру. В вашем пистолете, думаю, найдется лишняя пуля. В конце концов вы получили приказ расстрелять меня, а не похоронить живьем.

— Ты кто, немец? — дуло пистолета отплясывало в руке обер-лейтенанта какой-то бешеный фокстрот, словно он ловил на мушку ускользающую от него мишень, но никак не мог поймать.

— Нет, русский. Офицер, — быстро проговорил Беркут, выплюнув изо рта большой сгусток крови.

— Разведчик, значит? Как же тебя здесь прозевали? Обычно таких в наш лагерь не посылают.

— Я всего лишь фронтовой офицер. Обычный окопник. — Беркут вдруг осознал, что обер-лейтенант проявил к нему интерес, который уже выходит за пределы интереса палача к своей ожившей жертве. И понял, что от этого разговора может зависеть сейчас его судьба.

«А вдруг!» — озарило его сознание. И ничего больше не успел подумать, только это обреченное: «А вдруг!»

— Просто в детстве увлекался немецким.

— Но ты хорошо говоришь. Слишком хорошо, — с явной подозрительностью в тоне добавил обер-лейтенант.

— Потому что воспитывался у немцев, когда-то давно поселившихся в России. Затем учился в институте. Готовился стать учителем немецкого.

— И все же... — заколебался офицер. — Ты свободно говоришь по-немецки. Почти без акцента.

— Я уже все объяснил, господин обер-лейтенант, — сдержанно напомнил ему Беркут. Он ведь выпрашивал у этого палача не жизнь, а пулю. Всего лишь пулю, полузасыпанным стоя посреди могилы, на груде тел своих собратьев.

Тем временем другие собратья, которым выпало быть могильщиками, трудились вовсю. В своем старании они не щадили даже его: глина сыпалась на голову, на грудь и спину.

«Куда они так торопятся? — резко оглянулся на них Беркут. — Боятся? Считают: чем скорее засыплют могилу, тем скорее похоронят меня, пусть даже живьем... тем больше шансов вернуться в лагерь? Логика могильщиков!»

— Было бы куда лучше, если бы вы признались, что являетесь разведчиком, — как бы про себя размышляя вслух, молвил обер-лейтенант.

«Ему нужен повод, — уловил его мысль Беркут. — Хоть какой-то повод для того, чтобы вытащить меня отсюда».

— Ну так не поверьте мне. Предположите, что перед вами скрывавшийся в лагере разведчик.

8

Гольвег исчез за дверью, а два диверсанта продолжали стоять, опершись руками о стол, и молча смотреть друг на друга: один решительно и воинственно, другой — заискивающе виновато. Кондаков словно хотел разжалобить Скорцени. Словно извинялся, что не способен вознестись до уровня «СС-командос», к которому стремился поднять своих фридентальских курсантов первый диверсант рейха.

— Курс вашей общей подготовки завершен, лейтенант. Оставшиеся десять дней мы будем готовить вас отдельно. По специальной программе, рассчитанной исключительно на выполнение операции «Кровавый Коба». Я не понял: вам что, не нравится название операции?

— Почему же... «Кровавый Коба». Это каждому понятно.

— Вот именно: каждому, — решительно подтвердил Скорцени. Не будь этот лейтенант знакомцем механика Сталина, Скорцени тотчас же изменил бы свой выбор. Лагерник — он и есть лагерник. — Ваша задача — совершить возмездие. Потом, в течение двух недель, Москва и ее окрестности, вся Россия будет отдана вам на откуп. Живите, наслаждайтесь, предавайте суду — и сами же исполняйте приговор...

— Нас отправится двое? — Как Скорцени и предполагал, на «двухнедельные московские радости» у Кондакова фантазии уже не хватило.

— Кажется, вы ничего не имеете против Меринова? Вы сработались с ним, мы это заметили.

— Нетруслив. Уголовником стал уже в сибирской ссылке...

— Зато нож и фомку пускает в ход, не задумываясь. В этом, согласитесь, есть свои преимущества. К тому же воровская жизнь приучила его скрываться, добывать харч, словом, выживать в любых условиях. Но... вы слышите меня, лейтенант Кондаков, если почувствуете, что бывший уголовник начинает колебаться, если у вас появится хоть малейшее подозрение... Немедленно убирайте его. Немедленно! Этот грех я возьму на свою душу.

— На моей тоже будет всего лишь грехом больше, — может быть, впервые за время их встреч проснулось самолюбие Кондакова.

Однако «греховный» спор их был самым банальным образом прерван появлением Гольвега.

— Вот она... — положил на стол нечто подобное засохшему комку грязи, величиной не более кулака.

— Вы уверены, что это именно она? — уточнил Скорцени, двумя пальцами потрогав то, что и в самом деле представляло собой комок рыжевато-черной грязи, только слепленной специальной клейкой массой.

— Не хотелось бы, чтобы инженер, который дал мне эту штуковину, продемонстрировал ее действие в нашем присутствии. Говорят, у этой мины фантастическая сила взрыва.

— Вы слышали, Кондаков? — обратился Скорцени к лейтенанту. — На вас почти месяц работал целый военный институт. Именно для вас создано это чудо пиротехники, аналогов которому пока что нет ни в России, ни в Англии.

Вместо того чтобы возгордиться и восхититься, Кондаков промычал нечто нечленораздельное* уже в который раз сбивая Скорцени с волны вдохновения.

— Вы отправитесь в Москву, имея в рюкзаках четыре таких мины. В случае опасности можете незаметно положить этот комок у своих ног, и все НКВД двадцать раз споткнется о него, но так и не догадается, что это мина, взрыватель которой действует от миниатюрного коротковолнового передатчика, размером с сигаретную пачку. Впрочем, все это слова Что там у нас на лесном полигоне, Гольвег?

— Все готово.

Через несколько минут диверсанты уже сидели в машине, увозящей их на спецполигон, на территории которого проходили «взрывную» практику курсанты Фриденталя. Инструктор, ожидавший их там, показал Кондакову, как пользоваться маленьким тюбиком, содержащим какое-то клейкое вещество, благодаря которому мину можно было легко прикрепить к стальному днищу старого, обреченного на гибель «опеля».

Кондаков сделал это лично и сам же, вернувшись в бункер, послал радиосигнал передатчика Взрыв был таким, что машину разнесло вдребезги, но не на земле, а где-то в поднебесье. И стальные обломки ее опадали в виде осколочного града.

— Ну вот, а вы, Гольвег, сомневались, — первым нарушил молчание Отто Скорцени, когда осколки достигли земли, а султан песка и пыли осел на обломках ближайших сосен. — Вас, Гольвег, всегда трудно в чем-либо убедить, пока не увидите собственными глазами.

— Но ведь такое приятно увидеть, — невозмутимо ответил Гольвег, краем глаза следя за удивленно посматривавшим то на него, то на Скорцени лейтенантом Кондаковым. Диверсант еще не понимал, что становится свидетелем обычного для Скорцени «психического спектакля» — как называли эти импровизации «первого диверсанта рейха» его подчиненные.

— Что скажете, лейтенант Кондаков? — мгновенно забыл о существовании гауптштурмфюрера Скорцени.

— Страшная сила.

— Операция «Кровавый Коба»!.. Старались. Диверсия века. Кто осуществил? Старший лейтенант Кондаков. Не оговорился, на задание вы отправитесь старшим лейтенантом, в рейх вернетесь капитаном. О награждении вас Рыцарским крестом позабочусь лично. Но это к слову. Вы видели, что минуту назад произошло с машиной? Конечно, у Сталина машина бронированная. Но мины будут потяжелее.

— Такая разнесет! — оживился Кондаков.

— Не думайте, что все две недели, которые остались до высадки в России, вас будут развлекать такими зрелищами. Эта «Коба-мина» слишком дороговата, чтобы доставлять вам подобное удовольствие. Но закреплять ее и посылать радиосигнал вам придется раз сто. Чтобы до автоматизма. Взрыв на машине Сталина вам тоже не обязательно лицезреть. Радиокоманду вы сможете подать, находясь в одиннадцати километрах от места взрыва.

— Ну?! — недоверчиво взглянул на штурмбаннфюрера Кондаков.

— Как видите, мы вовсе не собираемся превращать вас в смертника. В отличие от Сталина нас приучили ценить те самые кадры, которые «решают все»;

— Понимаю, — вновь перевел Кондаков взгляд туда, где вместо машины осталась обрамленная обломками воронка.

— А теперь я хочу услышать ваше твердое «да», лейтенант. Если вы считаете, что не в состоянии справиться с этим заданием, говорите прямо. Мы подберем другого руководителя группы, вы же останетесь исполнителем обычной «грязной» диверсантской работы. Но уже в других операциях. При этом вас никто не упрекнет ни в трусости, ни в отказе осуществить акцию «Кровавый Коба».

— Я говорю: «да», господин пггурмбаннфюрер, — с некоторым раздражением подтвердил лейтенант.

— Что ж, в таком случае идите и готовьтесь к выполнению задания. Вам покажут несколько фильмов о Москве и Подмосковье. Экипируют. Отлично вооружат. Дадут надежные явки в окрестного стях русской столицы. И поймите: теперь вы — «второй диверсант рейха». Увы, пока что второй, — улыбнулся Скорцени одной из тех своих, почти ласковых, улыбок, при виде которых даже давно близкие к нему люди содрогались. — Титул «первого» временно сохранится за мной. Вас это удручает?

— Нет.

— А жаль, — резко отреагировал Скорцени. — Должно удручать! Отправляясь на задание, вы должны бредить ореолом «первого диверсанта рейха». И титулом «лучшего диверсанта за всю историю России», на который вы попросту обречены. А пока что... Но ведь, согласитесь, не вы же похищали Муссолини с вершины Абруццо.

«Правда, я и сам уже не уверен, что это похищение дуче из “Кампо Императоре” совершил я», — мысленно проговорил Скорцени уже самому себе, садясь рядом с водителем в машину, которая должна была доставить его в Берлин. Он и так потратил на этого лагерника слишком много времени. Непозволительно много.

— Я понимаю, Гольвег, что вас удивляет, почему я столь упорно вожусь с этим русским.

— Ему трудно найти замену. По-моему, Кондаков понял это.

— Дело не в замене. В конце концов мы могли бы послать другого диверсанта. И помогли бы ему найти подходы к гаражу Сталина. Но для меня сейчас не так важно: подорвем мы Кобу или же он и дальше будет истреблять свой советский народ.

— Сталин истребил столько своего собственного народа, что мы его должны не казнить, а награждать. Высшими орденами рейха. Недооцениваем заслуг, штурмбаннфюрер.

— Если ваши слова, Гольвег, дойдут до Гиммлера, он вынужден будет наградить вас за гениальную мысль, признав которую, вся служба безопасности рейха должна будет признать себя идиотами, зря поедающими хлеб. Ведь Сталин действительно истребил больше русских, чем весь вермахт с дивизиями СС и комендатурами гестапо, вместе взятые. Не покушаться, а охранять мы его должны...

— А почему бы рейхсфюреру и не призадуматься над этим? — храбро завершил его рассуждения гауптштурмфюрер.

Скорцени промолчал, однако Гольвег почувствовал, что молчит он совершенно по иному поводу.

— ...Для меня важно убедиться, — неожиданно продолжил прерванную мысль Скорцени, — удастся ли нам в конце концов сотворить из этого лагерника, человека, совершенно лишенного какой-либо «диверсионной» фантазии, настоящего «СС-командос». Диверсанта-профессионала.

— Пристрелите меня за лесть, Скорцени, но вы единственный в этой стране, которому это действительно может удаться.

9

Все вокруг уже было покрыто глиной. Над этим могильным слоем земли возвышалась только его голова и плечи.

— Что, струсил? — незло, почти добродушно спросил обер-лейтенант. Он все еще колебался. И трудно было понять, чем обернется для него, Беркута, это милосердное колебание: то ли выстрелом, то ли погребением живьем, то ли...

— Это в самом деле очень страшно, обер-лейтенант. Вам лучше поверить мне на слово. Да остановите вы этих гробокопателей! Куда они торопятся?

— Стоять! — прокричал немец то единственное русское слово, которое знал и которое, по его мнению, пришлось очень кстати.

Могильщики слышали и слова Беркута, поэтому сразу же прекратили работу.

— Захотелось пожить? Даже в могиле? Еще бы, понимаю... — вернулся к их диалогу обер-лейтенант. Он говорил без презрения, без ненависти. Но и без сочувствия. Сейчас им руководило только обычное любопытство. Беркут сразу уловил это.

— Я ведь не вымаливаю у вас помилования, обер-лейтенант, — снова рискнул Беркут. — Я боролся, сколько мог. А теперь... теперь прошу пули. Выстрела милосердия — так это называлось во всех армиях мира.

— «Выстрел милосердия»? Неужели существовал такой термин? Признаться, не слышал.

— Существовал.

— И все же... Вас, — перешел он на «вы», что уже было хорошим предзнаменованием, — загнали в лагерь как опасного преступника? Вы проходили по гестапо? — наклонился обер-лейтенант к Беркуту.

— Нет, — покачал тот головой, стараясь глядеть немцу прямо в глаза. — Обычный пленный, гестапо обо мне ничего неизвестно.

— Значит, я должен предположить, что неизвестно... — задумчиво повторил обер-лейтенант.

И Беркут вновь почувствовал, что офицер может помиловать его. Он даже склонен к этому. Но для окончательного решения не хватает какого-то психологического толчка, какого-то эмоционального импульса, проблеска человечности. Но кто подскажет, как возродить этот проблеск? Спастись! Еще хотя бы на день отсрочить смерть. А ночью... ночью он обязательно попытается бежать. Главное, выйти из этой могилы.

«“Выйти из могилы!..” Был ли еще в мире человек, мечтавший об этом, находясь в могильной яме?!»

— А ведь я тоже собирался стать учителем, — вдруг произнес обер-лейтенант, резким жестом остановив могильщиков. Ему показалось, что кто-то из них снова вознамерился швырять лопатой землю. — Только не филологии, а математики. Окончил университет. Так что мы почти коллеги.

— К сожалению, окончить свой институт я не успел. — Андрей решил быть искренним со своим палачом. — Война помешала.

— Да, война... Но все равно... Ведь если бы не она, вы бы учительствовали, не так ли? И затеяли ее не мы, педагоги. Военными нас сделали против нашей воли, — отрешенно проговорил офицер.

И Беркут с новой силой почувствовал: обер-лейтенант ищет оправдания своему благородству. Он уже принял решение и теперь пытается как-то освятить его. Прежде всего — в собственных глазах.

— По-моему, им так и не удалось сделать нас военными. Во всяком случае, не всех. Только они еще не поняли этого.

— Вот именно. Война — их ремесло, военных. Мы же... Впрочем, какая разница: одним расстрелянным больше, одним меньше? В конце концов расстреляют в другой раз, — вслух размышлял обер-лейтенант и только теперь спрятал пистолет в кобуру. — Выбирайтесь оттуда, коллега. Не могу я расстреливать учителя. Тем более, что у меня нет приказа расстрелять именно вас. И приговора тоже нет. Вы ведь не приговорены, я прав?

— Абсолютно, обер-лейтенант. Никакого приговора. Я оказался здесь случайно, — как можно поспешнее заверил его Беркут. — По воле рока.

— Мне было названо лишь количество заключенных, подлежащих... — слово «расстрелу» или «казни» вымолвить он уже не отважился. Что-то остановило его. — Ну выбирайтесь же оттуда, выбирайтесь! Время не ждет.

— Мне трудно сделать это.

— Давайте руку. Эй, унтер, ты длиннее всех. Подай ему руку.

— Они у меня связаны, — объяснил Беркут, — за спиной. Их забыли развязать.

— Тогда вы, кто-нибудь! — крикнул он пленным из похоронной команды. — Помогите ему!

— Офицер приказывает вытащить меня отсюда! — перевел Беркут могильщикам. — Да пошевеливайтесь, пошевеливайтесь!

Обер-лейтенант и почти двухметрового роста унтер, не очень спешивший с услугой, отступили в сторону. Трое пленных подошли к тому месту, где они только что стояли. Однако никто не знал, каким образом поступить. Они топтались у кромки, ругались и что-то бормотали, но прыгнуть в яму, на кучи мертвых тел, пока никто не решался.

Их нерасторопность и злила, и пугала Беркута. Он понимал, что сейчас все решают мгновения. Обер-лейтенанту может надоесть их возня. Куда проще пристрелить русского — и дело с концом. Но «выстрела милосердия» Беркуту уже не хотелось. Он поверил в спасение. Он снова цеплялся за надежду остаться жить.

Пошатываясь, лейтенант пытался освободить свои ноги. Одной он уже наступил на чьи-то плечи или, может быть, на грудь и теперь изо всех сил старался вытащить вторую.

— Опустите мне лопату! Я повернусь и ухвачусь за нее! — крикнул он могильщикам, с большим усилием поворачиваясь к ним вполоборота.

— Ни черта не выйдет, — проговорил кряжистый рыжеволосый заключенный.

— Выйдет! Я — лейтенант! — прибег он к последнему аргументу, который у него имелся и который там, в лагере, еще иногда срабатывал. Некоторые из пленных красноармейцев даже в лагерных условиях старались относиться к офицерам с надлежащим почтением. — Выполняйте то, что вам приказывают.

Может, его звание действительно подействовало, может, просто в голове огненно-рыжего неожиданно просветлело, но все же могильщик этот сумел дотянуться до лейтенанта концом черенка. Беркут ухватился за него связанными руками, однако черенок выскользнул.

— Ишь, как не отпускает тебя могила, — натужно прокряхтел рыжий, и лицо его странно побагровело. — Будто втягивает в себя, будто втягивает.

— Не причитать, не причитать! Поверни железкой ко мне, ну, — продолжал подсказывать Беркут.

— Штык, — потребовал немецкий офицер у одного из солдат, тоже сгрудившихся вокруг могилы. А когда солдат снял штык с ремня, взглядом показал: передай пленному.

Тот, кто подавал Беркуту лопату, тоже понял обер-лейтенанта: взял штык, зачем-то поплевал на него и, перекрестившись, прыгнул в яму.

— Господи, это ж считай, что оба мы уже на том свете, — бормотал он, топчась по телам расстрелянных и неумело перерезая веревку. — Повезло тебе, командир...

— Давай, давай, не тяни, — вполголоса поторапливал Беркут. — Помоги выбраться, пока фриц не передумал.

— С возвращением в этот мир, — мрачно приветствовал его «коллега», когда операция по вытягиванию из могилы наконец была завершена. — Я уже полтора года на фронте. Но расстреливать пришлось впервые.

— Слава богу. Не успели зачерстветь. С чего это нас? Вдруг?

— Вместо заложников. Хватали кого попало. Возглавить ликвидационную команду лагеря почему-то приказали именно мне. Странно: чтобы из могилы... оказался не расстрелянным... И даже не раненым. Такое вижу впервые.

— Спасибо за воскрешение, коллега. Война действительно начата не нами. И то единственно доброе, что мы можем сделать, участвуя в ней, — это спасать всех, кого еще возможно, кого в состоянии спасти.

— Это считается трусостью или предательством.

— Зато после войны, особенно на смертном одре, все остальные будут считать убитых ими, а мы — спасенных.

— Оставьте свои проповеди... — презрительно обронил обер-лейтенант. — В машину.

10

— Господин нггурмбаннфюрер, осмелюсь напомнить, что сегодня у нас торжественные проводы.

Прежде чем хоть как-то отреагировать на напоминание адъютанта, Скорцени отбил еще два нападения своего вооруженного кинжалом спарринг-партнера, роль которого выполнял инструктор рукопашного боя фридентальских курсов особого назначения, и лишь тогда, вытирая полотенцем пот с лица и груда, поинтересовался:

— Кого и куда мы провожаем с вами, Родль? — Не так уж часто удавалось Скорцени позаниматься часок-другой в спортивном зале Фриденталя, где курсантов обучали защите от всех видов холодного оружия и где кожаные физиономии подвешенных между полом и потолком манекенов навевали грустные мысли о том, как слишком мало он уделяет внимания своей физической подготовке.

— Известно кого — наших русских компаньонов.

— Точнее, — потребовал штурмбаннфюрер, сбрасывая с себя тренировочную куртку и слизывая с губ едкий соленый пот.

— Операция «Кровавый Коба», — вполголоса произнес Родль, мельком взглянув на отошедшего к окну инструктора и приблизившись к шефу.

— Черт возьми, что же вы раньше?! Когда вылет?

— Через четыре часа.

— Через два с половиной мы должны быть на аэродроме, Родль!

— Машина уже готова. Водитель за рулем. У вас еще останется несколько минут, чтобы произнести напутственное слово.

— Не превращайте меня в партийного функционера, Родль, — проворчал Скорцени, с сожалением осматривая зал. Ему не хотелось уходить отсюда. Иногда его посещала совершенно бредовая идея: отрешиться от всего бренного мира и, подобно монаху Шаолиньского монастыря, полностью посвятить остаток дней собственному совершенствованию в стенах замка Фриденталь.

— Как вы думаете, Родль, высшее руководство рейха придет в восторг, узнав, что мы с вами пытаемся превратить Фриденталь в монастырь для отставных «СС-командос»?

Родль ошарашенно уставился на Скорцени. В общем-то он привык к сумасбродным идеям «первого диверсанта рейха», тем не менее иногда ему все же приходилось на несколько секунд застывать с открытым ртом в попытке как-то понять, сосредоточиться и отреагировать так, чтобы не выглядеть недоумком.

— Оно будет счастливо. Особенно когда до ставки фюрера долетит весть, что первыми постриглись в монахи штурмбаннфюрер Скорцени и его беспутный адъютант.

— Адъютант беспутного «первого диверсанта рейха» — это вы хотите сказать? — добродушно пожурил его Скорцени, решительным шагом направляясь к душевой. — В следующий раз одним из манекенов этого зала станете вы, Родль. Я не допущу, чтобы, откровенно волыня, вы еще и ухитрялись срывать тренировки своему шефу. Это непорядочно.

В кабинет, который администрация аэродрома выделила Скорцени для встречи с десантниками, Кондаков и Меринов вошли вместе. Сбросив маскировочные плащи, которые они надели, чтобы не мозолить глаза своими советскими мундирами, агенты предстали перед штурмбаннфюрером в погонах майора и капитана Красной армии.

— Как видите, на звания мы не скупимся, — холодно прощупал их обоих взглядом Скорцени. — На деньги, кажется, тоже, — вопросительно взглянул на Кондакова.

— Так точно. Там у них, правда, продовольственные карточки... Но черный рынок тоже работает.

— Выпускник такой элитной диверсионной школы должен уметь сам добывать себе на пропитание. Когда заходит речь о деньгах для агента, работающего и стране противника, мне становится стыдно. Есть еще какие-то просьбы? Пожелания?

Диверсанты переглянулись и как-то неуверенно пожали плечами.

— На той, первой явке, на которой будете приходить в себя после десантирования, вы найдете еще довольно значительный запас патронов, сухих пайков и денег. Если же у вас возникнут какие-то проблемы здесь, то — Скорцени взглянул на часы — до вашего отлета остается почти полтора часа. Гауптштурмфюрср, возглавляющий подготовку к операции, постарается решить их очень оперативно. Я же хочу выступить в роли пастора, — ангельски ухмыльнулся Скорцени. — Или попа — так, кажется, по-русски?

— Мы неверующие, — предупредил Кондаков.

— Именно поэтому. Послушайте меня, парни, — голос «первого диверсанта империи» стал жестким и металлически твердым. — Помните, что результатов вашей операции буду ждать не только я. Не только командование вермахта. Его будет ждать прежде всего сама Россия. Порабощенные большевиками народы - Советского Союза. На ваше мужество рассчитывает вся Европа. Весь мир с надеждой будет ждать известия о том, что возмездие наконец свершилось. Взрыв, ради которого вы рискуете жизнями, в тот же день отзовется взрывом ликования в сотнях сталинских концлагерей. Он станет первым глотком свободы, которым Россия насладится еще до того, как добьется демократического возрождения.

Скорцени умолк, давая возможность переводчику дословно перевести все сказанное им. При этом он всматривался в лица диверсантов. Они по-прежнему оставались угрюмо-сосредоточенными. И никакой печати рыцарского мужества на них, никакого полета диверсионной фантазии!

— Но мы не политики, — Скорцени вдруг почувствовал, как, глядя на лица этих безнадежных «лагерников», он и сам потерял всякое воодушевление. — «Ты становишься жалкой тенью Геббельса, — почти с отвращением сказал он себе. — Самой жалкой из всех его теней». — Мы — солдаты. Поэтому я уверен, что вы выполните свой солдатский долг перед человечеством. Следующая наша встреча, уже после вашего возвращения в пределы рейха, состоится в лучшем ресторане Берлина.

— Вот это по-нашенски, — только теперь вымучил нечто похожее на кисловатую улыбку лейтенант Кондаков.

— А вы, агент Аттила, считали, что успех такой операции мы не отметим? Но о меню и выпивке — потом. Пока что — дай бог свидеться.

— До встречи, господин штурмбаннфюрер.

— Будет ли она? — мрачно проворчал по-русски Меринов.

Скорцени не понял его слов, но очень точно уловил дух сказанного.

«Лагерники — они и на том свете лагерники, — молвил он про себя, глядя вслед агентам. — В этом весь ужас твоей работы с русскими».

11

Беркут незаметно осмотрелся. Вокруг немцы. Правда, бдительность несколько притуплена, но сколько стволов!.. Нет, сейчас побег невозможен. Не сейчас. Ну что ж...

Он забрался в кузов. Один из автоматчиков сразу же закрыл борт и остался охранять пленного.

Андрей вдруг почувствовал, что совершенно обессилел. Подполз к кабинке и затих, свернувшись калачиком... Жив. Он все еще жив! Какое счастье! А ведь уже мог бы лежать где-то там, под слоем глины и тел. В могиле. «Господи, неужели в этом спасении твой знак?»

Три казни. Три! Две, как оказалось, ложные. Обычная подлая имитация. Третья — настоящая.

«Не слишком ли много для одного? Ведь я всего лишь обычный смертный. Ты забыл, Господи, что я всего лишь обычный смертный».

— Нельзя так истязать человека, — уже вслух пробормотал он. — Не по-людски это. Неужели мне когда-нибудь удастся вырваться из устроенного немцами ада?! Если удастся — забьюсь в какой-нибудь сарай, нору, пещеру, лесную сторожку — и полгода, нет, год проживу отшельником!

«Нервы, — попытался Беркут взять себя в руки. — Нервы!»

Резко прозвучал пистолетный выстрел, но Беркута он не встревожил.

«О, если только удастся вырваться из лагеря, из плена! Эти гады за все мне заплатят, — вдруг сразу забыл он свои мечты об отшельничестве. — За все! Этого я им не прощу».

— Засыпать. Быстро-быстро! — донеслось от рва. Но это уже из какого-то иного мира, не имеющего к нему, лейтенанту Громову по кличке Беркут, абсолютно никакого отношения.

Снова открылся задний борт. Взобрались в кузов и уселись на полу уставшие могильщики. Тяжелое дыхание, отрывки матерных фраз, надрывный кашель, который там, у ямы, как и в лагере во время проверок и осмотров, пленные конечно же стараются сдерживать. Любая болезнь или просто ослабленность — уже основание для того, чтобы попасть под «санитарную чистку».

«А вот тебе бояться теперь нечего, — мрачно пошутил сам над собой Беркут. — Можешь убедить себя, что тебя уже нет. Ты уже "там”! Чего может бояться мертвый? Еще одной смерти? "Расстреляв” тебя, они подарили тебе бессмертие! — А чуть переждав невероятную тряску, пока машина выезжала на шоссе, попробовал продолжить эту мысль: — Весь вопрос в том, как им распорядиться, этим страшным бессмертием».

— Что ты там бормочешь, загробник?

«Разве я заговорил вслух? — усомнился Беркут. — Не может быть».

— Да молится он. Теперь ему только и осталось, что молиться.

— Не молюсь я, — не удержался лейтенант. — Распеваю загробные песни. Я уже мертвый, неужели непонятно?

— Ты-то еще не мертвый, а вот тот... — скорбно проворчал могильщик, сидевший с ним плечо в плечо.

— Всю оставшуюся жизнь проживу, осознавая, что я давным-давно похоронен, — не придал значения его словам Беркут. — Способен ли мертвец цепляться за жизнь? Дрожать?

— Ты что, парень, свихнулся? — сочувственно поинтересовался тот, первый могильщик, который и начал разговор.

— Мертвец не способен свихнуться. Просто я уже расстрелян. Постой, это, кажется, ты вытаскивал меня из могилы?

— Не я, — резко отрубил могильщик.

— Век тебя не забуду, — не расслышал его возражения Беркут. — Если бы не ты...

— Можешь помнить, да только я не тот. Не тот, доходит до тебя?!

— Кто же из вас «тот»? Отозвался бы уж.

— Да он точно чокнулся, — вмешался кто-то из молчавших до сих пор похоронщиков.

— И все же пусть знает. Эй, ты! Того, кто спасал тебя, здесь уже нет. Расстрелян он.

— Как «расстрелян»?

— Обыкновенно. Из пистолета, в затылок. Вместо тебя.

— Нет, я серьезно спрашиваю...

— Что ты здесь дурочку валяешь?! — вдруг взорвался кто-то, сидящий у заднего борта. — Будто не видел, что твой обер пристрелил его?! Вежливо поблагодарив при этом за находчивость! И даже потом не добил. Так, в судорогах, мы его и присыпали! Вместо тебя! Для счету.

— Но... как же так? — растерянно пробормотал Беркут.

— А вот так! Нужно было расстрелять двадцать четыре человека — он и расстрелял. Было шестеро могильщиков?! Шестеро и вернулось! Ты — за шестого. И сережки в соломе. Немецкая аккуратность.

— Выходит, что тот выстрел?.. Я ведь действительно ничего не видел... Но, мужики, я даже не мог предположить...

— Да ты тут ни при чем, — вступился за Беркута могильщик, который спрашивал о молитве. Каждый вымаливает себе жизнь как может. Только смотри, как бы за это спасение они тебя не заставили платить.

— И все-таки лежать там должен был он. А не Борисов! — снова взвился тот, у заднего борта. — Я тоже чуть было не прыгнул к нему! Веревки, видишь ли, развязывать! Фашист, видно, так и прикинул: кто поможет, тот и вытянет свой смертный жребий. Вот мы и тянули. Достался Борисову, святая его душа. Ну, ему достался, что тут скажешь? А мог бы кому-то из нас. И сережки в соломе.

— Бежать нужно, служивые, — вмешался кто-то третий. — Иначе они всех нас... Думаешь, им есть резон оставлять в живых могильную бригаду? Для фрицев, если так, по закону, мы — первые и самые лютые свидетели их сатанинства.

— Не пужайся, со свидетелями у них строго, — «успокоили» его. — Лишних не оставят.

Весь оставшийся путь до лагеря Беркут тихо, беззвучно проплакал. Впервые за всю войну. Это был плач-молитва, плач-прощение, выпрашиваемое у того, кто погиб вместо него, заняв его место в общей могиле; плач-исповедь перед теми, кто сидел сейчас рядом и кто окажется рядом с ним, живым, через час, через сутки, год... А еще это был плач ненависти. Так плачет человек, понявший, что жесточайшая месть, которую он вынашивает в своей груди, — не потребность жестокой натуры, а крайняя мера той безысходности, в которую загнали его суровые обстоятельства, загнала судьба, сама жизнь.

«Он прав, этот могильщик, каждый выбирает свой жребий. Жестокий жребий жизни, смерти, войны. Жребий войны...»

12

С Кальтенбруннером они встретились в небольшом ресторанчике неподалеку от Главного управления имперской безопасности, который был известен в офицерских кругах как «ресторан СС». Обер-группенфюрер задумчиво сидел за кружкой черного густого пива и думал о чем-то немыслимо далеком от службы и войны.

— Вы, Скорцени? Давно жду Ни одного завсегдатая. Дожились! За кружкой пива поплакаться некому.

Штурмбаннфюрер заказал запеченное в крови мясо, называвшееся здесь «антрекотом по-австрийски», и кружку такого же пива, какое медленно допивал его шеф.

— Отправили этих своих «энкавэдистов»? — спросил Кальтенбруннер, потягивая горьковатое пиво с таким мрачным отвращением, словно смаковал собственноручно нацеженную в кружку отраву.

Он пребывал в той высшей стадии апатии, когда в нем неожиданно прорезался столь мрачный, как его настроение, юмор.

— С божьим напутствием.

— Считаете, что эти ублюдки способны выполнить наше задание?

— Нет.

— Что «нет»? — застыл с кружкой в руке Кальтенбруннер.

— Не способны.

Обергруппенфюрер и сам был уверен, что не способны, однако безапелляционное утверждение Скорцени, курировавшего подготовку операции «Кровавый Коба», буквально потрясло его. Если только Кальтенбруннера вообще, способно было что-либо потрясать.

Почти с минуту он молчал, задумчиво глядя куда-то в сторону двери, словно ожидал, что там вот-вот появится кто-то третий, способный внести в их разговор если не ясность, то по меньшей мере трезвость.

— Тогда как вас понимать? Вы что, действительно уверены, что эти двое?..

— Дьявол меня расстреляй. Я был бы рад, если бы оказалось, что ошибся. Но ждать, в общем-то, недолго.

— Тогда кого мы готовили, Скорцени? Кого, если оказывается, что уже в день отлета вы абсолютно уверены в полном провале операции?!

Скорцени взглянул на часы. Самолет должен был подняться в воздух пять минут назад, а поэтому все их разговоры и предположения не имели никакого смысла. Изменить что-либо уже все равно нельзя было. Разве что потребовать вернуть самолет, чтобы предстать перед всем СД и абвером в роли посмешища.

— Тем не менее агенты взлетели. И операция «Кровавый Коба» началась.

Кальтенбруннер отрешенно покачал головой, словно упорно пытался отрицать правдивость этого сообщения.

— Но почему, штурмбаннфюрер? Ведь, насколько я знаю, люди эти вряд ли решатся пойти с повинной. Одно то, что они дали согласие на убийство вождя... В то же время у Кондакова есть подступы к человеку, близкому к Сталину.

— К его машине, — меланхолично уточнил «первый диверсант рейха», сосредоточенно принимаясь за еду.

— Что еще более важно. Следовательно, есть шанс на успех. Так какова логика? Объявляйте, объявляйте ваш приговор. Вы теперь имеете право на него как никто другой.

Скорцени кратко изложил все, что способен был изложить, что стало плодом его аналитических размышлений и наблюдений за агентами Аттилой и Меченым.

— Я тоже очень сомневаюсь в способностях группы Аттилы выполнить это задание, но вы меня совершенно не убедили, Скорцени.

— Иногда самым убедительным аргументом становится отсутствие каких-либо аргументов. Особенно это просматривается в тех случаях, когда срабатывают психология и интуиция, дьявол меня расстреляй.

— Хорошо, мы узнаем, что диверсионная группа провалилась, погибла, сдалась... Что дальше? Будем готовить следующую? Только на этот раз попытаемся найти среди лагерниц из России бывшую любовницу Сталина? Нет, подругу его жены? Предлагайте, Скорцени, предлагайте. Может быть, вы сами тряхнете стариной и отправитесь в Москву?

— Вы знаете мой ответ: «Если понадобится...» Девиз Генриха Саксонского: «Приказ должен быть выполнен» — я воспринимаю как заклинание.

— «Приказ должен быть выполнен. Он должен быть выполнен любой ценой». Гиммлеру это очень понравилось бы. Это по его части. Тем более что Генрих Саксонский — его любимец. Однако вернемся к пеплу все еще живых. В Москву вас, надеюсь, не направят. Вы уже шли на нее, будучи офицером дивизии «Рейх». Но потребуют дальнейшей разработки операции «Кровавый Коба». Ваши действия?

Скорцени прошелся взглядом по залу ресторанчика, в котором появилось еще трое офицеров.

— Не сомневайтесь: здесь записывают, — признал Кальтенбруннер. — Но запись прослушиваю лично я. Иногда на пару с гестаповским Мюллером, за чашкой кофе. Поэтому в выражениях можете не стесняться, Скорцени.

— Мои действия будут заключаться в том, чтобы вообще не допустить покушения на Сталина.

На мгновение Кальтенбруннер замер, затем, уставившись на Скорцени, робко хохотнул, чтобы тут же разразиться хохотом. Причем, как показалось штурмбаннфюреру, вполне правдоподобным.

— На прослушивание этой записи мы, кроме Мюллера, пригласим еще и самого Кровавого Кобу. Орден Ленина он вручит вам лично. За поддержку «общепролетарского дела».

— Это я когда-нибудь вручу ему орден. Лично. Сняв его с собственного мундира. Если уж на один из наших крестов не расщедрится кто-либо из высшего руководства.

— Скорцени, когда я перескажу наш разговор Мюллеру, он поверит мне без всякой записи. И единственное, что я смогу сделать для вас, — это дважды навестить в его подвалах. Да и то под видом допроса бывшего подчиненного. — Если Кальтенбруннер и шутил, то это была «шутка Кальтенбруннера». Любой другой на месте Скорцени поневоле вздрогнул бы.

— Вы давно мечтаете сдать меня Мюллеру. Для меня это не секрет.

— Разве что вы здесь же, за этим столом, объяснитесь, штурмбаннфюрер. Допустим, заявите, что у вас разболелась голова. Основательно разболелась. Волнения последних дней, знаете ли...

— А зачем нам убивать великого друга Германии — Иосифа Виссарионовича? — спокойно произнес штурмбаннфюрер, вспомнив свою недавнюю беседу с Гольвегом. — За всю войну против Советов мы не истребили и сотой доли той массы советских генералов и офицеров, которую истребили в России под его мудрым руководством. Даже если бы я бросил на Россию всю свою диверсионную рать, я не сумел бы расстрелять и загнать в лагеря и половины всей той орды ученых, конструкторов, инженеров, военных специалистов, которую коммунисты перестреляли и загнали в лагеря по приказу этого «верного ленинца».

— Да вы Мефистофель, Скорцени! — не удержался Кальтенбруннер. — Вы вводите нас в пропагандистский блуд.

— Не сбивайте меня с мысли, обергруппенфюрер. Скажите: смогли бы мы внедрить в Кремль агента, который бы почти полностью обезглавил Красную армию, расстреляв трех маршалов из пяти и на семьдесят процентов истребив опытные офицерские кадры? Да никогда! А мог бы еще кто-нибудь выставить перед всем миром в таком кровавом свете саму идею коммунизма, как это сделал режим Сталина? Да никто и никогда!

— На это не хватило бы сотни наших Геббельсов.

— Вот почему, когда я слышу разговоры о необходимости покушения на Сталина, на нашего дорогого Кровавого Кобу, я задумываюсь: уж не враг ли нашептывает нам эту идею, — со снисходительной улыбкой взглянул Скорцени на вытянувшееся от удивления лицо доктора Калътенбруннера и, запив собственный успех хорошей порцией пива, продолжал: — Если спокойно, без истерики, проанализировать все, что сделал для нас «вождь всех времен и народов», то не убивать мы его должны, а наоборот, расставлять вокруг Кремля своих людей в штатском, дабы, не приведи Господь, какому-то сумасброду, обиженному Сталиным, не пришло в голову пальнуть в него. Я, конечно, расстроюсь, узнав, что операция «Кровавый Коба» не удалась. Но расстроюсь лишь как профессионал, восприняв этот срыв как собственное упущение. Но отнюдь не как политик. И вам, уж простите, обергруппенфюрер, расстраиваться тоже не советую.

Тяжелая нижняя челюсть Кальтенбруннера отвисла так, что на посиневшей губе появилась запекшаяся лошадиная пена, которая обычно остается после длительного галопа.

— А ведь это целая теория, штурмбаннфюрер, — наконец пришел он в себя. — Развивайте ее, Скорцени, развивайте. Не лишайте мир своего диверсионного озарения.

— Вы, конечно, возразите: но ведь теперь Сталин организовывает оборону своей страны. Его армия противостоит нам. А что ему остается делать, если вместо того, чтобы в очередной раз продать ему аккуратно составленное досье на одного из его командующих, как мы это сделали на «врага народа маршала Тухачевского»[3] , предоставив Кровавому Кобе самому расправляться с собственной армией, мы двинули против него войска? А ведь еще недавно, поднимая бокал с отменным грузинским вином, товарищ Сталин провозглашал: «Я знаю, как сильно любит германский народ своего вождя, вот поэтому я хотел бы выпить за его здоровье» . [4]

— Вы правы, такое было.

— Еще бы! Жаль только, что в нашей прессе этот тост во время официального приема был подан без характерного кавказского акцента. Что очень сильно уменьшает его достоинство.

— Но совершенно не изменяет смысла. Хотя чего только не скажешь за столом, на котором искрится старое кавказское вино? — почти мечтательно вздохнул Кальтенбруннер.

— Как и не изменяет сути того факта, что Сталин и его подручные из Центрального Комитета истребили столько русских солдат, что вскоре нам придется ставить им памятники. И жертвам, и палачам. Если, конечно, к сегодняшнему дню мы все еще считаем Россию в числе своих врагов. Я глубоко убежден: не начни мы этой войны, Сталину трудно было бы скрыть от мира истинную цифру казненных. Но тогда его режим был бы повален восстанием в самой России и гневом западного мира.

Кальтенбруннер ничего не ответил. Они молча доели свой далеко не шикарный обед и так же молча рассчитались с официантом.

— Я-то думаю: почему вдруг вас начали прочить в императоры Франконии, Скорцени? — несколько рассеянно пробубнил Кальтенбруннер. Его почти обеззубевший рот и так редко преподносил образцы настоящей дикции, но когда он еще пытался что-то невнятно пробубнить...

— Ничего не поделаешь, господин обергруппенфюрер. У Скорцени врагов не меньше, чем у вас. Им бы меня хоть на виселицу, хоть в императоры.

13

— Так как вы изволили выразиться тогда, коллега? — уже несколько веселее спросил Беркута учитель-палач, когда тот выбрался из кузова грузовика. — «Жизнь есть жестокое милосердие божье»?

— Точно, — процедил Беркут.

— А что, мудро сказано. Интересно, кому принадлежат эти слова? «Жизнь — есть жестокое милосердие Божье!» Похоже на девиз рыцаря-крестоносца.

— На девиз одного из тех, кто вынужден был жить, зная, что спасение свое купил ценой жизни другого человека.

— «Вынужден был жить»? Но ведь жить. Так откуда трагические ноты?

— Заплатив за это ценой жизни другого? Кто точно так же хотел во что бы то ни стало выжить, спастись. Божественное решение.

Что вы собираетесь этим сказать, коллега?

— То, что гибель пленного из похоронной команды — это ваше преступление. Ваше, а не мое, «коллега».

— Вас убедили в этом оставшиеся в живых могильщики?

— Нет, почему же.

— Они, — свирепо улыбнулся офицер. — Они-они. Мой вам совет: никогда не слушайте могильщиков.

— Дело не в них. Нельзя было расстреливать того, кто бросился вытаскивать меня из могилы.

— А любого другого — можно? Тогда ваша совесть была бы чиста?

Беркут потупился, словно осознавший свою неправоту школьник. Обер-лейтенант презрительно, не по-учительски посмотрел на него, поиграл желваками, наверное, сдерживая при этом вспышку гнева, и наконец произнес:

— Вы неблагодарная свинья. Впрочем, ничего другого от вас, русских, ожидать и не приходится.

— Дело не в благодарности.

— Молчать! Моя команда будет продолжать расстрелы каждый день, в течение двух последующих недель. В любой из этих дней вы можете обратиться к любому охраннику, и я заменю вами первого попавшегося обреченного.

— Это обязательно?

— Таким образом у вас появится прекрасная возможность искупить свою вину перед заменившим вас пленным. Тем, рыжим. А пока, из чувства профессиональной солидарности, я устрою вам райскую жизнь. В этом-то лагере! Райскую. Несмотря на всю вашу русско-свинскую неблагодарность. Эй, солдат, отвести пленного в санитарный блок. Передай старшему блока мой приказ: ни в коем случае не трогать его! До особого распоряжения. Питание — усиленное. Жизнь — это действительно жестокое милосердие, коллега, — снова обратился он к Беркуту. — Но ведь запомнить фразу — это еще не все. Запомнить и хвастаться ею — тоже еще не все! Нужно осознать, охватить внутренним чувством души всю бездну ее мудрости. Всю вещую прорицательность ее.

Десантирование прошло удачно. Они приземлились метрах в ста друг от друга, на небольшом заливном лугу, подступающем к опушке соснового леса. Быстро затопили в ближайшем болотце парашюты и направились к чернеющему неподалеку оврагу.

— Кажется, высадились там, где намечалось, — проговорил Меринов, стараясь ступать след в след за командиром группы. — В любом случае взять след на этом лугу собакам будет трудно.

— Сейчас это главное. Да не дрожи, прорвемся...

— С чего ты взял, что я дрожу? — дохнул ему в ухо Меринов, и Кондаков подсознательно ощутил опасность, которая таилась в его приближении. Что-то показалось подозрительным. Меринов вел себя так, словно решался: здесь прикончить своего напарника или потерпеть до опушки?

— Держи под присмотром левый участок леса, я — сектор справа. Только не торопись палить: документы у нас в порядке, а отступать некуда.

— По лугам долго не побегаешь, — хрипло пробасил Меринов. Он был почти на голову выше рослого Кондакова и намного шире в плечах.

Избирая его в напарники, Кондаков прежде всего рассчитывал на сиду Меринова и его воровскую закалку. Но именно эта воровская закалка настораживала теперь «майора» — он уже постепенно привыкал к своему временному, но вожделенному званию.

«Человек без совести и принципов. Зато во сто крат лучше приспособлен к подпольной жизни, чем ты», — подумал Аттила, подбегая к ближайшему дереву и притаиваясь за его широким стволом.

— Брось, майор, никакого черта здесь нет, — медлительно прошел мимо него Меринов, сгибаясь под тяжеловатым рюкзаком. — И вообще, хватит бояться. Мы уже, кажется, на своей земле.

— На «своей», говоришь? На своей, да среди врагов.

Понимая, что не время сейчас вести философские беседы, они замолчали и, сориентировавшись по карте, начали уходить на восток, все углубляясь и углубляясь в лес, освещаемый чистой, словно небесный родник, по-цыгански щедрой луной.

Под утро, после изнурительного марш-броска по хитросплетениям лесных оврагов, они неожиданно наткнулись на хорошо замаскированную землянку. Стены ее были старательно обшиты бревнами, крыша имела два толстых наката, жестяная труба выходила в полый, полуистлевший ствол дерева.

— Ты что, знал о ее существовании? — недоверчиво поинтересовался Меринов. — Специально вел к ней?

— Кабы специально, вряд ли нашел бы и через трое суток. Ты же видишь, по каким овражным лабиринтам пришлось шастать.

— А не окажется, что утром сюда заявится хозяин? —осматривал капитан при свете фонарика прочные двухэтажные нары, бревенчатый перестенок, разделявший эту большую землянку на две части; вход в небольшое подземелье, служившее своеобразным погребком.

— По-моему, мы набрели на пристанище какого-то беглого уголовника.

— Не похоже. Строили по-армейски.

— Точно, слишком старательно прилаживали. Тогда что же, готовились к партизанской войне на случай захвата немцами Москвы?

— Это другой разговор. Рядом с ней должен был бы появиться целый партизанский лагерь. И не похоже, чтобы с той поры, когда надобность в ней отпала, ее очень уж разграбили.

Землянка оказалась на удивление сухой. Довольно объемистая печка-буржуйка, столь знакомая обоим русским, очень быстро наполнила ее теплом, сладостной усталостью и тягостными воспоминаниями.

С непростительной в их положении беспечностью, позабыв о печке и не позаботившись о дежурстве, диверсанты уснули бесшабашным сном лесоповалыциков, для которых жизнь начиналась с того момента, когда они добирались до нар и погружались в забытье.

15

Командир «ликвидационной», как ее называли в лагере, команды явился в санитарное отделение лишь через неделю. Когда Беркут уже потерял надежду когда-либо увидеть его.

К тому времени в блоке, который только в издевку над его обитателями можно было назвать «санитарным» и который был рассчитан на пятьдесят мест, оставалось лишь трое обитателей: староста одного из бараков, избежавший ликвидации, очевидно, благодаря своему усердному служению лагерному начальству; да лагерный парикмахер и фотограф, поляк по национальности, которого свалила гипертония и которого, как он сам считал, завтра должны были увезти туда, куда увозили всех остальных обитателей этой «преисподней медицины».

Третьим оказался Беркут, записанный теперь как Борисов Владимир Степанович, бывший красноармеец, ныне рабочий похоронной команды, зарегистрированный под лагерным номером 116343.

Увидев обер-лейтенанта, староста и парикмахер довольно прытко, насколько были способны на это, поднялись со своих нар и застыли, словно по команде «смирно». Беркут же так и остался стоять у затянутого стальной сеткой окна, из которого видна была часть лагерного двора, в совершенно непринужденной позе. Лишь чуть повернулся лицом, чтобы хоть краешком глаза видеть вошедшего.

— А что делают здесь эти? — мрачно спросил обер-лейтенант у немца-санитара, который, как Беркут понял из его рассказа, когда-то действительно был санитаром одного из военных госпиталей, но «из-за словесного невоздержания» оказался в концлагере. Какое-то время его использовали в похоронной команде, вместе с пленными, но затем перевели сюда, что рассматривалось им почти как помилование.

— Этот — староста барака, — объяснил санитар. — С язвой желудка. Комендант просил пока не трогать его. А тот, второй, уже «ангел». Завтра он будет вашим.

Беркут заметил, как поляк пошатнулся и лишь огромным усилием воли заставил себя устоять на ногах. Немецкого языка он не знал, но слово «ангел», которым называли здесь всех, кто был определен как «медицински безнадежный» и подлежал переведению в «ангельский загон», для ликвидации, он, конечно, понял. Это было первое немецкое слово, которое немедленно заучивали все новички.

«Значит, я тоже “ангел”, — пытался предугадать свою судьбу Беркут. — Мое знание немецкого языка санитара не смутит».

— Тот, что у окна, находится в блоке?..

— Я не намерен вам объяснять, почему он здесь, — резко прервал его обер-лейтенант. — Вы свободны.

— Простите, хотелось как лучше.

— Что-то не слышно заявлений о желании искупить вину перед тем, кто заплатил своей жизнью за вашу, — хищно улыбнулся обер-лейтенант, приближаясь к Беркуту. — Разве что санитар забыл сообщить мне об этом? Не слышу вдумчивого ответа. Беркут, он же лейтенант Андрей Громов.

Немец говорил вполголоса, и вряд ли обреченные могли слышать каждое его слово. Тем более что прислушиваться к подобным объяснениям здесь не рекомендовалось.

— Я искупаю эту вину каждый день. Мне еще столько раз представится возможность умереть, что проситься в «ангельскую» команду по собственной воле просто нет смысла.

— То-то же и оно, — помахал немец тонким костлявым пальцем перед лицом Беркута. — То-то и оно. Все мы, педагоги, страдаем пристрастием к демагогии, все пытаемся мучиться некими нравственными муками, которые остальную часть человечества в это жестокое время совершенно не волнуют.

— Стоит ли впутывать педагогику? Должно же быть что-то святое.

— Святое? — хмыкнул обер-лейтенант. — Впрочем, да. Мы ведь говорим не о педагогике концлагерей.

— Лагерная педагогика? — задумчиво кивал головой Беркут. — После войны она составит особый раздел науки.

— Однако вернемся к одному из примеров, которым она несомненно будет оперировать. И весьма поучительному примеру. Мне сразу же было ясно, что ваша бравада тогда, после возвращения «с небес» — всего лишь словесная очистка совести. Но, кажется, вы и сейчас готовы повторить ее.

— Я обязан вам спасением, господин обер-лейтенант. И очень признателен, — поспешил Беркут вывести разговор из этого гибельного русла. — В конце концов вы рисковали из-за меня. Было бы несправедливо сводить на нет ваши гуманные усилия. Говорю это откровенно, как педагог педагогу.

Командир ликвидационной команды мстительно рассмеялся. Жалкая уловка! Но, прервав смех, неожиданно смягчил тон.

— Вот это уже другой разговор, коллега, другой разговор... Понимаю, что иного ответа для вас просто не существует.

Они примирительно помолчали.

— У меня просьба: помилуйте этого несчастного фотографа-парикмахера, — кивнул Громов в сторону поляка. — Дайте ему еще недельку. Он придет в себя, поправится. Лагерю ведь все равно нужны и парикмахер, и фотограф. Так вот он — в одном лице.

— За старосту небось не попросите. Он вам неприятен. Как школьный доносчик.

Обер-лейтенант был почти одного роста с Беркутом, только выглядел слишком исхудавшим. Попади он сейчас в лагерь в роли заключенного — на другой же день оказался бы в числе «ангелов». Когда немец говорил, то старался наклоняться над собеседником, как тысячи раз наклонялся над провинившимся учеником, прислушиваясь к его невнятному бормотанию.

— Прежде всего — этот способен сам попросить за себя. Да и доносчиков я действительно...

— Ладно, Беркут. Согласен. Подарю вашему любимцу-парикмахеру еще недельку. Но каждый день к нему будут приводить человека, подлежащего уничтожению вместо него. И, ясное дело, каждый раз это будет другой человек. Такой прием лагерной педагогики вас устраивает?

16

Когда совещание у фюрера завершилось и все, кроме Гитлера, вышли в приемную, Борман неожиданно взял Шелленберга за локоть. Шеф службы внешней разведки с удивлением взглянул на рейхслейтера, и на холеном, еще довольно молодом лице его тень высокомерия наложилась на гримасу неприкрытой брезгливости, чтобы в конечном итоге высветиться добродушной дипломатической улыбкой.

— Неплохая штуковина ваш радиопередатчик, бригаденфюрер, — мрачно проговорил Мартин, полусонно уставившись на Шелленберга из-под припухших век, в просвете между которыми его зрачки смотрели на генерала СС, словно в прорезь стрелковой амбразуры.

— Говорят, вы испытывали его лично.

— Врут, как всегда. В таких делах Борман обычно полагается на специалистов.

— Насколько я понимаю, аппарат продолжает исправно служить одному из ваших доверенных лиц. Если учесть, что подобных машинок в деле пока что всего четыре и что всякий разведчик мечтает о них... Нет, совершенно напрасно в глазах рейхсканцелярии, генералитета и некоторой части политиков мы до сих пор значимся в соперниках.

Они чинно раскланялись с фельдмаршалом Кейтелем и подождали, пока мимо пройдет Генрих Мюллер.

— Вы ведете себя, как неопытные заговорщики, друзья мои, — безынтонационно проворковал шеф АМТ-4[5] , останавливаясь возле них. — Поверьте моему опыту, в наши дни это опасно. Даже если заговор освящают исключительной заботой о спасении Германии.

— Мы в этом уже убедились, — в том же духе заверил его Шелленберг.

— Лично вы — пока еще нет, — воинственно осклабился Мюллер. — Но многие другие — да. Пора извлекать уроки, которые уже очень трудно будет усваивать генералу Фромму и его коллегам [6].

Борман привычно запрокинул голову на правое плечо и что-то зычно просопел в ответ — то ли иронизируя над патриотическим рвением шефа гестапо, то ли негодуя по поводу его бесцеремонного вторжения в беседу.

— На чашку кофе не приглашаю, — не обратил внимания на его реакцию обергруппенфюрер. — Сами слышали: дела. Но если понадобится моя помощь, не стесняйтесь, друзья мои. Мало ли чего могут наговорить о «гестаповском Мюллере» его недоброжелатели.

— Но мы-то им не верим, пока что... — процедил Борман.

— Иначе стал бы я вам давать советы, как вести себя во время очередного заговора, — уже на ходу самодовольно бросил обер-гестаповец.

Выслушав до конца репризу «гестаповского Мюллера», бригаденфюрер вновь молчаливо обратил взор на рейхслейтера.

— Моя просьба действительно касается новейшего передатчика, — мрачно подтвердил Борман. Он никогда не скрывал, что само появление Мюллера способно основательно испортить ему настроение.

— До чего же он понравился вам!

— Мой человек тоже не жалуется. Но хотелось бы обсудить кое-какие детали. Кажется, еще одна такая штуковина находится сейчас у вас в кабинете?

— Мюллер донес? — улыбнулся Шелленберг. — Признайтесь, господин рейхслейтер.

В ответ Борман лишь лениво прочавкал толстыми лоснящимися губами.

— В любом случае можете заглянуть ко мне. Если понадобится, вызову специалиста.

— Не понадобится.

— Мюллер был неточен: у меня три такие штуковины. Но все это — опытные образцы.

— При чем здесь Мюллер? — побагровел начальник партийной канцелярии фюрера.

Когда они выходили из здания рейхсканцелярии, несколько генералов удивленно посмотрели им вслед. Ни для кого не было секретом, что Борман и Шелленберг основательно не ладили, а всякое сближение двух недавних недругов воспринималось при «дворе» фюрера с нескрываемым подозрением. Особенно оно усилилось после подавления путча, когда во всех эшелонах власти начали появляться новые люди, переоцениваться отношения, перегруппировываться круги и служебные кланы.

Борман вообще не любил посещать чьи бы то ни было кабинеты, даже друзей и знакомых коллег. Не зря он давно прослыл «домоседом», предпочитая все вопросы решать в родных стенах. Это «старик Мюллер» мог в любое время нагрянуть к кому бы то ни было, без всякого повода и предупреждения, и вести себя так, что хозяин кабинета с ужасом начинал выяснять: уж не арестован ли он?

Но в кабинете Шелленберга он вообще был впервые. Ступив на выдержанный в зеленовато-коричневых тонах толстый персидский ковер, рейхслейтер прежде всего обратил внимание на то ли старинный, то ли сработанный под германскую старину шкаф — с резными дверцами, фигурной латунной фурнитурой и щедро украшенным узорами стеклом. Этот шкаф, ворсистый ковер и огромный стол из черного дерева — как и заставленные телефонами вычурный передвижной столик, обрамленный роскошными креслами, — создавали в кабинете некий аристократический стиль и дух, которые всегда действовали на Мартина угнетающе. Все, что было связано со стариной и аристократизмом, заставляло его тушеваться и чувствовать себя конюхом на придворном балу.

— Я вижу, война не лишает вас приверженности к роскоши, — суховато проворчал Борман, демонстративно впечатывая шаг в ковровые узоры.

— Разведка, господин рейхслейтер, никогда не вершилась в блиндажах.

— Вот почему о вашей вилле в Гедесберге ходят почти такие же легенды, как и о вилле Геринга. — Помня, что в кабинете шефа внешней разведки он появился и виде просителя, Борман все же постарался придать своему ворчанию некую форму благодушия и даже восхищения. Однако никакого внимания на его усилия Шелленберг не обращал.

— Почти... такие же, — подчеркнул бригаденфюрер. — Вот то, что с каждым днем интересует вас больше и больше, дорогой рейхслейтер, — извлек он из сейфа небольшую дамскую сумочку, портсигар и «плитку шоколада». — Три опытных образца. Мне, правда, пришлось покритиковать моих коллег из отдела технических средств ведения разведки за убогость выбора. Но они обещают исправиться. Терпеть не могу людей, лишенных изобретательности.

Борман бегло осмотрел все три образца, однако более предметно заинтересовался сумочкой из черной лакированной кожи. Первый осмотр ее ничего не дал.

— Приподнимите нижние края вмонтированного в боковинку зеркальца, — подсказал Шелленберг.

За зеркальцем действительно скрывались небольшой, похожий на телефонный, диск, три кнопочки, розетка, благодаря которой автоматический радиопередатчик подключался к обычной электросети, и гнездо для антенны.

— Все — до примитивного просто. Вы нажимаете крайнюю правую кнопку и кодируете весь текст набором цифр на диске, который тут же записывается на заложенную в аппарат магнитную ленту. Вместительность — порядка двух машинописных страниц. Как только текст введен в память, вот этой, средней, кнопкой включаете индикатор настройки, и радиопередатчик автоматически передает ваше донесение на приемную станцию.

— Запеленговать передачу невозможно, поскольку сеанс длится всего доли секунды, — завершил его инструктаж Борман. — Один из моих агентов уже использует подобный передатчик, сработанный под портсигар.

Шелленберг вопросительно взглянул на рейхслейтера.

— Нет, как я уже сказал, замечаний к устройству нет. Другое дело, что мне понадобится еще один такой же передатчик. И приемное устройство, которое находилось бы под моим личным контролем. Вы ведь знаете, что речь идет об особом задании фюрера.

Бригаденфюрер взял сумочку, повертел ее в руках и положил назад в сейф.

— Один радиопередатчик мы еще кое-как сможем выделить вам, господин рейхслейтер. В виде портсигара. Вас это устроит? Нет, предпочитаете подстраховаться дамской сумочкой?

— Я не желаю впутывать в наше дело женщин, — проворчал Борман.

— Тогда остановимся на портсигаре. Но что касается принимающего устройства... увы, ничем помочь не могу.

— Потому что ваши бездельники не способны изготовить еще одну такую же штуковину?

— Эта «штуковина», господин Борман, занимает три комнаты, битком набитые аппаратурой. Сделать ее переносной, а тем более — миниатюрной пока что вообще не представляется возможным. В то же время у нас нет средств и для монтажа еще одного «трехкомнатного» устройства. Боюсь, что пока мы его осуществим, война кончится и затеянная вами операция утратит всякий смысл.

Шелленберг видел, как медленно и воинственно задвигались массивные, словно жернова, перемалывающие камни, челюсти Бормана. Какие такие мысли и слова дробились под ними, шефу разведки так и не дано было узнать.

— Благодарю, бригаденфюрер, — наконец грузно поднялся рейхслейтер. — Ваш портсигар понадобится мне ровно через две недели. И запомните: затеянная руководством партии операция, осуществлять которую помогаете и вы, не утратит своего смысла и через сто лет.

— Две недели — вполне приемлемый срок. Мои умники постараются...

Шелленберг подался вслед за рейхслейтером, чтобы проводить его, но у двери Борман остановился.

— Кстати, вам что-нибудь известно о том, чем завершилась попытка нашей диверсионной группы убрать Сталина?

Шеф внешней разведки глуповато взглянул на Бормана и столь же невинно улыбнулся. Он ожидал какого угодно вопроса, только не этого.

— О какой группе идет речь, дорогой рейхслейтер?

«Неужели действительно не знает о такой группе?! — изумился руководитель партийной канцелярии. — Чем же он тогда занимается здесь?»

— Уж не хотите ли вы сказать, что впервые слышите о ней?

— Я все еще не могу похвастаться, что посвящен во все операции, затеваемые Кальтенбруннером и Скорцени. И потом, насколько я знаю, «первый диверсант рейха» все еще находится в пределах Германии. Кто кроме него способен если не доставить вождя пролетариев в Берлин, то по крайней мере отправить его на тот свет?

— А я знаю: ни черта у них там не вышло. Сталин по-прежнему в Кремле.

— И будет находиться в нем, пока за него не возьмется лично Скорцени. А за информацию — благодарю.

«Не портсигар ему нужен был, — недоверчиво подвел итог их беседы Шелленберг, глядя в сутулую, слегка перекособоченную спину Бормана. — Хотелось проверить, действительно ли такая операция проводилась. И почему сорвалась. Нужны были подробности, сунуться за которыми к Кальтенбруннеру или Скорцени он не решается. Похоже, я сильно разочаровал добряка Бормана. Не к добру это, не к добру...»

17

Проснувшись первым, Аттила осторожно приоткрыл дверь и, пригнувшись в неглубоком окопчике, по которому можно было добраться до края небольшой возвышенности, внимательно осмотрелся. Невысокий, поросший густым кустарником холм, на котором располагалось их пристанище, оказался чуть выше трех соседних холмов, от которых был отделен мрачными извилистыми оврагами. Лучи предосеннего солнца пробивали кроны старых сосен, соединяя свое блаженственное тепло с острым запахом прелой хвои, древесной смолы и еще чего-то такого, чем способна очаровывать только сосновая роща.

— А ведь не хочется уходить отсюда, а, майор? — услышал он позади себя сонный бас Меринова и, медленно, по-волчьи поворачиваясь всем туловищем, оглянулся.

— Ты уже начинал этот разговор, капитан, но так и не завершил. А пора бы.

Они вдвоем еще раз внимательно осмотрели окрестности и, не выходя из окопчика, вернулись в землянку. Там они открыли по банке говяжьей тушенки и молча поели, запивая свой обед разведенным спиртом из фляг.

— Так договаривай, капитан, — они условились, что будут обращаться друг к другу только по званию, чтобы случайно не вырвалась кличка или настоящая фамилия. По документам Кондаков был майором Носачевым, Меринов — капитаном Федуловым. Оба пехотные офицеры, только что вырвавшиеся из госпиталя и находящиеся в двухнедельном лечебном отпуске: на операцию «Кровавый Коба» им отводились именно эти две недели. Если они не укладывались, то обязаны были сами позаботиться о новых оправдательных документах и вообще выкручиваться исходя из ситуации. Возвращаться за линию фронта они имели право только после выполнения задания.

— Допускаю, что ты действительно немного знаком с этим твоим механиком из кремлевского гаража. И даже флиртовал с его женой...

— Брось, — поморщился Кондаков.

— Но меня это не интересует. Я знаю одно: к машине Сталина нас все равно не подпустят. За всеми этими механиками и автослесарями следят так, что нас с тобой возьмут сразу же, как только ты попросишь у кого-либо из них закурить.

— Чепуха, есть один ход-подход. Рискнем. Только бы «явочник» не сдал. Только бы он...

— Даже если мы выполним это задание, то нужно еще вернуться в рейх. А линия фронта уже вона где. И самолет нам сюда не подадут. К тому же, вернувшись, погуляем недолго, опять сюда забросят. Мы им там не нужны. А как только Германия запросит мира или вообще капитулирует, нас попросту сдадут энкавэдэ на растерзание.

— Ожидаешь, что буду спорить, доказывать? Говорить о присяге, долге перед рейхом? Ты не финти, капитан. Ты со мной по-русски говори. Сдаваться? Так и гутарь: сдаваться, и ворон тебя не клюй.

— Можно было бы и сдаться. Тогда у нас тоже появился бы шанс. Все же мы, считай, спасли вождя от гибели.

— Но вначале продались фашистам. Служили у них. Дали согласие совершить покушение, — Кондаков остановился в проеме двери, словно пытался загородить дорогу Меринову, препятствовать его бегству. — Но когда поняли, что выполнить задание не по зубам и что скоро нас обложат, как волков, побежали сдаваться. Вот и весь твой шанс, ворон тебя не клюй.

— Ты, майор, ожидаешь, что буду спорить? — саркастически рассмеялся Меринов, повторяя те же слова, которыми только что пытался охладить его сам Кондаков. — Что стану доказывать, говорить о присяге рейху?

— Тогда какого ж ты хрена? — вспылил Кондаков. — Провоцируешь, скотина?!

— Ничему тебя в Германии не научили, майор. Никакой интеллигентности в тебе. Никакого офицерского лоску. А заметил, как там, у них, ведут себя офицеры? Если уж офицер — то видно, что это офицер.

— Слушай ты, зэк-ворюга! — ударился в еще большую ярость Кондаков. — Ты на себя, на свою суконно-лагерную рожу глянь... — Он хотел добавить еще что-то, но, встретившись со взглядом Меринова, усилием воли сдержался. — Впрочем, что это мы? — примирительно пробормотал майор, выходя из землянки. — Давай прекратим этот разговор. Нам еще вместе дело делать...

— А ты и не обидел меня, — похлопал по плечу Меринов, протискиваясь мимо него в дверь. — Я годами приучивал себя не вскипать, не обижаться и не таить зла.

Диверсанты оставили землянку и, соблюдая все меры предосторожности, вновь обошли возвышенность, осмотрели окрестные холмы. Они решили выступать под вечер, чтобы к утру добраться до шоссе и сесть на первую попавшуюся попутку. Всего в семи километрах была железнодорожная станция. Но они знали, что ничто так не контролируется, как станции, и решили не рисковать. Вдруг об их высадке уже знают.

— Если честно, я ожидал, что рано или поздно ты заговоришь об этом, — сказал Кондаков. — Что у тебя появится мысль явиться с повинной.

— У тебя ее не появлялось, свадебный майор?

Они вновь схлестнулись взглядами, и вновь Кондаков отступил:

— Ладно, я тебе не Бог и не гестапо. Но чтобы больше я этого не слышал. На такой риск нужно идти, будучи уверенными друг в друге. Или сразу же разбежаться.

Меринов ухмыльнулся своей особой блатной ухмылкой, которая всегда коробила Кондакова. Но ничего не ответил.

Они знали, что раз стоит землянка, значит, где-то рядом должен быть ручей или родничок. И нашли его на соседнем холме, под корнями старого дуба — совсем миниатюрный, словно маленькая лужица. Но эта лужица давала исток такому же хиленькому ручейку, незаметно пробивавшемуся по склону и здесь же, в балке, уходившему под землю. Вода в нем оказалась на удивление холодной и солоновато-терпкой.

— Минералка какая-то, что ли? — проворчал Меринов, отплевываясь. — Но жрать можно. Особенно если хворь какая в нутре завелась. Вдруг излечит.

— Значит, сдаваться ты не хочешь. — Не вкус воды волновал сейчас Кондакова. Привкус предательства. — Тогда что же? Ехать в действующую армию, по этим документам вклиниваться в какой-либо полк и топать на Берлин? Рассчитывая, что потом вернемся на гражданку уже с настоящими, фронтовыми?

— Не пройдем мы в действующей. Слишком большие чины. — Меринов вновь испил минералки, но в этот раз она показалась ему куда вкуснее. Как и майору. Они сидели по разные стороны родника, решив, что нужно дать шинелям проветриться, чтобы не чувствовалось запаха дыма. Как-никак шинели были новенькими. И возвращались они пусть из далекого, зауральского, но все же — госпиталя.

— Смершевцы с первого дня расколят так, что труха из нас посыпется.

— Тогда остается один выход — обосновываться в этой землянке?

— Жаль только, что дело к зиме идет, — облегченно вздохнул Меринов, обрадовавшись, что наконец-то майор пришел к тому единственно мудрому решению, к которому лично он пришел еще вчера вечером, как только они наткнулись на это лесное пристанище. — Если верить карте, в шести километрах отсюда — станция, в пяти — село, в четырех — небольшой хуторок.

— А ты поверь ей.

— Фронт мы с тобой, майор, прошли, в плену выжили. Как выживать в лесах и болотах, убивать и защищаться, нас тоже обучили дай бог каждому. Я ведь когда воровской малиной увлекся, сотой доли того не знал и не умел, что умею сейчас. Ты — тем более. Другое дело, что по школьным наукам ты грамотнее меня.

— Но ведь мы же говорим сейчас не о школьных отметках.

— Верно... Мы говорим о том, что мы с тобой — здоровые, обученные, хорошо обмундированные и не менее хорошо обстрелянные мужики. У нас есть деньги и оружие. Даже мины у нас есть — что тоже может пригодиться. И явочная квартира... По крайней мере до тех пор, пока мы глаза германцам мылить будем да подыскивать тайные явки у местных вдовушек. Так какого черта совать голову в петлю? Немец ведь все равно обречен. Не согласен, лагерь-майор?

— Мы все обречены, — уклончиво поддержал его Кондаков. — Что дальше?

— А дальше — жизнь. Зиму перекантуемся. К весне переберемся ближе к югу. Войну переждем, а там посмотрим; то ли здесь с надежной ксивой осядем, приживемся, то ли за кордон махнем. Как его переходить — нас учили. Все же против большевиков сражались — с такой строкой в биографии нас должны там за своих принять. Чего молчишь, лагерь-майор?

Ход рассуждений капитана был ясен Кондакову еще до того, как тот заговорил, как изложил свой план. Однако «лагерь-майор» умышленно не раскрывал этого, желая услышать от всегда такого молчаливого, скрытного Меринова все, что тот вбил себе в башку.

— Какого ответа ждешь от меня, капитан?

— Хочу знать: принимаешь мой план?

Кондаков поднялся и посмотрел на Меринова сверху вниз. Тот продолжал сидеть, однако майор заметил, что рука капитана легла на расстегнутую кобуру.

— А если нет?

— Не станем же мы пулять друг в друга, лагерь-майор, — улыбка, которой он осветил свое лицо, показалась Кондакову крайне неискренней. Но какой еще ответ он мог ожидать сейчас от этого человека? — Разойдемся поутру-подобру. Ты не знаешь о моем существовании, я — о твоем. Не бойся, лагерь-майор, спасать Сталина я не собираюсь. Можешь считать, что я тебе его сдаю. Есть такой «жаргонец» в блатном мире — «сдавать». Тем более что мы с ним корешами никогда не были. Подельниками — тем более.

— Вот теперь все ясно.

— Тогда рожай решение, — поднимаясь с земли, Меринов старался не спускать глаз с правой руки Кондакова.

— Я продолжу выполнять задание. И не потому, что получил его от хозяев. У меня с Кровавым Кобой свои, еще сибирские счеты. За Гражданскую, за раскулачку, сибирскую ссылку — в которой погибли два брата, сестра и оба родителя. Это не за деньги, капитан. Это принципиально, по ненависти.

— По ненависти? Если так — тогда по-нашему.

— Я все же пробьюсь к этой машине. И подложу мину. Я взорву ее, даже если самому придется под колеса лечь.

Взгляд Меринова заметно подобрел. Теперь он знал решение лагерь-майора, поверил ему и перестал опасаться.

— Да, цинга сибирская... Теперь я понимаю, почему Скорцени назначил старшим группы именно тебя. Я-то думал: вся хреновина в том, что имеешь знакомцев где-то поблизости гаража. Из всех нас, претендентов, — только ты. На его месте я бы тоже остановил свой выбор на тебе, мститель хренов.

— Ты просил сделать выбор. Я его сделал. Чем ты недоволен?

— А тем, что пара бы из нас получилась неплохая. Без напарника в нашем воровском деле туго. А ты обучен и вышколен. Самый раз.

— Подыщешь кого-нибудь. Впрочем, если после покушения жизнь прижмет меня... Давай договоримся, эту землянку ни энкавэдистам, ни милиции не рассекречивать. Ночевали в лесу — и все тут. Ровно через месяц, этого же числа встречаемся здесь. По-клятвенному.

— Мы что, лагерь-майор, уже прощаемся? — заколебался капитан. — Погоди. Куда торопишься? Дай хоть в Москве побывать. Разбежаться всегда успеем.

18

Беркут взглянул на поляка. Понял ли он? Как воспринял сказанное? Но тот обреченно смотрел в угол блока. Казалось, он уже совершенно не воспринимал всего того, что здесь происходило. Поляк давно переступил черту, за которой человек превращается в лагерного ангела-смертника, и потому ждал своего часа безропотно и почти бесстрашно. Ему можно было лишь позавидовать.

— Зачем вам понадобилось мараться всем этим? Вам, педагогу? — почти сочувственно спросил Андрей. — Разве добро, которое время от времени делаете людям, обязательно должно сопровождаться такой вот жестокостью по отношению к ним?

— Это не жестокость! — резко отреагировал Гольц. — На каком основании вы называете жестокостью обычную справедливость? Вам что, неизвестно, что в лагере действует суровое правило: каждый день — двадцать четыре человека?

— Но мне известно и другое: лагерный закон палача — еще не справедливость.

— Речь идет о санитарной норме очистки лагеря от больных и неблагонадежных. Не я виновен в том, что, согласно приказу, эта очистка входит в обязанности моей команды. Я — солдат. Приказ для меня — закон.

— Понятно, — с трудом справился с собой Беркут, четко улавливая, что Гольц ищет оправдание своим садистским замашкам.

— Справедливость, о которой вы печетесь, на самом деле заключается в том, чтобы правила, режим лагеря оставались одинаковыми для всех, — не мог успокоиться обер-лейтенант. — Не допуская исключений. А уж справедливы они сами по себе или нет — это другой вопрос. Законам и приказам следует повиноваться, а не выяснять степень их благородства.

— С этим трудно не согласиться, — столь примирительной фразой Беркут не только спасал себя и поляка, но и признавал, что, как бы он ни относился к лагерному палачу Гольцу, каждое проявление милосердия к одному заключенному тот неминуемо вынужден восполнять жестокостью по отношению к другому. Иначе сам может оказаться в одном из таких же лагерей, предварительно пройдя через подвалы гестапо.

— Наконец-то начинаете прозревать. В концлагере своя, лагерная логика, которую еще нужно постигать. В то время как во мне еще бунтует несостоявшийся педагог. Профессия наложила свой отпечаток на нас обоих — да простят меня все те, кто в эти дни будет погибать за спасенного нами поляка.

— Вы нравитесь мне с той минуты, когда начинаете рассуждать здраво.

— Но пока что вы не знаете главного: над вами тоже вновь нависла угроза. Послезавтра решено обновить команду могильщиков, в которой вы сейчас числитесь. Люди не должны слишком долго задерживаться в этой команде. Тяжелая, нервная работа — она, видите ли, деформирует их психику... У нас это учитывается. Вы... способны понимать меня?

— Пытаюсь, — произнес Беркут, едва шевеля затерпшими губами. Только сейчас Андрей понял, что ту черту осознания себя «ангелом» лично он тоже еще не переступил, с обреченностью не смирился. Все это ему еще только предстояло пройти.

— Надеюсь, вы не стремитесь опять оказаться в могильной яме? Или попробуете, испытаете судьбу еще раз?

— Готов прислушаться к вашему совету, коллега, — вежливо ответил лейтенант, уходя от прямого ответа на столь же вежливый и безответный вопрос палача.

— В таком случае не стану терзать вас. О лагерной педагогике на время забыто. Сейчас мною движет только одно стремление — хоть чем-то помочь коллеге. Эдакая корпоративная взаимовыручка.

— Вы демонстрируете свое стремление куда более убедительно, чем кто-либо другой в этом мире.

— Неплохо владеете немецким и русским. Офицер. Молодой. Прекрасно сложены и, как мне кажется, все еще отлично выглядите. Я мог бы связаться с представителями абвера — это наша разведка. Успех не гарантирую, но кто знает... Вдруг там возьмутся за вашу подготовку. Нет, я понимаю: чужая армия, вражеская разведка... Долг, присяга.

— Вот именно.

— Извините, я о реальном шансе выжить.

— Согласен, реальном. Но дело в том, что я совершенно не гожусь для работы в абвере. И вообще в любой разведке. Да и предавать Родину, изменять присяге — последнее дело. Представьте себя на моем месте.

— Спасибо. У меня даже не хватает фантазии, чтобы представить себя самого на своем собственном месте.

— Я всего лишь сказал то, что обязан был сказать.

— «Обязан»! — хмыкнул обер-лейтенант. — Злоупотребляете моим снисхождением. Ну да ладно. В таком случае есть еще один вариант. Сегодня приедут медики, чтобы отобрать пятьсот самых здоровых и выносливых людей для работы на одном из немецких заводов. Завтра же этих счастливчиков посадят в эшелоны и отправят. По секрету скажу вам, что наш лагерь вообще должен быть ликвидирован.

— Я догадывался об этом. К этому все шло.

— Отсюда и нагрузка на могильную команду. Но сначала из лагеря отберут весь материал, годный к дальнейшему использованию, — обер-лейтенант оглянулся на все еще стоящих неподалеку старосту и парикмахера. Однако Беркут напомнил, что они не владеют немецким, и он успокоился. — Пригодных отберут, а всех остальных, как вы уже догадываетесь...

С территории лагеря, со стороны плаца донеслись звуки автоматной очереди, перечеркнувшей и заглушившей чей-то предсмертный крик отчаяния. Обер-лейтенант и Беркут умолкли и прислушались. Ни выстрелы, ни крик больше не повторялись. Словно и не было их, словно послышалось.

«Одним лагерником стало меньше, — пронзила мозг Беркута банальнейшая, по лагерным понятиям, догадка, — никак двадцать пятым». Но именно она подтолкнула его к решению:

— Я согласен, обер-лейтенант. Конечно, согласен, — вдруг заволновался он. — Внесите меня в список. Моя фамилия — Борисов, порядковый номер 116343.

Обер-лейтенант внимательно посмотрел на Андрея и, чуть помедлив, достал записную книжку. Записав фамилию и номер, он еще раз осмотрел Беркута, очевидно, ставя себя не на его место, а на место врача, отбирающего «людской материал».

— Думаю, с медиками у вас проблем не возникнет.

— Век признателен буду, господин обер-лейтенант.

— Надеетесь убежать? С поезда, по дороге? Конечно, надеетесь.

— Надеюсь выжить — так будет точнее, обер-лейтенант.

Вижу, вы крайне неохотно называете меня коллегой, Борисов, — заметил офицер, уже уходя из блока. — А я бы предпочитал, чтобы вы обращались ко мне именно так. Ну да ладно. «Жизнь — есть жестокое милосердие божье». Прекрасно сказано! Считайте, что это изречение спасло вам жизнь. Хотя лично я больше отнес бы такое определение к смерти. Ибо на самом деле это смерть есть «жестокое милосердие божье».

— Наверное, все зависит от того, кто и как понимает смысл жизни. И в какие рамки поставила его судьба.

— Это уже философия, — неожиданно резко и холодно отрубил обер-лейтенант, словно доводить свои размышления до философской грани ему как педагогу и офицеру было непозволительно. И, не произнеся больше ни слова, ушел из санитарного блока.

19

— Послушай, лагерь-майор, ты, по-моему, не все говоришь. Если у нас есть эти коротковолновые... — постучал Меринов ногтем по замаскированному под пачку «Казбека» передатчику, — значит, мы наверняка можем вызвать самолет. И нас подберут. Где-нибудь на лесной опушке. Или в степи. Ведь подбирают же Советы своих, русских, то есть партизан.

~ Если сможем сообщить, что задание выполнено, — за нами, возможно, и пришлют самолет. Но не раньше.

— А если убрать Кровавого Кобу не удастся?

— Тогда нужно убедить Скорцени, что это просто невозможно сделать. Но попробуй убедить в этом самого Скорцени.

— Вот видишь, я чувствовал, что знаю не все. Почему мы до сих пор не сообщили, что прибыли на явочную квартиру?

— На связь — через пять суток после приземления. Зачем засвечиваться? Запеленгуют. По мне, так вообще нечего в эфире распинаться.

— Таким было твое условие?

— Таким, — твердо ответил Кондаков.

— А почему ты перестал называть меня капитаном? Считаешь, что недостоин?

~ Прошу прощения, господин капитан.

Вот уже вторые сутки они отсиживались на явочной квартире в небольшом подмосковном поселке. Хозяин ее, шестидесятилетний столяр-краснодеревщик, совершенно не удивился появлению гостей. Приняв пакет с деньгами, который предназначался ему в виде платы за постой и за службу, потом еще один, поменьше, на двухнедельное содержание своих «квартирантов», он иронично проворчал: «Ни черта они там толком не знают, что здесь почем на черном рынке. Ну да что с них...» И больше не встревал ни в какие разговоры-переговоры.

— «Господин капитан». Приятно звучит. Страшно подумать, что рано или поздно придется снять форму и опять стать обычным уркой. Не поверишь: иногда я действительно начинаю чувствовать себя офицером.

— Вернемся в Германию — и ты станешь им. Ведь и сейчас ты уже унтер-офицер.

— Я ведь уже сказал тебе, лагерь-майор: не вернусь я в Германию.

— Тогда почему до сих пор здесь, на явке?

— Ясное дело почему: нужно привыкнуть, осмотреться. Сегодня я целый час гулял по окраине Москвы. И весь час — в страхе: вот-вот остановят, проверят документы — и в подвал энкавэдэ. Под вышку. Под вечер шурану еще на часок. Пора подыскивать вдовушку, лет под тридцать. Ты-то к своим знакомцам по сталинскому гаражу когда двинешь?

— Завтра, утречком. Первый визит фронтовика. Разведка боем.

Под вечер Меринов действительно куда-то ушел. Как только за ним закрылась калитка, к майору наведался хозяин, который предпочитал целый день возиться в саду или отдыхать в довольно теплой капитальной пристройке.

— Чего тянешь, майор? — мрачно спросил он.

— Вы о чем это, Петр Степанович?

— Знаешь, о чем. Пристройка моя с хитрецой. Тары-бары ваши подслушиваю... иногда. Напарничек твой на вольную запросил. К тому же, по жаргончику сужу, из бывших зэков. Он или сразу сдаст нас обоих, или через два-три дня в милицию попадет и там расколется.

— Он должен уйти.;. Мы так договорились.

— Из нашего дела, майор, или кто ты там на самом деле, так просто не выходят. — Старик был мал ростом и тощ телом. Дистрофически запавшая грудь его почти ежеминутно издавала надрывный кашель и астматические всхрипы, которые свидетельствовали о том, что земной путь его уже недолог. — Из нашей игры так не выходят, майор. Предательство — великий грех. Зачем допускать, чтобы капитан 1убил свою душу?

— О душе заботишься?

— Ты прав, — перехватил он взгляд Кондакова. — Не жилец я на этом свете. Легкие... Да не боись, не туберкулез. Просто гнилые они у меня: Но все равно умереть хочу в своем доме, по-людски, а не в камере НКВД, под пытками.

Кондаков медленно закурил папиросу и потом долго и старательно гасил ее о каблук.

— С душой мы, допустим, разберемся. Что будем делать с телом?

— Усадьба у меня не то чтобы слишком уж на отшибе. Но неподалеку — парк, на краю которого небольшой овражек, давно превращенный в свалку. Там-то нам и придется потрудиться.

20

— Я никогда ничего не скрывал от тебя, Борман. Есть вопросы, обсуждая которые, я могу быть откровенным только с тобой.

«Майн кампф» лежала на высоком столике, словно на соборной кафедре, и фюрер склонился над ней, как великий грешник — над

Святым Писанием. Предвечерний закат обагрял готическую строгость окна, превращая его в розовато-голубой витраж.

— С Борманом, мой фюрер, вы можете быть откровенны в любых вопросах. Потому что откровенны вы — с Борманом.

Гитлер одобрительно кивнул. Раз и навсегда избранная рейхслейтером форма высказывания о самом себе в третьем лице позволяла руководителю партийной канцелярии говорить со всей возможной откровенностью, не опасаясь выглядеть нескромным и не сдерживая себя соображениями некоего сугубо личного характера.

— Заговор, устроенный против меня генералами, очевидно, очень сильно подорвал авторитет Германии в Европе да и во всем мире. Чувствую это по поведению тех немногих союзников, которые у нас еще остались. — Несколько секунд Гитлер сидел, не поднимая головы, словно прислушивался к тому, как отреагирует на это горестное признание один из последних союзников, оставшихся у него здесь, в самом Берлине. Но поскольку партайфюрер предпочел безмолвствовать, Гитлер грузно поднялся и прошелся по кабинету. Даже сейчас на нем была нахлобученная на уши бронированная фуражка. Брюки военного покроя неряшливо оседали на высокие голенища сапог, а китель топорщился на спине и под офицерским ремнем. В этом одеянии фюрер выглядел так, словно собрался появиться перед строем почетного караула, однако не решался сделать это, заметив, что мундир его совершенно не соответствует случаю.

— Я не говорю сейчас о моем личном авторитете, Борман. О нем я как-нибудь позабочусь.

— Он непререкаем, мой фюрер. Свидетельствую об этом со всей ответственностью старого товарища по партии.

— Нет, Борман, — непринужденно продолжал свою мысль фюрер, — речь идет именно об авторитете Германии. Ибо свой личный авторитет я восстановил сразу же, самым жесточайшим образом подавив подлый заговор предателей.

Борман стоял, держась поближе к окну, и молча наблюдал за тем, как мечется этот вчера еще всевластный человек в клетке своего душевного смятения, в подземелье былого величия, в храме собственных неискупленных грехов. Рейхслейтеру казалось, что достаточно одного его слова, чтобы фюрер вновь ощутил себя властелином рейха или, наоборот, в который раз осознал всю безнадежность дальнейшей борьбы не только против неисчислимых врагов, со всех сторон обступивших страну, но и за власть в самой Германии.

Борман, эта «партийная тень фюрера», ничуть не сомневался, что такой силой воздействия он все еще обладает. Рейхслейтер не раз доказывал себе это, несколькими словами возрождая в Гитлере воинственный дух короля Генриха I времен битвы при Унтрусте или вгоняя его в еще большую депрессию, в мрак подозрительности, в озлобленность на все в мире, включая и свое ближайшее окружение.

Очень долго Мартин добивался права абсолютного влияния на вождя, оттесняя при этом всех остальных — фельдмаршалов, генералов, политиков, личных порученцев и астрологов. В то время, когда многие другие при дворе фюрера погибельно рвались к единоличной власти, прийти к которой можно было, лишь заполучив тот самый анафемский «труп Гитлера», без которого рухнул весь «заговор 20 июля», он, Борман, утверждал свое всевластие «тени фюрера», невидимого властелина не столько рейха, сколько души и духа Гитлера. И этого пока что было вполне достаточно, чтобы удовлетворить его личную жажду восхождения на олимп власти, его амбиции. Но только пока.

Партайфюрер уже давно сказал себе: «Для того чтобы когда-либо стать первым, нужно вначале научиться быть вторым». Первым, по его глубокому убеждению, человек может стать волею судьбы, совершенно неожиданно, на гребне слепого случая. А властвующими вторыми становятся, как правило, величайшие политики и величайшие интриганы. Впрочем, возможно ли слыть талантливым политиком, не будучи талантливым интриганом?

Став «партийной тенью фюрера», сконцентрировав в своих руках почти всю реальную власть над партией, Борман еще не почувствовал себя «властительным вторым». Но все же настоящим «копьем судьбы» стало его влияние на фюрера — повседневное, ненавязчивое, проявляющееся прежде всего в почти панической потребности Гитлера постоянно видеть Бормана рядом с собой — то ли как исповедника, то ли как злого гения-искусителя. [7]

— Неужели они опять осмелятся, Борман?

— Наши генералы? — встрепенулся рейхслейтер, с трудом вырываясь из собственных грез величия. — Осмелятся, мой фюрер, осмелятся.

Гитлер остановился и удивленно уставился на рейхслейтера. Решительность, с которой Борман произнес эти слова, была слишком отчаянной даже для «партийной тени фюрера».

— Некоторые из тех, что сумели отсидеться во времена наших чисток в июле... Им ведь нечего терять. Они ведут себя, как смертники. А потому все еще могут осмелиться. Но мы сокрушим их. Мы их сокрушим. Они обречены, мы их!..

— Не надо об этом, Мартин, — недовольно прокряхтел Гитлер. При всей своей ожесточенности по отношению к заговорщикам и членам их семей на него временами находили волны смятения. И тогда он вспоминал слова одного из генералов, который, зная об устроенной фюрером при подавлении путча мясорубке, воскликнул: «Да стоит ли жизнь этого губителя рейха крови стольких достойнейших людей Германии?!» И, сам тому удивляясь, Гитлер действительно начинал задумываться: стоит ли? Оправданы ли будут подобные репрессии в глазах миллионов германцев после того, как война закончится и мысли людей, столь чуждых ему сейчас, обретут вновь христианский образ.

Поняв, что произошел тот редкий случай, когда он не сумел уловить настроения вожака, рейхслейтер тут же решительно подошел к столику, взял в руки «Майн кампф» и, держа ее, как Библию, на обеих ладонях, отчеканил:

— Их-то мы сокрушим, мой фюрер, в этом я нисколько не сомневаюсь. Удастся ли сокрушить всех тех, кто осмелится оценивать наши деяния и писать «библейские мифы» рейха? Его историю. Я давно хотел сказать вам об этом, мой фюрер. Борман всегда прямо говорит то, о чем думает он сам и многие его товарищи по партии. Нам нужен новый «Майн кампф».

— Новый... «Майн кампф»? — почти с ужасом спросил фюрер, не в состоянии поспевать за ходом мыслей рейхслейтера.

— На этой, первой книге учились мы — фронтовое поколение, старые партийцы, сумевшие сотворить величие Третьего рейха. Но те, что придут после нас... Нет, вы поймите Бормана... Если уж он заговорил о будущем, то он действительно заговорил о том будущем, которое воскресит или умертвит в умах и душах германцев наше с вами дело, мой фюрер. Последующие поколения должны услышать сагу о нашей борьбе из уст самого фюрера. Вторая «Майн кампф» поведает им о том, как мы утверждали Третий рейх, как сражались и погибали под его развалинами. Что мы при этом думали, куда шли и какими помыслами руководствовались.

— Но сейчас у меня нет для этого времени, Борман, — слишком холодно и рассудительно возразил Гитлер. — Меня занимает совершенно иное: армия, положение на фронтах, погибельное состояние экономики, дипломатия...

— Впредь это пусть занимает наших фельдмаршалов, политиков и экономистов. Мы, ваши старые товарищи по партии, видим призвание фюрера в том, чтобы дать германцам, национал-социалистам всего мира новую священную книгу. В ней будет изложена вся та правда, которая в конечном итоге станет истинной теорией и историей нашего движения в тридцатые-сороковые годы. Нельзя тянуть с ее созданием. Приступать следует немедленно. Сегодня же. Борман, ваш секретарь , готов помочь в этом.

— Но не время сейчас, — поморщился фюрер, еще больше раздражаясь. Хотя чувствовал, что неправ. — Не время!

Однако Борман не ошибался: тянуть с книгой не стоило. Если только решиться на нее. Другое дело, что Гитлер никогда не говорил с рейхслейтером на эту тему. Каждый раз, когда фюрер решался перечитывать или хотя бы просматривать свой основной теоретический труд, он ловил себя на мысли, что книга, главный плод его жизни, не завершена. Что, собственно, в ней отражено? Некоторые факты, проливающие свет на истоки движения? Общие рассуждения, азы партийной идеологии, которые должны быть поняты и восприняты каждым национал-социалистом?

Но по времени своего повествования «Библия фашизма», как уже успели окрестить ее, завершается всего лишь ноябрем 1926 года. То есть давным-давно устарела. Как документальное свидетельство эпохи становления она еще имела смысл, но если думать о настольной книге будущих поколений германцев... [8]

«Мы, национал-социалисты, сознательно подводим черту под внешнеполитическим прошлым довоенных времен... Мы переходим, наконец, к политике будущего, основанной на расширении нашего пространства. Когда мы говорим сегодня о приобретении новых земель и нового пространства в Европе, то в первую очередь думаем о России и о подчиненных ей окраинных государствах». Вот что любили цитировать все те, кто разделял его идею «натиска на Восток», выживания в условиях нового жизненного пространства...

«Дранг нах Остен» состоялся. Русская кампания приближается к завершению. Какие-то восточные пространства еще, возможно, будут удержаны, какие-то на время утеряны. Но в общем-то исход ясен. И Борман, несомненно, прав: будущим поколениям понадобится философское осмысление почти двадцати последних лет пути Германии. Кто-то должен проанализировать ошибки движения, воспеть его воинский дух, поведать о планах создания СС-Франконии и установления нового порядка на восточных территориях. Конечно же лучше будет, если мир узнает обо всем этом из его, Гитлера, уст, нежели из лживых уст германоненавистников, врагов их движения.

— Работа над второй книгой позволила бы вам отрешиться от военной повседневности и явить миру труд, способный привлечь на нашу сторону миллионы новых сторонников.

— Меня уже пытались отстранить от командования армией, Борман. Правда, под иными предлогами. Но маневр этот генералам не удался, — Гитлер остановился напротив Бормана, и тот увидел, что подслеповатые глаза вождя слезятся. Было в них что-то старчески грустное и в то же время бездумное.

— Буду откровенен с вами, мой фюрер. Генералы могут подвергать сомнению ваши полководческие способности — это их право. Они ведь не только вам, они и друг другу не доверяют, при том что каждый считает себя Ганнибалом. Но никто, вы слышите, мой фюрер, — потряс он обоими кулаками, явно подражая при этом Гитлеру, — никто не должен усомниться в вашей способности стоять во главе партии и рейха. Никто ни на минуту не должен усомниться в том, что он следует за мудрым, знающим дорогу вожаком. Вот чего я хочу, мой фюрер, советуя начать работу над «Новым заветом» национал-социализма, ибо старый уже зачитан до дыр двумя нынешними поколениями. Если вы согласны, завтра же посажу десяток историков и лично буду обобщать весь собранный ими документальный материал.

Гитлер подошел к расстеленной на столе карте военных действий и сквозь все ту же маску смертельной усталости всмотрелся в нее. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять, что он напоминает человека, который готов возненавидеть каждого, кто попытается вырвать его из привычного мира, привычного образа мыслей.

«Он продолжает жить своими фронтовыми иллюзиями, надеждами и... поражениями, — сделал для себя вывод Борман. — Он уже не вожак, он — погрязший в поражениях, надломленный ими, разуверившийся в своих способностях полководец, которого даже собственные генералы давно признали бездарным. И тебе нечего больше делать здесь. Клич Гейдриха «Все за вожаком!» — развеялся в залпах орудий, поэтому тебе, Борман, делать здесь больше нечего. У тебя больше нет вожака. Из западни, в которую он завел всех нас, придется выбираться в одиночку, полагаясь только на свое чутье».

— Кстати, мне стало известно, что в Москву послана диверсионная группа с заданием убить Сталина. Стоит ли нам вспоминать об этом при подготовке материала для новой книги?

— Что?! — встрепенулся Гитлер. Упершись руками о карту, он по-волчьи, всем туловищем повернулся к рейхслейтеру и замер в такой позе, словно приготовился к прыжку.

— Я имел в виду группу русских диверсантов, посланную...

— Мне ничего не было известно о подготовке подобной группы. И тебе, Борман, — тоже.

— В подобных делах всегда известно только то, что известно вам, мой фюрер.

— Но если бы я решил направить такую группу, то возглавил бы ее «первый диверсант рейха».

Борман все больше опасался восхождения диверсионной звезды Скорцени. Не зря англичане называют его «самым страшным человеком Европы». Борман нутром ощущал, как тот все ближе подступает к фюреру, какое гипнотическое воздействие на него оказывает. Особенно усилилось его влияние после подавления путча Еще бы! Спаситель рейха. Хотя, если разобраться, майор Ремер со своим батальоном «Гроссдойчланд» сделал куда больше.

— И все же такая группа заброшена.

— Гибель Сталина конечно же многое могла бы изменить... Но жертвовать сейчас Отто Скорцени я не могу даже ради этого.

— Жертвовали же мы им ради спасения Муссолини.

— Ради спасения Муссолини — да. Но у меня нет двух Скорцени. Он мне еще понадобится. Тем более что гибель Сталина уже вряд ли остановит Жукова, Рокоссовского и прочих.

«Значит, о подготовке покушения на Сталина он знал, — утвердился в своем мнении Борман. — Но от меня скрыл. Что ж... Сталин будет польщен тем, что его убийством занимался лично фюрер. И приятно удивлен, узнав от меня, что диверсионная группа уже в Подмосковье. Правда, возглавлять ее поручено не Скорцени, что позволит Сталину вздохнуть с явным облегчением».

— Вы правы, мой фюрер. Но вот вам результат: группа злила без Скорцени. И исчезла. Скорее всего, погибла или сдалась. В любом случае операция провалена.

— Судя по тому, что прошло уже три контрольных срока... — угрюмо кивнул фюрер, вновь подтверждая догадку рейхслейтера. — Но запомни, Борман, слава уличного убийцы Сталина, Черчилля или еще кого бы то ни было мне не нужна. Я привык сражаться в открытом бою, как подобает германскому рыцарю. В этом сила нашего движения, Борман.

21

Пока старый агент, перешедший в немецкую агентуру из белогвардейского подполья, бывший поручик Лозовой и обер-лейтенант вермахта Кондаков решали, как бы поделикатнее избавиться от тела Меринова, сам Меринов неожиданно наткнулся на неболынзло компанию из двух местных забулдыг. Узрев слегка подвыпившего капитана, аборигены решили, что есть повод покалякать о фронте и вообще о жизни.

Стакана вполне хватило, чтобы капитан окончательно взбодрился и начал рассказывать фронтовые байки. Фантазия его извергала целые гейзеры, благодарные уши тоже не увядали Возможно, этот вечер так и остался бы в его жизни вечером фронтовых воспоминаний, если бы мимо хаты-развалюхи, во дворе которой приютились эти трое, не проходила одна из местных молодух.

— Стоп, кореша! — мгновенно отреагировал Меринов на это помутнение горизонта. — О превратностях жизни мы с вами потом покалякаем, пора заняться самими превратностями.

— Это не та, капитан! — успел крикнуть вслед ему один из забулдыг. — Эта еще «воюет»!

Однако остановить Меринова его предупреждение уже не могло. Сработала давняя привычка: как только чуток выпивал — неотвратимо тянуло «на баб». А как только дорывался до одной из них — сразу же нуждался в основательной выпивке. Тюрьма, фронт, а затем лагерь военнопленных и разведшкола, казалось бы, должны были избавить его от этой губительной страсти; но, по всей видимости, не избавили. Выпив со случайными собутыльниками и завидев бедрастую молодуху, Меринов вдруг совершенно забыл, что он в форме и вообще кто он и как попал в этот подмосковный поселок.

— Эй, маруха! — окликнул он женщину. — Не подарить ли нам один смазливый вечерок богу любви? — начали всплывать из глубин его полузабытого блатного запаса фраерские «изыски», каковыми он славился еще в своей родной Феодосии.

Женщина оглянулась, и на лице ее мелькнуло некое подобие растерянной, сочувственной улыбки. Но так и не остановилась.

Меринов дал полный крейсерский ход и начал подчаливать к молодухе, пытаясь прижать ее к каменному забору. Он твердо верил в свои мужские достоинства и знал: главное — остановить девицу и заставить заговорить с ним. Остальное приложится, как ракушки к ржавому якорю.

Однако женщина в самом деле оказалась из тех, «все еще воюющих», фронтовичек... Вырвавшись из его объятий, она выкрикнула то самое страшное, что только способен был услышать фраер, некогда покорявший всю феодосийскую набережную:

— Да иди ж ты проспись, мерин сивый!..

Это «мерин» вырвалось у нее случайно. Возможно, она сотни раз охлаждала им своего мужа и всех приставал. Откуда ей было знать, что сейчас она употребила ту самую презрительную и ненавистную Дмитрию кличку, которой его, Меринова, бывало, отшивали в Феодосии знакомые портовые экстрашлюхи, из тех, что даже ему были не по зубам, поскольку в подлунный час их уводили в рестораны забурелые в загранке моряки и плешивые иностранцы.

— Но ты, профура хреновая! — вновь подался вслед за ней Меринов. — А ну-ка причаль на пару веских слов!

— Отцепись, я тебе сказала! — грозно окрысилась женщина, выходя на центральную улицу поселка, эдакий местный Бродвей, на который ему, диверсанту, и в трезвом виде выходить было опасно.

— Ты кем брезгуешь, вша венерическая?! — вошел в раж Меринов, вновь пытаясь захватить молодку в свои объятия.

Но женщина вырвалась, хлестнула его по лицу и побежала.

— Стерва вонючая! — озлобленно прорычал Меринов, не заметив, что сзади, из переулка, вынырнул милицейский патруль. — Я — офицер, черт возьми, и не позволю!..

Забывшись, Меринов произнес эти последние слова по-немецки. Он и знал-то немецких слов не так много, чтобы опасаться провала на этой почве. Но эту фразу он не раз произносил, встречаясь с гулящими немками, которых курсантам школы время от времени подсовывали для секспрофилактики. А теперь их услышал милицейский патруль.

В отделении милиции Меринов еще пыжился и требовал выпустить его, фронтового офицера. Но уже в гарнизонной комендатуре, когда начали внимательно знакомиться с его документами и подробно выяснять, где воевал, где находится часть и почему оказался в Подмосковье, — притих и слегка протрезвел. А затем появился офицер контрразведки, профессионально поинтересовался, откуда «товарищ капитан» знает немецкий и почему—как показали свидетельница и те двое забулдыг, с которыми он пировал, — свой родной русский у «товарища капитана» зэковско-приблатненный. С одной стороны, вроде бы приблатненный, ас другой — вишь, по-фрицевски заговорил.

Однако устраивать допросы с пристрастием смершевец не стал. Наоборот, поставил перед залётным капитаном граненый стакан водки и сочувственно посоветовал: «Похмелись, фронтовик. Исповедоваться будешь на передовой. Я тебе и так верю».

Не успел Меринов поставить на стол пустой стакан, как смершевец вновь наполнил его:

— А теперь — за Родину, за Сталина.

— Не могу. Хватит, — попробовал спастись капитан.

— За вождя выпить не желаешь?! Да за него люди жизни отдают.

— Я тоже отдавал.

— Тогда по полной — и вперед.

Меринов прекрасно знал, что последует за этим стаканом. Он окончательно раскиснет и расколется. Его запугают и расколют так, что хватит не на одну — на две «вышки».

— Все, лейтенант, все... — смел со стола не только свой стакан, но и стакан смершевца... Мне нужно увидеться с твоим генералом.

— Может, сначала с маршалом?! — схватил его за грудки смершевец, обозленный тем, как Меринов повел себя при человеческом с ним обращении.

— Если можешь, то с Берией. Только быстро. Дело государственной важности. Речь идет о покушении на Сталина. На самого...

С минуту лейтенант смотрел на него налитыми кровью глазами, мучительно определяя, с чего начать говорить с этим типом «по-иному».

— Что ты тянешь, лейтенант? Говорю тебе: о покушении. Задание у меня: убить.

— Тебя что, болванкой по голове чардарыхнуло? — так и не решил смершевец, с чего начать.

— Это твой шанс, лейтенант. Третья звезда на погон и орден на грудь. Я с той стороны. С неба. Срочно выведи на свое начальство... Тебе лично я больше не скажу ни слова. Только генералу.

— Так ты это серьезно или спьяну? — и верил и не верил ему лейтенант. — Ты понимаешь, что ты несешь? — притишил голос контрразведчик, зная, что проколов в таких делах не прощают.

— Спьяну, конечно. Но только слишком серьезно, лейтенант. Операцией занимается фюрер Адольф Гитлер. Лично. Нас готовил Скорцени. Слышал о таком?

— Н-нет, — растерянно повертел головой лейтенант.

— Мог бы и слышать. Первый диверсант Германии. Но просвещаться будем потом. Звони. Я пришел оттуда. Но работаю на своих. Понял? Садись на телефон. Мне нужен генерал. Так и говори: «Группа, прибывшая с заданием... убить Сталина».

Все еще не сводя с пьяного глаз, лейтенант взялся за аппарат, но тотчас же отдернул руку, словно ухватился за раскаленный утюг.

Дрожащими руками извлек из кармана брюк серебряный портсигар, угостил капитана и, отойдя кокну, задумчиво курил, всматриваясь в раскрасневшееся лицо «подопечного».

«Наглеет? Придуривается? — решал он для себя. — Подставить таким образом хочет? Какой же я идиот, что накачал его! Вдруг из разведки, но только нашей?»

— Ну, смотри, капитан, если окажется, что это пьяная дурка, придется тебе группу самому придумывать.

До генерала ему, лейтенанту, добраться было трудно. Вначале он позвонил своему капитану. Тот покрыл его недоверчивым матом, но все же вышел на майора. Майор где-то на даче отыскал подполковника. Тот попытался лично сунуться к генералу, но генерал отчитал, послал и потребовал... чтобы с ним связался полковник.

...На явочную квартиру Меринов явился только к девяти утра. От него убийственно разило водкой и дешевыми духами. На погоне между звездочками запутались два длинных волоса яркой блондинки, которые сразу же были замечены Кондаковым.

— Что ты мечешься, гусь недобитый?! — свирепо уставился на него командир группы, кивком головы отправляя хозяина квартиры проверить окрестности.

— Да бабенку тут одну... Шимбурная баба. Последнюю такую в Феодосии лапал.

— За такое «лапанье» тебе пулю в лоб пустить надо, понял, жених моченый?!

— Заткнись, — икнул пьяно Меринов. — Баба что надо! Если не сложится — денек-другой у нее перекантоваться можно. Когда на встречу?

— Сейчас.

Меринов дошел до кровати, упал на нее и несколько минут лежал, раскинув руки и мертво уставившись в потолок. Поглядывая на него, майор нервно прохаживался по комнате.

— Ну что, что?! — оглянулся на появившегося в дверях хозяина.

— Пока все тихо.

— Уверен?

— Все осмотрел. Похоже, что действительно за бабой таскался... — брякнул отставной поручик, считая, что Меринов спит.

— А вы что, решили, что в энкавэдэ побежал? Переночевал там, а потом сюда явился? Вы, фраера вонючие, за кого меня держите?

— За ублюдка, — раздраженно объяснил Кондаков.

— Хотя... все может быть, — неожиданно засомневался хозяин логова.

— И я так думаю, — согласился Кондаков.

— А ты, пидор деникинской закваски, заткнись! — пошел капитан на Лозового, и даже не заметил, как в руке у того блеснул нож. А метал ножи бывший поручик с мастерством циркача.

22

Присев на топчан, староста и парикмахер очумело глядели на Беркута-Борисова. Прежде всего они были поражены тем, что он свободно владеет немецким. Теперь каждый из них задавался вопросом: кто же этот пленный на самом деле? Действительно ли обычный заключенный или все же опытный агент гестапо, подсаженный сначала в общий лагерь, а затем и к ним в блок?

— Обер-лейтенант обещал подарить вам, Юзеф, целую неделю отсрочки, — объявил Беркут, все еще стоя у окна и осматривая сквозь густую решетку лагерный дворик между их бараком и глухой каменной стеной, увенчанной колючей проволокой.

— Мне? — жалобно как-то переспросил парикмахер. — Целую неделю? Но зачем?

— Что значит: «зачем»? — удивленно переспросил лейтенант. — Вам надоело жить?

— Не жить, а ждать смерти. И не надоело, а страшно. Еще целую неделю ждать гибели.

— Но зато жить. Вы сами этого хотели.

— Жить в ожидании смерти — вы называете «жить»? Я и так жду ее уже два года. По трем лагерям прогнали. Представляете: два года ожидания смерти?! Изо дня в день, — тихо, бесстрастно говорил Юзеф, совершенно не радуясь этому известию. — Когда так долго ждешь ее, она начинает казаться даже желанной. Думаешь: Господи Праведный, поскорее бы это наступило!

— И смерть начинает восприниматься как жестокое милосердие, — неожиданно согласился Беркут.

— Именно так, именно так. Вы очень верно заметили: как жестокое милосердие. Ибо нельзя вечно жить в страхе перед смертью.

— И все-таки, услышав, что вы зачислены в «ангелы», я попросил обер-лейтенанта...

— Я понял. Это я понял. Спасибо, конечно. Вы добрый человек. Тот, истинный, библейский ангел. Они ведь и святое слово «ангел» испоганили. Озвероподобили. Вы — добрый... Но зачем?

— А ты пойди и откажись, гнида лагерная! — вскипел староста. — Чего ты ноешь?! Тебе неделю жизни подарили. Неделю! Подарили. Другой бы в ноги упал, а он... вша недобитая! Не знаю, правда, с чего это обер-лейтенант вдруг так расщедрился... С чего это он, а, Борисов?

Беркут не ответил. Староста подошел к нему, потоптался за спиной и вызывающе уставился в затылок.

— Что-то я так и не пойму, откуда ты взялся здесь, Борисов? — Молчание и вообще все поведение Беркута уже начало его раздражать. — Не тот ли ты Борисов, что был старшим команды могильщиков? Другого я здесь, в лагере, не знал.

— Не стоит нервничать, Журлов, — спокойно ответил Андрей, скрестив руки на груди и презрительно окидывая взглядом старосту. — Даже если и тот самый.

Журлов на какое-то мгновение замер, потом снова прошелся по блоку.

— Ага, значит, тот самый? — оскалился в неискренней улыбке, садясь на свои нары. — Я-то думаю, почему фамилия такая знакомая? Тот, значит?..

— Ты чего? — настороженно посмотрел на него Юзеф. — Не веришь, что ли? Не видел разве, его сам обер-лейтенант знает?

— А кто сказал, что не верю?! — взорвался староста, подхватившись. — Кто сказал?! Я только спросил фамилию... Потому как знакомая.

— Ты просто так не можешь. Просто так ты не спрашиваешь.

— Заткнись, гнида лагерная! И считай, что ты снова «ангел», понял?! Двадцать четвертый по счету. На завтрашний день. Ишь чего захотел: «неделю отпуска»! Завтра же пойдешь! Комендант тебя быстро на счетах прикинет. Слово скажу — и все!

«Он знал Борисова, — понял Беркут. — Напрасно я громко назвал при нем свою фамилию».

— Не беспокойтесь, обер-лейтенант сдержит слово, — вмешался Андрей, обращаясь к Юзефу. Заступничество поляка тронуло его. — Пока сдержит. А там — кто знает? Вдруг ситуация изменится, вы почувствуете себя лучше...

— Вы — первый человек в этом лагере, у которого хватает сердца и помогать и успокаивать меня, — молитвенно произнес Юзеф. — Спасибо. Все остальные... — осуждающе досмотрел на старосту.

— Что вытаращился?! — озверело пошел на него Журлов. — Такие, как ты, полужиды-полукровки, вообще не должны жить. Санитарная чистка общества. Слышал о такой?!

Он пытался ударить Юзефа, но Беркут успел перехватить его руку и, отведя ее в сторону, съездил старосту по челюсти.

— Можешь считать, что санитарная чистка уже началась, — вежливо объяснил он, когда, осев под стеной, Журлов немного пришел в себя.

23

Сталин внимательно прочел протоколы допросов Меринова, Кондакова и Лозового, отодвинул «Дело о покушении на тов. И. В. Сталина» и, закурив трубку, молча зашагал по кабинету.

То, о чем он только что прочел, поразило его. До сих пор ему было известно шесть или семь случаев «дел о покушении» на него и других членов Центрального Комитета. Но для него не было тайной, что дела эти оказывались наполовину или полностью сфабрикованными, в лучшем случае подогнаны так, что в террористы попадали люди, которые, хотя в душе, возможно, и ненавидели вождя, однако никакой реальной возможностью вложить свою ненависть в пулю или мину не обладали.

Но группа Кондакова — нечто совершенно иное. Рассказанное Мериновым совершенно не похоже было ни на одно из тех показаний, которые следователи из «передового отрЯда партии» время от времени выбивали у «врагов народа». Сталин давно ждал, что рано или поздно служба безопасности 1ермании снарядит в Москву отряд убийц. Точно так же, как ГПУ и НКВД не раз снаряжало убийц за рубеж, чтобы убрать Петлюру, Троцкого..

Сталин нажал кнопку и, лишь только появился дежурный секретарь, приказал:

— Берию.

Командир «передового отряда ума, чести и совести эпохи» явился буквально через пять минут. Оставив утром это расстрельное «дело» Сталину, он целый день напряженно ждал своего вызова. И дождался.

— Слушай, Лаврентий, зачем ты принес мне это дело? — неожиданно спросил вождь по-грузински.

Берия ожидал любого вопроса, но только не этого. Ответ вроде бы не составлял особого труда, но именно поэтому Лаврентий встревоженно задумался. По своему опыту общения с Кобой он знал, что самыми подлыми бывают именно такие, незамысловатые вопросы Сталина, ответы на которые давно лежат на губах, словно на гробовых досках. И еще Берию насторожило, что Сталин спросил это по-грузински. А он уже не помнил, когда в последний раз слышал, [10] чтобы Коба говорил с кем-либо из членов ЦК или правительства на языке своих предков.

— Считал, что вы захотите знать об этом, Иосиф Виссарионович, — попытался выдержать официальный тон. — Если уж враги решили поднять руку на самого...

Берия наткнулся на острие холодного взгляда Кобы и запнулся на полуслове: это на страницах «Правды» вождя разрешалось причислять к лику святых и непогрешимых, в разговорах наедине Сталин этого не терпел.

— Но все это установленные факты. Есть показания. Нами изъяты портативные радиопередатчики. Мы хоть сейчас можем устроить показательный судебный процесс... Пусть народ знает, какая опасность грозила вождю.

— А еще пусть народ узнает, что энкавэдэ умеет сажать не только свою собственную интеллигенцию, но и вражеских агентов.

Осунувшееся, иссеченное оспинами лицо Сталина передернула почти неуловимая саркастическая улыбка. Он. остановился напротив стоявшего в конце длинного стола шефа НКВД и, вынув трубку изо рта, начал старательно притаптывать пожелтевшим большим пальцем едва дымящийся табак.

— Это будет такой процесс, на который мы вполне можем пригласить американских и английских журналистов, — продолжал развивать свою идею Берия, встревоженно наблюдая за Кровавым Кобой.

— Зачем? — холодно прищурился Сталин. Чем больше он злился, тем отчетливее становился его грузинский акцент. — Чтобы эти журналисты, вся страна, весь мир знали, что наши солдаты не только сотнями тысяч сдаются в плен, но и потом пробираются на родину с заданием убить генерального секретаря партии?

Злость в глазах Сталина развеялась, вновь уступив место холодной, яростной презрительности.

«Что значит “зачем”»? — мысленно возразил Берия. Но разве это был первый случай, когда он позволял себе вот так же, решительно, возражать Сталину... мысленно? Знал бы об этом вождь. Но вождь, очевидно, знал не только об этом. Или догадывался.

Вернувшись к своему столу, он сел в кресло и, так и не предложив сесть Берии, с минуту молча листал страницы уже довольно пухлого дела.

— Скажи мне, Берия, сколько «покушений на товарища Сталина» ты уже организовал? Честно скажи. Цифру будем знать только ты и я.

Берия приблизился к столу, и пальцы его впились в спинку одного из стульев. Сталин задержал свой взгляд на руках, словно опасался, что первый энкавэдист большевистской империи вот-вот бросится с этим стулом на него.

— Сколько «раскрыл», товарищ Сталин? — неуверенно попытался подправить Берия, и от злорадного взгляда Сталина не укрылось, как побледнели его щеки и посинела вечно отвисающая нижняя губа...

— Раскрыл ты только первое. Да и то не ты, а милиция и тот лейтенант-чекист, которому попался этот негодяй, — постучал мундштуком трубки по страничке протокола допроса... — Верно говорю?

— Верно, — едва вымолвил задеревеневшими губами Берия.

Сталин взглянул на него с откровенным разочарованием, словно бы упрекал: «Вот видишь, Лаврентий, даже ты не пытаешься возражать. Вслух».

— Слушай, Лаврентий, а как называлась операция, которую разработала диверсионная служба СД по убийству товарища Сталина? В нескольких местах я находил слово «операция», но каждый раз за ним следовал пропуск. Что, агенты не согласились раскрыть ее название?

«Нэ нада была давать ему эта дэла», — вновь, будто ржавые шестеренки в старом часовом механизме, со страхом прокрутил Берия уже не однажды возникавшую мысль. И лицо его при этом посерело. Так, точно это его сейчас под пытками заставят назвать эту сверхсекретную операцию.

— Мне не хотелось, чтобы это название попалось кому-нибудь на глаза, было услышано кем-то из журналистов и вообще звучало где-либо. Даже на закрытом заседании суда, — тяжело ворочал словами «верный ленинец».

— «Закрытом заседании»? — нацелил на него мундштук, словно ствол пистолета, вождь всех времен и народов.

— А как же еще? Конечно, закрытом. Но если у товарищей по ЦК возникнет иное мнение...

Их взгляды скрестились, словно два ножа на потайной бандитской сходке. Сталин ждал. Но он по крайней мере знал, чего ждет. А вот Берию тянуть с ответом заставлял только страх.

— Что ты малчиш?! — прохрипел Коба. — У мэня нэт врэмэни выслушивать сопение министра внутрэнних дэл и бэзопасности.

— В Берлине эту операцию... — Берия судорожно заглотнул побольше воздуха, словно погружался на дно, и натужно прокашлялся. — В Берлине она получила название «Кровавый Коба».

Наступила длительная, тягостная пауза, достойная того, чтобы разрядить ее мог лишь пистолетный выстрел.

— Как ты назвал ее?

— «Кровавый Коба», — уже более уверенно и, как показалось Сталину, с явным вызовом подтвердил Берия. — Но назвал... не я, а-а...

Сталин осатанело повертел головой, словно пытался утолить неутолимую зубную боль. Открыв небольшую коробочку с табаком, наполнил им трубку, прикурил и мрачно взглянул на все еще стоявшего Берию.

— Что ты стоишь передо мной, словно солдат перед генералом? — столь же мрачно, но совершенно миролюбиво спросил его Сталин, уже почти без акцента. Подождал, пока Берия присядет на краешек стула, а сам поднялся, движением руки заставив Лаврентия сидеть. — Значит, они назвали операцию «Кровавый Коба»? Использовав мою... ну, скажем так, кличку. Почему ты побоялся записать ее в дело?

Берия поежился и виновато отвел глаза.

— Само название операции говорит о том, что организаторы террористического акта придавали ей политическое значение: что она должна иметь международный резонанс даже в случае ее провала. Правильно мы с тобой понимаем, Лаврентий?

— Показания диверсантов — тому подтверждение.

— Так должны ли мы давать Гитлеру и Гиммлеру возможность использовать этот резонанс? Нэ должны.

Берия ждал, что Сталин добавит еще что-то такое, что бы способно было прояснить его замысел. Однако вождь решил, что уже все сказано.

— Подумай над этим, Лаврентий.

«Над чем думать, черт возьми?! — хотелось выкрикнуть Берии, но он вовремя осадил себя: — А ты все же подумай».

— Почему бы нам не организовать такой же террористический акт против Гитлера?

— Террористический визит вежливости? — остановился Сталин у окна.

— Почему они могут, а мы нет?

— Потому что тогда мы, опять же, позволим немцам использовать пропагандистский заряд, направленный против нас самих. Понял?

— Как скажешь, Иосиф Виссарионович, — и не собирался упорствовать Берия.

— Возьми это дело. И не носись с ним по кабинетам. Пусть даже самым секретным. Через три дня жду тебя с докладом... Лаврентий.

* * *

Выйдя из кабинета, шеф НКВД ошарашенно оглянулся на дверь. Он так и не понял, о чем ему предстоит докладывать. О том, что Кондаков расстрелян без суда и следствия, убит при попытке к бегству? Так о чем тут докладывать и в чем проблема? Приказал — пальнули. За ним, Берией, не заржавеет. Что «дэла» не передано в суд? Так ведь кто решится передать его без разрешения Хозяина?

Уже когда Кремль остался далеко позади, Берия приказал свернуть к Москве-реке. Водитель знал то местечко в небольшом парке на изгибе реки, которое давным-давно облюбовал Лаврентий Павлович, и, немного попетляв по старинным улочкам, вырвался на пустынную аллею, словно на взлетную полосу.

Подойдя к чугунному парапету, Берия облокотился на него и всмотрелся в чернильно-свинцовую рябь.

Река завораживала его, течение мыслей постепенно сливалось с течением воды, и очень скоро он оказывался вырванным из потока реальной жизни, постепенно перемещаясь в задумчиво-бездумное небытие.

«А ведь ОН решил, что и это покушение сфабриковали мои расстрельщики, — всплыла в памяти недавняя обида. — ОН, очевидно, считает, что я уже способен заменить абвер, диверсионную службу СД и все прочие службы рейха. А если Коба догадывался, что кое-какие дела действительно были состряпаны, то какого дьявола делал вид, будто ничего не происходит?.. Да потому что знал: лучшего способа истребления внутренних врагов режима до сих пор никто не придумал. Извините, не удосужились. И не вздумай немедленно уничтожать этого диверсанта, Кондакова! Не спеши расстреливать его! — словно заклинание повторил Берия, так толком и не решив для себя, почему, собственно, он должен сохранять ему жизнь. — Не торопись. Так или иначе, а за тобой не заржавеет...»

Берия вдруг подумал, что если Кондакова отправить на тот свет прямо сейчас, то, во-первых, это может сразу же вызвать подозрение. Во-вторых, даст возможность Сталину вновь и вновь обвинять его в том, что операцию «Кровавый Коба» сам он и спровоцировал. А так — есть все еще не убиенный агент, которого можно допросить хоть в присутствии всего Центрального Комитета. И запросто проследить его путь к Москве.

«А ведь пока Кондаков будет жиреть на тюремной похлебке, Коба будет чувствовать себя неуверенно, — осенил себя сатанинской улыбкой Берия. — В любое время подробности операции, ее название могут выйти из-под покрова секретности. А то, что русский офицер, по заданию абвера, пытался убить самого вождя, «Кровавого Кобу»... Кому нужны такие прецеденты? А там ведь может всплыть и история с жандармом, давним знакомым Кобы еще по его вологодской ссылке. Но об этом еще не время...»

По реке медленно проходил небольшой пароходик, буквально забитый солдатами. Берию поразило, что с палубы его не долетало ни одного человеческого голоса — словно это был корабль, заполненный тенями давно погибших солдат-москвичей, решивших осмотреть свой город уже глазами астральных существ.

«В крайнем случае можно будет объяснить, что Кондаков нужен был для того, чтобы нащупать путь туда, в абвер или диверсионный центр СД, где этих живодеров готовили для отправки в Россию, — вернулся Берия к своим лагерно-земным теням. — А для убедительности подселить к нему провокатора. Под видом бывшего пленного, предателя, врага народа... Пусть лагерь-майор отведет душу».

Вернувшись к себе в кабинет, Берия тотчас же вызвал порученца и приказал перевести заключенного «К-13» в один из мордовских лагерей, в особый барак. Изолировать его там в блоке для иностранцев и подсадить «кукушку».

— Только предупреди начальника лагеря, что это он, начальник, нужен мне мертвым, а «К-13» еще понадобится живым.

24

Узнав, что после обеда Журлов неожиданно исчез из блока, Беркут ничуть не удивился. Этого следовало ожидать. «Одним меньше — только и всего, оправдал он свои действия. — Лишь бы что-то там не сорвалось, и этот предатель вновь не оказался здесь».

Однако к ночи староста так и не вернулся. Не появился и на следующий день, когда лейтенант уже прошел отборочную комиссию и заглянул в санитарный блок, чтобы забрать свои вещи, которых у него в сущности не было. Всего лишь повод, благодаря которому он получал возможность проститься с Юзефом.

— А где это наш друг, староста барака? — как бы между прочим поинтересовался он у санитара, уже собравшись уходить из блока.

— О, староста получил новое назначение, — ядовито заверил санитар.

— Теперь он — помощник коменданта?

— Вчера Журлов действительно попросил сводить его к коменданту лагеря. Тайком от вас.

— Почему тайком?

— Этого я не знаю, — отвел взгляд санитар. — Правда, по дороге он лепетал что-то странное... — Немец умолк, выжидая реакции Беркута.

— Не изображайте из себя швейцара у двери берлинского отеля. — Незло предупредил его Беркут. — Все равно подавать на чаевые нечего. Что такого странного он вам наплел?

— Что вроде бы вы не тот, за кого себя выдаете.

«Сволочь!» — внутренне вскипел Беркут, но вида не подал. Он понимал: теперь главное не растеряться.

— Вас это очень удивило? Я спрашиваю: вас это удивило?

— Что вы?! — испуганно развел руками санитар. — Я сразу сказал ему, что он идиот. Прежде чем переться к коменданту, следует высказать свои подозрения начальнику ликвидационной команды. Ведь это он покровительствует Борисову. А то потом обер-лейтенант Гольц не простит ему доноса. И еще посоветовал помалкивать и не лезть не в свое дело.

— Мудрый совет.

— Он тоже так решил. И пошел к Гольцу.

— А вот это уже зря.

— Что поделаешь, этот капо очень уж захотел выслужиться, — неуверенно улыбнулся санитар.

— А в лагере всегда предоставляется такая возможность, — поддержал его Беркут.

— Вот именно. Когда он заявил обер-лейтенанту Гольцу, что лично знал старшего команды могильщиков Борисова и что вы — не тот, за кого себя выдаете, обер-лейтенант искренне поблагодарил его за бдительность. Сказал, что он освобождает Борисова от должности старшего команды могильщиков, которая находится в его, обер-лейтенанта, подчинении, и назначает старшим его — бывшего старосту пятого барака Журлова. А с вами немедленно разберется.

— Значит, теперь Журлов стал старшим команды могильщиков? — уточнил Громов.

Санитар достал из карманчика швейцарские часы-луковицу, открыл узорчатую крышечку и взглянул на циферблат.

— Жаль только, что в этой должности ему осталось пребывать не более часа. До того момента, когда настанет пора вывозить на «санитарную обработку» очередную партию «ангелов».

— И что тогда? — не понял Беркут.

— Все очень просто, — зачем-то щелкнул каблуками санитар. — Обер-лейтенант Гольц пошутил. Дело в том, что сегодня очередь самой могильной команды. У могильщиков нервная работа. Устают. Их надо менять, так что погребать их будут уже другие. Правда, Журлов об этом пока не знает. Сюрприз!

— Вот уж действительно... — сурово согласился Андрей. Он должен был обрадоваться такому исходу, да что-то ему сегодня не радовалось. — Ну что ж, староста Журлов сам вытянул свой жребий. Вы-то, надеюсь, не сомневаетесь в том, что я действительно заключенный Борисов? — с трудом улыбнулся он санитару, с болью вспоминая пленных, которые ехали с ним в машине после расстрела. Он потому и не радовался гибели предателя, что сегодня — их смертный черед!

— Что вы, господин офицер! Я сразу понял, с кем имею дело, — подморгнул он, искоса поглядывая на Юзефа. — А если бы и не понял, все равно помалкивал бы. Меня это не касается. Жизнь уже проучила меня. Хорошенько проучила.

— Вы — истинный ариец, господин санитар, — тихо сказал Андрей, взяв его за локоть. — В свое время я обязательно вспомню о вас.

— Хайль Гитлер, — так же тихо ответил немец.—Я тут приготовил все необходимое, чтобы вы могли побриться, помыться, освежиться хорошим немецким одеколоном, который напомнит вам родные места. Это не приказ обер-лейтенанта, а моя собственная инициатива.

— Такая услуга не подлежит забвению. Кстати, где сейчас Гольц?

— Вынужден вас огорчить: стало известно, что через несколько дней Гольца отправляют на фронт. Я слышал об этом от писаря. С сегодняшнего дня он уже никого не пожалеет. Узнав о Восточном фронте, обер-лейтенант буквально озверел.

— Желаю, чтобы вас эта участь не постигла. Что слышно об эшелоне в Германию? С пленными, для работы в рейхе? Он не отменен?

— Нет. Это я знаю точно. Лучше бы было, если бы вы остались в лагере и сняли с себя это арестантское отребье. Мы бы подружились с вами, господин...

— Унтерштурмфюрер, — как бы невзначай проговорившись, обронил Беркут. И санитар мгновенно вытянулся, щелкнув каблуками. — Увы, у каждого своя служба.

Приведя себя в порядок, лейтенант переоделся в принесенную откуда-то санитаром более-менее сносно выглядевшую лагерную робу, которая к тому же оказалась выстиранной, и собрался уходить.

— Господин Борисов, господин Борисов, — негромко и вкрадчиво окликнул его Юзеф, до этого уже попрощавшийся с ним.

— Отпуск в две недели пока что остается в силе.

— Спасибо вам еще раз, — сказал поляк, пожимая его руку, и Беркут ощутил вдруг прикосновение стали. — Я вас не забуду, — тряс его руку обреченный, просовывая ему между пальцев лезвие ножа. — Для себя берег, — прошептал он. — Вены вскрыть.

Так, зажав небольшое, но острое лезвие, Громов и ушел из блока в барак, где собирали команду для отправки. Между пальцами он сумел пронести это свое единственное и неоценимое оружие через тщательный обыск конвоиров. Сохранил его и тогда, когда, погружая их в вагоны, охранники неожиданно приказали всем раздеться донага, чтобы даже этим исключить всякую возможность побега, а взамен выдали по куску брезента, завернувшись в который можно было зарыться в сено и, даст бог, не околеть от осеннего холода. [11]

25

На серпантине горной дороги лазурь морского залива открывалась совершенно неожиданно, ублажая путников успокоительным небесным озарением. Поросшие карликовыми соснами скалы представали на фоне моря во всей своей разноцветной контрастности, как на полотне мариниста. И белокаменная двухэтажная вилла, возникавшая на бедре расчлененного горным ручьем ущелья, — тоже казалась порождением все той же вдохновенной кисти. Как и россыпь небольших хозяйских построек, вымощенных красной черепицей, выделяющейся на фоне тусклой зелени миниатюрного сада.

— Притормозите, господин Тото.

— Могли бы и не предупреждать, княгиня. Я слышу это каждый раз, как только мы оказываемся на этом повороте.

Поначалу Тото действительно притормозил, но, вспомнив, какие чувства обуревают сейчас его повелительницу, свернул с узкой полоски шоссе и, рискуя сорваться с двадцатиметровой крутизны, пристроил «пежо» на крохотном пятачке, завершающемся прелестной мелкокаменистой осыпью. Капитан — он же «бедный, вечно молящийся монах Тото» — знал, что, очарованная пейзажем княгиня Сардони постарается не замечать опасности точно так же, как сам он почти не замечал тех прелестей, что открывались романтическому взору Марии-Виктории. Красоты лигурийского побережья Италии оставляли этого человека столь же равнодушным, как и все те страсти, что кипели сейчас в Италии вокруг личности дуче, созданной им на севере Итальянской республики, короля, маршала Бадольо и их отношений с англо-американцами — не то оккупировавшими всю южную и центральную часть страны, не то вошедшими туда в качестве союзников.

Выйдя из машины, княгиня храбро ступила на едва заметный каменистый барьер, чтобы там, на бруствере из гравия, пощекотать нервы не столько Тото, сколько своей удаче.

— Неужели Господу посчастливится уберечь от нас этот лигурийский рай? — спросила женщина капитан-монаха, остановившегося в полушаге, рассчитывая, что в последнее мгновение сумеет спасительно дотянуться до нее рукой.

— Будем надеяться, что лондонские апостолы сделали все возможное, чтобы подсказать ему это. Во всяком случае до сих пор, как вы заметили, авиация союзников обходит «Орнезию» стороной. Но что будет происходить, когда сюда докатится линия фронта, сказать трудно.

— Так будем же молиться, брат мой во Христе.

— Если кто-то еще способен на молитвы.

Отдых в «лигурийском раю» явно пошел княгине на пользу. Худощавые прежде щеки ее заметно оттаяли и даже предостерегающе налились; светло-шоколадный загар беззаботно упрятывал под своей свежестью какие бы то ни было порывы грусти и страха, а выгоревшие на солнце волосы казались еще более золотистыми, чем это было позволительно демонстрировать на побережье, посреди войны, где лукаво мудрствовали тысячи вооруженных и озлобленных мужчин.

Во всяком случае «бедный, вечно молящийся» монах из ордена Христианских братьев Тото, который даже в этот жаркий день предпочитал оставаться в монашеской сутане, в последнее время все больше опасался появляться с княгиней где бы то ни было вне виллы «Орнезия». Эту войну капитану английской разведки следовало во что бы то ни стало пережить. Сохранив при этом «лигурийский рай», княгиню, ее и свою репутации. Главные действия должны были разворачиваться в этих краях уже после войны.

Словно оправдывая его вечные страхи, из-за похожего на вздыбленного коня выступа горы появился открытый грузовик, битком набитый итальянскими солдатами. Они пили из горлышек, орали песню; бесстыдствуя, развеивали тоску по миру и женщинам в словах брани и изумления. Тото инстинктивно подался поближе к Марии-Виктории, стремясь хоть как-то прикрыть ее от глаз и бутылок, которые могли полететь в их сторону.

— Поедемте-ка с нами, синьора!

— Брось ты этого святошу! — добавили из второй машины. Как оказалось, двигалась их тут целая колонна.

— Эй, монах, побойся Бога, не греши прямо у дороги! Для этого существуют кусты!

— А еще нежнее — в море!

Все это время Мария-Виктория мужественно выстояла, повернувшись лицом к солдатам — так безопаснее — и безмятежно улыбаясь. Руки ее оставались при этом вложенными в глубокие карманы голубоватого плаща-накидки, из плотной, похожей на парашютный шелк ткани. Капитан-монаху сие одеяние нравилось уже хотя бы потому, что, во-первых, оно позволяло хоть как-то скрывать очертания ее соблазнительной фигуры, во-вторых, носить в каждом из карманов по английскому дамскому пистолетику. Еще один пистолет — «вальтер» — ожидал своего часа в перекинутой за спину дамской сумочке. Причем на случай обыска у нее имелся документ, уведомляющий, что княгиня Стефания Ломбези является лейтенантом службы безопасности, обладающим, естественно, правом ношения любого оружия. Впрочем, точно таким же документом мог, при случае, блеснуть и сам «бедный, вечно молящийся».

— В этот раз я едва сдержалась, чтобы не разрядить оба пистолета сразу, — все с той же беспечной улыбкой на лице призналась княгиня, провожая взглядом пятую, санитарную машину, уходящую в сторону Генуи. — Каждый раз, когда я вижу этих отправляющихся на убой самцов и слышу их скотство, у меня едва хватает мужества, чтобы не расплачиваться свинцом за каждый «комплимент».

— В сущности... солдаты как солдаты.

— И я слышу это от вас, воспитанника Оксфорда?!

— В Оксфорде я как раз надолго не задержался. Война завершается, и взгляды на врагов и союзников — временных врагов и не менее временных союзников — претерпевают изменения. Что же касается вас, княгиня...

— Тоже претерпевают? Наконец-то.

— Что же касается вас, то я всегда сомневался: стоит ли доверять вам оружие? Слава богу, что пока еще вам удается прикрывать свое презрение к обмундированным согражданам той же накидкой, которой прикрываете красоту тела.

— Было время, когда я тоже сомневалась: стоит ли доверять вам больше, нежели своему оружию?

— Чем завершились ваши муки?

— Решила, что куда надежнее доверять оружию.

Тото коротко, призывно хохотнул.

— Прислушаюсь-ка я, пожалуй, к совету того итальяшки, который кричал: «Эй, монах, не греши прямо у дороги! Для этого существуют кусты и море».

Княгиня восприняла его пассаж как одну из самых грубоватых шуток, которые ей пришлось услышать от англичанина. Из тех немногих, которые он вообще позволял себе в ее присутствии. Мария-Виктория уже знала, что Тото с особым трепетом воспринимает любого аристократа — сам-то он был из что ни на есть «средних», чуть ли не «уличных». И если что-то до сих пор сдерживало его, так это княжеский титул хозяйки «Орнезии». Иногда Сардони диву давалась, что до сих пор между ними не произошло ничего такого, что завершилось бы постелью. Почти платоническая безмятежность. И это здесь, на лигурийском побережье Италии!

26

— Товарищ Берия, Иосиф Виссарионович ждет вас. Он приглашает поужинать вместе с ним.

Берия медленно поднял голову, с ненавистью посмотрел на рослого, плечистого генерала-адъютанта, как на каменное изваяние, и брезгливым жестом руки отодвинул его от двери, словно смел с дороги.

Назавтра Берия должен был явиться к Сталину с докладом о закрытии дела о покушении. Однако неожиданный звонок заставил его срочно прибыть сюда, на подмосковную дачу Сталина. А такие вызовы всегда настораживали шефа НКВД. Он хорошо помнил, что произошло с его предшественниками — Ягодой и Ежовым.

— Что, Лаврентий, что ты так несмело? Входи, дорогой... Садись. Мои друзья в Грузии не забывают своего старого товарища. Вот только вчера прислали несколько бутылок хорошего вина.

Сталин сидел за низеньким, инкрустированным кавказским орнаментом столиком, на котором стояли две бутылки вина, два блюдца с бужениной и большая ваза, наполненная гроздьями белого винограда. Он наполнил бокал Берии и, провозгласив: «За нашу победу!», принялся долго, как заправский знаток, смаковать розовый напиток.

— Ах, хорошее вино! Из какой части Грузии?

— Из Кахетии.

— Замечательное вино.

— Отныне оно будет называться «Кровавый Коба». Как тебе название, Лаврентий?

Берия попробовал улыбнуться, однако стекла очков сделали взгляд его водянистых глаз замороженным, а улыбку — растерянно-циничной.

— Каждое вино имеет свое название и свою историю, — попытался уйти от прямого ответа. Он давно понял: что-то изменилось в отношении Сталина к нему. Сам все время допытывается, что да как, провоцируя его, Берию, на все новые и новые разоблачения «врагов народа». И в то же время с каждым крупным разоблачением становится все более подозрительным, отчужденным.

— Так ты все еще собираешься устраивать открытый судебный процесс по делу о покушении на товарища Сталина, а, Лаврентий? — Когда генсек наполнял бокалы, горлышко бутылки предательски постукивало о чешское стекло.

— Процесс уже состоялся.

В этот раз Кровавый Коба залпом осушил свой бокал и, закрыв глаза, откинулся на спинку кресла.

— Уже, говоришь?

— Там ведь все ясно.

— Правильно сделал, — Сталин пальцами взял с тарелки кусочек мяса, повертел его перед глазами, словно рассматривал на неярком утреннем солнце, и потом долго, по-старчески пережевывал. — Товарищ Вышинский и так очень занят. Зачем загружать его совершенно незначительными делами? Да, тот лейтенант... Надо бы его...

— Тоже расстрелян.

— ...Повысить в звании и наградить за бдительность, — словно бы не расслышал его слов хозяин дачи.

— Мы своих людей не обижаем, товарищ Сталин. Его повысили до старшего лейтенанта, представили к ордену и только после этого расстреляли.

Это было неправдой. Лейтенант еще только ждал решения своей судьбы в одной из камер Лефортовской тюрьмы, но уже повышенный в звании и представленный к награде — о чем он еще не знает. Однако за «расходом» дело теперь не станет.

— Я не желаю лишних жертв, Лаврентий. Людей нужно беречь... — поучительно разжевывал жестковатое мясо Сталин. Он сам просил подавать ему такое к вину. Он любил — чтобы жестковатое, поджаренное и слегка прокуренное дымком. Это блюдо напоминало старому революционеру еду его сибирской ссылки.

— Так это ж первая моя заповедь, — проворчал Берия, почти обиженный тем, что вождь мог заподозрить его в «излишней расточительности».

— Война кончится, и люди начнут сравнивать, — неожиданно ударился в философию Кровавый Коба. — Они будут говорить, что в этой войне противостояли друг другу два учения — коммунистическое и фашистское: две партии, два лагеря...

— Лагерей было куда больше, — саркастически заметил Берия, но мгновенно согнал с лица скабрезную улыбку. Он произнес это не по храбрости своей, а по глупой неосторожности. Что называется, сорвалось.

— Они будут сравнивать и говорить: вот как зверствовало гестапо, а вот как боролось с врагами народа наше энкавэдэ. Вот их Мюллер, а вот наш Берия... — Вежливо, но расчетливо мстил ему вождь. — Ты хочешь, чтобы они видели разницу между Мюллером и Берией, Лаврентий?

— И они увидят ее, товарищ Сталин, — угрожающе пообещал Берия. — За нами не заржавеет.

— Но это не значит, — задумчиво набивал трубку вождь, — что мы должны выпускать ход нашей истории из-под контроля. Уже сейчас мы должны думать над тем, что из наших деяний достойно истории, а что недостойно, поскольку это наши повседневные государственные дела. Зачем будущим поколениям знать, в каком халате и каких тапочках ходил товарищ Берия по своей даче? Я правильно говорю, Лаврентий?

— И даже знать о том, что у Берии была дача, народу тоже не обязательно.

— ...Вот почему ты правильно делаешь, — вновь слушал только самого себя Сталин, — когда не допускаешь, чтобы слух о покушении на товарища Сталина обрастал разговорами, сплетнями и домыслами наших врагов. Кто еще знал о том, что двое бывших наших солдат были заброшены сюда для этой гнусной операции?

— Офицеры, которым докладывал лейтенант — капитан, майор, полковник, генерал...

— Даже генерал? — сокрушенно покачал головой Сталин, тяжело вздохнув.

— Все они будут молчать.

— Будут?

— У нас молчат.

— Там еще оказались замешанными какие-то милиционеры...

— Будем считать, что их уже нет, — общипывал гроздь винограда Берия. — И тех, кто их расстреляет, тоже не будет. Зачем истории знать то, что знать ей не положено? — почти скопировал Берия акцент своего хозяина.

— Но кто-то уже успел узнать о «Кровавом Кобе» в Верховном суде, прокуратуре, ЦК?

Берия задумчиво уставился в потолок и, не опуская подбородка, высокомерно повертел головой:

— Ни один человек.

— Значит, никто? — не поверил ему Сталин.

— Вроде бы... — уже менее уверенно подтвердил Берия.

— Совсем никто, Лаврентий? — наклонился к нему вождь через стол.

Берия наконец-то опустил голову и, глядя на вождя, поиграл желваками.

— Кроме меня...

— Вот видишь, Лаврентий, — еще более мрачно и отрешенно вздохнул Сталин. — Вот видишь...

— Но я-то буду молчать, — почти шепотом, срывающимся голосом проговорил «первый энкавэдист большевистской империи».

— Ни на кого нельзя положиться, товарищ Берия. Ты знаешь это не хуже меня.

Берия нервно сорвал с переносицы очки, словно они мешали разглядеть Сталина. Обычно полусонные, ледянистые глаза его вдруг налились кровью и полезли из орбит.

— Так что же мне теперь, застрелиться, что ли?! — не выдержали нервы у Берии. — Прямо здесь, у тебя на глазах?

Сталин задумчиво помолчал, внимательно осмотрел трубку, словно заподозрил, что ему подсунули не ту, или не тот табак...

— Почему прямо здесь? И потом... всему свое время, Лаврентий. Всему свое время.

27

...В разгромленном немцами партизанском лагере сержант Николай Крамарчук все же побывал. Вместо землянок он обнаружил руины, вся территория изрыта воронками от мин, лес вокруг выжжен. Однако ни останков своих друзей, ни могил...

«Опасаются, что люди, пришедшие на смену беркутовцам, станут поклоняться их могилам, — понял сержант. — Поэтому тела партизан увезли вместе с телами своих солдат».

За два часа до того, как отправить Крамарчука на разведку к Подольской крепости, Беркут вывел его из лагеря и там, под одним из динозавроподобных валунов, показал свой тайник.

— Если погибну, найдешь в этом тайнике небольшой пакет с кое-какими захваченными у немцев документами и письмом для Марии. Сделай все возможное, чтобы пакет попал к ней. Документы она сохранит, чтобы при первой возможности передать нашим.

— Как свидетельство того, что мы здесь тоже кое-чего стоили, — согласно кивнул сержант.

— Сейчас она пока что прячется в Гайдуковке. Но даже если ее там не окажется, разыщи. Хоть после войны — все равно разыщи.

— Почему ты так? — удивился тогда Николай. — Ты что это вдруг надумал, комендант?

— «Комендант», — благодарно похлопал его по плечу Беркут. — Только ты и можешь еще назвать меня так.

— И Мария Кристич, — напомнил Николай. — Бывший санинструктор дота. Трое из тридцати одного... Говорят, на войне это еще по-божески.

Вздохнули. Помолчали...

— Считай это моей последней просьбой, сержант. Кроме тебя об этом тайнике не будет знать никто.

Осмотрев лагерь, Крамарчук сразу же направился к тайнику. В конверте-пакете с грифом какого-то немецкого учреждения оказалось несколько офицерских удостоверений вермахта, две немецкие карты и письмо, адресованное Марии Кристич. Вскрывать конверт с письмом Николай не стал, хотя очень хотелось прочесть его. Зато нашел в тайнике кое-что и для себя. Будто предвидя, в каком трудном положении окажется Крамарчук, лейтенант оставил для него немецкую портупею с двумя парабеллумами в кобурах, шесть обойм патронов, три гранаты и золоченый трофейный портсигар.

«Закури, сержант, вспомни гарнизон 120-го дота... — было написано в записке, лежавшей на сигаретах, — и продолжай борьбу. Не забудь о просьбе. Оставайся мужественным. Прощай. Беркут».

«Нет, он жив, — сказал себе Крамарчук, пряча эту записку в карман. — Ничто не заставит меня поверить, что Беркут погиб. Такие люди не гибнут. Но просьбу я все же выполню».

В тот же день он познакомился с двумя семнадцатилетними парнями из Калиновки, которые работали на лесозаготовке. Один из них признался Николаю, что запомнил его еще с той поры, когда он приходил к ним в село за продуктами. Крамарчука это обрадовало. Он подумал, что именно эти ребята могли бы стать основой нового партизанского отряда или даже возрожденной «группы Беркута». Пусть без самого лейтенанта, но с теми же традициями.

Они договорились встретиться через три недели возле пещеры у Звонаревой горы. Эти три недели нужны были Николаю, чтобы разыскать Марию, передать пакет и отлежаться у кого-нибудь из добрых людей.

Незаживающая рана в плече, мытарства и давно не проходящая простуда измотали его до основания. Но это не могло отвернуть его от главной цели — разыскать Кристич. Причем Николай попытался бы найти ее, даже если бы этого конверта не существовало.

Догадывался ли Беркут, что он, Крамарчук, тоже влюбился в Марию? Он не мог этого не заметить.

«Но, может, только поэтому и попросил меня разыскать девушку?! — вдруг осенило Николая. — Хотя какой толк? Она ведь все равно его ждет. Как же мне идти к ней с этим посмертным посланием? И что потом? Ждать, когда, по-вдовьи оплакав своего лейтенанта, в конце концов вспомнит, что рядом находится другой человек, который тоже любит ее?»

Гибель Беркута приближала Крамарчука к мечте, которая еще несколько дней назад казалась несбыточной. Но в этом-то и заключалась вся нечеловечность его счастья. Почему оно должно доставаться ему только такой жестокой, кровавой ценой?!

...Силы оставляли Крамарчука, однако еще несколько километров он брел, почти не осознавая своего пути, переходя от дерева к дереву, переползая от валуна к валуну.

— Но это еще не смерть... — прошептал он, оседая на склон поросшего ельником холма и погружаясь то ли в сон, то ли в бредовое состояние. — Просто я устал... Смертельно устал.

* * *

Проснулся он, когда солнце багровело уже высоко над лесом. «Сколько же я проспал? Когда уснул: вечером? Утром?» В ельнике, куда не проникал ветерок, было не по-осеннему душновато и приятно пахло разогретой хвоей. Вытерев вспотевшее лицо, Крамарчук выбрался из своего убежища, попил из ручейка и побрел по редколесью. Метров двести он прошел, обшаривая взглядом полянки и кустарники, а когда поднял глаза, то увидел, что лес кончился и внизу перед ним открывается каменистая долина, посреди которой чернеют соломенные крыши трех облепленных всевозможными пристройками домов.

«Неужто лесной хутор?! — обрадовался он, осторожно выходя на опушку. — Может, там и немцев-то нет?»

Но вскоре ему открылось еще несколько усадеб, и Крамарчук понял, что перед ним — небольшое село, за которым снова начинается густой лес. «А вдруг это и есть Гайдуковка», — вновь появилась слабая надежда.

Пройдя еще немного по склону, Николай неожиданно заметил сидящего на камне старика. Рядом, на опушке, паслись козы.

Скрываясь за деревьями, сержант осторожно приблизился к пастуху.

— Отец, слышь, отец, — негромко позвал он из-за ствола расколотого молнией клена.

Старик испуганно оглянулся и медленно, тяжело разгибаясь, словно поднимал огромную ношу, попытался встать. — Да не бойся ты! Ничего плохого я тебе не сделаю.

Старик наконец разогнул спину, отступил на несколько шагов и схватился за веревку, которой обе козы были привязаны к одному колышку.

— Не пугайся, говорю, — зло прохрипел Крамарчук. — Не трону я твоих чертовых коз. Как село называется?

— Село? Называется? — пролепетал старик. — Да Лесное, как же ему еще называться?

— Лесное, говоришь? — угасающим голосом переспросил сержант. — Какое еще Лесное? Мне Гайдуковка нужна. Гайдуковка где, я спрашиваю?! — разъяренно выкрикнул партизан, словно это старик был виноват в том, что он заблудился.

— Гайдуковка дальше, за лесом, — показал старик на лес по ту сторону долины. — До нее еще далеко. А ты, гляжу, нездешний?

— Ну и что, что нездешний? — Николай прислонился спиной к дереву и закрыл глаза. — Сколько до нее километров?

— Шесть. Может, семь. Кто их считал?

«Шесть, семь!.. Как же я пройду столько?! Где взять силы, чтобы пройти еще столько?!»

— Немцы в этом твоем лесном Париже есть?

— Нету их. Позавчера снялись и уехали к аллилуям. Боятся они оставаться здесь, посреди леса. Наезжают только, отбирают, что могут. Коз я вот в лесу прячу. В землянке.

Старику было под семьдесят. Истощенный, с землистым лицом... Не седые, а тоже какие-то землистые, словно присыпанные пеплом, свисающие до плеч волосы. Серая рубаха. Весь серый! А может, это у него в глазах все сереет?

— Ты-то кто такой будешь?

— Уже никто, отец. А когда-то был солдатом. Ранен я. Иду вот. Каким-то чудом все еще иду. Хотя мог бы уже лежать где-нибудь... Партизаны в ваших краях водятся?

— В этом лесу нет. Не слышно. А туда дальше, за Гайдуковкой, иногда появляются. Видели их.

— Мне нужно полежать... Отлежаться... Хотя бы несколько дней, — Крамарчук оттолкнулся от дерева, сделал несколько шагов и почувствовал, что теряет сознание. — Я ранен. Да еще и приболел. Мне бы хоть сутки... Чтобы не на ногах...

— Вижу... Да только сам я тоже... старый и больной. И бабы у меня нет... А тебе уход нужен, — мрачно объяснил старик. — Опять же... Найдут тебя — меня самого к аллилуям.

— Точно, вместе с козами, — отплясывал сержант на угасающих углях своего фронтового юмора.

Но старик не воспринял его.

Выдернул колышек и потащил свою рогатую живность в сторону села.

— Куда же ты?! — попытался удержать его Крамарчук. — Помоги хоть чем-нибудь! Во спасение души, отец! Ну не ты... Так, может, кто другой отважится. Только не оставляй вот так вот, между раем и адом!

— А кто другой? — оглянулся старик. — Кто?! Кругом немцы-полицаи. Да еще, как и в каждом божьем селе, свой сельский иуда на петле-обмылке гадает. У них это быстро. Глядишь, и село сожгут.

— Ох и сволота же ты, дед! — потянулся Николай к кобуре.

Но пистолет, однако, не выхватил. В кого стрелять? В кого стрелять?! В старика, испугавшегося петли карателей?

— Что же ты... оставляя человека на погибель, коз своих спасаешь?! — медленно оседал на каменистый склон пригорка.

Почавкивая изношенным мотором, «пежо» ворчливо преодолел еще три изгиба серпантина и, юзом пропахав последние метры, заглох почти у самой двери небольшого придорожного ресторанчика.

— Вы опять удостоили визитом мою «Тарантеллу», княгиня! Для меня это равносильно знаку небес. — В своих коротковатых черных брюках и черном жилете, одетом на безнадежно пожелтевшую от многочисленных стирок, некогда белую рубаху, этот итальянский австриец был похож на старого, основательно подлинявшего пингвина. И ходил он тоже по-пингвиньи, переваливаясь с ноги на ногу и небрежно разбрасывая по сторонам носки до исступления надраенных башмаков.

— Хитрите, господин Кешлер. Для вас это всего лишь равнозначно появлению еще двух столь долгожданных посетителей. Тем не менее приятно, что на этой земле существуют уголки, где тебе все еще рады, — томно то ли упрекнула, то ли похвалила его Мария-Виктория, с королевской величественностью жертвуя свою руку для ритуального поцелуя.

К подобным словесным поединкам капитан-монах уже привык, а потому, вежливо кивнув ресторанщику, который в последнее время исполнял и обязанности официанта — некогда курортные места эти катастрофически опустели, и все конкуренты «Тарантеллы» давно разорились — увлек Сардони к столику, который они занимали всякий раз, когда заглядывали сюда. Привязанность к нему «бедного, вечно молящегося» была вызвана тем, что справа от столика чернела дверь, ведущая на кухню, слева — в подсобку, которые имели запасные выходы. Если к тому же учесть, что в двух шагах зияло прохладой низкое приоткрытое окно на террасу и прекрасно просматривалась входная дверь, то можно было предположить, что стол этот Кешлер приберегал именно для таких гостей, как член ордена братьев Христовых капитан Джеймс Грегори и его спутница.

За террасой призывно рябило море. Залитая солнцем лагуна ностальгически бредила приспущенными парусами небольшой рыбацкой шхуны и притаившимися под желто-бурой скалой челнами.

— Странно, что мы до сих пор не стали завсегдатаями этого берегового Эдема, — беззаботно улыбнулась княгиня.

— Как только кончится война, мы приобретем его, — решительно заверил ее капитан-монах. И Мария-Виктория не усомнилась в том, что он действительно принял такое решение.

Пока Кешлер наполнял их бокалы корсиканским вином, сидевшие неподалеку двое пожилых рыбаков в клетчатых рубахах, узлами завязанных на оголенных животах, повернулись к ним, приветствуя красивую пару поднятыми вверх недопитыми бутылками.

— Вы правы, брат Тото: постепенно мы скупим все побережье от Специи до Генуи, — подыграла своему спутнику Мария-Виктория. — Все виноградники, все-все виллы и лагуны, рыбацкие шхуны вместе с пристанями и лабазами.

— Превратив эти земли в общеевропейское независимое княжество княгини Сардони. В отличие от бывшего королевства Сардинии, оно будет называться Сардонией.

— Не понимаю, почему вы произнесли название нового государства с ироничной ухмылкой.

— Помилуй Бог, княгиня, это всего лишь показалось.

— Еще раз замечу нечто подобное, и с постом премьера Сардонии можете распрощаться.

— Я-то претендовал всего лишь на пост начальника личной охраны великой княгини Сардони. Уступая все остальные посты людям более тщеславным.

— Синьор Кешлер, — обратилась Мария-Виктория к владельцу, — когда кончится война и я скуплю все итальянское побережье Лигурийского моря, вы согласитесь стать первым подданным нового княжества Сардонии?

— Узнав о ваших планах, сицилийская мафия будет крайне огорчена, — кротко признал ресторанщик, подавая рыбакам две тарелки с жареной рыбой, вид которой почему-то вызвал у них вздохи разочарования. Уже хотя бы потому, что эти рыбины были пойманы не ими.

— Кажется, мы действительно забыли о мафии, — взглянула княгиня на своего «начальника личной охраны».

— Кто бы напомнил о ней, не будь здесь этого старого мафиози Кешлера, — проворчал Тото. Всякое упоминание о мафии, как, впрочем, и об обычных местных налетчиках, которых развелось в последнее время великое множество, возрождало в нем чувство досады. Эта часть человечества явно не вписывалась в его боголюбиво-разведывательные планы, согласно которым монашествующий капитан имел твердое намерение закрепиться на берегах Лигурийского моря на многие послевоенные годы. Независимо от взглядов на его привязанность к этим краям лондонских шефов.

Их игривое фантазирование было прервано появлением рослого подтянутого синьора в сером костюме, сером галстуке и серой шляпе. Лицо его показалось княгине столь же серым и невыразительным, как и все остальное. Что, однако, не помешало синьоре сразу же обратить внимание на подчеркнуто воинственную выправку нового посетителя «Тарантеллы».

«Кто он?» — взглядом спросила она возникшего из-за кухонной двери австрийца.

«Впервые вижу», — условленным движением бровей ответил тот.

— Судя по выправке и типу лица — германец, — вполголоса произнес Тото, стараясь делать виц, будто любуется декольтированной грудью своей соседки. Княгиня знала эту его коварную привычку: конспирироваться, демонстративно любуясь красотой ее груди.

По тому, что пришелец решил отделаться всего лишь «стаканом вина, без закуски, и побыстрее», разведчики легко определили, что он боится увлечься чревоугодием и упустить их. Вот почему ни Мария-Виктория, ни монашествующий британский разведчик Джеймс Грегори не удивились, когда серо-стального цвета «мерседес» нового посетителя «Тарантеллы» двинулся по шоссе вслед за ними.

— Странно, — молвила княгиня Сардони, наблюдая за «хвостом» в свое зеркальце, в которое смотрелась, подкрашивая губы. — Два агента итальянской разведки служат у меня в охране. Причем один — верноподданный короля, второй — дуче. Английская разведка представлена досточтимым монахом Тото...

Услышав это, Джеймс Грегори чуть не выпустил руль. Он, конечно, предчувствовал, что княгиня догадывается, кто он. Однако от громогласных изобличений владелица «Орнезии» до сих пор милостиво воздерживалась.

— Американский громила-диверсант, из бывших морских пехотинцев, нанялся мотористом на мою яхту и сторожем на побережье. У француза-садовника, прибывшего на «Орнезию» из Алжира, на лбу написаны полугодичные курсы в деголлевской разведшколе. Тогда кто у нас на хвосте? Русский?

— Вы забыли о своих германских попечителях, княгиня.

— А наш «домовой мастер на все руки» с типично «русской» фамилией Батнер?

— Всего лишь мелкий соглядатай с не менее «русской» фамилией Гофман. — Давно удивляюсь, почему служба имперской безопасности столь несмело подступается к вам.

— Мне-то казалось, что на это есть кое-какие особые причины, — упрятала зеркальце в сумочку Мария-Виктория.

— «Кое-какие» — да... — не без ревности подтвердил Тото, имея в виду того же, кого имела в виду сама княгиня, — «первого диверсанта рейха» Отто Скорцени.

29

Взобравшись в вагон, Беркут сразу же протиснулся к задней стенке, за которой, как он заметил, не было тамбура для часового, и, пока дверь не закрылась, незаметно для окружающих, тем не менее, тщательно прощупал доски в полу и в стенке. Одна из них, та, что была напротив буфера, показалась ему подгнившей и чуть-чуть потоньше остальных.

Как только эшелон тронулся, Андрей осмотрел в щелку между досками задней стенки соседний вагон. Нет, охранника там тоже не оказалось. Это сразу же придало ему уверенности. Лейтенант понимал, что более удобный случай ему вряд ли подвернется. Божест-вен-но!..

— Ты что, всерьез считаешь, что отсюда можно вырваться? — насмешливо поинтересовался какой-то парень, усевшийся слева от Андрея.

— Все зависит от нас. Захотим — вырвемся.

— А что, есть такие, что не хотят? — продолжал пленный в том же духе.

— Хотят, но не пробуют, а посему грош цена всем их мечтаниям. А теперь не мешай.

— Вдруг помогу, понадоблюсь, гори оно все церковными свечами.

Беркут задумался. Он знал, что немцы довольно часто подсаживают в вагоны, камеры и бараки своих агентов. Но как сейчас проверишь? Риск есть риск.

— Начнем с имени, звания и всего прочего.

— Кирилл Арзамасцев. При лычке ходил. Ефрейтором уважали. Но когда это было! Почти год скитаюсь по лагерям.

— То-то вижу: прижился ты у них.

— Побегаешь, побегаешь — и тоже приживешься, — огрызнулся Кирилл.

— Ладно, не бычься. Потом разбираться будем. Пока что задача твоя — как только можешь, отвлекай любопытных... Боюсь, как бы здесь не оказалось провокатора.

— Такие всегда найдутся.

— Тогда что, бежим вместе?

— В чем мать родила? Очень далеко ты убежишь? Тут кругом немчура да полицаи. Пристрелят, не спросивши, кто и откуда.

— Уговаривать не стану. Время еще есть, решай.

На кисти левой руки у Беркута была намотана тряпка, на которую никто из охранников, не обратил внимания: думали, что перевязана рана или стянуты связки. Сейчас Андрей размотал ее и туго намотал на конец лезвия, создав некое подобие рукоятки. Как он признателен Юзефу за этот подарок! Знать бы: спасся лагерный фотограф-парикмахер? Вряд ли.

30

По мере того как машина спускалась с небольшого, поросшего соснами перевала, чаша горной долины раскрывалась, словно огромный голубовато-зеленый бутон. Санаторий — два трехэтажных корпуса с несколькими одноэтажными флигелями и хозяйственными постройками под островерхими черепичными крышами — возник на берегу озерца как-то неожиданно, нарушая царившую в этой скалистой пиале естественную гармонию неочеловеченного бытия.

— Богема воинства СС, — с непонятной Власову иронией произнес Штрик-Штрикфельдт. — Мне пришлось побывать здесь только однажды. Не в качестве курортника, естественно. Если сюда и допускают неэсэсовцев, то лишь очень высокого ранга. Я же блаженствовал здесь в качестве личного гостя начальника санатория фрау Биленберг. Но не в этом дело, — поспешно уточнил капитан. — Главное, что после этого посещения я месяца три только и бредил окрестными красотами. И вы готовьтесь к тому же.

Капитан вопросительно взглянул на командующего, но тот предпочел отмолчаться.

Теперь шоссе спускалось по крутому серпантину, и генерал чувствовал себя, как пилот в пикирующем бомбардировщике. Упершись руками в приборную доску, он мрачно созерцал некогда пленившие капитана красоты, не воспринимая их и даже не стремясь преломить это свое меланхоличное невосприятие.

Истинный военный, он не умел радоваться дням затишья, проведенным в глубоком, постыдно безмятежном тылу, в то время, когда миллионы его собратьев испытывают свою судьбу в окопах.

Впрочем, какое отношение он имеет сейчас ко всему тому, что происходит на европейских фронтах? И на востоке, и на западе сражаются совершенно чужие ему армии. Одну из них — генералом которой был — он предал. Другая не приняла его. Остальные, как он понимает, брезгливо отвернулись.

— Много их там сейчас? — угрюмо и явно запоздало спросил генерал, как только машина вышла из «пике», чтобы приблизиться к санаторию по каменистому побережью озера, оказавшемуся значительно большим, нежели это представлялось с высоты серпантина.

— Два десятка высших офицеров, В основном после тяжелых ранений. Кстати, именно здесь оттаивал когда-то после подмосковных морозов сорок первого известный вам Отто Скорцени.

Услышав имя обер-диверсанта рейха, генерал оживился и взглянул на корпуса «Горной долины» совершенно иными глазами.

— Санаторий будет гордиться этим, как всякий уважающий себя храм гордится мощами святого.

— Уже гордится. Правда, злые языки утверждают, что командир дивизии «Рейх» сослал сюда своего любимца Скорцени только потому, что хотел спасти от русской погибели. Слишком уж несолидной оказалась болезнь!

— Об этом забудут, — решительно вступился за Скорцени генерал. — Как и о многом другом. А легенда о «самом страшном человеке Европы» останется.

Капитан задумчиво кивнул.

— Легенда — конечно...

«Когда-нибудь кто-нибудь обязательно скажет: "В свое время здесь отсиживался во время генеральского путча в Берлине командующий РОА генерал Власов”, — мелькнуло в сознании командующего. — Так и будет сказано: “Отсиживался”. И все справедливо. Но должен же найтись человек, который и за меня тоже вступится. Должен».

На одном из виражей машину слегка занесло.

— Не может ли случиться так, что в эти смутные дни рейха Скорцени предпочтет отсидеться здесь? — спросил вдруг Власов. — Теперь уже после «берлинской жары». Чтобы остаться не втравленным ни в какие события?

— Исключено, — уверенно ответил Штрик-Штрикфельдт. — На чьей бы стороне он ни оказался, вырваться из Берлина первый диверсант рейха уже вряд ли сможет. А неплохое было бы соседство... — мечтательно взглянул на генерала. — Оч-чень неплохое.

— Не вовремя затеяли вы все эти маневры с путчем, — недовольно проворчал Власов, словно подозревал, что повинен в этом сам капитан. — Слишком не вовремя. Не придаст это авторитета рейху ни в германском народе, ни по ту сторону бруствера.

— Спортсменам давно известно такое явление: тренер — талантливый, любимый спортсменом — передал своему подопечному все, на что был способен, довел до той вершины, о которой мечтал сам... И на этом его миссия завершается. Он обязан уступить место новому тренеру. С более смелыми замыслами и большими возможностями. То же самое происходит и в обществе. Нужен новый вожак. Стая давно желает и давно способна на большее, нежели состарившийся выдохшийся вожак.

— Теоретически это... верно.

— Сразу же должен предупредить, что я не принадлежал к тому кругу, который решил во что бы то ни стало... Однако любые общие размышления требуют, чтобы время от времени мы все же обращались к реалиям.

«Винят всегда вожака, — проворчал про себя Власов. — Так принято. И редко задумываются над тем, какая же стая ниспослана ему Господом». Но думал при этом вовсе не о стае, однажды сплотившейся вокруг фюрера, а о той стае, которую еще только предстоит по-настоящему сплотить ему самому.

В фойе их встретила широкоплечая дама с заметно отвисающим подбородком и широкоскулым прыщеватым лицом. Она почему-то не сочла необходимым представиться, а лишь скептически осмотрела русского генерала и, приказав следовать за ней, повела по коридору к предназначенному для Власова номеру.

— Она? — вполголоса по-русски спросил командующий Штрик-Штрикфельдта, кивая в сторону гренадерской спины женщины.

— Что вы, генерал?! — ужаснулся тот. — Это всего лишь фрау...

— Кердлайх, — невозмутимо подсказала ему медсестра, не оглядываясь и не сбавляя шага.

Власов облегченно вздохнул. Если бы эта немка оказалась той самой вдовой, с которой капитан желал познакомить его, он счел бы такие попытки оскорбительными.

Перед окном палаты, в которой его поселили, уползал ввысь бурый разлом скалы, рваный шрам которого затягивался мелким кустарником и рыжевато-зеленой порослью мха. Власов почему-то сразу же уставился на него, словно узник — на квадрат очерченного решеткой неба, и несколько минут простоял молча, не обращая внимания ни на капитана, ни на задержавшуюся у двери фрау Керд-лайх.

— Этот ваш русский понимает хоть что-нибудь по-немецки? — спросила Кердлайх уже из-за двери резким, вызывающим тоном, давая понять, что вовсе не собирается создавать для русского генерала какие-либо особые условия.

— Почти все, — негромко ответил Штрик-Штрикфельдт. А затем, выдержав философскую паузу, уточнил: — Почти как вы — русский. Если только это поддается его пониманию.

— Но то, что ему оказана честь находиться в санатории войск СС, он, надеюсь, понимает?

— Эго ему объяснит сама фрау Биленберг. Уверен: они поймут друг друга.

— Сама фрау Биленберг? — мгновенно смягчила тон медсестра. — Это несколько меняет ситуацию.

— Кстати, она у себя?

— Она всегда у себя, — назидательно заверила Кердлайх и, чинно повернувшись, грузно промаршировала в конец коридора, к лестнице, ведущей на второй этаж.

Оглянувшись, Власов прошелся по капитану сочувственным взглядом: что-то там у него срывалось с его вдовой-невестой. Однако самого командующего это пока не огорчало. Для начала следовало бы взглянуть на фрау-начальницу.

— Может, потребовать, чтобы окна вашей комнаты выходили на озеро, а не на безжизненную скалу? — мрачно спросил Штрик-Штрикфельдт у вышедшего в коридор генерала и поприветствовал проходящего мимо них обер-штурмфюрера СС. Тот заметно тянул ногу и, похоже, форму свою донашивал последние дни.

— Нет уж, скала, расщелина... Как раз то, что мне хочется видеть в эти минуты.

— Мрачновато все это начинается у нас. А не должно бы.

— Я — в соседней палате. И если что... Но прежде всего пойду представлюсь фрау Биленберг. Что-то она не слишком гостеприимно встречает нас.

— Единственно, что меня сейчас интересует — это события в Берлине. Я должен знать все. Для меня важна расстановка сил, которая сложилась после путча. Мне совершенно небезразлично, кто удержался в своем кресле, а под кем оно рухнуло.

— Будьте уверены, что рухнет оно под многими. Их чиновничьи кресла поразительно напоминают теперь табуреты под ногами висельников.

Во время обеда в столовой санатория Власов чувствовал себя уродом, поглазеть на которого сбежалось все досточтимое население городка. Несмотря на то что Штрик-Штрикфельдт принял все меры к тому, чтобы в санатории не догадались, кто скрывается под вымышленным именем, под которым Власов прибыл сюда, наиболее любопытствующие обитатели довольно быстро установили, что это командующий РОА. Одни уже немало знали о нем, другие еще только пытались понять, что это за такой русский, который решил создать армию, чтобы воевать против русских же. Однако и те и другие, не таясь, любопытствовали, стараясь следить за каждым его шагом.

— Нельзя ли договориться с вашей знакомой, чтобы обед мне приносили в палату? — кончилось терпение Власова. — В худшем случае мне придется появляться в столовой уже после того, как вся эта рать тевтонская насытится.

— Среди прочего поговорю с Хейди и об этом, — пообещал Штрик-Штрикфельдт. Но пока что она избегает встречи с нами.

— Завидное отсутствие любопытства.

— Не сказал бы. Уж что-что, а любопытство свое она уже в какой-то степени удовлетворила, — и, слегка подтолкнув генерала, он едва заметно перевел взгляд на полупрозрачную портьеру, которой была занавешена дверь, ведущая в соседнюю комнату.

Власов оглянулся и отчетливо увидел за ней два женских силуэта. Один из них, как ему показалось, принадлежал фрау Кердлайх. Другой был поизящнее, и Власов поневоле задержал на нем взгляд.

— Вполне согласен с вами, господин командующий, — поддержал его молчаливое восхищение Штрик-Штрикфельдт, скабрезно ухмыльнувшись при этом.

Поняв, что генерал заметил их присутствие, обе женщины четко, по-военному повернулись кругом и не спеша удалились.

31

...Близился к закату второй день их пути. Люди, находившиеся в одном вагоне с Беркутом, пели, горевали, пересказывали свои судьбы, а то и пытались шутить. Одни с горечью предвещали, что из Германии им уже не дернуться, другие, наоборот, успокаивали себя, утверждая, что в общем-то им еще и здорово повезло: у немца на заводах с рабочей силой туго, а значит, и кормить станут получше, чем в лагере, и про ликвидационные команды забудут.

Андрея удивляло, что большинство из них, в сущности, смирилось с тем, что их позорно, нагишом увозят в чужие земли; что они в неволе и что отсюда им уже не вырваться. А смирившись, даже не помышляют о побеге. По крайней мере, до сих пор никто из них не попытался предпринять ничего такого, что помогло бы ему вырваться на свободу.

Удивляться Беркут удивлялся, однако в разговоры-споры не вступал. Почти все это время (лишь поздней ночью его дважды подменял Кирилл) резал, пилил, крошил доски, доводя их до такого состояния, чтобы до воли оставалось всего лишь несколько сильных ударов.

Еще одна станция.

Беркут прекратил крошить, прислушался, насторожился.

«Только бы не здесь! Еще хотя бы часик пути! — молил он судьбу, в которую уже начинал понемногу верить. — Иначе все полетит к чертям собачьим. Из лагеря бежать сложнее».

Со скрежетом отодвинулась дверь. В вагон взобрались четверо солдат. Двое остались у входа, двое других скомандовали: «Вон от двери, свиньи! Лежать!» — и принялись ходить по вагону, умышленно задевая лежащих коваными сапогами.

Беркут сел, прижавшись спиной к подпиленным доскам и упершись кулаками в пол. Так легче будет подхватиться и вступить в схватку. Пусть последнюю, но схватку.

Немцы освещали фонариками каждый закуток. В нескольких местах даже простучали металлическими прутами пол и стенки вагона.

«Неужели кто-то донес? Да вроде бы нет, не похоже. Обычный профилактический осмотр, — размышлял Беркут, согревая телом “свои” доски и притворяясь спящим. — Даст бог, обойдется без предателя».

На лице его луч фонарика задержался как-то особенно долго, однако пробираться к нему через тела других пленных немец почему-то не стал. В то же время по долетавшим до него голосам, по разговору вагонных осмотрщиков Андрей установил, что находятся они где-то в районе Судет, поскольку железнодорожники общались между собой странной смесью польских, немецких и, очевидно, словацких или чешских слов.

Луч фонарика ушел влево, но потом снова метнулся к его лицу. Что-то не нравилось в нем гитлеровцу, какое-то предчувствие встревожило его. Рука вздрогнула, луч подскочил вверх, и полуослеплен-ный лейтенант заметил, как немец рванул к животу сбившийся за спину шмайсер.

«Господи, но не сейчас же!» — взмолился Беркут.

— Эй, дохлые есть?! — спасительным божьим гласом ворвался в вагон хамовитый унтерский голос. Тот, кто спрашивал, стоял у двери, вне вагона, однако своим вопросом он отвлек внимание всей группы охранников.

— Пока нет! — ответил ему немец, застрявший напротив Беркута. — Что весьма странно.

— Эти — отборные, — возразил унтер. — Им положено жить. Пусть подыхают за станками.

Именно эти слова, очевидно, окончательно охладили охранника, застрявшего напротив Беркута.

— Вонючие черви, — сплюнул он в сторону лейтенанта. — Перестрелять бы вас, как собак...

И все же стрелять не стал. Вновь в бессильной злобе сплюнул, теперь уже прямо на ногу Андрею, и, погасив фонарик, исчез во мраке.

«Вот теперь все! — торжествующе сжал кулаки Беркут. — Теперь вы меня не возьмете! Я залью эту землю вашей поганой кровью».

32

Сталин уже собрался оставить свой кабинет, когда на пороге вдруг появился секретарь.

— Просит принять полковник Колыванов, — сухо, лаконично доложил он.

— Кто такой этот Колыванов? — спросил вождь, не вынимая изо рта трубки, а лишь придерживая ее кончиками пальцев.

— Из органов. О нем вы просили докладывать сразу же, в любое время суток.

— Так ведь из органов же... — мрачно пошутил Сталин. — Попробуй не доложи, не прими.

Секретарь давно заметил, что когда «отец народов» начинал шутить, кавказский акцент его звучал выразительнее и жестче, а когда злился — наоборот, русская речь его становилась на удивление правильной. Слова он начинал произносить с такой старательностью, будто пытался подчеркнуть языковую небрежность, проявляемую всем его ближайшим окружением.

В то же время все, кто близко знал вождя, знали и то, что страшнее всего он бывает именно тогда, когда у него вдруг начинал прорезаться мрачный кавказский юмор. Вместе с ним срабатывала и столь же мрачная необузданная фантазия, заносившая диктатора то в сети маниакального подозрения, то на пуанты щедрости — и тогда возвышение одних вершилось на крови и костях других.

— Таковым было ваше распоряжение, товарищ Сталин, — зачем-то попытался оправдаться секретарь.

За окном сгущались вечерние сумерки, а во дворе ждала машина, которую Сталин вызвал, намереваясь провести завтрашнее воскресенье на своей загородной даче. Это был один из тех немногих военных выходных, когда «отец народов» позволял себе отдохнуть, подчиняясь при этом одной из им же в порыве кавказского юмора сотворенных формул: «Кагда таварыщ Сталын атдыхаэт, страна можэт аблэгченно вздахнуть». Наподобие известного: «Когда русский царь спит, Европа может подождать».

Армия, Верховным Главнокомандующим которой он являлся, уже была обречена на победу, поэтому Сталин мог разрешить себе подобный отдых, точно так же, как в любое иное время позволял себе подобные фюрерские шуточки.

— Скажи этому, из органов, что мы пагаварым в машинэ.

Секретарь «аблэгченно вздахнул», бросил: «Будет доведено, товарищ Сталин» — и, повернувшись кругом, удалился.

Маршал вернулся к столу. Очистив трубку от пепла угасающего курева, он вновь набил ее ароматизированным табаком, закурил и, остановившись у края длинного приставного стола, какое-то время смотрел на свое пустующее кресло. Сейчас он чувствовал себя так, будто попал в свой рабочий кабинет-музей, вернувшись из-под Кремлевской стены[12].

Чувственный ход его мыслей выражался при этом предельно упрощенными представлениями. Когда-нибудь сюда вот так же войдет тот, кто сменит его на посту генсека и Верховного. Остановится так же, как стоит сейчас он, Сталин, и попытается задаться самым важным не только для него, но и для всех руководящих партийцев вопросом: «Как вернуть партии тот авторитет вождя мирового пролетариата, который был сотворен товарищем Сталиным? Как он сумел создать его? В чем тут «сэкрэт»?

Для Сталина не было «сэкрэтом», что все, кто мог претендовать на разгадку этого «сэкрэта», давно истреблены «передовым отрядом партии» как враги народа. Тех же, кто попробует вознестись над массами на энтузиазме «всенародной победы над фашизмом», он еще сумеет отправить — кого под Кремлевскую стену, кого в Забайкалье. Он не любил, когда в стране появлялся некто, кого в партии и в массах начинали любить. Один народ, одна партия, один вождь. И все тут!

«Один мир — один правитель». Партия, у которой появляется несколько «любимцев», тотчас же оказывается отданной на растерзание фракционных болтунов. Страна, в которой функционирует несколько партий, оказывается отданной на растерзание классовых и внешних врагов. Почему не все большевики понимают это? Какой еще «сэкрэт» они хотят постичь?

Да, полковник Колыванов... Сталин вспомнил его. Тот самый полковник, которому он поручил лично заняться информационным источником, находящимся в канцелярии Бормана. Их беседа состоялась три месяца назад. Колыванов расследовал тогда обстоятельства, связанные с провалом разведывательной группы в Германии, непосредственное руководство которой осуществлялось резидентурой, находящейся в Швейцарии. Но еще до ликвидации этой группы резиденту в Берне стало известно, что на одного из его швейцарских информаторов напористо выходит кто-то из очень близкого окружения Бормана. Если только не сам Борман. Причем оставалось загадкой, каким образом этот агент-нелегал был «вычислен».

Докладывал Сталину об этом начальник военной разведки Генерального штаба армии генерал Голиков. Однако «отцу народов» доклад показался не слишком уверенным, без достаточного анализа и версий. Именно поэтому он потребовал, чтобы к нему явился полковник Колыванов.

Впрочем, соображениям полковника особого значения он вначале тоже не придал. И так было ясно: верхушка рейха осознает, что война проиграна, а коль так, в окружении фюрера должны были найтись люди, попытающиеся спастись путем предательства своего кумира. Правда, Сталин не предполагал, что люди, решившиеся пойти на сговор с Советским Союзом, могут обнаружиться даже среди первой гитлеровской когорты. Но поскольку полковник упрямо склонялся к тому, что за источником из партийной канцелярии фюрера стоит сам рейхслейтер Борман, этот факт становился интересным сам по себе, независимо от мотивов действий заместителя Гитлера и его возможностей как будущего агента. И вот теперь Сталин вспомнил, что он действительно приказал тогда допускать к нему Колыванова в любое возможное время.

Вождь вновь перевел взгляд на пустующее кресло генсека и Верховного Главнокомандующего. Он давно развеял миф о том, что будто бы к мнению ЦК партии большевиков Смерть больше не прислушивается. Не только прислушивается, но и выполняет его указания. Но лишь тогда, когда тот или иной товарищ «предал дэла партыи», стал «врагом народа» или просто «не понял новой линии ЦК». Другое дело, что предотвратить естественный ее приход никакое ЦК не в состоянии. Все еще не в состоянии. Хотя казалось бы... Какая еще власть нужна ему, чтобы отвернуть гнев силы земной и небесной?

«Сюда, — молвил себе Сталин, глядя воспаленным взором на свое кресло, — должен будет прийти такой человек, который бы конечно же сохранил завоевания революции, но о котором товарищи по партии сказали бы: «Нет, эта не таварищ Сталин. В лице товарища Сталина партия патеряла такого руководителя, такого вождя... Что восполнить эту потерю уже невозможно. Не прав был таварищ Сталин, утверждая, что незаменимых людей у нас нет! Эта было единственное, в чем великий вождь и учитель оказался неправ».

Сталин иронично и в то же время желчно улыбнулся и в последний раз окинул взглядом кабинет, словно уже сейчас прощался с ним навсегда. Теперь он все чаще, не стесняясь, как прежде, самого себя, прибегал к той фразеологии, которой пользовались в своих передовицах «Правда» и прочая «партийно-журналистская проституция», как иногда позволял себе выражаться в узком кругу Владимир Ильич. Но при этом у него хватало и иронии, чтобы понимать, что таким образом творится очередной миф о вожде Сталине точно так же, как сам он когда-то творил миф о вожде Ленине, к образу которого до сих пор приходится прибегать в партийных спорах. Подобно тому, как к образу Иисуса Христа прибегают в спорах библейских. Но у него хватало и достаточно мудрости, чтобы понимать: миф о мудром вожде нужен этому темному, забитому народу так же, как колокольчик на шее у вожака стада.

«Не прав был товарищ Сталин, утверждая, что незаменимых людей у нас нет! Это было единственное, в чем великий вождь и учитель оказался неправ», — повторил Коба, мстительно улыбаясь надвигающейся на него вечности.

33

Очнулся Крамарчук лишь через сутки. В глазах все еще мутилось, но, стиснув зубы, сержант внимательно разглядывал комнату крестьянского дома: полотенце на спинке кровати, темные занавески, сквозь которые едва-едва пробивались красноватые отблески предвечернего солнца; задымленная печь, отдававшая мягким домашним теплом, совершенно не похожим на чадный жар костров...

— Что, семя иродово, ожил? — появилась на пороге сгорбленная, но все еще довольно высокая женщина, должно быть хозяйка. — А говорили, что не стоило тебя и в дом заносить.

— Злые языки, — покачал головой Крамарчук и попытался улыбнуться. — Кто вам сказал обо мне? Кто притащил сюда?

— Тот самый козопас, Федор Рогачук. Сперва, ирод, бросил тебя в лесу, а потом, ишь, спохватился. Идем, говорит, Ульяна, поглядим: там у леса партизан раненый. Переночевать просится. Ну и пошли. Видим: ты уже «ночуешь»... Считай, вечным покоем, — ворчала она, помешивая что-то в закопченном котелке.

— Выходит, он все же святой, божий человек. Зря я за пистолет хватался.

— За пистолет — на это у вас, семя иродово, ума хватает. Хватило бы на что иное. Хата моя — крайняя: хорошо, если никто не видел, как волокли тебя.

— Доносчики? Помню, старик говорил...

— Всякие есть. В селе, как в селе. Рану я тебе промыла. Если еще где болит — покажи. Я тут и за ведьму, и за знахарку.

— Фельдшеры у вас, конечно, не водятся?

— Какие еще фельдшеры, иродова твоя душа?! — возмутилась старуха, грохнув крышкой котелка. — Их сюда и до войны черти не заносили. Кто не хотел помирать, у ведьмы Ульяны лечился. Так было и так будет.

— Я как раз из тех, не желающих... — попытался улыбнуться сержант.

В это время дверь отворилась и вошел тот самый старик, с которым Крамарчук встретился вчера на опушке. Николай сразу же признал его.

— Спасибо, отец-спаситель, — приподнялся он, чтобы получше разглядеть козопаса.

— Нужно мне твое спасибанье? — пробормотал Рогачук, поставив на стол кувшин. — Носит вас лесами... Не спасал я тебя, не приносил сюда. Не видывал и не слыхивал, понял? А ты, ведьма старая, коптилку зажги, а то темно, как в преисподней.

— Лучше бы керосина принес, моложавый.

— Не спасал я тебя, — снова заговорил старик, обращаясь к сержанту уже с порога. — Все вы герои, пока по лесам шастаете. А как поймают да возьмут за одно место...

— Не боись, отец-спаситель, я молчаливый.

— Семя иродово! Такое старое, что и могила не принимает, а гляди ж ты, и оно смерти боится! — искренне удивилась Ульяна, когда двери за Рогачуком закрылись. — Хотя что правда, то правда: за партизан немцы не милуют. Староста бумагу читал: будете помогать партизанам — немцы сожгут село. Близко они тут. Вон, в Гайдуковке полно их. И полицаев.

— В Гайдуковке?.. — вновь приподнялся на локте Крамарчук. — Вы часто бываете там?

— Так я же сама родом оттуда, — старуха налила из кувшина в кружку молока и протянула Крамарчуку. — Козье. Я его на дух не переношу, козлятиной воняет. Но ты пей. У нас несытно. Потом еще покормлю картошкой, а на ночь напою настоем из трав. Потом уже сам выползай. Захочешь жить — будешь жить, а нет такой воли — Бог простит... Я тебя и брать не хотела. По мне что фашисты, что коммунисты... И те, и те — нелюди.

— Веселый у нас разговор, — нахмурился Николай. — Всех одним кадилом обвеяла. Скажи лучше, ты Кристичей из Гайдуковки знаешь?

— Каких Кристичей? — удивленно посмотрела на него старуха, останавливаясь посреди комнаты. — Там их полсела, этих Кристичей — иродово семя цыганское.

— Мне нужна Мария Кристич. Молодая такая, красивая девка.

— Да уж понимаю, что не старухой интересуешься. Не та, не докторша, часом?

— Вот-вот, медсестра! — оживился Крамарчук. Ему с трудом верилось, что в этом селе кто-то мог знать их санинструктора.

— Там она, у родственников. Сама, правда, не гайдучанка. Из другого села. Километров за двадцать отсюда. Началась война, ее вроде бы тоже в войско взяли. А недавно тут объявилась. Где была до этого, никто толком и не поймет. Вроде бы где-то учительствовала.

— Это правда: учительствовала.

— Ну, правда — не правда — без меня разберутся, кому надо.

— Работает она где, в больнице?

— Прячется в селе. Чего-то боится.

— Мне очень нужно повидать ее. Завтра же. Как ее найти?

— Ага, я тебе, семя иродово, еще и девок водить буду.

— А ты и вправду ведьма, — незло признал Николай.

— С того самого дня ведьмовать стала, когда такие, как ты... Э, да что тебе говорить, — снова загрохотала чугунками Ульяна. — Племянника пошлю за твоей. Передаст, чтобы пришла, семя иродово.

Крамарчук хрипло рассмеялся. Эта странная старуха уже начинала нравиться ему.

— Но он-то сумеет разыскать ее?

— Объясню как — разыщет, — по-мужски пробасила старуха. — Не впервой.

Накормив Николая, она куда-то ушла, но вскоре появилась вместе с невысоким худощавым подростком лет четырнадцати. Когда паренек подошел к кровати, сержант увидел, что лицо у него исхудавшее, болезненно-желтое, с первыми проталинами морщин.

— Вот этот пойдет, — резко огласила старуха, словно стояла посреди шумной городской площади. И только сейчас Крамарчук отметил про себя, что голос у нее все еще довольно моложавый. — Он уже все знает.

— Скажешь, что здесь ее ждет один человек, — обратился к нему сержант. — От Беркута. Запомнишь? От Беркута.

— Тяжело, что ли?

— Но если будет спрашивать кто-нибудь посторонний, кто-либо, кроме Марии, ты должен говорить, что идешь к кому-то из своих родственников в гости. А кто послал и зачем — об этом ни слова. Понял?

— Тяжело, что ли?

— Разговорчивый ты мужик! Скажешь Марии, что буду ждать ее три дня. Три, не больше. Если меня не окажется в этом доме, тетка Ульяна будет знать, где я. Сам я идти в Гайдуковку не могу. Ранен и без документов... Все уяснил?

— Тяжело, что ли?

— Да что ты его учишь? — вмешалась хозяйка, провожая парнишку. — В войну они, иродово семя, рано взрослеют.

— И так же рано гибнут, — вздохнул Николай. — А сейчас это не ко времени.

34

Машина, в которой их неспешно преследовал человек в сером, исчезла на одном из лесистых виражей, поэтому к вилле «Орнезия» княгиня Мария-Виктория Сардони и Тото подъехали уже без «хвоста».

— Как вы думаете, почему этот джентльмен не стал сопровождать нас до ворот? — поинтересовалась Сардони, заставив Тото еще несколько минут постоять на аллее парка, с которой просматривался небольшой участок усеянной рытвинами подъездной дороги.

— Чем-то мы ему не понравились, — мягко улыбнулся в видовое зеркало капитан Грегори.

— Или, наоборот, решил, что мы вполне благовоспитанные граждане Итальянской республики, но время для знакомства пока еще не наступило.

— В таком случае нам следует смириться с мыслью, что определять время будет он, а не мы. Почему мы должны соглашаться с этим?

— В своих амбициях англосаксы неисправимы.

Постояв еще минуты две, Грегори приказал охраннику Кальваччо запереть массивные металлические ворота и никого не впускать. Кальваччо положил в рот порцию жевательного табака, лениво осмотрел пустынную дорогу и, переведя взгляд на вершину ближайшего холма, с презрительной ухмылкой процедил:

— Не волнуйтесь, благочестивый, сюда уже давно никто не заглядывает. Но если одна из колонн вояк Муссолини решит заночевать здесь, так разве мы в состоянии будем удержать их за воротами?

— Если вас что-либо и погубит, так это ваша чрезмерная склонность к размышлениям, лейтенант Кальваччо.

— Почему вы называете меня лейтенантом? — перестал жевать свою табачную жвачку охранник.

— А что, вас уже повысили в чине? Странно, об этом меня пока что не уведомили.

Грегори еще несколько мгновений постоял напротив итальянца, ожидая, что тот станет отрицать свою причастность к военно-разведывательной касте. Но Кальваччо лишь демонстративно пожал плечами и вновь запустил свои жевательные жернова.

— Напрасно вы пытаетесь превращать это в тайну. На благословенной Богом вилле «Орнезия» тайн и так хватает, — доверительно сообщил ему Тото-Грегори и, в последний раз бросив взгляд на дорогу, извивающуюся по узенькому проходу, между нависающими над ней скалами, направился к машине, которую княгиня оставила, так и не дождавшись его.

— Слушай ты, монах, не распускай язык. И не интересуйся тем, что тебя попросту не должно интересовать.

— Договорились, — смиренно согласился Джеймс Грегори.

«Знал бы он, что у меня чин капитана английской разведки, наверняка тоже поспешил бы сообщить мне эту сногсшибательную новость, — решил Тото. — Тайн на вилле действительно хватает. Но смысл главной из них никто постичь пока не способен: кем она задумана как некая “мечта разведчиков”; какой архангел хранит ее и сколь долго этот рай посреди войны сможет продержаться нетронутым?»

Обедала княгиня, как всегда, в безмятежном одиночестве. Ее небольшая столовая находилась на втором этаже, рядом с домашним кабинетом, и единственное, выложенное из камня в виде фигуры, очень напоминающей лиру, окно выходило на ту часть залива, которая узким фьордом врезалась в скалистый берег на северной окраине территории, составляя как бы еще одну естественную границу небольшого парка «Орнезии». И стол был придвинут прямо к окну, так что трапеза, которой Мария-Виктория не придавала никакого значения, — культ еды и обычные гурманские наслаждения для нее совершенно не существовали — проходила под созерцание бирюзовой глади «фьорда», застывшей в нем довольно большой яхты «Мавритания» и окаймляющих залив почти отвесных скал.

Стук в дверь заставил Марию-Викторию вздрогнуть. Когда она обедала, входить могла только служанка Валерия. Но ее стук звучал по-иному, и сразу же слышался мелодичный голосок римлянки: «Синьора княгиня, с вашего позволения Валерия Фоджиа».

— Что происходит? — недовольно спросила она, не оглядываясь на дверь, замирая с наполненной вареньем чайной ложечкой в руке.

— Это я, сержант Шеридан, — послышался резкий полубас, который всегда, независимо от ситуации и отношения сержанта к собеседнику, звучал вызывающе. Этот бывший морской пехотинец вообще вел себя так, словно каждым шагом и каждым словом отстаивал свое святое право пребывать на этой земле, в то время как тысячи его собратьев давно нашли свои могилы на морских пространствах от Пирл-Харбора до Норфолка.

— Чем вы собираетесь удивить меня, сержант? — со сдержанной сухостью поинтересовалась Сардони.

— У нас на крейсере гость. — Яхта имела довольно прочную металлическую обшивку и, если смотреть на нее издали, приобретала грозный вид, напоминая небольшой сторожевой корабль. Назвав ее крейсером, морской пехотинец вынашивал потайную мысль вооружить «Мавританию» торпедным аппаратом и двумя орудиями. Заодно сменив неприемлемое для боевого корабля название на более воинственное — «Мавр».

— У нас на «крейсере» не может быть гостей, господин Шеридан, — чай источал все ароматы сада, хотя две чайные ложечки клубничного варенья не придавали ему никакой сладости.

— Но он уже есть, синьора.

— Княгиня чуть приподнялась, словно пыталась увидеть этого незваного гостя стоящим на палубе яхты, хотя из окна открывалась лишь верхняя часть ее кормы.

— Кто он?

— Итальянец. Судя по всему.

— Охотно верю, что не японец. Но как он туда попал? Почему вы приняли его на борт, хотя я строго запретила принимать там кого бы то ни было?

Американец недовольно прокашлялся и вложил руки в карманы столь же застиранных, сколь и засаленных брюк, как делал всегда, когда требовал «уважительно выслушать собственное мнение сержанта морской пехоты». В этот раз он тоже остался верен себе.

— Если вам угодно будет выслушать собственное мнение сержанта морской пехоты, то я скажу: этого парня стоит выслушать. Просто так он не стал бы пробираться к «крейсеру» на полузатопленной лодчонке, зная, что через ворота его не впустят, а с «Мавритании» могут выбросить за борт. Значит, есть смысл рисковать.

— Раньше вы знали его?

— Никогда. Ни друзей, ни врагов в Италии у меня нет. — Шеридан всегда подчеркивал это с гордостью, словно тем самым открещивался от связей с сицилийской мафией.

— Как его зовут?

Морской Пехотинец — княгиня решила так и называть его впредь — наморщил лоб, однако припомнить так и не сумел.

— Как-то он, несомненно, назвал себя. Однако уверен, что настоящее имя всплывет только в разговоре с вами. Если, конечно, всплывет. Он желает сообщить вам нечто очень важное.

— Он — тот, кто преследовал нас на шоссе?

— Именно тот, капитан, — назвав ее капитаном, Шеридан сразу же смягчил тон.

Уже несколько раз они выходили в море только вдвоем: Морской Пехотинец выполнял роль механика, а Мария-Виктория — капитана, рулевого и «палубной команды». Однажды они попали в сильный шторм. Решив, что с рулем девушке не справиться, Шеридан поднялся в ее рубку, чтобы провести крейсер между двумя прибрежными скалами, охранявшими вход в бухту, подобно Геркулесовым столбам. Но Сардони резко оттолкнула его и приказала вернуться на свое место у машины. «Здесь мне помощники не понадобятся, — повелительно молвила она. — Еще раз появитесь в рулевой рубке без моего приглашения — уволю». Вот тогда он впервые произнес это свое: «Слушаюсь, капитан», чтобы затем уже почти всегда называть ее только так — капитан.

— Трудно сказать, почему он не решился подойти к вам еще в ресторанчике «Тарантелла». Возможно, потому, что рядом с вами околачивался этот божий бездельник Тото!

Княгиня поднялась из-за стола и, не задавая больше никаких вопросов, спустилась вместе с механиком во двор. Один из охранников-итальянцев — Нантиио, дремавший на скамеечке у входа в особняк, ринулся было вслед за повелительницей, но Сардони так же молча извлекла из его вечно расстегнутой кобуры пистолет и, сунув его во внутренний карман своего просторного темно-синего платья, движением руки вновь усадила охранника на скамейку.

— Я проверил, этот итальянец без оружия, — предупредил ее Морской Пехотинец.

— На нашем «крейсере» мне известно по крайней мере пять тайников, в которых припрятаны не только пистолеты, но и ручной пулемет, гранаты и даже фауст-патрон. И потом я не уверена в том, что этот итальянец впервые попал на «Мавританию», коль уж он решился таким вот способом пробраться на нее на сей раз.

35

Этот горный мыс нависал над ущельем, словно нос огромного корабля — над зеленоватой, озаренной жарким июльским солнцем лагуной.

Генерал стоял на его оконечности, будто на вершине холма, возвышавшегося над полем сражения, и наметанным взглядом полководца пытался нащупать наиболее уязвимые места мысленно выстроенной в этом ущелье обороны. Местность нравилась ему не столько своей полудикой красотой, сколько отменной крутизной склонов, на плоских вершинах которых нетрудно было возвести доты, оборудовать пулеметные гнезда и даже расставить зенитки, которые не только могли бы прикрывать этот горный укрепрайон от налетов авиации, но и в упор расстреливать скаты противоположных гор. Власов знал, как убийственно прореживали ряды наступающих зенитки, выставленные на окраинах Ленинграда, и готов был использовать этот фронтовой блокадный опыт в любой ситуации — послали бы только Бог и фюрер хотя бы с пяток зенитных орудий.

— На какой войне, во главе какого войска вы сейчас пребываете, господин генерал? Римских легионов времен Цезаря? Нет, армии Священной Римской империи германской нации[13] ?

Услышав у себя за спиной женский голос, командующий вздрогнул от неожиданности и резко оглянулся. Оказалось, что капитан Штрик-Штрикфельдт, исполнявший при нем обязанности адъютанта и переводчика, куда-то исчез, как умел исчезать только этот пронырливый торгаш-прибалтиец. Вместо него у камня, отгораживавшего выступ от остальной части горного плато, стояла невысокая стройная женщина, одетая во все строго черное — сапоги, юбка, пиджак, — очень напоминающее форму, в которых щеголяли отдыхающие здесь же, в санатории, эсэсовки. Не хватало разве что кокетливо напяленной на гребень взбитых волос пилотки.

— Как минимум во главе дивизии, которой поручено удерживать эту хранимую богами котловину, — изобразил подобие улыбки Власов. — А вы — фрау Биленберг, хозяйка этого рая?

Они ступили два шага навстречу друг другу и несколько мгновений испытывали непоколебимость своих взглядов.

— О том, что я вдова эсэсовского офицера — вы уже тоже знаете, — без какой бы то ни было тени скорби напомнила ему Хейди, осматривая склоны вершин. Причем делала она это с такой проницательностью, будто и впрямь пыталась разгадать полководческий замысел последнего из генералов-защитников сего уголка благословенной Баварии. — И вообще, у меня создается впечатление, что мы уже достаточно знакомы. Просто вы боялись идти напролом, как это делают некоторые иные генералы. И не только... генералы.

Она говорила все это, не кокетничая и не флиртуя. В голосе ее чувствовалась усталость женщины, которая никогда не была обделена вниманием мужчин, — в ее заведении грех было жаловаться на это, — тем не менее чувствующей себя одинокой и незащищенной. Ухажеры доставляли ей больше хлопот, чем истинного наслаждения.

— Честно говоря, я не представлял себе, как все это может и... должно произойти.

— И почему вдруг, — поддержала его Хейди. — А все этот Штрик-Штрикфельдт с его сатанинскими навеиваниями: «мятежный русский генерал», «славянский Бонапарт»... — она скептически, как показалось Власову, окинула взглядом его рослую костлявую фигуру, удлиненное с запавшими щеками лицо и снисходительно передернула плечами....«Будущий правитель России, армия которого избавит народ от коммунистического тирана...» Простите, господин генерал, но неужели все это действительно о вас?

— Спишите на... фантазию закоренелого тыловика, — едва подобрал он слово «фантазию». Немецкий все еще давался ему с трудом, причем с таким, что во время переговоров Власов благоразумно предпочитал пользоваться услугами переводчика.

— Не хотелось бы. И потом, недавно здесь побывала госпожа Видеман[14] , — Хейди встревоженно взглянула на командующего, пытаясь угадать, какие воспоминания вызывает у него имя этой вечно молодящейся журналистки.

— Ну, если уж то же самое утверждает и госпожа Видеман, тогда стоит прислушаться, — скованно улыбнулся мятежный полководец.

И взгляды их вновь встретились, сплелись, запутались в сетях друг друга... В глазах Хейди Власов наткнулся на огонек чего-то большего, нежели обычное женское любопытство, — и сразу же почувствовал, что ему не хочется, чтобы этот лучик интереса угас. По крайней мере раньше, чем он покинет стены «Горной долины».

— Но мы будем стараться как можно реже прислушиваться не только к мнению недругов, но и пророков.

Хейди в одинаковой степени трудно было признать и красивой и некрасивой. Определение женщин такого типа скорее всего лежит где-то вне этих категорий восприятия. Загадочно округленное смугловатое личико, на котором все в меру выразительно и так же в меру миниатюрно; глаза — словно две покрытые поволокой вишенки; прирожденная беспечная улыбчивость, как-то незаметно сменявшаяся некстати приобретенной строгостью, плохо совмещающейся с короткой мальчишеской стрижкой.

— В таком случае мы окажемся самыми благоразумными людьми этой горной лагуны.

— Нас и так называют здесь «альпийскими счастливчиками». Имею в виду всех нас, кому удалось хотя бы две недельки отсидеться в этом горном Эдеме, в то время, когда вокруг беснуется война.

— Пусть каждый, кто позавидует вам, генерал, испытает то же, что пришлось испытать вам, — доверчиво потянулась виском к его плечу.

Голос у Хейди вроде бы не тихий, но какой-то приглушенно гортанный. Его приятно было слышать, к нему хотелось прислушиваться, как к журчанию весеннего ручья, едва пробивающегося сквозь тающие сугробы.

— Где именно погиб ваш муж, фрау Биленберг?

По тому, как долго Хейди не отвечала, Власов определил, что вопрос оказался явно не ко времени. Моральные устои, царившие в среде эсэсовцев и их семей, требовали, чтобы вдовы погибших хранили верность павшим воинам хотя бы до конца войны.

Генерал уже решил было, что благоразумнее извиниться за свою бестактность и перевести разговор на что-то более понятное людям, привыкшим к бездумию курорта, но Хейди довольно холодно объяснила:

— Насколько мне известно, это произошло где-то на Восточном фронте. — Она вопросительно взглянула на русского генерала, словно вопрошала, не его ли солдаты повинны в гибели супруга.

— Этот проклятый Восточный фронт, — извиняющимся тоном пробормотал командующий.

Он вполне допускал, что эсэсовец Биленберг погиб под Львовом, где он со своим 4-м механизированным корпусом противостоял дивизиям группы армий «Юг» фельдмаршала Рундштедта. Или же под Киевом, где его 37-я армия, потерявшая связь со штабом командующего Киевским военным округом генерал-лейтенантом Кирпо-носом, не получила — единственная из армий — приказа о прорыве из киевского котла и еще двое суток продолжала держать оборону города в одиночку. Или под Москвой, в ноябре 1941-го, когда он был вызвал Сталиным и после встречи с «вождем всех времен и народов», состоявшейся в Кремле в полночь 10 ноября, принял командование 20-й армией.

Хейди почему-то так и не назвала ни времени, ни места гибели мужа, а то бы Власов мог предположить нечто более определенное. Конечно же он не решился бы сказать ей: «Это мои солдаты подстрелили вашего Ганса, фрау». Мужества не хватило бы. Но ведь где-то же они противостояли друг другу. И будут противостоять теперь: живой против мертвого.

«Живой против мертвого, — повторил генерал. — Слишком неравные условия. По отношению к мертвым следует быть особенно справедливым».

— Впредь мы не будем говорить ни о фронте, ни о гибели моего мужа, — пришла на выручку Хейди. Она едва достигала его плеча. К тому же во взгляде ее, в овале маленькой девичьей головки таилось нечто такое, что эту женщину хотелось погладить, как ребенка, и сочувственно приласкать. Сорокачетырехлетнему генералу понадобилось немало твердости, чтобы удержаться от необдуманного порыва.

— Ни о фронте, ни о гибели, — согласно кивнул Власов. Они давно обогнули скалу и теперь медленно брели по кромке плато. Курорт, с его постройками и озером, они осматривали, словно из поднебесья, с которого не хотелось спускаться.

Храня неловкое молчание, генерал и Хейди не спеша достигли гребня, за которым открывался небольшой, с немецкой аккуратностью распланированный городок. Отделенный от курорта каменным валом беззаботности, он жил своей обычной городской жизнью. Как и во все остальные города, туда приходили похоронки с Восточного, Западного и Южного фронтов. Авиация противника, брезгливо щадившая курортное безмятежье «Горной долины», тоже не раз наведывалась сюда, о чем свидетельствовали черневшие в разных концах городка руины.

— Вы живете на одной из этих улочек?

— Жили в свое время. С тех пор, как я стала заведовать санаторием, нам с матерью отвели три комнаты во флигеле, у второго корпуса. Разве Штрик-Штрикфельдт не говорил вам об этом?

— Нет.

— Странно. Выкрашенный в зеленый цвет двухэтажный флигель. Что-то вроде отеля для медперсонала. Как вы думаете, общественное мнение санатория простит нас, если мы с матерью осмелимся пригласить вас к себе? — неожиданно спросила Хейди, на мгновение останавливаясь и заглядывая в глаза генералу.

— Ему придется смириться с этим вашим желанием.

— Я такого же мнения. В конце концов, у каждой женщины из обслуживающего персонала, как правило, водится любовник. Такова грешная жизнь святого места, именуемого «Горной долиной».

— Такова жизнь вообще... Где бы она ни теплилась.

В знак согласия Хейди озорно встряхнула неподатливыми кудряшками.

— Из рассказов Вильфрида вы представали куда более суровым и целеустремленным, если не сказать «человеком не от мира сего».

— Подчиненные мне офицеры рассказали бы вам о вещах пострашнее, нежели умудрился капитан Штрик-Штрикфельдт. Он попросту щадил вас, поскольку, как я понял, давно влюблен.

— Давно и безнадежно, — рассмеялась Хейди. — Настолько безнадежно, что даже не способен был вызвать ревности у моего мужа. Пардон.

— Боюсь, что окажусь не более чувствительным к его страданиям, нежели ваш муж... — О Восточном фронте и похоронке на время было забыто. Как, впрочем, и о руинах притаившегося в горной котловине городка.

36

Целая вечность прошла, прежде чем дверь вагона снова закрылась. Потом еще столько же, пока немцы осмотрели вагоны снаружи, и эшелон наконец тронулся в свой невольничий рейс.

— Перекрестись, лейтенант, пронесло, — едва слышно поздравил Беркута Арзамасцев.

— Ты тоже не забудь. Я-то побаивался, что предашь. Или кто-то из твоих дружков.

— Дружков у меня здесь нет, но предать могли, дело привычное.

Где-то в стороне от эшелона, очевидно, в поле за станцией, сухо и бесстрастно, словно костяшка на божьих счетах, щелкнул винтовочный выстрел. И все. Ни крика, ни выстрелов в ответ.

— Ну что, решился? — истолковал этот выстрел в пользу побега Андрей, не открывая при этом все еще ослепленных глаз. Он отдыхал, накапливая силу, готовясь к тому тяжелому, страшному пути, который еще предстояло пройти к спасению и воле.

— Не знаю, — дрожащим голосом прошептал Арзамасцев ему на ухо. — Не уверен. Думаешь, получится? Ведь пристрелят же, гори оно все церковными свечами.

— Выдать справку с печатью, что спасу?

— Может, лучше уже оттуда, с завода? А то ведь ни одежды, ни оружия...

— Что тебя волнует? Одежда? Твой вид? Одежду мы добудем. Оружие — тоже. Но сначала нужно добыть свободу.

— Ты, как я понял, офицер?

— Какое это имеет значение?

— Имеет.

— Тогда все верно: лейтенант. Зовут Андреем. Партизанская кличка Беркут. Этого с тебя достаточно? Ни перед кем так не исповедовался.

— Достаточно, конечно.

— Следует отвечать: «Так точно». Как положено, — вдруг сменил тон Андрей. — Солдат должен чувствовать себя солдатом. А приказ мой командирский один: бежать из плена и вернуться в строй. Вопросы есть?

— Никак нет, товарищ лейтенант, — с явной иронией ответил ефрейтор. Соблюдение каких бы то ни было уставных норм в этих условиях почему-то казалось ему неестественным. Игрой. Однако Беркут придерживался иного мнения.

— Ребята, вы что, решились? — склонились над ними еще двое пленных. — Если что — мы с вами.

— Щель будет открыта для всех, — сдержанно ответил Андрей. — А пока поднимитесь, заслоните нас. На всякий случай.

Пленные покорно повиновались.

— Что, прямо сейчас? — заволновался Арзамасцев.

— Чего тянуть? Слушай меня внимательно. Выбиваем доски, по одному выходим на буфер и прыгаем. Улететь старайся как можно дальше. В правую сторону. По ходу поезда.

— Легко сказать.

— К черту сомнения! Главное, не спеши подниматься с земли, чтобы охрана не пристрелила. Лучше откатись подальше от насыпи.

— Это ясно.

— Пойдешь первым?

— Ты что?! — испуганно отступил ефрейтор. — Нет-нет, за тобой. Хоть посмотрю, как... — шептал он. — Может, и остальным ребятам сказать? Чтобы все вместе.

— Всем вместе не получится — бульвар узковат.

— Я к тому, что пробиваться было бы легче. — Он явно трусил. Однако Беркут старался не замечать этого. Далеко не все прошли такую партизанскую выучку, как он, и с этим следовало мириться.

— Оставшиеся увидят, что мы спаслись, и каждый сам для себя решит: бежать или остаться.

Беркут еще несколько раз прошелся отупевшим ножом по древесине, потом обмотал все лезвие остатками тряпки, чтобы не порезаться во время прыжка, и, выбрав момент, лег на спину, упершись ногами в доски.

Как только послышался очередной лязг буферов, Андрей с силой ударил пяткой в доску, потом еще и еще раз. В вагоне услышали шум, кто-то крикнул:

— Эй, ты, припадочный! Сам успокоишься или тебя успокоить?

— Заткнись! У человека действительно падучая, — примирительно осадил его Кирилл.

— Братцы, да он босой ногой пытается вышибить вагонную доску! — вмешался еще кто-то. Именно в этот момент лейтенант и в самом деле вышиб кусок доски.

В вагоне притихли. Стали прислушиваться. Многие подхватились.

— Готовься, — предупредил Андрей.

— Ноги покалечишь. Не то что бежать — прыгнуть не сможешь.

— Они у меня тренированные. Если что — ползком. Хоть до Урала.

Наконец отлетел и кусок второй доски.

Взяв лезвие в зубы, Беркут быстро выбрался из вагона, стал на буфер и, завернув свое оружие в кусок брезента, метнулся в темноту.

37

Полковник Колыванов ждал его у открытой дверцы машины, рядом с начальником личной охраны. В сумраке Сталин не мог разглядеть его лица, да и не пытался. Точно так же, как не старался вспомнить его. Скорее всего, этот человек так и должен был остаться для него и всех остальных безликим «полковником из органов».

— Садитесь, товарищ Колыванов, — уставшим голосом обронил Сталин, первым опускаясь на заднее сиденье.

Полковник замялся, не зная, где его место. Не на первом же сиденье. Но и не рядом с вождем!

Однако начальник охраны подтолкнул Колыванова в бок и движением головы приказал: «В машину». Сам он попытался занять место рядом с водителем, но Сталин упредил его: «Поедете с группой охраны».

Какое-то время ехали молча. Вождь попыхивал трубкой и, казалось, совершенно забыл, что усадил полковника подле себя.

Машина миновала Спасские ворота Кремля, медленно проехала мимо лобного места и окунулась в предавшуюся вечернему полумраку Москву.

— Что вы молчите, полковник? — спросил Сталин именно в ту минуту, когда Колыванов решил, что разговор он начнет только у себя на даче.

— Не было разрешения, товарищ Верховный Главнокомандующий.

— Правильна: нэ была, — угрюмо согласился Сталин.

— Могу докладывать? Прямо здесь?

— Можете. Мы оба знаем, о ком идет речь, — дал понять, что называть имена необязательно. Не то чтобы не доверял своему водителю, а из принципа: никто, ни один лишний человек не должен знать...

— Это действительно «Сам». Я все проверил, проанализировал. Агент Магнус — его человек. «Сам» лично пытается выйти на вас.

— Именно на меня?

— На вас, товарищ Верховный Главнокомандующий.

— А как этот Магнус установил контакт с нашим разведчиком в Швейцарии? — вполголоса спросил Сталин.

— Через немца, который работал на нас. И который был спасен Бор... — простите... «Самим» от ареста гестапо. Не все детали пока ясны, однако... Теперь этот человек стал основным связным между нашим радистом и Магнусом, поддерживающим радиосвязь с «Самим».

— Что ему нужно?

— Требует подтверждения, что вы лично заинтересовались им.

— Передай, что им очень заинтересовался Берия.

Полковник отшатнулся, словно от удара, и, прижавшись спиной к дверце машины, уставился на Сталина.

— Так... и передать, товарищ Верховный Главнокомандующий?

— Так и пэрэдай... Что тэбэ удывыло? — медленно, по слогам поинтересовался вождь.

— Не так может быть понято.

— «Не так», — хмыкнул Сталин. — Почему Лаврентия Берию все воспринимают «не так», а?

— Не могу знать, товарищ Верховный Главнокомандующий. Но если нужно сказать, что им заинтересовался товарищ Берия... — Так и не решил Колыванов, как он должен воспринимать распоряжение вождя. — Кстати, всю операцию «Сам» проводит якобы под прикрытием финансовых операций в Швейцарии.

— После войны финансовые операции могут заинтересовать нас куда больше, нежели их организатор.

— Понял, товарищ Верховный Главнокомандующий.

— Что ты после каждого слова рапортуешь? — хрипловато проскрипел Сталин. — Ты со мной, полковник, нормально говори, а не докладывай. Берия сейчас будет у меня, он тебя научит. — И в тоне, которым вождь сказал это, Колыванов вновь не расслышал никаких ноток юмора.

Разговор как-то сам собой зашел в тупик, и полковник попросту не знал, как вести себя дальше. Он, конечно, понимал, что слишком уж велика разница в званиях и положении. Но в то же время не он напрашивался на эту встречу. Он выполнял поручение не кого-нибудь — лично Сталина. «Самого», — грустно улыбнулся Колыванов, вспомнив, что именно так они со Сталиным, хоть для какой-то видимости конспирации, решили именовать рейхслейтера Бормана.

— Пусть наш агент убедит Бормана, что он может быть принят в Москве, — нарушил молчание Сталин. — Если только заслужит этого.

— Очевидно, он не очень-то стремится в Москву

— Но ведь заигрывает с нами, а не с Лондоном, как его предшественник Гесс.

— И не с Америкой, как Шелленберг, а, следовательно, Гиммлер. Борман — тот хитрее. Или наивнее — тут уж как понимать.

— Он рассчитывает, что возведем его на трон фюрера Великой Германии,—то ли рассмеялся, то ли саркастически прокряхтел «отец народов». — Решил с нашей помощью сместить Гитлера... — Сталин выдержал умопомрачительную паузу и уже более вдумчиво завершил: — Придется подумать и о том, кто останется в Берлине после капитуляции. К власти должны прийти совершенно другие люди.

Еще через несколько минут полковника пересадили в одну из машин сопровождения и отправили назад, в Москву, по адресу, который он укажет. Оставляя машину Верховного, Колыванов с тоской подумал, что сейчас он напоминает человека, случайно оказавшегося на линии огня двух высокопоставленных дуэлянтов. Как только эти дуэлянты благополучно отстреляются в европейское небо, он, полковник

Колыванов, исчезнет. Бесследно. Истинный солдат и чекист, он привык мыслить кратко и образно, как и надлежит мыслить за мгновения до гибели. Пусть даже эти мгновения именуются месяцами.

Берии на даче не было — вождь в очередной раз изволил пошутить. Но и в этой шутке его просматривалась доля правды, поскольку, прибыв туда, Сталин тотчас же приказал вызвать к нему Лаврентия к восьми утра, к завтраку.

— Ты уже знаешь? — спросил его вождь, когда Лаврентий Павлович уселся напротив, за низенький столик. «Отец народов» сам наполнил бокалы красным грузинским вином, терпким, как воспоминания детства.

— Знаю, — проворчал Берия. — Этот человек арестован. Сейчас его основательно допрашивают.

— Кого... допрашивают? — лениво поинтересовался Сталин, задержав рюмку на весу, на полпути до столика.

— Никакой он не полковник. Бывший жандармский подпоручик.

— Слушай, Лаврентий, — болезненно поморщился Сталин, — ты что... не проспался? Кто — жандармский подпоручик? Полковник НКВД Колыванов?

— Так речь о Колыванове?! Если бы он оказался жандармским подпоручиком, я бы давно повесил его на колючей ограде ближайшего лагеря. Твое здоровье, Иосиф Виссарионович.

Сталин мрачно осмотрелся по сторонам, словно искал, кого бы позвать, чтобы выдворить этого порядком поднадоевшего ему земляка с закрытой веранды, через окно которой врывался взбудораживающий аромат сосны и лесных цветов. От него не ускользнуло, что Берия обратился к нему на «ты», чего этот «внебрачный сын Ежова» уже давненько не позволял себе. Но еще больше раздражало вождя, что шеф НКВД не в состоянии понять, о ком он повел речь. Точно так же, как он, Сталин, не способен понять, о каком жандарме здесь упоминалось. Тем более что он вообще терпеть не мог, когда в его присутствии кто-либо осмеливался всуе упоминать о жандармах.

— Я имел в виду этого дворового проходимца, подпоручика Рогачева, — уловил Берия его томление. — Который как-то звонил твоему помощнику...

— Товарищ Берия, я пригласил вас, чтобы поговорить о деле государственной важности, — неспешно прервал его Сталин, и посеревшее худощавое лицо его покрылось патиной из оспин и веснушек, превращая его в неприветливую ритуальную маску горца-изгоя.

Берия нервно допил вино, издерганно зажевал его ломтиком буженины.

— Этот бывший жандармский подпоручик арестован нами только вчера. Все эти годы он работал счетоводом в одной подмосковной конторе. Ума не приложу, почему его до сих пор не то что не кокнули, а даже ни разу не арестовывали.

— Слушай, почему ты вновь говоришь мне о жандарме? — почти проскрипел зубами «отец народов». — Всех жандармов перестреляли еще в двадцатых. Их давно не должно быть.

— Это он, подпоручик, все время говорит о вас, товарищ Сталин. Заявляет, что знаете его. Что у него для вас есть важное сообщение. И что вы обязательно пожелаете принять его, как только услышите его имя — Панкратий Рогачев. Он же — тайный агент охранки по кличке Вагула. Утверждает, что помнит вас по ссылке в Вологде[15] . А главное, есть подозрение... — Берия замялся и, прокашлявшись, неожиданно замолчал.

Сталин вновь налил себе вина, выпил и почти с ненавистью уставился на Берию. В какое-то время Лаврентию показалось, что ненависть его была замешана на страхе. Но шеф НКВД сразу же попытался развеять это впечатление: «Слишком привык видеть в глазах своих собеседников страх, вот и почудилось...»

— Там много было жандармских вагул, Лаврентий. Почему ты заговорил со мной именно об этом Вагуле-подпоручике? — Взгляд вождя вновь застекленел. Это был холодный расчетливый взгляд убийцы.

— Он не дает показания, утверждая, что должен сообщить лично вам нечто очень важное. Мы, конечно, могли бы «уговорить» его, но пока что воздерживаемся. Представьте себе, до сих пор ни одного доноса на него не обнаружилось, что само по себе весьма подозрительно.

— Только за это ты уже готов арестовать человека, — по-грузински молвил Сталин, мстительно улыбнувшись. — Знаешь, что о тебе в народе говорят?

— Уже молчат. Отговорил наш народ, Коба, — побагровел Берия, тоже перейдя на грузинский. — Все, кто мог, отговорил. Потому что зауважали. Если и вспоминают, то лишь как о верном сталинце, ученике «любимого всеми отца народов». Будь я проклят, что начал с тобой этот разговор. Только потому начал, что подумал: вдруг кто-то сообщил тебе о жандарме Вагуле. За которым тянется старый, вологодский еще след охранки... Черт его знает, что такого он желает сообщить тебе. Да так рвется, что не побоялся раскрыться. Мы ведь почему арестовали его? Да потому, что, почуяв, что к нему один наш стукач подступается, письма тебе писать вздумал. Два отправил, идиот недострелянный, третье — не успел.

— Что же он писал в этих письмах?

— Просил о встрече с тобой. Только о встрече. Хотел сообщить что-то важное «лично товарищу Сталину». Если бы не эти письма, проходил бы, как обычный...

— Как обычный «враг народа», — перебил Сталин. — Но он решил, что есть возможность умереть знакомцем Иосифа Джугашвили. Он меня не интересует, Лаврентий. Куда больше могут заинтересовать все те, кто еще, кроме тебя, читал его письма.

— Никто, кроме следователя.

— Следователь, Лаврентий, меня тоже не... интересует. Понимаешь? А говорить мы с тобой будем о другом человеке, допросить которого ты пока не можешь, — о Бормане.

— О ком?! Бормане?! Этого рейхслейтера или кем он там при фюрере числится, я еще действительно не арестовал.

— Был бы он у тебя, мы бы с ним поговорили сейчас... о Берии. И вообще я еще подумаю, — угрюмо шутил вождь всех угнетенных пролетариев, — не разменяться ли нам с фюрером: Бормана на Берию?

38

Гость ждал Марию-Викторию на борту «крейсера», как ждут священника, перед которым неминуемо придется исповедоваться, хотя приступать к исповеди страшновато.

— Вы извините, синьора княгиня, что я столь нежданно, — все тот же серый костюм, стального цвета туфли и серая шляпа, которую пришелец с горной дороги мял в руках с непосредственностью батрака, случайно попавшегося на глаза своему хозяину. — У меня не было иного выхода, кроме как добираться сюда по морю...

— Вы забыли представиться, страдалец. — Разговор происходил на носу яхты, и Мария-Виктория имела все основания предположить, что гость забился туда, прекрасно зная, что теперь из здания его ни рассмотреть, ни тем более подстрелить невозможно. И уж совсем не верилось ей, что у виллы он появляется впервые.

— Сильвио.

— Вы ведь не папа римский, Сильвио, и не зять Муссолини, чтобы представляться, называя только свое имя. Тем более — вымышленное.

— Это мое настоящее, княгиня. — Он выглянул из-за угла надстройки и, убедившись, что Морской Пехотинец остался на корме, добавил: — Сильвио Пореччи.

— Вот видите, сразу же всплывают подробности. А то мой механик уже начал сомневаться: стоит ли нам и дальше проявлять знаки гостеприимства. Что вы могли бы сообщить такого, что удержит меня от требования немедленно покинуть «Мавританию»?

— Мне нужно встретиться со штурмбаннфюрером СС Отто Скорцени.

Мария-Виктория взглянула на него с искренним сочувствием и грустно улыбнулась. Многое она отдала бы, чтобы найти человека, которому можно было бы заявить: «Мне нужно встретиться со штурмбаннфюрером Скорцени», рассчитывая при этом если не на помощь, то хотя бы на сочувствие.

— Если я верно поняла, вы упомянули имя некоего штурм-баннфюрера.

— Скорцени, синьора Сардони.

— Не скрою, имя знакомое. Но почему вы решили, что своими планами вам следует поделиться именно со мной?

— Я — офицер итальянской контрразведки. Правда, у меня возникли кое-какие трения с руководством. И, если говорить откровенно, сейчас мне не очень-то доверяют. Но сути дела это не меняет.

— Сумели убедить себя в этом?

— Пусть моя профессия служит вам гарантией того, что я не ошибся.

— Вы покорили меня, — мягко съязвила Сардони. — Послушайте, как вас там...

— Капитан Сильвио Пореччи.

— Вы-то сами когда-нибудь встречались со Скорцени? Видели его, хотя бы издали?

— До сих пор считал, что этого мне не дано. Но с ним встречался мой друг флотский лейтенант Конченцо. Штурмбаннфюрер должен помнить этого парня, он завербовал его во время поиска места заключения Муссолини. — У Пореччи было крупное, мясистое, совершенно не итальянское лицо, с широким багровато-прыщавым носом и слегка раскосыми глазами. Беседуя с княгиней, он все время с силой ударял кулаком правой о раскрытую ладонь левой руки, словно боксер, которому не терпится выйти на ринг, чтобы сразиться с давним соперником.

— Допустим, он помнит его... — Мария-Виктория даже не заметила, что начала вести себя так, будто представляет здесь «первого диверсанта рейха». — Что дальше?

— Нет, я сомневаюсь в том, что помнит. Этот римлянин буквально помешан на истории Древнего Рима, легионерах и прочей антикваристике. И даже утверждает, что ведет свой род чуть ли не от диктатора Камилла[16] . Весь экипаж крейсера «Италия», на котором он служил, наслышан был о его «священном» медальоне, на одной стороне которого выгравирован профиль Македонского, на другой — Наполеона. Его кумиров.

— К чему все эти детали?

— К тому, что именно этот лейтенант помог Скорцени установить, что Муссолини содержат вовсе не на крейсере «Италия» и что, распуская слух об этом, контрразведка короля Виктора-Эммануила пытается навести агентов абвера и СД на ложный след. Это я к тому, что «первый диверсант рейха» должен быть признателен Конченцо.

— Напоминанием об этом «флотоводце» вы доведете Скорцени до слез умиления.

Капитан жаждуще облизал губы, отпустил узел серого, в крапинку галстука и обиженно взглянул на все еще не спешащее к закату солнце. Как будто ожидал, что с наступлением заката беседовать с этой аристократкой будет проще.

— Мне уже начинает казаться, что я зря следовал за вами почти от самой Генуи. Почему мне не удается убедить вас, что нам предстоит серьезный разговор?

— Потому что до сих пор не сообщили главного.

— Вы правы. Дело вот в чем...

— Простите, не желаете ли искупаться?

— Что? — почти с ужасом взглянул Пореччи на море.

— Я предлагаю искупаться. Что нас так удивило? Пойдемте со мной, — пошла она вдоль борта. — Сержант, — окликнула Шеридана. — Укажите синьору Пореччи каюту, в которой он сможет принять пляжный вид, и выделите гостевые купальные принадлежности.

— Странная вы женщина, — едва слышно проворчал капитан, однако спорить не стал.

— Обычно в подобных случаях говорят о моей неподражаемости, — мило улыбнулась княгиня.

* * *

Вначале вода показалась холодноватой, но вскоре тело привыкло к ней, и Мария-Виктория плыла, неспешно рассекая штилевую гладь залива, словно бы парила в «летающем» сне. На той стороне бухты, откуда на случайной лодчонке добрался до «крейсера» опальный контрразведчик, находился небольшой скалистый островок. Охваченный ожерельем из четырех гранитных скал, он напоминал каменный бутон, посреди которого, словно некий камень-лазурит, поблескивало еще более миниатюрное озерцо. А дополняли райские кущи этого затерянного мира две буковые рощицы, которые, окаймляя озеро, в южной части его расступались, являя миру пленяющий зеленью трав лесной луг, по которому, подчиняясь фантазии Творца, были почти симметрично разбросаны розоватые валуны, напоминавшие своей красотой необработанные глыбы каррарского мрамора.

Только недавно, изучая документы, касающиеся «Орнезии», Мария-Виктория открыла для себя, что этот как бы ничейный островок не просто прилегает к территории виллы, но и был почти куплен последним ее владельцем, одним из отпрысков рода Альдобрандини, принадлежащего к древнему сонму «черной» ватиканской знати[17]. «Почти», потому что купчую на этот островок Витторио Альдобрандини оформил незадолго до того, как вилла — через нее, княгиню Сардони — перешла во владение «папессы». Бывший владелец успел внести лишь залог в виде сорока процентов его стоимости.

Мария-Виктория сразу же напомнила об этом «папессе», и была удивлена, что Паскуалину ничуть не смутили ни огромная сумма, ни сроки, в которые владелец потребовал оплатить сделку. Буквально через три дня эти деньги поступили на его счет с «Банка ди Рома»[18] .

Конечно, княгиня ни на минуту не забывала, что истинной хозяйкой виллы является «святая Паскуалина», тем не менее ощутила гордость от того, что теперь в ее, пусть даже временном владении оказался и этот крохотный лигурийский мирок.

— Станете уверять, что мы находимся у острова пиратских кладов? — спросил капитан Пореччи. Крейсер он оставил позже княгини и теперь демонстрировал все свое искусство пловца, чтобы догнать ее.

— Вообще-то его называют Скалой Любви, и я не собираюсь ни подтверждать справедливость этого названия, ни опровергать его.

— И все же я не зря упомянул о кладах. Именно об одном из них и пойдет речь.

— Пиратском?

— Относительно. Могу ли я полагаться на ваше молчание, княгиня?

— Куда более увереннее, чем на себя.

— Само собой разумеется, что настоящий разговор получится лишь тогда, когда нам удастся заманить на «Орнезию» «первого диверсанта рейха». Но у меня нет выбора. Чтобы превратить вас в свою союзницу, я попросту вынужден приоткрыть занавес.

— Делайте это смелее. У меня нет доказательств, что на яхте установлена подслушивающая аппаратура. Но на всякий случай увела вас с «Мавритании».

У Скалы Любви была лишь одна бухточка, представлявшая собой каменистую отмель. Прежде чем выйти на нее, Мария-Виктория ухватилась за выступавшую из воды вершину скалы и подождала, пока капитан приблизится. Покрытый водорослями утес был скользким, и от него исходил такой рыбный дух, словно это была корма полузатонувшего рыбацкого баркаса.

— Так что там у вас, Сильвио? — впервые назвала его по имени.

Мужчина остановился слишком близко от нее, и Мария-Виктория ощущала, как время от времени их бедра соприкасались, заставляя ее чувственно вздрагивать. Контрразведчика, конечно, трудно было отнести к разряду красавцев, но тело у него оказалось довольно крепким, тренированным, да и ширина плеч заставляла верить, что в мире все еще существуют мужчины, на груди которых можно поплакаться, чувствуя себя слабой и беззащитной.

— Вам когда-нибудь приходилось слышать о «золоте Роммеля»?

— О золоте кое-какое представление я имею, — отшутилась княгиня. — А вот о сицилийском пирате Роммеле слышать не приходилось.

— На Сицилии о нем тоже не знают. Это всего лишь фельдмаршал Германии.

— Ах, речь идет об «Африканском Лисе» Эрвине Роммеле?! Откуда у солдата золото? О чем вы, Сильвио?

— Вопрос «откуда» не стоит — из Северной Африки. Потеть приходится над другим вопросом: «Куда оно подевалось?» Золото, алмазы, прочие драгоценности. Судьбу одной части этих сокровищ, которую составляли картины и денежные купюры разных стран, мне уже удалось в какой-то степени проследить. Они спрятаны на суше: в Австрии и здесь, в Италии, на побережье Тоскании[19] .

— Но у вас конечно же есть более конкретные координаты.

— В общем-то — да, — не без колебания признак Пореччи, все еще не воспринимая Марию-Викторию в качестве сообщницы. И все же Сардони впервые взглянула на Сильвио с нескрываемым уважением. Оглянувшись, она не смогла определить, в какой части «крейсера» находится Морской Пехотинец, но почему-то не сомневалась, что тот наблюдает за ними, упершись окулярами бинокля в стекло одного из иллюминаторов. И, ясное дело, ревнует. Однако ни американец, ни его ревность Сардони сейчас не интересовали.

— Достаточно точные? — теперь девушка сама потерлась плечом о его плечо и сделала вид, что не заметила, как Сильвио оказался чуть позади нее. Наплывая, он прижался к ее спине, и одна рука как бы невзначай, в поисках опоры, скользнула по груди. Мария-Виктория почувствовала, что погрешила бы против истины, если бы дала понять мужчине, что прикосновения его неприятны.

— Вполне приемлемые для того, чтобы начинать поиски.

— Прямо сейчас, когда еще продолжается война?

— В Италии — да. В Австрии будет сложнее. Если, конечно, пытаться найти все это без Скорцени.

— С ним было бы надежнее.

— Не спорю. Но меня значительно больше интересует золотоалмазная часть сокровищ.

— Если картины и прочие ценности запрятаны, как вы сказали, на суше, то следует полагать, что все остальное погружено в морскую пучину. Так следует понимать?

— У Роммеля не было иного выхода. Вернее, у офицера, который возглавлял команду охраны.

— Вам известна его фамилия?

— Известна.

— Я пока что не имею права знать ее?

— Точнее, в этом пока нет необходимости. Да и небезопасно.

— Он жив?

— Как это ни странно.

— Речь идет все о том же флотском лейтенанте?

— Ну что вы, конвоем командовал офицер СС.

— Тогда, может быть, вы наконец проясните, какое отношение ко всей этой истории имеет лейтенант Конченцо? — неожиданно резко спросила княгиня. — При одном упоминании о котором Скорцени начнет творить благодарственные молитвы.

— Можно считать, что никакого. Но все сведения, которыми я обладаю, получены от него.

— А не боитесь, что в этой цепочке вы можете оказаться лишним?

По тому, как Сильвио помедлил с ответом, княгиня поняла, что он попросту опешил от такого поворота беседы.

— Логично, — наконец признал он. — Вопрос в том, почему лишним должен оказаться я.

— Все будет зависеть от того, какое решение мы примем.

— «Мы»?

Вместо ответа Мария-Виктория вновь потерлась, теперь уже спиной, о грудь Сильвио и, изогнувшись в талии, дала мужчине возможность насладиться близостью женского тела. Она откровенно заигрывала с контрразведчиком, не опасаясь, что тот воспримет это как плату за его словоохотливость.

— Если меня верно информировали, вы тоже связаны с разведкой. То ли германской, то ли итальянской.

— О, капитан, в жизни все так перепуталось, что стоит ли выяснять? — деликатно ушла она от ответа. А что касается этого... напомните, в каком он там чине?..

— Оберштурмбаннфюрер СС, — ответил Сильвио прежде, чем успел сообразить, что напоминать ему было нечего, чина командира отряда охраны он раньше не называл.

— Оберштурмбаннфюрер, то есть подполковник... — уточнила Сардони, не полагаясь на свои познания в эсэсовской табели о рангах. — Где он сейчас?

— Будем надеяться, что все еще в Италии. В последний раз Конченцо видел его в Виареджо. Это произошло почти два месяца назад.

— Следует предположить, что лейтенант Конченцо, этот наследник славы древнеримских героев, давно знаком с оберпггурмбанн-фюрером из охраны.

— Вам не кажется, что последовательность, логика и тон ваших вопросов начинает напоминать допрос? — жестко огрызнулся Сильвио, чуть отдаляясь от Марии-Виктории.

В этом заключалась его ошибка. Он сам нарушил правила интимной игры, которую великодушно предложила ему княгиня.

— Это и есть допрос. В классическом его понимании. Что это вы вдруг засомневались, профессионал-контрразведчик?

Сильвио вновь попытался приблизиться к девушке, но выбросив вперед руку, Мария-Виктория остановила его и, оттолкнувшись от скалы, заплыла за уходящую под воду каменисто-песчаную отмель. По мере того как она поднималась на пологий берег, освобождая из объятий моря пленительные контуры своих бедер, Пореччи все яснее осознавал, что владелица виллы становится не менее недоступной, нежели контейнеры с награбленным фельдмаршалом Роммелем по городам Северной Африки золотом.

39

— Ты, Андрей? — Крамарчук услышал шаги Марии, открыл глаза, однако ни отозваться, ни приподняться не успел — Мария уже стояла у постели. — Ты слышишь меня, лейтенант?

В комнате было сумрачно, и Николай нисколько не удивился, что девушка приняла его за Андрея. Их сходство с Громовым было поразительным. А ревновать к Андрею уже не решился бы. Слишком дороги ему оба эти человека — командир и санинструктор — последние из гарнизона Беркута.

— Мария... Пришла наконец! — радостно прошептал Крамарчук, забыв, что прежде всего должен разочаровать медсестру, сообщив ей, что он не лейтенант Громов. Ему приятно было ощущать на своем лбу ее теплую, чуть влажноватую ладонь. И хотелось вновь и вновь слышать это, пусть чужое, но так нежно произнесенное имя.

— Как же ты так?.. Откуда вдруг?

Николай уже решился было объяснить ее ошибку, но, увидев сзади, почти за спиной Марии старуху-хозяйку, осекся. Кристич тоже оглянулась, прошептала: «Извините», но Ульяна продолжала стоять с большим ножом-секачом в руке, с которым, видно, собиралась выйти на кухню.

— Крамарчук я, Мария... — прошептал Николай, когда хозяйка растворилась в сумраке коридора. — Сержант Крамарчук. Тот самый, из дота, ни любви ему, ни передышки...

— Да? — как-то совсем не удивленно переспросила Мария. В длинном мешковатом ватнике, по-деревенски повязанная платком, она сейчас мало чем напоминала ту бойкую, степенную красавицу-медсестру, которую Николай ожидал увидеть здесь после двух лет неизвестности. — Значит, это ты, сержант? — облегченно присела она на корточки. — Боже мой!.. Ты-то откуда? Я уж думала: больше никого... Из наших, замурованных.

— Не причитай, доктор, не причитай, — ворчливо прошептал он. — Ну что ты? Держись. Все-таки нас еще двое. Отвернись, я поднимусь. Не ожидал так рано.

— То есть как это двое? А... лейтенант? — несмело, настороженно спросила Мария, отворачиваясь.

— Самому хотелось бы знать, что с ним. Бой был. У лагеря. Сатанинский бой. Мы с Мазовецким — помнишь, тот поляк, офицер, что спасал тебя?

— «За Елисейскими Полями, мадам»... — пыталась улыбнуться Мария, но так и не смогла.

— ...Так вот, я, он и еще несколько ребят были на задании. А вернулись... воронки да разрушенные землянки... К счастью, наткнулись на одного нашего, раненого... Словом, что тут пересказывать?!

— Ну а лейтенант... Громов?.. Что сказал этот раненый?

— Откуда ему знать, что с лейтенантом? — вдруг раздраженно отмахнулся Крамарчук. — Он в дозоре был. Получил свою пулю и лежал. О ком ни спроси — «все погибли, все погибли!..». Будто он сам, лично хоронил их.

— Но отряд ваш?.. Он что, действительно погиб?

— Отряд? Отряд, конечно, погиб. Что тут скажешь? Но кто сказал, что и Беркута тоже нет? Кто его хоронил? Где могила?

— Ох, Андрей, Андрей!.. — прошептала Мария, тяжело вздохнув. — Что ж ты так?..

— Ну, что там опять случилось?! — довольно резко поинтересовался Крамарчук, снова увидев в комнате старуху-хозяйку.

— Уходить тебе надо. И тебе, и ей. Через окно. Быстро — через окно. И к лесу...

— Что?! — подхватился Крамарчук, представая перед женщинами в нижнем белье. — Немцы?! Что ж ты, мать Ульяна, мнешься?!

— Потому что сама и выдала вас, — непокаянно объяснила старуха. — Того же хлопца, который тебя, девка, позвал — к полицаям послала.

— Сама?! К полицаям?! — ужаснулся Крамарчук, хватаясь за гимнастерку и ремень с двумя парабеллумами.

Но Мария уже все поняла. Бросилась к окну, оттянула верхние и нижние шпингалеты, распахнула его настежь...

— Идти сможешь? — встревоженно спросила она, стоя одной ногой на подоконнике.

— Да смогу, конечно, смогу. Но ты, христопродавка, — вновь обратился к Ульяне, поспешно одеваясь. — Ты же меня лечила!.. Какая ж ты после этого!..

— А ночью хотела зарубить, — холодно прервала его старуха. — Сама не пойму, как Господь Бог удержал меня от этого греха. — Она стояла посреди комнаты, ничуть не пугаясь ярости партизана и ни на шаг не собираясь отступать. — Может, они и догонят вас. Но только не в моей хате... Пусть в лесу или в поле.

— Но почему ты так, почему?!

— Вы-то, иродово семя, моих в тридцать седьмом небось не жалели. И мужа, и сына — обоих... А я и после этого не озверела... Да ты убей, убей, если уж лют на старуху. Вы до войны вон сколько люду настреляли, болыневики-энкавэдисты проклятые. Вам — что кровь, что вода...

— Да кто же их расстреливал — я, что ли?! Или, может, она, медсестра?! Что ж ты, христопродавка?.. — все еще изливал душу Кра-марчук, отлично понимая, что все его доводы уже не имеют смысла. — Мария, вот тебе пистолет! К оврагу, в лес!.. — крикнул он, выпрыгивая из окна вслед за медсестрой. — К оврагу и в лес! Я прикрою... Давно мы с ними, голубками, не виделись. Ну, где там они?! Помолись и ты за меня, старуха! Не ты первая предаешь... А я — вот он! На всякого Иуду — по Крамарчуку.

Он так и отходил к лесу, не поворачиваясь спиной к дому, где его предали, зажав в одной руке парабеллум, а в другой — шмайсер.

— Беги, Крамарчук, беги! Они уже у дома! — негромко крикнула Мария, скрываясь за кустарником предлесья.

— И я — вот он. И утро нежаркое. В самый раз. И для боя, и для смерти.

«А ведь когда я спросил старуху о лесе, что виднелся из окна комнаты, — вдруг вспомнил Николай, — она объяснила, что это всего лишь маленький, гектаров на двадцать, лесочек, к которому со всех сторон подступают поля». Поэтому, увидев, что вслед за приближающимися к лесу шестью полицаями из села выезжают три мотоцикла с немцами, понял: пробиваться через него — только время терять. В поле их все равно настигнут.

— Ну, что остановился? — оглянулась Мария. — Бежим!

Крамарчук стоял за толстым стволом старой сосны, на пригорке, с которого хорошо видны были и поле, и бегущие полицаи, и мотоциклы. Его неспешность выводила Марию из себя.

— Смотри: эти сволочи идут по нашим следам. Земля влажная, вот они и... Сейчас возьмем влево, вон по той каменистой тропке. Чтоб без следов. И пропустим их. Слева, у леса — кустарник. Пропустим их и заползем туда.

— Но оттуда же отходить некуда. Лейтенант нам никогда бы...

— Лейтенантов здесь нет! — резко прервал ее Крамарчук. — Делай, что велят!

Полицай, шедший в цепи крайним, неуклюже протопал метрах в двадцати от беглецов. Каратели громко переговаривались и пьяно, безбожно матерились, негодуя по поводу того, что в сонную рань приходится шастать по росной траве, по лесу... Они были уверены, что партизаны прячутся где-то в глубине леса или вырвались в поле.

Подъехав к опушке, немцы тоже выскочили из машины и растянулись в цепь. Чуть позади них, старательно вынюхивая предлесье стволами пулеметов, по-лягушачьи прыгали мотоциклы.

Каменистым ложем высохшего ручейка Крамарчук и Мария добрались до кустарника и залегли за ним, так что с одной стороны их прикрывали кусты, с другой — похожий на бруствер каменистый холмик. Вот только подняться в этом «окопчике» было невозможно.

— Это я виноват, Мария. Дернул меня черт вызывать тебя.

— Ладно уж, молчи, — полушепотом ответила медсестра.

— Возвращаться в село тебе больше нельзя.

— Это уже ясно.

Солнце всходило из-за каменистого холма, и вся простилавшаяся влево от них долина казалась Крамарчуку каменистой пустыней. Однако пустыня эта не путала его, не отталкивала, наоборот, хотелось встать и идти, бесконечно долго идти этой долиной, ориентируясь только по солнцу, которое и само сейчас представало перед ним далеким пустынным миражем.

— Но что тебе дальше делать, тоже не знаю.

— Исповедуйся, исповедуйся... — миролюбиво, но почти требовательно проговорила Мария, провожая взглядом исчезающих в лесу немцев и полицаев. — Это облегчает. Но сначала объясни, как ты здесь оказался. Андрей послал? Только правду.

Держа наготове оружие, они лежали голова к голове, прижавшись плечами к тому, более мелкому откосу, что прикрывал их со стороны кустарника. Рядом с Марией Крамарчук почему-то чувствовал себя спокойнее и надежнее, чем чувствовал бы себя рядом с опытным, закаленным в боях солдатом. Наверное, потому, что Мария тоже была с ними там, в доте «Беркут», на левом берегу Днестра в июле 41-го.. Что она выдержала всю осаду их подземной крепости и сумела вырваться из подземелья вместе с ним и лейтенантом Громовым, когда, так и не сумев выбить их из упрятанных под семиметровые скалистые своды орудийных и пулеметных точек, гитлеровцы заживо замуровали дот.

Это чудо, что судьба вновь свела его с Марией. Но, может, именно это чудо и называется судьбой? Даже если она свела их не для совместной жизни, а для совместной смерти.

— Все намного сложнее, Мария, — тихо ответил Крамарчук, прислушиваясь после каждого слова. — Я рассказал правду: отряд погиб. Лагерь фашисты снесли. Тот раненый, которого мы встретили, утверждал, что Беркут погиб. Это было последнее, что он в состоянии был сказать. Больше расспрашивать было некого. Ребят, с которыми ходил на операцию, тоже растерял. Одни погибли, другие, возможно, где-то бродят по лесу...

На чахлом клене, черневшем рядом с кустом, расстрекоталась сорока. Каждый, кому знакомы были голоса леса, понимал: так она стрекочет лишь тогда, когда рядом опасность; чаще всего — когда видит вблизи человека.

— Свалить бы ее, болтуху лесную, — пробормотал он. — Так ведь не пальнешь.

— Попробуй камнем, — посоветовала Мария. — И если что... Не отдай меня фрицам, слышишь? Я-то сама себя, наверное, не смогу... воли не хватит. Но ты не отдавай.

— Еще одна расстрекоталась, — поерзал Крамарчук, потирая о камни залежалую спину. А потом, ухватив горсть мелких камней, швырнул их в крону клена.

Он не видел, взлетела ли сорока, но крика ее больше не слышал. Зато минут через десять до них вновь донеслось рокотание мотоциклов и где-то совсем рядом, буквально в нескольких метрах, послышалась немецкая речь.

— Слишком близко мы друг возле друга, — прошептала Мария то, о чем подумал сейчас и Крамарчук. — Одной очередью скосят.

— Прижмись спиной к стенке. На бок... к стенке, — прошептал в ответ сержант и сам тоже осторожно, стараясь не шуршать камнями, вдавил свое тело под нависший над ними пласт дерна.

Немцев, очевидно, было двое. По крайней мере, ударили они по кустарнику из двух автоматов. Одна очередь прошила каменистый холм по ту сторону оврага, осыпав сержанта и Марию градом щебня и роем срикошетивших пуль. В какое-то мгновение Крамарчуку даже показалось, что гитлеровцы остановились на пласте дерна, как раз над ним. Ужаснувшись, Николай закрыл глаза и творил — не из слепого страха, а из страстного желания выжить — творил молитву Богу, чуду, судьбе: «Пронеси! Спаси! Не выдай!..»

40

— И вы, Вильфрид, считаете, что из этого действительно может получиться что-то серьезное?

— Из чего именно?

— Из всего того, что задумано этим вашим русским генералом?..

— Прежде чем ответить, Хейди, я хотел бы поинтересоваться: вам вообще что-либо известно о России? Точнее, что, собственно, вам известно об этой стране?

— Будь вы экзаменатором, наверняка ужасно разочаровались бы в моих познаниях. В свое время, уже не помню, в каком году, там случилась революция. Ну как? Ошарашила?

— Еще бы!

— А если добавлю к этому, что в России сильные морозы? И что их коммунистического фюрера зовут Сталиным?

Капитан заинтригованно прокашлялся, и Хейди, виновато взглянув на него и поеживаясь, словно действительно предстала перед строгим экзаменатором, добавила:

— Нет, о том, что в революцию коммунистами руководил Ленин, я тоже знаю... Но ведь и требовать от меня большего вы, русский немец, не имеете морального права.

— Не имею, — со скорбной миной на лице признал Штрик-Штрикфельдт. Он уже привык к тому, что «русский немец» каждый произносит со своим, особым смыслом, и понимал, что сейчас не время акцентировать внимание на «сомнительности» его происхождения.

Только что он беседовал с подполковником фон Денрихтом из разведывательного отдела «Иностранные армии Востока» генерального штаба сухопутных сил. Вести были самыми неутешительными. Как оказалось, в заговоре, организованном несколькими безумцами из штаба армии резерва, замешаны даже командующие группами армий и фронтами. В Берлине и в различных штабах вермахта идут аресты.

— Их действительно много, тех, кто оказался против фюрера? — не поверил Штрик-Штрикфельдт.

— Настолько много, что такое количество не способна породить никакая фантазия, — не побоялся прослушивания фон Денрихт. — Если так пойдет и дальше, многие штабы вермахта попросту окажутся обезглавленными. Здесь уже в открытую называют генералов Ольбрихта, Бека, Штюльпнагеля и даже фельдмаршала Роммеля...

— Ну, уж Роммеля-то они не тронут.

— Как знать, — отрубил подполковник. — Фельдмаршал фон Вит-цлебен и командующий армией резерва генерал-полковник Фромм уже арестованы. Генерал-квартирмейстер Верховного командования Вагнер прислушался к совету собственного «вальтера».

Услышав эти имена, Штрик-Штрикфельдт потянулся за платочком, чтобы утереть холодный пот.

— Нашего генерала это, будем надеяться, не коснется.

— Нашего, к счастью, нет. В этом я не сомневаюсь. Слишком уж бездарно они все это сварганили. Наш генерал в таких маневрах участвовать не стал бы. Полковник фон Ренне — тоже.

Фамилии генерала они так и не произнесли. Но оба подразумевали своего шефа, начальника отдела «Иностранные армии Востока» генерал-майора Рейнгарда Гелена. Для капитана было крайне важно, чтобы Гелен оставался вне подозрений. Ведь это он, тогда еще полковник, прикомандировал Вильфрида как одного из лучших своих разведчиков к генералу Власову, приказав поддерживать связь с ним через непосредственного начальника — полковника фон Ренне. Получается, что только генерал Гелен может подтвердить это, а следовательно, отстоять своего офицера в случае, если бы кому-то в Берлине вздумалось подозревать капитана в слишком большой привязанности к русскому генералу Власову, уже скандально известному своим непростительным вольномыслием.

А его было в чем упрекнуть: такая привязанность действительно ощущалась. Тем более что на самом деле Штрик-Штрикфельдту не приходилось доносить в разведотдел о проступках Власова, наоборот, в последние месяцы, с благословения все того же Рейнгарда Гелена, капитан только тем и занимался, что поддерживал в мятежном генерале «воинственный дух освободителя России» и, вопреки требованиям фюрера свести командующего несуществующей РОА до положения клерка для подписей листовок, старался внушать всем вокруг мысль о спасительной роли русской армии; о том, что спа-сение рейха — в стремлении свести войну на Восточном фронте к войне русских против русских. Так что упрекнуть и даже обвинить его было в чем. Представился бы случай.

— Вы все еще не закончили экзаменовать меня, капитан, и придумываете свой последний, убийственный вопрос? — напомнила о себе Хейди, кокетливо поводя кончиком языка по несколько утолщенной грубовато очерченной верхней губе.

Они сидели на террасе, примыкающей к кабинету Биленберг, в низких креслах-качалках, с бокалами вина в руках. Время было рабочее, однако Хейди не придавала этому значения. Она давно сумела подстроиться под несуровый режим тылового санатория, где каждый попавший сюда фронтовик стремился отхватить от ускользающей жизни все то последнее, что она еще способна была дать ему.

Но эти двое на фронт не собирались. Июльская жара смягчалась прохладой гор. Генерал Гольцер, проявлявший все признаки меломании, вновь прокручивал на патефоне пластинку с музыкой Вагнера. И они — капитан и Хейди — прислушивались к ней, лениво покачиваясь в обтянутых коричневатой кожей креслах-качалках, представая перед каждым, кто мог видеть их, влюбленной парой. Им обоим это казалось совершенно некстати, поскольку они так давно и настолько остыли друг к другу, что вместе проведенная некогда ночь — тайно, в одном из освободившихся «генеральских» люксов санатория — уже казалась им эротическим ореолом. Кто бы мог поверить теперь, что они потеряли не только способность ревновать, но даже интересоваться личной жизнью друг друга.

— Увы, убедился, что экзаменовать вас дальше — совершенно бессмысленное занятие. И так ясно, что о России вы знаете не больше, чем о Новой Каледонии.

— Где это? — простодушно поинтересовалась Хейди, игриво по-морщившись.

— Восточнее Австралии, если я верно сориентировался в Океании.

— Вот видите. Попробовала бы я после этого не согласиться с вами, — продолжала повиливать кончиком языка Хейди. С годами она не менялась. Эта женщина принадлежала к тем людям, которым удобно — чтобы не сказать уютно — было всю жизнь оставаться в своих полубеззаботных шестнадцати. — Но заметьте: моих познаний вполне достаточно, чтобы понимать, что Россия — огромная империя, способная со временем властвовать над всем миром. Если только найдется человек, которому удастся поднять ее с колен полукрепостного-полуболыпевистского рабства. Как это ни странно, большую часть вчерашнего вечера я провела над картой мира.

Капитан загадочно ухмыльнулся.

— Напрасно, — упрекнула его Хейди.

— Но я не по поводу карты.

— По поводу командующего Русской Освободительной Армией — тем более. Я прекрасно помню, что Власову пришлось повоевать еще в Гражданскую. Что он — один из самых молодых русских генералов. И что его очень высоко ценил Сталин, пытавшийся даже спасти его. И все это — из ваших уроков, капитан.

— Поверьте, я зауважал вас, Хейди. А что касается Власова... Когда в декабре 1941-го его 20-й армии, вместе с 16-й армией генерала Рокоссовского, удалось прорвать блокаду Москвы и значительно потеснить наши войска, Сталин наградил его орденом и повысил до генерал-лейтенанта. Не знаю, правда ли, но ходят слухи, что, после поражения армии Власова под Волховом, Сталин предложил Власову самолет, на котором его должны были доставить в Москву. Но генерал отказался, заявив, что предпочитает разделить участь своих солдат.

— То есть в России он все же был довольно популярным? Почти как Наполеон в начале своей генеральской карьеры?

— До сих пор генералов в России делили на тех, кого Сталин уже расстрелял или сослал в Сибирь, и тех, кто каким-то чудом уцелел. Власов относился к тем, кто не только уцелел, но и сделал при диктаторе Сталине неплохую карьеру. Вопрос в том, свидетельствует ли этот факт в пользу Власова.

Хейди почему-то недовольно поморщилась. Штрик-Штрик-фельдта это удивило. Ему-то казалось, что замечания, которые он высказывает, вполне по теме.

— Вы уходите от главного вопроса, который интересует меня.

Капитан взглянул на лечебный корпус санатория. В эти минуты в одном из его залов генерал Власов принимал лечебную ванну, после которой должен явиться сюда. Штрик-Штрикфельдту не хотелось, чтобы командующий заставал их вместе. Хейди должна была стать тем человеком, который бы соединял их, умиротворяя при этом генерала перед лицом исходящей из Берлина неопределенности.

Давая благословение капитану на это знакомство, генерал Гелен улыбнулся своей сургучной улыбкой и вполголоса произнес:

— Чем больше Власов будет погрязать в любовных сетях нашей вдовушки, тем меньше будет возмущаться творящейся против него здесь, в Германии, несправедливостью. Подумывая о женитьбе на германке, он станет подумывать и о том, как бы самому постепенно «германизироваться»[20] .

— Когда невозможно изменить обстоятельства, следует изменить свое отношение к ним, — согласился Штрик-Штрикфельдт.

— Какой именно вопрос вдруг столь жгуче заинтересовал вас, фрау Биленберг?

— Может ли этот ваш генерал претендовать на русский трон? — решительно, жестко спросила Хейди, нервно поведя точеным миниатюрным подбородком в сторону лечебного корпуса с его сероводородными и прочими купелями. — Я имею в виду реально претендовать.

— На трон — вряд ли.

Хейди недоверчиво просверлила капитана своим острым, ироничным взглядом. Ответ явно не удовлетворил ее.

— Дело тут не столько в самом генерале, сколько в общественном мнении. Боюсь, что в ближайшие сто лет в умах русских будет господствовать стойкое отвращение ко всякому трону и всякой короне. А вот на кремлевский кабинет вождя, занимаемый сейчас Сталиным, — вполне. В настоящее время в России нет политического лидера, способного не то что противостоять, но хотя бы в какой-то степени конкурировать с генералом Власовым. Я имею в виду лидера-антикоммуниста.

Хейди вновь недоверчиво взглянула на капитана и так, не отводя взгляда, словно пыталась уловить миг, когда он выдаст себя и  окажется, что его утверждение — всего лишь шутка, откинулась на спинку кресла.

— Мы давно знакомы с вами, Вильфрид, поэтому позволю себе быть откровенной. Я должна знать, на кого ставлю. Для меня это важно.

Капитан молча кивнул. Он помнил, что с убиенным супругом жизнь у Хейди не сложилась. Однажды она уже явно поставила не на «того».

— Нет, капитан, я имею в виду нечто совершенно иное, — вычитала женщина его мысли. — Речь идет не только о стремлении заполучить многотерпимого супруга. Вы ведь знаете, что мне, вдове эсэсовского офицера, непросто будет объяснять людям нашего круга, почему вдруг я решилась выйти замуж за бывшего коммуниста. И коль уж мне придется выдерживать осуждающие взгляды...

— И не только взгляды, — спокойно уточнил Штрик-Штрикфельдт.

— ...То по крайней мере должна быть уверена, что жертва моя не напрасна. Что этот человек не опустится до уровня приживала в моей скромной квартире. Это я желаю стать «приживалкой» в Кремле — коль уж на то пошло.

— Неописуемая храбрость, — только и смог произнести капитан, поражаясь беззастенчивой откровенности Хейди.

— Пора уже на что-то решаться.

«А ведь мы не ошиблись в ней, — самодовольно решил Штрик-Штрикфельдт, вспоминая свой недавний разговор с генералом Геле-ном. — Ничего не поделаешь: разведке иногда приходится не только «убирать» людей, но и женить их».

Это он, Вильфрид, предложил кандидатуру Хейди. Пусть ему это зачтется.

— Время от времени мы станем напоминать Власову о том, что Кремль находится далеко за пределами Баварии. И что завоевать его будет куда сложнее, чем сердце тоскующей одинокой женщины.

— Ради которой сначала нужно завоевать Москву, а затем уже... думать о ее сердце.

41

Беркуту повезло. Он упал в какую-то травянистую заболоченную низину, дважды перекувыркнулся в ней, основательно вывалявшись при этом в грязи, и замер, лежа на спине и глядя в высокое темно-синее небо, в котором лишь кое-где только-только начали пробиваться едва заметные звездочки. Свободные звезды на свободном от решеток небе!

Андрей не спешил отводить от них глаз. Он боялся сделать это, как боятся потерять надежду.

Вагоны медленно-медленно проплывали мимо него, и потом еще долго, нестерпимо долго грохотали где-то совсем рядом, на изгибе дороги, и все это время он лежал не шелохнувшись, ни о чем не думая; лежал, словно все, что происходит сейчас вокруг, лично его уже совершенно не касалось. Этот эшелон, его пропитанные запахом немытых тел и прелой соломы вагоны, невольничья униженность пассажиров — все осталось где-то в ином, кошмарном мире, в существование которого теперь уже с трудом верится.

И лишь по тому, как лихорадочно затявкали сначала один, а затем целый хор автоматов, Андрей понял: этот эшелон, этот жуткий мир все еще не исчезли. Где-то там, на повороте, из йего попытался вырваться ефрейтор Арзамасцев. Преодолев страх и колебания, он все же решился, прыгнул. Правда, не совсем удачно, поскольку его заметили. Но это не страшно. В погоню никто не бросится, поезд тоже не остановят. Главное, чтобы пуля не достала.

Поднимался Беркут не спеша, прислушиваясь к реакции организма на каждое свое движение. Кажется, цел. Полыхают огнем колени, ноет ссадина на левом локте, каждый шаг отдает резкой болью в стопах ног. Все тело пронизывает сырой осенний холод...

Но это уже мелочи. Он спасен. И больше им не попадется. Никогда больше они его не схватят, никогда! Впредь он будет мудрым и осторожным. Храбрым и, если надо, жестоким. Но крайне осторожным. А потому выживет!

— Кирилл! — негромко позвал Андрей, вприпрыжку пробежав несколько метров по вьющейся вдоль насыпи тропинке. — Ефрейтор!

Однако понадобилось пробежать еще метров сто, прежде чем он сумел разглядеть впереди неясные очертания человеческой фигуры. Остановился, метнулся к ближайшему кусту. Сжал в руке камень. И только тогда решился окликнуть:

— Арзамасцев, ты?!

— Кажется, я, — еле слышно и в самом деле неуверенно проговорил ефрейтор.

— Это свобода, ефрейтор!

— Самому не верится. А ведь я прыгнул, отважился.

— Поранился?

— Вроде не очень. Еле выбрался из болота. Черт, кажется, ногу подвернул, — простонал Кирилл, опираясь на его плечо и тоже дрожа от холода. — Неужели спасены? Это же, считай, воскресение!

— Если не из мертвых, то уж из рабов — точно.

— Господи, мы все-таки спасены!

— Если будешь так орать, воля наша продлится недолго.

— Дай хоть нарадоваться, — проворчал Кирилл. — Куда мы дальше?.. В таком-то виде? Я прыгал с брезентом. Но он зацепился за буфер, улетел.

— Одежда у нас будет. Все зависит от нас самих. Только условие: в любой ситуации действовать решительно. Все равно побега этого фашисты нам не простят. Поэтому держаться до конца, до последней возможности, ясно?! Вслед за тобой еще кто-либо собирался прыгать?

— Стоял парень, готовился. Но, слышишь, немцы все еще палят. То ли не повезло ему, то ли не осмелился.

— Это его дело. Его судьба. За мной!

Рядом призывно манила к себе черная полоса леса, но Беркут понимал, что уже через час-другой этот лес, особенно если он небольшой, может быть намертво оцеплен постами. Искать их бросятся прежде всего в этом направлении, в этом лесу.

Долго убеждать ефрейтора не пришлось. Благоразумно положившись на партизанский опыт лейтенанта, Арзамасцев молча последовал за ним через дорожное полотно, через каменистое, к тому же усеянное пнями поле, через болотистую низину...

Нога у Кирилла постепенно расхаживалась, и, чувствуя это, лейтенант все ускорял и ускорял темп, временами переходя на бег, стараясь уйти как можно дальше от дороги, от того места, где овчарки могут напасть на их следы.

У ручья они даже изменили направление и долго брели каменистым руслом вверх по течению, как бы возвращаясь назад, что должно было окончательно сбить с толку преследователей.

— Как думаешь, это еще Польша или уже Германия?

— Хотелось бы верить, что еще Польша, — неохотно ответил Беркут, еле сдерживая дрожь. Холод пронизывал насквозь, ревматически просверливая кавдую его косточку. Казалось, от него нет спасения, а потому все их бегляцкие скитания бессмысленны.

— Собственно, один черт. Что перед теми нагишом представать, что перед этими; что перед людьми, что перед Богом.

— Ничего не поделаешь, такова цена твоей свободы.

42

О существовании на Скале Любви шалаша Мария-Виктория не знала. Его появление настолько поразило княгиню, что какое-то время она стояла возле него, словно заблудившийся в южноамериканских джунглях конкистадор, внезапно оказавшийся перед пустующей хижиной аборигена.

— Так это и есть ваше ранчо, синьора? — заглянул внутрь пристанища Сильвио Пореччи.

В своих мокрых купальных одеяниях они все же больше напоминали не столько конкистадоров, сколько аборигенов-молодоженов, которых, после всех полагающихся ритуальных веселий и танцев, отвезли на необитаемый островок, где их ждала собственная хижина. Оставалось выяснить, насколько она приспособлена к жилью. И еще: выселение на островок — это награда раем или же, наоборот, изгнание из библейского племени?

— Все, что появляется на этом островке, так или иначе становится моим, — несколько растерянно объяснила княгиня, втискиваясь в узкое отверстие рядом с капитаном. Само строение оказалось довольно просторным и даже «двухкомнатным» — в конце шалаш поворачивал чуть влево, создавая отсек, в котором можно было спрятаться, если ветер ударит прямо по «двери».

— В таком случае, следует понимать, что хижина в вашем полном владении? Как и весь островок?

Не уподобляйтесь юристам.

— Если бы уподобился, сразу же принялся бы выяснять, кто стоит за вами. Чьи деньги и чьи интересы?

— А вы, оказывается, обычный самоубийца.

Пореччи оскорбленно покряхтел.

— Но хижина-то, по крайней мере, ваша?

— Работа Морского Пехотинца.

— Что остался на яхте?

— Это он наведывался сюда несколько дней подряд, создавая сие чудо меланезийской архитектуры.

— Считая, что Скала Любви еще может пригодиться ему. Впрочем, как и нам.

— Можете в этом не сомневаться, — деловито заверила его Мария-Виктория.

Хижина была довольно высокой, и княгиня продвигалась по ней, едва пригибаясь. К тому же изнутри она представлялась намного просторнее, нежели казалось, когда осматриваешь ее снаружи.

«И совершенно не видна ни с виллы, ни с “крейсера”, — отметила про себя Мария-Виктория. — Интересно, для кого она в действительности создавалась? Неужели для этого капитана? Не похоже. Но тогда... Для меня? Для сержанта? Для нас обоих? Ну, это уж слишком, — возмутилась Сардони. — Я не давала для этого никакого повода».

Правда, однажды Шеридан заметил, что неплохо бы соорудить на островке миниатюрный замок, в котором можно укрываться в случае нападения на виллу. А в мирное время он мог бы служить достопримечательностью для соскучившихся по романтике гостей. И тогда она поддержала эту сумасбродную идею. Очевидно, следует понимать так, что хижина — первая попытка подобного «средневекового зодчества».

«И все же: я не давала ему никакого повода строить свои дикие хижины вместе с не менее дикими иллюзиями!»

— Этот ваш «флотоводец» с крейсера «Италия», он что, действительно утаил нечто такое, что все еще заставляет вас относиться к нему с душевным трепетом?

— Я никогда не относился к нему с «душевным трепетом», — удивленно заверил княгиню Сильвио Пореччи.

— Вы отлично поняли, что я имела в виду, капитан.

— Считаете, что нам следует сужать круг людей, владеющих тайной сокровищ Роммеля?

— Когда вы задаете подобные вопросы, то начинаете безбожно нравиться мне, — мягко улыбнулась Мария-Виктория, в последний раз окинув взглядом зияющую прорехами крышу «спальни» хижины Морского Пехотинца. — Безбожно.

Она повернулась к Сильвио и очутилась лицом к лицу с распаленным самцом. Несколько мгновений они простояли так, всматриваясь в глаза друг друга, которых не могли видеть; загораясь близостью тел, которые никогда раньше не освящались такой близостью; воспламеняясь чувствами, возникавшими столь же неожиданно и неосмысленно, как и желание человека возвести на островке эту пропахшую древней смолой и увядшими листьями хижину

— Это правда? — полушепотом спросил капитан.

— Относительно «сужения круга»?

— Относительно того, что... нравлюсь.

— Правдивость моих слов может подтверждаться только при подтверждении вашего желания по-настоящему сузить круг всех, кто хоть что-либо знает о сокровищах. Равно как и выявлении всех, кто был причастен к их «погребению». Вдруг обнаружится некая информация, которая до сих пор была недоступна нам.

— В принципе я способен сузить его до... нас двоих.

— «В принципе»?

— Но тогда каким образом мы сумеем добраться до африканского клада фельдмаршала? Вот почему я настаиваю, чтобы ввести в наш круг Скорцени.

— Не рано ли мечтать об этом? Если он и согласится, то лишь тогда, когда мы «расчистим подходы к сокровищам».

— «Расчистка» может затронуть высокие берлинские чины.

— Например?

— Не знаю: Борман, Мюллер, Гиммлер. Роммель не мог провести подобную операцию в одиночку.

— И все равно, слишком уж неосторожно напоминаете о нем, капитан.

— О Роммеле?

— О Скорцени.

— А мне прекрасно известно, что вы были влюблены в штурм-баннфюрера. Впрочем, как и сам первый диверсант рейха. И что на вилле одного агента абвера, неподалеку от Рима, произошло несколько интимных встреч. В те временна, когда Скорцени еще охотился на папу римского. Я ничего не переврал?

— Особенно «интимной» оказалась одна из них, — с грустью согласилась Мария-Виктория. — Чуть не завершившаяся расстрелом в лесу! Что он может знать, этот «макаронник», о наших отношениях с «первым диверсантом рейха»? — Вы переврали самое существенное, сказав, что я «была»... влюблена.

Сильвио Пореччи почувствовал, что встреча вновь начала приобретать совершенно нежелательные для него нюансы, и решил, что если уж испытывать удачу, то делать это следует немедленно.

Все еще не осмеливаясь набрасываться на княгиню-разведчицу, он вначале нежно прикоснулся пальцами к ее лопаткам. Выждав несколько мгновений, в течение которых Мария-Виктория словно бы отрешилась от реального мира и пребывала в некоем сомнамбулическом состоянии, он прижался к ней всем телом и принялся медленно, выверяя каждое свое движение по реакции девушки, оголять ее бедра.

— Остановитесь, Сильвио, — все в том же сомнамбулическом тоне попыталась отрезвить его владелица «Орнезии». — Я понимаю, что мы вроде бы попытались договориться о совместных поисках клада. Но, насколько мне помнится, совершенно не там, где вы сейчас пытаетесь найти его.

Выдержав солоновато-терпкий поцелуй мужчины, она оставалась все такой же холодной и в то же время безропотной.

— Так должно было случиться, — вдруг занервничал Сильвио. — У нас все сложится, вот увидите, княгиня. Это небу было угодно свести нас на вашей яхте, на островке, в этой хижине...

Совершенно оголив девушку, Сильвио пальцами ног сметнул на землю ее голубоватые купальные трусики и так, стоя, попытался овладеть тем единственным сокровищем, которым только и стоило овладевать в этой жизни. Однако, слегка отдалившись, Мария-Виктория умудрилась повернуться к Пореччи бедром и, осклабившись в саркастической улыбке, просветила его:

— Вам бы уже следовало понять, что телом своим я не торгую. Тем не менее...

— Это не торг, синьора Сардони! — почти в отчаянии воскликнул он. — Ради всех великомучеников, это не торг! Вы безумно нравитесь мне.

— ...Великомученику.

— Но это действительно не торг.

— Увлекшись, вы так и не дослушали меня до конца...

Сильвио вновь попытался приблизить девушку к себе и, обхватив за талию, повалить на вытоптанную «зодчим» траву, однако, несмотря на обуревавшую ее страсть, княгиня все же внимательно следила за каждым движением. Упершись кистью руки в горло капитану, она мигом погасила его прыть и повторила:

— Вы не дослушали меня. Я действительно не собираюсь торговать своим телом, хотя признаюсь: ваша близость, как и моя нагота, заставляют страстно вздрагивать.

— Так чего же вы хотите, Мария-Виктория?

— Побольше ласки... Стоп-стоп, не торопитесь столь агрессивно «оправдываться». Постижение интересующей вас в эти минуты тайны может идти лишь через постижение тайны, которая интересует меня. Тайна за тайну. Считаете это несправедливым?

— Но я и не собирался скрывать от вас...

— И даже не пытайтесь, — грозно предупредила его княгиня.

— Контейнеры с золотом погружены на морское дно у Корсики.

— Южной или северной оконечности? — поспешно поинтересовалась Сардони.

— Да, где-то у северного побережья. По имеющимся у меня данным, неподалеку от Бастии. Но их еще следует проверить. Самые точные координаты способен указать только оберштурмбаннфюрер, руководивший охраной и погружением.

— Конкретнее, капитан, конкретнее.

— Фамилии пока не знаю. Лейтенант Конченцо не называл ее.

— Пусть назовет.

— Но он молчит.

— Так разговорите.

— Каким образом?

— Вынуждаете выступать в роли консультантки, синьор капитан контрразведки? — въедливо ухмыльнулась княгиня.

Сильвио решительно покачал головой и, уловив тот миг, когда девушка чуть отвела в сторону предостерегающе выставленное вперед колено, впился поцелуем в ее шею.

— Есть у меня один человечек, — выдохнул он в перерыве между поцелуями. — «Черный агент». Знаете, что такое «черный агент»?

— Не посвящайте меня в тайны, в которые лично я посвящать вас никогда не стала бы.

— Но ведь хочется, чтобы верили...

Прижав ее к черневшей посреди хижины опорной жерди, Сильвио наконец сумел добиться своего. Негромко вскрикнув от неожиданности, — и поди знай: игра это или не игра! — девушка подалась навстречу мужской силе и ярости, поддалась ей и лишь тогда безвольно обхватила руками сильную загорелую шею капитана.

— Я сделаю все, что повелите, княгиня, — горячечно прошептал Пореччи, оседая на землю вместе с девушкой. — Мы добудем эти проклятые сокровища. Используя вашу виллу, яхту, остров, моих агентов и мои связи... Можете не сомневаться! Все, что повелите...

— Наконец-то я слышу слова, с которых вам и следовало начинать свой путь к самой большой тайне Скалы Любви, Сильвио.

43

Комната, в которой он обитал, от пола до потолка была завешана и заставлена... фюрерами. Рисованные и фотографические портреты Гитлера, вырезки из газет и журналов; бронзовые статуэтки, с которых фюрер представал во весь свой «истинно германский» рост, и почти миниатюрные бюстики, сработанные безвестными мастерами из красного и черного дерева...

В профиль, анфас, величественно полулежащий посреди луга и кретинно марширующий «на месте» перед своим имперским генералитетом; во всех возможных душевных состояниях и настроениях, с самой невообразимой жестикуляцией наивного простачка и доверчивого собеседника; смиренного послушника и разгневанного повелителя; проституирующего перед толпой оратора и давно овладевшего этой же толпой, как гулящей девкой, пророка... Гитлер денно и нощно представал перед унтерштурмфюрером Зомбартом, как многоликий Янус, способный возродиться в любой мыслимой ипостаси — от глубочайшего мыслителя до обыкновенного идиота.

Каждый, кто попадал в этот небольшой зал, очень напоминающий своими очертаниями почти идеальную конфигурацию гроба, внезапно оказывался перед вселенским явлением восстающего во всех возможных образах и подобиях Адольфа Гитлера. И тотчас же начинал чувствовать себя совершенно подавленным, полуудушен-ным тем особым флюидным удушьем, которым наполнялось всякое пространство, заполненное устрашающими ликами беспощадного вождя, верховного жреца рейха и его же бездушного палача, пред коим давно трепетала не только Германия, но и вся Европа.

Однако самым ужасным было то, что посреди вселенского свя-щеннораспятия фюрера тут и там виднелись мощные зеркала, установленные с таким расчетом, что куда бы Зомбарт ни обратил свой взор, везде натыкался на собственное, до мельчайшей морщинки, до кровавых прожилок в воспаленных глазах отчетливое отражение, которое теперь, после трех изысканнейших пластических операций, казалось еще более «фюрерским», нежели изжеванное болезнями и страстями лицо самого фюрера. Но Зомбарта это не восхищало.

Глядясь в любое из зеркал, Манфред неминуемо видел в нем чужое и теперь уже более чем ненавистное лицо. До отчаяния осознавая, что отныне это лицо принадлежит не фюреру, не одной из бездушных ремесленнических статуй, а... ему. Оно — его. Это он, Манфред Зомбарт, нагло лишенный собственного облика, вынужден теперь жить с обликом человека, которого полмира обожествляло и полмира ненавидело.

И постепенно Зомбарт начинал понимать, что, отобрав у него лицо, хирурги-эсэсовцы по существу попытались лишить его своего естества, отобрать саму душу. Каждый, встретивший Зомбарта на улице, мог тянуться перед ним в нацистском приветствии или же, наоборот, плевать ему вслед; подражать ему или стрелять в спину; восхищаться «его» идеями или же проклинать как самого яростного из человеконенавистников.

Приобретя облик Великого Фюрера, он, доселе маленький незаметный человечек, лишь недавно, неизвестно по чьей протекции и ради чего, возведенный в чин лейтенанта войск СС, дающий ему право заниматься интендатскими поставками для одного из отдельных батальонов дивизии «Мертвая голова», — волей-неволей становился нравственным преемником всех сатанинских достоинств и не менее сатанинских грехов того, настоящего Гитлера, двойником которого отныне являлся.

Зомбарт и раньше знал, что иногда он представал разительно похожим на фюрера.

Слегка подвыпив, мог он вызывающе комично пародировать свой оригинал, за что, попав по доносу в гестапо, чуть было не поплатился своей, оказавшейся теперь столь ценной и столь охраняемой, жизнью. Но опять какая-то роковая сила вмешалась в логичное течение его судьбы. И бывший воспитанник одного из детских приютов Вены (полуцыган-полуавстриец, как определил в свое время его происхождение один из медиков, блюстителей расовой чистоты), человек без рода-племени, не знавший в этом мире никого, кто бы назвался близким ему по крови, унтерштурмфюрер Зомбарт вновь возник почти что из небытия.

Полурастоптанный сапогами следователей и конвоиров, обреченный ненавистью фюреропоклонников, которые не в состоянии были ни понять, ни простить человека, решившегося — пусть даже по пьянке — пародировать самого вождя, Манфред Зомбарт был однажды под вечер поднят с нар, поспешно загнан под полухолодный душ, отмыт и одет — при этом он был жутко удивлен, что его столь старательно мылит и одеколонит банщик-судетец.

«Неужели, — думал он, — гестапо так богобоязненно выдерживает ритуал омовения, прежде чем приговоренного ставят у рва или толкают под нож гильотины?»

Но затем его неожиданно вежливо ввели в кабинет следователя и поставили перед рослым громилой в мундире офицера С С, чья левая щека была разукрашена отнюдь не ритуальными лилово-серыми шрамами, придающими ему вид той особой свирепости, которую нельзя имитировать и которая возможна лишь как отражение истинной сущности получеловека-полузверя.

— Это он? — пророкотал штурмбаннфюрер, обращаясь к дежурному офицеру гестапо.

— Теперь он, конечно, мало похож на фюрера... после допросов, бани и всего прочего. Но утверждают...

— Меня не интересует, что утверждают, — не желал терять времени на бессмысленные рассуждения штурмбаннфюрер, который, как потом стало известно Зомбарту, оказался «первым диверсантом рейха». — Вам, лично вам, хоть когда-нибудь, хоть однажды, на мгновение показалось, что перед вами действительно фюрер?

— Но, видите ли...

— Отвечайте на вопрос! Хоть когда-нибудь вам причудилось, что перед вами?..

— Мне? — испуганно втиснул голову в плечи гестаповец. — Честно говоря, нет. Возможно, потому, что в свое время мне приходилось видеть и слышать настоящего фюрера...

— Вы опять уходите от ответа, — жестко напомнил Скорцени, хотя Зомбарту показалось, что ответ был исчерпывающим. Но кто способен был убедить в этом «самого страшного человека Европы»? Особенно когда его властный голос так громыхал на все следственное отделение гестапо, что жизнь в нем замерла, а все живое — вымерло. — Хоть однажды вы почувствовали, что в этом человеке есть нечто демоническое, способное пленить, увлечь, заставить подчиняться, дьявол меня расстреляй?!

— Иногда... Случалось.

— Значит, все же случалось?!

— В этом неудобно признаваться!..

— Мне — удобно, — грохнул кулаком по столу Скорцени. — Мне все признаются, чувствуя при этом ангельское облегчение. Абсолютно все, даже когда мне не хочется выслушивать их исповеди.

А потом состоялся странный какой-то, сумбурный разговор, смысла которого Зомбарт не в состоянии понять до сих пор. Одно ему сразу же стало ясно: Скорцени, пытавшийся уловить в нем хоть какие-то черты величия фюрера, постичь силу его влияния на окружающих, в свою очередь настолько подавлял его, Зомбарта, волю, так гипнотизировал, что ему, уже приготовившемуся к казни, вдруг захотелось стать перед этим верзилой на колени и взмолиться: «Ну хорошо, прикажи казнить... Только не пытай, не доставай этими своими идиотскими вопросами, прекрати этот бессмысленный допрос!»

— Вы знаете, что есть приказ о вашем расстреле? — спросил Скорцени, прекращая, наконец, эту, длившуюся не менее полутора часов, словесную пытку.

— Очевидно, так оно и должно произойти, — смиренно согласился Манфред.

— Но вы будете жить.

Зомбарт несмело улыбнулся и пристально, с собачьей преданностью посмотрел ему в глаза. Неужели ангел-спаситель явился перед ним в облике «самого страшного человека Европы»? Насколько же неисповедимы гнев и милость твои, Господи!

— Вы будете жить, если только будете жить так, как вам будет приказано жить.

Уловить глубинный смысл этой фразы Зомбарту тоже не дано было ни в тот вечер, ни значительно позже. Да и постигал он в ней, как всякий прочий обреченный, только одну, наиболее важную для себя сущность: ему даруют жизнь! Этот не знающий пощады, лишивший жизни сотни людей дарует ему то, что, казалось, уже не способен был даровать никто, — жизнь.

44

Только потом, вернувшись в камеру-одиночку, Зомбарт вспомнил о двух странных визитах некоего профессора Брофмана, психиатра, которого он вначале принимал то за тайного агента гестапо, то за переодетого священника — столь доверчивым и исповедальным казался голос, столь человечным представлялось обхождение, с каким доктор подступался к своему пациенту. Брофман не признался ему, в чем смысл их длительных бесед, поскольку ему, очевидно, запретили прибегать к подобным признаниям. Но Зомбарт решил для себя, что, наверное, речь идет об излишней судебной формальности. Прежде чем пустить пулю ему в затылок, кому-то очень хочется удостовериться, что пристрелен будет не очередной сошедший с ума фронтовик Первой мировой, а психически вполне нормальный унтерштурмфюрер СС.

И лишь теперь, после беседы со Скорцени он решил, что между этими двумя визитами существует некая дьявольская связь. И что умопомрачительные беседы с психиатром по существу готовили его к встрече с кумиром и пастырем всех германских диверсантов.

Трезво поразмыслив над очередным зигзагом своей более чем странной и непотребной судьбы, — чего-чего, а времени для того, чтобы протрезветь после хмельного вечера, когда, явившись в казарму, он был поприветствован одним из шутников как фюрер и тут же решил подыграть ему, у Зомбарта было предостаточно — интендант от СС решил, что, очевидно, у диверсантов есть особые виды на него. И что, подарив ему жизнь, они очень скоро потратят ее на какую-нибудь провокацию или на международный скандальчик, после которого его тотчас же уберут. Но что он мог поделать, если выбора у него не больше, чем у всякого прочего обреченного?

...Однако все это уже в прошлом.

Зомбарт несмело приблизился к одному из зеркал и, всмотревшись в изображение, осторожно, словно бы опасаясь потревожить праведный сон мертвеца, провел пальцами по бледновато-серым щекам.

«Господи, кто перед тобой? — едва сдерживая ужас, спросил он то ли себя, то ли действительно Господа. — Почему так произошло? Почему все это выпало мне? Неужели в наказание за святотатство? Неужто доктор Брофман прав? Когда я попытался поплакаться ему, он вдруг изрек: «Всякий, кто блаженно возомнит себя дьяволом,, столь же блаженно в дьявола и перевоплощается!» Значит, я в самом деле прогневил Господа тем, что блаженно вздумал пародировать одного из самых блаженных на этой грешной земле?»

Едва заметные пластические шрамы, оставленные скальпелями возле ушей и на подбородке, уже затягивались морщинами. Подкрашенная челочка вполне могла сойти за челку того, настоящего фюрера. Водянистые, на выкате глаза одновременно источали и полураскаяние, и полубред маниакальных идей, способных увлечь каждого, кто задумается над их сатанинским величием.

После утреннего просмотра двух посвященных фюреру хроникальных фильмов, Зомбарта, как всегда, отправили в это «пристанище лжефюрера», чтобы он мог и дальше входить в роль, перевоплощаться, доводить до полнейшего безумия гениальный замысел главного своего сотворителя — штурмбаннфюрера СС Отто Скорцени.

При этом Зомбарт по-прежнему чувствовал себя затворником. Но разве не такими же затворниками замка «Вольфбург» являлись и все остальные эсэсовцы из тех, что охраняли и обслуживали его? «Смирись», — говорил он себе в те минуты, когда его одолевала одна из двух навязчивых идей: то ли покончить с собой, то ли бежать. Покончить он не мог из жалости к себе, бежать не решался, понимая, что с такой внешностью он может скрываться только лишь... в бункере фюрера. Объявив, что тот, настоящий, фюрер всего лишь его двойник. Но ведь должен же существовать предел даже такому безумию.

Постепенно перевоплощаясь в фюрера, Манфред в то же время ощущал себя крайне неловко, как может ощущать себя разве что еще окончательно не потерявший чувств стыда и совести авантюрист, явившийся в приличное общество в чужом одеянии и под чужим именем и теперь вынужденный оставаться в этой роли до конца, поскольку давно разоблачившие его люди не желали признаваться в том, что он разоблачен. Оказывается, всем, кроме него самого, было выгодно, чтобы он и впредь оставался «не тем».

Наступали минуты, когда Зомбарт вдруг действительно начи-нал подражать фюреру. Это происходило как-то непроизвольно. Он вдруг пытался произносить какие-то несвязные фразы, имитируя выступление перед огромной аудиторией, или прохаживался по «пристанищу», довольно живо представляя себе, что величественно прохаживается перед строем ошарашенных его величием и мудростью фельдмаршалов и генералов.

Однако все эти перевоплощения продолжались, как правило, очень недолго. Вслед за ними неминуемо, как Божье наказание за святотатство, за попытку перехитрить Создателя, приняв облик, который тебе не предназначался, — наступали мрачное просветление ума, убийственная опустошенность и ностальгическая тоска по своему собственному лицу, собственному образу мыслей, собственной душе.

— Нет! Нет! Нет! — начинал он биться в приступе этой богобоязненной ностальгии, опускаясь на колени перед одним из своих зеркальных отражений. — Я не фюрер! И никогда не буду им! Я не желаю быть кем бы то ни было, кроме самого себя, Манфреда Зом-барта!

Пусть для кого-то тот, прежний Зомбарт, мелкий чиновник из магистрата Пассау — придунайского городка, приютившегося в предгорьях Шумавы, на границе между Баварией и Австрией, — казался всего лишь жалким и бесперспективным провинциалом. Но он, Манфред, все еще жил той, своей, жизнью и желал полностью вернуться в нее, пожертвовав не только сомнительным величием облаченного в эсэсовский мундир Великого Зомби, но и облаченного в мундир главнокомандующего сухопутными силами двойника Гитлера.

— Нет! — почти истерично убеждал себя Зомбарт, покаянно становясь на колени перед собственным, но таким до ненависти чужим ему изображением. — Ты никогда не возомнишь себя фюрером! Ты не способен на это! Господи, пробуди меня от этого кошмарного сна! Как угодно накажи меня на этом или том свете, только верни мой истинный облик, дай умереть с собственным лицом!

45

Крамарчуку все еще казалось, что немец стоит прямо над его головой и что их отделяет лишь очень тонкий, нависший над ним и Марией пласт дерна, переплетенного мелкими жилами корешков. В страхе замерев, он не понимал: почему, видя их, немец не стреляет, не кричит свое распроклятое «хенде хох!». В то же время сам он лежал, закрыв глаза и крепко сжав зубы, чтобы сдержаться, не пошевелиться, не застонать, не зарычать от ярости, не нажать на спусковой крючок.

И когда Николай наконец услышал, как действительно, стоя у него над головой, немец сказал: «Ганс, смотри, какой красавец...», нервы его натянулись до предела. Он понял смысл этой фразы по-своему. Еще секунда — и сержант не выдержал бы, рванулся бы из своего укрытия и прошелся по этим фрицам автоматной очередью.

Но очередь из шмайсера гитлеровца прозвучала на несколько мгновений раньше. И, что самое странное, прошла она высоко над оврагом. Стреляли вверх, в небо — Крамарчук сразу же уловил это своим солдатским чутьем. Благодаря какому-то внутреннему зрению, он почти увидел, почти проследил полет этих пуль и только потом открыл глаза.

— Нет, Ганс, он так ничего и не понял, — расхохотался один из немцев. Но это касалось не его, Крамарчука. И конечно же не замершей от страха Марии. — На охоте это, черт возьми, делается вот так...

Еще одна очередь. И снова смех.

— Да ну его к черту! — проворчал стрелявший и выпустил вверх весь заряд рожка.

— Смотри-смотри, он пикирует! — сумел разобрать Крамарчук из того, что сказал тот, другой, стрелявший первым. И добавил еще что-то, однако смысла этих слов сержант не знал.

— Но не потому, что ты попал, а потому, что увидел добычу! Нет, это была не наша дичь. Пусть за ней поохотятся партизаны.

— Сюда бы охотничье ружье, понимаешь, ружье! Разве из этой чертовщины можно попасть в птицу с такого расстояния?

— К машине! Бегом! — послышалась зычная команда то ли офицера, то ли фельдфебеля.

— Смотри: он еще и издевается над тобой! Видит, что королевская охота не состоялась.

Немцы ушли. Переждав несколько минут и убедившись, что вблизи никого нет, Крамарчук и Мария, почему-то стараясь не смотреть друг на друга, выбрались из своего укрытия и сели, прижавшись спинами к склону оврага и подставив лицо ослепительному утреннему солнцу. Мария закинула голову и так, с закрытыми глазами, беззвучно плакала. Все лицо ее было в слезах.

— Ну, чего уж теперь?.. Теперь-то чего? — неумело попробовал утешить ее Крамарчук. — Ушли ведь. Все обошлось. И на этот раз — тоже...

— И на этот... — еле слышно прошептала Мария. — Господи, когда же все это кончится?

— Вместе с войной. Когда же еще?

— Неправда. Это никогда не кончится. Никогда, — прошептала она, покачивая головой. — И война — никогда... Мы уже не способны остановиться. Мы так привыкли убивать друг друга, так привыкли к крови и смерти, что нас уже никто и ничто не остановит.

Осторожно, словно боясь разбудить, Крамарчук обнял ее за плечи. Мария сразу же сжалась в комочек и по-детски доверчиво прижалась к его груди.

— Как же все это произошло? — спросила она, всхлипывая. — По ком они стреляли? Я ничего не могла понять. Я только ждала смерти.

— Я тоже не сразу... понял. Пока не начали палить. Посмотри вверх.

— Ястреб! По-моему, только он и спас нас.

Теперь ястреб парил совсем низко. На какое-то мгновение он завис прямо над ними, словно собрался атаковать, а может, просто хотел сказать им на своем ястребином языке: «Что, братцы, сдрейфили? Молите Бога, что принял огонь на себя». А потом плавно, большими кругами начал подниматься все выше и выше. И казалось, не будет предела этой небесной спирали, как не может быть предела ощущению радости полета.

— Кажется, он охраняет нас, — едва заметно улыбнулась Мария. — Неужели ему действительно хотелось спасти?

— Хотел ли — не знаю. Но спас. Так что спасибо тебе, браток, — скупо, по-солдатски поблагодарил его Крамарчук. — Втроем мы как-нибудь продержимся.

— Хорошо хоть не подстрелили.

— Теперь еще по нему пореви. Ястреба ей жалко стало! А то, что рядом бедный сержант Крамарчук чуть Богу душу не отдал, — ей безразлично.

— Птица ведь тоже жалеет нас. Разве ты этого не замечаешь?

Еще около часа они просидели в овраге, внимательно наблюдая за окрестностями села и опушкой леса. Немцы уехали — это точно. Но полицаи могли оставить засаду.

— Перебежками не разучилась? — спросил Крамарчук, в последний раз внимательно осматриваясь. — Пригнувшись, перебегаем оврагом поближе к лесу. Последние сто метров придется по равнине. Я перебегаю, ты прикрываешь. Если все тихо, перебегаешь и ты. Если нет — я прикрою. Отходишь вон туда, через долину, к роще.

— Понятно. Вернуться бы к старухе... Я бы ее «отблагодарила».

— Будь это мужик, я бы его еще тогда пристрелил. Или сегодня же, ночью. Но ведь кто мог подумать, что эта богобоязненная на вид старушка уподобится Иуде?

46

И на этот раз им тоже повезло. Как только они оказались на опушке за кустарником, от которого начинали свой путь к оврагу, на тропинке, метрах в ста от них неожиданно показались полицаи. Впереди шли трое, Еще двое — чуть позади. Очевидно, из тех, что отстали во время прочесывания леса.

— Куда ж они, падлы, могли подеваться? — донесся дребезжащий басок рослого худющего полицая, идущего последним. — Может, и впрямь где-нибудь в селе прячутся? Надо еще раз обойти окраину, осмотреть погреба, сараи...

— Или бабке со страху что-то примерещилось.

— Какое примерещилось? Весной она уже выдала троих партизан. И тоже, антихристка, сначала приняла, согрела, молоком напоила. Одного даже травами какими-то два дня отпаивала. А потом заявила в полицию.

Крамарчук и Мария многозначительно переглянулись. Вот, значит, в какую ловушку они попали!

~ Оказалось, что один из этих троих вроде бы в милиции до войны работал. И сам вроде бы арестовывал ее сына. Вместе с энкавэдистом. Эти «сталинские соколы» обоих ее мужиков — и мужа, и сына — под кресты загнали. Вот она и мается: между сочувствием и ненавистью. Но когда немцы приказали выделить ей как пострадавшей от коммунистов муки и сала — отказалась. Награду за выданных тоже не приняла.

Полицаи стояли на опушке, курили и не спеша осматривали лес, кусты, в которых притаились Крамарчук и Мария, овраг, из которого они только что выбрались...

— Слушай, старшой, ну-ка глянем, что там в овражке. Немцы вряд ли заглядывали туда, — посоветовал тот, рослый, что брел последним. — Вы зайдите со стороны села, а мы с кумом отсюда, со стороны леса.

Крамарчук и Мария вновь молча переглянулись.

— Как только начну палить, выскакивай — и к лесу... — прошептал Николай. — Не оглядываясь. Тех троих я тоже придержу.

— А потом?

— Потом пойдем цветы собирать, ни любви им, ни передышки, — улыбнулся сержант только для него возможной в этой ситуации беззаботной улыбкой, знакомой Марии еще по доту.

Три полицая, шедшие первыми, образовали цепь и начали не спеша подступать к оврагу. Двое других направились прямо к кустам. Но тоже осторожно, словно подкрадываясь.

— Придется стрелять, — почти прошептал Николай.

Он подпустил их еще шагов на двадцать. Выждал. Нет, пока что не заметили. Наоборот, опустили винтовки и спокойно переговариваются между собой. Вот только пройти мимо кустарника, не наткнувшись на беглецов, почти невозможно.

Эти двое уже совсем близко. Обходят кустарник справа. Крамар-чук, жестикулируя, приказывает Марии: перемещайся влево. Приготовив пистолет, Кристич молча кивает и неслышно, на носках, делает несколько шагов.

— Стоять! — вдруг негромко, но резко приказал Крамарчук полицаям, все еще прячась за кустами.

Каратели замерли.

— Бросай оружие, вояки хреновы! И молча.

Прежде чем выполнить приказание, полицаи очумело посмотрели друг на друга, решая, как поступить.

— Тебе говорят, жердь осиновая, — добавил Крамарчук, высовываясь из-за куста чуть левее Марии.

Рослый полицай робко попытался поднять винтовку, которую до сих пор по-охотничьи держал за приклад, стволом вниз.

— Рук не поднимать! — скомандовал сержант, когда обе винтовки мягко шлепнулись на все еще влажную утреннюю землю. — Махорка имеется?

— Чего? — испуганно спросил тот, что помоложе и поменьше ростом. Длинные рыжеватые волосы делали его похожим то ли на монаха, то ли на семинариста.

— Махорка, говорю. Если есть — закурите. Смотреть только туда: на тех троих. — И сразу же махнул Марии: уходи в лес. А как только она скрылась за крайними деревьями, продолжил: — Так что, хлопцы, свои закурите? Или, может, мне вас табачком угостить? Красноармейским?

— Черти б с тобой перекуривали, — проворчал рослый. — Ну, давай, доставай, чего уж тут, — подтолкнул напарника. — Теперь-то для кого экономишь? Пристрелят — там не покуришь.

— Эй! — крикнул один из тех троих, что уже заглянули в овраг. — Никаких партизан здесь нет! Ноги бьем — сапоги топчем!

— И мы говорим, что нет! — неохотно подтвердил рослый, стоя вполоборота к Крамарчуку и сворачивая самокрутку. — Посидите, хлопцы, покурите, пока курится!

— Чего вы там застряли?!

— Говорю же: курим! Какого тебе?!

Тот, что звал их, крикнул еще что-то — слов Крамарчук не разобрал — и, успокоившись, присел на склоне оврага.

— Ну, и как живется вам здесь, хлопцы, при новом порядке? — вновь, теперь уже довольно миролюбиво заговорил Крамарчук.

— Да, по правде говоря, немножко лучше, чем тебе, по лесам замерзая, — ответил рослый.

— Чего загрызаешься? — предусмотрительно толкнул его локтем «семинарист». — По-разному живется, как и вам. Сейчас любая служба — собачья. Ты что же, из десантников будешь или как?

— Из каких десантников? — не понял Крамарчук.

— Ну, тех, что на парашютах, каких же еще?

— Да не знает он про них, — ехидно заметил длинный. — Кто тебя за язык тянет?

— Дай поговорить с человеком, — отмахнулся «семинарист».

— Крикни тем троим, пусть идут к селу, — добавил Крамарчук. — А сами садитесь. Это лучше, чем лежать. Земля нынче сырая.

Они сели спиной к Крамарчуку. Закурили. Но кричать своим длинный так и не стал. Понимал, что пока те трое не ушли, стрелять в них партизан не будет. Если, конечно, и они будут вести себя смирно.

— Так сколько было десантников? Где их выбросили? Ну?!

— Черт их знает, — ответил «семинарист». — Мы только слыхали, что выбросили. И что вроде бы парашют нашли. Больше ничего не знаем. Немцы про это не очень-то болтают. Мы же — люди маленькие.

— Вы не люди, вы полицаи.

— Есть власть, должна быть и полиция. Будто тебе это непонятно? — вмешался длинный. — Припечет — тоже придешь, попросишься.

— А может, и не попросится, — неожиданно заметил «семинарист». — Что-то до сих пор не припекало.

— Тогда ты к ним просись.

— О парашютистах я, допустим, ничего не слышал, — вмешался Крамарчук. — Но о Беркуте кое-что знаю. Где он сейчас? Что гутарят?

— Это о каком Беркуте? Который в немецкой офицерской форме разгуливал по Подольску? — уточнил «семинарист». — Так того вроде бы на тот свет спровадили. Все об этом говорят. Вчера немцы снова леса прочесывали. Пусто.

— А тот немец-связист, что полицая повесил? — возразил длинный.

— Да немец его и повесил. Думаешь, нас с тобой они любят больше, чем партизан? Как только победят, так всех и перевешают. За верную службу. Да идите, идите к селу! — крикнул он, когда те трое опять позвали их. — Покурим и догоним! Слышь, ты нас отпустишь? Будь человеком.

— Может, и отпущу, — неохотно пообещал Крамарчук, видя, что те трое все-таки не уходят, а теперь уже все усаживаются на склоне оврага.

— Пальнешь, опять лес прочесывать будут, — пригрозил длинный. — Да и хлопцы наши вон.

— Плевал я на ваши прочесывания. Ты, «семинарист», подтолкни сюда ваши пушки. Подтолкни, подтолкни...

Рыжеволосый одну за другой перебросил винтовки к ногам Кра-марчука и вновь отвернулся. Сержант быстро разрядил их, потом приказал снять и бросить за куст патронташи.

— Как только отойду, возьмете свои пушки и, не оглядываясь, пойдете к своим, — приказал Крамарчук. — Пискните — не уйдем, пока не уложим всех пятерых. Я здесь не один.

— Что, и краля твоя стреляет? — искренне удивился «семинарист».

— Еще лучше, чем я. А теперь, если хотите жить, коротко: что там за история с немцем-связистом? Уж очень она меня заинтересовала.

47

Склоны гор освещались резковатым оранжево-песочным светом — возбуждающе тревожным, предвещающим то ли песчаную бурю, то ли огненный смерч. Зрелище, которое открывалось сейчас

Власову, почему-то показалось ему давно знакомым. Когда-то он уже видел и этот закат — с бледновато-багряным, словно бы раскаленным в горне солнцем, лучи которого едва пробивались сквозь крону рощи; и невесть откуда появившиеся крытые повозки, словно бы пришедшие из прошлого века; и эту, похожую на башню замка скалу...

— Что вам чудится в этом пейзаже, генерал? — Прежде чем раздеться, Хейди задернула плотную штору да к тому же заставила Власова отвернуться. Но он не удержался, слегка отодвинул плотную коричневатую ткань и засмотрелся на открывшийся ему горный пейзаж, забыв на какое-то время о том, где он, о съедаемой страстью и нетерпением к женщине.

— Пытаюсь вспомнить, где и когда видел его.

— Уверены, что видели? — сомкнула Хейди руки у него на плече, припав оголенным телом к шершавому сукну мундира. — Именно этот?

— Не этот, конечно. Однако, поди же, не могу отделаться от мысли, что уже однажды...

— Разве что в прошлой жизни. Почему бы не предположить, что в вас вселилась душа древнегерманского воина, что, собственно, определило вашу судьбу. Пейзажи, которые кажутся вам знакомыми, это воспоминания, сон души.

— Вполне возможно, хотя по поводу именно этого пейзажа у меня иные соображения.

Хейди уже постепенно привыкала к тому, что очень часто Власов отвечал резко и общался с ней преимущественно короткими отрывистыми фразами. Вызвано это было, очевидно, не столько языковыми затруднениями, сколько привычным тяготением к армейской лапидарности. Впрочем, ее муж был убийственно велеречив, многословен и по любому пустяку пускался в длинные рассуждения.

«Ты не истинный военный, — бросала она ему в лицо, желая унизить. — В тебе нет офицерской жилки. Нет уверенности в себе, стремления повелевать».

Его, офицера СС, это действительно оскорбляло. Но как же на самом деле Хейди была признательна ему за неумение повелевать!

— У нас в городке есть одна полуведьма, большая специалистка по части переселения душ. Если желаете, генерал...

— Кажется, это было не так уж давно — когда моя душа принадлежала совершенно иному человеку И никакого колдовского «переселения» не понадобилось.

— Иногда это случается в течение одной жизни, — вынуждена была согласиться Биленберг.

Они вдвоем опустили штору и, погрузившись во мрак, слились в поцелуе, неумелом, замешанном на стыде и приглушенном возрастом обоих.

— По-моему, мы с вами попросту забыли, как по-настоящему впадают в грех, — молвила Хейди в оправдание Андрею. — И дело здесь не столько в наших годах — мы еще достаточно молоды. Ведь не в возрасте же, правда ведь? — вновь потянулась к нему губами, одновременно расстегивая его китель.

— Но и не в войне, — генералу не хотелось, чтобы что-либо из происходящего здесь списывалось на то, на что очень многие списывают теперь все свои сугубо тыловые грехи. Он старался быть справедливым — насколько это вообще возможно — даже по отношению к войне.

В последнее время Власов вообще старался быть как можно справедливее. Насколько это, опять же, мыслимо, пока ты мечешься посреди самой лютой из войн. Причиной тому — неугасающее чувство вины перед своей 2-й ударной армией, полегшей в болотистых лесах под Волховом, Любанью и Мясным Бором. Она еще взывала к нему десятками тысяч душ, справедливо требуя от своего командующего или отвести от нее позор поражения, или присоединиться к своим солдатам. Власов знал, что советская пропаганда, а вслед за ней и злая солдатская молва обвиняют его в том, что он предал армию, подвел ее под удар германцев, сдал гитлеровцам; бросил жалкие остатки разметанных по болотистым островкам Волховского фронта полков на произвол судьбы...

Но как он мог оправдать себя и свою 2-ю ударную перед всем миром? Кто способен был восстановить справедливость в отношении этой армии и ее командующего? И разве дело только в самой сути войны, а не в порядочности тех, кто сотворяет эту грязную и не менее страшную, чем болотные трясины под Мясным Бором и Спасской Полистью, молву? Почему молчит бывший тогда командующим фронтом генерал Мерецков? Почему молчит Жуков? Впрочем, кто снизойдет до справедливости, когда речь идет о командующем-предателе? Даже если он требует этой — справедливости не ради себя — ради погибших солдат.

— Вы все еще очень далеко от меня, генерал, — едва слышно проговорила Хейди. Но в голосе ее не было упрека. Она редко опускалась до встреч с молодыми офицерами, лечившимися в «Горной долине». Но так уж получалось, что оказывалась в объятиях почти всех генералов СС, которые считали вечерние визиты к «санатор-фюреру», как ее здесь именовали, такой же традицией, как и визиты к коменданту городка. И она уже привыкла к тому, что многие из них с огромным трудом «возвращались» со своих фронтов и полевых ставок.

— Ты права, Хейди, — впервые обратился к ней по имени и на «ты». Женщина заметила это и потерлась щекой о его плечо, словно он одарил ее невесть каким комплиментом. — Чем более цивильной становится моя жизнь, тем труднее оправдывать все то, чем жил и что содеял там, на Восточном.

— Но ведь вы были настоящим воином, генерал Андрэ. Уж кому-кому, а капитану Штрик-Штрикфельдту я имею право верить. Он не стал бы говорить об этом, если бы...

— Что он знает, твой капитан? — погладил ее по щеке Власов, явственно ощущая, как предательски дрожат его пальцы. — Для этого нужно погубить целую армию и прослыть предателем.

— Борьба не только на фронте, но и в политике. И трудно сказать, где ее начало, а где завершение. Так что вы должны быть готовы к любым политическим превратностям, коль уж избрали сей путь.

— Вы настроены куда более решительнее меня.

— Поэтому хочу знать о вас все, Андрэ, — чувственно улыбнулась она, приподнимаясь на носках и с трудом дотягиваясь губами до его губ. — Вы должны доверять мне.

Власов взял ее на руки, подержал так на весу, вновь ощущая себя молодым и сильным, и понес к широкой низкой кровати, которой суждено было стать их брачным ложе.

Сегодня он как бы заново осознал, что ему всего лишь сорок четыре и что это все еще возраст любви и тайных свиданий, а не только генеральских погон. И что никакие фронтовые грехи, равно как и заслуги, не лишают мужчину его возраста права предаваться любви за сотни километров от фронта, посреди чужой, некогда «вражеской» для него земли, с женщиной, которая еще недавно была женой эсэсовского офицера.

Оказавшись с Хейди в постели, Андрей вдруг почувствовал себя так, словно никогда до этого не был с женщиной. Да и сама она вела себя так, будто он первый ее мужчина — настолько обостренным было ощущение девственности ее тела. Столь страстной казалась реакция на каждое его движение. Таким яростным представало стремление Хейди почувствовать себя по-настоящему обладаемой.

Разве там, в болотах под Волховом, и потом, сидя в брошенной хозяином крестьянской избе в деревушке Туховечи[21] , мог он предположить, что страдные пути пленника приведут его в один из самых фешенебельных курортов войск СС в Баварии? И что именно здесь он познает женщину, о которой — только о ней — возможно, мечтал всю свою жизнь? И пусть простят его все те солдаты, чьи кости дотлевают сейчас по лесным оврагам и болотным топям бывшего Волховского фронта. Ощутить что-либо подобное им уже не дано. Даже если все они давно попали в рай. Ибо рай, если он существует, создан для духа. Они же, земные, грешные, привыкли ценить райскую блажь собственного тела.

— Это было изумительно, — с восхищением признался он, когда, обессиленный, затих, все еще погребая конвульсивно вздрагивающее тело женщины под своими огромными, хотя и далеко не атлетического склада телесами.

— Признаться, я очень старалась, Андрэ. Слишком уж хотелось понравиться.

— Вы и так понравились мне. Задолго до постели.

— До постели — это не то. Важно, чтобы в постели, тогда это надолго. Все остальное принадлежит грезам молодости.

— В таком случае следует признать, что у меня это начиналось именно с грез молодости, — он лег рядом с ней — огромный и сильный, чувствуя, что способен отстоять свое право на эту женщину.

Губы Хейди были слегка солоноваты от пота. Шея излучала пряный букет всех тех духов, которые она впитала в себя за последние четыре года войны. Власов знал свою странную слабость: с какой бы приятной ему женщиной ни проводил он время, сразу же после  разгула плоти начинал ощущать такое охлаждение к ней, что временами оно граничило с отвращением. Но в этот раз все выглядело по-иному. В этот раз — все совершенно по-иному, вот в чем дело.

— Простите, Андрэ, мое любопытство, но... должна ли я верить тому, что образование свое вы начинали не в кадетском корпусе, а в духовной семинарии? — Власов давно понял, что главное в их сегодняшней встрече Хейди видит не в любовных забавах, а в основательном знакомстве. Он уже давно заметил, что интерес фрау Биленберг к нему выходит далеко за пределы чисто женского любопытства.

«Но ведь не работает же она по заданию разведки!» — почти взмолился генерал. Слишком уж ему не хотелось, чтобы все обернулось банальным составлением досье.

— Точнее было бы сказать, что оно начиналось с духовного училища. А уж затем продолжилось в духовной семинарии[22] . Но окончить его, к счастью, не удалось — революция.

— Не могу вообразить вас в роли священника, генерал. Такой исход вашей судьбы представляется мне чистым безумием.

— Теперь, после того как я окончил офицерскую школу, стрелково-тактические курсы и курсы преподавателей Школы командного состава, эта затея моего старшего брата — добиться, чтобы я стал священником - тоже кажется мне безумной. Но учтите, что я был тринадцатым ребенком в семье, и даже то, что я дошел до семинарии, следует воспринимать как подвиг.

— Матерь божья! — тяжело, по-матерински, вздохнула Хейди. — Тринадцатым. Хотела бы я видеть эту женщину. Впрочем, я догадывалась, что вы далеко не аристократического происхождения. Аристократов у вас перестреляли.

— Вас это огорчает? Что не аристократического?

— Огорчало бы, если бы не знала, что рядом со мной генерал-лейтенант, командующий Русской Освободительной Армией. Наполеон тоже ведь к избранным не принадлежал. Вначале. Как и фюрер. Все зависит от того, как вы поведете себя дальше. Но учтите, — без всякой игривости предупредила Биленберг, — я рассчитываю, что в конце концов к власти в России придет правительство генерала Власова.

От неожиданности генерал опешил. Он ожидал услышать от Хейди все что угодно, только не это. Даже Штрик-Штрикфельдт — и тот не решался замахиваться на будущее столь решительным образом.

— Рассчитываете вы лично? — смущенно уточнил Власов. — Или же кто-то настраивает вас подобным образом?

— Никто и ничто не способно заставить женщину видеть в своем мужчине кумира, если она сама не увидит в нем... кумира. Кажется, мне это удалось.

— Не знаю, следует ли мне радоваться этому.

— Вряд ли. Быть моим кумиром вам будет непросто. Слишком уж ко многому обязывает. Однако не поддавайтесь влиянию тех людей, которые попытаются отстранить вас от политики и погрузить в мир беспечного бюргерского бытия. Бюргеров здесь и без вас хватает. Что же касается вашей звезды, то она должна взойти далеко отсюда, на Востоке. У вас появился такой же шанс, какой в свое время появился у Гитлера. Он его, как видите, не упустил, господин командующий все еще несуществующей Русской Освободительной Армией.

— Согласен, несуществующей, но моей вины в этом нет, — попытался было объяснить ситуацию Власов.

— Есть, есть, — резко перебила его Хейди. — И ваша — тоже. Во многих случаях вы проявляете странную нерешительность. Робко подступаетесь к высшим чиновникам Третьего рейха... Я неправа?

— С вашим утверждением, Хейди, так же трудно не согласиться, как и согласиться.

— Лучше согласиться. Так будет справедливее. — Ничего, кое-какие связи у меня все же остались. Многого не обещаю, но все же...

Когда Власов оделся, чтобы идти к себе, в генеральский люкс, Хейди скептически осмотрела его странное одеяние: явно негенеральский мундир цвета хаки, с пуговицами невоенного образца и без каких-либо знаков различия. Правда, штанины были вспаханы широкими красными лампасами, однако они делали комдива похожим на швейцара. Да на фуражке странная, негерманская, однако же и некрасноармейская кокарда, расцвеченная белой, синей и красной полосочками.

— Пожалуй, начнем с вашего мундира, генерал Андрэ, — задумчиво заявила она, совершенно забыв, что продолжает оставаться абсолютно обнаженной. — Генерал должен выглядеть генералом, а не музейным смотрителем. Сам вид его должен впечатлять.

— Когда-нибудь.. попозже, — смущенно предложил Власов.

— Не пытайтесь подражать Сталину, генерал. Пусть подражают вам. Все, в том числе и Сталин.

«Похоже, что капитан Штрик-Штрикфельдт основательно потрудился и над ее военно-политическим кругозором, и мундирным вкусом, прежде чем допустил в мои объятия, — с легкой ревностью подумал командующий. — Такое впечатление* что сегодня передо мной предстала совершенно иная женщина, абсолютно не похожая на ту, которую я знал с первого дня появления в «Горной долине».

Вернувшись к себе в номер, Власов вновь подошел к окну. Перед ним был тот же пейзаж, что открывался из окна фрау Биленберг. Поздний вечер размыл желтовато-оранжевые тона небосвода, но все равно генерал вдруг вспомнил... Не было никакого сомнения: открывающийся ему ландшафт очень похож на тот, что запечатлен на подаренной ему генералом Геленом копии картины Альберта Бир-штадта «Орегонская тропа». Опаленные закатом суровые скалы, кибитка с потрепанным верхом, усталые путники...

Вряд ли генерал Гелен стал бы дарить ему первую попавшуюся картину. В ее изображении скрывается определенный смысл. Вполне возможно, что он, генерал Власов, чудится начальнику разведотдела «Иностранные армии Востока» путником на Орегонской тропе... войны. И женщина* с которой он только что познавал сладость райского греха, очевидно, единственный человек, верящий в то, что он еще способен! переломить дарованную ему судьбу пленника и предателя и предстать перед собственным народом его освободителем.

48

— Если уж этот старый шакал Борман мечется у наших кошар, то брать его следует со всем выводком, всеми его имперскими потрохами. Иначе зачем он нам нужен? — Поняв причину вызова к Сталину, Берия сразу же почувствовал себя увереннее. С жандармским поручиком Рогачевым, знакомцем Сталина по вологодской ссылке, он явно поторопился. Впрочем, кто знает? «Отец народов» ведь тоже занервничал. Хотя, казалось бы, с чего вдруг?

— Я не об этом думаю, Лаврентий... «Рейхслейтер Борман был агентом Москвы»... такое не скроешь. Но если агентом Москвы был сам Борман, тогда с кем мы воевали? И почему воевали так, что чуть было не проиграли эту войну?

— Ясно, что Борман переметнулся к нам лишь в конце войны.

— Кому это потом докажешь? Американским и английским историкам? Но если все эти самые страшные годы Борман был нашим врагом, зачем он нам в конце войны, на пороге победы? Как это будет воспринято нашими действительными союзниками, которые воюют сейчас на Западном фронте? Выходит, что мы вели сепаратные переговоры со вторым лицом в рейхе, использовали его как агента, даже не уведомив об этом первых лиц Англии и США.

Берия понемножку отпивал вина и задумчиво смотрел на разгоравшиеся за окном краски августовского утра. О жандарме было окончательно забыто, а Борман его не волновал. Пусть гитлеровцем занимается военная разведка. Прикажут повесить этого шакала, он его повесит. Умертвить — умертвит в одном из мордовских лагерей под чужим именем. Хоть под именем Иисуса Христа.

— Но еще неизвестно, как закончится война, — неожиданно возразил сам себе Сталин. Эта его дурацкая манера: два часа может убеждать тебя в чем-то, а когда ты не только на словах, но и в душе признаешь его правоту, согласишься — вдруг поворачивает все так, словно не он тебя, а ты его убеждал все это время.

— Разгромом, — по-грузински, вальяжно заверил его Берия. — Полным разгромом.

— Может оказаться так, что фактически Германия будет побеждена, однако союзники пойдут на сепаратные переговоры с теми, кто станет рваться к власти после фюрера. О том, чтобы во главе рейха оставался Гитлер, конечно же не может быть и речи. Но кто его сменит: Гиммлер? Кейтель, Геринг? Если вопрос будет всплывать таким образом, для нас важно, чтобы этим человеком стал Борман, с которым у нас уже имеются контакты.

— И на которого собран смертоубийственный компромат, — с той же воистину княжеской вальяжностью уточнил шеф НКВД, брезгливо поведя рукой. — Как на предателя фюрера или Германии. В зависимости от ситуации. Вплоть до платного агента русской разведки.

— Но тогда на ком может быть остановлен выбор? На Шуленбурге?[23]

— По-моему, его уже арестовали как заговорщика и казнили. А вот твой старый друг генерал Кребс , бывший помощник военного атташе в Москве — жив.

— Нет, — поморщился Сталин. — Это не та фигура. Вернемся к рейхслейтеру. Сам Борман воевал? — продолжил ход своих прерванных рассуждений «отец народов». — Не воевал. В репрессиях участия не принимал. Концлагерями не ведал. Конечно, если Берлин полностью окажется в наших руках, мы будем судить его вместе с остальными военными преступниками. Но лишь после того, как убедимся, что сумеем обойтись без него. Оттесним любых претендентов на пост канцлера, поддерживаемых союзниками.

— Но если он окажется в руках англо-американцев и предоставит доказательства того, что является агентом красных, мы будем выглядеть смешно. Как люди, которые, собравшись в дальнюю дорогу, проиграли в карты собственного ишака.

Сталин гневно сверкнул глазами и в этот раз наполнил только свой бокал. Берия понял, что увлекся, и, прокашлявшись, отвел взгляд в сторону. Прошло несколько томительных минут молчания. Лаврентий чувствовал, какая сила воли потребовалась сейчас Кобе, чтобы вот так, посреди разговора, вдруг взять и умолкнуть. Но в то же время понимал, что в столь яростном молчании Сталин способен был на любую циничную шутку, любую подлость, на буйную, неукротимую вспышку гнева.

— Он не станет предоставлять им никаких доказательств, — категорично возразил Верховный Главнокомандующий. — Это не в его интересах. Если Борман признается в тайной связи с нами, сразу же окажется, что ни англичане, ни американцы, ни мы уже не заинтересованы в нем. Точно так же, как и новое германское правительство. Это политическое самоубийство, — медленно, не произнося, а [24] внушая каждое слово, излагал свои соображения Сталин. — Может Бормана устроить такой исход? Не может.

— В таком случае нам придется спасти и укрывать его.

— Зато может случиться так, — вновь не расслышал его слов Верховный Главнокомандующий, — что именно Борман окажется на вершине власти в послевоенной Германии. Или хотя бы продолжит оставаться одним из ее руководителей. Так выгодно ли нам отталкивать его сейчас, чтобы потом искать подходы к нему?

Берия обреченно дожевывал бутерброд. Он делал это мучительно долго, совершенно забыв о том, что можно помочь себе, запивая вином.

— Правильно мыслишь, Коба. Мы должны держать его на коротком поводке, как это умели делать царские жандармы, когда, подна-собирав компромата, в один прекрасный день яростного революционера превращали в обычного платного агента.

— При чем здесь жандармы? — пронизывающе прищурился «отец народов».

— Это я — к примеру...

— Что ты сегодня все сводишь к жандармам и платным агентам? Что случилось? Что ты этим хочешь сказать?

— Просто так, для сравнения, — осипшим голосом объяснил Берия, понимая, что оказался слишком неосторожным. — Мы подвесим Бормана на крючке и будем шантажировать всякий раз, как только он попытается сорваться с него. С этим мои люди справятся. За мной не заржавеет.

— Ноты хотел вернуться к разговору не о Бормане — о жандармском подпоручике Рогачеве, — не дал успокоить себя вождь.

— Хочешь встретиться с ним? — неожиданно прямо, усталым голосом спросил Берия. — Я устрою. О встрече никто не узнает. Понимаю, тебе некогда, государственные дела. Но так, на всякий случай. Пока что я не подпускаю к нему ни нового следователя, ни вообще кого бы то ни было.

— А тот, прежний, что начинал его допрос?

— Хоть сегодня может замолчать. За мной не заржавеет.

— Я в твои дела, Лаврентий, не вмешиваюсь, — объявил приговор Сталин. — У подпоручика имеется что-нибудь такое, что касается лично меня?

— Пока что заявляет, что будет говорить об этом только с тобой. А я пока что не настаиваю, чтобы не только с тобой. Понимаешь меня, Коба?

На вызывающий тон и кличку Сталин уже не реагировал. Его поразил сам тот факт, что Берия вновь решился свести разговор к жандармскому подпоручику. Это уже нельзя было списать на неосторожность. Скорее — прием следователя.

— Послушай, Лаврентий, — наконец вырвался Коба из сетей гнева и сомнений. Голос у него был, как у проснувшегося поутру после основательной пьянки. — Чтобы подвести под расстрел любого из преданнейших офицеров Красной армии, тебе всегда хватало не только слов, но и молчания. Что тебе мешает в этот раз?

— Тайна. С какой тайной рвется он к товарищу Сталину?

— Пусть и уходит с ней.

— Существуют тайны, с которыми нельзя отпускать не только на свободу или в лагерь, но и на тот свет. Подумал: пусть сначала исповедуется в НКВД, а уже затем в аду. Чтобы мы знали, что за тайна и как с ней поступить.

— Перед партией у товарища Сталина тайн нет, — резко поднялся Коба, заставив Берию улыбнуться его партноменклатурной наивности. Знал бы вождь, сколько раз подобная фраза вопияла в устах кадровых партийцев — там, в следственных изоляторах, лагерях и под расстрельными стенками. Однако это еще никогда и никому не помогало.

— Кто отважится усомниться в этом?

— Иное дело, что существует ложь врагов и завистников. Так нужно ли содержать в камере жандармскую ложь и зависть, в которых замарана честь партии?

— Ты мог бы попросту взять и приказать мне пустить его в расход, — откинулся Берия на спинку кресла. Сталина уже не раз поражало, сколь развязно вел себя порой шеф НКВД, оставаясь наедине с ним. Было нечто противоестественное в этом его кураже. Противоестественное и подлое.

— Сталин никогда не снисходил до того, чтобы отдавать приказ о расстреле своих идеологических противников и недоброжелателей, — вдруг взъярился «отец народов». — Ты слышал, Лаврентий Берия?! Никогда! Ни в тридцать четвертом, ни в тридцать седьмом, ни в тридцать девятом! Даже бывая на фронтах Гражданской, он всего лишь требовал, чтобы с тем или иным подозреваемым разобрались люди, имеющие достаточно опыта и власти, дабы понять, кто перед ними и какую опасность представляет для революционного дела рабочих и крестьян!

Берия тоже поднялся, но сделал это медленно, неохотно и даже не посчитал нужным скрыть въедливую саркастическую ухмылку.

— Я, товарищ Сталин, помню об этом куда крепче многих других твоих соратников. Разве ты в этом еще не убедился? А что касается Бормана, то пусть он докажет, что у него именно те намерения, с которыми он заслужит право вести с нами какие бы то ни было переговоры. Пусть докажет. Время у него еще, похоже, есть. А мы посмотрим. Сегодня же прикажу направить к нему одного из опытнейших наших швейцарских разведчиков. Не возражаешь?

Это «не возражаешь» понадобилось ему как санкция на право вторгаться в парафию разведки Генштаба, чему генерал Голиков противился все более сумрачно и упорно. Явное свидетельство того, что пора бы заняться полным обновлением руководящих кадров этого ведомства. Портит власть людей, портит...

Сталин стоял спиной к Берии. В ответ на его вопрос он покряхтел, но, как показалось шефу НКВД, довольно одобрительно.

— Встречу с бывшим жандармским подпоручиком мы тебе, Сосо, организуем на одной из наших подпольных квартир. Дача, Лубянка, а тем более Кремль — слишком заметно. Тебе понадобится не более десяти минут, чтобы понять, что из себя представляет этот проходимец. И действительно ли он что-либо представляет. Каковы каналы утечки его информации. Пойми, уничтожить источник лжи — еще не все. Нужно ликвидировать всю сеть утечки. Вот почему я так непростительно упорствую.

— Ты правильно понял меня, Лаврентий, — согласился «отец народов» после долгого тягостного молчания. — Иногда мне кажется, что я все же не ошибся, выдвигая тебя на столь ответственный пост в партии и государстве.

«Иногда мне кажется!» — недовольно проворчал про себя шеф НКВД. — На что намекаешь: сам поставил — сам снимать будешь? Берию Просто так не возьмешь. За Лаврентием тоже не заржавеет».

49

Только сейчас, когда поднятые по тревоге немцы и полицаи снова начали тщательно прочесывать лесок, осматривать каждый кустик, каждый овражек в окрестных полях, Крамарчук по-настоящему понял, как близки они были к гибели. И как мудро поступили, вернувшись к дому той самой старухи, которая выдала их. Кому могло прийти в голову искать их в этом дворе?

Пока обезоруженные полицаи приходили в себя да объясняли сослуживцам, что с ними произошло, и пока те криками и выстрелами в воздух вызывали из села остальное воинство, сержант и Мария успели добежать до южной окраины леска и оврагом — где перебежками, а где ползком — подкрасться к полуразрушенной землянке, обвалившаяся крыша которой едва выглядывала из высокого бурьяна, разросшегося между двумя давними, почерневшими от времени стожками соломы и тыльной стороной сарая.

Каратели понимали, что далеко уйти партизаны не могли. Тем более что вокруг почти степная равнина. Лес был оцеплен, по окрестным полям метались всадники, несколько полицаев прочесывали дворы в той части села, где прятались Крамарчук и Мария. Однако двор Ульяны осматривать не стали. И Крамарчук слышал, как, выйдя на крыльцо, хозяйка с презрением сказала полицаям:

— Кто ж так ловит? У вас только и нюха, что на самогон. Ничего, дождетесь, когда сталинцы вернутся... Они вас всех мигом выловят.

— Так ведь ты же нас, ведьма старая* и выдашь, — огрызнулся один из полицаев, уже отойдя от ворот.

— И выдам! На вас крови не меньше, чем на тех, кто моих мужиков пострелял. Вспомните, сколько невинных душ погубили! За два века грехи свои не отмолите.

— Во карга ядреная! Всех ненавидит. На весь род людской жало выпускает! — вмешался другой. Крамарчук узнал его по голосу: это был тот самый старший полицай, который осматривал овраг, когда они обезоруживали «семинариста» с дружком.

— Не всех, а таких иродов, как ты, — спокойно ответила старуха. — Раз руки в людской крови — отмывай их собственной. По такому завету Господнему живу и жить буду.

— Какая же она гадина! — сокрушенно покачала головой Мария. Девушка сидела, подогнув колени, в дальнем углу ямы, опираясь головой в нависшее над ней бревно, с которого свисали какие-то полуистлевшие тряпки. В том углу хватало места и для Крамарчука. Это было их последнее прибежище на тот случай, если полицаи заглянут и сюда: авось не заметят. — Она еще и мудрствует! Я сама прибью ее, Крамарчук. Пусть отмывает собственной кровью... По своим змеиным заветам.

Сержант не ответил. Он стоял на краешке упавшего в землянку бревна и, сжимая автомат, следил за полицаями. Какого дьявола они остановились? Почему смотрят в их сторону? Решают: осматривать ли вон те заросли бурьяна между сараем и почерневшими стожками? Почему бы не осмотреть? Так нет же, лень!

«Ну что ж, — подумал Крамарчук, как только, немного посовещавшись, полицаи исчезли за углом соседнего дома. — Это их судьба хранит. А что? У полицаев тоже, должно быть, есть хоть какая-то, хоть полицейская, но все же судьба».

Упершись ладонями в почерневшую доску, валявшуюся рядом с землянкой, Николай приподнялся и всмотрелся уже в сторону леса. На той окраине его, из которой они забежали в овраг, показался всадник. Немного постоял и направил коня к оврагу.

«Не осталось бы там следов! — с тревогой следил за ним Крамарчук. — Так ведь наверняка остались».

Оглянулся. Старуха все еще стояла на крыльце. Только теперь она тоже смотрела в его сторону.

«Если полицай приведет по следам своих — яма станет для нас могильной. Позицию в этой норе не сменишь».

— Вот увидишь: я отомщу ей. Пусть только стемнеет и немцы немного угомонятся.

— Нам бы самим выжить, — мрачно ответил Крамарчук. — Курить у тебя не найдется? Черт, ты же не куришь. Всегда плохо, когда в окопе никого, кроме... — он хотел сказать «кроме бабы», но употребить это слово по отношению к Марии не решился. — Может, догнать полицаев, попросить?

— Господи, да потерпи со своей махрой! Разве до этого сейчас? Только бы дождаться вечера... Так подло предать! Послать за мной, вызвать и... предать! Пристрелю. Разрази меня гром, пристрелю.

Последние слова Кристич проговорила как-то устало, почти пробормотала, и, нагнувшись к ней через несколько минут, Крамарчук увидел, что она, откинув голову, спит. Или просто закрыла глаза.

«Какое это было бы счастье: заснуть сейчас. Хоть на часок, — подумал он, облизывая пересохшие губы. Пить ему хотелось еще больше, чем курить. Это только Громов мог в самый разгар осады дота засыпать спокойным детским сном. Чем и удивлял. — Эх, лейтенант, лейтенант! Что ж ты там, на Змеиной? Ах, да... Умирая, тот партизан сказал, что Беркут отвлек на себя всех карателей. Заманил их на Змеиную гряду... Чтобы пожертвовать собой и отрядом. Неужели не было другого выхода?»

Наконец старуха скрылась в доме. Оставался всадник. Медленно приближался к ним, двигаясь по самой кромке оврага.

«Конечно, заметил... Следы должны были остаться. Странно, что не созывает своих. В лесу наверняка бродит целый взвод».

Крамарчук оставил автомат и присел возле Марии. Спит девка! Осторожно провел пальцами по ее щеке. Еще раз, уже смелее. В этот раз она ощутила прикосновение, и Крамарчуку показалось, что по ее лицу пробежала тень улыбки. Наверно, так улыбаются во сне дети, когда им снятся ласки матери.

— Мария, — прошептал он как можно тише. Девушка не должна была слышать этих слов. — Милая... Уберечь бы тебя.

Кристич шелохнулась во сне, и Крамарчук замер. Он понимал, что как только Кристич откроет глаза, он уже не решится сказать ей что-либо подобное. Дождавшись, когда она снова успокоится, сержант снял с доски автомат, чтобы, приблизившись, полицай не сумел заметить его, и вновь присел возле Марии, тоже прижавшись спиной к рыхлой осыпающейся стенке землянки.

«Если подъедет слишком близко, придется стрелять первым. Однако после того, как прогремит этот выстрел, спастись уже не удастся», — Крамарчук подумал об этом с безразличием обреченного. И постарался забыть об опасности.

50

На запыленном куполе неба медленно проявлялся остывающий диск осеннего солнца, очень напоминающего утреннюю луну. Но Крамарчук знал, что ждать луны придется еще очень долго, томительно долго. Как ждут спасения. И выбраться из этой западни можно будет только ночью. А пока что он чертовски продрог. На нем была лишь старая гимнастерка, под которую он поддел довольно тонкий свитерок. Сейчас они пропитались влагой, и Николай чувствовал, что холод пробирает его до костей. К тому же ему нездоровилось. Полежать бы еще несколько дней. Так ведь не дала, иродова старуха.

— Мария... — провел пальцами по щеке девушки. Выждал несколько минут и, поняв, что девушка не реагирует, осторожно, несмело поцеловал ее в холодные влажноватые губы.

«А ведь будь она моей, ничего другого в этом мире мне уже не нужно было бы».

Попытался поцеловать еще раз, однако Мария вдруг встрепенулась и испуганно посмотрела на него.

— Что? Где они?!

— Где-то рядом. Тише. Полицай. Конный. Видно, придется снимать ножом.

— О господи. Старуха не заметила?

— В доме сидит, вдет приговора.

Он сожалел, что девушка так неожиданно проснулась. Минуты, которые она спала, были его временем. Он упустил его.

— Послушай, Мария, просьба к тебе. Если уцелеем... Давай будем вместе держаться. И после войны тоже... вместе. Кого мне искать и зачем кого-то искать тебе?

— Ты что, сватаешься? — растерянно уставилась на него Мария.

— Я? Сватаюсь?! — не менее сконфуженно переспросил сержант. — Какое сватовство... в окопе? Но если вырвемся отсюда — забьемся в глухое село, пересидим, довдемся своих... Главное — продержаться. Случись облава — в лес. Землянку заготовим. Да господи, коль уж мы вырвались из преисподней дота, здесь как-нибудь продержимся.

— А как же партизаны, фронт?

— Брось, Мария. Я ли свое не отвоевал? Или, может, ты?.. Нет, мы свое сполна... За все библейские грехи. Чем нас после всего того, что мы пережили, можно испугать — голодом, холодом, ненавистью людской, предательством, смертью? Хоть в землянке, хоть в лесном шалаше, а хоть в лисьей норе...

Договорить Николай не успел. Запнувшись на полуслове, подхватил автомат и выскочил из-под навеса.

Нет, слух не подвел его. Храп коня. Хотя ни коня, ни всадника он пока не видел, но они уже были рядом, где-то за стожком.

«Стоп, свадьба отменяется, — сказал он себе, осторожно выбираясь из землянки. — Сваты перепились».

Автомат он воткнул в выемку стожка. Один из пистолетов переложил из кобуры за ремень, другую кобуру тоже открыл. Однако понимал: стрелять все равно нельзя, иначе «сватанье» будет кровавым.

Поправив вставленный за голенище нож, Крамарчук взобрался на пласт слежавшейся соломы и, втиснувшись в выборку у самого краешка стога, замер. Прошло несколько томительных минут. Он слышал пофыркивание лошади, мурлыканье-бормотание человека... Наконец показалась спина полицая, ведущего под уздцы своего плюгавенького конька, явно не пригодного для кавалерии. Карабин полицая был повешен через плечо.

Крамарчук захватил рукой его ствол, рванув на себя, ткнул дулом пистолета в затылок полицаю.

— Молчать, — почти прошептал ему на ухо.

— В двенадцать апостолов!—точно так же, полушепотом, выругался полицай, бросил поводья и, как-то странно приседая, словно хотел казаться меньше ростом, мизернее и безобиднее, поднял дрожащие руки.

В ту же минуту сержант увидел, как из погреба с пистолетом наготове выбралась Мария и, схватив лошадь под уздцы, буквально силой потащила ее к сараю, в котором никакой живности, кроме двух-трех куриц, уже давно не водилось.

«А ведь только так», — одобрил ее замысел Крамарчук. Появление в селе коня без седока сразу же всполошило бы полицаев.

Пока Мария привязывала лошадь к кормушке, Крамарчук обыскал полицая, надел его оказавшуюся немножко тесноватой в плечах шинель и связал ему руки.

— Ты искал партизан. Вот мы, — сказал, подготавливая из другого куска найденных здесь веревок довольно большую петлю. Как раз над головой полицая.

— Неужели повесите? - бормотал тот, еле выговаривая слова. -Прямо здесь?

— Что ты, что ты?! — потуже затягивал узел Николай. — Если виселица — то только посреди площади. Рыдающая толпа. Со всеми почестями. У нас только так.

— Может, спросите чего? Я все расскажу. Что ж вы так-то, ничего не спрашивая? Без допроса?

— А ты уже и так все сказал. Своею паскудной жизнью...

— Вы ж не знаете, кто вас выдал. Эта же старуха, которая прятала. Хозяйка сарая.

— Спасибо. Повесим рядом с тобой. Коль уж ты такой говорливый... Что случилось с Беркутом? Ты ведь знал о партизанском отраде Беркута?

— Кто ж его в этих краях не знает? — скороговоркой зачастил полицай, почувствовав, что от исхода этого разговора зависит его жизнь. — Сам я туда, в лес, на партизан не ходил. Вот вам крест. Я тогда дороги патрулировал. Двое суток подряд. Некому было сменить,

— Мне наплевать, сколько ты там патрулировал, — захватил его Крамарчук двумя пальцами за подбородок. — Я спрашиваю: что вы сделали с Беркутом?

— Ну, погиб он. Все они там погибли. Бой был страшный. Батальон немцев. Румын — до черта. Несколько рот полиции. Погиб. Как было, так и говорю, — хрипел полицай и, стоя на носках, встряхивал головой, пытаясь вырвать горло из цепких пальцев сержанта. — На этот раз точно погиб, — закончил он, опустившись на пол, почти у задних ног лошади, тяжело всхлипывая при этом и жадно хватая воздух.

— И кто-нибудь из немцев или полицаев видел его тело? — вмешалась Мария, которая до этого дежурила у двери. — Тело его, спрашиваю, видели? Хоронили?

— Конечно, хоронили. Всех хоронили, — отползал полицай еще дальше, чуть ли не к кормушке, все время испуганно поглядывая на раскачивающуюся петлю. — Хотели даже в село привезти. Но немцы скомандовали похоронить в лесу. И могилу замаскировать, чтобы не нашли. Хлопцы его тоже все полегли. Говорят, он всех немцев на себя стянул. Чтобы два других отряда смогли уйти в болота; прорваться через окружение.

— Так оно и было, — подтвердил Крамарчук, глядя на Марию. — Похоже, эта сволочь впервые в жизни говорит правду. И ты все слышала.

— Святая правда, святая. Как на Библии.

— Заткнись, — устало отмахнулся Крамарчук, отходя к приоткрытой двери.

—Но тот, кто рассказывал тебе... Он что, сам видел тело Беркута? Видел, как его хоронили? — с отчаянием спросила Мария.

— Многие видели. Немцы объявили: вот он, Беркут. До этого по селам не раз ходили слухи, что, мол, убили Беркута, взяли в плен, повесили. Теперь — вот он. В этот раз все взаправду.

Мария вдруг тоже опустилась на пол и, привалившись спиной к искореженному ящику, то ли запела, то ли запричитала. Это была какая-то странная плач-песня, без слов, без мелодии. Закрыв руками лицо, Кристич раскачивалась из стороны в сторону и тянула эту свою тоскливую бессловесную песню так долго и заунывно, что Кра-марчуку самому захотелось опуститься рядом с ней и тоже завыть, запричитать. Осознав это, сержант с ужасом подумал, что если не успокоит Марию, она просто-напросто сойдет с ума.

— Ну, что поделаешь, медсестра? — присел рядом с девушкой. — Война. Я понимаю... Но ведь все-таки нас еще двое. А ребята наши еще тогда, в 41-м... Какие ребята, а?! Выберемся отсюда, помянем душу лейтенанта нашего, чтобы и на том свете ему так же храбро с чертями воевалось, как с этими нелюдями... — кивнул в сторону полицая. — И еще поживем. Еще как поживем...

Из леса донеслась стрельба. Сразу же послышались выстрелы с другого конца села, из каменистой долины, к которой Крамарчук хотел пробраться, как только стемнеет.

— Хлеб отрабатывают, христопродавцы. Еще, чего доброго, доложат, что и нас постреляли.

— Отпустите вы меня ради всех святых. Я ж никому ничего плохого, — опять заскулил полицай. — Неужели ж вы меня здесь, в этом сарае, как бандиты?

— А схватил бы ты меня там, в лесу? Отпустил бы? Нет! Вот и заткнись! Лучше скажи, что ты еще знаешь о хозяйке этой конюшни.

— А что о ней можно знать?

— Это я тебя спрашиваю, что о ней нужно знать, — подскочил к нему Крамарчук, готовый сорвать на полицае все свое зло за этот несчастливый, проклятый день.

— Знаю только, что вы уже четвертые, кого она выдает. Но тех — наверняка. А с вами что-то не сладилось.

— Она что, на полицию работает? Нет? Агент гестапо? Да не тяни ты козла за шерсть!

— Какой, к черту, агент? Большевики мужика ее и сына в тридцать каком-то там в Сибирь упрятали. Где-то там они оба и остались. Если так, по правде, ни за что упрятали. Работящие были мужики. Из тех, что не к политике тянутся, а к земле.

— Ни за что в Сибирь не упрятывали. Никого». Понял?! Ошибка лишь в том, что мужиков увезли, а ее, контру сарафанистую, оставили. И вот, пожалуйста..

— Долей она обижена... — почему-то решил оправдывать ее полицай. — Сколько их еще потом, после войны, будет... таких, как она!

— Может, и ты тоже из этих, обиженных?!

— О себе молчу. Плакаться-сморкаться в твой рукав не буду. Она же...

— Не знаю я такой обиды, из-за которой можно было бы своих, русских, немцам-оккупантам выдавать. Нет такой обиды. Не может быть ее у человека, который не забыл, в какой земле лежат деды-прадеды его, какую землю он срамит. Понял?

— Пойди объясни это старухе.

— И пойду. Объясню, — вдруг отозвалась Мария. Увлекшись перепалкой с полицаем, сержант упустил тот момент, когда она, успокоившись, закончила свои причитания. Сейчас голос ее звучал холодно, а потому особенно сурово. — Как только стемнеет — все объясню. Мы последние, кого она предала.

— «Объяснить» ей можно только с помощью петли или пистолета, — увядшим голосом молвил Крамарчук. — А посему не твое это дело.

— Так ведь не смогу простить себе, что оставила ее... выдавать всех остальных, кто попытается найти у нее приют.

— Но и я не смогу простить себе, что позволил тебе обагрить руки в крови ее поганой. Нельзя тебе, Мария. Ты для меня... для всех нас, пусть даже мертвых... Словом, как святая.

Сержант уловил, как скептически хмыкнул полицай. Прислушиваясь к разговору партизан, он совершенно забыл о том, что свою вину ему придется искупать еще раньше, чем старухе-предательнице.

— Ты — святая, Мария. И такой должна остаться. Тебя могут убить, ты же — никого. По крайней мере — по своей воле.

Мария удивленно молчала. До сих пор ей казалось, что Крамарчук, наоборот, будет требовать от нее солдатского мужества» чтобы наравне с ним... И мысленно готовилась к этому, считая такое требование вполне справедливым. Оказывается, она все еще плохо знает этого человека. Слишком плохо.

— И все же к ней пойду я, — вдруг возразила сержанту. — Иначе что это за война такая?

51

— Ну что, что? — Скорцени ухватил профессора за грудки и встряхнул так, что чуть было не зашвырнул на старинный диван с резной спинкой, сработанной из мрачного темного дерева.

— Он не готов, — безропотно поправил психиатр серый дешевенький пиджачок, неприкаянно болтающийся на смугловатом тощем теле.

Вот уже две неделя, как доктор Брофман работает под командованием Скорцени, но это первый случай, когда тот позволил себе сорваться. Обычно штурмбаннфюрер СС являл обитателям «Вольф-бурга» почти идеальный образец вежливости, которая, нужно честно признать, этому громиле была явно не к лицу.

— Что значит «не готов», доктор?

— Страх.

— Но ведь ему было сказано, — рванулся Скорцени мимо доктора к двери приемной, выводившей в Рыцарский зал, — что от него требуется не послушание и раболепие, а полнейшая имитация фюрерского величия.

— Погодите, господин Скорцени, — успел окликнуть его Брофман. — Вы можете все испортить. Все-таки сделано уже немало.

— У нас нет времени! — отрубил штурмбаннфюрер. —У нас нет его, доктор, дьявол меня расстреляй!

Брофман был — как отрекомендовали его Скорцени — «законченным евреем». Но штурмбаннфюреру было наплевать на его национальность. Как только он узнал, что тот считается лучшим психиатром Европы, специализирующимся по проблемам раздвоения личности и мании величия, он немедленно приказал прочесать все концлагеря и хоть из пепла, из мыла, но восстановить его и доставить сюда, в «Волчий замок», где в атмосфере совершеннейшей секретности создавался уже второй подряд — но в этот раз особый — двойник фюрера.

— Не заставляйте меня разочаровываться в вас, доктор, — угрюмо прошелся по комнате «первый диверсант рейха». — Я не потерплю подделок. Лжедвойников и бездумных паяцев с челочками на обезьяньих лбах у нас хватает[25] .

— Но до сих пор мне приходилось иметь дело с людьми, которые обычно выдавали себя за Кого-то из кумиров толпы. Это особый вид психического расстройства, из которого кое-кого все же удавалось выводить. Здесь же передо мной совершенно иная задача, — испуганно объяснял все еще не кремированный медик-лагерник. — Нормальную в общем-то личность предстоит превратить в, извините меня... — Брофман хотел сказать «маньяка», но не решился. Как-никак, речь шла о двойнике фюрера.

— Нормальной личности в этом замке быть не может, доктор, — угрожающе двинулся на него штурмбаннфюрер. — Кто здесь нормальный: вы? Я? Кретин Зомбарт? Покажите мне этого идиота, мне не терпится взглянуть на него.

Несколько мгновений они стояли друг против друга: гигант и карлик; «самый страшный человек Европы» и один из самых жалких обитателей этого континента, запутанное концлагерями медицинское светило, низверженное режимом до мировосприятия лагерника.

— Давайте успокоимся, господин штурмбаннфюрер СС, — руку доктор приподнял так, чтобы кончики пальцев были направлены на глаза Скорцени. — Нам нужно успокоиться, сесть и, не горячась, осмыслить ситуацию, — он говорил медленно, с расстановкой, словно перед ним стоял не обер-диверсант рейха, а пациент, которого — он верил в это — еще можно вернуть в общество, причем не через смирительную рубашку, а через усмиряющее слово.

То ли Скорцени действительно поддался его полутипнотическо-му влиянию, то ли просто понял, что в горячке им ничего не решить, так или иначе, а, с ненавистью взглянув на Брофмана, он демонстративно уселся на жестковатый, покаянно поскрипывавший под ним диван. Кем бы ни представал сейчас перед ним доктор Брофман — «законченным евреем», «лагерником», «крематорным ангелом» — Скорцени все же не мог не считаться с тем обстоятельством, что лучшего психиатра на просторах рейха ему все равно не добыть. Говорят, еще один специалист такой величины пребывал во Франции, но он умудрился вначале оказаться на территории Виши[26] , а затем бежать в Канаду.

— Дела тут вот в чем...

— Не надо, — тоскливо прервал его Скорцени. — Вы будете отвечать на мои вопросы, так мы значительно быстрее приблизимся к сути. Как вы находите пластическую операцию Зомбарта?

— Мне никогда не приходилось лично видеть фюрера.

— Гитлер не простит себе этого.

— Но если верить фотографиям и кадрам кинохроники... Подобие поразительное. А ведь прежде внешность господина Зомбарта лишь очень отдаленно напоминала внешность фюрера, мой коллега-хирург проявил здесь чудеса пластического искусства.

— Послушать вас, так все вы, евреи, до единого гении, — уже более добродушно проворчал Скорцени. — А сделать самую малость: создать очередного фюрера — не способны.

— Если бы мне позволено было предстать перед вами более откровенным, я бы сказал, что достаточно того, что мы подарили рейху настоящего фюрера.

Скорцени побагровел, но промолчал. Уж он-то прекрасно знал, о чем идет речь.

— Кроме того, — пришел ему на помощь профессор, — следует учесть, что оригинал создавала сама природа. Сам Творец. А принято считать, что у Творца неудач не случается.

— Вы, конечно, с этим не согласны?

— Как всякий психиатр. К тому же здесь приложили свои длани судьба, воля случая, политическая ситуация. Не говоря уже о Сатане и пропаганде, которые в подобных случаях довершают портрет любого вождя народа. Так вот, господин штурмбаннфюрер, сотворить все это вы требуете от одного-единственного, перенесшего два инфаркта еврея. Пусть даже оч-чень неплохого психиатра.

Небольшой, неандертальского типа череп Иоахима Брофмана тускло отливал синевато-желтой, «мертвецкой» кожей, усеянной пигментными пятнами и покрытой крайне редкой, почти мистической растительностью. Дополняли этот портрет дряблое, морщинистое лицо с дегенеративно загнанным под челюсть подбородком и тонкими бескровными губами. Да глаза — огромные темно-вишневые — смотревшие на мир с вызывающей демоничностъю. Отражавшиеся в них прирожденная мудрость, ученость и жизненный опыт формировались всеми теми знаниями и мудростью, что накапливались в умах многих его предшественников. А Скорцени хорошо было известно, что коленопреклонению стоявший перед ним человек является шестым профессором медицины в роду известных германских медиков Брофманов.

— Вы, профессор, должны почудодействовать так, чтобы в данном случае оригинал искренне позавидовал копии. Иначе лично я завидовать вам отказываюсь. И никаких псалмопений, доктор, никаких псалмопений!

— Тем, кто одной ногой стоит в газовой камере, другой — в крематории, как правило, не завидуют, — примирительно согласился психиатр.

По требованию штурмбаннфюрера он принес папку, в которой содержалось нечто среднее между амбулаторной картой больного и агентурным досье. Возраст. Рост. Объем грудной клетки. Конфигурация черепа. Цвет волос и глаз. После трех небольших хирургических операций черты лица почти идеально соответствуют чертам на гипсовой маске фюрера. В течение трех месяцев отрабатывались свойственные Гитлеру походка, жестикуляция, манера смеяться, прикрывая рот приставленной наискосок ладонью...

Для Скорцени не представляло секрета, что для того, чтобы выудить все эти особенности, пришлось воспользоваться сверхсекретным досье на самого фюрера, имеющемся в гестапо, в сейф которого оно перекочевало из криминальной полиции. А в полиции досье велось еще с тех пор, когда в сентябре 1919 года «бильдунгсофицир»[27] Адольф Шикльгрубер (Гитлер) впервые посетил мюнхенскую пивную «Штернекер», чтобы присутствовать на собрании группы, организованной слесарем Антоном Дрекслером. Той самой группы, с которой, собственно, и началось зарождение Германской рабочей партии[28].

Он прибыл туда по поручению командования местного гарнизона рейхсвера, которое предпочитало знать буквально все о новых партиях и группах, чтобы то ли заносить их в черные списки врагов, то ли, наоборот, причислять к союзникам. В то время как полиция фиксировала бунтарский дух новых политических групп и все более воинственные высказывания офицеров расквартированных в окрестностях Мюнхена частей.

Подступиться к этому досье оказалось непросто. С некоторых пор оно хранилось в особом секретном сейфе, доступ к которому имел только один человек — шеф гестапо Генрих Мюллер. А потому затребовать его Скорцени сумел лишь благодаря настойчивости обергруппенфюрера СС Кальтенбруннера, да и то путем джентльменского обмена на досье, касающееся некоего партийного функционера из ближайшего окружения Бормана, который одно время активно сотрудничал с СД, но при этом умудрился попасть под очень сильное подозрение гестапо.

Само собой разумеется, в досье на фюрера Брофман не заглядывал. Для него сделали специальную выписку, благодаря которой психиатр составил для себя только ему понятный психологический портрет. А вот Скорцени повезло больше. Он прочел досье на одном дыхании, как роман о библейском грехопадении. Хотя истинное грехопадение заключалось в том, что столь взрывоопасное собрание всяческого компромата не только до сих пор не уничтожено, а наоборот, продолжает активно пополняться.

— Все мы грешны, партийные собратья мои, — по-иезуитски озарил его и Кальтенбруннера своей гестаповской ухмылкой Генрих Мюллер. — Но гестапо — особенно. Когда будете снимать копию для своей группы IV С[29] , имейте в виду, что некоторые особо секретные донесения из этой папки все же изъяты. Мною. Только что.

— Мы в этом не сомневались, обергруппенфюрер, — заверил его Кальтенбруннер. Разговор случился в кабинете шефа РСХА и по своей особой интонационной вежливости больше напоминал изъяснения двух университетских профессоров-схоластов, нежели шефов спецслужб.

— Я-то был уверен, что у вас имеется свое собственное досье. Похлеще нашего.

— Начинать его со времен, когда Гитлер стал фюрером? — поневоле понизил голос. Кальтенбруннер. Ритуал передачи досье происходил в один из тех дней, когда по всей Германии, всем ее фронтам шел отлов «врагов фюрера», так или иначе причастных к заговору «20 июля». А в тюрьме Плетцензее вовсю вершились их казни. — Вы, обергругшенфюрер, говорите страшные вещи.

— Что, в самом деле не ведете? — прикуривал Мюллер, усевшись на уголок стола.

— Нет, конечно.

— Вы меня удивляете. Я вот на вас обоих веду и даже не скрываю, — Мюллер произнес это якобы в шутку, и Скорцени понимал, что он обязан был воспринять его слова как дружескую цодначку. Но понимал и то, что никакая это не шутка: шеф гестапо просто не мог не копать под них. Так, на всякий случай. Как водится.

— И это нам известно, — процедил сквозь стиснутые зубы Кальтенбруннер.

— Если бы фюрер узнал, что у вас нет на него досье, он бы этого не одобрил.

52

Было уже после полуночи, когда в долине, мимо которой они проходили, Арзамасцев заметил руины какого-то здания. Перебежками приблизившись к ним, беглецы поняли, что это остатки сожженного и разрушенного хутора.

Осматривая их, Беркут наткнулся на прожженную во многих местах куртку и обрадовался этим лохмотьям так, словно приобрел костюм от парижского портного.

— Божественно, — причмокивал он языком. — Дарю, ефрейтор. Можешь считать, что ты спасен. Теперь нестыдно предстать хоть перед полькой, хоть перед парижанкой.

Арзамасцев брезгливо, двумя пальцами принял от лейтенанта полуистлевшее рванье и повертел перед глазами. Никакого энтузиазма эта обновка у него не вызвала.

— Как же это одевать?

— G чувством собственного достоинства* ефрейтор. Как подобает узнику эшелона 0512 — так, кажется, именовали этот экспресс.

— Давай лучше изорвем его да как-нибудь обвяжемся.

— Божественная мысль.

Исполосовав всю уцелевшую ткань, беглецы быстро создали некое подобие набедренных повязок и сразу почувствовали себя более-менее уверенно. Во всяком случае теперь хоть не нужно было стесняться друг перед другом своей срамоты.

— До какой же дикости надо довести человека, чтобы заставить его радоваться такой повязке, —проворчал Кирилл, осматривая себя при свете выглянувшей из-за туч луны.

— Чтобы продолжить участие в этой войне, нам с тобой, ефрейтор, придется пройти весь путь «армейской цивилизации»: от набедренных повязок и лука — до офицерской формы вермахта и «валь-тера», — невозмутимо пророчествовал Беркут. — Лично я с этим уже смирился.

В отличие от Арзамасцева Андрей не чувствовал себя ни подавленным, ни растерянным. Он снова на свободе. А вокруг леса и враги. Знакомая партизанская стихия... Их двое, крепких, обученных солдат. Они сумеют пробиться к своим или создать партизанский отряд прямо здесь, в Польше. Страхи, которые одолевали сейчас ефрейтора, Беркута совершенно не тревожили. Иногда казалось, что человек, столько времени проживший где придется и питавшийся чем бог послал, все оставшиеся дни свои вообще не будет нуждаться ни в каком уюте и просто не может жаловаться на свою мирную жизнь, какой бы трудной она ни оказалась.

Никакой обуви обнаружить беглецам не удалось, однако они обмотали избитые, исколотые ноги остатками рваных прогоревших брюк, и ступать сразу стало намного легче. Здесь же, у руин, Беркут наткнулся на небольшой железный прут и, обвязав часть его тряпками вместо рукоятки, вручил ефрейтору.

— Бери, гренадер, пользуйся. Теперь мы вооружены до зубов. Да и ночь божественная.

— Главное — что ночь божественная, — отстучал зубами Кирилл. Ничто, никакие удачи не могли заставить его воспрянуть духом. — Странный ты человек.

Андрей уже знал, что Арзамасцеву двадцать и что на фронт он попал в сорок втором, отчисленный за нарушение дисциплины из военного училища. Представляя его к званию ефрейтора, комроты, капитан Хряков, желчный сторонник «ежовщины», ехидно пообещал, что в этом чине он дослужит хоть до конца войны, хоть до осинового креста. На что Кирилл Арзамасцев ответил ему: «Более благородного звания, чем ефрейтор, не существует. Для меня это звучит почти как “апостол”. И конечно же схлопотал трое суток ареста за пререкание с командиром. Так, на первый случай.

В плен он попал вместе с комсоргом роты, неким Ильяшевым. Как оказалось, во время атаки их обоих контузило взрывом дальнобойного снаряда, а комсорга еще и ранило в бедро. Обнаружив у него партбилет и узнав на допросе, что он комсорг роты, — Илья-шев не счел Нужным умолчать об этом, — немцы расстреляли его перед строем вместе с каким-то майором-танкистом и двумя красноармейцами-евреями.

Но в ночь перед казнью комсорг успел повиниться перед Кириллом, сообщив, что позавчера вечером он лично подписал состряпанный кем-то из приближенных командира роты донос, в котором ефрейтор Кирилл Арзамасцев называется «агентом немецкой разведки» и «законспирированным членом белогвардейского подполья». В доказательство приводился неотразимый факт. Во время боя он, Арзамасцев, выкрикнув: «Ну, какой же идиот мог склепать эту хреновую пукалку?!», отбросил свой автомат ППШ, который вечно заедало, и вторые сутки воевал трофейным немецким «шмайсером».

— Но ведь его действительно заедало! — возмутился ефрейтор. — Ты же знал об этом.

— Потому и заставили подписать, что знал.

— Но знал-то ты об автомате, а не о том, что я «агент немецкой разведки»! Как же ты, сволочь, мог?..

— А как все остальные могли — об этом не спрашиваешь? И не только в роте — по всей стране. Тебе, Арзамасцев, в каком-то смысле еще и повезло, — успокоил его в своем предсмертном напутствии комсорг. — Если бы не это пленение, дня через два тебя бы уже, наверное, расстреляли как «врага народа и наемника мирового империализма». В лучшем случае, отправили бы в лагерь или в штрафную роту.

— Но зачем же ты, гнилая твоя душа, подписал эту маразматину?! — не унимался ефрейтор. — Автомат мне действительно попался хреновый. Неделю добивался, чтобы его заменили. Только причем здесь немецкая разведка и белогвардейское подполье?

— Попробуй не подпиши, — философски парировал Ильяшев. — Будто не понимаешь, что в той бумаге вполне хватило бы места, чтобы дописать имя твоего сообщника, комсорга роты — перерожденца, убежденного троцкиста или еще кого-то там, старшего сержанта Ильяшева.

— Так что же, мне теперь и к своим пробиваться не стоит? Ну, если, к примеру, удастся бежать из плена. Ильяшев томительно помолчал, вздохнул.

— Да, конечно, со мной дело ясное: меня кокнут. А тебе еще нужно думать, как жить. Я тебе не советчик. И если что — на меня не ссылайся.

— Так ведь тебя-то уже...

— Все равно. Так будет лучше. И помни: родственникам предателя, «агента мирового империализма» не легче, чем самому «агенту». Так вот, я тебе не советчик. Но получится, что к «агенту немецкой разведки» и «члену белогвардейского подполья» прибавится еще и плен. Кто ж тебя такого помилует? Не знаешь разве, в какой стране, при какой политике живем?

— Так и сказал? — удивился Беркут.

— Почти дословно, лейтенант. Сам был поражен.

— Странно, что у вас в роте еще и находили время для доносов. Мне-то казалось, что на передовой это не принято.

— Мне тоже казалось, что на передовой «врагов народа» быть не долзкно. Но... Потому и с побегом не торопился.

— А умирал он хорошо, — неожиданно вернулся к истории с комсоргом Арзамасцев уже тогда, когда, «обмундировавшись и вооружившись», они присели на развалинах передохнуть. — «Смерть фашизму! Выше голову, друзья! Да здравствует товарищ Сталин!» Полный набор выпалил, как и полагается. И совесть за всех расстрелянных по письмам таких, как он, совершенно не мучила его.

— Не озлобляйся, ефрейтор, не озлобляйся. Наверное, мы действительно накуролесили и с «ежовщиной», и с доносами. Но враг — вот он, намного лютее и коварнее, чем все капитаны Хряковы. Кстати, с автоматом что... было-таки?

— Было, конечно. То нажимаешь на крючок — не стреляет, а то нечаянно прикладом стукнешь об пенек — как зайдется очередью... Пока весь диск не выпалит — не остановится. Во всяком случае мне попался именно такой. Да и диски эти... Постоянно заклинивает... Шмайсер тоже не чудо техники, чуть песочек попал или землица... Но все же отстрелялся я им в том бою— что надо. Шестерых уложил — это точно. Да только про это Хряков, архангел ежовский, в письме своем ни гу-гу. Слушай, лейтенант, а ты на меня отсюда, из плена, донос не напишешь? Ну, например, что я аргентинский шпион, перевербованный немцами для ведения троцкистской пропаганды?

— Хватит болтать, ефрейтор, — незло остудил его Беркут. — Поднимайся, скоро рассвет. Пока не взошло солнце, нужно где-то укрыться, а то еще чего доброго примут за воинов племени балубу.

Восход настиг их в маленьком перелеске, подступавшем к селу, крайние дома которого виднелись сразу же за небольшим полем. Рассудок подсказывал Андрею, что самое разумное в их положении — это забиться куда-нибудь подальше в лес, в глухую чащобу и пересидеть там до темноты. Но голод, усталость и утренняя лесная сырость заставили их подкрасться к поросшему бурьяном полю, лечь на холодную землю и поползти к деревне.

Заброшенные в крутой водоворот, в самую бездну войны, голые, беззащитные, как перед страшным судом, они все еще тянулись поближе к людям, хотя самая страшная для них, смертельная опасность исходила сейчас именно от людей.

53

После обеда, когда одни пациенты «Горной долины» собирались блаженственно подремать, другие — искупаться в озере или позагорать на его каменистых берегах, в санатории появился офицер гестапо в сопровождении троих солдат СС. Гауптштурмфюрер слишком долго беседовал о чем-то с фрау Биленберг в ее кабинете, заставив Власова нервно дожидаться своей очереди в небольшой тесноватой приемной, затем приказал вызвать одного из отдыхавших здесь офицеров и, арестовав прямо на глазах у Хейди, увез его в сторону городка.

— Они прошлись по всему списку наших пациентов, — мелко вздрагивая, объяснила потом Хейди, разыскав скрывшегося в своем «люксе» Власова. — Это все еще продолжаются аресты, связанные с покушением на фюрера. Безумцы, они покушались на саму Германию и теперь жестоко расплачиваются за это.

— На самого фюрера — так все же будет точнее. А как за это расплачиваются, я знаю по сталинским чисткам.

Хейди проглотила какую-то таблетку, запила ее минеральной водой из небольшого кувшинчика и уткнулась Андрею Власову в грудь. Всегда такая решительная, она казалась сейчас генералу маленькой и совершенно беззащитной. Впрочем, как и он сам.

— Этот арестованный, он что, действительно участвовал в заговоре?

— Утверждают, что был связан с военным губернатором Франции генералом Штюльпнагелем. Одним из самых яростных... — Хейди предложила ему таблетку, но Власов ограничился несколькими глотками минералки прямо из горлышка.

— Мною этот гестаповец тоже интересовался?

— Естественно.

Генерал обнял Хейди за плечи и усадил в кресло, а сам уселся напротив. Почти с минуту они молча смотрели друг на друга.

— Нет, мы не должны сдаваться, генерал, — вдруг решительно тряхнула она волосами. — Лучший способ выжить — это стать недосягаемым. Волна смуты схлынет, и они опять вернутся к мысли, что с русским фронтом могут совладать только русские.

«Она повторяет слова Штрик-Штрикфельдта», — безошибочно определил генерал. Но от этого они не перестали казаться мудрыми.

— То есть еще до прихода в санаторий гауптштурмфюрер СС знал о том, что я нахожусь здесь? Но получил приказ не привлекать внимания? — наконец облек Власов мучивший его вопрос в наиболее приемлемую форму.

— Он сказал, что сейчас русским иногда приходится доверять больше, чем некоторым германцам, которые как предатели заслуживают куда более сурового обхождения.

— Возможно, гауптштурмфюрер и прав, — угрюмо признал генерал, вспомнив, что самого его уже давно воспринимают как предателя, причем по обе стороны Восточного фронта. На Западном, кстати, тоже. — Все зависит от того, кого именно из немцев он имеет в виду. Как и то — кого из русских.

— Теперь это действительно очень важно: кого именно, — отрешенно согласилась Хейди. Но затем вдруг всполошилась и пристально посмотрела на русского генерала. Хотела бы она знать, кого из немцев имеет в виду он. Для нее это было крайне важно.

— Может быть, мне лучше оставить вашу «Горную долину», чтобы не привлекать внимания гестапо?

— Не пытайтесь вести себя так, словно пребываете в подполье или просто стараетесь не попадаться на глаза властям, — слишком рассудительно для женщины, вроде бы далекой от политики, посоветовала хозяйка «богемы» эсэсовского воинства.— Наоборот, все должно выглядеть как можно естественнее. Вы прибыли сюда, чтобы сблизиться с генералитетом СС, войти в его аристократические круги. Иначе с чего вдруг вам захотелось побывать в санатории для избранных? Любое пристанище короля должно становиться королевским пристанищем.

Немного поразмыслив, Власов вынужден был признать, что женщина права. Прекрасно сказано. Любое пристанище короля действительно следует превращать в королевское. Жаль, что до сих пор ему этого не удавалось. Но, возможно, теперь, когда рядом будет решительная властная хозяйка эсэсовского Эдема...

Восхищаясь философской поучительностью совета Хейди, командарм как-то совершенно упустил из виду, что она ведь элементарно поучает его. Мало того, она уже считает себя вправе поучать. Интересно, с какой стати? Неужели только потому, что дружна с его ангелом-хранителем, носящим самую неудобоваримую фамилию в Германии — Штрик-Штрикфельдт?

— Думаю, они больше не заявятся сюда.

— Кто? — не понял Власов. Слишком уж занят был своими размышлениями.

— Ну те, из гестапо.

— Почему вы так считаете?

— Не могут же их аресты продолжаться вечно. И так уже арестованы сотни, если не тысячи офицеров.

— Мне бы не хотелось вмешиваться в ваши сугубо германские дела, в которых все еще довольно плоховато смыслю.

Хейди подошла к окну и провела пальцем по запотевшему стеклу. Вряд ли она собиралась проверять таким образом его чистоту: что-что, а чистота в санатории поддерживалась идеальная, даже по германским представлениям. В этом жесте ее было что-то по-детски капризное.

— У меня в Берлине брат, — с трудом проглотила она накатившийся комок волнения. — Вы... разве не знали об этом?

— Нет, — соврал генерал. Хотя слышал о нем от Штрик-Штрикфельдта. — Подозреваете, что его тоже могут ждать неприятности?

— Уверена, что нет, — поспешно ответила Хейди и повернулась лицом к Власову. — Это совершенно исключается. По множеству причин. И прежде всего потому, что я никогда не простила бы ему участия в заговоре. Никогда.

— Понимаю, истинная приверженка фюрера. — Власов машинально взглянул на дверь, приблизился к женщине, однако обнять ее почему-то так и не решился.

— Нам ничто не должно мешать сейчас. Ничто не должно отвлекать от главной цели.

— «Нам»?

— Да, мне и вам. Почему вы переспросили, Андрэ? Считаете, что не имею права говорить о нас двоих? Только каждый сам по себе?

— Ну почему же...

— Вы слишком неуверенно возразили, генерал. Странное дело: из всего того, что я слышала о вас от Штрик-Штрикфельдта, передо мной вырисовывалась личность очень решительного талантливого полководца, успевшего, несмотря на свой относительно молодой возраст, принять участие в трех войнах.

— Двух, — суховато и некстати уточнил Власов.

— А Китай? Чан Кайши?

— Там я был всего лишь советником. Этот ваш капитан вечно стремится слепить из моих мощей образ великого воина.

— В оценках он как раз оставался довольно сдержанным. Я бы даже сказала, слишком. Очевидно, проявляется естественная ревность: он-то всего лишь капитан. А ведь тоже начинал с Первой мировой. Так что выводы я делала сама. Не знаю, как вы к этому отнесетесь, генерал, но в последние дни я много думаю о нас с вами, и мне кажется, что мы необходимы друг другу. Разве вы не чувствуете, что сейчас вам как раз нужна именно такая женщина — независимая, решительная, обладающая, уже хотя бы в силу своей должности, множеством знакомств и всевозможными связями? В том числе и благодаря своему берлинскому брату?

— Вы довольно точно охарактеризовали себя, - кивнул генерал.

В знак благодарности Хейди поцеловала его в щеку.

— Никогда не пытаюсь изображать скромность там, где нужен напор, — сказала она, уже берясь за дверную ручку. — Вы человек такого же типа. По крайней мере, мне бы хотелось, чтобы такого же. Мы многого должны достигнуть, Андрэ, — улыбнулась Хейди суровой, незнакомой Власову улыбкой. — Нам нельзя ни предавать друг друга, ни просто расставаться.

54

Тайная бериевская «лежка» находилась в одном из безлюдных мрачноватых переулков неподалеку от Старого Арбата. Сталин прибыл туда на довольно потрепанном «взятом напрокат» в НКВД автомобильчике, на котором постеснялся бы появляться у подъезда знакомых директор самого захудалого из московских гастрономов. Но резон был: не привлекает внимания.

Берия умышленно выбрал вечер, когда слегка моросил дождик, что позволило Сталину выйти из машины в плаще, скрывая большую часть лица под серым капюшоном. Предосторожность, правда, могла бы показаться совершенно излишней: старинный двор, под аркой которого остановилась легковушка «отца народов», к тому времени напоминал двор «города мертвых».

— Он здесь, в комнате, — доложил Берия, встретив Сталина в прихожей и помогая ему снять плащ. — Все меры безопасности приняты. Мало ли что ему вздумается.

— О личной безопасности во время беседы с жандармом я позабочусь сам. Есть некоторый опыт. Ты позаботься о том, чтобы поблизости не было лишних глаз и ушей.

— Уже позаботился. Да, еще одно: я специально приказал облачить его в жандармский мундир, занятый нами в театральной костюмерной. Легче будет вспомнить этого типа.

— Не забудьте вернуть его артистам.

Реакция Сталина всегда была непредсказуемой — Берия успел привыкнуть к этому. Если только можно привыкнуть к непредсказуемости тирана, способного одним росчерком пера, жестом, даже молчанием повергнуть в ужас полдержавы.

Тем временем Сталин прошел через длинную комнату, обставленную так, как обычно обставлялись в те времена квартиры старых, «буржуазных» интеллигентов; уселся за приземистый, из черного дерева стол и только тогда взглянул на стоявшего в двух шагах от стола высокого, сутулого, но все еще достаточно широкоплечего жандарма. Бывший подпоручик выглядел довольно молодцевато. Мундир был почти идеально подогнан под его увядающую, но по-прежнему внушительную фигуру. На лице едва вырисовывалась странная улыбка, на которой былое жандармское высокомерие каким-то неестественным образом уживалось с угодничеством лагерной шестерки.

— Позволите сесть, господин-товарищ Джугашвили? — кротко испросил жандарм, мельком взглянув на застывшего у двери Берию.

— Садись, Крот.

— Крот, верно изволили выразиться. Жандармскую кличку признали. Поди ж ты... — вновь, теперь уже победно посмотрел бывший жандармский подпоручик на скромно стоявшего у двери шефа чекистов. — Вы у нас по жандармским донесениям проходили, помнится, под кличкой... — он выдержал паузу и скосил глаза на комиссара внутренних дел. Но поскольку Сталин промедлил с реакцией, все же решился: — ...под кличкой Рябой.

— Займись охраной, Лаврентий, — осипшим голосом прошипел Коба. — Мы должны быть одни.

— Понял, товарищ Сталин, — медленно, переваливаясь с боку на бок, Берия направился к двери.

— Ничего ты пока что не понял, — негромко и незло проворчал вслед ему «отец народов».

Оставшись тет-а-тет, вождь и жандармский подпоручик какое-то время молча смотрели друг на друга. Чем дольше длилось это молчаливое созерцание, тем увереннее чувствовал себя жандарм и тем растеряннее представал перед ним повелитель революционного пролетариата и трудового крестьянства.

— В то время я еще был совершенно молодым подпоручиком. Только что произведенным за рвение по службе. Так что...

— Я знаю, кем и каким ты был, — пренебрежительно прервал его Коба. — Что ты хотел сказать мне, подпоручик?

— Мы встречались в Вологде. Думаю, вас не оскорбило, что я упомянул ту кличку — Рябой — под которой вы проходили по ведомству Охранного отделения Департамента царской полиции, где получали ежемесячное денежное вознаграждение?

— Нэ аскарбыла.

— Похвально, весьма похвально.

Закуривая трубку, Сталин скосил глаза на дверь. Ему не хотелось, чтобы то, о чем говорил бывший жандарм, слышал еще кто-либо, пусть даже преданный ему Лаврентий Павлович.

— Ты пришел шантажировать меня?

— Кто решится? Самого вождя. Да и как можно шантажировать с петлей на шее?

— Можно и с петлей, — резко возразил Сталин, зло обсасывая мундштук трубки. — Некоторые умудряются.

— Я же всего лишь молю о спасении.

— Всего лишь!

— Господин Джугашвили, я понимаю всю историческую нелепость нашей встречи. Исходя из вашей революционной теории, жандармский подпоручик Рогачев давным-давно должен был сгинуть. Но этого не произошло, вот он я. Это чудо, что мне удалось пробиться к вам.

— Неужели всерьез веришь, что решусь спасти человека, помнящего мою агентурную кличку? — вполголоса спросил Сталин, и Кроту показалось, что вождь все же опасается подслушивания или тайной записи разговора.

«Неужели даже “обер-жандарму” своему не доверяет? — удивился он. — Плохи тогда его дела. Впрочем, во времена царя обер-жандармы тоже не из ангелов происходили».

— Честно говоря, почти не верю. Но это мой последний шанс. Не простил бы себе, если бы не использовал его.

— Я действительно был уверен, что ты давно сгинул. Как сотни других жандармов.

— Мне было проще, вы — всегда на виду.

— На должность свою проник просто так, ради выживания? Или же получил задание?

— Сначала, как водится, по заданию. Затем только выживал. Но выживал не только я. Случилось то, о чем я предупреждал всех тех «якобы большевиков», которые на самом деле являлись агентами охранки: разрушение устоявшегося в России строя и захват власти голытьбой приведет страну к погибели. На голой демагогии можно год продержаться, ну, от силы, три. Через десятилетия на демагогии в светлое будущее не прорвешься. Это исключено. А как они умело замарывали мозги своими демагогическими рассуждениями, вы это прекрасно знаете еще по тем временам, когда «опекали» социал-демократа Курнатовского. [30]

— Мне неизвестно это имя, — мрачно заявил Сталин.

— Изволили забыть?

— Нэизвестна, — лениво грохнул ладонью по столу.

— Не настаиваю.

— Ты нэ можэшь настаивать.

— Удивительная все-таки это штука — жизнь. Кто бы мог предположить тогда, что наш платный агент станет главой государства, генсеком, маршалом, Верховным Главнокомандующим и все такое прочее? Никогда не опасались, что связанные с вами документы могут быть обнародованы?

— Нэ апасался. Фальшивкам у нас нэ вэрят.

«Почему он все еще терпит меня здесь? — мучительно поднял глаза на тирана бывший жандарм. — Почему не пристрелит? Здесь же».

— А мне кажется, вы попросту полагались на порядочность Охранного отделения Департамента царской полиции, святейшим правилом которого было — не выдавать своих агентов ни при каких обстоятельствах, даже когда кто-либо из них выходил из-под контроля.

— У вас нэ была такого правила, — презрительно поморщился Сталин. — Вы прэдавали своих. Подло прэдавали.

Бывший подпоручик лишь простонал в ответ и бессильно развел руками. Он прекрасно понимал, что спорить по этому поводу нет никакого смысла.

Уловив его бессилие, Сталин поднялся и решительно прошелся по комнате. Рогачев, по-старчески сутулясь, следил за ним, почти не поднимая головы.

— А ведь тогда, в Вологде, я покрывал все ваши грешки, — отважился он, когда вождь остановился у окна и стало ясно, что на этом странное свидание бывшего жандармского офицера и некогда выдававшего себя за революционера агента охранки, свидание арестованного энкавэдистами и уже обреченного на гибель мелкого служащего и «отца народов» завершается. — Верил в вас. В донесениях характеризовал в таких тонах, каких вы, собственно, не заслуживали. Видит бог, не ошибался — знал: далеко пойдете.

— Последний вопрос к тебе, Крот. Кого еще ты знаешь из тех, бывших жандармов, вместе с которыми устраивал слежку за мной?

— Слежку? — грустно улыбнулся Рогачев. — Какую-такую слежку? За платным агентом? Малиновский[31] мог бы оправдываться точно таким же образом. Впрочем, в жандармском управлении многое могли бы порассказать и о самом Ульянове-Ленине, агенте германской тайной полиции или разведки, называйте ее, как хотите.

— Так кто еще? — сухо повторил свой вопрос Коба, уходя от разговора о «гении революции».

— Об этом меня уже спрашивали. С мордобоем. Здесь, в России, очевидно, уже нет никого.

— Нэ вэрю.

— Но когда я служил в деникинской, а затем врангелевской контрразведке — под другим именем, ясное дело, — мне было известно, что многие документы из архива Охранного отделения переправлены, по одним сведениям, в Париж, по другим — за океан. Сможете дотянуться до них с факелом — попробуйте. А то ведь как дамоклов меч. Когда на голове корона, терять ее, голову то бишь, во сто крат мучительнее. Да и мысль гложет: «Не разоблачили бы после смерти. Ведь уже в истории». Это нам, белогвардейцам^страдальцам, днем раньше — днем позже. И вся наша «история» — в молитве какой-нибудь нищенки, расщедрившейся на свечной недогарок.

— Ти будэшь расстрэлян, — объявил приговор Кровавый Коба, презрительно Искривив губы. — Завтра же ты будэшь расстрелян. Нэт, еще сэгодня ночью.

— Лучше бы уж на рассвете, как водится, — медленно, грузно поднимался со своего стула бывший подпоручик. — Впрочем, русских традиций Ленин, вы, Берия, прочие инородцы никогда и не чтили. Вот в чем беда нашего многострадального народа, вождями которого вы себя объявили. Меня, конечно, в расход — тут все ясно. Но прежде, чем кто-либо войдет, мой, и тоже последний, вопрос. Если только позволите.

— Последний, — великодушно кивнул Сталин.

— Клянусь, что ответ ваш я унесу в могилу Даже Берия о нем не узнает.

— Что ты тянешь, жандарм паршивый?

— Оскорбляете, товарищ Сталин. Ну, да Бог вам судья. А вопрос — вот он. — Еще на шаг ближе подступил к Сталину бывший жандарм. — Глядя на то, сколь кроваво вы проводите чистку, как истребляете цвет уже своего, советского офицерства, сколько концлагерей понастроили по всей Руси святой, я часто думаю: «Так, может, это агент Рябой и в вожди революции пробрался по заданию Охранного отделения Департамента царской полиции? Только прошло это мимо меня». Не шучу, в самом деле иногда находит на меня такая мысль-блажь. Ведь если все это не по заданию, то с чего вдруг такая смертная жестокость? А если по заданию, то чьему? Кто в жандармском управлении мог решиться на столь кровавую гнусность? Ведь как бы революционеры ни проклинали жандармское управление его величества, законы там чтили. Иначе большинство из большевиков, в том числе и Ульянова, перестреляли бы без суда и следствия. Об истреблении народа русского — тоже никто не помышлял. Это уже потом белогвардейцы-цареотступники зверствовали, на ваш красный террор крестясь. Так как же воспринимать прикажете, господин-товарищ Джугашвили?

— Нэ по заданию, — с вызовом ответил Сталин.

Подпоручик вопросительно уставился на «отца народов», ожидая, что тот молвит еще что-либо. Всматривался в его лицо: искренен ли? Впрочем, что можно было вычитать на лице, сокрытом под маской маниакального величия революционного вождя, его азиатского коварства и приобретенной еще в семинарии иезуитской невозмутимости?

— По собственной судьбе-воле, значит, — вздохнул Рогачев. — Ну, слава богу... — перекрестился он, оборотись лицом к углу, давно забывшему, что такое икона. — Тогда это ваш грех. Жандармское управление, в коем я имел честь верно служить царю и отечеству много лет, никакого отношения к этому кровавому террору не имеет. Для меня важно было знать сие. На этом простите и прощайте... Рябой.

55

До вечера еще было далековато, однако нависшие над селом густые черные тучи ускорили приход сумерек, заставив немцев прекратить поиски партизан.

Вернувшись в полуразрушенную землянку, где он наблюдал за тем, что происходило возле леса и на подходах к окраине, Крамарчук видел, как оставили свои посты на вершинах холмов два мотоциклиста, как небольшими группками стекались к селу конники и пехотинцы.

Из сарая время от времени доносилось ржание лошади, и это серьезно беспокоило сержанта. Два всадника проехали буквально метрах в десяти от крайнего стожка, но и на этот раз обошлось.

Теперь нужно было выждать еще часок-другой, пока вернутся последние каратели и окончательно стемнеет. Уходить он решил тем же оврагом, которым они добирались сюда. Из него по ложбине можно было перейти в долину, склонами которой легко добраться до соседнего леса. Что предпринимать дальше, над этим он пока старался не думать. Главное — вырваться из проклятого села.

Он все еще чувствовал себя неважно: слабость во всем теле, легкое поташнивание с неожиданными всплесками головокружения. Впрочем, все это уже не должно было приниматься в расчет. Вступал в силу один-единственный внутренний приказ: выжить! Во что бы то ни стало — выжить!

Сколько раз уже случалось так, что спасаться ему удавалось лишь благодаря мобилизации всей воли, всего жизненного и солдатского опыта, всего мужества и физической силы. Так должно быть и сейчас. В этом суть собственного приказа. Их спасение — в лесу. Их конечная цель — добраться до леса. Что делать, как вести себя дальше — жизнь подскажет.

Вершины разбросанных по ближним холмам лесных островков напоминали купола монастырских храмов. Казалось, стоит замереть, затаить дыхание — и услышищь перезвон вечерних колоколов, созывающих всех грешников этого уголка земли на молитвенное покаяние. Крамарчук и сам отозвался бы на этот благоденственный звон, если бы не осознание того, что через несколько минут под гневным присмотром Марии ему придется убить человека, ожидающего своего часа в сарае, со связанными руками.

На соседнем огороде показался рослый бородатый старик с топором в руке. Несколько минут он топтался возле усохшего развесистого дерева, постукивая обухом по стволу, ощупывая его, придирчиво осматривая крону. Все остальное, что происходило в этом селе и в этом мире, казалось, совершенно не интересует его. Существовали только он — и древнее отмирающее дерево. О чем думал этот человек, примеряясь к нему с топором, какие чувства владели им, какие воспоминания бередили душу, что сдерживало занесенную руку?.. А ведь было что-то такое, что рождало сомнение, было...

На тропинке, извивающейся вдоль огорода, появились два верховых полицая.

— Эгей, Мирон, что это ты на ночь глядя за топор взялся? — окликнул старика тот, что держался первым, подъехав поближе. Он сидел, свесив ноги на одну сторону. А седло заменяла попона, которой был обвязан круп коня.

— Хватит! Отжило свое, — пробасил мужик так громко, словно хотел докричаться до кого-то, кто окликнул его из леса, — Всему свое время.

— Что ты мучишься? Купи у меня гранату, — предложил другой. — Рванешь — и с потрохами! Сто марок и два бутыля самогона — всего-навсего. Набросишь еще двадцать марок — противотанковую раздобуду.

— Ага, вместе с хатой снесет! — рассмеялся тот, первый, забрасывая ногу на загривок коня. — Знаешь, я эту твою грушу еще утром присмотрел, когда нас погнали ловить партизан. Мужика повесил бы на одной ветке, бабу — на другой. Глянь, какие ветки! Сами под петли просятся.

— Это дерево не знало за собой никакого греха. Значит, умереть тоже должно, как ему завещано — под топором хозяина. Чтобы на этом месте другое выросло. Ты вот что... Ты у себя в саду вешай.

— Ну-ну, ты, активист недорезанный! Где вешать — не тебе решать-думать! Прикуси язык.

Мирон ничего не ответил, еще раз взглянул на коричневатую безжизненную вершину дерева, не выпуская топор, лезвием его широко, искренне перекрестился и, словно забыв о непрошеных советчиках, начал подсекать ствол.

«А ведь на этой груше могли бы и повесить», — с благодарностью следил за его работой Крамарчук, когда, сочно обругав бородача, полицаи скрылись в переулке. Ему казалось, что, срубая это усохшее дерево, старик спасает его и Марию. Была бы возможность, попросил бы у старика топор и стучал им хоть до полуночи, хоть до утра.

...Нет, ему не послышалось: в сарае возня, оттуда долетают приглушенные крики Марии.

«О Господи, что там?!» — словно пружиной выбросило Крамар-чука из землянки.

Двумя короткими перебежками он достиг двери, толкнул ее и... наткнулся на спину полицая. Развернувшись, тот изо всей силы ударил сержанта ногой в пах. Крамарчук отлетел, упал на дощатые ступени, и полицай уже бросился к нему, но в ту же минуту неестественно как-то взревел и тоже осел на нижнюю ступеньку. Над ним с серпом в руке стояла Мария.

— Он... он чуть... не убил меня, — задыхаясь, объясняла она, держась свободной рукой за грудь. — Он сапогами... Я боялась стрелять. Чтобы не выдать тебя... нас.

Затихший было полицай то ли застонал, то ли что-то прохрипел и упал головой прямо к ногам Крамарчука. Из рассеченной серпом шеи его хлестала темная в этих ранних сумерках кровь.

— Хорошо, что ты... Что прибежал.

— Надо было стрелять. Стрелять надо, Мария, ни любви ему, ни передышки.

— Боялась. Мы бы тогда отсюда не вырвались. — Боком обходя все еще хрипевшего, бьющегося в судорогах полицая, она прошла ступенями мимо Крамарчука и остановилась за его спиной. Бородач по-прежнему стучал топором. Может, только поэтому никто не расслышал их крики. Видеть же, что здесь происходит, он не мог: вход в сарай скрывали стожок и большая навозная куча.

— А ведь хотел пощадить его, — процедил Крамарчук сквозь сжатые от боли зубы. Полицай оказался далеко не таким простачком, каким он поначалу воспринял его. Профессионально бил, знающе.

— Я так и поняла, что пощадишь... Он набросился, сзади ударил. Головой. В затылок. Почти оглушил.

Мария хотела помочь Крамарчуку подняться, но тот помотал головой. Ему нужны были еще несколько минут абсолютного покоя.

— Куда ты? — насторожился он, видя, что та, не выпуская из рук серп, направилась к дому.

— Посиди. Я скоро.

— Назад, Мария. Брось...

— Больше эта гадина никого не выдаст. Но это наше, бабье дело.

«Ничего себе: бабье дело!» — растерянно посмотрел ей вслед Крамарчук. Что-то произошло с Марией. Что-то с ней произошло. Что-то немилосердное произошло с их сестрой милосердия, думал он, с трудом поднимаясь со ступеньки. И как бы не случилось еще чего-то более страшного.

Он нагнулся, потянул к себе автомат и ощутил, что ствол его в чем-то липком. Ах да, кровь. Однако, поняв это, Николай лишь крепче сжал оружие и, прихрамывая, еле передвигая ноги, поплелся вслед за Марией. Выйдя за стожок, увидел, что мужик, рубивший грушу, стоит и смотрит ему вслед.

«Интересно, сколько времени понадобится этому дровосеку, чтобы донести о нас? — с каким-то странным безразличием прикинул Крамарчук. — Минут пять — десять? Стоит крикнуть: "Партизаны!” Нужно забрать Марию. Могу не успеть».

Он остановился и растерянно поглядывал то на хату, в которой скрылась девушка, то на замершего с топором в руках старика.

— Эй ты, божий червь! — негромко позвал он, приближаясь к поредевшей, полуповаленной изгороди. — Подойди сюда. Брось топор и подойди, — повторил он еще повелительнее и демонстративно положил на столбик свой автомат.

Старик в последний раз врубился в дерево и, оставив топор в стволе, приблизился к нему на несколько шагов.

— Ты будешь рубить дерево, пока мы не уйдем отсюда. Пока не дойдем до вон того леска. При этом из дома твоего не должна выйти ни одна живая душа. Ты понял меня, херувим господний?

— Не выйдет, некому, — глухо пробасил старик. И Крамарчук с завистью заметил, какая у него непомерно широкая богатырская грудь.

— Тем лучше. А ты будешь рубить. Даже после того, как повалишь свою грушу. Чтобы там, в хате, я слышал твой топор. Кроме тебя выдать нас некому — заруби себе это на ушах.

— А тот полицай, что в сарае? Он своих уже не кликнет?

— Какой еще полицай, червь божий?!

— Да не из наших он. Из Германии, с немцами пришел. И сам из немцев, только из наших, из украинских. Видно, до войны к ним сбежал. А в село подселили, чтобы за порядком присматривал. Вроде как шпиона. Про лес, про партизан все знал. И доносил, куда надо.

— Ты что, видел, когда я схватил его?

— В окно. Потому и рубить начал. Полицаев отвлекал. Он у меня одно время квартировал. Пока не спровадил в гестапо, а потом и на виселицу моего двоюродного брата, учителя. Теперь в его хате живет. Мне его самому нужно было... Этим топором.

— Понял, отец, — сразу смягчил тон Крамарчук, снимая со столбика свой автомат. — Он получил то, что ты ему накаркал. Но все равно стучи. На душе спокойнее.

* * *

Доковыляв до крыльца, Крамарчук остановился, прислушался. Застучал, херувим господний. Святой человек. Видел и не выдал! Рубил старик мерно, сильно, словно дробил молотом валун. Прислушиваясь к его ударам, сержант действительно чувствовал себя спокойнее. Но в сенях задержался и снова прислушался — теперь уже к тому, что происходит в хате.

Почему тишина? Почему не выходит Мария? Не слышно голоса хозяйки? Крамарчук вдруг понял, что не решается открыть дверь: помнил, что Мария вошла туда с серпом. «Это наше, бабье дело!» Как она могла сказать такое?

Нервно повертев головой, словно хотел развеять кошмарное ви^ дение, Николай огромным усилием воли заставил себя взяться за ручку и налег на дверь всей тяжестью тела, как будто собирался вышибать ее.

Почти на носках, словно боялся потревожить спящего, прошел первую, полутемную комнатку и осторожно, через порог заглянул во вторую.

Горела керосинка.

Две женщины сидели за столом, на котором стоял исходящий паром котелок. Сидели они на лавке, под тремя завешенными большими рушниками старинными иконами, и кончиками одного большого платка утирали слезы.

Переступив порог, Крамарчук несколько минут молча смотрел на них, все еще сжимая в руке окровавленный автомат. Эта сцена повергла его в изумление. Он ожидал увидеть здесь все, что угодно, только не эти бабьи посиделки.

Серп, с которым пошла Мария, лежал на столе, между котелком и буханкой хлеба.

— Там, за иконой, планшет, — наконец обрел он дар речи. — В нем документы. Лейтенант просил передать их нашим. Когда нагрянули полицаи, я просто забыл о нем. Документы и письмо. Для тебя. Я подожду у стожка.

— Я сейчас, — тихо ответила Мария. — Я сейчас...

— За средней иконой. За Богоматерью, — уточнил сержант уже из сеней. — Помолись ей, старуха. Ей и Марии. За мою душу. Что не дала принять на нее еще один грех.

56

Однако воспоминания уводили Скорцени от той реальности, в которую вновь и вновь ввергал его профессор Брофман. Да, благодаря психологическому портрету, составленному на основании секретного досье, доктору удалось наладить кое-какую подготовку Имперской Тени. На первый взгляд, казалось бы, все было учтено, подмечено и взвешено. Но вот поди ж ты... Если верить утверждениям профессора, сотворить из Манфреда Зомбарта тень фюрера так и не удалось. Нет Имперской Тени, нет второго фюрера — и все тут!

— Послушайте, господин Брофман, не могли бы напомнить, почему из всех возможных претендентов вы остановили свой выбор именно на Великом Зомби?

— Зомбарт был унтерштурмфюрером.

— В его-то возрасте...

— Он ведал поставками одного из полков дивизии СС «Мертвая голова», занимающимся охраной лагерей.

— Вы поражаете своими познаниями, доктор.

— Обязан подвести вас к той мысли, что выбор оказался крайне неудачным.

— Это строчка из приговора по делу «бывшего профессора Броф-мана»? Вы отдаете себе отчет в том, чем решили озадачить меня? Профессор нервно поломал пальцы, затем достал не первой свежести носовичок и промокнул совершенно холодный, без единой капельки пота лоб. Для Скорцени не было секретом, что не только семья, но и все ближайшие родственники доктора давно сгинули в печах крематория, а посему вид платка он ему великодушно простил.

— В таком случае вы должны знать, что подбором занимался не я и вообще не психиатр, а два неких «врача-физиономиста». Не подскажете, что это за специализация такая: «врач-физиономист, специалист по определению принадлежности к арийской расе»?

— Вам бы только высмеивать старания своих коллег, — благодушно проворчал Скорцени. И лишь сейчас, поднявшись с дивана, предложил профессору сесть на один из стульев.

— Тем не менее, — ни с того ни с сего заупорствовал Брофман. — Это вопрос принципиальный.

— И политический, — напомнил ему штурмбаннфюрер. — Но даже если абстрагироваться от возможных обвинений со стороны гестапо, я бы хотел предложить вам не вводить меня в блуд каких-либо околонаучных споров. Тем более что в досье на Зомбарта все же имеются некоторые психологические и сугубо физические указания на то, что в общем-то он подходил в качестве двойника Гитлера.

— А именно?

— Подражал фюреру. Этого мало?

— Ха! — хлопнул себя по коленям Брофман. — Вы меня удивляете, господин Скорцени. — «Подражал фюреру»! Это кто же, Зом-барт?! Да не будь я сыном своих родителей...

— ...Евреев.

Брофман прокашлялся и вновь прошелся взглядом по страницам досье. Сколько раз он давал себе слово не прибегать к столь губительной в его положении фразе-поговорке.

Пока профессор искал то, что ему нужно было, он попутно напомнил Скорцени, что у фюрера и Имперской Тени совпадает группа крови и что с зубами Зомбарта проделаны точно такие же манипуляции, какие в разное время проделаны с зубами фюрера — пломбы, коронки^1...

— Но все же он подражал фюреру, — напомнил Скорцени. — И именно за это был арестован агентами СД прямо в эсэсовской казарме.

Профессор исподлобья взглянул на штурмбаннфюрера, натужно посопел, словно тащил наверх, по «тропе смерти» один из камней в лагерной каменоломне, и вновь уткнулся в бумаги.

— Это не совсем так, — решился он наконец. Мне не хотелось возвращаться к этому эпизоду, а тем более — разочаровывать вас, но коль уж вы сами упомянули о нем... Как выяснилось, Зомбарт вовсе не собирался подражать фюреру. Наоборот, пародировал его.

— Что?! Но в докладе службы СД было сказано, что он очень фанатично подражал фюреру.

— ...Поскольку эта служба получила задание во что бы то ни стало подыскать кандидата в двойники Гитлера. Этому Зомбарту чертовски повезло. Где-то там, в верхах СД, быстренько переоформили его криминальное пародирование на фюреролюбивое подражание, и таким образом задание было выполнено. Но если бы господин Зом-барт не был отобран из восьми представленных «теней», это подражание все равно стоило бы ему в лучшем случае гильотины.

— Откуда вам это стало известно? — Скорцени с такой силой сжал подлокотник дивана, что старое рассохшееся дерево буквально застонало.

— Он сам признался. Точнее, проговорился. Во время одного из полугипнотических сеансов внушения.

Первый диверсант рейха с силой рубанул ребром ладони по стоявшему рядом карточному столику и резко поднялся, заставив профессора — лагерный номер 1378213 — испуганно отшатнуться.

— Хорошо, он проговорился. Мы знаем, что было на самом деле. Но что дает нам это признание? — коршуном навис над ним Скорцени. — Я имею в виду истинное перевоплощение Имперской Тени в фюрера. Соображайте, доктор, соображайте!

— Кроме одного — возможности запугивать повторным арестом за личное оскорбление фюрера.

— Если мне понадобится повесить, — вырвал Скорцени из рук профессора папку-досье, — я ,повешу его даже за то, что он боготворил фюрера, но при этом слишком перестарался.

Несколько минут он горячечно метался, переводя взгляд с одной бумажки на другую, сгреб и швырнул на столик два конверта с фотографиями. А еще через несколько секунд, проткнув одну из бумаженций заскорузлым ногтем, воскликнул:

— Ну вот же оно, дьявол меня расстреляй!

— Что? — робко потянулся к папке «лагерный номер 1378213».

— А то, что на самом деле он всегда был бонапартистом. И рожа его, — рассыпал по столу с десяток фотографий, — вполне позволяла мнить себя Бонапартом, подражать Великому Корсиканцу, видеть себя под его короной. Что вы гипнотизируете меня, профессор?! Ждете, когда, по примеру этого идиота, я тоже начну закатывать под лоб белесые глаза, слюнявить челку и, вскидывая руку, орать «хайль Гитлер»?! Чтобы затем предложить меня на роль Имперской Тени?

— Он действительно бонапартист, но ведь нам нужна тень фюрера, а не Наполеона. Одной из целей моих сеансов внушения как раз и было вывести его из маниакальной струи бонапартизма и подвергнуть влиянию личности фюрера.

— Мне стыдно за ваш научный титул, профессор. Вам что, неизвестно, каким способом и на каких основаниях из Шикльгрубера создавали образ нынешнего фюрера Великогерманского рейха?

— «Создавали»? Образ фюрера?

Открыв от ужаса рот, бывший узник трех концлагерей ошалело покачал головой.

— Так вот, — не обращал внимания на его реакцию Скорцени, — лепя этот образ, исходили именно из того, что кумиром Адольфа Шикльгрубера являлся Бонапарт. И что тот безбожно стремился да и сейчас стремится уподобиться ему. Вам что, неизвестно, откуда у фюрера, а затем и сотен его подражателей да последователей появилась эта знаменитая челка? Тогда не поленитесь, взгляните на один из портретов Бонапарта. «Тенью Великого Корсиканца» фюрера, конечно, не назовешь. Челка тоже имеет свои особенности. Но начиналось-то все с того же, с чего начинали все «наполеоны», выстрелянные гестапо по вашим дурацким психушкам.

— Бонапартист? И это Гитлер — человек, погубивший Францию? — дрожащим спазматическим голосом пробормотал профессор. — Я не знал этого. Почему же никто из личных врачей фюрера не пожелал сказать мне об этом?

— В таком случае можете считать, что перед вами тот самый «личный врач» фюрера. Его тень и его сотворитель. А теперь убирайтесь вон! С Зомбартом, этим фюреронедоноском я побеседую сам.

57

Они проснулись, когда солнце уже клонилось к закату. Огромный огненный шар его поджигал вершину дальнего, возвышающегося над низинным лесом холма и медленно врастал в него, становясь похожим на шипящую лаву вулкана.

Сарай, в котором беглецы нашли себе приют, стоял над крутым склоном широкой речной долины, и, поднявшись первым, Беркут не спешил будить Арзамасцева, а молча, заколдованно просматривал исполосованную валками неубранного и уже почерневшего сена до- [32] лину; редкий, вспыхивающий факелами крон березовый лес; ожерелье миниатюрных, окаймленных невысокими травяными берегами озер.

На рассвете, пробираясь сюда, Беркут не успел да и не мог рассмотреть этот скрытый под пеленой тумана пейзаж, и теперь любовался им с таким удивлением, словно проснулся в ином мире. А может, и не проснулся, может, все это еще только снится ему в непривычно сладком сне «лагерного ангела».

Сарай доживал свой век в стороне от села, не примыкая ни к одной из двух близлежащих усадеб, и решение беглецов спрятаться в нем было сущим безумием. Если бы немцы вздумали прочесать село, они прежде всего нагрянули бы сюда.

Еще более безрассудным казалось сейчас Беркуту то, что, едва взобравшись на сеновальный чердак, они, не установив дежурства, сразу же уснули и почти десять часов проспали безмятежным детским сном.

— Что там, лейтенант? — услышал он позади себя встревоженный голос Арзамасцева.

— Пока ничего.

— Немцев не наблюдается?

— Проспали мы с тобой немцев. Могли проснуться уже в гестапо.

— Брось: «проспали». Наведывались разве?

— Долина пока безлюдная. Село тоже вроде как вымерло. Но что-то не нравится мне весь этот божественный уголочек.

— Ну, тебе, лейтенант, не угодишь.

Прошелестев сеном, Арзамасцев подполз к противоположной стенке чердака, в которой тоже зияла дыра, и в ту же минуту воскликнул:

— Господи, вон же они!

— Кто? — не понял Беркут.

— Кто-кто?! — понизил голос. — Фрицы, кто же еще?

— Брось, ефрейтор, — с поразительным спокойствием отмахнулся Беркут, не двинувшись с места.

— Ну что, что «брось»?! Вон они! Сюда идут! Девица их какая-то ведет. Очевидно, из ближайшего дома. Выследила, стерва тифозная...

Все еще не веря Арзамасцеву, Беркут перепрыгнул через проем на ту сторону чердака, где он находился, и почувствовал, что душа его оборвалась от страха: «Немцы, мать их!» Но что это? Один вермахтовец подталкивает девушку то рукой, то стволом автомата, второй, чуть прихрамывая, бредет позади и посмеивается. Да ведь они ведут ее сюда, чтобы... Точно. Жеребцы даурские. Он уже не сомневался, что мысли немцев заняты сейчас чем угодно, только не поисками сбежавших пленных, о которых, наверное, и не слышали.

— Что ты молчишь, лейтенант? — основательно занервничал ефрейтор. — Чего ждем? Рвать отсюда надо, во всю прыть.

— Поздновато, — незаметно ухмыльнулся про себя Беркут. — Заметят.

— А здесь что, не заметят?

Тем временем у крайнего двора, на той же тропинке показалась женщина в куртке, длинной юбке, с распущенными волосами. Молитвенно сжав руки у подбородка, она молча смотрела вслед солдатам и девушке, очевидно, не решаясь выдавать своего присутствия.

— Вооружись прутом, — тронул Беркут Арзамасцева за плечо. — Останешься на этой стороне. Засядь у пролома, чтобы через щель видеть, что делается и в сарае, и во дворе. Я с ножом — у стенки напротив. Часовых когда-нибудь снимал?

— Не приходилось, — испуганно завертел головой ефрейтор. — Даже в рукопашную не приходилось.

— Божественно! Сегодня тебе предоставляется идеальная возможность проявить себя. Так что смотри не струсь. Тут каждая секунда... Следи за моими жестами.

Прежде чем перескочить на свою половину сеновала, Беркут еще успел заметить, что у девушки длинные, распущенные золотистольняные волосы. Обута она была в солдатские ботинки, подол длинной юбки разорван.

— Неужели вот так вот, глупо, попадемся им? — с дрожью в голосе проговорил Арзамасцев.

— Успокойся, эти в плен брать не стали бы, свидетели им ни к чему. Да и почему вдруг попасться должны мы, а не они?

— Что-что, а «успокаивать» ты, лейтенант, умеешь. И вообще, ведешь себя так, словно жизнь тебе недорога.

— Жизнь — она сама по себе... божественна!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

А теперь выпейте-ка еще этой горькой, как полынь, настойки истины...

Эрнест Хемингуэй

1

— Нам повезло, господин командующий: пребывание в «Горной долине» удалось продлить еще на неделю. Так что весь этот рай земной...

— Зачем? — мрачно прервал капитана Власов.

Штрик-Штрикфельдт обескураженно взглянул на генерала. Тот только что вышел из ванного зала и теперь стоял в небольшом, пропахшем сероводородом фойе, вытирая полотенцем все еще стекающие по лбу и затылку капли воды. Капитан видел его лицо смутно отражающимся в запотевшем настенном зеркале. Оно было бледным и не по годам стареющим. Что-то происходило с генералом, что-то с ним происходило...

Капитан знаком был с его санаторной картой и знал, что каких-либо серьезных заболеваний у генерала нет. Однако червь душевный все же точил его тело и душу: тоской, ностальгией, раскаянием... — поди знай!

— Еще несколько дней, отвоеванных у войны. Разве этого, господин командующий, мало? — подбадривающе улыбнулся Штрик-Штрикфельдт.

— Наоборот, слишком много, — иронично хмыкнул тот.

— Я-то был уверен, что эти дни еще понадобятся вам. Во всяком случае фрау Биленберг очень надеется, что понадобятся.

Власова всегда коробили убийственно прямолинейные намеки капитана. Однако он понимал, что Штрик-Штрикфельдт источал их не столько из-за недостатков собственного воспитания, сколько из стремления самой Хейди одновременно и добиться своего и сохранить лицо.

— Скажите прямо, капитан, на что вы рассчитываете, чего ждете? — повернулся к нему генерал. Волосы его были гладко зачесаны назад. Худощавый, с запавшими щеками, он был похож на источенного, замученного ночными сменами и попойками кельнера.

«Что она нашла в нем? — с грустью подумал капитан. — Не будь он командующим, Хейди вообще вряд ли задержала бы на нем свой взгляд».

— Вы не так поняли нас, — Штрик-Штрикфельдт все еще понемногу ревновал Хейди, довольно основательно завидуя Власову. Не потому, что по-прежнему был влюблен в эту женщину. Просто неприятно наблюдать, как она отдает предпочтение другому. Пусть даже с его, Вильфрида, согласия, и даже благословения.

— Давайте откровенно, капитан, чего-то вы со своей Хейди все-таки ждете от пленного русского?

Прежде чем ответить, Штрик-Штрикфельдт приблизился к зеркалу и провел пальцами по гладковыбритому, холеному, но уже заметно подернутому морщинами лицу.

— Фрау Биленберг сообщила мне... — Капитан умолк на полуслове. В фойе появился брйгаденфюрер СС Корцхоф. Угрожающепрезрительно осмотрев русского генерала, он отказался от мысли остановиться у зеркала, рядом с которым стоял Власов, и, решительно набросив фуражку с высокой тульей на мокрую лысину, важно прошествовал к двери.

— Он все еще здесь, — проворчал Корцхоф уже за дверью, но достаточно громко для того, чтобы Власов и его адъютант могли расслышать сказанное. — Красный комиссар — в санатории СС! Хотя место ему в концлагере.

— Когда они наконец поумнеют? — пожал плечами капитан. — Неужели только тогда, когда красные подступят к Берлину?

Он вопросительно взглянул на бывшего красного.

— Если бы это произошло чуть раньше, против красных сражалось бы до двух миллионов русских. И сладить с нами большевикам было бы куда труднее, чем с частями вермахта и даже СС.

— Но как убедить в этом наших германских корцхофов?

— Объясняя, что большинству немцев уже не хочется ни земли на востоке, ни победы в несостоявшемся блицкриге. Они давно смирились с тем, что война проиграна. Причем проиграна таким образом, что победителем станет вся Европа, с Америкой впридачу. Этого-то они не ожидали. Трудно сражаться на Восточном фронте, зная, что на Западном войска союзников уже подошли к границам рейха. А русские сражались бы на своей земле за освобождение своей Родины. И умирали, кстати, тоже на своей, что немаловажно! И никто не смел бы упрекать их, что они оккупанты. Большинство населения поддерживало бы их как спасителей Отечества от большевизма.

Довольный тем, что вновь сумел зажечь основательно приунывшего в последние дни генерала, Штрик-Штрикфельдт самодовольно улыбнулся.

— Некоторые там, в Берлине, опасаются, что вы уже растеряли весь свой боевой дух и не согласитесь возглавлять армию, которая действительно могла бы двинуться в Россию и вступить в новое сражение со сталинистами.

— Но вы-то уже убедились, что это не так?

— Убеждаюсь. Понемногу. Понимая, что время мы теряем безбожно. Чего сможет достичь ваша армия, когда дивизии вермахта окончательно уйдут за свои границы и руководство рейха попросит победителей о снисхождении?

— Если уж перед маршалами Сталина не смогли устоять наши фельдмаршалы... То есть я хотел сказать: не устоял всемогущий вермахт, подкрепленный дивизиями СС...

— Не оправдывайтесь, капитан. Я не пытаюсь ставить свои полководческие способности выше таланта некоторых ваших фельдмаршалов. Но те, кто в генеральном штабе размышляет подобно вам, не учитывают важной особенности: появление моей армии в России способно расколоть армию большевиков, мы поведем борьбу, привлекая в свои ряды миллионы репрессированных, униженных, обворованных раскулачиванием... К нам потянутся тысячи бывших пленных, понимающих, что сталинский режим не простит им пребывания в плену. Так что, как видите, у меня свои расчеты, и еще никто не сумел убедить меня, что они ошибочны. Жаль, что фюреру сейчас не до них.

Они зашли в небольшой бар неподалеку от санатория и заказали себе по стакану румынского вина. Сладковатое и нехмельное, оно очень нравилось Власову, и только поэтому недавняя сероводородная ванна не представлялась ему помехой.

— Кажется, Хейди собиралась в Мюнхен.

— Она отложила свой визит, как только узнала, что мне удалось согласовать вопрос о продлении вашего лечения.

— Значит, сегодня я смогу увидеться с ней?

— Не знаю, как с ней, но с ее матерью — точно.

Власов вздрогнул и отшатнулся.

— То есть как это понимать? — Испуг его был настолько есте-ственным, что рассмешил Вильфрида. Сейчас генерал напоминал ему лоботряса, ненароком соблазнившего соседскую девчонку и теперь опасающегося, что родители еще чего доброго потребуют жениться на ней.

— Не волнуйтесь, все обойдется... — попытался он успокоить Власова. — Без скандала, без светской хроники. Просто она давно знает о ваших отношениях с Хейди.

— Странно, этого я от Хейди не ожидал.

— Пока живы матери, многие из нас продолжают осознавать себя детьми и в более зрелом возрасте, чем Хейди.

Слушая его, Власов кивал, думая при этом о чем-то своем.

— Ну и как же мне следует реагировать на ее вторжение? — спросил он, как только Штрик-Штрикфельдт умолк.

— Поначалу мать очень противилась знакомству Хейди с вами. Но когда поняла, что у вас это всерьез...  капитан выдержал паузу и вопросительно взглянул на Власова.

— Насколько это возможно, — пожал плечами командующий.

— С тех пор она стала яростной поборницей вашего брака. Ее уже не отталкивает то, что вы русский. А то, что вы — генерал, даже привлекает. Мать есть мать. В санатории слишком много мужчин, и она побаивается, как бы Хейди не пошла по рукам. Оснований у нее, конечно, пока никаких, — поспешно заверил Вильфрид. — Но... обычные материнские страхи.

2

Уходить из деревни оказалось намного сложнее, чем они себе представляли. Пробираясь в темноте по склону оврага, Крамарчук и Мария заметили в одной из прилегающих к нему ложбин едва различимый огонек. Замерли, всмотрелись, прислушались. Да, огонек сигареты. В засаде было двое. Разговор шел о партизанах. Проклинали немцев за то, что решили выставить засады на ночь, хотя партизаны уже черт знает где.

Минут двадцать сержант и медсестра выжидали, надеясь, что полицаи начнут прохаживаться и отойдут подальше от оврага. Но те, очевидно, хорошо устроились в своей ложбинке. И в запасе у них наверняка была фляга самогона или шнапса. А спешить им некуда, впереди целая ночь.

— Вернемся? — тихо спросила Кристич, приседая рядом с Крамарчуком. — Обойдем полем. И в лесок.

— В поле заметят. У леска тоже заезда.

— Тогда решай.

— Что тут решать? Иди первой. Только осторожно. В случае чего — уходи, прикрою. По оврагу уходи. И в леске не задерживайся.

— А ты?

— Главное уйти. Дальше — как цыганка нагадает. — Крамарчуку не хотелось строить сейчас никаких планов, После всего, что они натерпелись в этом селе, немудрено стать суеверным.

Мимо ложбины Мария проходила чуть ли не вприсядку, по-утиному и очень медленно. Проще уж проползти или перебежками. Только сейчас Крамарчук понял, почему так невыносимо трудно было пережить этот день, почему сегодня все казалось сложнее, чем во многих других, куда более сложных ситуациях, в которые ему приходилось попадать раньше. Рядом была Мария. Она все время радом — и это сковывает. А еще — постоянное опасение за ее жизнь.

Он и сам панически боялся оказаться убитым или раненым, потому что тогда погибла бы и эта девушка. Не приведи господь оказаться в одном отряде с ней! Все-таки мудро поступал Громов, на пушечный выстрел не подпуская ее к лагерю. Тем более что лейтенанту было бы еще труднее: он-то знал, что Мария любит его.

Поравнявшись с ложбиной, сержант тоже вынужден был присесть и дальше пробирался буквально на четвереньках: полицаи оказались совсем рядом. Он видел их, слышал голоса и смех, ноздри приятно щекотал дым немецких сигарет. Это казалось чудом, что полицаи до сих пор не заметили их, не ощутили присутствия посторонних.

«Служаки хреновы, ни любви вам, ни передышки! — не смог удержаться Николай. — Вам бы только табак переводить!»

Но Крамарчук явно недооценил их. Едва успел отойти метров двадцать от ложбины, как Мария вдруг споткнулась, зашуршали камни, треснула ветка, и сразу же послышалось:

— Кто там? Стоять! Руки вверх!

Крамарчук не видел Марии — она скрылась за изгибом оврага, — но слышал, как не по-женски тяжело затопали ее сапоги, как снова и снова осыпались камни, и, поняв, что перестрелки не миновать, уже не скрываясь, крикнул: «Уходи на ту сторону! Прикрою!»

— Стоять! — снова рявкнул один из полицаев.

— Да свои, какого ты черта?! — попытался выиграть еще несколько минут Николай. И сам тоже метнулся вниз по склону, в густые заросли, которые где-то там, посредине, рассекал невидимый и неслышимый со склона ручеек, примеченный Крамарчуком еще утром.

— Какие такие «свои»?! — не поверили полицаи.

И по тому, что стреляли они не в воздух, а по кустам, на слух, сержант понял: уловка не удалась, опять влипли.

Несколько минут он бежал каменистым бережком ручья, однако оставаться долго в овраге было опасно. Если полицаи оседлают его склоны, они с Марией окажутся в ловушке. Они с Марией! Самое страшное в том и заключалось, что Николай никак не мог понять, куда она запропастилась. Словно бы растворилась во мгле.

Только взобравшись по крутому склону на другую сторону оврага, сержант решился открыть огонь и начал короткими очередями сдерживать полицаев. Но, судя по всему, они и не собирались спускаться по склону. Стреляя на ходу, каратели медленно продвигались по той стороне, стараясь перекрыть партизанам дорогу к лесу. И, очевидно, рассчитывая на подкрепление.

Кто знает, чем бы закончилась эта стычка, если бы не оказалось, что Мария не прислушалась к его совету и залегла на вершине склона, прямо на пути полицаев. Два пистолетных выстрела показались двумя громкими хлопками. Мария расстреливала их почти в упор, с пяти-шести метров. Однако упал только один полицай. Другой отбежал, залег и сумел еще несколько раз выстрелить. Но когда Николай снова переметнулся на ту сторону, чтобы помочь медсестре, стрельба прекратилась. Из-за пригорка, за которым затаился полицай, доносился лишь громкий жалобный стон.

Стрелять в раненого Крамарчук уже не стал, подхватил карабин убитого полицая, опустошил его патронташ и, передав трофей Марии, коротко приказал: «К лесу. За мной». Но, как и предполагал Крамарчук, на опушке их тоже поджидала засада. К счастью, полицаи гнездились далековато, почти у того места, где они вдвоем прятались утром. Видеть оттуда партизан они не могли, поэтому стреляли наугад.

— В лес не углубляйся, — предупредил Крамарчук Марию. — Обходим его по кромке — и в поле...

3

Равнину они проскочили как раз вовремя. На склоне долины их предательски высветила неожиданно появившаяся луна. Эта цыганская блудница была настолько яркой, что поначалу Крамарчуку показалось, будто взошло солнце. Он почти ощутил тепло сияния, передававшееся его разгоряченному потному телу.

Почему их не преследовали, этого Николай понять не мог. То ли потеряли из виду, то ли решили, что партизаны зашли в лес, а ходить в лес, даже такой небольшой, как тот, который они обогнули, полицаи не всегда решались и среди бела дня.

Что погони больше нет, это Крамарчук понял еще у долины, однако продолжал поторапливать Марию, и сам бежал, бежал из последних сил, по топкой илистой долине, держась подальше от леска, от оврага, от села. Чувствовал, что спасены, и в то же время не верил, что заколдованный смертный круг, в который они сутки тому назад попали, когда-нибудь разомкнется.

— Будь с нами лейтенант, все сложилось бы по-иному, ты права, — сказал он, когда долина, наконец, вывела их к густому ольшанику. И тут же, схватившись за грудь, осел.

Последние метры, отделявшие его от ближайших кустов, он уже прополз, забился в чащобу. Бежать ему было трудно. Крамарчук почувствовал это еще у оврага. Отлежаться бы день-другой, отлежаться бы... Если бы не предательство хозяйки.

— «Права»? Но ничего такого я не говорила, — тяжело выдохнула Мария. В отличие от сержанта, у нее еще хватило силы проскочить первую кустарниковую рощицу. Осела она уже н£ полянке.

— Не говорила, так подумала. Будь с нами лейтенант, все сложилось бы удачнее. Знаешь, если по правде, я всегда завидовал Громову. Он — лейтенант, комендант дота, командир отряда... А чем я, черт бы его побрал, хуже? Но вот остался без него и понял: даже если бы он не был офицером, я бы все равно считал его. командиром. И просил бы стать им.

Крамарчук лег на спину, раскинул руки и затих.

— Поднимись! Сядь! — потребовала Мария. — Земля холодная. А ты и так вон...

— Зато доживу до утра. И до заморозков. А ведь решил было: все, конец. Слушай, не успел спросить: чего это вы обе ревели, там, в хате? Я думал, ты ее, гадину, прикончишь.

— Фотографию показала. Мужа и сына. Обоих в тридцать седьмом арестовали. Несчастная, озлобленная жизнью баба. По сути, такая же несчастная и озлобленная, как и я.

Крамарчук хотел рассмеяться, но сумел выдавить из горла лишь какое-то жалкое подобие детского смешка. Мария — «несчастная, озлобленная баба»! Уму непостижимо!

— Да поднимись ты, наконец! Рядом деревце. Прислонись к стволу.

Сама Кристич тоже подползла к деревцу и села по другую сторону. Теперь их разделял только этот дрожащий под натиском тел тоненький ствол осины.

Луна изощрялась вовсю. Она светила так, словно способна была отогреть землю, восполнив своим сиянием все то тепло, которое уже не в состоянии давать осеннее солнце. А тем временем выстрелы все приближались и приближались, долетая то со стороны леска, то со стороны села. Три из них прогремели совсем рядом, в долине.

— Да не уймутся они, — не выдержала Мария. — Нужно уходить, Николай. Боюсь я.

Никогда раньше он не слышал из ее уст этого слова: «боюсь». Ни в доте, ни потом, в приднестровских лесах. Будь здесь Громов, она, наверное, и сейчас не решилась бы произнести его.

— Слишком светло. Трудно будет уходить, — снова заговорила Мария и, по-старушечьи покряхтывая, стала медленно подниматься, держась рукой за пошатывающийся ствол деревца.

— По этой проклятой луне хочется пальнуть, как по прожектору. Помнишь, как немцы устроили нам «лунное сияние» во время блокады дота?

— А вот в доте мне не было так страшно. Наверно, сумела смириться с мыслью о неминуемой гибели. Может, потому, что там был весь наш гарнизон. Все, подъем, сержант, подъем!

Оглянувшись через плечо, Крамарчук видел, как медсестра устало брела ольшаником. Девичья фигура при свете луны! Если бы не эта пальба! Сержант понимал, что запас времени иссяк, нужно подниматься, но не хватало воли заставить себя сделать это. Все, что с ним происходило, он воспринимал сейчас, как во сне. Только одно ощущение оставалось совершенно реальным: боялся, что так и не найдет в себе силы встать. И, что еще страшнее, потеряет сознание. Эта странная слабость, тошнота. Уплывающая из-под ног пронизывающе холодная земля...

Мария уже скрылась из виду, а он все сидел и прислушивался к какому-то только ему понятному зову собственного бессилия, отчетливо осознавая, что никакая угроза, никакой страх не способны заставить его подняться.

...А двинуться в путь его вынудила пуля, срезавшая ветку прямо над головой. Пуля, очевидно, была шальная. Но если бы в ту минуту он подхватился... Если бы подхватился — она точно так же срезала бы его самого. Только уже под корень.

Крамарчук прополз несколько метров и только тогда решился оторвать руки от земли. Оглянувшись, он увидел, что на суку что-то висит. «Карабин Марии», — догадался он. Медсестра просто-напросто забыла о нем. Вернуться и взять его уже не было никаких сил. Однако сработал инстинкт окруженца, алчно подбирающего любое оружие, любой завалявшийся на месте боя патрон. Все могло пригодиться, решительно все! Не сегодня, так завтра.

«Интересно, чем это кончится, будь оно проклято? — горестно раздумывал он, с трудом двигая отяжелевшими ногами. Он давно мог настичь Марию, но не спешил делать это. Одному ему легче шлось, а главное, свободнее думалось. — Подвернулось бы еще двое хлопцев, хотя бы двое. Забрались бы в лес, построили землянку, обжились... И “опекали” бы окрестные дороги... Вот только где теперь найдешь этих двух-трех мужичков-гайдуков? К осени небось поза-бивались в села, хутора, поближе к вдовам-солдаткам. Днем в погребке или в стожке, а по ночам — под боком у баб. Поустраивались, дети архангеловы! Хоть ругай, хоть завидуй».

4

Под утро Зомбарта разбудил непривычный шум в коридоре. Едва проснувшись, он мгновенно включил светильник и настороженно прислушался.

— Где этот кретин?! — донесся до него знакомый голос гаупт-штурмфюрера Гольвега. — Я вас спрашиваю, штурманн[33], где этот ублюдок, возомнивший себя фюрером?!

— Он там, в спальне графа, — дрожащим голосом ответил охранник, которого еще два часа назад Зомбарт угощал коньяком. Опустошив рюмку, тот щелкнул каблуками и, понизив голос, произнес: «Весьма признателен, мой фюрер».

Это было молвлено так искренне, что впервые после третьей пластической операции Великий Зомби сказал себе: «Какого черта?! Неужели я в самом деле не способен сойти за фюрера? Ведь мог же поверить в свою фюрерскую звезду жалкий ефрейтор. Я-то, как-никак, дослужился до лейтенанта СС. И уж во всяком случае не настолько глуп, чтобы не быть в состоянии сыграть «вождя нации».

— Ах, он уже в спальне графа?! — неистовствовал тем временем Гольвег. — Почему вы не предложили ему спальню кайзера?

То, что произошло дальше, совершенно не укладывалось в сознании человека, уже привыкшего к тому, что судьба уготовила ему величие Имперской Тени* Ворвавшись в спальню, трое громил-эсэсовцев вышвырнули его из постели и пинками выгнали в коридор.

Но что, что произошло?! — растерянно спрашивал Зомбарт, пока прикладами и пинками его угоняли все дальше и дальше от теплого ложа. — Кто отдал приказ? Я ведь все, как надо... Я ведь старался.

Уже у двери, выводящей на площадку второго этажа, Гольвег ухватил его за загривок и, с силой потерев лбом о косяк, прорычал:

— Ты, мразь! Тебе представлялась священная возможность послужить рейху, изображая из себя двойника фюрера. Над твоей рожей колдовали лучшие хирурги. Лучшие портные шили на тебя мундиры. Перед тобой тянулись ничего не подозревающие офицеры СС. И после всего этого ты, гнида, побрезговал своим долгом перед фюрером!

— О чем вы, господин гауптштурмфюрер?! — в ужасе уставился на него Зомбарт, превозмогая саднящую боль в растерзанном лбу. — Кто мог сказать вам такое? В конце концов, по чьему приказу?.. Мной занимается лично Скорцени.

— Ты еще смеешь всуе упоминать это имя?! — изумился Гольвег. — Он действительно потратил на тебя два солдатских раунда здоровья. Но теперь для него очевидно, что ты — всего лишь казарменная вша. Поэтому вместо него тобой займется почетный караул палачей.

Выстроившись цепочкой на широкой деревянной лестнице, эсэсовцы перебрасывали его из рук в руки, словно набитый опилками манекен. Но когда Зомбарт наконец оказался на первом этаже, кто-то милостиво швырнул к его ногам мундир — тот самый, в котором профессор Брофман готовил его к роли двойника — сапоги, ремень и фуражку.

— Одевайся! - приказал Гольвег, буквально пронзая указательным пальцем его грудь. — Гадко видеть, как ты светишь своей окальсоненной задницей.

Но вот Зомбарт надел мундир, затянул ремень и, расправив лацканы френча, тряхнул известной всему миру челкой. Стоявшие с двух сторон от него эсэсовцы оторопело уставились на «фюрера» и, переминаясь с ноги на ногу, словно ступали по раскаленным углям, отходили все дальше и дальше. Гольвег умышленно не предупредил их, что идут брать двойника фюрера, они понятия не имели, кого следует доставить к месту казни, и теперь приходили в себя, с ужасом обнаруживая, что ведь пинали-то они, вытирали носки сапог о седалище вождя Великогерманского рейха!

— Что вы попятились? — попробовал рявкнуть Гольвег, однако почувствовал, что голос предает его.

— Но ведь, господин гауптшутрмфюрер... — пролепетал один из конвоиров. — Это же...

— Кто, роттенфюрер[34] , кто?!

— Кажется... Может, мне почудилось, но...

— Что вы мычите, будто телка перед первыми родами? Что вам почудилось? Что вас уже арестовали? Так это я вам гарантирую, с переводом в штрафную роту.

Поняв, что толку от конвоиров не будет, Гольвег вновь захватил Зомбарта за загривок и, словно из катапульты, запустил им в дверь.

— Что вы уставились на меня? Ведите к машине!

Только в кузове крытого грузовика Зомбарт наконец нашел в себе мужество предположить: если бы, еще находясь во дворце, он обратился к эсэсовцам, как должен был обратиться на его месте настоящий Гитлер, они бы попросту отказались выполнять приказ Гольвега и, возможно, даже вступились бы за него.

«Что значит “вступились”? — почти с отчаянием упрекнул себя Великий Зомби. — Да прикажи я, они затолкали бы в этот кузов самого гауптштурмфюрера. Или там же, во дворе, пристрелили его, будучи твердо уверенными, что прикончили предателя, причем по личному приказу вождя».

* * *

Увозить его не спешили, словно давали возможность хорошенько поразмыслить над превратностями своей судьбы. Около получаса Зомбарт просидел в отсыревшем грузовике, один, без охраны, будто о нем вообще забыли. Потом, наконец, те же эсэсовцы, что пятились от него в прихожей дворца, робко уселись у заднего борта, и машина долго громыхала по брусчатке и вязла по проселочным дорогам. Уже начало всходить солнце, когда его доставили к какой-то разрушенной, брошенной хозяевами усадьбе, у высокой кирпичной ограды которой уже стояло человек двадцать. Все они были измождены, одеты в полосатые лагерные робы, а посеревшие лица превратились в их собственные посмертные маски.

«Да ведь их же будут расстреливать!» — ужаснулся Зомбарт. Но подумал об этом с такой отстраненностью, словно не мог поверить, что и его самого ждет точно такая же участь.

«Фюрер! — пронеслось по рядам обреченных, когда Гольвег лично подал руку Имперской Тени, помогая ему сойти с машины. — Это же фюрер!! — кто с надеждой, кто с ужасом признавал в нем того, кого он, Зомбарт, сам в себе так и не в состоянии был признать. — Но ведь это же... фю-рер!!!»

На какое-то время обреченные словно бы забыли о том, что им грозит. Они пришли в такое волнение, что, казалось, вот-вот взбунтуются и бросятся на своих палачей.

— Что произошло, господин гауптштурмфюрер? — спросил у Гольвега один из заключенных, еще сохранявший остатки военной выправки. Великий Зомби оказался напротив него. Гольвег умышленно не спешил затолкать его в группу расстрельных, а поставил чуть в стороне, чтобы они подольше могли видеть фюрера и приходить от этого в еще большее изумление. — Объясните же, что произошло! Вы что, арестовали этого узурпатора рейха?

— Как видите, господин полковник. И для этого вовсе не понадобилась ни бомба Штауффенберга, ни целый генералитет заговорщиков во главе с Беком и Фроммом.

— Да нет, такого не может быть! Кто этот человек? Он загримирован? Артист? На кого рассчитан весь этот театр-бордель?

— Не сомневайтесь, полковник. На этот раз перед вами настоящий фюрер. Так что компания у ворот рая у вас подбирается изысканная.

— Но если это фюрер, тогда почему я и двое моих товарищей-офицеров все еще здесь?! Мы ведь стремились к тому же! Мы хотели избавить Германию от этого... полусумасшедшего, — договорил он уже не столь смело, как начал.

— Но-но, — неожиданно вскинул голову Великий Зомби. — Одна рука его легла на пряжку офицерского ремня, пальцем другой он размахивал перед собой, словно выкашивал им целые ряды врагов рейха. — Вы, полковник, и ваши друзья... — это всего лишь скопище предателей. Что бы вы по этому поводу ни пытались доказывать на этом и том свете.

Это уже . была не игра. Зомбарт говорил совершенно искренне. Он, унтерштурмфюрер СС, действительно был потрясен заговором. Он ненавидел всякого, кто осмеливался покушаться на фюрера. Не потому, что так уж уважал Гитлера как руководителя страны, а потому, что всяк покушавшийся на него, покушался на саму основу рейха. На тысячелетнюю славу империи. На гордость каждого арийца, ведущего свой род от древних германцев. А он, истинный ариец, не мог допустить этого. Он не мог смириться с самой мыслью, что кто-либо осмеливается покушаться на святость тех понятий, на которых воспитаны миллионы современных германцев.

— Я достаточно наслушался ваших бредней, ефрейтор, — презрительно бросил полковник. — И коль уж вы свергнуты, требую — это я обращаюсь к вам, гауптштурмфюрер, — чтобы мне предоставили возможность встретиться с тем генералом, что возглавляет сейчас Генеральный штаб. Меня могут судить, но это должен делать настоящий суд, а не свора убийц, которая сотнями приговаривает к смертной казни истинных патриотов Отечества.

— Все, что может быть предоставлено, вам сейчас же предоставят вот эти господа, — указал Гольвег на эсэсовцев из оцепления. Ближайшие из них, опустев автоматы, созерцали сие странное зрелище с перекошенными от страха и удивления челюстями. И Гольвег нутром чувствовал, что они скорее расстреляют его самого, нежели решатся пустить хоть одну пулю в сторону этого безумца с усиками и челочкой «а ля Бонапарт».

— Мой фюрер, — вдруг опустился на колени один из совершенно изможденных арестантов — седовласый старик, на левой руке которого не было кисти. — Я ни в чем не виновен, мой фюрер. Я был солдатом в Первую мировую. Всего лишь солдатом, как и вы! Вот, — поднял он вверх руку, и сползший рукав грязной куртки оголил лиловый обрубок. — Я был солдатом, а затем честно служил в бухгалтерии военного завода. Я ни в чем не виновен, мой фюрер! — бил он себя тощим кулачком в грудь и покаянно мотал головой, словно стоял уже не перед Гитлером, а перед самим Господом.

— Но я ничем не могу помочь вам, — растерянно пробормотал Зомбарт. Воинственность, с которой он настроился на противостояние с полковником и другими заговорщиками, вмиг развеялась. Увидев перед собой стоящего на коленях, он оказался сбитым с толку и попросту не знал, как вести себя дальше.

— Я ничего и не прошу у вас, мой фюрер. Я лишь хочу, чтобы вы знали, что старый солдат Питер Кранске ни в чем не виновен. Мы оба были солдатами Первой мировой, и я хочу, чтобы вы это знали,..

— Да прекратите же этот гнусный спектакль! — вновь взорвался бывший полковник, обращаясь к Гольвегу.

— Именно это я и собираюсь сделать, — заверил его гауптштурм-фюрер. И тотчас же отсчитал его в числе первой пятерки, которую приказал отвести к вырытому неподалеку рву и расстрелять.

5

Беркут вырвал клок изгнившей соломы, которой был накрыт сарай, и теперь мог видеть все, что делается у двери и дальше, на стороне Арзамасцева. Сжав в руке нож — свое единственное оружие — он проследил за тем, как немцы привели девушку на выстеленный мелкими камнями-плашками двор перед сараем и начали подталкивать к двери. Слабо упираясь, девушка затравленно оглядывалась и повторяла по-польски одно и то же: «Не надо, господа! Умоляю, не надо!»

Уже втолкнув польку в сарай, немец, что шел первым, — рослый, коротко стриженый, с пилоткой, заправленной за ремень, — остановился» отдал своему спутнику — худощавому, хлипкому сорокалетнему мужичку — автомат и пилотку и тоже вощел внутрь.

Андрей не мог видеть, что там внизу происходило, но по звукам, которые доносились оттуда, понял, что немец повалил девушку на кучу сена, разорвал юбку и, избивая, долго подавлял сопротивление, пока, наконец, не добился своего. Все это время его напарник-очкарик стоял в проеме двери, широко расставив ноги и, держа автомат в руках, словно готов был пристрелить их обоих, подбадривал своего товарища, возбужденно советуя: «Да по голове ее, корову, по голове! Что она там, потаскушка польская?!»

Сквозь проломы в стрехе солнце еще довольно ярко освещало сеновал, и краем глаза Беркут наблюдал, как, присев у стенки, Кирилл замер, держа прут занесенным над плечом, словно вот-вот собирался кого-то ударить. Но для того, чтобы нанести этот удар, нужно было еще подкрасться к проему, спрыгнуть... Подкрасться, спрыгнуть и напасть...

Опасаясь, как бы ефрейтор не выдал себя каким-либо неосторожным движением. Беркут резко помахал ему рукой: пока, мол, не нужно, не сейчас. И, ткнув пальцем в сторону двери, обеими руками показал, как тот, второй, держит автомат. Кирилл понял его: не время. Нужно подождать.

Немец делал свое мужское дело по-лошадиному долго и нахраписто. Так долго, что терпение кончилось не только у Беркута, но и у немца-очкарика!

— Не увлекайся, Отто, не увлекайся! Не забывай обо мне!

— Здесь хватит на всю роту! — нервно расхохотался тот. Впрочем, вряд ли полька поняла его. — Это кладезь секса!

Когда, наконец, Отто поднялся, очкарик не стал передавать ему автоматы, а прислонил их стволами к стенке и вошел внутрь. Вспотевший, уставший, Отто даже не взглянул на оружие, прошел через вымощенный камнем дворик и уселся на поросший травой холмик, спиной к сараю. То, что происходило там, внутри, его уже совершенно не интересовало.

Это был их шанс. Именно такой ситуаций и ждал все это время Беркут. Жестами протелеграфировав Арзамасцеву: «Сначала я его... потом прыгай», Андрей вылез через проем и, ухватившись руками за поперечный брус, по-кошачьи мягко опустился на землю. На секунду замер, прислушался и так же бесшумно подкрался к углу.

Немец сидел, низко наклонившись, опустив руки на землю и до предела расслабившись. Несколько мгновений Беркут прикидывал расстояние до оружия от него и от немца. Сравнение было явно не в его пользу. Тем не менее нужно было решаться. Сделав еще несколько осторожных шагов, лейтенант схватил один из автоматов и бросился к гитлеровцу. Отто оглянулся лишь тогда, когда автомат уже был занесен над его головой. На лице немца все еще вырисовывалась печать усталого самодовольства. С этой блаженной улыбкой он и принял страшный удар автоматного приклада.

Отшвырнув ногой второй шмайсер, Андрей вскочил в сарай и обнаружил, что немец лежит на спине со спущенными до колен брюками и, визжа от страха, отбивается ногами от наседавшего на него с прутом в руке Арзамасцева. Не раздумывая, Беркут толкнул плечом Кирилла прямо немцу под ноги, а сам, обойдя их, подпрыгнул и, согнув ноги в коленях, упал несостоявшемуся любовнику на грудь. А пока тот приходил в себя, снова успел захватить автомат, чтобы изо всей силы опустить ему на голову. Потом еще и еще раз.

— Раздевай его, быстро! — крикнул Кириллу, которого немец успел отшвырнуть к стенке, и, мельком взглянув на уползающую в дальний угол польку, снова метнулся к оставшемуся во дворе Отто. Оглушив его на всякий случай еще одним ударом, Андрей затащил немца в сарай и тоже принялся раздевать. Одежда и оружие — вот все, что нужно было им для спасения. И они это получали.

«Хоть бы подошли», — мысленно заклинал Беркут, стаскивая с немца сначала сапоги и быстро примеряя их к ноге, а затем и брюки.

— Назад! — крикнул он польке, пытавшейся выскользнуть из сарая. И сразу же повторил это по-польски и по-немецки. Общение с Залевским, Мазовецким и другими поляками, с которыми сводила его судьба и на Буге, и на Днестре, не прошло бесследно. По-польски он говорил очень плохо, но словарный запас был достаточным, чтобы не только уловить смысл любого разговора, но и кое-как объясниться.

— Не убивайте меня! — взмолилась девушка, даже не пытаясь прикрыть ослепляющее мужчин тело, просматривающееся между складками разорванной юбки. — Я не проститутка, я не вожусь с немцами.

— Весьма трогательно, — учтиво заметил лейтенант.

— Меня заставили! Но я никогда не была немецкой шлюхой.

— Мы так и подумали.

— Все равно не убивайте!

— А кто собирается убивать тебя?! — вскипел Арзамасцев. — На кой черт ты нам нужна?! Мы — русские. Пленные. Бежали. Дошло, дура?!

Как оказалось, полька тоже немного знала русский и украинский. На этом суржике они и общались, пока Беркут и Арзамасцев, нервничая и путаясь в мундирах, спешно одевались.

— Так откуда взялись эти твои «женишки»? — спросил Андрей, когда полька обессиленно опустилась на пол, привалившись спиной к стене. — Много их в деревне?

— Они здесь не квартируют. Приехали на машине. Пятеро. Кажется, у них мотор поломался, видела, шофер ремонтирует. Остальные шастают по домам.

— Женщина, которая смотрела вам вслед, — твоя мать? — Раньше Андрей вряд ли смог бы влезть в брюки такого размера, но сейчас, после голодных недель плена, они оказались даже чуточку великоватыми. Сапоги, наоборот, немного жали, но это было вполне терпимо. Лейтенант уверял сёбя, что они еще растопчутся.

— Нет у меня матери. У деда живу. Наверное, швабы убили его, когда пытался вступиться. Видела, что упал, голова окровавлена...

Несмотря на пережитое потрясение, в истерику девушка не впадала и даже ни разу не всхлипнула. Беркуту это понравилось. Своей твердостью она чем-то напоминала ему медсестру Марию, ту, йз дота. Впрочем/ Мария, с ее мужской силой, наверняка, сопротивлялась бы насильникам до полного изнеможения.

— Выходит, женщина — единственный человек, который мог заметить нас здесь, — заключил Беркут. — Она же видела, как немцы вели тебя к сараю. Как думаешь, донесет?

— Ни за что. Будет молчать. Эта — будет, — уверенно добавила полька, слегка поколебавшись.

— Что делать с кавалерами? — спросил Арзамасцев, сумевший первым облачиться в мундир и теперь поспешно натягивающий сапоги.

— Под сено их. Тащить к озерам слишком далеко. Оставшиеся в селе скоро бросятся на поиски. Тогда бой. Как тебя зовут? — обратился он к девушке.

— Ганка.

— Ганка? — почему-то вдруг усомнился лейтенант. Слишком уж обыденным и распространенным показалось ему это имя. Ну что ж, Ганка так Ганка.

— По-вашему — Анна.

— Вот что, Анна, выйдем отсюда, не скрываясь. Пусть в селе видят, что немцы побрели в лес. Ты, если понадобится, тоже подтвердишь: ушли.

— Кто же мне поверит?

— Лучше бы, конечно, обойтись без свидетельских показаний, — мрачно согласился Беркут. — Но это уж как получится. Эй, ефрейтор, готов?

— Теперь — да.

— Божественно. В путь, господа-панове!

6

Предотвратить визит своей матери к русскому генералу Хейди все же удалось. Но при условии, что она сама серьезно поговорит со своим генералом Андрэ «о светском приличии» их отношений.

Хейди понравилось, что мать поставила это условие без традиционной в таких случаях германской сухости. Как оказалось, идеей «светского приличия» в отношениях своей дочери с мятежным; русским генералом она загорелась куда более основательно, чем можно было предполагать. Хейди так и не заметила, когда именно произошел в ее сознании этот перелом. Ведь раньше она вообще не одобряла их знакомства. Узнав, что Хейди провела ночь в палате Власова, мать — высокомерная, преисполненная аристократического высоко-нравия баварка — несказанно удивилась.

— Но это же против всяких правил! — в одинаковой степени холодно и чопорно возмутилась она. — Я-то была убеждена, что ты никогда не снисходишь до ночных визитов в палаты больных.

— Не называй их «больными», — поморщилась Хейди. — Это ведь не больница. Солдат это раздражает.

— Ночь в палате с русским генералом! И это о моей дочери! Бред какой-то!

— До ночи, проведенной с русским генералом, подобное поведение действительно было против моих правил. Мало того: я была убеждена в своей непогрешимости, — артистично потрясла поднятыми вверх руками Хейди, усевшись прямо на пол, словно низвергнутая с вершин любви наложница.

— Что же тогда произошло?

Улыбка, которой Хейди ответила матери, была столь же загадочной, сколь и грустной.

— В этом русском «генерале Франко» есть нечто такое, что заставляет по-иному взглянуть на исповедуемые нами принципы, нравы и взгляды.

— Это относится только к политике? Или к постели — тоже? — Матери было уже шестьдесят пять, но она все еще мужественно выстаивала под ударами лет и судьбы. Рослая, полнотелая, она символизировала собой непоколебимость германской женщины, о которой так часто стали распространяться теперь все газеты рейха.

«Во всяком случае ей все еще удается удерживаться на той грани, — подумала Хейди, с тревожной гордостью осматривая мать, — за которой женщина в возрасте самоубийственно превращается в обычную ворчливую старуху».

— А нельзя ли предположить, что это где-то между политикой и постелью? Тем более что здесь все так взаимосвязано.

— Предположить-то можно, — с материнской грустью согласилась фрау Гретхнер. — Я знаю немало женщин, которые на удивление быстро сжились со своей вдовьей ролью и вдовьими печалями. Однако с самого начала было ясно, что тога скорбящей Марии Магдалины явно не для тебя. И вот подтверждение.

Хейди поднялась с пола, осмотрела себя в зеркало и, приведя мать в полное изумление, принесла из кухни недопитую бутылку коньяка.

— Я не зря упомянула Франко. Помнится, в свое время ты была восхищена этим генералом. И не только потому, что лично знакома с ним.

— И все еще восхищена, — отважно подтвердила мать. Она уже все поняла: у Хейди появился свой кумир, свой Франко, Гитлер, Наполеон или с кем она там сравнивает его. Понимание этого сразу же изменило ход ее мыслей. Из противницы их знакомства она превратилась в союзницу.

Сегодня Хейди еще раз убедилась в этом, когда, позабыв на время о Франко и прочих великих мира сего, они вновь заговорили о невесть откуда появившемся генерале, который, вполне возможно, в скором будущем может стать диктатором России, ее фюрером, царем или, в худшем случае, правящим Великим князем. И все же мать считала святой родительской обязанностью лично встретиться с генералом Андрэ и выяснить его намерения. Вот этому-то дочь и воспротивилась, но так, чтобы не обидеть ее и, в случае поражения, не лишиться поддержки.

— Вам не кажется, Андрэ, что между постелью и политикой мы должны изыскать нечто третье? — Власов не знал о нравоучительных диспутах, происходивших в последние дни между Хейди и ее матерью, поэтому вопрос показался ему настолько же философским, насколько и некстати храбрым.

— На чем бы мы с вами, фрау Биленберг, ни остановились, так или иначе оно будет относиться то ли к постели, то ли к политике. Весь тот рай посреди войны, который мы с вами устроили себе, возможен только на таких условиях.

Солнце заползало в просвет между двумя мрачными вершинами, разгораясь в нем, словно костер колдуна — в пещере.

Они лежали на небольшой, окруженной орешником поляне, и страсть, зарождавшаяся в их объятиях, разгоралась вместе с пламенем вещего колдовского светила. Жара наконец-то спала, затихли голоса бродивших неподалеку мальчишек, и горная расщелина, в которой нашли приют эти двое, постепенно наполнялась блаженственной тишиной и столь же блаженственной прохладой.

Санаторное бытие все ощутимее томило Власова, и он вырывался из стен «Горной долины», будто из-за колючей проволоки концлагеря, чтобы здесь, на склонах невысокой гряды, развеивать ностальгию и приглушать все еще напоминавший о себе комплекс невольника.

— Это действительно рай, — Хейди шаловливо оттолкнула Андрея, улеглась на спину и потянулась, призывно приподнимая едва прикрытую тонкой розоватой кофточкой грудь. — Но почему «посреди войны»? Посреди мира. Посреди всего мира. Посреди всего... Мы должны изменить его. Изменить представление о вашей России. О Германии. О самой Европе.

— Мы с тобой?

— А почему не попытаться? Почему нечто подобное в состоянии были сделать Македонский, Цезарь, Наполеон, Гитлер? Этого же стремились достичь генерал Франко и ваш, как его там?.. — она сморщила лоб и умоляюще посмотрела на Власова. Но тот понятия не имел, о ком Хейди завела речь.

— Ну, этот, Денникоф...

— Деникин, что ли? — иронично осклабился командующий. — Господи, только не сравнивай меня с ним.

— Почему? — совершенно серьезно поинтересовалась Хейди. — Слишком незначителен?

— Слишком.

— Если вы, господин командующий, считаете кого-то из великих «незначительными», говорите об этом прямо. Я пойму. Или, по крайней мере, попытаюсь понять. Ясно, что вам это нужно для самоутверждения, генерал.

Рука Власова, доселе блуждавшая по ноге женщины, наткнулась на одну из величайших человеческих тайн и замерла. Укладывая Хейди рядом с собой на плащ, генерал готов был наброситься на нее, однако слова, которыми она его «охлаждала», способны, как оказалось, открыть в этой немке нечто более сокровенное, нежели он способен был добиться своей мужской страстью. Отныне в Германии у него появилась не просто смазливая женщина, но влиятельная мудрая единомышленница.

Самоутверждаясь, я думаю не столько о том, как бы низвергнуть былых полководцев-кумиров, сколько о том, как заполучить солдат для собственной армии. Чтобы заявить о себе как о военачальнике, мне вовсе необязательно унижать великих предшественников, — проговорил он, прежде чем слиться с Хейди в поцелуе.

— Вряд ли кто-либо способен будет понять вас так, как понимаю я, генерал Андрэ.

7

Под утро, пройдя к тому времени километров двадцать, они забрели на заброшенную ферму. За горой измятых кошелок и ведер Мария случайно обнаружила пролом. По нему проникли в маленькую клетушку, дверь которой была заколочена и завалена огромной кучей навоза. В эту клетушку, служившую, наверное, кладовкой, Мария и затащила потом совершенно обессилевшего сержанта.

Приходя в себя, Крамарчук осознавал, что медсестра пытается подкармливать его размоченными кусочками лепешки (двумя небольшими лепешками Кристич одарила неубитая ею старуха) и крошками найденной здесь же, на ферме, макухи. А поила слегка притухлой, с привкусом ржавчины, водой, приложив мокрую тряпицу к его пылающему лбу. Но все это не помогало, чувствовал он себя прескверно. Целые сутки, проведенные ими в этом заточении, Николая то жгло огнем, как на страшном суде, то лихорадочно знобило, словно он погружался в полынью. И только на исходе суток, под утро, он наконец забылся глубоким сном, который медсестра сразу же истолковала как признак выздоравливания.

Первое, что Крамарчук увидел, когда проснулся, — конвертик из серого одеяла на руках у Марии и услышал плач-писк ребенка. Вздрогнув от неожиданности, он закрыл глаза, считая, что это ему мерещится. Незадолго до этого в ночной полудреме-полубреду он сумел расслышать и запомнить доносившиеся из-за простенка плач ребенка и нервный хохот женщины. А еще — какие-то странные выкрики, вытье и сатанинский хохот... Но если бы в руках Марии не оказалось этого серого свертка, он бы даже и не вспомнил о них, считая все услышанное бредовым кошмаром.

— Что это? — спросил он, приподнимаясь на локте. Его поташнивало, но Крамарчук уже понял: самое страшное позади. Он еще повоюет.

— Ребенок, — озабоченно ответила Мария, колдуя над свертком. — Девка, — и деловито размочив слюной узелочек, в котором, как он понял, был кусочек лепешки, засунула его в ротик ребенку. — Молока бы ей. Хотя бы глоточек.

— Да погоди ты: молока-молока! — занервничал Крамарчук. Сейчас им не хватало только этого ребенка. — Чей ребенок? Откуда он взялся?

— Как чей? Наш. Родила вот.

— Брось скалиться! — почему-то взъярился Николай, не воспринимая этой шутки. — Я серьезно спрашиваю: откуда он тут взялся?

— Успокойся, не твой. Сумасшедшая подбросила. Оставила в соседнем коровнике. Бесилась тут всю ночь. Орала, плакала, звала какого-то Михая. Отца этой крохи, очевидно. Когда она зашла сюда, я попыталась поговорить с ней. Так ведь убежала. Заорала так, будто увидела перед собой страшилище, и побежала к другому коровнику.

— Значит, крики не грезились мне, все это было?

— А ведь красивая женщина. Лет девятнадцати. С ума сошла, наверное, только после всего того, что с ней произошло... Под утро она ушла. Но через щель я заметила: уходит без сверточка. Подумалось: «Убила, гадина!» Метнулась туда, вижу: нет, живое еще. В сено она его...

— Ну и что же теперь? Что теперь, спрашиваю?! — раздраженно допытывался Крамарчук.

Рассказ Марии почему-то разжигал в нем не сочувствие, а ярость. Он медленно, осторожно поднялся, заглянул в конверт, но, увидев почерневшее, грязное личико, отшатнулся.

— А что теперь? — невозмутимо переспросила Кристич. — Уходить надо. Ребенок совсем запущен, ослаб.

— Можно подумать, что ты в этом что-нибудь смыслишь. Своих пятерых выходила. Впрочем, да, ты у нас почти докторша. В село его нужно. Оно же где-то рядом. В село — и под первую же хату.

— Что значит «под первую же хату»? Подбросить, что ли?

— Нет, войдешь, скажешь: «Я вам тут ребеночка принесла. В капусте обнаружился».

— В село, конечно, надо бы. Подкормить. Выглянь.

Пошатываясь и кутаясь в шинель (то ли действительно было так холодно, то ли его знобило), Крамарчук подошел к окошечку и, встав на цыпочки, выглянул. Черт возьми: метрах в двухстах от фермы, на дороге, ведущей в село, стоял шлагбаум. Судя по форме и по тому, что пулемет пристроили на подводе, пост был румынский.

Они что — стояли там всю ночь?

— Шлагбаум был. Но солдаты появились полчаса назад. Наверное потому, что час назад в село въехала немецкая колонна. Штук десять грузовиков и две легковушки.

Ферма стояла на возвышенности, и отсюда, из окошечка, Крамарчук действительно видел, что в легкой утренней дымке на окраине села вырисовывались силуэты машин. Виднелись они и чуть дальше, в центре.

— Бежали, бежали... и добежали! — зло сплюнул он. — Где ж их, архангеловых детей, набралось столько?

— Нужно достать молока. Иначе ребенок умрет.

— Придется тебе самой и вскармливать его, если умудрилась так скоропостижно «родить». — Крамарчук надел портупею, потом отыскал под сеном автомат, гранату, осмотрел их и сразу же почувствовал себя несколько увереннее. — Лучше бы действительно родила. Пусть даже дочку. Только чтобы мою.

— Помолчал бы... — Но Крамарчук заметил, что Мария произнесла это незло, загадочно улыбнувшись. — Посидишь тут с ней. Я схожу, может, раздобуду. Не молока, так хоть кружку какого-нибудь супчика.

— Какого, к чертям заморским, супчика? Чужая ты в селе. Сразу схватят. Раз выставили пост у въезда, значит, у них здесь штаб. Все забито войсками. Тебе шагу ступить не дадут. Первый же офицерик, которому попадешься на глаза... Сама знаешь. Так что вместе пойдем.

Они обошли пост, подошли к крайней хате, но хозяин, вышедший на стук в окно, мрачно пробасил:

— Всех чужих велено сразу же отправлять к военному коменданту села. Поэтому я вас видеть не видел. — И закрыл перед ними дверь. Уже из-за двери посоветовал: — В соседнее село идите. Пять километров. Немцев там нет. Только полицаи.

8

Прикрыв сеном тела убитых немцев и вооружившись их автоматами, Беркут и Арзамасцев по одному вышли из сарая и быстро спустились в долину. Только сейчас, ощущая пальцами маслянистую сталь оружия, лейтенант по-настоящему осознал, что он действительно на свободе. И что он снова солдат.

Лес уже был рядом, однако все еще казался Андрею слишком далеко, В открытой безлесой долине лейтенант чувствовал себя неуютно, поэтому все ускорял и ускорял шаг, временами переходя на бег и нервно подгоняя безнадежно отстававшего ефрейтора. Но все равно путь по вязкой болотистой равнине представлялся ему бесконечно долгим, в то время как лес словно бы отдалялся. Лейтенант даже побаивался оглянуться: вдруг окажется, что на склоне появилась цепь немцев.

«Нервишки шалят? — презрительно упрекнул он себя, сбавляя темп и уже совсем медленно обходя небольшую болотистую заводь озера, за которым начинался перелесок. — Насытился пленом, теперь пугаешься каждого кустика? Инстинкт пленного, беглеца, раба. С такими нервами и такими инстинктами долго не навоюешь... Однако темп сбавлять нельзя».

— Живее, ефрейтор, живее, поторапливайся! — оглянулся на запыхавшегося Кирилла, пытающегося пройти напрямую через болотце, чтобы хоть немного сократить расстояние.

— Ты и так устроил мне марш-бросок.

— Придется устраивать их каждый день, чтобы лень лагерная не одолевала.

Беркут хотел молвить еще что-то, но запнулся на полуслове: метрах в двадцати левее Кирилла пробиралась через кустарник Анна.

— Какого дьявола?! — вскипел он. — Немедленно возвращайся в деревню! Уходи, тебе сказали! — крикнул уже по-польски. — Ефрейтор, вернуть ее в деревню!

— Как же ты ее вернешь? — огрызнулся тот, не оглядываясь. И стало ясно, что он уже давно заметил ее, однако не захотел будоражить лейтенанта. Сам Арзамасцев уже с трудом передвигал ноги, все глубже и глубже увязая в трясине. И ему конечно же было не до польки, которая в это время осторожно обходила болото, повторяя маневр Беркута. — Раза четыре кулаком грозил. Все равно прется.

— Возвращайся! — потребовал лейтенант вновь.

— Оставь ее.

Понимая, что на ходу вести переговоры с Анной бессмысленно, да и опасно, — ведь русскую речь могут услышать в деревне — лейтенант молча достиг опушки и присел за раздвоенным стволом сосны, намереваясь дождаться там и ефрейтора, и польку. Но уже через минуту увидел, что по возвышенности, зеленевшей по ту сторону долины, к сараю приближается машина.

— Поторопись, поторопись, ефрейтор, — негромко подогнал Арзамасцева. — Немцы! Черт, подарили бы нам еще хотя бы минут десять! Всего-навсего десять! Пусть бы потом побегали.

Проверяя автомат, он в то же время внимательно проследил, как машина остановилась у входа в сарай, потом подъехала к самому обрыву. Солдат, что стоял в кузове, заметил Арзамасцева и девушку, и пальнул в воздух короткой очередью из автомата.

— Михель, Отто, назад! — кричал он. — Куда вас понесло, черт побери?!

— Куда ты ведешь эту потаскуху?! — подключился к нему шофер, стоя у подножки.

— Мы сейчас! — вышел Андрей из-за своего укрытия. Вряд ли немцы способны были распознать, что это кричит уже не Михель и не Отто. — Максимум, полчасика! Подождите в селе!

— Я приказываю: немедленно вернитесь! — буквально прорычал тот, кто стоял на вершине холма, возле машины, очевидно, унтер-офицер или фельдфебель. И для убедительности прострочил поднебесье короткой злой очередью.

Подгоняемая его криками, Анна обошла Арзамасцева и уже хотела было проскользнуть мимо Беркута, но лейтенант успел перехватить ее свободной левой. Полька не сопротивлялась, тотчас же прильнула к его груди, затравленно уперлась в нее кулаками и сжалась, осела, будто ждала, что следующая очередь из автомата обязательно прошьет их обоих.

— Одурел, лейтенант, что ли?! — тяжело протопал мимо них Арзамасцев, даже не оглядываясь в сторону долины. — Смываться надо, пока не застопорили. Каждая минута дорога.

Он был прав: дорога каждая минута. Однако интуитивно лейтенант почувствовал: именно эта сценка немного успокоила немцев. Конечно, понять логику поведения своих «подчиненных» тот унтер-офицер — или фельдфебель, — что наблюдал за ними, мог с большим трудом. Действительно, какого черта их понесло в лес? Нельзя было справиться с полькой здесь, в сарае или прямо на склоне? Но всякое сомнение, любая заминка германцев дарила беглецам еще несколько спасительных минут.

Решив, что немцы на какое-то время успокоились, Беркут повел ефрейтора и польку по кромке леса, вдоль долины. Теперь главное — скрыться с глаз и как можно подальше уйти. Однако преследователи не угомонились. Машина съехала по склону и, лавируя между озерцами, начала пробиваться к тому месту, где недавно стояли лейтенант и Анна.

— Придется давать бой, — проворчал Андрей, увидев, что впереди снова открывается большой луг. То, что они приняли за лес, на самом деле оказалось небольшой рощицей, в которой им конечно же не спрятаться. Проскочить через безлесую равнину тоже не сумеют. На машине немцы настигли бы их прежде, чем они успели добраться хотя бы до середины поля.

— Какой бой, лейтенант, какой бой?! — вновь занервничал Кирилл. — Уходить надо, уходить!

— Отставить. Не паниковать, — как можно жестче охладил его Андрей. — Мы здесь для того и находимся, чтобы давать бой. И как можно чаще.

Лейтенант опять свернул на склон долины, где его могли видеть с машины. Однако немцы и так уже заметили их и ехали наперерез, тем более что склон в этом месте был довольно пологим, что позволяло грузовику заехать прямо в рощицу. Поняв это, лейтенант поспешно ретировался под защиту кустарника.

— Анна, туда! — показал рукой в противоположную сторону рощи. — Уходи в сторону села. Кирилл — вон в ту ложбину! Я пропущу их. Главное, снять водителя. Попробуем захватить машину.

Не ожидая реакции своих спутников. Беркут упал в траву и пополз к кустарнику, навстречу машине. Обдавая газами, мощный, похожий на огромного бульдога грузовик пропыхтел буквально в пяти метрах от него. Один немец стоял на подножке рядом с водителем, другой — по-прежнему в кузове.

9

Поскольку лесок заканчивался, они преодолели еще несколько метров, остановили машину и, все еще не сходя с нее, начали осматривать местность. Теперь Андрей оказался позади них. Воспользовавшись этим, он стал медленно подползать, пытаясь приблизиться к грузовику с заднего борта.

— Михель, Отто! — снова позвал унтер-офицер, сходя с подножки и удивленно оглядываясь. А когда ответа не последовало, приказал: «Прочесать!» Причем скомандовал это так, словно под его началом находилась как минимум рота солдат.

И Беркут облегченно вздохнул, увидев, что и водитель тоже оставил кабину. Больше всего он опасался, что, придерживаясь строгой инструкции не покидать в опасных ситуациях машины, водитель останется на своем месте. Достать его там, выкурить, не повредив мотор, было бы почти невозможно.

Все трое постояли возле кабины, немного посовещались и побрели в глубь рощи. По тому, как они, подкрадываясь, начали приближаться к ложбине, лейтенант понял: немцы решили, что в эпизоде, свидетелями которого им придется быть, оружие не понадобится. Все еще не решаясь подняться, Андрей прополз несколько метров и, скатившись по склону пригорка, оказался почти под кузовом. Теперь — только бы не оплошал Арзамасцев! Только бы он не оплошал и первым открыл огонь. А уж оставшихся он встретит здесь, как только немцы начнут откатываться к машине.

— Отто! Михель! — донеслось уже из-за пригорка, когда Громов потерял немцев из виду.

Несколько секунд молчания. И вдруг очередь из автомата. Чьего: немцев или ефрейтора? И сколько их там заговорило: три или четыре шмайсера — тоже не выяснишь. Но лейтенант как-то сразу понял, что с засадой у ефрейтора не получилось. На четвереньках выбрался из-под кузова, перебежал к небольшому, похожему на бруствер окопа пригорку и, опустившись на колено, увидел метрах в двадцати от себя худую, согбенную спину в сером френче.

Еще какое-то мгновение он сдерживался, помня, что нет ничего более бессмысленного, чем начинать бой, не разобравшись, где свои, где противник, и лишь когда заметил между стволами осин фигуру еще одного вермахтовца, коротко и зло прошелся свинцом по его спине, сменил позицию и ударил по вырисовывавшейся между стволами двух осин, словно в прорези прицела, силуэту второго солдата.

Лейтенант хорошо видел, что, прошитый пулями, он тоже упал. Тем неожиданнее показалась ему очередь, скосившая ветку у него над головой. Андрей ответил наугад, но следующая очередь легла чуть ниже, срезав кору ствола. И кто знает, сколько еще продолжалась бы эта дуэль и чем закончилась, если бы не предостережение Анны:

— Он ползет, уходит! — кричала она по-польски. — Немец уходит! Не стреляйте друг в друга!

— Прекратить стрельбу! — первым опомнился Беркут. Ефрейтор просто не понимал смысла того, что выкрикивала полька. — Следи за немцем!

— Так это ты, лейтенант?! — обрадовался Кирилл, осторожно выглядывая из густой травы, охватывающей своими «джунглями» небольшой кустарник.

— Он без оружия! — снова крикнула девушка из зарослей. — Он здесь, ползет!

Лейтенант бросился на ее голос, но так и не успел рассмотреть, где именно она пряталась, потому что метрах в двух от него с кинжалом в руке поднялся из травы рослый немец. Андрей вскинул автомат, однако нападавший нырнул под ствол, отбил его и попытался изо всей силы ударить штыком в грудь.

Немцу не хватило буквально нескольких миллиметров, лезвие скользнуло по ткани френча, так и не вспоров его. Ударив ногой в живот, Беркут отбросил гитлеровца, но тот лишь привалился к стволу дерева и, мигом оттолкнувшись от него, снова попытался достать лейтенанта кинжалом.

Андрей мог бы отскочить в сторону и наверняка успел бы выстрелить, однако его уже пленил азарт схватки. Он остановил руку противника и, выпустив автомат, резко ударил немца ребром правой руки по ключице. Лицо гитлеровца перекосилось от боли, он согнулся, то ли для того, чтобы ударить его в спину, то ли в попытке нырнуть в сторону и дотянуться до автомата. Но Андрей врубился носком сапога в его коленную чашечку, захватил за волосы и, пригнув, нанес несколько ударов в затылок.

Даже после этого, уже стоя на коленях, обер-ефрейтор все еще пытался дотянуться до него ножом, и только удар ногой в висок заставил его, наконец, рухнуть на землю. А в следующее мгновение оказавшийся рядом с ними Арзамасцев нажал на спусковой крючок автомата.

— Ну и здоров же ты, если устоял против этого бизона, — проговорил Кирилл, поднимая нож убитого и протягивая его Беркуту.

— Возьми себе, — устало проговорил лейтенант, вытирая с лица пот и отыскивая взглядом отброшенный в траву автомат.

— Трофей вообще-то твой. Но за подарок спасибо. — Кирилл бегло осмотрел синеватое лезвие с едва заметным желобком посредине, костяную наборную ручку и сунул кинжал за голенище. — Тебя что, специально готовили, что ли? Никогда в жизни не видел такой схватки.

— Ослаб я что-то в плену. Растренировался. Видно, почаще нужно вступать в такие вот драчки.

— Какие «драчки», лейтенант? Нужно думать, как выжить. Если бы ты отпрянул, отбежал, я бы его еще раньше скосил. Не нравится мне эта твоя рисковость. Влипнем, яко вши тифозные. А нужно думать, как выжить.

— Я уже десятый раз слышу от тебя это: «Выжить, выжить!..» — мрачно заметил лейтенант, подбирая оружие другого убитого им гитлеровца. — Конечно, если так заботиться о выживании, может быть, действительно уцелеешь. Вот только кго будет воевать? И дело не в «рисковости». Просто одни думают: «Как лучше сражаться?», другие: «Как поудачнее выжить?» Давай договоримся раз и навсегда: мы здесь для того, чтобы истреблять врага. Пока мы живы — приказ один: «Сражаться!» Вот так. Все. Подобрать автомат, патроны — и к машине.

— Жаль, что мертвым приказывать уже невозможно, — осклабился Арзамасцев. — А то бы ты и мертвым приказал..

10

Церемония награждения серебряными медалями «За верность»[35] была устроена в кабинете фюрера в «Вольфшанце». Народу собралось немного, все происходило в узком придворном кругу, почти по-домашнему тепло: с французским шампанским, поздравлениями и любимыми фюрером пирожными.

— Но ты, Борман, заметил, что медаль под номером один вручена тебе? — вполголоса спросил вождь Великогерманской нации, улучив момент, когда часть элиты сгруппировалась возле еще одного счастливчика — рейхсфюрера СС Гиммлера, часть — вокруг фельдмаршала Кейтеля.

— Такое не может остаться незамеченным, мой фюрер. Причем не только в «Вольфшанце». Это узнает вся Германия.

Однако на самом деле Борман мыслил сейчас более широкими масштабами. Он прекрасно понимал: выплеснувшись на страницы газет, этот скромный церемониал будет сразу же принят во внимание и в Лондоне, и в Москве. Но если в Лондоне это может лишь усилить антипатию к нему, то Москве еще стоит подумать: «А не поставить ли на рейхслейтера Бормана как на будущего лидера Германии? Вот именно: лидера обновленного рейха».

В любом случае факт остается фактом: Гиммлеру досталась «медаль верности номер два»: Из этого следовало, что он, Борман, становится наиболее приближенным к фюреру. Такое невозможно не заметить.

Отыскав взглядом главнокомандующего СС, который теперь вдруг оказался между группами Геринга и Кейтеля, Мартин наткнулся на стальной отблеск его очков. Причем в этот раз рейхсфюрер не отвел взгляд, как обычно, а задержал его, словно снайпер — окуляр оптического прицела, решив понаслаждаться еще несколькими секундами предчувствия будущей мести.

— Это неправда, Борман, что мы проиграли нашу битву за Третий рейх, — был занят совершенно иными чувствами фюрер. Голос его  стал вкрадчивым, но в то же время фанатично твердым. — Пока что мы терпим определенные неудачи — что верно, то верно. Однако это еще не поражение. Я не могу поверить, что Третий рейх, который мы с таким трудом и такой верой всех германцев создавали на тысячелетия, способен прекратить свое существование уже через каких-нибудь двадцать лет.

— Некоторые считают, что речь идет даже не о двадцати, — мрачно уточнил рейхслейтер. — Они готовы похоронить нас хоть сейчас. Вместе с великими идеями.

— Вот почему мы, старые партийцы, должны вновь объединиться, чтобы возродить боевой дух народа. Твоя медаль, — ткнул пальцем в серебристый кусок металла на груди своего заместителя по делам партии, — как сабельная отметина на теле воина, устоявшего перед сворой предателей-заговорщиков.

— Именно так я и воспринял эту награду, мой фюрер. Борман произнес еще несколько ни к чему не обязывающих фраз, которые должны были подчеркнуть его восхищение мужеством Гитлера и благодарность за признание его заслуг при подавлении путча. Но фюрер, как это уже не раз случалось с ним в последнее время, словно бы впал в забытье. Он стоял, опершись рукой об угол стола, в позе неопохмелившегося бродяги, не ко времени углубившегося в философское самосозерцание. Посеревший подбородок Адольфа напропалую врезался в запавшую грудь; свободная рука, поднесенная к лацкану френча, нервно вздрагивала и подергивалась.

— Но кроме военного решения исхода этой кампании мы должны позаботиться также о ее дипломатических вариантах, — воспользовался сумеречностью его сознания рейхслейтер. — Речь пока не идет о непосредственных переговорах с нашими врагами. Тем не менее кое-какие каналы негласных связей нам все же стоило бы восстановить. Причем не только с англичанами и американцами, но и родственными нам по духу интернационал-социалистами России.

Борман умышленно избежал привычного «большевиками» или «коммунистами». «Интернационал-социалисты» — один из тех подзабытых нынче терминов, которыми они с фюрером Пользовались в обиходе в те времена, когда гестапо заимствовало опыт создания концлагерей, появившихся в России еще во времена Ленина, а военные двух стран, строящих социализм, не таясь, делились многими оружейными новинками. Разница между германским национал-социализмом и советским интернационал-социализмом, как полагал Борман, не столь уж существенная. Особенно если учесть, что большевики-сталинисты взяли курс на подавление своих национальных меньшинств путем слияния их в единую русскую нацию, то есть по существу начали скатываться все к тому же, только уже русскому, нацизму. Рейхслейтер хорошо помнил, как в свое время Гитлер сказал: «Между нами и большевиками больше объединяющего, нежели разъединяющего. Из мелкобуржуазного социал-демократа и профсоюзного бонзы никогда не выйдет настоящего национал-социалиста, из коммуниста — всегда»[36] .

— Родственными по духу? — слишком замедленно отреагировал фюрер, едва приподнимая голову. — Ты все еще уверен в этом?

— Если учесть многие аспекты социальной политики и общего невосприятия идеалов крупной буржуазии.

— О чем ты, Борман? — поморщился Гитлер.

— Вы не согласны, что невосприятие буржуазии?..

— При чем здесь буржуазия?

— Если наши враги не угомонятся, нам придется пойти на тайные переговоры с Москвой и добиться если не мира, то по крайней мере хотя бы перемирия, временной передышки. Это заставит Лондон и Нью-Йорк задуматься: стоит ли и впредь отказываться от дружбы с Германией, которая завтра может обрушиться на них вместе с Союзом. Само собой, это всего лишь дипломатический ход. Шантаж, если хотите.

Рейхслейтер очень точно избрал время для такого разговора. После бурной речи во время награждения, после той нервной встряски, которую фюрер устроил сам себе, разразившись бранью по адресу уже уничтоженных, арестованных или все еще затаившихся внутренних врагов рейха, он уже казался неготовым к очередному всплеску эмоций, точно так же, как Не готов был и к каким-либо рассуждениям по поводу сложных политических проблем. К тому же он привык не только выслушивать и прислушиваться к словам Бормана, но — что уже становилось явным для многих близких к рейхсканцелярии чиновников — слушаться его.

— Как вы себе это представляете? — переход на официальный тон стал единственной предосторожностью, к которой фюрер счел необходимым прибегнуть.

— Вас интересует канал связи?

Вам хорошо известно, что я давно пресекаю всякие попытки вступать в какие-либо тайные переговоры за моей спиной.

— Сам помогаю пресекать их, мой фюрер. Речь идет о другом: о политической игре, которую мы можем затеять с русскими. Да к тому же устроить утечку информации по этому поводу на Запад.

— Уж не намерены ли вы отправиться в Москву, следуя примеру своего предшественника, Гесса?

— Э нет, следовать примеру Гесса мне бы не хотелось, — по-бычьи повертел головой Борман. — Я имею в виду последствия, а не мотивы его кажущегося для всех странным перелета. Но кое-какие соображения по этому поводу у меня уже появились. Хотелось бы поделиться ими наедине, в более спокойной обстановке. При этом я думаю только о достойном выходе из войны, о будущем рейха, а не о собственном благополучии.

Фюрер невидяще взглянул на рейхслейтера и, ничего не сказав в ответ, направился из зала заседаний в свой кабинет.

Присутствующими это сразу же было замечено. Они поняли, что встреча завершилась, однако никто не направился к противоположной двери, словно ждали, что фюрер вернется и вручит еще по одной медали — в этот раз «За терпение».

«Вряд ли он готов сейчас продолжить наш разговор и здраво осмыслить мое предложение, — усмирил себя Борман, глядя ему в спину. — Зато я получил право напомнить о нем в том случае, если Кальтенбруннер, Шелленберг, Мюллер или еще кто-либо из эсэсовско-гестаповской братии сумеет разгадать, какую игру я затеял с Москвой, пользуясь услугами агента Магнуса».

Довольный собой, рейхслейтер уверенно направился к выходу еще до того, как фюрер скрылся за предусмотрительно открытой для него личным адъютантом дверью кабинета.

— Странная какая-то получилась церемония, — обронил Розенберг, обращаясь к фон Риббентропу. Не находите, господин министр?

— Фюрер весьма озабочен недавними событиями в Берлине, — промямлил Риббентроп, сам явно озабоченный тем, что Гитлер давно перестал замечать его присутствие. Авторитет этого политика уже давно не соответствовал не только его самолюбию, но и элементарным требованиям положения министра иностранных дел в верхушке рейха.

— И что-то я не вижу здесь Отто Скорцени, который должен был бы получить эту же медаль из рук фюрера коль уж не первым, то во всяком случае не третьим.

— Все еще не теряете надежды лично освятить восхождение этого обер-диверсанта на престол СС-рейха Франконии? — скептически ухмыльнулся фон Риббентроп.

— Не теряю. Но дело не в этом. Просто срабатывает мое старое правило: воспринимать факты и события не сами по себе, а в контексте. Поверьте моему опыту, господин министр, иногда такой метод приводит к поразительным умовыводам.

— Жаль, что вы не поделились своими наблюдениями с генералами Ольбрихтом и Фроммом. Они-то как раз потеряли способность воспринимать события и факты в каком-либо «контексте». Полагались исключительно на свою ненависть к фюреру.

— Воспользуюсь вашим советом и на всякий случай поделюсь им с Борманом, — мгновенно нашелся Розенберг.

И взгляды двух министров многозначительно скрестились в молчаливом противостоянии.

11

Только теперь откуда-то появилась Анна. Она подходила, осторожно ступая большими неуклюжими ботинками по почерневшему насту из прошлогодней листвы, словно боялась разбудить лежащих.

— Ранен? — негромко спросила она, приблизившись к Беркуту. Кирилл в это время разоружал убитого им унтер-офицера.

— Только этого не хватало. Спасибо, что помогла.

— Какая там помощь? — растерянно улыбнулась девушка. — Мне бы оружие.

— А ты что, умеешь стрелять?

Анна молча взяла из руки Андрея автомат, отсоединила магазин, выбросила патрон из ствола и, снова передернув затвор, щелкнула спусковым крючком. Потом так же быстро заправила патрон в магазин, а магазин присоединила к автомату.

— Убедительно, — признал Беркут.

— Бери меня с собой, пан лейтенант-поручик. Ты все видел.

— Это невозможно. Мы не собираемся партизанить в Польше. Наоборот, постараемся побыстрее проскочить ее, чтобы добраться до Украины. Кстати, кто тебя обучал? — спросил он, отбирая у польки автомат.

— Сами немцы. Наш староста, сволочь, всегда старался подселить их к нам. Говорил: «Там красивая девка», намекал, что, мол... А мне что оставалось делать? Терпела и готовилась к мести. Потому и выспрашивала, что могла. Постепенно приспособилась к винтовке, затем к автомату. И даже — пистолету. Несколько раз хваталась за автомат, чтобы перестрелять их сонными. Хвататься хваталась, но... Так возьмешь, пан лейтенант-поручик?

— Брось, не сторгуемся мы с тобой, — отрубил Андрей, направляясь к машине. — Мы в немецкой форме. Это поможет нам. Но только нам, а не тебе. А главное, куда ты пойдешь?

— Что такое «брось»? — не поняла Анна. Она шла за лейтенантом, почти наступая ему на пятки.

— Брось — это брось.

— Не бойся, вечно ходить за вами по пятам я не буду. Мы вместе, пока не встретим польских партизан. До первой встречи с партизанами... Так ты согласен, лейтенант-поручик?

Значит, до первой встречи с партизанами. Такое условие Андрея вполне устраивало. Но скорее из упрямства, чем из крайней необходимости, вновь решительно ответил «нет».

Какое-то время Беркуту казалось, что девушка наконец смирилась со своей участью и готова вернуться в село. Но как только они подошли к машине, Анна вдруг выхватила у Арзамасцева один из шмайсеров, мгновенно проверила его и, заскочив за передок, навела на Андрея.

Лейтенант даже не успел испугаться, а всего лишь застыл с приоткрытым ртом, замершем на полуслове.

— Так вот: я никуда от вас не уйду! — диктовала свои условия разъяренная полька. — А захотите уехать без меня — перестреляю!

— Ты что, сдурела?! — рявкнул Арзамасцев. — Психичка! Стерва тифозная! Немцев там, в сарае, ты почему-то автоматом не отпугивала.

— Отставить. О сарае забыто, — устало проговорил Андрей и, с опаской взглянув на Анну, — мало ли на что способна разозленная женщина! — сел за руль. — Не будем терять времени.

— Вот так-то лучше, — торжествующе приняла его капитуляцию девушка.

Лейтенант завел мотор, подождал, пока полька усядется рядом с ним, — Арзамасцев предпочел уединиться в кузове — и спросил ее, в какой стороне может быть граница с Украиной.

— Где-то там, — повела Анна рукой впереди себя, сразу же успокоившись. Победительница — она решила не помнить зла. — В любом случае далековато. В этой долине три села. Их надо будет объехать лесом. Я покажу. Потом проедем городок и еще одно село. Дальше дороги я не знаю. Никогда не была там.

— Ожидалось от тебя, конечно, большего, — съязвил Андрей. Должна же быть хоть какая-то месть.

— Но это правда, что о сарае забыто?

— А ты уверена, что Украина именно в той стороне? — не отреагировал на ее вопрос Беркут.

— В какой же еще? — недовольно проворчала Анна. Проблема «сарая» интересовала ее сейчас куда острее, чем проблема выбора пути. — А где-то вон там — Словакия. Будете долго ехать в ту сторону, — кивнула в сторону кузова, — попадете в Белоруссию. Это я точно знаю.

— Так сколько же километров до городка?

— Все шестьдесят. Если двигаться по дороге, а не в объезд, лесами.

Беркут помолчал, словно решал, стоит ли отваживаться на столь длинный путь. И при этом скосил глаза на заманчиво округленные коленки девушки. Полька заметила это и слегка пошевелила ногами, сбрасывая полы шинели, чтобы еще больше оголиться. «Да уж, — подумалось Андрею. — Станет такая отстреливаться от мужчин, в каких бы мундирах они ни явились».

— Что ж, если повезет, в полночь будем на шестьдесят километров ближе к Украине, — похлопал ладонями по рулю. — Ради этого стоит рискнуть. Устроился? — спросил он, выглянув из кабины.

— Поскучайте там без меня, — обиженно как-то ответил Кирилл.

— При первой же стычке мы все трое оказались бы в кабине, как в ловушке. А пока ты в кузове — есть шанс.

— Ну-ну... — неопределенно поддержал его Арзамасцев.

Беркут вырулил на проселок и осторожно повел машину к шоссе.

— Но про сарай ты больше не вспомнишь. Ведь не вспомнишь, пан лейтенант-поручик? — заглянула ему в глаза Анна, почти положив голову на руль.

— При чем здесь я? — чуть смягчил тон Беркут. — Поинтересуйся у ефрейтора. И вообще, что это за чин такой ты для меня придумала: «пан лейтенант-поручик»?

— Чем он тебе не нравится? Очень хороший чин, — заверила его полька. — Офицерский. Не могу же я называть тебя генералом.

12

Когда Скорцени спустился вниз, у подъезда штаб-квартиры Главного управления имперской безопасности его ждали, стоя у «виллиса», личный адъютант Гитлера обер-группенфюрер СС Юлиус Шауб и командир дивизии «Рейх» бригаденфюрер Пауль Хауссер.

— Что произошло, господа? — не по чину жестко спросил Скорцени, едва заметно приподняв руку в приветствии и обращаясь прежде всего к Хауссеру. Он был слегка насторожен столь неожиданным и поздним — уже около шести вечера — вызовом и не скрывал этого. Да и выглядело все странновато: после звонка Шауба оба генерала СС несколько минут ждали его у подъезда.

— Нас желает видеть фюрер. Значит, мы понадобились, я, старый солдат, понимаю это так. — Хауссер тоже ощущал легкую настороженность, но, как и Скорцени, пытался не выдавать ее.

В стране еще не затихла эпидемия арестов в связи с заговором против фюрера. Многие генералы уже оказались казненными, многие еще только ждали решения своей судьбы — кто все еще в штабах, а кто уже в тюрьме Плетцензее. Кто знает, какие они дают там показания? Какие версии и слухи загоняют под строчки протоколов? Правда, генералы у майоров пока что в конвоирах не ходят. Но ведь все может быть.

Скорцени и Хауссер вопросительно взглянули на Шауба. Тот натужно повертел короткой, безнадежно располневшей шеей, туго затянутой в двойную петлю воротника и форменного галстука, и, набы-ченно развернувшись, указал рукой на открытые дверцы машины.

— В аэропорт, господа. Оттуда — в Паденборне.

Бригаденфюрер и «первый диверсант рейха» едва заметно переглянулись.

— Замок «Вебельсберг»? — уточнил Скорцени.

— Время от времени наступают часы, когда фюрер стремится возвращаться туда, к святыням рейха, как набродившийся но пустыне паломник — к только ему известному роднику.

Пораженные его красноречием и уважением к собственной персоне, штурмбаннфюрер СС и бывший командир дивизии, с которой Скорцени дошел до предместий Москвы, уважительно промолчали.

— Так сказал фюрер, господа, — назидательно поднял вверх короткий крючковатый палец Юлиус Шауб. — Я всего лишь пытаюсь постичь смысл молвленного им. Каждый день пытаюсь постичь.

— Там намечено совещание? — спросил Скорцени, вновь обращаясь к Хауссеру. Ему все еще казалось, что, поскольку командир дивизии «Рейх» встретился с Шаубом раньше, то должен был выведать у не столь уж молчаливого адъютанта фюрера все подробности.

— Встреча нескольких очень близких фюреру людей, — ответил за него Шауб.

— ...Я, старый солдат, понимаю это так, — поддержал его Хауссер.

Скорцени до мельчайших подробностей помнил встречу элиты СС, которую фюрер организовал в замке «Вебельсберг» год назад. Для штурмбаннфюрера участие в ней оказалось своеобразным посвящением в «высшие посвященные» Черного Ордена. Но тогда в замок, давно ставший святыней ордена, действительно была приглашена вся руководящая и интеллектуальная элита СС, и речь на встрече шла о создании страны СС Франконии.

Правда, год спустя Скорцени с грустью мог констатировать, что с той поры они ни на шаг не продвинулись к созданию этого самого СС-рейха. Тем не менее идея была выношена, сформулирована и восторженно воспринята всеми, вплоть до отличающегося своим вольномыслием штандартенфюрера д’Алькена[37], вполне допускавшего, что рядом с Великой Германией способна существовать не менее великая Россия, во главе со свергнувшим коммунистический режим Русским освободительным движением.

— Вспоминаете прошлогоднюю встречу в «Вебельсберге» ? — неожиданно спросил Хауссер, провидчески всматриваясь в задумчивое лицо «первого диверсанта рейха».

Скорцени медленно повернул голову и, глядя на подбадривающие, поблекшие глаза своего бывшего командира, впервые за все время их знакомства солгал ему:

— Слишком много дел навалилось. Теперь без службы безопасности даже кусты у дороги не подстригают.

— А мне вспоминается, — мечтательно прервал его бригаденфю-рер. — Да простит меня присутствующий здесь личный адъютант фюрера, но наше руководство допускает огромную ошибку в том, что не устраивает подобные встречи как можно чаще. И что о них не знает вся страна. Время от времени мы должны собираться — будь то в «Вебельсберге», в Берлине, Оберзальцберге или Мюнхене, — но обязательно собираться. Чтобы продемонстрировать... Проникнуться... Осознать общечеловеческое величие... Я, старый солдат, понимаю это так.

— Можете считать, что фюрер услышал ваши заклинания, — не оборачиваясь, признал Шауб. — Встреча, на которую вы приглашены, будет одной из них. Пусть даже в более узком кругу. В значительно более узком.

— И не забывайте о пророчестве Альфреда Розенберга, — напомнил Скорцени бригаденфюрер, — увидевшего в вас будущего императора будущей СС-Франконии.

— Пощадите моих завистников, господин бригаденфюрер. Впрочем, Розенберг всегда был никудышным оракулом.

— Тем не менее фюрер прислушивается к его словам. И потом, согласитесь, человеку, который в канун русской революций был занят тем, что, сидя в мятежной Москве, безмятежно проектировал огромный крематорий, — украшенный колоннадой, испещренный римскими склепами, с оловянными банями и всеми прочими мыслимыми в подобных строениях удобствами и красотами, вплоть до напоминающего архитектурный ансамбль прахово-пепельного кладбища — трудно отказать в прозорливости.

— Крематорий с бассейнами, банями и колоннадой... — ухмыльнулся Скорцени. — Неплохо бы знать, что этот несостоявшийся архитектор-крематорист проектирует в наши дни?

— Кстати, Розенберг тоже приглашен, — обронил адъютант фюрера. — Можете поинтересоваться у него лично.

— Речь опять пойдет о Франконии? — попытался подловить его на излишней разговорчивости Хауссер.

— Только уже не о Бургундии, которую мы так бездарно потеряли. Господи, лучшие в Европе фельдмаршалы, отборнейшие дивизии — и все прахом!

— И все же мои солдаты из дивизии «Рейх» хотят знать, что здесь, в тылу, идея страны СС не умерла. Эсэсманны[38] уже наслышаны о ней и верят, что СС все еще явит миру свой воинский и политический идеал. Я, старый солдат, понимаю это так.

13

— ...Тогда, может, вон там, на холмике? Между соснами. Там сухо. Сосна растет в сухой почве.

Мария посмотрела туда, куда показывал Крамарчук, ни слова не говоря, свернула с тропинки и пошла напрямик через запятнанную ржавыми лужицами долину. Николай уже несколько раз пытался отобрать у нее мертвого ребенка, но Мария только сильнее прижимала к себе умолкший, остывший сверток и простуженным голосом просила: «Не отнимай. Оставь. Найди более-менее хорошее место».

— Но ведь я уже показал тебе четыре таких места, — возмутился Николай, услышав эту просьбу минут десять назад. — Четыре, понимаешь?

— Там нельзя. Ты же видел: вода, болото. Не могу я положить его в такое.

— Еще черт знает где останемся лежать мы с тобой! Думаешь, кто-то станет выбирать: сухо, сыро, низина, холмик?

— Мы — другое дело. Нам — где упадем. А тут... Ты же видишь...

За те дни, которые им пришлось побродить по лесам и лесным хуторам, Мария заметно осунулась, глаза угасли, губы, обычно такие выразительные и чувственные, побледнели и потрескались. Николай боялся признаться себе в этом, но сегодня ему вдруг показалось, что она даже постарела. А ведь и там, в доте, и потом, во время их странствий по Подолии, в какие бы переделки они ни попадали, в любой одежде и в любом виде их медсестра оставалась поразительно красивой. Настолько красивой, что само существование ее посреди этого порохового ада представлялось невероятным.

Да, все четыре места, которые он предлагал раньше, Мария отвергла, но теперь, наконец, оно выбрано. Пробившиеся сквозь серую пелену тумана лучи солнца первым осветили именно тот песчаный холмик с сосенками на вершине, к которому они сейчас устремились. Сама крона сосен, даже искристые дюны излучали солнечный свет, тепло и земное благоденствие.

У подножия холма Николай почти силой вырвал сверток из рук Марии, по каменистой ложбине поднялся на вершину и положил ребенка на большую каменную плашку, которых по ту сторону холма, на склоне долины оказалось великое множество.

— Молитву какую-нибудь знаешь? — спросила Мария.

— Из двух слов: «Сохрани и помилуй». Под пулями творю.

— Я тоже не знаю. Жаль.

Они молча постояли над свертком. Солнечные лучи все упрямее пробивались через крону сосны, согревая влажную продрогшую землю. Если бы солнце появилось утром, возможно, оно сумело бы согреть и это маленькое, умирающее тогда существо. Николаю хотелось верить: если бы появилось и согрело — они сумели бы спасти его. Добрались бы до какого-либо села, до первой теплой хаты, в которой нашлась бы кружечка молока или хотя бы теплого чая, и медсестра спасла бы его. В свою, фронтовую медсестру он все еще верил чисто по-солдатски, как в Бога.

Крамарчук подобрал одну из плашек, взвесил в руке и очертил ее ребром небольшой квадрат могилы. Потом достал нож и врезался лезвием в песчано-каменистую землю. Когда весь квадрат был взрыхлен, они взялись за плашки и, опустившись на колени, начали копать яму. Трудились долго, молча, сосредоточив все свое внимание на этой страшной работе, и казалось, не было силы, которая могла бы прервать, приостановить ее. Крамарчук опасался только одного: как бы яму не залило водой.

Конечно, нужно было бы донести тело ребенка до села и похоронить на кладбище, по-человечески. Но они понимали, что прежде, чем удастся сделать это, нужно будет давать объяснения местным полицаям и старосте. Это им-то, кого немцы разыскивают по всей округе!

Когда могила была готова, Мария еще раз на прощание открыла личико ребенка, помогла опустить тело в яму и только тогда отошла под сосну — выплакаться.

Крамарчуку хотелось подойти к ней, утешить, но вдруг он открыл для себя, что понятия не имеет, как это делать. «Да и есть ли в этом смысл? — подумал он. — Если человек не может не плакать — зачем мешать ему? Господи, а как было бы здорово: самому взять и выплакаться. Чтобы не только ребенка оплакать — всю исстрадавшуюся землю эту, всяк сущего на ней».

Он вновь взялся за плашку, врезался ею в насыпь и неожиданно ощутил, что не может, не в состоянии ссыпать эту влажную тяжесть на тело ребенка! Не разгибаясь, он посмотрел на стоящую по ту сторону могилы Марию, словно просил ее: помоги же!

Мария будто услышала его призыв, подошла, посмотрела сначала на сверток, потом в глаза Крамарчуку.

— Что? — почти беззвучно спросила она.

— Не могу...

— Что?.. — снова спросила она, пытаясь понять, чем ему помочь.

— Не могу сыпать на него камни. Убивать научился. А хоронить нет.

Кристич зарылась пальцами в землю. Казалось, она вот-вот ссунет на этот сверток целый вал песка и щебенки, но в последнее мгновение тоже замерла.

— Как же вот так? — растерянно произнесла она, глядя на Николая. — Хоть бы плащ-палатку какую или телогрейку... Ну, конечно, конечно, телогрейку...

— Брось. Погибнешь, — перехватил ее руку Крамарчук, видя, что она начала расстегивать свой ватник. — Я сейчас.

Он спрыгнул в яму, подрыл одну стенку, вложил сверток в нишу и так, стоя в яме, начал сгребать каменистый песок, словно хотел похоронить себя вместе с ребенком.

Как только холмик был готов, Крамарчук положил на него ту, большую плиту, на которой лежал до своего погребения ребенок, а сверху — несколько сосновых веток. А Мария нарвала в долине охапку сухой травы и разбросала по плите вместо цветов.

— А ведь казалось, что после дота, после всего того, что пришлось пережить на Днестре, никакой смертью меня уже не поразишь, — грустно проговорила она, спускаясь с холма. — Видно, не позволит нам эта война очерстветь.

— Очерствевшему легче. Пережить все это легче.

14

Каменистое взгорье, из которого вырастали стены и башни старинного замка, уже было изуродовано несколькими бомбовыми воронками. Незасыпанные, они представали перед путниками метками судьбы, свидетельствовавшими о том, что она по-прежнему хранит святилище СС от искушения, которому подвергаются английские пилоты и их командиры, проведавшие от агентов Сикрет интеллидженс сервис, что представляет для фюрера и его «черных кардиналов» этот, ничем не выделяющийся среди сонма других подобных, старинный бург[39].

Оставив машину на площадке между двумя каменными башнями-сторожками, возведенными уже, очевидно, в начале нынешнего века, Скорцени направился к воротам. При этом он чуть поотстал от генералов, предоставляя себе возможность еще раз осмотреть эту каменную молитву вечности с позеленевшими стеклами и гордо возвышающимися соборами башен.

И вновь, как и во время прошлого своего посещения замка, Скорцени неожиданно ощутил, что здесь все давно знакомо ему. И вон та, оставленная ядром отметина на привратной башне; и каменная арабеска, украшающая арку; и даже возносящий к потускневшему предгрозовому небу две последние, но все еще могучие живые ветви дуб-патриарх... — все это ведомо ему по какой-то прошлой жизни, прожитой им в седле и в рыцарском облачении.

«Вот-вот заскрежещут цепи подъемного моста, с ревматическим стоном откроются тяжелые дубовые ворота, и встревоженный рожок привратника радужно возвестит обитателей бурга, что доблестнейший из германских рыцарей граф Отто фон Скорцени вернулся в свое родовое гнездо со славой и добычей...» — вспоминались ему фантазий, родившиеся во времена минувшего «возвращения в «Вебельсберг». Замок потом еще не раз снился ему или попросту являлся в воображении. Не ритуальные свечи, не фюрер, склонявшийся над хранящимся здесь в комнате-сейфе «Копьем судьбы» — главным символом СС, а именно сам восстающий из мрака веков и призрачности легенд замок.

«Очевидно, прав был Раушнинг, — подумалось штурмбаннфюреру, — утверждая, что в сущности каждый немец одной ногой стоит в  Атлантиде, где “ищет лучшей участи и лучшего наследства”. Во мне, как и в этом замке, созревают неувядаемые гроздья вечности. Моя душа вселяется в тело воина каждое столетие. Как жаль, что никому не дано проследить этот путь вечного странника».

Они собрались в том же зале, в котором Скорцени входил в круг «особо посвященных». Черный овальный стол, посреди которого чуть возвышался отлитый из бронзы орел со свастикой, обращенный клювом к трону предводителя, черные высокие спинки кресел для прочих рыцарей «Черного Ордена»; двое мрачных верзил-унтерштурмфюреров, стоявших у двери, ведущей в соседний зал, в котором, судя по всему, находился фюрер и, минуя который, можно попасть в комнату-сейф, где хранилось копье короля Саксонии Генриха I, «Копье судьбы».

— Наконец-то вы здесь, Скорцени, — решительно направился к нему рейхсфюрер СС Гиммлер, как только «первый диверсант рейха» выбрал для себя кресло — в конце стола, на овале, чтобы, не наклоняясь, можно было видеть всех присутствующих. — Сразу после совещания вы понадобитесь мне.

— Готов выполнить любой приказ, господин рейхсфюрер, — сдержанно, суховато отчеканил Скорцени. Вообще-то в последнее время задания он получал только от самого фюрера. Если одно из них он получит и сегодня, любые приказы Гиммлера будут лишь отвлекать его.

— Я бы даже не сказал, что речь идет о приказе. Скорее — личная просьба. Но исключительно в интересах рейха. Его будущего, Скорцени, — загадочно блеснул рейхсфюрер остекленевшими в оправах очков глазами.

Штурмбаннфюрер молча выдержал его взгляд и ничего не ответил, словно упорно ждал, что главнокомандующий войсками СС не сдержится и начнет выкладывать спасительную для будущего рейха тайну прямо сейчас.

— Ваша просьба каким-то образом будет связана с той, которую намерен высказать сразу после совещания фюрер? — спросил он, окончательно обескуражив его своей сценической паузой.

— Вас предупредили об этом?

— Нет.

Гиммлер облегченно вздохнул. Скорцени знал, сколь ревниво воспринимал рейхсфюрер СС любое распоряжение, которое кто-либо из прямых подчиненных получал через его голову.

— Уверен, что нет, — теперь уже не задумываясь, ответил Гиммлер, что сразу же заставило Скорцени задуматься. Он понимал: сегодня могут сбыться его худшие предположения — когда придется выполнять два несовместимых задания двух фюреров. — Но точно так же уверен, что оно покажется вам куда более романтичным, нежели все остальные, которые приходилось выполнять до сих пор.

— Мои парни иногда называют себя «романтиками войны» — тут вы правы, — деликатно простил ему намек на романтику «первый диверсант рейха». Он не любил, просто-таки не терпел, когда в его присутствии кто-либо решался окутывать будущее задание фимиамом романтических грез. Они — профессионалы, это их работа... Другое дело, что в любом случае без романтики не обходится. Но это уже как бы само собой.

Однако Гиммлер не стал утомлять ни его, ни себя какими бы то ни было философскими изысканиями. Он отвел взгляд и уже через мгновение, все еще находясь возле Скорцени, напрочь отсутствовал не только в разговоре с ним, но и вообще в этом зале. А когда главнокомандующий СС едва уловимым движением перехватил проходившего рядом командира дивизии «Адольф Гитлер» бригаденфюрера СС Монке, к шефу диверсантов уже направлялся рейхсминистр по делам оккупированных восточных территорий Альфред Розенберг. Увидев его, Отто сразу же вспомнил о несбывающихся пророчествах относительно императора Франконии, тем не менее приготовился выслушать другие, еще более несбыточные.

— Время остановилось, мой штурмбаннфюрер, — бледное лицо главы Остминистериума покрылось налетом свинцовой серости, морщины стали еще более рельефными, глаза — испещренные сетью окровавленных капилляров, с легкой клубничной поволокой — смотрели на мир взглядом уставшего от бренного бытия философа. — Башни «Вебельсберга» ему не подвластны. Будь моя воля, я превратил бы «Вебельсберг» в Кремль Франконии.

Розенберг по-прежнему не знал, что такое улыбка. Когда великосветская вежливость требовала от него изобразить нечто подобное ухмылке, уголки губ прискорбно опускались, словйо у священника, которому выпало счастье отпевать слишком задержавшегося на этом свете, основательно осточертевшего ему соседа-безбожника.

— Если учесть, что свой Кремль русские давно превратили в «Вебельсберг»... — скупо развил его мысль Скорцени, — то это вполне приемлемо. Кстати, нынешний сбор рыцарей Круглого Стола следует трактовать в том духе, что вы сумели вдохнуть, — кивнул он в сторону двери, из которой вот-вот должен был появиться фюрер, — некие новые идеи?

— Если бы речь шла не о нашем высокочтимом, я позволил бы себе мудрое восточное сравнение: «Как новое вино — в старый сосуд».

— И что сегодня бурлит и пенится в «старом сосуде»? — пытался Скорцени выдержать тон и дух, предложенные испытанным пропагандистским полемистом. — Государственное устройство Франконии? Проект ее «СС-конституции», очень смахивающей на устав очередного монашествующего ордена меченосцев?..

— Фюрер действительно встречался со мной. Не скажу, чтобы мы остались довольны друг другом, но...

— Извините, речь шла о Франконии?

— О сохранении самой идеи. Об основательном публицистическом труде, посвященном СС.

— Об императоре речи не заходило? — вновь отдал Скорцени дань собственной иронии.

— До этого пока не дошло. Не можете простить моих предсказаний относительно императора СС-рейха? — еще ниже опустил уголки тонких, иссиня бледных аристократических губ немецко-русский прибалтиец.

— Почему же, провозглашение меня императором уже воспринято и оценено...

— Это полпути к цели. Поверьте мне, старому интригану.

Появились сразу три эсэсовца-официанта с бутылками шампанского на подносах. И Скорцени, и Розенберга это приятно удивило. В прошлый раз до шампанского дошло только после тайного совета.

— Вы опять неправы, господин рейхсминистр, — молвил. Скорцени, наблюдая за их стараниями. Розенберг молча вопросительно проследил за его взглядом. —...Считая, что в замке «Вебельсберг» ничто не подвержено изменениям и новым веяниям.

— В каком-то смысле — да. Однако не стремитесь хоронить идею Франконии, — вдруг решительно покачал головой Розенберг — один из ранних идеологов германского национал-социализма. — Не спешите с отпеванием.

— Разве я поторопился с этим? Извините, не заметил.

— Что вас смущает? Успехи большевиков на Восточном фронте? Как и вы, штурмбаннфюрер, Сталин вряд ли догадывается, что крах германского рейха почти автоматически повлечет за собой и крах рейха коммунистического. Наши системы, наши взгляды, идеологические фетиши, пропагандистские приемы, равно как и способы истребления внутренних врагов, настолько близки, что аналогии не заметит разве что умственно незрячий.

15

Двери, в которых они ожидали увидеть фюрера, распахнулись, но вместо Гитлера возник неизвестный для многих генерал СС — приземистый, широкоплечий, со старательно выбритыми остатками волос на огромной шлемообразной голове. В облике генерала просматривалось нечто такое, что безошибочно роднило его с любым из рода Чингисидов. И даже торжественно уложенная на изгиб левой руки фуражка с невообразимо высокой тульей и новый ослепительно черный мундир не развеивали его придворно-азиатского шарма.

— А ведь только вчера произведен в бригаденфюреры, — сквозь стиснутые зубы, подчеркивая, что сказанное адресовано только Скорцени, прокомментировал появление этого арии-азиата Розенберг. И даже не пытался скрыть сквозящей в его словах зависти.

— Первое представление фюреру?

— В известном смысле. Хотя, с другой стороны, в «Вебельсберге»? С какой стати? За какие такие особые заслуги? Впрочем, из подполковников — прямо в генералы... Часто случается такое в войсках СС?

Скорцени красноречиво промолчал. Что бы там ни говорили о взлете фон Риттера, он, шеф диверсантов, оставался всего лишь майором. Исходить следовало из этого.

— Еще три дня назад оберштурмбаннфюрер Рудольф фон Риттер всего лишь командовал батальоном СС, расквартированным где-то в Польше, в судетских предгорьях, по ту сторону Эльбы.

— Польские тылы сейчас поопаснее русской передовой, — иронично поиграл пепельными шрамами Скорцени.

— Вам приходилось когда-нибудь иметь с ним дело?

— Никогда.

— Случайные встречи?

— У меня неплохая память на лица.

— Не сомневаюсь. Как не сомневаюсь и в том, что отныне вам придется встречаться с ним намного чаще, чем это позволяет прусско-аристократический характер барона фон Риттера. Не зря прежде, чем явиться СС-народу, фюрер встретился только с одним-единственным генералом. По «чистой случайности»... — только сейчас Розенберг перевел взгляд на скромно отошедшего к широкому старинному камину счастливчика. До сих пор он говорил, даже мельком не взглянув на Риттера. Какое-то время Скорцени показалось, что и сам выход новоиспеченного бригаденфюрера на поклон публике полуотставной философ рейха[40] увидел взглядом ясновидца. — Исключительно по «чистой случайности» оказался именно фон Риттер.

— Вам известно намного больше того, что вы только что сообщили мне, — поддался Отто искушению любопытством. Все же ему куда приятнее было разговаривать со стариной Хауссером: «Я, старый солдат, понимаю это так...» И сразу все становится ясно.

— Не более сказанного. Очередная попытка предвидения. Как ни странно, в последнее время я все больше предаюсь сатанинскому соблазну если не предвидеть, то хотя бы предугадать.

— Оказывается, это не одно и то же?

— Не одно. Разные глубины интуиции. Вам, диверсанту, это должно быть понятно.

— Напрягусь, господин рейхсминистр.

Однако мы не совсем удачно прервали наш сократовско-соломоновский диалог как раз на победах русских.

Возвращаться к этой теме Скорцени не хотелось. Только поэтому, чтобы слегка досадить Розенбергу, он пустился в легкие рассуждения по поводу присущей основной массе русских анархической жилки и невежественной полуинтеллигентской лени.

— По крайней мере теперь мне доподлинно известно, что все беды русских были предопределены несколько веков назад, «фатальным смешением крови» [41], случившимся в результате татаро-монгольского  нашествия. И что дегенеративная расовая неполноценность России прямо проистекает из космогонической борьбы азиатского и европейского характеров — несовместимых начал в характере русской нации.

— Двух слов ваших было вполне достаточно, чтобы убедить меня, что более проницательного почитателя моих залежавшихся трудов, нежели вы, в современном рейхе попросту не существует, — полуобиженно удлинилось лицо Розенберга. — Поверьте, это вдохновляет.

— Просто мне показалось, что, среди прочего, вы преисполнены предчувствия новой «чумы в России»[42] , — как можно вежливее улыбнулся Скорцени.

Ритуально украшенная воинственными шрамами улыбка «самого страшного человека Европы» была тем неоспоримым преимуществом, коим Скорцени беззастенчиво пользовался во всех тех немногих аристократическо-кассандровских поединках, которые им приходилось до сих пор вести. Суховато-бесстрастный Розенберг неизменно пасовал перед ней. Так произошло и в этот раз. Хотя Скорцени вовсе не стремился испортить отношения с ним. В том, что «пророческий» дар рейхсминистра следовало использовать часто и мудро — убеждал даже этот небольшой экскурс в восхождение новоявленного бригаденфюрера фон Риттера.

— Всякая чума в России отзывается эпидемиями по всей Европе, — назидательно изрек Розенберг и, поприветствовав слегка приподнятой рукой директора института «Аненэрбе» штандартенфюрера СС Сиверса, дал понять, что на этом желал бы завершить сие милое рандеву. — Не спешите хоронить идею Франконии, штурм-баннфюрер, — молвил он тоном заклинателя. — Не спешите! Она может приобретать иные географические очертания, иные символы. Однако никакие силы — земные ли, небесные — не способны искоренить ее из умов истинных германцев. Никакие! Очень скоро вы в этом убедитесь.

Скорцени попытался ответить, но не успел. Он вдруг почувствовал, что все в этом старинном рыцарском зале замерло. Молчание людей слилось с вековым молчанием каменных сводов, медиумически пронзенные духом предков статуи рыцарей дополняли своей энергией ту особую наэлектризованность атмосферы, которой буквально в считанные секунды преисполнилось все сумрачное пространство средневековой воинской обители.

ЕГО еще не было. Пока что появились личный адъютант — обер-группенфюрер Шауб и личный телохранитель — бригаденфюрер[43] Раттенхубер. Но все удостоенные чести вебельсбергского Круглого Стола молча вскинули руки в приветствии.

Почти зримо — будто огромными песчинками через узкую горловину песочных часов — просачивались и уходили в небытие секунды. В то время как дерево, камни, души людей, само пространство наполнялись почти невыносимым — по мучительности своего магнетизма — напряжением «плотного воздуха»[44] .

Они ждали и ждали... словно жрецы ассирийского храма — появления своего Верховного, возрождавшегося из тленности бытия, святости колдовства и нетленности собственной мумии.

16

Им повезло: в первом же доме, в который они постучались, хозяева дали им по миске супа, несколько картофелин в мундирах и по куску хлеба. Когда моложавая черноволосая хозяйка выставила все это на стол, они не поверили своим глазам, а Мария даже растроганно утерла слезу.

Пока ели, хозяин — один из тех окруженцев, что пристали по окрестным селам к солдаткам и вдовам, — почти с гордостью убеждал, что им действительно здорово повезло. В их Короновке намного спокойнее, чем во многих других селах: до большого леса далековато, партизаны не балуют, староста — мужик мудрый, умеет ладить и с румынами, и с немцами, а полицаи даже побаиваются его. Из рассказа сержанта он уже знал, что Мария — его жена, что Крамарчук немного партизанил, а теперь вот решился окончательно осесть и  заняться крестьянским трудом. Однако то, что Крамарчук партизанил, хозяина не смутило. Наоборот, сознавшись в этом, Крамарчук вызвал у него доверие.

— Не пужайся, земляк-земеля, — успокоил его. — Будь здесь немецкая власть — тебя бы со всей строгостью подозрения. А румынам — лишь бы работник справный. И староста поможет. Не за спасибо, конечно. Вон, рядом, через ложбинку, хата пустует. Поселитесь, детей заведете, кумовья появятся. Старосте скажу, что ты — родственник, из-под Каменки-Скальской. Там у меня и в самом деле родни, как у собаки блох. Я туда ездил. Староста справку давал. Так что все под правду.

Он улыбался чуть ли не после каждого слова. Плотный, мускулистый, с гладко выбритым, едва тронутым паутинкой морщин веснушчатым лицом. И два ряда ровных белоснежных зубов, вид которых почему-то особенно задевал Крамарчука.

— Словом, держитесь за нас с Катеринкой. Она, мармеладик мой, местная. Староста — из ее рода.

— Ты словно обрадовался, что мы наведались к вам? — недоверчиво спросил Крамарчук. Хотя Гридич, как, без имени, представился этот человек, в самом деле сумел расположить к себе. — С чего вдруг?

— Так ведь свой, окопник. Придут наши — вместе «отстреливаться» легче. Скажем, что хотя и жили в селе, а все равно по ночам партизанили. Поди проверь. Вот какой раскувырк! — бросил взгляд на Марию. Та смотрела на Гридича настороженно, с откровенной неприязнью, однако в разговор не встревала.

— Нет, ну дело не только в этом, — вальяжно раскинулся хозяин в самодельном, грубо сработанном кресле-качалке. Похоже, что и низкий (под кресло), стол, и лавки, на которых сидели Катеринка и гости, он смастерил сам. — Главное, появится сосед-ровесник. Ты мне хату перекрыть поможешь, я — тебе. Глядишь: мы уже оба хозяева, а, мармеладик?! — не упускал он ни малейшего случая подержаться за талию жены. Да и жена тоже старалась отходить не дальше того, где он мог достать ее пятерней.

— В сорок первом вы попали в окружение. Ладно, было. Но что, после этого никогда больше не брались за оружие? — вдруг заговорила Мария. — Попали в окружение — и все, смирились?

Гридич удивленно посмотрел на нее и, не сгоняя с лица улыбки, все так же, с ленцой, беззаботно ответил:

— А на кой черт оно мне? Кто в армии, тот пусть и воюет. А тут румыны. У них власть, у них сила. Придут красные — значит придут, я не против. А не придут, мы уже при жене и при деле. А, мармеладик? То-то же! Ты тоже баба молодая, ладная. Обживешься, рас-хорошеешь. И к черту леса, к черту оружие. Все будет ладненько.

— Что будет ладненько? — с холодным презрением переспросила Мария. — Что здесь враги и власть ихняя — это «ладненько»?

— Слушай, кореш-землячок, где ты нашел ее, такую комиссари-стую? — потрепал Гридич Крамарчука по плечу, перегнувшись через стол. — Ты политику из нее выбей, а все остальное пусть при ней. И баба она — во! Не хуже моей будет, а, мармеладик? То-то же!

Мария хотела сказать еще что-то очень резкое, но, уловив ее настроение, Николай вовремя сжал руку девушки у локтя. И она промолчала.

17

Уже близился рассвет, а «Горная долина» по-прежнему содрогалась под раскатами грома, погибельно вспыхивала фиолетовыми факелами молний и отдавалась потокам ночного ливня. Генерал лежал, всматриваясь в окно обожженными темнотой глазами, и настороженно прислушивался к каждому удару стихии.

Мысленно он находился сейчас в иной ночи, иной стране, ином мире. Ночь, которую он переживал, осталась в сорок первом. Это была ночь, навсегда вошедшая в его сознание и его судьбу как «ночь беседы со Сталиным».

Власов не мог бы со спокойной совестью утверждать, что ненавидит Сталина. Та ненависть, с которой он воспринимал существующий в стране режим, не переносилась напрямую на личность человека, правившего сейчас в России. Крайний эгоизм и азиатская беспощадность «вождя мирового пролетариата» была лишь частью всеобщей пролетарской дикости, давно воцарившейся на просторах империи. Дикости, зародившейся под крыльями царского орла и странным образом возведенной в абсолют лютыми врагами царизма — коммунистами.

Генерал взглянул на освещенное синеватой лавиной молнии окно и потянулся за новой сигаретой. Как и всякому фронтовику, грозовые ночи напоминали Андрею Власову ночи передовой. Однако здесь, в тылу — в германском тылу! — раскаты грома и зарева молний пронизывали его жизнь значительно глубже и расщепляли куда основательнее, чем там, во фронтовых командных блиндажах.

За сутки до встречи в Кремле он был доставлен в Москву самолетом. Не получив приказа об отступлении, его 37-я армия еще два дня оставалась на своих рубежах на подступах к Киеву и, несмотря на общефронтовое поражение, представала теперь перед Верховным главнокомандующим в ореоле пусть не очень яркой, неубедительной, но все же славы. Хотя в немецких штабах немало подивились, решая для себя: то ли одну свою армию русские бросили на произвол судьбы, то ли сам командующий превратил ее в армию самоубийц? В иное время потеря его штабом связи со штабом командующего особым Киевским военным округом генерала Кирпоноса инкриминировалась бы Власову как одно из серьезнейших упущений при организации боевых действий вверенных ему войск. Но лишь действительно в иное время и при ином исходе сражения для самой его армии.

Когда Власов вошел в кабинет Сталина, тот еще какое-то время стоял, опершись руками о стол и склонившись над небрежно разбросанными по столу бумагами. Не обращая никакого внимания на генерала, Верховный главнокомандующий лихорадочно раздвигал эти бумаги, что-то недовольно ворчал, а когда, наконец, приподнял голову, сразу же потянулся за лежащей на столе и еще дымящейся трубкой.

Перед Власовым стоял невысокого роста худощавый человек то ли с темно-русыми, то ли с рыжеватыми волосами и с иссеченным оспинками желтоватым лицом. На рослого, почти двухметрового генерала он смотрел с таким неподдельным удивлением, словно вообще не ожидал видеть его в своем кабинете. Или по крайней мере представлял себе его совершенно иным.

— Вам, товарищ Власов, уже известно, в какой ситуации оказались сейчас войска, обороняющие Москву?

— Так точно, товарищ Сталин. В общих чертах, конечно. Однако... — генерал запнулся и растерянно уставился на всесильного вождя, но тот не торопил его. Хотя отлично понимал, что под его гипнотическим взглядом Власов вряд ли способен будет сколько-нибудь внятно развить свою мысль.

— Почему же в общих, генерал? — Верховный главнокомандующий примял прокуренным указательным пальцем табак в небольшой трубке и, не спеша раскурив ее, подошел к висевшей на стене карте. — Вот наши позиции, — обвел мундштуком дальние очертания города, охваченные жирными линиями, стрелами, ромбами и прочими военно-картографическими атрибутами. — Как видите, немецкие войска уже у стен города. — Он молча попыхтел трубкой и зло сверкнул мутновато-карими глазами. — Мы с вами не удержали Минск, потеряли Киев, сдали Одессу... Что, Москву тоже сдавать будем, а, товарищи генералы? — Последние слова он произнес по слогам, откровенно бравируя неукротимым кавказским акцентом. — Я понимаю: городов у нас еще много, отдавать есть что.

— Нет. Думаю, что здесь мы их остановим. Набегались уже.

Сталин нацелился на него своим тяжелым, гипнотизирующим взглядом и зловеще молчал, словно требовал каких-то более веских доказательств его непоколебимости. Причем немедленно.

Больше всего Власов опасался тогда, что Верховный сорвется на крик и что именно он, бывший командарм 37-й, окажется тем генералом, которому придется держать ответ за все вольные и невольные прегрешения командования фронта. Он прекрасно помнил, с какой мстительной жестокостью находили в Москве и в Питере таких вот «козлов отпущения» и в гражданскую, и после нее — в тридцать третьем, тридцать седьмом...

— Москву оставлять мы не будем, — сдали у него нервы. В эти минуты Власов готов был заверять Сталина чуть ли не на коленях. — Это последний рубеж, на котором нужно стоять до конца.

Тыльной стороной ладони той же руки, в которой держал трубку, Сталин потер заросшую седоватой щетиной щеку и, подозрительно покосившись вначале на генерала, затем на карту, словно и в ней таилось предательство, вернулся к столу.

— Мы тоже так считаем, товарищ Власов, — кавказский акцент Сталина стал заметнее и грубее. Власову вновь показалось, что Верховный главнокомандующий умышленно налегает на него. Непонятно только, из каких побуждений. — Мы мобилизуем сотни тысяч рабочих московских предприятий. Созданы целые дивизии ополчения. Это крепкие части. Крепкие, да... — Сталин помолчал, затем спросил: — Как считаете, рабочие выстоят?

— В гражданскую, несомненно, выстояли бы. Однако теперь другая война. Авиация, танки... Рассчитывать только на дух рабочего ополчения особенно не стоит. Нужно срочно подтягивать к столице кадровые части из Приуралья и Сибири.

— Резервы... — недовольно развел руками Сталин. — С кем ни говори, все требуют резервов. С резервами, будь они у меня, удержать Москву сможет и дурак[45] . Но их нет, этих резервов из регулярных войск. Едва успеваем формировать и вооружать полки ополченцев.

Он уселся сам, ткнул мундштуком в сторону ближайшего к Власову кресла и потом долго молча курил, время от времени утаптывая пальцем табак и поглядывая на занавешенное ночной синевой окно.

— Примешь командование 20-й армией, входящей в Северную группу обороны, — наконец заговорил он таким тоном, словно объявлял приговор.

Они оба взглянули на висевшую на стене карту Отсюда Власов не мог проследить за расположением частей своей армии, однако помнил, что они соприкасаются с 16-й армией генерала Рокоссовского.

— Знаю: армия недоукомплектована да и вооружена слабовато. Знаю и то, что сразу же начнешь просить подкрепления, — вопросительно уставился на генерала «вождь и учитель», и во взгляде его Власову почудилась мольба: «Хоть ты уйди отсюда, ничего не прося». Но командарм понимал, что только сейчас, когда он получает назначение из уст самого Верховного; он еще может что-либо выпросить. Рассчитывать на серьезное подкрепление, сидя на передовой, уже будет бессмысленно.

— Мне понятны трудности Верховного командования... Но если речь идет о контрнаступлении с целью прорыва блокады...

— В результате которого врага следует отбросить за Волоколамск и Солнечногорск, а затем теснить и теснить, загоняя в заснеженные подмосковные леса.

— Мне пока трудно судить о состоянии вверенных мне дивизий, однако дня через три я уже готов буду...

— Пятнадцать танков — вот все, что ты сможешь получить у меня, Власов, — вновь резко перебил его Сталин, поднимаясь и давая понять, что беседа завершена. — Можешь считать, что это последний резерв, который способна дать тебе Москва. Больше дать не сможет никто, даже товарищ Сталин. И через неделю армия должна быть готова к прорыву.

* * *

Как завершилась их беседа с «вождем всех времен и народов» — этого Андрей Власов почти не помнил. Последние минуты встречи он пребывал как бы в состоянии прострации. Что сказал Сталин, прощаясь с ним, и сказал ли вообще что-нибудь? Как выходил из кабинета?..

Зато потом генерал еще долго пребывал под магическим воздействием этой короткой ночной беседы с Верховным и постарался сделать все возможное, чтобы не разочаровать его. Во время решающего сражения под Москвой удары его частей можно было сравнить разве что с ударами старой наполеоновской гвардии.

Уже здесь, в Германии, ему показали американскую газету со статьей французской журналистки Эв Кюри[46] , сумевшей пробиться к нему сразу же после освобождения его дивизиями Волоколамска. Только что выкарабкавшемуся из лагеря для военнопленных генералу приятно было узнать, что француженка писала о нем как об одном из наиболее талантливых русских военачальников, прекрасно изучившем стратегию и тактику Наполеона и с должным уважением отзывающемся о командирских способностях генерал-полковника Гудериана, командовавшего тогда 2-й танковой армией вермахта.

«Если бы это ее свидетельство дошло до Берии еще до того, как я сдался немцам, — с холодком на сердце подумал Власов, — он наверняка объявил бы меня врагом народа и германским шпионом».

Но что-то там в ведомстве «верного дзержинца» не сработало, и вместо приговора ему вручили орден Красного Знамени, произвели в генерал-лейтенанты и уже через полтора месяца назначили заместителем командующего Волховским фронтом. Зато потом, в Германии, его сдержанно-лестный отзыв о Гудериане был воспринят с должным пониманием.

В последние дни Власов все чаще загадывал: как сложилась бы его жизнь, выберись он с приволховских болот и вернись в Москву? Раньше он был почти уверен, что его обвинили бы в гибели армии и расстреляли. 2-я ударная по существу погибла, и кто-то должен был ответить, пусть даже менее всего виновный в этом.

Но со временем страх оказаться в числе расстрелянных за время войны командармов и прочих генералов постепенно сменялся тихой завистью. Ведь где-то там, по ту сторону фронта, оставались Жуков, Рокоссовский, Штеменко, Малиновский, Мерецков, которых он лично знал, которые начинали вместе с ним, причем многие, как, например, Рокоссовский, успевший побыть в шкуре «врага народа», не столь успешно. Но тем не менее им суждено войти в историю этой войны как полководцам армии-победительницы. А кем войдет в ее историю он, бывший пленный, а ныне «предатель» Власов?

Генерал нервцо погасил окурок, набросил на оголенные плечи халат и, открыв дверь, вышел на балкон. Очередная молния разразилась прямо у него над головой. Гром ударил так, словно чуть выше него в стену долбануло снарядом-болванкой. Однако Власов не пригнул головы и даже не вздрогнул. Старый фронтовик, он все еще испытывал свои нервы так, словно опять попал на передовую. Рядовым. Как испытывают себя храбрейшие из новичков, пытаясь поверить, что у них тоже хватит мужества подняться в окопе во весь рост, под пулеметным огнем противника.

— Что ж, — молвил он вслух. — Они, конечно, победят. Но это будет всего лишь победа над Германией. Сражения, которые они сейчас выигрывают, еще не главные. Главные произойдут позже, на просторах всей России, когда народ окончательно решит, что вслед за германским национал-фашизмом должен рухнуть и советский коммунист-фашизм. Когда поймут, что мы, «власовцы», оказались в союзниках у немцев вовсе не потому, что преклоняемся перед фашистами и их фюрером, а потому, что слишком уж ненавидим тот большевистский режим, который навязали русскому народу «верные ленинцы».

В соседнем номере, где обитал бригаденфюрер СС Корцхоф, появился свет настольной лампы. Андрей знал, что сейчас этот полу-свихнувшийся на фронте меломан заведет свой патефон и поставит пластинку с музыкой Вагнера, которую станет слушать с таким благоговением, словно ее играют на его собственных похоронах. Бригаденфюрер понимал, что его патефонные всенощные раздражают русского генерала, изводят его, мешая отдыхать, и это его радовало: он и здесь давал бой ненавистным русским.

Притихший было ливень вновь ожил под натиском прорвавшегося с ближайших гор ветра и ударил в лицо Власову обжигающими ледяными струями.

«Господи, поскорее бы настал рассвет!» — взмолился генерал.

Фюрер остановился в двух шагах от «трона», посредине выложенного из красного камня небольшого круга, расположенного строго под куполом. Несколько минут он молчал, и слегка приподнятые руки его застыли в том жесте, в каком застывают руки вошедшего в медиумическое состояние жреца, когда все приличествующие случаю молитвы сотворены и осталось лишь ожидать божьего свершения, уповая при этом... на чудо.

Рыцари Черного Ордена тоже оцепенело творили неслышимую бессловесную молитву — каждый на том месте, где его застало появление Верховного жреца. Огрубленные житейскими невзгодами, увешанные орденами, исполосованные фронтовыми шрамами — они пребывали сейчас в состоянии некоего божественного прозрения, очищаясь от всего того «ложного пути духа»[47] , над сатанинскими серпантинами которого до сих пор витали.

Вряд ли кто-либо из них способен был вспомнить хотя бы несколько слов из церковного молитвенника. Вряд ли кто-либо готов был опуститься на колени, вводя себя в экстаз христианского покаяния, обращаясь к Господу как спасителю. Тем не менее все они находились в состоянии полумагического «видения»[48] , которое позволяло им слиться воедино с Верховным вождем, — несомненно вошедшим сейчас в магическую связь с Высшими Посвященными, с одним из Апостолов Космоса — и заряжаться «энергией плотного воздуха», восходить к познанию сути «решительного поворота мира», возноситься над обыденностью, вырываться из склепов собственного страха, мизерности, предрассудков...  — Дело вовсе не в том, одержим ли мы сейчас решающие победы на погибельных фронтах или же потерпим поражение! — Рыцари «Вебельсберга» понимали, что это заговорил фюрер, тем не менее все они поневоле перевели взгляд на осененный огромным, отсвечивающим лазурью каменного креста купол, отражаясь от которого, слова как бы проникали в зал из поднебесных высей, зарюждаясь где-то в глубинах Космоса. — Истинная сущность нашего призвания заключается не в том, чтобы завоевывать жизненное пространство для одного поколения, одного народа, одной расы. Эти цели — всего лишь то очевидное, что должно побуждать бюргерскую Германию к самомобилизации, к возрождению национального духа, возрождению германской воинственности.

С каждым словом голос фюрера становился все увереннее и звучал все призывнее. Это уже было не обращение к собравшимся, а клич — «Вперед, за вожаком!», — у многих неожиданно всплыл в памяти этот клич первого руководителя Главного управления имперской безопасности Рейнхарда Гейдриха. — «Вперед, за вожаком!!»

— Вы совершенно правы, воины СС... В суетности повседневных событий и нужд я вынужден призывать германцев к послушанию и жертвенности на всех внешних и внутренних фронтах. Но мы представали бы перед Космосом слишком мизерными и презренными, если бы ограничивали наше магическое «видение» осознанием только этого пути, только этих целей...

«Мы в любом случае предстанем перед ними именно в таком облике — слишком мизерными и презренными, — проворчал про себя Скорцени. — Коль уж мы сами воспринимаем себя такими, то чего требовать от них?»

— Не-е-ет! — неожиданно прорычал фюрер так, словно это было предсмертным рычанием мужественного воина, кто, стоя над пропастью, в которую его вот-вот должны столкнуть враги, поражен не столько ужасом предстоящей гибели, сколько несправедливостью небес: почему земной путь его прерван именно сейчас, когда он на вершине славы?! Кто не позволил ему пройти весь отведенный судьбой путь, которым он вел свое воинственное племя? Чем он провинился перед богами? Чем прогневал небесных покровителей? Почему, по какому небесному закону гибнуть должен он — вставший на путь защиты своего народа, своих высших идеалов, — а не коварные пришельцы, захлестнувшие подвластные ему земли зловонностью неистребимой массы своих войск?!

— Не-е-ет! — еще более яростно прорычал фюрер Великогерманского рейха, судорожно сжимая вознесенные к несправедливым небесам кулаки и конвульсивно изгибая туловище, словно вошедший в состояние транса колдун, пытающийся, вместе с неимоверной мощью прорезавшегося голоса, изгнать из себя все то бесовское, что до сих пор двигало им в этой жизни. — Космос не простит нам, если мы завершим свой путь в завшивленных окопах и сойдем в освященную предками Вальгаллу, не оставив после себя ничего, кроме земных шрамов, рыдания близких и стонов усеянной телами и крестами земли нашей! Поэтому я еще раз утверждаю: Не-е-ет! Мы не можем!..

Он замер на полуслове. И все вокруг тоже замерло.

Голос фюрера не сорвался, а лишь на несколько мгновений вознесся куда-то в непостижимую для человеческого восприятия высь, как возносится под смычком маэстро скрипичная струна, прежде чем взорваться заключительными аккордами мессианского хорала.

Фюрер умолк, однако голос его все еще продолжал будоражить заиндевевшие от холода вечности каменные своды «Вебельсберга», все еще возрождался едва слышимым эхом звуковой полумистиче-ской вакханалии.

— ...Мы не должны уйти в небытие вместе с последним погибшим на фронтах солдатом Третьего рейха! Мы не должны сойти с политической арены европейского цирка унтерменшей людьми, сделавшими ставку на силу и начисто проигравшими; людьми, низвержен-ными всеобщей молвой до уровня разжигателей мировой войны, которых совершенно справедливо настиг святой гнев богов.

«Но именно такими — людьми, решившимися развязать вторую мировую и за это подверженными гневу богов, — мы и сойдем с этой всемирной арены цирка унтерменшей», — со всей возможной в данной ситуации ироничностью прогнусавил где-то в глубинах восприятия голос предавшего Скорцени его «внутреннего Я».

— Наше национал-социалистическое движение — не есть движение политических сил одной страны, идея фикс группы политиков и даже не стремление одного народа к власти над остальными народами. Да, мы намерены овладеть этим миром. Но вовсе не для того, чтобы ублажить свои собственные амбиции. Наше движение — это зов Космических Сил. Наглядный урок человечеству как не самая большая по численности нация способна вознестись над собственной заскорузлостью, повседневным бытовым гниением, в немыслимо короткий срок возродить свой еще недавно угнетенный дух; из поверженной врагами страны превратиться в страну, несущую миру новый порядок, новые идеалы, новое мировоззрение!..

«Когда фюрер говорит, то это действует, как богослужение, — молвило, но уже без всякой иронии, то самое мятежное “Я” внутреннего двойника Скорцени, которое не способен был заглушить даже магнетизм речи медиумически вознесшегося над своими слушателями и над самой истиной фюрера. — Когда фюрер говорит, то это действует, как богослужение — вот в чем сила мессианского восхождения Адольфа Шикльгрубера над легионами своих соратников и последователей, над безбрежной ратью германского национал-социалистического ополчения, над пораженчески настроенными умами великого множества земных мыслителей».

— Мы — те, кто диктует миру свой жизненный ритм, свои законы солнцестояния и законы всемирной спирали развития. Мы являемся тем богоизбранным народом, что первым постиг новый порыв циклического обновления мира, который, окончательно сокрушив обломки нынешнего догнивающего века, углубляется в космическую «сумеречность богов», чтобы, пройдя все круги ее очищения, явить миру нового человека. Явить того, кого мир с нетерпением ждет уже в течение многих веков — человека-властелина, человека-полубога. Сверхчеловека!

19

Поначалу Скорцени решил, что это надвигается лавина вражеских бомбардировщиков. Но лишь когда украшенные розоватоголубыми витражами окна вдруг озарились багровыми струями молнии, понял, что древний замок, словно от мощного землетрясения, вздрагивал от раскатов грома.

Пораженный их появлением, фюрер неожиданно резко повернулся лицом к окну, и взоры всех остальных рыцарей «Вебельсбер-га» немедленно обратились туда же.

«Смотрите, — словно бы кричал воспаленный божественным огнем взор вождя нации. — Небеса услышали нас! Это не просто молния, это всевышнее озарение! Этот гром прогремел в нашу честь. Космос откликнулся на наши призывы голосом Учителя!»

Еще более мощный раскат грома буквально расколол каменную твердыню, пройдя волной своего разрушения от шпилей башен, до основания плато, на котором она возвышалась.

Рыцари «Вебельсберга» содрогались вместе с замком, однако продолжали мужественно стоять на своих местах, напряженно вглядываясь в окна-бойницы, словно воины, которые, использовав последнюю возможность сопротивления, предстали перед батареей врага, готовые принять гибель от ее залпов как награду за собственное мужество.

— Каждые семьсот лет, вновь заговорил фюрер, силясь превозмочь лавину грохота, — человеческая цивилизация поднимается на новую ступень физического, нравственного и духовного восхождения к своему идеалу — человеку-полубогу. Но сколь бы высокой ни была эта ступень, из нее не следует, что восхождение завершено, что кому-то дано усомниться в целесообразности дальнейшего пути; что может найтись мессия, который позволит себе и своему народу почивать на паперти божественного храма!..

Речь фюрера становилась все более жесткой и отрывочной. Каждое слово его отливалось из свинца и мощной струёй энергии вплавлялось в серость каменных стен, серость грозового дня, серость человеческих представлений и человеческого бытия.

Каждый слушающий его — «Когда фюрер говорит, то это действует как богослужение!» — должен был седьмым чувством своим осознавать, что эти слова зарождаются не из человеческой гортани, а из грома и молнии, и принадлежат они не обычному смертному, не вождю и даже не Верховному жрецу храма СС, но Высшему Космическому Разуму. Следовательно, постигать их смысл тоже можно, лишь презрев обычную логику, обычные каноны понимания, обычные образы мировосприятия.

— Всяк, решивший отсидеться с сумой на паперти нищих духом и нищих разумом, должен немедленно погибнуть как личность, как ариец, как воин. Так снизойдем ли мы до такой стадии духовного гниения?!

— Не-е-ет! — взорвался зал вместе с очередной вспышкой молнии, похожей на пламя древнего ритуального костра.

— Допустим ли, чтобы наша идея и плоды нашей борьбы ушли в землю вместе с нашими тленными останками?!

— Никогда!

— Зиг хайль! Зиг хайль!

Это «зиг хайль!» слилось с раскатом грома и в следующее мгновение вернулось на землю мощным эхом Провидения. Рыцари «Вебельсберга» уже умолкли, а «зиг хайль» все еще продолжало витать над ними, приобретая собственное звучание, собственную силу, собственную, не зависящую от его носителей жизнь.

Мощный взрыв ветра. Кровавые стенания молнии на старинном витраже, украшенном силуэтом воина, поражающего копьем атлантическое чудовище. Последние отзвуки клича...

На несколько минут в зале вновь воцарилось мрачное молчание. Небо постепенно прояснялось, однако в зале, как, впрочем, и в сознании рыцарей, все еще царил вещий сумрак, не позволявший им освободиться от воздействия медиумических сил — земных и небесных. И поскольку ливня не было, это еще раз утверждало людей в мысли, что внезапно разразившиеся громы и молнии — действительно знак небес, постичь смысл которого им, возможно, и не дано, однако молиться которому все же следует. Как молятся, поклоняясь так и не понятым до конца библейским толкованиям притчи о распятии Христа, позволившего казнить себя тем, кого мог и должен был удержать от столь зверского грехопадения. А затем воскресшего — и тем самым разрушившего святость тяжкого раскаяния, покаяния, благодаря которым палачи Иисуса должны были в муках душевных и физических указать всему человечеству путь к нравственному возрождению. Воскреснув, Иисус превратил все свои муки, саму казнь — в некий фарс Богочеловека, прекрасно знающего, что он бессмертен. Да и терпел ли он по-настоящему муки, обычно выпадающие на долю всякого подвергающегося подобной экзекуции простого смертного?

«Но перед тобой не Христос, а фюрер, — все с той же непримиримой язвительностью взбунтовалось в Скорцени его никакими заклинаниями неубиенное внутреннее Я. — И не тебе, "первому диверсанту рейха”, идеализировать этого проповедника национал-социалистских заповедей».

Однако голос «внутреннего невосприятия» Возник и тотчас же растаял в безбрежии души. А голос фюрера остался, окреп и вновь завладел его сознанием.

— Мы с вами не можем, не имеем права останавливаться на достигнутой ступени нашего возрождения! Известно, что как только одна из наций совершает эту семисотлетнюю поступь, ей являются сыновья Бога[49] . Именно явление этих сыновей становится подтверждением того, что ступень покорена, что нация на верном пути, сумерки богов развеиваются... Но в то же время их появление служит залогом того, что борьба не завершена и что впереди нацию ждет еще более страшный и длительный этап борьбы за свое существование, свои идеалы, свое миропонимание и боголюбие.

— Не кажется ли вам, Скорцени, что сегодня мы присутствуем не на собрании высшего совета и штаба СС, а на апостольском богослужении? — тихо проговорил кто-то прямо в затылок штурмбаннфюреру.

Он оглянулся настолько резко, что говорящий не успел отпрянуть, и почти столкнулся лицом к лицу с... Гиммлером. Вот уж от кого не ожидал он услышать нечто подобное, так это от рейхсфюрера СС!

— Что вы так удивились? — еще тише, едва шевеля губами — но от этого не менее зловеще — продолжал вождь СС. — Время проповедей прошло. Давно настало время действий. Которое мы, похоже, безнадежно упускаем.

— Это время, похоже, упускает нас, рейхсфюрер, — ответил Скорцени, вновь повернувшись к нему спиной. — Так кого будем винить?

— А действительно, кого... винить? — сатанинским эхом отозвался голос Гиммлера в ту минуту, когда фюрер выдерживал очередную «космическую» паузу.

— Вы и в самом деле начали задаваться этим вопросом? — до конца решил стоять на своем Скорцени. — Тогда это серьезный разговор. В принципе его можно начать и в «Вебельсберге».

Гиммлер сконфуженно приумолк. Разговор, конечно, можно было начать и здесь. Но при условии, что говорить будет он. И вопросы последуют не в таком тоне.

* * *

Шеф гестапо обергруппенфюрер Генрих Мюллер, стоявший чуть левее и позади Гиммлера и, несомненно, наслаждавшийся их диалогом, загадочно ухмыльнулся. «Кто кого безнадежно упустил:  мы время, или время нас?» Гестаповские камеры всегда оставались очень удобным местом для того, чтобы глубоко задумываться над подобными космогоническими софизмами. «Не торопитесь, друзья мои, — мысленно остепенил он обоих. — Ваше время еще столько раз “упустит” вас обоих, что сладостность сей божественной загадки тысячу лет будет сопутствовать вам и на том свете».

Однако что он мог сказать им вслух — «первому диверсанту рейха» и вождю СС? Он ведь не фюрер рейха, а всего лишь шеф политической полиции. Его «пророчества» всегда ограничивались скудностью бесстрастных протоколов.

— Я пришел в этот мир не для того, чтобы вести войны, выступать перед собранными на стадионах толпами и исполнять прихоти членов рейхстага! Я вступил в него, чтобы вместе с моими товарищами по партии, соратниками по борьбе, последователями моих и наших общих идей возродить германскую нацию, вывести арийскую расу из всемирного небытия. Но и это не главная моя цель. Основной космической идеей моего появления здесь выступает потребность человечества в Новом Евангелии. Старые библейские легенды уже не способны воодушевлять детей Космоса. Древние христианские заповеди, низвергающие народы до коленопреклонения перед истинными и лживыми пророками, утратили свою созидательную силу. Былые пророчества воспринимаются нынешними поколениями как химеры и видения религиозных фанатиков — коими они в подавляющем большинстве своем и являются.

«Кто это говорит: христианин или убежденный нехристь? Вероотступник, отрекшийся от учения Христа и вновь погрузившийся в злоязычие безбожничества, или потомственный идолопоклонник срамного язычества? — злорадствовал все тот же внутренний, астральный двойник Скорцени, которому, в отличие от облаченного в мундир офицера СС оригинала, позволялось и не такое вольномыслие. — Если этот богохульник до сих пор не отлучен от церкви, то какими же канонами руководствуется церковь сей страны?»

— ...Эти пророчества уже не вселяют ни страха, ни надежды, — вернулся он в реальность Рыцарского зала. — Они мёртвы и пустоглядны, как миражи Синайской пустыни во времена блужданий по ней племени Моисеевого. — Фюрер все еще стоял лицом к медленно просветляющемуся окну. Его голос угасал вслед за тем, как за мифическими картинами витража развеивались сумерки так и не постигшей «Вебельсберг» настоящей грозы. Из отрешенно-медиумического он постепенно переходил в житейски-раздраженный; из возвышенного — переплавлялся в рутинную сухость голоса обычного земного предводителя.

«И все же в словах его заключена великая мудрость нашего века и нашего положения, — неожиданно для себя возразил черномундирный Скорцени своему астральному двойнику. — А если кто-то собирается забрасывать его камнями, то пусть вначале укажет мне вождя, способного заменить Гитлера, возродить нацию так, как возродил он, повести за собой миллионы еще недавно растерянных, подавленных поражением и зараженных провинциальным обывательством германцев, которые никогда раньше не отличались ни особым поклонением своим вождям, ни стремлением к межплеменному единству. Из скопища разноликих германских племен Гитлер сотворил великий народ. Единую могучую нацию. Кто способен повторить его подвиг? Ни-кто!»

«Пока — да, никто, — непобежденно признал астральный двойник. — Но лишь пока, Скорцени, пока... Кстати, почему бы тебе самому не испытать себя короной фюрера Великогерманского рейха? Уж у кого-кого, а у тебя это могло бы получиться. Ну вот... и ты не решаешься. Потому что прежде, чем решиться на такое, следует поверить в свое небесное предназначение, осознать себя полубогом».

— Нравится это кому-либо или нет. Приемлет меня или не приемлет этот мир. Но я появился в нем... — это уже неастральный двойник. Вновь заговорил фюрер, словно «услышав» полемику между черномундирным и астральным Скорцени, он опять воспрял духом. —...Чтобы самим появлением своим, своей борьбой, всей своей жизнью явить миру Новое Евангелие! [50]

Это был прямой упрек Скорцени. Гитлер оказался способным осознавать себя Богочеловеком, а он, «самый страшный человек Европы», — нет.

Штурмбаннфюрер скосил глаза на стоявшего, как все, навытяжку по ту сторону стола рейхсминистра Розенберга. Тот почувствовал его взгляд и величественно повернулся к нему лицом.

Выражения его штурмбаннфюрер разглядеть не мог, и все же ему почудилось, что в ироничной улыбке шефа Остминистериума заложен тот же упрек. В конце концов именно Розенберг первым разглядел в нем императора Франконии.

— Оно, это Новое Евангелие, уже есть, мой фюрер! Кто это мог позволить себе нарушать святость исповеди Верховного жреца ордена? Гиммлер? Борман? Кальтенбруннер? Нет? Штандартенфюрер СС Сивере? Этот полуколдун из института по исследованию наследственности предков «Аненэрбе»?!

Все присутствующее рыцарство едва не взорвалось гневом возмущения. Однако директору «Аненэрбе» неведомы были запреты командной элиты, привыкшей к тому, что, когда фюрер говорит, остальные внемлют, ибо таков их удел. Он-то привык к тому, что, являясь время от времени — правда, в последнее время все реже, поскольку, погрязший в военных неудачах и паутине, сплетенной заговорщиками, фюрер попросту отмахивался от него, прорицателей и астрологов —...пред очи фюрера, обязан был говорить, говорить, говорить... Пока у вождя хватало терпения выслушивать его. Раньше так и было — выслушивал. Не пора ли вернуть себе былое расположение?

— Это Новое Евангелие — бессмертный «Майн кампф»! Библия нацизма. Нет-нет, не оспаривайте, мой фюрер! «Майн кампф» — не просто свод философских воззрений. Его страницы воодушевлены космической энергией Бриля! Каждый, кто соприкасается с этим пророческим трудом, неминуемо обращается к Высшему Разуму, проникаясь вещей силой людей-богов Шамбалы. Устремляется к посвященной вечности сынов Атлантиды. Именно так все мы должны воспринимать библию нацизма. Именно в таком ореоле должны будут истолковывать ее все последующие поколения. Даже если нам суждено уйти — она принадлежит той вечности, которая, в силу законов космического развития, не способна уйти вместе с нами. Она останется, ибо принадлежит этому миру, как принадлежат ему бессмертные египетские пирамиды, таинства Атлантиды, все сотворенные высшими существами непознанные чудеса планеты.

«Где Геббельс, черт возьми? — скучающе прошелся Скорцени взором по собравшимся. — Уж он-то, как никто иной, должен был бы оценить это словесное извержение штатного прорицателя. О, да его нет! Странно. Очень странно...»

Скорцени действительно только сейчас обнаружил, что Геббельса-то на столь высоком собрании не оказалось. Что бы это могло значить? Только одно: вся эта проповедь, это божественное чревовещание фюрера возникло спонтанно. Как несостоявшаяся гроза над «Вебельсбергом». Их собрали сюда вовсе не ради этих откровений, а по совершенно иному, более прагматическому поводу.

— ...Извините, фюрер, что позволил себе ворваться в поток ваших мыслей, — вдохновенно, ничуть в душе не извиняясь, завершал тем временем свой верноподданнический пассаж штандартенфюрер Сивере. — Но все мы убеждены, — обвел рукой собравшихся, — что Новое Евангелие уже создано. Другое дело, что теперь нужны мудрые, преданные нашему учению апостолы. Божественных поучений всегда с лихвой хватает на всех апостолов мира. Беда в том, что самих апостолов и пророков постоянно не хватает. К тому же они, как правило, слишком немощны по сравнению с Учителем.

20

Они выехали из леса, и Андрей сразу же в нерешительности остановил машину, не зная, куда дальше вести ее. Проселок сворачивал в болотистую долину и змеей подползал к шоссейке, по ту сторону которой тоже виднелись болотистые кочки.

После ночевки в сыром туманном лесу лейтенант уже почти час вел машину по ухабам разбитой лесной дороги, петлявшей рядом с этим шоссе, не рискуя, однако, выехать на него. Но теперь он не видел иного выхода, кроме как положиться на волю судьбы и проскочить всю эту болотистую равнину по булыжнику.

— Что наблюдаешь, ефрейтор? — высунулся он из кабины, медленно подъезжая к изгибу дороги.

— А что в этом тумане увидишь? — стоя осматривался Кирилл. — Прямо по ходу — вроде бы силуэты домов. Так ведь напрямик не пробьемся. Подъехать можно только по шоссе. Бросаем, к черту, этот катафалк, уходим лесами. Так надежнее.

— Лесами всегда надежнее, — согласился Беркут, однако на повороте все же свернул к шоссе и через несколько минут, едва не забуксовав при выезде, выбрался на пустынное брусчатое полотно. Большей частью своей эта дорога проходила через леса, и ночью немцы, очевидно, не решались двигаться по ней, опасаясь партизанских засад. Но посты у населенных пунктов наверняка были.

Дремавшая до этого в углу кабины Анна проснулась от резкого качка. Удивленно взглянув сначала на Беркута, потом на скользкую от тумана дорогу, она вцепилась в рукав лейтенанта:

— Где это мы, пан лейтенант-поручик?

— Это я хотел у тебя спросить. Да только ты весь молебен проспала. Жалко было будить.

— Знаешь, с тобой мне почему-то совершенно не страшно, пан лейтенант-поручик, — сонно пробормотала она по-русски, с милым польским акцентом. — В своем доме я очень редко засыпала спокойно, а тут... Наверное, потому, что ты храбрый, пан лейтенант-поручик, — слегка коснулась пальцами его волос на виске. — С тобой всем будет легко.

— Глупости. Со мной труднее, чем со многими другими офицерами, — остудил ее Андрей, не отрывая взгляда от дороги. Но ощущать ее прикосновение было приятно. — Попробуй сориентироваться, где мы находимся. И не мешай.

— Не знаю, — ответила она по-польски. — Где-то посреди «Великой Польши от моря до моря».

— Ефрейтор, что наблюдаешь? — снова высунулся он из кабины.

— Слева от дороги, возле леса вырисовывается что-то вроде хуторка.

— Божественно.

— Только боюсь, что все кровати и сеновалы заняты немчурой.

— Мы люди необидчивые.

— Стоп, впереди колонна!

— Вот это хуже.

— Что же будет, если они нас остановят? — заволновалась девушка, хватаясь за ручку дверцы.

Громов промолчал, до предела выжал педаль газа и еще пристальнее всмотрелся в рассеивающийся предутренний туман, разрываемый на повороте дороги десятками фар. Поста не видно. Останавливать машину старший колонны не станет. С какой стати? Однако лучше было бы свернуть к хутору чуть раньше, чем приблизятся немцы. Вдруг офицеры уже знают, что партизаны перебили фуражиров и угнали машину.

Свернуть-то он сумел, но при этом едва не зацепил бортом передок ведущей машины. И слышал, как, открыв дверцу, старший колонны что-то заорал ему вслед. Однако Беркут уже облегченно почувствовал под колесами укатанную колею хуторской дороги и, тоже приоткрыв дверцу своей кабины, поправил лежащий на коленях автомат.

Первые три постройки оказались пустующими, полуразрушенными домами. Потом возникли два амбара и какая-то полуземлянка, которую венчала разбитая голубятня. И лишь за густой рощицей открылся большой бревенчатый забор, охватывавший дом и надворные постройки и делавший всю усадьбу похожей на древнеславянскую крепость.

— Анна, попробуй договориться с хозяином. Ты, ефрейтор, спрячься пока, до поры до времени в кузове. Я сейчас.

Пока девушка вызывала хозяина, Беркут оббежал усадьбу и наткнулся на едва заметную калитку, даже не калитку, а низенький, проделанный в заборе лаз, выводящий к поросшему кустарником оврагу, за которым начинался лес. Прильнув к щели в заборе, он видел, как открылось окно и через него один за другим выскочили трое мужчин в гражданском, но с винтовками в руках, и бросились к лазу.

Лейтенант едва успел заскочить за угол забора и затаиться там в кустах, чтобы не напороться на них. Однако уже оттуда он хорошо видел, как убегавшие скрылись в глубоком извилистом овраге. Выждав несколько минут, Андрей подкрался к нему и, убедившись, что засады там нет — партизаны то ли скрылись в зарослях, то ли нырнули в подземелье, — проник во двор и осторожно приблизился к дому.

— Негде у меня остановиться! — услышал он грубый голос хозяина, стоявшего у все еще закрытых ворот. — Передай, что здесь уже отдыхают немецкие офицеры. Большие чины.

Что ответила хозяину полька, Андрей не слышал. Осторожно пройдя под стеной, он толкнул незапертую дверь. Весь большой, на четыре комнаты, дом был пуст. Но одна из комнат, в которую он прошел через кухню, еще хранила в себе запах табака, портянок и давно нестиранного белья.

21

Штурмбаннфюрера СС Вольфрама Сиверса Гитлер выслушал, пребывая в полной растерянности. Он не только не понимал, о чем говорит директор института, но и почему он вообще что-либо осмеливается говорить. Только что он, фюрер, подобно Верховному жрецу храма СС подвел своих слушателей к важнейшей заветной мысли — он должен явить миру Новое Евангелие! Идея эта неоспорима уже в самой сути своей, а потому не подлежала никаким, даже его собственным сомнениям. Так кто тут осмелился усомниться в ее «небесной» целесообразности, да к тому же столь примитивным, наглым образом?!

Когда директор «Аненэрбе» наконец умолк — фюрер, обладавший способностью и потребностью говорить часами, мучительно переживал любое, пусть самое ненавязчивое словесное невоздержание, исходившее от кого бы то ни было, — он судорожно ухватился руками за кожаную спинку «трона» и, почти налегая на нее грудью, какое-то время опустошенно всматривался в пространство перед собой.

«Новое Евангелие» — последнее, что он мог вспомнить из своей пространной речи. Все остальные идеи и мысли развеялись вместе с дымом словес. Такое с Гитлером случалось уже не раз. Поток слов зарождался как бы сам по себе, подчиняясь какому-то внутреннему космическому наитию. Словно бы не сам он — кто-то Высший вещал его устами высшие истины, которым, как и истинам библейским, следовало верить, не подвергая их сомнению. Как никто не подвергает сомнениям весьма сомнительные изыскания в области «локализации духа»[51] святотатствующих чернокнижников из «Аненэрбе».

Но вот вдохновение иссякло, слова утратили свою магию, наступала мучительная фаза полнейшей интеллектуальной прострации, которую с каждой новой проповедью фюрер переживал все мучительнее, словно наркоман, внезапно вырванный из мира божественных иллюзий и ввергнутый в ненавистный ему мир презренных реалий.

— Шауб, — подозвал адъютанта.

— Слушаю, мой фюрер, — приблизился к нему обер-группен-фюрер.

— Почему они все еще стоят?

— Они все еще стоят, мой фюрер, — остался адъютант верен своей полуидиотской привычке повторять последние слова, сказанные вождем.

— Почему? — чуть громче и раздраженнее поинтересовался Гитлер.

— Слушают, мой фюрер.

— Кого? — присутствие высших чинов совершенно не смущало Гитлера. Он общался со своим личным адъютантом так, словно все они уже были выдворены из зала.

— Большинство, очевидно, вас, мой фюрер.

В зависимости от настроения фюрер мог бы воспринять его ответ то ли как шутку, то ли как откровенное издевательство. К счастью Шауба, он не готов был сейчас к столь утонченному восприятию.

На самом деле в словах адъютанта не было ни того ни другого. Просто Шауб не мог простить генералитету его заговора против Гитлера, а потому использовал любую возможность, чтобы напомнить покровителю о всеобщем черном предательстве, царящем при его дворе.

— Но далеко не все, — запоздало добавил он.

— Прикажите им сесть.

— Не сделают этого, пока не сядете вы, мой фюрер, — объяснил Шауб, продолжая стоять рядом с Гитлером в полупоклоне — по-лакейски кланяясь и попросту наклоняясь над ним.

— Помогите мне.

Скорцени видел, как Шауб почти силой разжал судорожно впивающиеся в черноту спинки пальцы фюрера и, поддерживая его за локоть, помог обойти трон и усесться.

Розенберг и Скорцени непроизвольно переглянулись. Штурм-баннфюрер почувствовал, что в душе рейхсминистр ликует. Он был прав: Скорцени уже нечего рассчитывать на величие своего былого кумира. Нынче оно ничтожно.

«Неужто этот прибалтийский германец действительно стремится подтолкнуть меня к трону фюрера? — неожиданно подумалось "первому диверсанту рейха”. — Прекрасно понимая, что самому ему не протолкаться, Розенберг, судя по всему, наслаждается мыслью, что сумеет усадить на место канцлера своего человека. Его старания подобны завистливой старательности молодого тренера, вовсю пытающегося заставить своего воспитанника демонстрировать результаты, каких никогда, ни при каких обстоятельствах не смог бы достичь он сам.

— Садитесь, господа, — молвил фюрер в таком тоне, словно едва сдерживался, чтобы не спросить: «Какого черта вы здесь толпитесь?»

Скорцени сел и проследил за тем, как усаживается Гиммлер. После обмена с «великим магистром» СС несколькими в общем-то ничего не значащими фразами он чувствовал себя так, словно только что между ними произошла серьезная стычка.

— По-моему, уже все сказано, — задумчиво и как бы про себя проговорил Гиммлер. Сегодня его явно одолевал дух противоречия, обычно несвойственный ему, особенно по отношению к фюреру.

— Мне тоже не помешал бы прощальный бокал шампанского, — заметил Скорцени, и оба рассмеялись. Штурмбаннфюрер вспомнил, что после этого великого сбора ему еще предстоит беседа с шефом СС. Так стоило ли накалять атмосферу?

— В прошлый раз под сводами этого же зала мы говорили о Франконии, — теперь голос фюрера звучал с заунывной будничностью. Но Скорцени знал, что на многих гипнотически воздействует именно монотонность его речи. — Времени прошло немного, но оно оказалось безжалостным по отношению к нам и нашим идеям. — Гитлер вновь выдержал натужную паузу, и когда всем уже казалось, что он попросту потерял нить мысли, ударил ребрами ладоней по столу, почти так же, как обычно это делал — только уже по ребру стола — Эрнст Кальтенбруннер, что всегда означало, что тема исчерпана или, наоборот, его собеседник слишком удалился от нее.

«Очевидно, настало время собирания камней, когда каждый желает знать, какой из ранее разбросанных достанется теперь ему, — мысленно согласился с фюрером Скорцени. — Франкония — один из таких «камней».

— То, что вы сейчас услышите, не подлежит разглашению. Каждый из вас получит список присутствовавших, даб& вы помнили, что мной информирован именно этот круг людей. Пока нам трудно рассчитывать на то, что идея создания Франконии будет осуществлена в Бургундии. — Даже Скорцени слышно было, как фюрер тяжело вздохнул. Мысленно он наверняка представил себе карту, которая всегда у него на рабочем столе и на которую только сегодня утром адъютант от вермахта[52] нанес последние очертания линии фронта. Скорцени тоже помнил эти очертания и понимал, что там есть от чего прийти в уныние.

— Тем не менее настало время, когда мы должны концентрировать наши лучшие силы СС, чтобы готовить их к новому, решающему этапу борьбы. Намечено два пункта такого сбора. Первый из них — «Альпийская крепость»[53] ...

Словно по мановению факира, появился шеф-адъютант Бурк-дорф, развернул перед фюрером небольшую карту и, неслышно ступая, удалился. Прежде чем развить свою мысль, фюрер несколько минут сидел, молча уставившись в карту, словно видел ее впервые, затем медленно, по-школярски прошелся пальцем по линиям Альп-Франконии.

— В общих чертах идея Альпийского редута нами уже обсуждалась. Уже даже предприняты усилия по созданию некоторых узловых пунктов его обороны, базирования и жизнеобеспечения. Но теперь настало время заняться им вплотную.

— Можно смело утверждать, что лучшее время для этого давно упущено, — едва слышно прокомментировал Гиммлер.

Только сейчас Скорцени обратил внимание, что рейхсфюрер СС сидит не по правую руку фюрера, как в прошлый раз, а в явном отдалении. Правда, он успел сместиться таким образом, что теперь располагался как раз напротив вождя. Лицом к лицу. В этом перемещении, очевидно, следовало усматривать некую кадрово-политическую символику. Однако «первому диверсанту рейха» некогда было заниматься ее толкованием.

— Задумывая «Альпийскую крепость», мы исходили из нескольких факторов. Во-первых, она будет располагаться в самом центре  Западной Европы, что позволит нам в трудные минуты поддерживать нужные связи с представителями многих стран. По площади она составит несколько десятков тысяч километров и довольно быстро может определиться как новое, пусть даже временное естественногосударственное образование.

В зале воцарилась такая же напряженная тишина, как во время медиумического сеанса фюрера. Только сидевший чуть впереди Розенберга командир дивизии «Адольф Гитлер» бригадефюрер Вильгельм Монке[54] нервно поерзал на своем стуле. Один из немногих генералов, удостоенных Золотого Креста, командир ударного отряда СС, он имел право демонстрировать особую ответственность за судьбу черного легиона Германии. Правда, сейчас его полкам, сражающимся против англо-американцев на Западном фронте, было нелегко. Но ведь бросали-то их всегда на те участки, где приходилось особенно туго.

— «Альпийская крепость» создается нами с учетом того, что ее естественными границами станут мощные горные массивы. На востоке — это горная система Нидер Тауерн; с запада, за небольшой грядой мы получаем естественного союзника в лице нейтральной Швейцарии, на севере определимся по горной системе Баварских, на юге — Карнийских и Далматинских Альп. Таким образом, наша Альпийская Франкония будет включать в себя части территорий Германии, Австрии и Италии. Столицей этого СС-рейха станет Бер-хтесгаден, штаб-квартирой генерального штаба — замок Орлиное Гнездо, который к тому времени будет расширен, укреплен и усилен средствами противовоздушной обороны.

* * *

Присутствующие молчали. Однако Скорцени показалось, что в душе каждому из них вдруг захотелось поскорее оказаться за валами  этого редута, как ополченцам, сражающимся на подступах к «своей» крепости, — за ее стенами. Но открывать перед ними ворота никто не собирается. Слишком уж зыбким и недолговечным оказывался каждый новый рубеж, на котором пытались удержаться редеющие германские войска.

— Мною уже отдан приказ о создании на территории Альпийской Франконии запасов продовольствия. Началось строительство подземных ангаров для авиации. Целые горы будут превращены нами в естественные доты. Пещеры и штольни станут идеальными укрытиями и бомбоубежищами. Туда же будут перенесены лаборатории и конструкторские бюро, занимающиеся созданием сверхсекретного и сверхмощного оружия, способного истреблять врагов целыми дивизиями.

«...Что весьма “перспективно”, — согласился с ним Скорцени, — если забыть, что истреблять их придется уже на территории Германии».

Он знал, что речь идет о «Фау», которые будут начинены зарядами, взрывная сила коих основывается на мощи ядерных реакций. Его агентура, сумевшая проникнуть в круг людей, близких к конструктору «Фау» Вернеру фон Брауну, — увы, таким шпионским способом приходится добывать сведения не только о противнике! — уже доносила, что при создании этого оружия планируется использовать новейшие разработки «отца ракетчиков», соединяя их со сверхсекретными разработками профессора фон Гейзенберга и нескольких его учеников, вплотную занимающихся проблемой расщепления атома.

Но знал Скорцени и то, что такие же исследования ведутся сейчас в Соединенных Штатах, Англии и наверняка в России. Способна ли будет Альпийская Франкония с ее ограниченными запасами сырья, научно-технических и людских ресурсов соревноваться с Америкой и Россией? Достаточно ли точно взвесил фюрер возможности столь усеченного рейха?

— При должной подготовке «Альпийская крепость» способна в течение достаточно долгого времени оставаться неприступной. Действия танковых групп противника будут крайне ограничены, налеты авиации — малоэффективными, поскольку мы будем обладать недоступными для ее ударов горными бункерами да к тому же — мощной противовоздушной обороной. В обычных же наземных боях враг станет нести огромные потери. Но главное заключается не в нашей мощи, а в слабости врага. Соприкоснувшись на территории Германии, бывшие временные союзники мигом окажутся теми, кем они являются на самом деле — непримиримыми врагами.

«А ведь фюрер впервые столь откровенно заговорил о возможном поражении Германии, — отметил Скорцени. — Мало того, он говорит о поражении рейха почти как о свершившемся факте».

— ...И тогда англо-американцы поймут, что у них есть только одна сила, способная по-настоящему противостоять русско-азиатским ордам, — это Германия. Кстати, на нашем совещании присутствует гаулейтер Тироля, ветеран национал-социалистического движения Франц Гофер...

Не дожидаясь, пока фюрер предоставит ему слово или хотя бы закончит представление, Гофер поднялся и, нервно одернув полы френча, неожиданно высоким, фальцетным голосом произнес:

— Да, мои товарищи по партии, я предложил фюреру создать в горах Тироля неприступный редут. — Седой, сутулый, он напоминал не ко времени состарившегося тирольского пастуха, на которого только сегодня утром напялили эсэсовскую форму. Чувствовал он себя в ней, как сельский пастор — в костюме Отелло на подмостках бродячего театра.

Услышав это заявление, Гитлер откинулся на спинку кресла и нервно забарабанил пальцами по столу. Гофер допустил серьезную ошибку, о которой пока даже не догадывался, — он помешал фюреру выдать идею Альпийской Франконии за свою собственную. По опыту подобных совещаний фюрера Скорцени знал, что подобной оплошности тот не прощает.

— Горцы будут сражаться до конца, — вдохновенно продолжал тем временем гаулейтер. — Тирольцы и баварцы станут теми германскими племенами, с союза которых начнется новое возрождение рейха. Ждем ваших приказов, мой фюрер!

22

Лейтенант уже собирался уходить, когда с чердака вдруг донесся какой-то шорох, а вслед за ним — то ли шепот, то ли стон. Шагов он не расслышал, но понял, что кто-то там переползает или устраивается поудобнее.

Осторожно ступая, чтобы не выдать себя, Беркут внимательно осмотрел укутанный утренним сумраком довольно низкий потолок и вдруг прямо у окна обнаружил небольшую дверцу, которая вела на чердак. Чтобы попасть туда, достаточно было стать на подоконник.

— Эй, ну как ты там? — негромко спросил он по-польски.

— Где швабы? — послышалось в ответ.

— Все еще у дома.

— Так чего вы ждете? Они же схватят вас.

— Молчи, тогда не схватят.

Тот, на чердаке, сказал еще что-то, но Беркут уже не расслышал, что именно. Он метнулся к двери и, столкнувшись за порогом дома с хозяином — рослым, грузным мужчиной лет шестидесяти с небритыми обвисшими щеками, — вцепился ему в плечо, развернул и тоном, не допускающим никаких возражений, приказал по-немецки:

— Немедленно открой! Быстро-быстро! — И, подталкивая автоматом, погнал его к воротам.

— Кто вы? — по-польски спросил хозяин у девушки, пропуская ее и Арзамасцева мимо себя. Наверное, он решил, что по-польски немцы не понимают. — Скажи мне, дочка, кто вы?

— Люди, — вызывающе ответила Анна, стараясь не смотреть ни на хозяина, ни на Беркута. Она ведь так толком и не знала, как представлять своих попутчиков-беглецов.

Впрочем, и сама Анна — растрепанная, в изодранной юбке, которую она даже не пыталась прикрыть полами распахнутой измятой шинели, одной из тех, что достались им от тыловиков — выглядела слишком нелепо для того, чтобы казаться женщиной, просто указывающей путь немцам.

— Расспросы потом, — не грубо, но довольно жестко объяснил хозяину лейтенант, закрывая ворота на запор. — А пока что накормишь нас и позволишь два часа отдохнуть в своем доме. — Он говорил все это по-немецки, но поляк отлично понимал его. — Или, может быть, ты принципиально не желаешь принимать у себя германских солдат?

— На войне солдат в гости не зовут. Приходят, не спросившись.

— Тоже верно. Но поесть-то у тебя что-нибудь найдется? — уже менее воинственно поинтересовался Беркут, когда они вошли в дом.

Осматривая этот хуторской особняк, лейтенант успел заглянуть в довольно большую стоящую на огне кастрюлю. Она была наполнена картошкой. Ясно, что своим появлением они помешали дождаться завтрака четверым ушедшим отсюда полякам.

— Нет у меня ничего, — мрачно ответил хозяин, заступая собой печку и жестом приглашая их в другую комнату, в которой еще недавно находились партизаны.

— Ефрейтор, загляни и котел, готово ли жаркое, — скомандовал Андрей, но теперь уже по-русски. — Хозяин угощает нас.

Услышав русскую речь, поляк обмер.

— Так вы не немцы? Вы что, русские? — спросил он на довольно сносном украинском языке.

— Будем считать, что русские, — подтвердил Андрей, тоже переходя на украинский. — А вы из местных украинцев?

— Из местных.

— Божественно. Считайте, что мы с вами земляки. А потому давайте откровенно: кто были те четверо, что ушли из этой комнаты через окно, а затем — через потайную калитку?

— Так вы видели их?!

— Кто они? Польские партизаны?

— Да как вам сказать... — замялся хозяин.

— Говорите, как есть. Партизаны? Шайка грабителей? Дезертиры, которые пережидают, гадая, чем кончится война?

— А кто вы? Почему в немецких мундирах?

— Советские десантники. Этого признания достаточно? Или, может, еще и документы предъявить? Повторяю вопрос: кто эти люди? Четверо убежавших отсюда и тот, пятый, что дрожит сейчас у вас на чердаке? — показал пальцем на потолок. — Если не скажете правды, придется снять его оттуда и хорошенько допросить.

— Они — партизаны. Можно и так сказать, — вновь нерешительно как-то начал объяснять хозяин. — Но не польские. Они — тоже украинцы. Небольшая группа, которая начала действовать еще до войны. Против поляков. За независимую Украину.

— За Украину? Здесь, почти под Краковом?!

— Поляки всегда были врагами украинцев. До сих пор они оккупируют часть Украины. Можно считать, что это — революционная организация украинцев. Однажды они даже стреляли в польского генерала.

— То есть это националисты? ОУ Н?

— Эти-то как раз не из ОУН. Они как бы сами по себе. У них тут какая-то своя организация. Только черт их знает, какая, — уже совсем тихо объяснил хозяин, то и дело поглядывая на потолок. Уж очень ему не хотелось, чтобы седевший там партизан слышал его объяснения. — Их тут небольшая группа.

— Так что, они так до сих пор и воюют против панской Польши?

— В том-то и дело, что сейчас они нападают на немцев. Но поляков тоже ненавидят. И тех, что за лондонское правительство, и тех, что за коммунистов. Но... боевиков у них осталось всего человек двенадцать.

— Значит, вас они считают тринадцатым?

— Меня — нет, — решительно возразил хуторянин. — Я сам по себе. У меня немного земли и мне совершенно безразлично: польская она или германская. Земля — она просто земля. Я — хозяин, вот что я вам скажу.

Беркут понимающе помолчал: хозяин так хозяин. Назвался бы им хуторянин в той части Украины, что за границей, могли бы расстрелять как классового врага. Возможно, потому с такой гордостью он и заявляет о своих правах на землю.

— Как зовут того? — взглянул Беркут на потолок. — Он что, ранен?

— Рана нетяжелая. Но еще бы день-другой нужно бы отлежаться. А зовут Звездославом.

— Впервые слышу такое имя. Если он может спуститься, пусть спускается. Позавтракаем вместе. Ефрейтор, ты говорил, что в машине обнаружился ящик с консервами.

— И два мешка с мукой.

— Мешки с мукой мы оставляем вам, — объяснил Андрей хозяину. — А консервы нам самим пригодятся. Дорога есть дорога. Но пару банок пустим в расход уже сейчас.

23

Выступление гаулейтера Тироля вместило в себя одну-единственную важную информацию, которая, хотя ничего и не меняла в отношении к идее «Альпийской крепости», зато удовлетворяла неизысканное любопытство присутствующих: замысел-то, оказывается, созревал далеко от Берлина, вдали от кабинетов рейхсканцелярии. На этом обсуждение могло бы и завершиться, но фюрер упорно подбадривал высших руководителей черной гвардии рейха. Возможно, только поэтому Гиммлер неохотно поднялся и предложил:

— То, что в состав Альпийской Франконии войдут горные регионы Германии и Австрии — совершенно естественно. Аншлюс является следствием вполне понятного стремления некогда раздробленного германского народа к единству, — произнося все это, Гиммлер мрачно изучал стол перед собой, не демонстрируя при этом никакого энтузиазма. — Уверен, что, с точки зрения дипломатии, а также исходя из международных правовых основ, этот факт не может давать никаких серьезных оснований для протеста.

— Вы говорите сейчас не как рейхсфюрер СС, а как сицилийский адвокат, — не удержался Гитлер. В последнее время он позволял себе подтрунивать не только над Герингом, но и над Гиммлером. Поражения на фронтах вызывали у него разочарование во многих старых соратниках.

Гиммлер замялся. То, о чем он должен был сейчас говорить, очень неудачно накладывалось на «сицилийского адвоката». («Почему именно сицилийского? То есть защищавшего мафию?»)

— Но совершенно иную реакцию вызовет включение в состав этого государства части Италии, — все же набрался он мужества продолжать. — Невообразимый шум поднимется сразу же, как только разведке союзников станут известны планы создания Альп-Франконии. Первыми возмутятся король и премьер Италии. Их сразу же поддержат. И вместо Италии-союзника мы получим Италию-противника, воинство которой станут усердно подогревать патриотическими призывами «восстановить историческую справедливость», «быть верными воинственному духу предков...».

Только сейчас Гиммлер поднял голову, и свет неярких люстр осветил голубовато-свинцовые воронки его очков. Скорцени вдруг почувствовал, что между фюрером и Гиммлером вообще назревает нечто ранее пригашенное. Вполне вероятно, что магистру ордена СС надоело вести затяжные поединки за право быть вторым в рейхе. Имея за собой столь мощную, организованную и влиятельную силу, как войска СС, и такую административную государственную власть, какой наделен сейчас Гиммлер, поневоле задумаешься: «А почему, собственно, за право быть вторым, а не первым?»

— Кроме наших войск в этой части Альпийской Франконии будут базироваться и дивизии союзника — Муссолини, — с вальяжной раздраженностью объяснил Гитлер. — Основная масса которых останется за внешним обводом границы. То же самое будет происходить в Австрии, Венгрии и остальной части Германии, где мы развернем партизанское движение и на просторах которых, наряду с отрядами местных сил сопротивления, станут активно действовать заранее подготовленные диверсионные отряды СС, вермахта и гитлерюгенда...

При этом фюрер отыскал Скорцени и надолго задержал на нем свой взгляд. От всех дальнейших слов фюрер спокойно мог воздержаться. Задача обер-диверсанту была ясна.

Только сейчас Гиммлер сел. Он никак не реагировал на возражения фюрера — поскольку никогда никак не реагировал на них, — однако по всему чувствовалось, что магистр СС ими явно неудовлетворен.

— Всю войну мы терпели поражение именно на тех участках, на которых доверяли оборону макаронникам, — довольно громко, так, чтобы и фюрер тоже мог слышать его, проворчал Монке. Ему это позволялось.

— И все же от части Италии я бы отказался, — вполголоса, к тому же слишком запоздало возразил Гиммлер. — Пусть лучше итальянцы пытались бы удержаться какое-то время в горах в качестве наших союзников. Переходя к партизанским методам ведения войны.

— Не следует забывать, однако, что речь идет о «германской» части Италии, — напомнил ему Скорцени, заставив рейхсфюрера покряхтеть также недовольно, как еще недавно кряхтел сам фюрер.

— Именно это и учитывается, — как можно любезнее уточнил Гиммлер.

Тем временем совещание шло своим вялотекущим чередом. В поддержку Альп-Франконии высказались доселе молчавшие Борман, Кальтенбруннер и даже Розенберг. Все трое были подчеркнуто лаконичными и столь же подчеркнуто приверженными идее фюрера, авторство которой между фюрером и гаулейтером Тироля делить так и не захотели.

— Мы должны быть готовыми сражаться до конца. Лучших редутов, чем те, которые предоставляет горная Альп-Франкония, нам не сыскать. Я, старый солдат, понимаю это так, — четко завершил эту рыцарскую меланхолию бригаденфюрер Хауссер. — Германия там, где мы! Наши альпийские редуты станут символом мужества народа, которому противостоит почти весь остальной мир. Я, старый солдат, понимаю это так...

И вновь, уже в который раз Скорцени вспомнилась речь, с которой Пауль Хауссер обратился к ним в полночь с 21 на 22 июня 1941-го, стоя на штабной бронемашине: «Через несколько недель мы проведем парад победы на улицах Москвы, я, старый солдат, понимаю это так!» Как же они, в большинстве своем молодые необстрелянные эсэсманны, верили ему!

Сегодня речь «старого солдата» тоже явно импонировала и Скорцени, и фюреру. Гитлер вновь заговорил о неистребимости германского духа, о необходимости мобилизовать все людские и технические ресурсы... Но когда, наконец, объявил, что совещание закрыто и можно перейти в соседний зал, где накрыт традиционный «рыцарский стол», Скорцени поднялся с таким ощущением, будто настоящее заседание Круглого Стола рыцарей «Вебельсберга» еще и не начиналось, будто главный разговор еще впереди.

24

— Послушай, Лаврентий, этот жандарм?.. Ты его... уже расстрелял?

— При попытке к бегству. И только так. За нами не заржавеет.

Их взгляды встретились и тотчас же, словно бы не восприняв друг друга, разбежались в разные стороны.

Только что завершился Совет обороны. Сталин почувствовал, что и Молотов, и Жуков хотели остаться, чтобы побеседовать, однако задержал он только Берию. И комиссар внутренних дел сразу же понял, почему оказался этим избранником.

— Когда арестованный пытается убегать, конвоиры вынуждены... Однако я приказал провести тщательнейшее расследование. Тщатель-ней-шее. Оказалось, что устава конвоир не нарушил, но... коль уж так произошло...

— Ты и конвоира тоже расстрелял, — зло осклабился «отец народов». — Но такие подробности меня никогда не интересовали. Ты, лично ты допрашивал бывшего жандарма?

Берия снял очки, долго протирал помутневшие стекла, затем, так и не напялив их на переносицу, а держа в руке, словно бинокль, неохотно признал:

— Пришлось, Иосиф Виссарионович. Лучше уж я, чем кто-либо другой. И только так...

— Он что-нибудь рассказал из того, чего ты не знал до сих пор? Только говори правду, — неожиданно перешел на грузинский. — Здесь лгать незачем, — указал пальцем на стол, словно на Гроб Господний, перед которым любое вранье равносильно богоотступничеству

— У меня все рассказывают. Все и всё, что знают.

— И что же он сообщил такого, что ты решил скрывать это от меня?

— Даже не пытаюсь, — заверил Берия. — Я вообще ничего не скрываю от тебя, Сосо. К чему? Мы с тобой столько лет доверяли друг другу, и вдруг какой-то там отставной недобитый жандарм...

— Так о чем он говорил? — прервал его Сталин. — Что ты вертишься, будто дятел на шампуре? Я спрашиваю: о чем он говорил?

Берия растерянно развел руками и сокрушенно помотал головой, всем своим видом вопрошая: «Зачем тебе это? К чему весь этот слюнявый разговор? Дэла дэлать нада, а нэ разгаворы разгаваривать».

Но Сталин продолжал молча, в упор расстреливать его мрачным, пронзительным взглядом.

— Если уж так просишь... — Не ожидая приглашения, Берия резко отодвинул ближайший стул, демонстративно уселся на него и тяжело выдохнул, словно только что вырвался из умопомрачительной глубины: — А о чем он мог рассказывать, Коба? Об агенте по кличке Рябой.

Сталин вынул изо рта трубку, но, забыв об этом, продолжал лихорадочно попыхивать губами,

— Который был завербован еще в 1898 году, в Тифлисе и затем в течение многих лет работал на Охранный отдел Департамента царской полиции. О мнимых арестах этого агента после каждого провала им очередной группы подпольщиков и таких же мнимых побегах.

— Что ты здесь рассказываешь, Лаврентий? — окончательно помрачнел Сталин.

— Не я, жандарм. На этого агента ставили так же щедро и дальновидно, как и на Малиновского. Охранка разрешала ему и даже в значительной степени оплачивала поездки на партийные конференции и встречи с большевиками в Финляндии, Англии, Швеции. Зато получала все необходимые сведения о действиях большевиков и полностью держала под контролем всю операцию по «изъятию» группой Камо на нужды партии денег из тифлисского банка. А затем получила в свои руки саму группу во главе с Камо. Словом, порассказал...

— И ты всему этому веришь? — впервые вздрогнул голос Рябого. — Что ты молчишь?

— Нет, - угрюмо ответил Берия после непозволительно долгого молчания. — Почему я должен верить врагу, а не тебе, Коба? Я революцию делал с тобой, а не с ним. И только так.

— Тогда зачем понадобились эти сведения? Ведь подпоручик сообщил их уже после беседы со мной.

— В основном после.

— То есть после того, как я... — запнулся «вождь мирового пролетариата», подыскивая подходящее слово, — приказал расстрелять его.

— Приказал? Если бы ты, Сосо, действительно приказал сделать это, я бы тотчас же выполнил. И только так. Но ты, как всегда, вскользь. Сейчас посоветовал ликвидировать, завтра потребуешь объяснений, почему поторопился. Разве не так? — шеф НКВД почувствовал, что представилась прекрасная возможность высказать Сталину то, что в иное время высказать не решился бы. Он не хотел повторять скорбный путь Ежова. — А для меня важно было знать, что именно известно этому негодяю. А также имена тех, с кем он делился воспоминаниями о былом. Я — ЧК, это моя профессия, мой долг. И за мной, как ты знаешь, не заржавеет.

— Много имен?

— Три. К счастью, подпоручик был не из разговорчивых.

— Врет.

— Из живых, все еще живых — два. Не думаю, чтобы Кроту удалось что-либо утаить. Распространяться об агентах у них тоже не принято... было: жандармская выучка.

— Кто они?

— Одного из этих троих мы ликвидировали по другому делу, еще Четыре года назад. Двух других разыскиваем. Но бывший жандарм вновь подтвердил, что архивы охранки уплыли за кордон.

— «Вновь»? — вскинул брови Сталин. Однако до конца выяснять не стал. — Сколько сотрудников НКВД, кроме тебя, знает о его показаниях?

— Уже только я один.

Сталин недоверчиво покачал головой и проредил пальцами прокуренные седовато-рыжие усы.

— Слишком часто мы беседуем с тобой на странные темы, Лаврентий. То невесть откуда появилась группа предателей-диверсантов. Теперь вот всплыл бывший жандарм со своими лживыми показаниями...

— Но диверсанты — это уже не «враги народа», нахватанные по доносам, — встрепенулся Берия. — Этих прислал Скорцени. Я не стал бы даже упоминать о них, будь они сколочены в группу по доносам.

— Не знаю, — долго раскуривал трубку Коба. — Не знаю.

— В любом случае все это уже позади.

— Ты так считаешь? — Сталин по-кошачьи передернул усами и принялся утаптывать пальцами отсыревший табак. — Кстати, протоколы, которые ты составил...

— Не было никаких протоколов, Коба... К чему они? Ты же знаешь, я никогда не доверяю подобные секреты бумагам. Только так. За нами...

— Эти протоколы, — не желал выслушивать его заверения Сталин, •— немедленно уничтожь. Немедленно. Это мой приказ. Услышал наконец? Приказ!

— Будет выполнено, — ничуть не смутившись, согласился Берия. — Было бы велено.

— Нет, это даже не приказ, а мой тебе совет.

— Тем более, — поднялся Берия. Но не потому, что решил, будто разговор завершен. Просто попытался спровоцировать прощание с вождем. Слишком уж опасным становилось пребывание рядом с ним. Сейчас Берия чувствовал себя так, словно хранителем всего того компромата, который пришлось выплеснуть на вождя, был не жандармский офицер, а он сам.

Однако Сталин словно бы не заметил намерений своего державного палача. Сняв телефонную трубку, вождь выжидающе посмотрел на Берию, словно напомнил: одно мое слово — и тебя нет. И в самом деле неожиданно потребовал от секретаря вызвать к нему полковника Колыванова. Разыскать и немедленно доставить в Кремль. Говоря это, он продолжал исподлобья посматривать на шефа службы безопасности. «Не думай, что это все, — слышалось в его взоре обер-энкавэдисту. — Сейчас ты заговоришь по-иному».

Вроде бы обычный «жандармский» прием, к которому он и сам не раз прибегал, пытаясь запутать или окончательно запутать арестованных. Но даже понимая это, Берия ощутил, что внутри у него все похолодело. Полковник Колыванов был из его конторы, однако Сталин непозволительно приблизил его к себе да еще и приласкал. У полковника даже появился общий секрет с вождем — что всегда крайне опасно. Лаврентий почти наяву представил себе, как, обращаясь к Колыванову, Коба, бравируя своим кавказским акцентом, говорит: «Таварыщ гэнэрал, — не забудет по такому случаю повысить в чине, — арэстуйте этаго прэдатэля и праслэдитэ, чтобы его судыли па всэй строгости савэтских законов».

Положив телефонную трубку, вождь вновь взялся за курительную, и потянулись долгие, мучительные секунды молчания.

— Что ты все стоишь, Лаврентий? — невинно поинтересовался он, вдоволь насладившись мучениями чекиста. — Иди, иди, дорогой. Больше у меня к тебе вопросов нет. Сегодня - нет.

— Я был искренен, Иосиф Виссарионович, — едва шевелил побледневшими губами самый страшный человек коммунистического рейха.

Сталин не ответил. Но, как и предчувствовал Берия, в двери остановил его.

— Так все же... почему ты до сих пор не пустил этого своего жандарма в расход, Лаврентий?

Шеф службы безопасности замер, затем, подобно заводной кукле, медленно, двигаясь всем негнущимся корпусом, повернулся к вождю.

Вначале хотел повторить ту же ложь, с которой, собственно, начал сегодня беседу с жандармским агентом Рябым, но в последнее мгновение, подстраховавшись, не решился.

— Попридержал, признаю. Иногда стоит подстраховаться. Вдруг живой понадобится.

— Кому?! — прохрипел Кровавый Коба с таким выражением на лице, словно собирался наброситься на Берию.

— Вам.

— Мнэ?

— Он будет расстрелян, товарищ Верховный Главнокомандующий. Немедленно. За нами не заржавеет.

— Пад-лэц, — презрительно швырнул ему в лицо Сталин. — Вот такой ты и есть — пад-лэц.

25

Скорцени не ошибся; все то время, пока они там, в зале пиршеств наслаждались шампанским и вежливо обменивались одной новостью мрачнее другой, фюрер посвятил пребыванию у «Копья судьбы». Войдя в небольшой, устланный удивительно толстым ворсистым ковром — чтобы не тревожить грохотом подков вечную устремленность «Копья судьбы» на астральную связь с Высшими Посвященными — Ритуальный зал, Скорцени увидел там лишь Ша-уба, Раттенхубера и барона фон Риттера. Они стояли с опущенными головами по обе стороны двери, ведущей во мрак хранилища святыни, словно ожидали выноса тела.

Окинув взглядом их почтенно согнутые фигуры, Скорцени не стал, однако, предаваться их ритуальной скорби, а остановился посреди зала — широко расставив ноги и воинственно скрестив руки на груди. Его пригласили, и он желал знать, зачем. Все остальное, что здесь происходило, его совершенно не интриговало.

— Фюрер... там, — вполголоса объяснил Шауб, кивнув в сторону едва освещаемой свечами комнаты. — Вас, штурмбаннфюрер, просят подождать.

— А я и не пытаюсь войти туда, господин обергруппенфюрер, — не очень-то вежливо заверил Скорцени, совершенно не сдерживая гортанный рокот своих голосовых связок. Именно это заставило барона фон Риттера оглянуться и надолго задержать на нем свой взгляд. Бригаденфюрер словно бы почувствовал, что его пребывание в столь «высокочтимой прихожей» напрямую связано с появлением здесь этого заклейменного шрамами диверсанта.

— Фюрер возносит молитвы. Мы не должны забывать, что речь идет о духовном символе Тевтонского ордена, символе тысячелетнего единения.

Шауб явно повторял слова, сказанные фюрером до того, как он погрузился во мрак Святилища. Гадать, для чего адъютанту понадобилось это напоминание, было бессмысленно. Обергруппенфюрер давно пребывал в странном мире, в котором все решалось вне его воли и сознания, что, однако, совершенно не смущало генерала СС, ибо при любой ситуации он по-прежнему мог пользоваться своим важнейшим правом — оставаться «эхом фюрера».

Скорцени отчетливо слышал, как в его висках отстукивают секунды. Если в Рыцарском зале «атмосфера плотного воздуха» представлялась сугубо символической, то в этом, плотно закрытом, с задрапированными коричневой тканью стенами Ритуальном зале она проявлялась со всей возможной очевидностью. Скорцени чувствовал себя так, словно медленно погружался на огромную глубину — вот-вот начнут лопаться ушные перепонки.

Появившись в конце перехода, соединявшего святилище с Ритуальным залом, — когда-то, как утверждают, в этом зале происходило посвящение в масоны — фюрер вдруг остановился. Он как бы пребывал в нерешительности: стоит ли покидать Святилище и возвращаться в сумбурный, страшный мир отвержения святости чего бы то ни было? В сумрачном переходе, облагороженном едва осязаемым нимбом, сотворенным из пламени свечей, он напоминал видение, возникшее в конце «космического коридора» — черной трубы, — по которому оставившая тело душа уходила в божественный мир то ли страшного суда, то ли вечного блаженствия.

...Но Скорцени вновь, в который уже раз со всей отчетливостью вспомнились кадры кинохроники, в которой, специально для фюрера и приближенных к его бункеру, были запечатлены последние минуты жизни фельдмаршала фон Витцлебена, генерала Геппнера и бывшего коменданта Берлина генерала фон Хазе. Каждый из них на минуту-другую представал вот так же, в дверях едва освещенной камеры-клетушки — в полосатой одежде и деревянных башмаках. Он помнит ужас в глазах Геппнера, когда ему позволили остановиться у гильотины, — палач явно помогал кинооператорам, — а затем подвели к крюку, зловеще чернеющему на обломке рельса, который свисал откуда-то из-под цотолка.

Набросив на генерала петлю, палачи не выбивали из-под него стул, а наоборот, вздергивали, подтягивая под потолок, а затем, чтобы надругаться над казненным, стащили с него штаны. При просмотре сцены такой же казни фельдмаршала Витцлебена, Геббельс едва не упал в обморок[55]. Пропагандировать ненависть и жестокость — это одно, творить ее — совершенно другое.

— Я слышал их, — ворвался в видения Скорцени потусторонний голос Гитлера, сумевшего наконец преодолеть «космический коридор», соединяющий два несовместимых мира. — Я говорил с ними. Копье Лонгина[56] явило мне мудрость общения с Высшими Посвященными. Дух Зигфрида вновь возвращается на все те земли, которые заселены и завоеваны германцами. Он по-прежнему...

Скорцени мужественно приготовился выслушать длинную речь, с экскурсами в историю и мистику, однако, к его удивлению, фюрер споткнулся на полуслове, словно артист, не только забывший текст, но и совершенно выбившийся из роли, и уже иным, трезвым, будничным голосом произнес:

— Вы здесь, Скорцени? Я ждал вас. В такие минуты вы должны быть здесь. Шауб й Раттенхубер, оставьте нас.

26

Как только адъютант и телохранитель скрылись за дверью, ведущей в зал для пиршеств, фюрер открыл другую, старательно замаскированную, и все трое оказались в небольшом полукруглом зале, с таким же полукруглым дубовым столом и несколькими грубо сработанными креслами. Свечи в двух огромных бронзовых подсвечниках уже были зажжены, и в мерцании их тускло поблескивала сталь развешанных по стенам мечей.

— Скорцени и вы, фон Риттер... Я счел, что этот разговор мы должны вести в еще более узком кругу. Прав был Фридрих Великий, который говорил: «С тех пор, как я узнал людей, я полюбил собак»[57] . — Гитлер выждал, пока оба офицера усядутся по ту сторону стола, напротив него, и продолжил: — Еще точнее было бы сказать: «...я полюбил волков». Именно так, господа, «я полюбил волков».

Скорцени и фон Риттер сидели молча, положив руки со сцепленными пальцами на стол, словно молодые послушники — перед настоятелем монастыря, и неотрывно смотрели на фюрера.

— Речь пойдет о «Регенвурмлагере». Той самой «второй территории» СС-Франконии, о которой, по известным соображениям секретности, я не стал распространяться в Рыцарском зале. Бригаден-фюрер СС барон фон Риттер...

— Я, — грузно поднялся барон.

— Вы назначаетесь комендантом подземной крепости СС «Лагерь дождевого червя».

— Хайль, мой фюрер!

— Мы собрались здесь не для того, чтобы кричать «хайль!», — поморщился Гитлер. И это удивило Скорцени. Он никогда не слышал, чтобы фюрер останавливал кого-либо во время славословия или же морщился, заслышав партийно-армейское приветствие.

Однако самого бригаденфюрера его реакция ничуть не смутила. Вежливо поклонившись, фон Риттер одернул френч и столь же решительно сел, вновь сцепив пальцы на краешке стола.

Монголоидным было не только его лицо. Он и вел себя, как самурай, свято чтущий бусидо[58].

Тем временем фюрер оглянулся, взял лежащие на окне тоненькие папочки и довольно небрежно бросил их на стол между Скорцени и комендантом.

— Здесь карты «Регенвурмлагеря», а также инструкции, выполнение которых всеми без исключения обитателями лагеря должно быть предельно точным и беспрекословным.

Эсэсовцы взглянули на папки, однако притронуться к ним не решились. Не время.

— Ваш предшественник, барон, штандартенфюрер Овербек оказался неспособным довести этот великий замысел до конца. Поэтому-то его пришлось расстрелять. Вам, бригаденфюрер фон Риттер, следует учесть горький солдатский опыт этого труса.

— Он будет учтен, мой фюрер, — тотчас же заверил барон и, чуть помедлив, исключительно для Скорцени уточнил: — Это же должны учесть и все остальные, кому придется служить под моим командованием в «Регенвурмлагере».

Скорцени сочувственно взглянул на бригаденфюрера и столь же сочувственно улыбнулся.

— Подземные СС — наш последний, особый резерв, — продолжал фюрер, вскинув подбородок. — «Лагерь дождевого червя» создавался на тот случай, когда рейх овладеет сверхмощным оружием. Поражая врага, германские дивизии могли бы спасаться при этом под толщей земли.

От внимания Скорцени не ускользнуло, что фюрер сказал «могли бы спасаться». Эдакая убийственная предположительность.

— Независимо от того, будем ли мы обладать таким оружием, — в том же убийственном тоне подтвердил Гитлер, — или же Высшие Силы не решатся вложить его в наши руки — что весьма вероятно... «Лагерь дождевого червя» остается нашей тайной базой. Оттуда отряды диверсантов будут наносить удары по объектам врага. По его ходам мы сможем скрытно перебрасывать батальоны из одного района в другой. Мы создадим особые районы его, каждый — с автономным жизнеобеспечением, то есть подземными заводами, полями.

— Они будут, мой фюрер, — заверил генерал.

— Да-да, господа офицеры. Подземные лабиринты пролягут под всем рейхом. Сеть их раскинется от Эльбы до Рейна, от Балтики до Альп. Мы создадим там подземный Берлин и подземный Мюнхен. Тайные выходы будут обеспечивать нам доступ не только к подземным озерам, но и к нашим портам на Северном море, где нас будут ждать засекреченные в подводных скальных ангарах субмарины. Пройдут годы, и в подземном СС-рейхе появятся новые поколения германцев, для которых их селения — с постоянным климатом, не подверженные ураганам, ливням, засухам... — покажутся истинным раем. Многие из них так никогда и не поднимутся на поверхность. А поднявшиеся станут жалеть тех, кому выпало прозябать в наземных городах.

Скорцени понял, что фюрера опять повело. Сказанного уже было вполне достаточно, чтобы все несказанное домыслить. Хотя он вынужден признать, что его собственная фантазия не достигала тех пределов, за которые уносился в своих грезах фюрер. Он вообще только недавно узнал о существовании самого «Регенвурмлагеря». Раныпе-то его познания не уходили дальше сведений о том, что в отдельных районах рейха создаются подземные диверсионные лагеря и просто склады оружия и продовольствия. Единственное, что его удивляло по этому поводу: почему, коль уже речь шла о диверсионных базах, не были задействованы его «фридентальские коршуны»? Почему даже диверсионный отдел Главного управления имперской безопасности не в курсе подобных приготовлений?

Вновь подтвердилась мысль, некогда вскользь оброненная Вальтером Шелленбергом: «Третий рейх — это монастырь вечных тайн, каждой из которых владеет своя элитная секта, и проникать в которые так же опасно, как проникать в потусторонний мир».

— Штурмбаннфюрер Скорцени, — неожиданно вернул его к одной из таких таинственных реальностей голос Гитлера.

— Весь внимание, мой фюрер.

— Вам надлежит обеспечивать безопасность «Регенвурмлагеря». Чтобы никто, под страхом смерти... Никаких карт. Никаких сведений и легенд. Подземный гарнизон СС будет строго подобран и проверен. Командиры подземных отрядов дадут клятву. Каждый, невольно посвященный в тайну подземного рейха, должен унести ее с собой в землю.

— Но уже сейчас там работает около двадцати тысяч строителей из числа пленных и заключенных концлагерей, — напомнил брига-денфюрер.

— Мне это известно, генерал. Как известно и то, что крематории лагеря уже приведены в действие.

— Однако они становятся слишком ценным материалом, чтобы можно было позволить себе...

— По моему приказу в «Регенвурмлагерь» будет спущено еще несколько десятков тысяч рабочих. Большинство из них, естественно, погибнет. Какая-то часть наиболее сильных останется, чтобы и дальше выполнять все сложные подземные работы. Наиболее приверженных нашей идее мы даже превратим в «сторожевых собак» подземных бункеров и складов.

— Значит ли это, что лично я уже сейчас должен буду переместить свой штаб в один из подземных бункеров? — это был наиболее важный вопрос, который Скорцени следовало решать немедленно.

Фюрер недовольно взглянул на «первого диверсанта рейха» и, упершись руками о стол, оттолкнулся от него, ударяясь затылком о спинку стула. Он не любил, когда подобными вопросами его вырывали из привычного течения фантазий и ввергали в трясину каких-то конкретных дел.

— Нет, Скорцени, так вопрос пока не стоит, — резко ответил он и, понимая, что могут возникнуть недоразумения между руководителем службы безопасности и комендантом, прямо обратился к барону. — Вопрос ставится иначе, бригаденфюрер. Скорцени создаст особую команду службы безопасности, которая будет находиться только в его подчинении. Назначенный им командир подчиняется только Скорцени, а, следовательно, лично мне, отвечая за всю безопасность «Лагеря дождевого червя». Постепенно этот офицер возглавит всю хорошо отлаженную службу безопасности. Сам штурмбаннфюрер Отто Скорцени присоединится к вам и примет от него командование лишь тогда, когда для этого придет время. Пока же он нужен мне здесь, на этой пылающей земле.

— Такова ваша воля, мой фюрер, — согласно кивнул синевой черепа барон фон Риттер. — А значит, такова воля Германии.

— Да, генерал, да! — неожиданно взорвался Гитлер. — Такова воля Германии. И мы с вами должны напомнить это каждому, кто пытается увести нас от главного смысла этого девиза подземного рейха.

— Это и станет его девизом, — оживился барон.

— «Альпийская крепость», комендантом которой, по всей вероятности, назначу вас, Скорцени, в определенное время должна будет соединиться с подземным СС-рейхом несколькими строго секретными ходами. Некоторые из них, кстати, будут уводить нас к Баденскому озеру и под Альпы. Такова водя Германии, — фюрер с силой припечатал ладонь к дубовому столу, за которым в течение столетий зарождались многие кровавые тайны, коим так и суждено было навсегда остаться тайнами.

27

На подпути к острову Санта-Маддалена их небольшой корабль был настигнут штормом, и капитан Пореччи чувствовал себя на его палубе, как медведь на тростниковом плотике. Еще на берегу Сильвио заметил человека во всем таком же, как и он, сером и сразу же признал в нем коллегу, и теперь опасался, как бы эта милая штормовая прогулка не закончилась штурмом его каюты. В порту Чивитавеккья агент в сером поднялся по трапу вслед за ним, но уже в сопровождении приземистого широкоскулого попутчика, которого Пореччи сразу же назвал «Волкодавом».

Сильвио считал, что здесь, на палубе, взять его будет непросто.

Он сможет отстреливаться, а потом, уже на острове, оправдает пальбу удостоверением офицера службы безопасности. К тому же капитан корабля был его давний знакомый, которого в свое время — когда Оливий Пьетро был еще неопытным матросом, но уже довольно опытным контрабандистом — он буквально вырвал из рук полиции. Сейчас роли несколько поменялись: Пьетро знал, что у Пореччи не все ладится с новыми властями, и, похоже, готов был прийти на помощь. Как бы там ни было, Сильвио почти инстинктивно держался поближе к его капитанской рубке, как к последнему убежищу.

Между тем «агент в сером» уже несколько раз появлялся на палубе, прохаживаясь так, что чуть ли не задевал Пореччи локтями. Правда, при этом он старался оставаться как бы в компании с одной супружеской парой и делать вид, что совершенно не интересуется Сильвио, судорожно вцепившимся в борт и столь же судорожно всматривающимся в подернутый дымкой морской горизонт, из-за которого время от времени возникали небольшие островки и просто оголенные, отполированные волнами и ветрами скалы.

Штормовой фронт уходил в сторону континента, и, пройдя через его крыло, «Турин» медленно подбирался к озаренному солнцем архипелагу мелких островков, в конце которого должен был возвышаться гористый берег Санта-Маддалены.

— Еще час, — постучал пальцем по наручным часам Пьетро, выглянув в приоткрытый иллюминатор. — Если бы так продолжалось и дальше, нам пришлось бы прятаться в бухточке одного из этих карликов, — указал на кремнистую россыпь посреди успокаивающегося, но все еще бархатно пенящегося моря.

— До Санта-Маддалены мы должны дойти даже в том случае, если твоей гондоле придется плыть, как подводной лодке.

— Мой «Турин» выдерживал налеты пяти англо-американских эскадрилий. Даже они не смогли потопить его. — Гордость Пьетро за свое суденышко была не показной. Располневший, с отвисшим подбородком и в то же время облаченный в почти новый мундир офицера пассажирского флота, Оливий был похож на стареющего адмирала, за плечами которого дальние походы и погубленные вражеские эскадры. Хотя Пореччи прекрасно знал, что «Турин» никогда не отдалялся от континента дальше Корсики и Сардинии.

— Впредь говори о шести эскадрильях — так убедительнее.

— Но это и впрямь не корабль, а «летучий голландец»! — шкиперская бородка превращала Оливия в истинного морского волка.

Хриплый бас придавал ему ту свирепость, которой на самом деле капитан никогда не обладал.

Но, кажется, только Пореччи помнил сейчас, что еще в тридцать девятом, когда он, тогда еще старший лейтенант, сумел вырвать из сейфа знакомого начальника полиции личное дело Пьетро — тот значился в нем не только как контрабандист и торговец наркотиками, но и как гомосексуалист «с отвратительными женскими наклонностями», как с сугубо полицейской деликатностью было сформулировано там. И Сильвио так и не уверен, что со вторым и главным своим пороком, который, собственно, толкнул его в клан контрабандистов, капитан летучего «Турина» покончил столь же решительно, как и с первым.

Однако сейчас офицер службы безопасности старался задумываться не над этим. Он все еще пребывал под впечатлением от встречи с княгиней Сардони, их неожиданной робинзоновской страсти на Скале Любви. Две недели Сильвио томился тайной клада фельдмаршала Роммеля, как неожиданно разбогатевший нищий — кошельком с золотыми, понятия не имея о том, как употребить свалившуюся на него роскошь, выходя за пределы наслаждения от жратвы и выпивки. Но теперь Пореччи был уверен, что сделал единственно верный шаг, который к тому же позволил облачить его опасные метания вокруг чужого и, очевидно, строго охраняемого клада в удивительно романтические одеяния.

Пореччи понимал, что вплотную заняться сокровищами Роммеля можно будет лишь после войны. Причем делать это придется с огромными предосторожностями, узким крутом людей, скрываясь от властей, контрразведок и просто посвященных в тайну сразу трех стран — Италии, Франции и Германии. Что весьма непросто. Поэтому уже сейчас капитан прикидывал, что с «Турином» ли, без «Турина» Пьетро, с его морскими навыками, обязательно пригодится ему. В конце концов Оливий может стать у руля частной яхты, на которую — Сильвио был уверен в этом — люди Скорцени не поскупятся. Иное дело, что таким же образом они могут не поскупиться и на наемного убийцу, который бы избавил их от «случайного компаньона». Но если у него и графини Сардони сложится своя команда...

— В непотопляемость твоего «Турина» я поверю не раньше, чем доберемся до Санта-Маддалены! — ответил он капитану корабля.

— Ты — ничтожество, Сильвио! — Пореччи с трудом привык к тому, что в устах истинного ничтожества Пьетро слово «ничтожество» звучит почти ласкательно. «Ничтожествами» он ухитрялся называть всех — от Господа, который вечно отворачивается от него в самые неподходящие моменты, до своей любовницы, которая, кстати, некогда слыла подругой нынешней любовницы Муссолини. Что, в зависимости от дальнейшего развития событий, тоже могло кое-что значить. — Не верить капитану Пьетро может лишь человек, никогда не выходивший в море.

— На «Турине», — с вежливой улыбкой на устах уточнил Сильвио, подставляя лицо первым по-настоящему теплым лучам солнца, сумевшим наконец пробиться сквозь пелену моросящего дождя, соленых брызг и шлубовато-серого тумана.

Не прошло и двух минут с момента, когда они завершили словесный турнир и Оливий занялся своими капитанскими обязанностями, как Пореччи нутром почувствовал, что кто-то стоит у него за спиной.

— Слушаю вас, слушаю! — нашел в себе мужество не оборачиваться.

— Я ошибаюсь редко. Но если действительно не ошибаюсь, то вижу перед собой Сильвио Пореччи.

— В этот раз ошибаетесь. — Кроме удостоверения капитана службы безопасности у Пореччи было еще удостоверение агента криминальной полиции Бернардо Аттоника. Им-то он и решил воспользоваться.

— Утверждаете вы это как-то слишком уж неубедительно.

— Начнем устраивать проверку документов?

Пореччи уже повернулся лицом к человеку в сером, и несколько мгновений они молча стояли друг против друга — одинаково одетые, почти одного роста и вообще похожие, словно воспитанники одного сиротского приюта. К тому же руки они держали глубоко погруженными в карманы плащей.

— Мне многое понятно. Однако стоит ли скрывать свое имя от меня, синьор Пореччи? Майор Марио Фоджа. Из той же службы, что и вы. Только вчера прибыл из Рима. Нам сообщилй, что видели вас в Чивитавеккья и что вы настроены совершив морское путешествие. Пришлось поторапливаться.

— Так за мной уже следили?

— Профессиональная догадливость. А вот то, что слежки вы не заметили, плохо.

Пореччи мельком осмотрел часть палубы, на которой они находились. Справа от них сержант пехоты напропалую обнимал девчушку лет пятнадцати. Слева несколько крестьян, одетых так, как обычно одеваются горцы Сардинии, обсуждали свои дела, не обращая внимания ни на качку, ни на окружающих.

— И в чем же заключается ваш интерес ко мне? Майор слегка приподнял шляпу, свидетельствуя свое глубочайшее...

— Вы нужны нам, Пореччи.

— На арест вроде бы не похоже, — попытался улыбнуться Сильвио. В это же время дверь капитанской рубки открылась, и в ней возник Пьетро. Майор заметил его и понял, что Сильвио здесь не один и что ему явно не доверяют.

— Вы совершенно не так восприняли мое появление на корабле. До сих пор я не подходил к вам, поскольку сомневался, вы ли это. Вроде бы похож, и в то же время... Фотография, как вы понимаете, старая. Мы могли бы зайти в бар и выпить чего-нибудь. С детства не выношу морской сырости. Как и качки. Сухопутный, знаете ли, офицер.

— В бар — так в бар. Но учтите...

— Я угощаю, — прервал его майор. — И посоветуйте своему другу-капитану вернуться на мостик, иначе мы рискуем налететь на одну из прибрежных скал.

— Мы выпьем за твое здоровье, Оливий! — поднял высоко вверх руку Пореччи, якобы приветствуя его. На самом деле это был их старый условный знак: «Будь настороже». — Тут обнаружился мой давний приятель.

— Разве что приятель, — сифилитично прохрипел Оливий, не двигаясь с места. — Только знай, что все приятели — ничтожества.

— Но-но! — уставился на него майор.

— Это его словцо, — тут же усмирил его Сильвио. — Моряки — известные грубияны.

— Многие из них к тому же предатели, — добавил майор, явно имея в виду кого-то из более известных ему.

Капитан «Турина» хотел возразить ему, но в это время со стороны Корсики появилось звено немецких штурмовиков, рискнувших подняться в воздух сразу же после шторма. Увидев одиноко ползущий кораблик, они перестроились и начали друг за другом пикировать на него, не произведя при этом ни единого выстрела.

— Развлекаются, сволочи, — возмутился Сильвио, ища спасения под стенкой надстройки.

— Да нет, обучаются. Обратите внимание на почерк командира, — молвил Фоджа, как только понял, что это всего лишь имитация, и слегка оправившись от испуга. — Посмотрите, как он вначале кладет машину на крыло, а уж затем, в падении на цель, переходит в пике. Эти двое необстрелянных даже не рискуют повторять его финты.

Прижавшись спиной к надстройке, Пореччи выждал, когда самолеты вновь перестроятся, и проследил за действиями аса. Его машина напоминала вожака стаи, принявшегося обучать коршунов-перволеток.

Один из этих неокрепших не удержался и прошелся длинной пулеметной очередью у самого борта «Турина», на что капитан Пьетро ответил длинным гудком и проклятиями.

— До прихода в контрразведку вы служили в авиации? — спросил Сильвио, как только самолеты удалились в сторону Корсики.

— В Абиссинии. Только это нечестно: господствовать в небе страны, зная, что поднимать в воздух ее генералам нечего.

28

В банкетном зале фюрер — трезвенник и вегетарианец, — как и следовало ожидать, не появился. Во главе стола — стульев здесь не было — оказался «великий магистр» СС Гиммлер. Уже поднят был тост «За непобедимую Германию», уже прокричали «хайль!», но Скорцени все еще не покидало ощущение, что что-то сорвалось, что-то на совещании пошло не так.

Совершенно неясной осталась подноготная всей этой истории с возвышением и приближением к трону барона фон Риттера. К тому же Отто прекрасно помнил, что фюрер говорил о двух территориях будущей Франконии. Следовательно, «Альпийская крепость» и?..

Наполнив бокалы во второй раз, рыцари ордена сразу же разбились на небольшие группки. Скорцени понимал, что заключительная часть встречи продлится не более получаса и что все должно решиться именно в эти минуты. Оказавшись в одной группе с Борманом и Кальтенбруннером, Гиммлер явно искал его глазами, но «первый диверсант рейха» считал, что время для уединения еще не настало. Отойдя к тому же окну, у которого он стоял в прошлый раз — в какой-то степени это была дань суеверию, — он посматривал на дверь, за которой начинался путь к «Ритуальному залу», как называли комнату-сейф, в которой находилось «Копье судьбы». Он почему-то не сомневался, что фюрер находится сейчас именно там — у стенда с древним наконечником, неожиданно приобретшим столь магическую силу.

— По-моему, вам тоже не все ясно в этой ситуации, господин штурмбаннфюрер, — еще на ходу предположил Розенберг, держа в руке бокал, как церковный сторож — свечу. — Что-то в нашей «ритуальной встрече черных магов» не сложилось.

— Но одно совершенно ясно: коронование короля Франконии откладывается, — вежливо улыбнулся «первый диверсант рейха».

— Альпийской Франконии, — уточнил Розенберг и тут же зачастил: — Не знаю, не знаю. Главного мы пока не услышали, — кивнул он в сторону массивной дубовой двери. — Тайны этого замка рождаются не в вине, а на острие копья...

— ...Судьбы.

— Кстати, вы не обратили внимание на одну странность: вместе с фюрером, его адъютантом и личным телохранителем исчез и наш неофит — бригаденфюрер барон фон Риттер.

Скорцени с удивлением осмотрел зал и убедился, что среди десяти молящихся на свои бокалы высших офицеров СС барона действительно нет. А встретившись взглядом с Розенбергом, заметил, что тот загадочно ухмыляется.

— Не пытайтесь превращать барона в моего соперника.

— В любом случае он самолюбив... этот генерал-барон. Но самое любопытное, что, по-моему, исчезновения его не заметил пока что никто. Даже Гиммлер и Кальтенбруннер.

— Беспечные они люди, — подыграл ему Скорцени.

— Точнее, отсутствие опыта настоящих придворных интриг.

— Это касается и Бормана?

— Но ведь Бормана я не упомянул.

— Пардон, — Борман стоял чуть в стороне от Гиммлера и Каль-тенбруннера, в профиль к ним. В такой позе он спокойно мог наблюдать за всем, что происходило справа и слева от него, и одновременно держал под наблюдением Скорцени, Розенберга, Гиммлера и... дверь, ведущую к таинствам рейха.

— И вот еще что».. При всей той кровавой вакханалии, что разыгрывается сейчас в «суде чести»[59]  и ведомстве нашего достопочтенного доктора Фрайслера[60] , у меня все еще остается впечатление, что ни одной нити, связывавшей непосредственных участников заговора с его вдохновителями за рубежами рейха, так и не обнаружено.

Переход к этой теме показался совершенно несвоевременным и необъяснимым. Но ясно было, что потребность в нем возникла у Розенберга не в последнюю минуту.

— Ну, принято считать, что он вызрел в недрах штаба армии резерва под крылом генерала Фромма и что все руководители его...

— ...Остались вне досягаемости крючьев[61] тюрьмы Плетцензее... Ясное дело, генерал Фромм сумел вовремя убрать главных хранителей тайны: Бека, Ольбрихта и Штауффенберга. Но ведь сам Фромм все еще жив.

— Не будем завидовать ему.

— Стоит ли.

— Следователи продолжают работать с ним. Может быть, не столь интенсивно, как хотелось бы.

— И при этом лишь вскользь интересуются человеком, сумевшим вовремя ускользнуть с Бендлерштрассе. Неким неприметным вице-консулом генерального консульства Германии в Цюрихе — заметьте, в Цюрихе! — Хансом Берндом Гизевиусом.

— Ваш личный враг? — рискованно пошутил Скорцени.

Но рейхсминистр давно знал цену его шуточкам и серьезно озадачил шефа диверсионной службы СД, прямо признав:

— Давний, как этот мир. Но я не стал бы даже имя его упоминать, если бы не подозревал, что 20 июля он вовсе не случайно оказался на  Бендлерштрассе. Не тот это человек, который может терять время, любуясь красотами Швейцарии и швейцарок.

— Словом, Фрайслеру нужны свежие головы?

— Не сказал бы. Нужна одна свежая голова, которая разобралась бы в связях заговорщиков с Западом, и Фрайслер здесь ни при чем. Терпеть его не могу. Тут другое: кто знает, вдруг эти каналы еще пригодятся нам. Когда станет ясно, что воевать на два фронта уже бессмысленно и кто-то из двоих врагов неминуемо должен становиться союзником.

— Беку и Ольбрихту это-то как раз было ясно как божий день, — не без умысла намекнул Скорцени. — Иначе они не стали бы впутываться в авантюру.

— Их впутали, штурмбаннфюрер. Можете в этом не сомневаться.

— Что тоже не делает чести боевым генералам. Слабоволие, дьявол меня расстреляй. У вас есть какие-то не известные следователям свидетельства Бека, Ольбрихта, Штауффенберга?

— Мертвых допрашивать трудновато.

— Молчат, любимцы смерти, молчат, — с прискорбной миной на лице признал Скорцени. Черствость «первого диверсанта рейха» была настолько общеизвестной, что становилась притчей во язы-цех.

— Но ведь Фромм-то все еще жив.

Теперь уже Скорцени сам отыскал глазами Мюллера, словно тотчас же, с его слов хотел удостовериться, что действительно все еще жив.

Руководитель гестапо о чем-то почти нежно ворковал с генералом Хауссером. Это о чем же нужно было говорить, чтобы «старый солдат» время от времени взрывался негромким, но все же совершенно не приличествующим ситуации и величию Рыцарского зала хохотом? Однако на него пытались не обращать внимания: что возьмешь с фронтовика, значительную часть своей жизни проведшего в казармах, на полигонах и в штабных блиндажах?

— Хотите встретиться с Фроммом? — прямо спросил штурмбаннфюрер. — Нужна моя помощь?

— Даже если бы мне позволили повидаться с бывшим генералом, встреча эта не имела бы смысла. Мечтая о помиловании, он не стал бы отвечать на мои вопросы, а те ответы, которыми удостоил бы, не представляли бы для вас никакого интереса*

— Для меня?

Вместо ответа рейхсминистр укоризненно вскинул брови.

— Куда важнее вопрос: почему встречаться должен я?

— Следовательно, я? — вежливо усомнился штурмбаннфюрер.

Теперь уже Мюллер с нескрываемым любопытством посматривал на Скорцени и Розенберга. Он прекрасно помнил, что и в прошлый раз эти двое «заговорщиков» таились у того же окна. Но главное — и Скорцени понял это — обер-гестаповец почувствовал, интуитивно учуял, что речь идет о нем, уловил на себе взгляд диверсионного гения.

— Но, согласитесь, это выглядело бы куда естественнее.

— Уже согласен, дьявол меня расстреляй.

— И вообще, почему вы делаете вид, что канал, который Черчилль и американцы использовали, сотворяя бунт против фюрера, нужен только мне, а не вам? Независимо от того, как мы станем оправдывать друг перед другом его поиски — то ли желанием искоренить притаившихся врагов, то ли стремлением докопаться до истины, которая поможет нам больше, чем способен помочь Господь, да простят меня его апостолы.

— Значит, Гизевиус... — задумчиво повторил Скорцени, демонстративно уходя от ответа на слишком уж некорректный вопрос.

— Довольно легко запоминается.

— Вы уверены, что в тот день он действительно находился на Бейдлерштрассе?

— Господи, да вы не могли не знать об этом.

— Я хватал их там десятками. Мне некогда было разбираться с гизевиусами и прочими.

— Понимаю, — помрачнел Розенберг. — Но он был там почти до вашего прибытия. Если бы вице-консул попался в руки следствия, Геббельсу на десять лет хватило бы пропагандистского пороха в его все более холостой пальбе по Лондону и Нью-Йорку.

— Что же вы молчали?

— Я и сейчас молчу. Но Фрайслер может подтвердить, что имя Гизевиуса упоминается чуть ли не во всех показаниях подсудимых и свидетелей. Хотя я уверен, что свидетелей в тот день на Бендлерш-трассе не было — только подсудимые.

— Фрайслер очень бы даже растрогался, узнав о такой поддержке.

— Знает. Иное дело, что те, кто называет Гизевиуса, весьма смутно представляют себе, какую роль он играл в подготовке заговора.

И что делал в тот день в штабе Фромма этот штатский. Хотите, помогу ознакомиться с судебными делами некоторых заговорщиков? А то у меня создается впечатление, что вы совершенно не интересуетесь ходом судебной части операции «Гроза»[62].

— Мне это ни к чему, — деликатно огрызнулся Скорцени. — Я диверсант, а не офицер тайной полиции. А что касается документов, то в любом случае имею право знакомиться с ними. Было бы время и желание.

— Так изыщите же их — время и желание!

— Вижу, этот Гизевиус всерьез въелся вам в печенки.

Но Розенберг понял, что это всего лишь словесная вуаль, которой обер-диверсант желал прикрыться, маскируя все разгоравшееся любопытство.

— Опять философские споры о бренности мира сего?! — неожиданно направился к ним Мюллер, беспардонно предав «старого солдата» всепоглощающему пламени хохота. — Широкоскулое, по-крестьянски загорелое лицо его, с красноватыми шелушащимися щеками и утолщенным прыщеватым носом, хитровато заострилось, словно морда у гончей, внезапно почуявшей добычу. Он надвигался на Скорцени и Розенберга, широко расставив локти, как вышибала, решивший окончательно распрощаться с расшалившимися посетителями.

— Мы непримиримые полемисты, — признал Розенберг. — Как оказалось, мои теории совершенно не волнуют диверсионную душу Скорцени.

— Вы ведь должны знать, что никого ваши философские воззрения не интересуют так, как гестапо, — грубовато пошутил Мюллер. Но ведь рейхсминистр сам напросился. — Порой у меня создается впечатление, что, кроме гестапо, они вообще никого не интересуют. — Заложив руки за спину, обергруппенфюрер с садистской ухмылкой выдержал аристократически-поверженный взгляд бывшего архитектора, как выдерживают, не предаваясь гневу, брошенную прямо в лицо перчатку.

— У вас... сугубо профессиональные шутки, — попытался улыбнуться Розенберг, но это была ободряющая улыбка покойника.

— Не огорчайтесь, вскоре они вообще никого не станут волновать, дорогой рейхсминистр. Попомните мое слово. Разве что английских газетных чистоплюйчиков, уже сейчас требующих запрета на все расовые, нацистские и прочие теории. Не в курсе? — совершенно серьезно поинтересовался обергруппенфюрер.

И Скорцени заметил, как, сорвав с лица «русского немца» самодовольную маску, гестаповец заставил его побледнеть. Во время этой перепалки Отто иногда казалось, что Мюллер попросту забыл, кто перед ним, и вел себя как шеф гестапо с чиновным подследственным.

— Что-то вы давно не заглядывали ко мне, — обратился тем временем Мюллер к Скорцени, не позволяя Розенбергу ни возразить, ни прийти в себя, не «потеряв» при этом лица. — Еще недавно вас интересовал этот маньчжур, из посольства Маньчжоу-Го, который шпионил за вашими людьми.

— Присматривался. Но я помню, сколь щедро вы помогли нам. Кстати, он немало знал об одном белогвардейском ротмистре-диверсаите.

Мюллер хотел что-то сказать, но царивший в зале полушепотный говор внезапно умолк, и неожиданно все оглянулись на дверь.

— Штурмбаннфюрер Отто Скорцени! — объявил Шауб хорошо поставленным голосом дворецкого. И, выдержав надлежащую паузу, продолжил: — Фюрер ждет вас!

— Попробуйте после этого утверждать, что я был не прав, — успел тронуть его за рукав Розенберг, которому явно не хотелось оставаться в компании с «гестаповским Мюллером».

29

Гридич оказался человеком слова. Как только их королевский обед был закончен, он вместе с Николаем пошел к старосте. Дом старосты тоже находился на окраине села. Высокая каменная стена свежей кладки, которая окружала его, по толщине своей ничуть не уступала стенам старинных крепостей. Но ворот пока не было. Валялись только бревна, из которых еще нужно было сбить нечто достойное этой стены.

«Отсидеться решил, ни любви тебе, ни передышки! — скептически оглядел Крамарчук стену и бревна. — Нет на тебя Беркута. Он бы тебя, клопа старого* быстро выкурил».

— Знаешь его? — мрачно поинтересовался староста, крепкий плечистый мужик, подбородок которого покоился на груди, потому что на шее выросла огромная грибообразная шишка. Так что на мир он мог смотреть лишь исподлобья. Впрочем, похоже, что это не зависело от положения головы.

— Свой кореш-землячок, батя. С женой приехал. Будем говорить, что хату партизаны сожгли, не сподобился им почему-то. При Советах тоже...

— Меня это не интересует. Ты его, душа папиросная, привел — ты за него и голову в петлю сунул, понял? А говорить — говори, что угодно. Сожгли так сожгли.

— Мудрый ты мужик, — продолжал одаривать старосту своей очаровательной улыбкой Гридич. — Быть тебе бургомистром Подольска.

— Брось обмачивать меня, как пес телячье стойло. Окруженец? — обратился уже к Николаю.

— Считай, что дезертир, — ответил Крамарчук, передергивая плечами под тесноватой телогрейкой, которой наградил его Гридич.

— А до войны? До войны из чего хлеб имел?

— Машинистом был. В карьере. Камень заготавливал. — Гридич уже предупредил его, что румыны собираются оживить старый мраморный карьер. Мрамор, по его словам, в этих местах был отменный. Оценивать его приезжали вроде бы мастера из самого Бухареста.

— Ну?! Машинист? Карьерной машины? — сразу же просветлел староста. — Что ж ты стоишь и голову мне морочишь? Мастером будешь. В карьере.

— Разве здесь тоже есть карьер? — прикинулся удивленным Крамарчук.

— Господи! Гридич, душа твоя папиросная. Ты что, даже не поговорил с земляком про жизнь-бытовку?

— Дык не успел еще. Только он с женой заявился, сразу к вам. Кстати, землячок, староста наш, Ярофеич, тоже из камнетесов.

— Документа у тебя, конечно, нет, — староста вывернул голову и впервые внимательно посмотрел на Крамарчука.

— В хате сгорел.

— Угу, в хате, говоришь. Сгорел. Мне что? Я верю. Поверили бы румыны. Однако ж машинист. Ты, — ткнул в грудь Гридича, — придешь завтра. Получишь на него справку. А теперь пройдемтесь по селу. Чтобы люди видели тебя. Меньше будут расспрашивать. Да, завтра в карьер. В работу. Машины пока нет. Бригада наемных, бригада пленных.

— Пленных? — сразу насторожился Николай.

— Испугался? Испугался, папиросная твоя душа. Пленные — это уже политика. Подгонял пленных — значит предал.

«До чего ж ты дожился, сержант! — с жалостью к себе подумалось Крамарчуку. — К юбке потянуло. На окруженческую печь. Побрататься со старостой. Со старостой! Стоило ли выбираться из дота, проходить через все кавардаки партизанского житья, чтобы приползти потом к своим на коленях, с покаянной головой: «Помилуйте мастера-надзирателя. Над пленными не издевался. Тихо-мирно служил оккупантам».

— Не бойся. К пленным тебя пока не допустят.

— И на том спасибо.

Когда они все пятеро осматривали пустующий дом, Крамар-чук уже не верил, что решится остаться в этом селе. Впрочем, окончательного решения он еще не принял. Для того чтобы нормально перезимовать в этой развалюхе, нужно было еще хорошо поработать. Но все же это был дом: со стенами, крышей, полуразрушенной печью... А возле него — сарай, колодец, огород, даже небольшой сад.

— Да это ж не хата, а дворец графа Бургундского, — не уставал расхваливать все вокруг неугомонный Гридич. — Вы ж посмотрите, какая здесь кладовка! За одну эту кладовку можно было раскурку-ливать. А колодец?! Это ж не вода, а вино на водосвятии.

Пока Гридич, Крамарчук, Катеринка и Мария с интересом заглядывали в каждый закуток, староста, набычившись, топтался посреди двора и на каждое замечание кого-либо из них твердил: «Ничего, доживете до весны — подремонтируете» или: «Если дотянете до весны — значит и скотинка появится. Лишь бы до весны... А там вы среди первых хозяев села».

— Вот только не каждый доживет до этой самой весны, — вдруг мрачно завершил он и, ничего больше не сказав, не попрощавшись, ушел.

— Тебе такое снилось когда-нибудь, Мария? — спросил Крамар-чук, когда осмотр наконец был закончен и Гридичи вернулись к себе, оставив их вдвоем в пустующей хате — прикинуть, поразмышлять.

— Чему ты так радуешься, сержант? — Мария сняла со стены икону, протерла ее какой-то тряпицей и почему-то повесила ликами Троицы к стене. Куда больше интереса вызвала у нее пожелтевшая семейная фотография.

— Разве тебе не хотелось бы, чтобы у нас был свой дом?

— А что, война уже кончилась? Все вернулись с фронта? Мы размуровали и по-солдатски похоронили своих ребят из дота?

— Брось, Мария, — пытался обнять ее Крамарчук. — Ну, пусть не в этом селе — в другом. Посмотри на Гридичей. Как люди живут. А придут наши — кто там будет разбираться: воевал ты в тылу или не воевал? И тех, кто скитался по лесам и кто на печи отсиживался — всех под гребенку, в войска — и к Днестру, к границе. В бой. Так какого черта? В конце концов, гарнизон погиб, лейтенант тоже. Сколько можно?

— Столько, сколько будет длиться эта война. Лейтенант сказал бы то же самое. Что, не так?

— Лейтенанту я свое отслужил. И давай не будем о нем!..

— Как это не будем?! Что — все уже? Можно забывать? Все, всех? Говоришь, лейтенанту отслужил, да? А то, что пока мы живы, приказ один: «Сражаться!»?

— Успокойся, Мария. Как говорит наш друг Гридич, все будет ладненько.

— Конечно, теперь и этот трус — наш друг. И все «ладненько».

Крамарчук загадочно улыбнулся. Ничего, смирится. Он любил Марию. Он мечтал о ней. И не его вина, что мечте суждено сбыться в этом селе, в этой заброшенной хате, у колодца с разрушенным по-луобвалившимся срубом, посреди войны... Кто знает, может, когда-нибудь они будут вспоминать об этой самой трудной, но счастливой осени их совместной жизни, как о сне молодости. Да простит их за это счастье лейтенант Беркут, земля ему...

30

Корабельный бар оказался настолько тесным, что в нем едва помещалось четыре столика и две расположенные вдоль бортов стойки. Это заведение явно было рассчитано на людей, которые приходят сюда не для того, чтобы посидеть, а чтобы наспех утолить жажду, да слегка успокоить нервы.

Тем не менее один столик был свободен, и офицеры тотчас же заняли его, заказав официанту бутылку вина и бутерброды с ветчиной — выбор закусок, как и вин, был здесь явно не из королевских.

— Мы искали не вас, капитан, — Фоджа сразу же расплатился и решительно взялся за свою неуклюжую, с толстым тяжелым дном винную кружку. — Нас интересовал лейтенант Конченцо. Вы же не станете отрицать, что не знакомы... с лейтенантом Конченцо?

— Это бессмысленно.

— В таком случае мы очень быстро договоримся, — повеселел майор. — Тем более что нам известно: ваше знакомство было если не случайным, то уж во всяком случае мимолетным.

— Что совершенно очевидно.

— Именно поэтому в главном управлении резко пересмотрели отношение к вам, Пореччи. Не скрою, какое-то время вас проверяли, прошлись по всем вашим связям. И не скажу, чтобы выглядели вы при этом ангелом. Но если и замазаны в этой чертовой политике, то не больше, чем любой из нас.

— Я не был убежденным муссолинистом, однако же и не стал убежденным бадольонистом. Как вам нравятся подобные термины?

— То же самое мог бы сказать любой офицер службы безопасности. Мы — итальянцы, римляне. За нами Италия и Бог. Этим все сказано.

«За нами Италия и Бог», — мысленно повторил Пореччи. Теперь он мог поклясться, что перед ним сидит убежденный фашист, не в пример ему, служаке Пореччи.

Словно вычитав его мысли, майор потянулся через стол и дружески потрепал Сильвио по плечу. Взгляд его оставался при этом цинично холодным.

— Между нами, могу сказать, что такой проверке подверглись не только вы. Новое правительство да и сам маршал[63] хотят знать,  на кого они могут рассчитывать. Крах Муссолини, беспрецедентное предательство личной гвардии кое-чему научили их. Всех научили, кроме самого дуче, — майор произнес это с явной горечью. Он явно тосковал по «Великой Италии» дуче и в душе казнил себя похлеще многих других предавших.

— Мы слишком отвлеклись, — безжалостно напомнил ему Сильвио, провожая взглядом проплывающий за иллюминатором скалистый островок.

— Вы правы, — вздохнул майор. Опустошив кружку, он как никогда трезво посмотрел на Сильвио. — Проверяли многих, кое-кого убрали... Кое-кого уволили. Но кое-кто все еще скрывается. Как и вы.

— Разве похоже, что я скрывался? Просто мне не доверяли. Я не получал никаких заданий. Мой шеф исчез. А времена смутные. Особенно здесь, в провинции.

— Скрывались, чего уж тут... Но теперь это не имеет никакого значения. Что касается вашего шефа, — вздохнул майор, — то он, будем считать, погиб при невыясненных обстоятельствах.

— Вот оно что.

— Это что-то меняет в наших с вами отношениях?

— Ничего. Если только я получу подтверждение того, что мне действительно доверяют.

Фоджа опустошил половину кружки, пожевал бутерброд, затем, аккуратно протерев пальцы уголками давно не стиранного носович-ка, извлек из внутреннего кармана удостоверение личности с гербом Итальянской республики на обложке.

— Если вместо ордера на арест майор службы безопасности, прибывший из Рима, вручает вам удостоверение личности — это доказательство?

— В общем-то да, — подтвердил Сильвио, развернув удостоверение и увидев там свою фотографию.

— Так способен отвечать только очень неблагодарный человек, капитан Пореччи, — жеманно обиделся Фоджа. — Но я прощаю вам и эту некорректность.

Он подождал, пока Сильвио переместит удостоверение, подписанное новым начальником службы безопасности, в свой внутренний карман, и уже совершенно иным, сухим начальственным тоном заявил:

— А теперь вы будете отвечать на все мои вопросы. Итак, нам нужен лейтенант Конченцо, который еще недавно служил на крейсере «Италия». Его сообщника, унтер-офицера с этого же крейсера, уже арестовали. Оба они продолжали работать на диверсионную службу СД.

«Занимавшуюся похищением Муссолини, — про себя проговорил Пореччи. И даже не заметил, что при этом выразительно шевелил губами. Только сейчас он понял, в какую историю влип. Коль уж до него добрались в связи с похищением Муссолини... — Такой акции в пользу противника не простила бы ни одна служба безопасности мира. Почему же итальянская должна быть исключением?»

— Вы правы, капитан, — не стал таиться Фоджа. — Такие подлецы, как Конченцо, помогли Скорцени похитить дуче, а следовательно, поставить Италию на грань гражданской войны. Не скажу, чтобы я был явным врагом Муссолини — служил ему, как и вы, и тысячи других. Но времена меняются. Они меняются, наши проклятые «времена» — вот в чем беда! И дуче давно пора было понять, что последние реплики из его роли на сцене Италии сказаны, а значит, пора за занавес.

— Но дуче не способен понять этого.

— В том-то и дело. Из-за его упрямства в Италии действительно вот-вот разразится настоящая гражданская... После всех тех потрясений, которые наша Апенниния уже пережила и которые переживает сейчас, имея перед собой с одной стороны вчерашних врагов — англо-американцев, с другой — нынешних, германцев и красных партизан... Стоит ли дальше что-либо объяснять?

Пока он говорил, Сильвио перевел взгляд на дверь бара и увидел парня с лицом бульдога, но с прекрасной выправкой офицера-гвардейца.

— Почему вы не задержали меня еще в порту?

— Мы и не собирались задерживать вас, — несколько раздраженно объяснил Фоджа.

— Тогда сформулируем так: зачем вам понадобилось предпринимать это путешествие на остров?

— Потому что стремимся встретиться с тем же человеком, с которым желаете встретиться вы — морским лейтенантом по кличке Буцефал[64] , да простят меня духи великого полководца.

— Так вы решили искать его на Санта-Маддалене? Странно. И при чем здесь я?

Майор взялся было за бутылку, чтобы вновь наполнить кружки вином, но, выслушав сомнения капитана, оставил ее в покое и, сжав кулаки, несколько раз нервно ударил ими по столу. Этот жест — симптом крайнего нервного напряжения — сказал Пореччи куда больше, нежели все заверения Фоджа и его липовое удостоверение.

— Если вы начнете вилять, капитан, вам обойдется это значительно дороже стоимости того вина, которым мы вас угощаем за счет службы безопасности.

31

Их все уводили и уводили. Обреченно-молчаливых и презрительно-спокойных; истерично цепляющихся за жизнь и проклинающих людей за то, что они стали палачами, а жизнь — что она, увы, всякая завершается смертью...

Не трогали только двойника фюрера да старого однорукого солдата, который по-прежнему стоял перед ним на коленях и с каждой новой партией уводимых все больше убеждался, что не трогают его только потому, что преклонил колени перед фюрером. И до тех пор, пока он будет стоять вот так, сложив руки на груди, не тронут.

— Я всегда был предан вам, фюрер! — истошно объяснялся в предмогильной верности какой-то двадцатилетний паренек, которого уводили в последней группе. — Меня убивают несправедливо! Хайль Гитлер! Я умираю с верой в Великую Германию!

«Неужели, идя на смерть, люди способны выкрикивать всю эту чушь?! — искренне удивился Гольвег, стараясь не отрывать взгляда от прощально-покаянной сцены, все еще разыгрывавшейся у полуразрушенной стены. — Вместо того, чтобы так унижаться, лучше бы попробовал бежать. Через пролом. Руки-то не связаны. Кстати, почему?»

— Слушай, ты, солдат трех мировых войн, поднимись с колен, — обратился он к безрукому. — Этот «фюрер» тебя не спасет. Не тому молишься.

— Но он должен понять меня, — ответил тот, едва приподнимая оброненную на грудь голову. — Я ни в чем не виновен.

— Нужно было убеждать в этом тех, кто тебя приговаривал.

— Те, кто приговаривал, готовы были казнить меня еще до объявления приговора.

— Тоже верно, — бесстрастно согласился гауптнпурмфюрер, все еще чувствовавший себя случайным очевидцем этой драмы. Скор-цени приказал найти способ воздействовать на Имперскую Тень. И сам подсказал, каким приблизительно образом. Ну а найти «расстрельных статистов» особой трудности не составляло. Всех этих людей должны были казнить еще вчера. На лагерном кладбище. Приказав перенести казнь в эту хорошо известную ему местность, где раньше расстреливали изловленных дезертиров, он подарил им лишний день жизни. Пусть даже не самой сладкой.

— Но этот человек — не судья. И не прокурор. Не говоря уже о том, что никакой он не фюрер.

— Это неправда! — взмолился однорукий, глядя на «Гитлера». — Скажите им, что это ложь. Я понимаю: вас схватили враги, и теперь казнят вместе с нами. Но вы умираете достойно, как подобает истинному фюреру Германии.

— Эй ты, ублюдок, объясни ему, что ты не фюрер! — положил руку на кобуру Гольвег.

— Да.

— Что значит «да»? Объясни ему по-человечески. А заодно и этим воинам СС.

— Это правда, солдат, — вполголоса обратился Зомбарт к однорукому. — Это правда.

— Что... правда? — едва слышно спросил тот.

— Перед тобой — фюрер. Поднимись с колен, хотя перед тобой действительно фюрер.

В группе охранников вновь произошло замешательство. Гольвег скользнул по ней взглядом и встревоженно вынул пистолет. Однако эсэсовцев это не успокоило. Наоборот, все шестеро остававшихся возле обреченных инстинктивно рассредоточились и, как бы невзначай, направили автоматы в его сторону. Всем им было хорошо известно, что лишь недавно в Берлине подавлен путч генералов, в котором, поговаривают, были замешаны и очень высокопоставленные чины СС. Правда, их пока не трогают. Но что этисчины если и не принимали непосредственного участия в заговоре, то, по крайней мере, знали о том, что нечто подобное готовится — в этом они не сомневались. «Догадывались, но безучастно выжидали...» Вот цена их преданности и цена предательства.

— Что ты там лопочешь? — окрысился гауптштурмфюрер, поглядывая на вырывавшийся из-за леса отрезок шоссе. По сценарию, заранее оговоренному со Скорцени, первый диверсант рейха уже давно должен был «в последнее мгновение» появиться, чтобы спасти фюрера, вытянув его буквально из могилы. Но могила — вот она, в тридцати шагах. И затягивать спектакль опасно: публика, судя по всему, слишком «расчувствовалась».

— Ты прав, солдат, — укреплялся в вере в собственные слова Зом-барт. — Перед тобой фюрер, которому ты преданно служил и которому остался верен до конца. Ты погибаешь во славу Германии.

— Поднимите этого мерзавца с колен. И уведите их обоих. — Двое эсэсовцев, к которым Гольвег обратился, неуверенно приблизились к однорукому и поставили его на ноги. При этом они осторожно обошли с двух сторон «фюрера», косясь на него, как на священного идола.

— Этот сумасшедший, — указал гауптштурмфюрер на Зомбар-та, — арестован именно потому, что лишь недавно бежал из психиатрической лечебницы. Вернувшись домой, он отыскал припрятанную там одежду, очень напоминающую мундир нашего фюрера. Внешность его, как видите, вполне подходящая для того, чтобы он мог не только возомнить себя вождем рейха, но и сеять смуту среди германцев.

— Это неправда! — закричал однорукий, уже приближаясь к могиле. — Он — фюрер. Я свидетельствую перед вами, господа солдаты, и перед Богом! На ваших глазах убивают фюрера!

Гольвег сам ухватил Зомбарта за ворот и подтолкнул в сторону рва. Имперскую Тень поставили рядом с одноруким, и гауптштурмфюрер приказал им обоим повернуться лицом ко рву, а затем опуститься на колени. Обреченные безропотно повиновались. Гольвег не спеша приблизился к старому солдату, выждал несколько секунд, словно бы давал возможность произнести последние слова молитвы, и выстрелил в затылок. Ему жалковато было убивать этого ветерана. К тому же он явно поспешил — следовало немного потянуть время, которое очень трудно будет тянуть при «расстреле» Имперской Тени, дожидаясь появления Скорцени. Однако уже ничего нельзя было изменить.

— Не убивайте меня, гауптштурмфюрер, — взмолился Великий Зомби. — Это ведь зависит от вас. Не убивайте меня! Я понял свою вину. Но ведь можно попробовать еще раз. Вот увидите, я смогу. Вы почувствовали это, когда несчастный стоял передо мной на коленях.

32

— Так что случилось с этим... штандартенфюрером?.. Простите, не запомнил...

— Вильгельмом Овербеком?

— По всей вероятности, фюрер упоминал именно это имя, — согласился Скорцени.

Барон фон Риттер и Скорцени только что оставили «масонское пристанище» — как мысленно окрестил про себя тайную комнатку «первый диверсант рейха» — и вошли в Ритуальный зал. Дверь, ведущая в Святилище СС, уже была закрыта и старательно замаскирована. У нее стояли двое дюжих эсэсовцев с желтыми безликими лицами. Они смотрели на офицеров, не шелохнувшись, и очень напоминали мумии, охраняющие вход в гробницу фараона.

— Штандартенфюрер сошел с ума.

— Официальная версия?

— Нет, сошел. В обычном смысле этого слова.

— Личная трагедия? Погибла семья? Сын?

— Овербек оставил после себя красивую жену и не менее красивую дочь. Он не выдержал испытание подземельем. — Что бы ни произносил барон, он произносил это каким-то особым, вызывающим тоном, словно бы пытался доказать собеседнику, что так, как думает он, обязан думать весь остальной мир. В самом голосе его — резком, безапелляционном — чувствовалось некое неоспорцмое самоутверждение, которое для самого барона было куда весомее и ценнее собственной жизни. — Ума не приложу, как человек со столь неуравновешенной психикой мог оказаться комендантом подземного рейха.

— Вы называете его именно так, подземным рейхом?

— Так называл его штандартенфюрер, в чьем подчинении я имел неприятную обязанность служить, — по-индюшиному потряс отвисшим подбородком фон Риттер. Ноздри негроидно-широкого носа его раздувались при этом, подобно воздушным шарам.

У двери, ведущей в зал для пиршества, офицеры оглянулись и увидели, что фюрер неслышно вышел вслед за ними, чтобы остановиться лицом к Святилищу. Оказавшись почти между двумя здоровенными охранниками, он выглядел жалким пилигримом, которого никто не собирается пускать даже на порог храма.

Так же молча офицеры открыли дверь и оказались в небольшой передней, до которой доносился приглушенный говор «пиршествующих» кардиналов Черного Ордена.

— Фюрер все еще там, в комнате масонов? — остановил «посвященных» обергруппенфюрер Шауб, поднявшийся при их появлении с богато инкрустированного и, очевидно, только поэтому не обшитого кожей дубового дивана. Одного из двух, стоящих под стенками.

— Уже у врат Святилища, — ответил Отто.

— Его можно понять, Скорцени. Когда приходит время решать... Фюрер не может не возвращаться сюда, к «Копью судьбы», к духам предков, которыми прославился этот замок.

— Его можно понять, — развел руками Скорцени.

— Я пойду к нему. В такие минуты фюрера нельзя оставлять наедине с самим собой.

Скорцени и Риттер проводили его взглядом, однако уходить из комнатки не торопились. Точнее, бригаденфюрера сдерживал «первый диверсант рейха». Присоединяться к одной из группок, образовавшихся к тому времени в зале для пиршеств, ему не хотелось. К тому же следовало использовать возможность как можно обстоятельнее пообщаться с комендантом подземного рейха.

— Если это не тайна... В чем, собственно, проявлялось сумасшествие штандартенфюрера? И насколько это типично для офицеров гарнизона вашей подземной Атлантиды?

— К сожалению, типично.

— Понятно, многие не выдерживают длительного пребывания под землей. Привидения. Подземные духи.

— Лично я провел там более двух лет. Месяцами не появляясь на поверхности.

Скорцени взглянул на барона не столько с уважением, сколько с любопытством.

— Вы правы, Скорцени. Подземный рейх — это способ жизни, способ мышления. Совершенно новая, не известная землянам философия.

— Дождевого червя?

— Я всегда считал, что название избрано крайне неудачно. Его предложил штандартенфюрер Овербек. Этим многое объясняется. Он так и не понял, что подземный рейх — не временное обиталище.

— И что речь идет о зарождении совершенно иной цивилизации — подземной Атлантиды, — поддержал его Отто.

— Вы очень точно определили сущность нашего лагеря. Вполне возможно, что его гарнизон окажется последним племенем, уцелевшим после гибели нынешней европейской цивилизации. Да-да, штурмбаннфюрер, не только Третьего рейха, Германии, но и всеевропейской... Многие пока не осознают этого. Даже из тех высоких чинов рейха, кому давно следовало бы.

— Причиной этому — секретность?

— Не только. Они больше не верят в то, что рейх способен создать новое, сверхмощное оружие.

Они оба помолчали, чувствуя себя при этом несколько неловко. Верят ли они сами в то, что такое оружие будет создано?

— Очевидно, вы являетесь одним из тех людей, которые стояли у истоков самого замысла «Регенвурмлагеря». Извините, упустил из виду, что это название совершенно не импонирует вам.

— Пытаетесь овладеть истоками, штурмбаннфюрер? — недоверчиво покосился барон на собеседника.

— Не овладеть. Понять. Вероятно, они столь же секретны, как и карты подземного рейха. Но коль уж мне доверена служба безопасности этой рейх-Атлантиды, то хотелось бы начинать с познания ее истоков, — уже более жестко определил свое отношение к теме Скорцени. — Чтобы затем точно так же познавать философию подземного бытия. А не метаться по поселкам «Регенвурмлагеря» в полнейшем безумии. Я, старый солдат, как говорит в подобных случаях мой боевой командир генерал Хауссер, понимаю это так.

Барон резко выдвинул вперед нижнюю челюсть, так что почти полностью оголил весь набор полуизжеванных нижних зубов, и, что-то промычав, резко задвигал ею, словно пытался, но никак не мог вернуть назад. А когда вернул — Скорцени понял, что в этом яростном движении выражается значительная часть всего того скрытого мыслительного процесса, который фон Риттеру приходится проделывать, прежде чем определиться в наиболее ответственных для него решениях.

—Точнее будет сказать, — наконец изрек он,—что я был среди тех, кто осуществлял инженерный замысел рейх-Атлантиды. Поскольку начинал свою карьеру торным инженером в одной из угольных шахт. Но теперь у меня есть довольно опытная инженерная группа, поэтому полностью могу посвятить себя общеоборонным вопросам. Но сам замысел рейх-Атлантиды — как видите, я охотно пользуюсь вашим термином — рождался в Третьем управлении СД.

— Кто бы мог подумать?! — иронично съязвил Скорцени.

— Именно там разрабатывались основные проекты опорных узлов и укрепрайонов рейх-Атлантиды, которые в начальном понимании замысла должны были стать подземной частью оборонительного «Восточного вала»[65] . Но, как вы понимаете, мы ушли от первоначальных замыслов.

33

За дверью, ведущей к Святилищу, послышались голоса, и барон предпочел оставить эту комнатушку, дабы не вызывать у фюрера подозрения в излишнем любопытстве. Скорцени не оставалось ничего иного, как последовать его примеру.

В зале для пиршеств их появление встретили напряженным молчанием: то ли ждали, что вслед за ними появится фюрер со своей свитой, то ли рассчитывали, что оба «посвященные» тотчас же начнут делиться тайнами этой беседы у «Копья судьбы». Но генерал-барон и обер-диверсант предпочли не заметить всеобщего любопытства и, сопровождаемые завистливо-удрученными взглядами, взялись за бутылку шампанского и хрустальные бокалы.

Прихватив все это, они отошли к небольшому столику, стоявшему в конце зала, справа от камина. Пребывавший там в угрюмом одиночестве обергруппенфюрер Феликс Штайнер[66] — которого, как и некоторых других фронтовиков от СС, на совещании в Рыцарском   зале не было — вежливо откланялся и, исключительно из уважения к Скорцени, вернулся к общему столу давая возможность этим двоим продолжить свое знакомство.

— Вообще-то редко случается, чтобы инженер принимал командование над таким мощным гарнизоном. Обычно отдавали предпочтение боевым генералам, вроде Хауссера или только что вспугнутого нами обергруппенфюрера.

— Я ненадолго задержался на шахте. К тому же не принадлежу к людям, примкнувшим к движению лишь тогда, когда оно пришло к власти, — горделиво вскинул подбородок барон. — Я начинал еще с тем Адольфом — Адольфом Хайсом, о котором теперь почти забыли. Да, я имею в виду патриотическую организацию «Имперский флаг»[67]. В юности я был лично знаком с капитан-лейтенантом Альфредом Хофманом, который, как известно, одно время являлся даже начальником штаба СА. Перед вами один из тех аристократов, которые в первые же дни пошли за национал-социалистами, а не тех, которые брезгливо...

— Я всегда полагался на людей, начинавших свое восхождение по иерархии СС в отрядах штурмовиков, — без особого энтузиазма признал Скорцени, пытаясь прервать цепь юношеских воспоминаний прусского аристократа.

— Ибо такова воля Германии, штурмбаннфюрер.

Скорцени наполнил бокалы, сделал несколько глотков, наслаждаясь прохладной кислинкой далеко не лучшего шампанского из того, что можно было найти во Франции, и, пребывая под впечатлением от него, вновь вернулся к истокам.

— Значит, замысел рейх-Атлантиды начинался в ведомстве генерала Олендорфа[68] . Кто бы мог предположить, что там сидят столь   дальновидные мыслители, способные сотворить рейх-Атлантиду, являя миру нечто доселе невиданное?

— Я бы не преувеличивал их интеллектуальный потенциал, большая часть которого все эти годы была направлена на создание эйн-затцгрупп[69] и не поднималась выше изобретения «грузовика-3»[70] .

— Такова воля Германии, — напомнил барону Скорцени, не желая предавать скептическому осмыслению содеянное Третьим управлением. — Тем более что в любом случае под патронажем генерала Олендорфа находится почти вся агентурная, как он считает, элита[71] . Следовательно, есть возможность привлекать...

Барон понял, что Скорцени не оставит его в покое, пока не добьется более конкретных сведений об авторах замысла, — тут уж у офицера СД срабатывало пристрастие к допросам. И поскольку начальник службы безопасности рейх-Атлантиды все равно получит эти сведения из любых других источников, то стоило ли ожесточать его против себя? Там, под землей, СД становилась еще опаснее, чем здесь.

Риттер уже собирался ответить, но заметил, что к ним направляется рейхсфюрер СС Гиммлер. Завидев его еще издали, бригаден-фюрер прищелкнул каблуками и вытянулся по стойке «смирно».

— Я остановился в отеле «Вестфалия», — проговорил он, не глядя на Скорцени, на которого приближение великого магистра СС не произвело никакого впечатления, и почти не шевеля при этом губами, будто чревовещатель. — Насколько мне известно, вам номер тоже заказан, рядом с моим.

— Впервые слышу.

— Вечеринка затянется допоздна. При свечах. Так было предусмотрено. Сегодня здесь будет настоящий пир. Уж не знаю, кто расщедрился. Говорят, Гиммлер.

— О чем тоже слышу впервые: «Гиммлер расщедрился!»

— Жду вас в сорок первом номере. «Сорок первый!» Фатальное число, штурмбаннфюрер. Фатальное.

— Не советую говорить нечто подобное в присутствии фюрера.

— Он уже сам говорит об этом.

— Насколько я понял, вы предпочитаете французский коньяк.

— В том случае, если нет баварского пива.

Гиммлер уже был рядом. Лицо его оставалось суровонепроницаемым, однако на нем уже играла полузлорадная ухмылка человека, которому «все давно известно».

— Я понимаю, господин Скорцени, что теперь у вас возникло не меньше вопросов, нежели у бригаденфюрера СС фон Риттера. Но у нас еще будет время обсудить их. У нас еще есть время, не правда ли, господин барон?

— Ибо такова воля Германии!

— Мне нравится ваш оптимизм. Сейчас эта холостяцкая вечеринка завершится, и мы перейдем в гостиный зал, где накрыт скромный рыцарский стол при свечах и даже будут присутствовать несколько местных аристократок.

Скорцени усиленно демонстрировал удивление, но это ему плохо удавалось. Что бы он ни пытался изобразить на своем «лукавом личике», как однажды — любя и похлопывая его по плечу — позволил себе изъясниться Борман, все равно оно не способно было выражать ничего, кроме в общем-то несвойственной самому Отто и необъяснимой для окружающих свирепости.

«Кстати, почему в замке нет Бормана? — только сейчас обратил Скорцени внимание на эту дикую странность. — Ведь этого высокого собрания попросту не должно было происходить в отсутствие партай-фюрера. Так что бы это могло значить?»

— Ничего удивительного, — молвил он вслух. — Все вполне в рыцарском духе: время для турниров и время для застолий.

— Но еще до того, как мы окажемся за столом, мне нужно было бы сказать вам несколько слов.

— Позвольте оставить вас, господин рейхсфюрер, — тотчас же отреагировал фон Риттер.

— Не лишайте себя удовольствия, пиршествуйте, — остановил его Гиммлер. — Это мы со Скорцени, закоренелые трезвенники, вынуждены будем оставить вас.

34

Очевидно, Мария успела шепнуть Катеринке, что на самом деле они еще не женаты, потому что хотя хозяйка и постелила им в одной комнате, но девушку уложила на койке, а Николая — на полу. Правда, поначалу Крамарчука это не смутило: главное, что они рядом. И впереди целая ночь, у которой свои нравы и свои права.

В протопленной хате было непривычно тепло и покойно. Даже содрогающий землю гул тяжелых ночных бомбардировщиков, прошедших как раз над их крышей, показался таким же мирным и привычным, как раскаты далекого грома. Сержант даже не стал прислушиваться, будут ли они бомбить что-либо неподалеку.

Большую часть ночи они не спали. Мария, возможно, из-за того, что опасалась его агрессивности, а Николаю не давала покоя близость девушки. Потом, когда под утро Мария все же уснула и, сонная, отбросила одеяло, обнажив округлые плечи, слегка прикрытые распущенными волосами, Крамарчук не сдержался, подкрался к ее постели... Потоптался, погладил волосы... Но так и не решившись лечь рядом, огромным усилием воли заставил себя вернуться на свое место у печки.

«Как пес, — с тоской подумал он, глядя на вырисовывающиеся при лунном сиянии очертания тела Кристич. — Накормили, уложили у печки — и лежи, гоняй блох. Нужно было уговорить ее заночевать в том доме, который сегодня присмотрели... Дурак. Она бы туда не пошла. И вообще, сколько бы ты ни пытался остаться с ней наедине, рядом всегда будет третий — лейтенант Беркут».

Забывшись крепким предутренним сном, Крамарчук не слышал, как Мария оделась и вышла из дома. Но проснулся от ее крика: «Сержант, немцы!», от того единственного возгласа, который только и способен был моментально поднять его и заставить, ничего не уточняя, за несколько секунд влезть в сапоги, одеть гимнастерку и схватиться за шинель.

— Где немцы? Какие еще немцы?! — раздался сонный голос Гри-дича из-за прикрытой двери, ведущей в соседнюю комнату.

— На дороге. За холмами; у рощицы, — запыхавшись, ответила Мария, прислонясь к косяку двери. — Возятся с машиной. Их там всего трое. Наверное, там, на дороге, и ночевали.

— Ну и что, что их трое, возятся с машиной? — нервно переспрашивал Гридич. — Из-за этого нужно полсела поднимать на ноги?

— И то правда... — растерянно пробормотал Крамарчук, застегивая немецкую портупею с двумя кобурами.

— На дороге у села — враги. И пока они там, поднимать нужно не полсела, а всю страну.

— Да ты что, сдурела, что ли?! — послышался визгливый испуганный голос Катеринки. — Это же немцы! Тут партизан боишься, потому что нагрянут, обдерут, как липку, и только их видели. А немцы — так их власть!

Крамарчук сонно протер глаза, сплюнул и прилег на кровать Марии. Глаза слипались. Его подняли напрасно. Раннее утро. Только-только рассвело. Никакая сила не заставит его уйти отсюда, пока он не поспит еще хотя бы часик.

— Ты что, не слышишь, сержант?! — снова повысила голос Мария, не обращая внимания на Гридичей. — Я сказала: на дороге немцы. Их всего трое. А вас тут двое мужиков. Вы можете перестрелять их, а машину захватить или сжечь.

— Нет, вы только подумайте, что она говорит! Ты, кобылица нео-семененная! — Катеринка оттолкнула мужа и предстала на пороге в коротенькой измятой ночной сорочке. — Чего тебе неймется, дура? На что мужиков подбиваешь? Ну хорошо, убьют. А потом куда — на виселицу? Или, может, в леса прикажешь?

— Можешь держать своего вояку возле юбки, — на удивление спокойно ответила Мария. И Крамарчук сразу уловил: это спокойствие Беркута. Его манера обретать хладнокровие именно тогда, когда все вокруг начинают кипятиться и паниковать. — Но только своего. А мой — сержант. «Живым приказано сражаться» — таким, кажется, был последний наказ коменданта? А, Крамарчук? Или тоже хочешь пригреться у молодки под боком? — Она все еще говорила совершенно спокойно. Ледяным тоном, очень напоминавшим Крамарчуку голос их лейтенанта.

«Да она копирует его!» — открыл для себя Николай. Проходя мимо сержанта, Мария нарочно толкнула бедром его опущенную в полудреме голову, быстро извлекла из-под кровати шмайсер (как и портупею, Николай занес его в дом уже тогда, когда хозяева улеглись. До этого Гридичи не догадывались, что он вооружен) и снова отошла к порогу.

Крамарчук тоже поднялся и помотал головой, пытаясь стряхнуть с лица остатки сонного безразличия.

— Чего встал? Оставайся с ними. Не бойтесь, сегодня немцы сюда не придут. Сегодня еще отсидитесь.

— Отберите у этой ненормальной автомат! — вновь обрела дар речи Катеринка, как только Мария хлопнула дверью. — Она всех нас погубит! Мужик к ней за всю ночь ни разу не притронулся — вот она и бесится.

— Слушай, ты, мармеладка... — не выдержал Крамарчук, хватая свою шинель.

— В этот дом вы не заходили, — перехватил его Гридич уже в сенях. — Нас не знаете, со старостой не говорили, ясно?! И чтобы я вас больше не видел.

— Зайди, насморк прихватишь, — отстранил его Крамарчук. — По утрам сейчас холодновато.

— Оставайся, дурак! Она стрелять побоится! И пусть катится ко всем чертям! — вдруг закричал вслед ему Гридич. — В селе полно девок! От твоей — радости не жди!

«Ты прав, — ответил ему Крамарчук про себя. — В этом ты абсолютно прав, — твердил он, на ходу выхватывая из кобуры пистолет. — Нормальная женщина давно оказалась бы в моих объятиях. А нормальный мужчина давно плюнул бы на нее. Все было бы по-иному, не будь эта дивчина — медсестрой из дота. Вот такая, брат, закорючина».

35

В сопровождении штандартенфюрера Брандта они поднялись на смотровую площадку сторожевой башни и какое-то время молча осматривали подступающие к замку окраины города; медленно укутывающийся в голубовато-пепельный плащ вечерней дымки зеленый изгиб речушки, безнадежно заблудившейся в лиственной роще; овал с солнечного диска, розоватый нимб которого угасал на сером небосклоне, словно брошенный на снегу факел...

— Существуют замыслы, о которых можно поведать, только возносясь на вершины средневековых башен, — молвил Гиммлер, когда, посвечивая себе фонариком, адъютант начал спускаться по винтовой лестнице вниз, чтобы охранять их, тоскуя у входа. — Они не подлежат бумажному тлену современных кабинетов и не могут низвергаться до параграфов жалких инструкций.

— Величественность этих каменных творений понуждает к величественности духа, — согласился Скорцени, отлично понимая, что пригласил его сюда рейхсфюрер вовсе не для того, чтобы предаваться философским размышлениям и созерцанию неброских местных красот. — Стоя на крепостной башне, следует или пророчествовать, или молчать.

Справа и слева от них подпирали косматые темнеющие небеса шпили храмов. Нацеленные на вечность Вселенной, они источали органную мелодию месс и каноническую покаянность молитв.

— Вы поставили меня в трудное положение, Скорцени. Поскольку для молчания у нас уже не остается времени, придется начинать с пророчеств.

— Как минимум одно из них останется облаченным в мрачную сутану словес на памятной доске, которую благодарные потомки установят на вратах этого храма.

— «Заверение» могло показаться рейхсфюреру настолько же смелым, насколько и бестактным, однако он слишком уж был поглощен собственными раздумиями, чтобы прицениваться к словесной эквилибристике своего подчиненного.

— Как вы относитесь к фельдмаршалу Роммелю, Скорцени?

— Как к опытному командующему, если вы имеете в виду его африканский поход. Правда, во Франции ему повезло куда меньше. Впрочем, кому из нас могло бы повезти в эти дни на Елисейских Полях?

— Еще меньше повезет ему в Берлине.

Скорцени с тревожным любопытством скосил глаза на рейхсфюрера. Он догадывался, что речь может пойти о предательстве фельдмаршала. Неофициально слухи об этом уже ходили, но пока что все были уверены, что уж Роммеля-то фюрер арестовать не решится[72]. Слишком любили «героя Африки» в армии. Слишком часто возносила его пресса.

Однако Скорцени не был уверен в его неуязвимости. К тому же слухи о том, что, мол, фюрер побаивается Роммеля, сами по себе являлись провокационными. Они конечно же достигали ушей Гитлера, раздражали его самолюбие и способны были толкнуть на отчаянный шаг.

— Вы могли бы и подсказать мне, что имеете в виду участие фельдмаршала в заговоре, — последние слова Гиммлер проговорил как бы сквозь сцепленные зубы, словно они находились в окружении нежелательных свидетелей.

— Я, конечно, производил аресты тех, явных заговорщиков, - довольно бестактно напомнил обер-диверсант рейха. — Однако следствием по их делу не занимался. И приказа о новых арестах не получал.

— Вот так же ведут себя и все остальные, — без тени раздражения признал рейхсфюрер. — Как только речь заходит о возможном аресте фельдмаршала Роммеля, даже наиболее патриотически настроенные офицеры стараются поскорее отстраниться не только от этой акции, но и от самой мысли о ней.

— Их можно понять: кому хочется войти в историю палачом или хотя бы тюремщиком любимца армии, героя рейха, кавалера всех высших наград и титулов?

Возражать Гиммлер не стал, однако заметил, что рано или поздно кому-то придется решиться на это. Коль уж решались на все остальное.

Какое-то время они молча наблюдали за тем, как на склоне холма, чернеющего за окраиной города, медленно разгорался небольшой костер. Кто-то разводил его посреди леса, между двумя четко очерчивающимися на фоне все еще довольно светлого горизонта островерхими скалами, будучи уверенным, что заметить его можно разве что с небес. Вероятно, там скрывался один из местных дезертиров, которых становилось теперь в Германии все больше и больше, особенно среди отпускников, прибывающих с Восточного фронта.

— ...Кстати, за три дня до покушения на фюрера фельдмаршал был ранен, — слишком запоздало напомнил Скорцени. — Сам по себе этот факт уже служит подтверждением верности и мужества. Далеко не каждому командующему посчастливилось получить боевое ранение во времена, когда в руках у него уже был маршальский жезл[73].

— Это-то обстоятельство и заставило фюрера не торопиться с арестом, — наконец-то решился Гиммлер, отлично понимая, что выдает одну из тайн «Вольфшанце». — Однако фюрер не сомневается в причастности Африканского Лиса к заговору. И возмездие все равно наступит, причем очень скоро.

Гиммлер повернулся к Скорцени. Лицо его застыло в презрительно-суровой маске палача, который никогда не отступится от завещанной ему правителем и Богом секиры.

— Мы с вами тоже должны иметь какое-то отношение к этому... пусть даже справедливому возмездию? — дипломатично поинтересовался штурмбаннфюрер.

— Мы — нет. Но оно к нам — может иметь. К тому же самое непосредственное. Известно ли вам, что с некоторых пор Роммель — не только фельдмаршал, полководец, но и один из самых богатых людей планеты? Точнее, мог бы стать одним из самых богатых. Если, конечно, ему удалось бы выжить в этой войне и осуществить замыслы, которые он, несомненно, вынашивает в душе.

— Простите, рейхсфюрер, но я не понимаю, о чем идет речь.

— Об «африканских сокровищах» фельдмаршала. Что вы так удивленно смотрите на меня, Скорцени?

— Очевидно, потому, что до сих пор мне ничего не было известно о них.

— В самом деле? — иронично усомнился Гиммлер. — Вы действительно никогда не слышали об этих драгоценностях ни от Кальтенбруннера, ни от Шелленберга? От Хеттля, наконец?

— Разве что краем уха... О произведениях искусства, которые вывезены из Африки и покоятся сейчас где-то в районе Австрии.

— В районе будущей «Альпийской крепости». Творения мастеров — тоже, конечно, ценность. Однако ими распорядиться будет куда сложнее. И не о них наша сага. Слитки золота, изделия из серебра, бриллианты, старинные золотые монеты... Там несметные богатства, Скорцени... Несметные!

Гиммлер умолк, и первый диверсант рейха заподозрил, что он не решится быть откровенным до конца. Только поэтому спросил:

— Они все еще в Африке?

— Это облегчало бы нашу задачу. Послушайте, штурмбаннфю-рер... То, что вы сейчас услышите, является одной из самых больших тайн не только Третьего, но, очевидно, и Четвертого рейха. Она куда важнее для нас с вами и для будущего Германии, нежели тайна «Регенвурмл агеря», при всем уважении к его творцам. После того, что вы сейчас услышите, вы окажетесь еще одним посвященным в детали этой операции.

— Обычно в подобных случаях мне доверяли, — самолюбиво известил Скорцени своего высшего патрона. — Очевидно, потому, что я убеждал в своей надежности.

Гиммлер прокашлялся, ухватившись за края бойницы, по-ястребиному осмотрел раскинувшийся под ними городок, словно камикадзе, которому через несколько секунд предстоит направить свою машину на вражеский объект, чтобы погибнуть с именем императора на устах...

— Часть драгоценностей Роммель, по всей вероятности, припрятал прямо там, в Африке, где-то неподалеку от столицы Туниса. Хотя сам фельдмаршал всячески пытается утаить этот факт, считая клад своей личной долей. Некоторую, незначительную часть сумел доставить в Германию. Но основной контейнер покоится сейчас на морском дне, неподалеку от берегов Корсики.

— Этот остров не перестает поражать мир буйными фантазиями Творца.

— И сатаны, — добавил Гиммлер.

— Почему они оказались на дне? Что помешало доставить их с Северной Африки в Германию и припрятать где-то в горах, поблизости от «Бергхофа» или в подземельях « Регенвурмлагеря»? Это было бы куда надежнее, а главное — здесь они были бы доступнее. Для посвященных, естественно.

— Так сложились обстоятельства, Скорцени. Когда экспедиционный корпус Роммеля спешно перебрасывали в Италию, контейнеры не решились перевозить в Германию по воздуху. Их погрузили на два корабля, которые под усиленным конвоем пошли на Корсику. Но Корсика все же принадлежит Франции. Рядом англичане и американцы... Поэтому когда американская авиация вывела корабли с грузом из строя, конвою пришлось срочно решать, что делать дальше. Корабль, на котором были контейнеры с картинами и бумажными деньгами, все же сумел добраться до одного из прибрежных островков, на котором стоял немецкий гарнизон. Оттуда часть «коллекции» перебросили в район Зальцбурга, а часть пришлось упрятать в тайники неподалеку от итальянского городка Виареджо.

— Мы дотянемся до них, рейхсфюрер. Не думаю, чтобы это было сложнее, нежели добывать Муссолини с вершины Абруццо.

— Именно поэтому вы становитесь носителем нашей тайны. Само собой разумеется, что я очень рассчитываю на вас и ваших «фридентальских коршунов». Но заниматься изъятием картин из-под Виареджо сейчас — значит наводить врага на явный след.

— Ничего, выждем, — деловито согласился Скорцени. — Я подготовлю специальную группу, которая, еще не зная точной цели, начнет готовить в районе Виареджо надежную базу, налаживать связи, устраивать явки, тайники... Тем более что в Италии у меня остаются надежные люди.

— Знаю, — как бы невзначай обронил Гиммлер. И Скорцени не решился уточнять, что именно ему известно. О вилле «Орнезия», гнезде княгини Сардони, Гиммлер вроде бы знать не должен был. — Пока действительно не время. Но группу готовьте.

* * *

Гиммлер вновь умолк. Он расставался со своей тайной, как ростовщик со ссудами: хоть и понимал, что возвращать будут с солидными процентами, скупость все равно заедала.

— Еще одна группа, как я понял, должна стать «корсиканской», — Скорцени тут же вспомнил о «баварской сепаратисте» из ресторана «Солнечная Корсика» Шварце, командире батальона СС-«корсиканцев» Пауле Умбарте и конечно же все еще предающемся садовничеству «темном» агенте лейтенанта Сильвио Пореччи некоем «Могильщике». Старая агентура, проверенные явки, былые связи.,. Сколько раз он убеждался, как важно сохранять все это. А сколько раз еще сумеет убедиться в этом после войны!

— Судно, на котором находились драгоценности, оказалось в более трудном положении. В любое время оно могло пойти на дно, его попросту могли захватить если не американские десантники, то местные островные деголлисты; а то и корсиканская мафия, мало в чем уступающая по своей агрессивности сицилийской. Взвесив шансы, командир охраны приказал подойти к небольшой отмели у подводной скалы и опустить контейнер на дно. Как потом оказалось, судно еще способно было продержаться как минимум сутки. За это время наши люди сумели бы перебросить драгоценности небольшими партиями на материк. Но дело сделано и раскаиваться бессмысленно.

— Кто возглавлял охрану контейнеров?

— Оберштурмбаннфюрер... Впрочем, к этому человеку мы еще вернемся.

— Когда? — машинально спросил Скорцени.

— Как только уйдут в небытие трое других людей из команды, которая занималась переброской контейнера к месту захоронения.

— Всего трое?

— Пятеро других эсэсовцев уже сложили свои головы. На фронте, естественно.

— Фронт безжалостен к носителям любых тайн рейха, — сдержанно признал обер-диверсант, подумав о том, что, когда придет пора избавляться от него, Скорцени, до фронта дело не дойдет. Уберут прямо в Берлине или в окрестностях «Вебельсберга».

— Эти трое — офицеры. Один из них все еще находится в Италии, в окружении обергруппенфюрера Карла Вольфа. Второй — в «Регенвурмлагере», третий — в штабе Роммеля.

— Так я получу их имена? — кончилось терпение Скорцени.

— Завтра же.

— Простите меня, господин рейхсфюрер, но хотелось бы, чтобы впредь я получал всю необходимую информацию. Иначе крайне трудно будет ориентироваться в ситуации, а я этого не терплю. Когда мне в чем-то не доверяют, но при этом требуют действовать, я начинаю допускать неисправимые ошибки, избавляясь порой не от того человека, избавления от которого от меня ожидают. — В словах «первого диверсанта рейха» звучало явное предостережение, однако Гиммлер не стал впадать в оскорбленную мнительность, найдя в себе мужество признать, что в сущности штурмбаннфюрер прав.

— Имена и точные адреса службы этих троих вы получите завтра, в Берлине, — подтвердил он. — Имя начальника охраны — на следующий день после того, как количество посвященных уменьшится ровно на троих. Хотя, подчеркиваю, наиболее точные сведения и даже карты имеются только у оберштурмбаннфюрера...

— Почему не у вас?

— Возникли трудности.

— Узнав о скоропостижной гибели на фронтах могильщиков клада, оберштурмбаннфюрер предпочел скрыться в одной из соседних стран?

— Нет. И, как вы понимаете, мы не заинтересованы в исчезновении этого офицера. Никакая карта не способна донести приметы, которые запомнил сам хранитель сокровищ. Кстати, давайте пока что называть оберштурмбаннфюрера именно так — Хранитель.

— Точное определение, дьявол меня расстреляй.

— Тем более что я не уверен... — Гиммлер выдержал паузу и оглянулся, нет ли поблизости адъютанта, —...что карта соответствует действительности.

— Так чей это человек: ваш или Роммеля?

— Я не почувствовал, чтобы на этой почве между мной и фельдмаршалом возникло противоборство.

— Оно возникнет, как только придет время охоты на клад.

— В этом-то и вся суть. Хранитель был моим человеком. Но владельцем клада считает себя Роммель. Очевидно, это накладывает свою печать и на поведение оберштурмбаннфюрера.

— Который давно возомнил себя единственным по-настоящему реальным хозяином сокровищ.

— Допускаю, штурмбаннфюрер.

— Подумайте над тем, что вы только что услышали. В Берлине мы еще вернемся к этому разговору. Прекрасный вечерний пейзаж, не правда ли? — без всякого перехода сменил тему Гиммлер. И с фальшивой восторженностью, жестом провинциального актера обвел рукой пространство вокруг себя.

— Во всяком случае это еще не гибель Помпеи. Что всегда вселяет надежду.

— В Берлине, Скорцени, в Берлине... — подтвердил рейхсфюрер, словно опасался, что Скорцени удастся спровоцировать его на продолжение разговора. Ибо «первый диверсант рейха» так и не смог понять, что удерживало Гиммлера от полной откровенности.

36

Бригаденфюрер не стал дожидаться, пока Скорцени удостоит визитом, и сам постучался в его номер. «Первый диверсант рейха» лежал в глубоком кресле, разбросав ноги в запыленных сапогах по персидскому ковру и безвольно свесив руки с подлокотников. Это была поза человека, исчерпавшего все жизненные ресурсы и теперь безропотно дожидавшегося судного часа — ничего уже от этой жизни не требуя, ни на что не претендуя.

Увидев в проеме двери генерала, он даже не приподнял голову, а лишь исподлобья взглянул на него, как на вечернее привидение, и продолжал молча ждать — то ли реакции бригаденфюрера, то ли гласа божьего.

Возможно, фон Риттер и позволил бы себе кое-что заметить по поводу столь непочтительного отношения младшего по чину, но в это время едва слышимый раньше гул начал вдруг нарастать, задребезжали стекла, содрогнулись стены, ходуном заходили стол и кресла, и хотя ни одного взрыва пока не прозвучало, оба офицера чувствовали себя так, словно оказались лежащими между шпалами, под днищем громадного локомотива.

— Теперь они надвигаются целыми армадами, — глухо молвил фон Риттер, и лишь безмятежное спокойствие Скорцени не позволило ему тотчас же метнуться в коридор отеля, почти полностью заселенного сегодня военными, где уже грохотали подковами сотни ног и кто-то простуженно командовал: «В бомбоубежище, господа! Все в бомбоубежище! Оно прямо под отелем!» — Обратите внимание, как вызывающе низко они идут. Словно хотят сокрушить город ревом своих двигателей.

— Воздушные легионы римлян. Чувство превосходства, которое мы постепенно утрачиваем. И нет смысла упрекать в этом врагов.

— Геринга — тоже? Или, может быть, воздушный флот рейха остался только в мифах?

Бомбардировщики накатывались волна за волной, под заунывный вой сирен и приглушенное тявканье зениток. Однако ни одного взрыва так и не прозвучало. Как будто между армадой ночных «москито» и зенитчиками существовал негласный сговор: «Мы на вас ни одной бомбы, вы — ни одного снаряда нам в брюхо». И в том, что англичане так и не сбросили на город ни одной бомбы, не выпустили по нему ни одного снаряда, Скорцени почудилось нечто оскорбительное. Слишком незначительной была цель, слишком откровенным презрение: «Посидите, дойдет и до вас».

— То, от чего мы почти отвыкли в своей рейх-Атлантиде, — проговорил Риттер, снимая фуражку и вытирая обильный пот, заливавший весь его иссиня выбритый череп.

— Возможно, они только и ждут, пока мы начнем окончательно зарываться в землю, как кроты, — ответил Скорцени, лишь сейчас, когда ушло на восток последнее звено бомбардировщиков, неохотно выбираясь из кресла. — Уступив им не только небо Германии, но и ее земли. Как вы, господин бригаденфюрер, оцениваете такую перспективу, уже оттуда, из-под земли, гладя на наши небеса?

— Я не стал бы рассматривать факт появления подземного рейха только лишь как свидетельство нашего поражения. В нем есть и величие духа. Он войдет в историю Германии как одно из величественнейших й таинственнейших сооружений, по замыслу и значению равное египетским пирамидам.

— Будем надеяться, что, заслышав небесное пение «москито», официанты местного ресторанчика не покинули свое заведение на произвол судьбы, — не стал полемизировать с ним Скорцени. Он слишком хорошо знал, что величие творений рук человеческих во многих случаях прямо пропорционально низменности человеческих замыслов и амбиций.

К удивлению обоих, ресторан продолжал жить своей не столь уж скудной, по военным представлениям, жизнью. Несколько основательно подвыпивших офицеров продолжали наслаждаться всеми прелестями тылового бытия, лаская кто бокал, а кто — уже и вечернюю спутницу. Официанты все еще с опаской посматривали на потолок, что, однако, не помешало им вовремя заметить важных посетителей и усадить их за столик у небольшой эстрадки, на которой тут же — очевидно, узнав, что в зале появился генерал СС — возникли скрипач и аккордеонист.

— Вот он — неистребимый германский дух, — с мрачной иронией заверил фон Риттена Скорцени. — А вы пытаетесь загнать всех нас под землю да еще и стращаете армадами английских бомбардировщиков, Вы не правы, бригаденфюрер.

Барон вежливо промолчал, а когда официант принял заказ, вдруг встрепенулся, словно вспомнил, что до сих пор не сообщил нечто очень важное.

— А знаете, в чем, собственно, проявлялось сумасшествие штандартенфюрера Овербека? Ведь, кажется, именно это интересовало вас?

— Я вообще питаю особое пристрастие к безумцам. «Наверное, потому, — добавил Скорцени про себя, — что и сам давно принадлежу к их числу».

— Он приказал везде, где только можно, чуть ли не на каждом перекрестке штолен, вырубать кресты. Прямо из подземного камня. Отвлекая при этом массу рабочих, а порой и солдат СС.

— Зачем это ему понадобилось?

— Одна из версий самого штандартенфюрера — воздвигая кресты, рабочие и солдаты уже в значительной мере искупают свои грехи.

— Ну и что? Вполне логично, — невозмутимо признал Отто. — Не понимаю, почему вы не одобряете его стараний.

— Всегда считал, что вполне достаточно будет одного-единственного креста — над всем гарнизоном «Регенвурмлагеря», — в тон ему ответил барон.

— Иное дело, что я никогда не предполагал, что среди офицеров СС появляются столь набожные люди. Как не предполагал и того, что установление крестов может служить достаточным свидетельством не только нелояльности режиму, но и нашего всеобщего безумия.

Пиво оказалось отменно свежим. Несмотря ни на что, местный пивоваренный завод продолжал держать марку лучшего поставщика этого несравненного напитка во всей Вестфалии. Наслаждаясь им, Скорцени подумал, что неплохо было бы и его опустить под землю, вместе со всем оборудованием и персоналом. Тогда уж точно жизнь в рейх-Атлантиде мало чем отличалась бы от земной.

— Согласен, этого было бы явно недостаточно для подобной суровости, — говорить вполголоса барон не то чтобы не желал, а попросту не умел. Нагловатый бас его громыхал похлеще баса Скорцени, причем любую банальность он произносил с таким громогласным апломбом, что ему позавидовал бы лучший королевский глашатай средневековья. — Мало того, все эти причуды его до поры до времени терпели. Пока однажды штандартенфюреру не пришла в голову мысль установить такие же кресты возле входов во все три крематория.

— Что вполне можно было расценить как заботу о душах безвременно убиенных, — продолжал язвить обер-диверсант в присущем ему мрачно-саркастическом духе. — Жаль, что мы не позаботились о крестах, которые освящали бы последний путь обреченных в таких же наземных заведениях.

— Да к тому же заставлял всех отправляющихся в действующие при этих крематориях газовые камеры, молиться за спасение душ тех, кто обрекал их на гибель. С просьбами к Господу отпускать им грехи, яко убийцам.

Сказав это, барон воинственно грохнул пивной кружкой о стол и победно взглянул на Скорцени, будучи твердо уверенным, что уж теперь-то у «самого страшного человека Европы» не найдется никаких аргументов, которые бы ставили под сомнение сумасшествие, а заодно и антипатриотичность деяний штандартенфюрера.

— Но согласитесь, что в этом его стремлении одним жестом облагородить и жертв, и палачей просматривается нечто небесномистическое.

— Точно так же решили и в гестапо, — осклабился барон, оголяя желтизну зубов в морщинистом, сугубо азиатском оскале.

«После того как получили ваш донос, господин бывший заместитель коменданта», — про себя уточнил Скорцени.

— Зато когда его расстреливали, то; ради справедливости, тоже дали возможность помолиться у креста, одного из сотворенных по его приказу, во избавление от греха всякого из палачей?

Барон замялся и лишь после затяжного смакования белопенного напитка, что тоже было похоже на молитву, просветил штурмбанн-фюрера:

— В том-то и дело, что пока он не расстрелян. И вообще, о том, что его следует расстрелять, я узнал только сегодня, вместе с вами, из уст фюрера. Пока же он арестован и размышляет над превратностями судьбы, сидя в одном из карцеров «Регенвурмлагеря». Но слово было сказано, а всякое слово фюрера произносится то ли как награда, то ли как приговор.

— Уверен, что в ситуации со штандартенфюрером Овербеком счастливо совмещены оба эти волеизлияния, — ответил Скорцени. —

Однако прежде, чем ваши подземные стрелки пожертвуют ради него несколькими патронами, все же позвольте штандартенфюреру воздать им хвалу.

— Вы, никак, решили присутствовать при этом, штурм-баннфюрер? — поинтересовался барон. — А если не вы, то кто-либо из ваших людей.

— Кто сейчас руководит службой безопасности рейх-Атлантиды?

— Никто. Руководил штурмбаннфюрер Хубер. Однако сразу же после ареста Овербека осуществилось его давнишнее желание — попасть на фронт.

— Счастливый человек.

— Уверен, что у вас найдется несчастный, который окажется достойной заменой ему Назовете имя?

— Временно этой службой будет заниматься гауптштурмфюрер фон Штубер.

— Простите, не сын ли это генерала, барона фон Штубера? Достойнейшего из аристократов?

— Если «достойнейшего» — можете не сомневаться, что Вилли фон Штубер именно его сын. Только учтите: я не позволю этому парню слишком долго блаженствовать в вашем подземном раю. Время от времени он нужен будет мне здесь, на грешной земле. Поэтому сразу же позаботимся о заместителе.

— Его отсутствие не будет влиять на безопасность «Регенвурмла-геря», — слишком уж двусмысленно заверил фон Риттер. — Если я верно понял, Штубер — один из тех, с кем вы штурмовали вершину Абруццо, похищая Муссолини, — понимающе кивнул он. — Акция, по моему разумению, совершенно бессмысленная, поскольку политическая мумия дуче уже давно никого не интересует. Зато сама операция! Замысел!

— Итак, вы остановились на кандидатуре гауптштурмфюрера Штубера, — не стал вдаваться в излишние рассуждения Скорце-ни. — Он у нас специалист по всяческим дотам и подземельям.

— Надеюсь, у него достаточно крепкие нервы, чтобы воспринять это назначение, не хватаясь за «вальтер».

— У него достаточно крепкие нервы даже для того, чтобы заставить хвататься за «вальтеры» всех вокруг, — заверил Скорцени новоиспеченного бригаденфюрера.

— Там, в «Регенвурмлагере», как правило, все начинают с того, что вначале молятся на свою кобуру, а затем устанавливают кресты. Причем просто так, ни с того ни с сего.

— Вы меня заинтриговали, господин бригаденфюрер. Постараюсь побывать в вашей рейх-Атлантиде в самые ближайшие дни.

37

Он упустил время. Мария скрылась в долине, и несколько минут он бежал вслепую, не понимая, где она сейчас находится.

Участок дороги, который открылся ему с возвышенности, был пустынным.

«Неужели обманула? — закралось сомнение. — Не было машины, не было немцев. Мария просто-напросто выманила меня».

Крамарчук уже готов был поверить в это, но тут неожиданно появилась Мария. Николай видел, как она, вся такая неуклюжая, в этой своей телогрейке устало взбирается на холм, который высится посреди рощицы.

Нет, кричать нельзя. Если машина на утренней дороге не выдумка, то немцы, очевидно, вон за тем холмом. Только бы Мария не вздумала стрелять. В три автомата немцы скосят такого вояку через полминуты.

Не дойдя до вершины, девушка остановилась, передохнула и начала обходить ее по удлиненному, похожему на спину верблюда хребту.

— Мария, вернись, — он произнес это вслух, но не настолько громко, чтобы девушка могла услышать его. — Одумайся, черт бы тебя побрал!

Это была мольба. Крамарчук понимал: стоит ему крикнуть, и он тем самым выдаст Кристич.

Сбегая по склону, он упал и несколько метров проехал на животе, вконец испачкав шинель, а поднявшись, побежал опоясывающим склон оврагом, теперь уже наперерез Марии.

«Ага, она спускается все ниже и ниже. В ложбину. Оттуда ближе к машине и легче отходить. Слава тебе, Господи, что хоть на это надоумил! Вот он — грузовик! Неужели еще до рассвета Мария дошла до этих холмов? Да нет, очевидно она пошла по дороге. И заметила издали... “Сержант, немцы!” А что меня так удивило в ее возгласе? Да, вот они, немцы! Так нет же, свыклись. Ездят? Ну и пусть ездят.

Грабят? Ничего, потерпим. Не трогают до поры до времени — и на том спасибо».

Их действительно было трое. Один копался в моторе, двое других прохаживались по ту сторону дороги, прикрывая его от возможного нападения из леса. Им и в голову не приходило, что опасность может угрожать со стороны села: ведь метрах в ста пятидесяти от дороги уже виднелась его окраина, а там — румынский гарнизон, полиция.

К счастью, Марию они не заметили. Теперь от дороги ее отделял широкий овраг, к склону которого подступал густой орешник. В орешнике, за холмиком Мария и затаилась. Позиция у нее была отличная. Но для боя этого мало. Приближаясь к орешнику, сержант молил Бога только об одном: чтобы медсестра не спешила открывать огонь. Вдруг осечка? Заклинит патрон? Кристич видела его, знает, что он рядом. Лишь бы не поспешила!

Очередь! Присев на холме, у орешника, Крамарчук отчетливо видел, как взорвалась щепками верхняя доска борта, как разлетелось боковое стекло в кабине. «Повело автомат, — понял он. — Ниже бы! Поздно!»

— Отходи! Отходи, я тебе сказал! — Пока, путаясь в мелком кустарнике, сержант пробивался к Марии, она, ни на шаг не отойдя, успела выстрочить весь магазин. А немцы, живые и невредимые, тремя автоматами выкашивали кусты на склонах возвышенности, за которой она засела.

«Даже не залегла! — с глухой яростью подумал Крамарчук, перебегая поближе к ней. — Влажновато, видите ли! Платье замарается».

Два запасных магазина были у него. Но вместо того, чтобы отходить, Мария возилась с автоматом, не понимая, почему он так быстро умолк.

— Ты что, с ума сошла?! — налетел на нее Крамарчук. Схватил за рукав ватника, отшвырнул к лощине... — Пригнись, выдра! — Догнал, выхватил у нее из рук автомат и грубо, по-солдатски выругавшись, погнал впереди себя, на ходу меняя магазин шмайсера.

Лишь когда Мария скрылась за хребтовидным склоном большого холма, сержант помчался обратно к орешнику и, взбежав на высокий склон оврага, швырнул гранату прямо в передок машины, за колесом которой залег один из солдат. Крамарчук еще успел увидеть, как взрывом разворотило мотор машины. Все остальное его уже не интересовало. Продолжать эту стычку было бы самоубийством.

38

Произошло невероятное: пистолет дал осечку! Осознав это, Зомбарт, уже смертельно встрепенувшийся, медленно, словно боясь развеять сон жизни, повернул голову и попытался взглянуть на своего палача.

Очевидно, он решил, что гауптнггурмфюрер попросту разыгрывает сцену расстрела. Да так оно и было на самом деле. Но лишь до этого щелчка. Поддавшись гневу, Гольвег на какое-то мгновение потерял контроль над собой и действительно нажал на курок. Сработал инстинкт солдата, инстинкт палача.

Страх, который пронзил его, возможно, был похлеще страха Имперской Тени. Ибо тот уже внутренне приготовился к гибели, а гауптштурмфюреру еще только надлежало понять: если бы не эта спасительная для них обоих осечка, Скорцени наверняка лично уложил бы его в этот же ров. И был бы совершенно прав; сорвать такой эксперимент! Расстрелять такого важного для фюрера — того, настоящего, фюрера — человека!

«Мерседес» первого диверсанта рейха появился как раз в ту минуту, когда Гольвег растерянно вертел в руке револьвер, не зная, как повести себя, а точнее — постепенно приходя в себя от ужаса.

— Прекратить казнь! — еще на ходу, приоткрыв дверцу машины, прокричал адъютант Скорцени гауптнггурмфюрер СС Родль. — Штурмбаннфюрер приказывает: прекратить казнь!

Для видимости Гольвег дослал в ствол новый патрон, как бы готовясь повторить выстрел. Однако наводить оружие на Зомбарта уже не решился. У края могилы дважды судьбу не испытывают.

— Тебе чертовски повезло, унтерштурмфюрер, — процедил он. И неожиданно для самого себя похлопал его по плечу. — Причем не только тебе. А теперь не будь идиотом, поднимайся. У Скорцени патрон не заклинит.

— Неужели это Провидение? — все еще не верил своему чудесному спасению Великий Зомби.

— Всего лишь небольшая отсрочка казни. Очень скоро ты пожалеешь, что не погиб сегодня. Становиться на край рва во второй раз будет еще страшнее. Потому что слишком уверуешь в свое спасение.

Скорцени приблизился ко рву и, задумчиво поскребывая пальцами скулу, осмотрел лежащие вповалку тела расстрелянных, как хозяин — труды своих порядком обленившихся работников.

— Почему этого не расстреляли, Гольвег? — ткнул стволом пистолета в сторону смертельно побледневшего Зомбарта, оказавшегося теперь в треугольнике между двумя эсэсовцами и могилой.

— Он и так уже мертв.

— Это существенно. И все же?..

— Осечка, господин штурмбаннфюрер.

Скорцени поморщился.

— Не понял.

— Лично расстреливал. Осечка.

— Что, действительно стреляли?

— В затылок, — зло процедил Гольвег. — Не сдержался.

Поняв, что он не блефует, Скорцени мстительно рассмеялся. И на миг Гольвег представил себе, каким зловещим был бы этот смех, если бы пистолет не подвел его и Зомбарт оказался бы в могиле вместе со всеми. Это уже был бы не смех разгневанного командира, а скрежет гильотины.

— В самом деле осечка? Унтерштурмфюрер Зомбарт.

Тот затравленно посмотрел на Гольвега, затем на Скорцени и, не в силах произнести что-либо членораздельное, боясь вспугнуть своего робкого ангела-хранителя, все еще витавшего над этой могилой, утвердительно кивнул.

— Лихой вы парень, Гольвег. Я всегда считал, что если вас что-либо и погубит, так это ваш необузданный фатализм. Стреляться на спор не пробовали? Подобно русским белогвардейским офицерам из окружения генерала Краснова, которые время от времени собираются у госпожи Корсаковской, чтобы устраивать себе револьверно-ностальгическую русскую рулетку?

Мне еще представится такая возможность, — потупил взор гаупт-пггурмфюрер.

— И все же... Так, ради истины... Почему не расстреляли? Коль уж решились.

— Дважды не расстреливают. По традиции. Придется отдать его в руки правосудия.

— Которое очень правильно рассудит, приговорив вас, Зомбарт, к повешению на одном из временно освободившихся крюков тюрьмы Плетцензее, где нашли свою гибель десятки других заговорщиков.

Скорцени прогнал охранников, Гольвегу тоже приказал идти к машинам и остался наедине с Имперской Тенью.

— То, что с вами происходило здесь, Зомбарт, похоже на ловко подстроенный спектакль. На самом же деле, как вы только что поняли, чуть было не произошла одна из тех трагических ошибок, которые очень по душе Сатане и исправлять которые не под силу даже Главному управлению имперской безопасности.

— Увезите меня отсюда, господин штурмбаннфюрер, взмолился Великий Зомби. — Увезите же!..

Выхватив пистолет, Скорцени милостиво добил одного из агонизировавших казненных и покачал головой: дескать, работнички чертовы, расстрелять по-человечески — и то не умеют.

— Но теперь подробности всей этой истории вас уже не касаются, — голос обер-диверсанта стал жестким, заставляющим вздрагивать после каждого слова. — Вас они, унтерштурмфюрер Зомбарт, уже не должны ни разочаровывать, ни утешать. Вам судьбой велено быть Имперской Тенью. Это столь же почетно, как и ответственно. Поэтому еще раз загляните в этот ров. Что вы пялитесь на меня, Зомбарт? Я сказал: подойдите к краю рва и еще раз всмотритесь в этот апофеоз мученичества. Это ваша могила. Да-да, ваша могила, унтерштурмфюрер. Вы уже там, среди всех этих несчастных на земле, но блаженствующих в раю. Унтерштурмфюрер Зомбарт казнен. Через несколько минут он будет погребен вместе с остальными. Его, Зомбарта, больше не существует. Ваша душа переселилась в двойника фюрера, в его Имперскую Тень. Если хотите, в самого фюрера. Вы поняли меня, Имперская Тень?

— П-понял, — все еще затравленно подтвердил унтерштурмфюрер.

— Ни черта вы не поняли! Я сказал, что Зомбарт остался в этой могиле. А вы — Имперская Тень фюрера. Вы — зомби, готовый заменить фюрера где угодно: в его автомобиле, на улице, во время встречи с берлинцами. На трибуне, с которой будете обращаться с речью к фронтовикам. В беседе с иностранными дипломатами или на совещании генералитета в бункере полевой ставки. Этот расстрел — последний звонок из ада. Если вы не прислушаетесь к его зову и не сумеете...

— Я сумею, господин штурмбаннфюрер, — осмелился прервать его Зомбарт. — Теперь-то уж я сумею.

— И никаких псалмопений по этому поводу, никаких псалмопений!

Скорцени умиленно прокашлялся, повертел в руке пистолет, всем своим видом показывая, что весьма сожалеет по поводу его ненужности, и, спрятав оружие в кобуру, критически осмотрел внешний вид Имперской Тени, словно прямо отсюда хотел доставить его в рейхсканцелярию.

— Все эсэсовцы, ставшие свидетелями вашей казни, тотчас же будут отправлены на фронт. При том условии, что даже на страшном суде они не сумеют вспомнить никаких подробностей нынешней акции. Все остальные люди, которые знали вас, тоже исчезнут. — Он благоговейно взглянул на проносившиеся над рвом-могилой по-осеннему низкие голубовато-свинцовые облака. — Отныне о вашем существовании будем знать только я и Гольвег. Да еще какое-то время доктор Брофман. Кстати, вы ничего не имеете против доктора Броф-мана? — поинтересовался первый диверсант рейха, указывая на стоявший чуть поодаль «мерседес», куда Зомбарту надлежало идти.

— Нет, — пожал плечами Зомбарт.

— Он вас не раздражает?

— Нет.

— Так не раздражайте же и меня, Зомбарт, дьявол меня расстреляй. И постигайте эту странную науку — быть тем, кем вам предназначено. Постигайте, постигайте. И никаких псалмопений по этому поводу, Зомбарт, никаких... псалмопений!

— Господи, вот кому бы стать фюрером, — молвил слегка окрепшим голосом Зомбарт.

— Кого вы имеете в виду?

— Вас. Даже не пришлось бы играть его, перевоплощаться. Будь вы фюрером, вся Германия боготворила бы вас. Боготворила и трепетала

— Главное, чтобы трепетала. Это меня больше устраивает, — признал штурмбаннфюрер. — Как говаривал в таких случаях Гай Цезарь Калигула: «Пусть ненавидят* лишь бы боялись!» Вы имеете что-либо против Калигулы, Имперская Тень?

— С чего вдруг? — с трудом постигал все причуды мышления своего патрона.

— Он вас не раздражает?

— Калигула?!

— Причем здесь Калигула? Что вам все время хочется ввести меня в блуд античных распрей? Я спрашиваю о Скорцени. Он вас не раздражает?

— Избави Господи.

— Так запомните же эти слова: «Пусть ненавидят, лишь бы боялись!» Калигула изрек их для вашего случая. Убивая, как мне помнится, одного из последних своих двойников. Так пусть же они станут вашим девизом, дьявол меня расстреляй.

— Бояться меня, господин штурмбаннфюрер, уже вряд ли кто-нибудь станет, зато ненависти... о, ненависти хватит на всю мою жизнь. Простите, я еще не раздражаю вас?

39

Уже почти час Борман одиноко бродил по усыпанным пожелтевшей хвоей тропинкам соснового леса «зоны Б». Длительное пребывание в «Вольфшанце» всегда угнетало рейхслейтера, он хоть сегодня с удовольствием отправился бы в Берлин. Однако фюрер по-прежнему с подозрением воспринимал любую самовольную отлучку. После заговора генералов он вообще с недоверием относился к самому Берлину. Будь его воля, он и столицу перенес бы сюда, в район полевой ставки.

Но поскольку сие пока что было не под силу даже ему, фюрер посматривал в сторону Берлина, как Нерон — в сторону вечернего Рима: кто знает, какие еще заговоры зреют за его стенами? Иногда Борману казалось: если бы Гитлер вдруг узнал, что Берлин стерт с лица земли авиацией союзников, огорчение его было бы всего лишь вежливой данью всегерманской скорби. И не более того.

— Вам пора возвращаться в Берлин, мой фюрер, — настойчиво посоветовал ему Борман вчера вечером, когда Гитлер — уставший и опустошенный — коротал последние минуты перед сном, сидя у полупогасшего камина, очень напоминающего тот, который так манил его к себе в «Бергхофе». — Пусть в ставке остается кто-либо из Генерального штаба. Этого вполне достаточно. В столь трудные дни столица, а следовательно, и вся Германия, должна чувствовать, что вы с ней, с германцами.

— Ненавижу Берлин. Он предал меня! — обреченно возмутился фюрер и, запрокинув голову, опустился в кресле как можно ниже. В «Бергхофе» Гитлер вообще старался сидеть так, чтобы ощущать кончиками пальцев тепло огня. — Он предал меня. Он предает меня ежедневно. Здесь, в полевой ставке, я чувствую себя солдатом. Этот бункер напоминает мне блиндаж. Я преисполнен сознания того, что армия по-прежнему подвластна моей воле, моему озарению. Тебе, Мартин, не понять, что это за чувство: когда по твоему приказу, словно по воле Бонапарта, идут в наступление целые дивизии, корпуса, группы армий. Нет, Борман, я не вернусь туда.

— Вообще?

— Если только смогу.

— Понимаю, мой фюрер. Начиная разговор, я исходил из той сложной обстановки, которая сложилась у границ рейха.

— Ты прав: сложная. Однако германцам не в чем упрекнуть меня. Здесь, в «Вольфшанце», я нахожусь куда ближе к передовой, чем многие из них. И подвергаюсь такой же опасности, как и они.

— Мы не способны понять друг друга, — признал свое поражение Борман, — Нам все труднее приходить к какому бы то ни было пониманию.

...Сейчас, убивая тоску по Берлину на лесных тропинках «зоны Б», Борман мысленно вновь и вновь возвращался к этому разговору Душа его терзалась сомнениями. Одна часть ее по-прежнему оставалась верноподданнической, другая же бунтовала, провоцируя его на гибельную авантюру. Временами Борману казалось, что его личный авторитет в партии, армии, в народе возрос настолько, что, вернувшись в Берлин, он вполне смог бы взять власть в свои руки. Пусть вначале неофициально — расставив на наиважнейшие посты надежных людей и создав новую оппозицию фюреру из единомышленников-генералов; а затем открыто, сославшись на сильное нервное истощение фюрера, его потребность в отдыхе и лечении.

Бывали минуты, когда Борман казался сам себе настолько близким к осуществлению навязчивой идеи-авантюры, что ностальгия по Берлину и семье буквально подавлялась в нем жаждой немедленно приступить к решительным действиям. Сдерживал он себя каждый раз одним и тем же аргументом: «Ты упустил свое время, Борман. Действовать следовало тогда, когда в Берлине вовсю орудовал целый легион генералов-заговорщиков во главе с Ольбрихтом и Беком, что — не ври сам себе — было для тебя не столь уж дивной тайной».

— Господин рейхслейтер! — оглянувшись, Борман увидел на изгибе троцы одного из офицеров связи при канцелярии Гитлера. Тот спешил к нему, позабыв о распахнутом настежь френче. — Только что вам доставлен пакет! Вот он.

— Откуда это? — недоверчиво покосился партийный вождь на засургученный печатями конверт.

— Из центра связи в Майбахе[74] . От подполковника Регерса.

Борман почти выхватил пакет из рук капитана и сразу же подозрительно осмотрел места склейки и сургучные оттиски. «С ума сошел: передавать такие сообщения пакетами, — мысленно вскипел он. — В наше-то время “предателей нации” и “врагов рейха”!»

— Каким образом его доставили из Цоссена?

— Полчаса назад, самолетом. Очевидно, что-то очень срочное?

— Воз-мож-но, — отчеканил Борман, давая офицеру понять, что его любопытство чрезмерное.

«Знал бы фюрер, что я стремлюсь овладеть не только Берлином, но и Москвой! — отчаянно пошутил с самим собой Борман, отпустив офицера. — Репрессии, последовавшие после отлета Гесса, всего лишь были дымовой завесой, призванной скрыть замысел самого фюрера. После предательства Бормана, он «прочистил» бы половину «партии. И не ошибся бы — столько там разочарованных в своем былом кумире».

Автоматически расшифрованный в Центре связи текст гласил, что Банкир принимает его, рейхслейтера, условия и спрашивает согласия на встречу с ним его — Банкира — личного представителя в любом удобном для Бормана месте.

«Банкиром» был... Сталин! Для каждого, кто уяснил бы для себя эту сногсшибательную новость, смысл остального текста выстраивался бы сам собой. В противном случае всяк «любопытствующий» обязан был довольствоваться лжетайнами той первичной дешифровки, которая превращала набор цифр в набор слов. Пусть даже логично-правдоподобный по своему смыслу.

Рейхслейтер добился своего: его все же вывели на связь с «отцом народов» и тот готов к переговорам. «Никуда они там, в Кремле, не денутся, — молвил себе Борман. — Они ведь понимают: чем бы эта война ни завершилась, кто-то в конце концов должен возглавить Германию даже в том случае, когда она окажется абсолютно обезглавленной». Причем каламбур показался ему удачным.

«Самое время сообщить Сталину, что по его следу уже пошла группа охотников за скальпами, — решил рейхслейтер. — Это как раз та информация, которая не сможет не взволновать лично “отца народов” и правдивость которой нетрудно будет подтвердить».

Выйдя из-под сосен, под кронами которых он чувствовал себя, словно в мрачном бункере «Вервольфа»[75] , Борман вновь ступил на тропинку, однако теперь сразу же заторопился в отведенные ему апартаменты.

40

К своему удивлению, он еще издали увидел, что Гитлер бродит у блока, который занимала его партийная канцелярия. Предчувствует? Очевидно. Что-что, а предчувствие у него просто дьявольское. Интересно, знают ли в Кремле, что фюрер рассматривает Сталина как одного из своих возможных наместников в России? Наверняка эта информация позабавила бы не только вождя мирового пролетариата.

— Мне пришли в голову кое-какие мысли, — несмело как-то проговорил Гитлер. Рейхслейтер не раз замечал, что в его присутствии на Гитлера время от времени ниспадала пелена труднообъяснимой стеснительности. — Неплохо было бы записать их.

— Относительно положения на Восточном фронте?

— Нет, Мартин. Скорее это следует отнести к одному из разделов моих мемуаров[76].

— Вы слишком редко обращаетесь к ним, мой фюрер, — отлегло у Бормана от сердца. — В то время, как я всегда готов прийти вам на помощь. У меня сохранилось немало записей, которые я вел еще во времена наших застолий в «Вервольфе». Достаточно интересных   подробностей хранится в блокнотах Генри Пикера[77]. Там отражены не просто факты, принадлежащие истории, но и события, эту историю творящие...

— Ты, Борман, как всегда, побаиваешься, что тебе не найдется должного места в истории, — иронично заметил Гитлер. — Поэтому всячески провоцируешь меня на создание еще одной «Библии национал-социализма». Не волнуйся, обещаю упоминать тебя на каждой странице.

— Борман умеет ценить шутки, мой фюрер, — невозмутимо парировал рейхслейтер. — Как никто иной.

— Знаю. Но дело не в шутках. Я действительно очень редко обращаюсь теперь к мемуарам. Тогда, в сорок втором, все выглядело по-иному. Наша ставка находилась на Буге, а фронт — на Волге. То, что происходило тогда в России, в самом деле достойно было пера летописца. Да и мы с тобой выглядели попрестижнее.

— Пера летописца достойно все, что совершается в ставке, все, что направлено на укрепление рейха.

Обычно после подобного верноподданнического заклинания фюрер посматривал на Бормана с плохо завуалированной признательностью. Но сейчас он почему-то отшатнулся от него и, еще ниже склонив голову, — после покушения признаки старческого бессилия начали проявляться у него слишком бурно — направился к отведенному рейхслейтеру и его канцелярии бараку.

— Пошли, поработаем, мой секретарь. Есть мысли, которые решаюсь доверять только твоему перу и которые приобретают особую остроту только в твоем присутствии.

— Борман всегда ценил это, мой фюрер.

«Писать мемуары одному фюреру — германскому — и при этом размышлять над посланием другому — советскому — такое удается далеко не всякому политику», — подумал рейхслейтер, вспомнив о том, как многообещающе выглядели начавшиеся в апреле 1943 года тайные переговоры с представителями Сталина о сепаратном мире. После Сталинградской битвы русские предложили фюреру вернуться к границам, существовавшим до 22 июня 1941 года. Этот ошеломляющий политический шаг «вождя мирового пролетариата» воспринимался тогда по-разному. Одни склонны были истолковывать его как снисхождение победителя, другие — как трусость полководца, понявшего, что сил для еще нескольких подобных сражений у него попросту не хватит. Лично он понимал эту попытку Сталина как жест примирения естественного союзника.

Знает ли Сталин о том, что именно он, Борман, приложил тогда немало усилий, чтобы склонить фюрера к согласию на столь почетный дипломатический переход к миру? Или хотя бы к переговорам о мире. Вряд ли. Хотя русскому дипломату Астахову, бывшему временному поверенному СССР в Германии, вступившему тогда в довольно осторожные контакты по этому вопросу с германским посольством в Швеции, вроде бы намекали на персональный расклад сторонников и противников примирения.

Возможно, Гитлер и согласился бы пусть не на мир ценой отхода к довоенным границам, то хотя бы на значительные территориальные уступки России, если бы не амбициозное упрямство министра иностранных дел фон Риббентропа, который к тому времени все еще пользовался непозволительно большим авторитетом у фюрера.

«Если разобраться, — подытожил Борман, входя в свой кабинет, чтобы записать бессмертные откровения Адольфа Шикльгрубера, — у тебя столько заслуг и перед Сталиным, и перед будущей послевоенной Германией, что ни у кого не должно возникать сомнений относительно твоей кандидатуры на пост президента рейха. Или хотя бы премьер-министра. Весь вопрос в том, как поудачнее преподнести эти заслуги и вчерашним друзьям, и нынешним врагам».

— С чего начнем, мой фюрер?

— С клятвы, Борман. Что ни один человек не узнает о том, что ты сейчас услышишь, пока не прочтет об этом в книге.

— Никто, кроме разве что... Сталина, — напропалую отшутился личный секретарь фюрера.

— Сталина? Почему ты так сказал, Борман? Почему ты упомянул его? — встревоженно вцепился Гитлер в рукав Борману. Рейхслейтеру уже давно знаком был этот вульгарно-уличный порыв вождя.

— То, что вы собираетесь продиктовать, очевидно, касается фюрера большевиков?

Вместо того, чтобы сразу ответить «да» или «нет», Гитлер почему-то остановился и, глядя себе под ноги, долго и упрямо молчал, думая о чем-то, возможно, совершенно далеком от того, что интересовало его собеседника.

— Как считаешь, Мартин, он, Сталин... тоже пишет мемуары?

— Таких данных у меня нет.

— Почему? — уставился на рейхслейтера фюрер водянистобелесыми глазами.

«Опасается, как бы в воспоминаниях Кровавого Кобы не появилось чего-нибудь такого, что могло бы компрометировать его перед Историей? Но что “такого” может появиться в них?»

— Надо бы поинтересоваться у наших абверовцев. Раньше ведь это вас не занимало, мой фюрер.

— Пишет, — саркастически улыбнулся Гитлер. — Еще бы!..

— Вряд ли. За мемуары обычно садятся побежденные. Победители с ними не торопятся. Пока мы будем наслаждаться воспоминаниями о былых победах, они будут царствовать на лаврах побед нынешних. Что им вспоминать? Былые поражения?

— Иногда я жалею, что избрал секретарем именно тебя, Борман. Это был мой не самый удачный выбор, — бросил в сердцах фюрер и, резко повернувшись спиной к Мартину, зашагал к своему бункеру.

«Одного фюрера ты уже разочаровал, Борман, — молвил себе рейхслейтер, никакого особого разочарования при этом не ощущая».

41

Пока Беркут загонял машину во двор и вместе с ефрейтором разгружал ее, хозяин помог Звездославу спуститься с чердака и поставил на стол кастрюлю с картошкой и бутылку самогонки. А еще у хозяина нашлось полбулки хлеба и круг домашнего сыра, по солености своей смахивающего на брынзу. Положив на подоконник автомат, Анна уже мудрила над ним, разрезая на части и делая бутерброды.

Звездославу было лет девятнадцать — не больше. Посеревшее за время блужданий по лесам лицо его еще, наверное, не знало бритвы. Но по тому, как независимо он вел себя, чувствовалось, что этот крепыш под метр восемьдесят пять ростом знает себе цену и привык иметь собственное мнение, принимать собственные решения.

Рана у него действительно была нетяжелой — в предплечье. К тому же неплохо заживала. Глядя, как уверенно Звездослав сжимает левой, здоровой рукой немецкий автомат, лейтенант не мог понять, почему, собственно, он остался на чердаке. Ведь спокойно же мог уйти с остальными.

— Вы что, в самом деле русские? — спросил он Беркута, когда тот вошел в дом. Но спросил почему-то полушепотом.

— Вообще-то я из дальневосточных украинцев, из тех, кого судьба забросила за Байкал, на Амур. Слыхал о таких краях и таких украинцах?

Парень стеснительно пожал плечами.

— Теперь будешь знать, что существуют и такие. А вот ефрейтор — кивнул в сторону Арзамасцева, — тот действительно русский.

— Что вы там «разукраинились»? — неожиданно резко отреагировал Арзамасцев. — Все это чепуха: все равно все вы будете русскими.

Беркут и хуторянин переглянулись.

— Лихач ты, парень, — молвил лейтенант.

— А на самой Украине бывать приходилось? — спросил его Звез-дослав.

— Воюю там. С июня 1941-го. На Подолье.

— Правда? — оживился Звездослав. — Значит, вы действительно украинец?

— Это так важно сейчас? — вновь вмешался Арзамасцев. Тон его стал покровительственно-снисходительным.

— Это всегда важно, — возразил Звездослав. — Вы же видите, какая война На грани гибели целые народы. И каждый народ, пусть даже самый маленький и беззащитный, с тревогой думает сейчас о том, какая судьба ждет его после войны. Кто победит и какая судьба?..

— Причем судьба эта прямо зависит от того, кто именно в конечном итоге победит, — завершил их полемику Андрей, подходя к столу.

Хозяин молчаливо, словно на поминках, разлил водку по коньячным рюмочкам, не забыв и об Арзамасцеве, которому Беркут к тому времени приказал притаиться у ворот и внимательно следить за всем, что происходит на хуторе, и, подняв рюмочку, с той же скорбью в голосе произнес:

— Дай Боже счастья и этой хате, и всем сущим в ней. Пришли вы с миром, с миром и должны уйти за этот порог.

— За победу, — поддержал его Андрей. И, выждав, пока хозяин опустошит свою рюмочку, выпил.

— Ты тоже убивал поляков? — неожиданно спросила Анна у Звездослава, который оказался за столом слева от нее. — Как я поняла, ты — из тех, что убивают нас?..

— Анна! — резко перебил ее Беркут. — Хватит об этом.

— Нет, почему же...

— А ты, значит, полька? — холодно уточнил Звездослав. — Из тех, которые многие века глумились над украинцами и убивали их?

— Я сказал: прекратить, — еще раз вмешался Беркут. Он произнес это холодно, тоном, которым ему удавалось остуживать горячие головы даже во время паники. — Сейчас у всех у нас один враг — фашизм. У украинцев, поляков, русских. Даже у самих немцев. По крайней мере, у большинства из них. И давайте уйдем отсюда только с этой мыслью.

— А ведь пан офицер мудро говорит, — согласился хозяин, тяжело, из-под нависших на глаза седых бровей взглянув на Звездослава. — Тебе бы пора понять... Послушайся этого мудрого человека. И вспомни, что я тебе говорил.

— Анна, возьми рюмку. И бутерброд. Отнеси ефрейтору. Утро прохладное. Пусть согреет душу.

Девушка обиженно как-то взглянула на Беркута, понимая, что ее просто-напросто выставляют за дверь, но, ни слова не произнеся, положила на свою рюмку и рюмку Арзамасцева по бутерброду и поднялась из-за стола. Хозяин, по-мужски оценивающе осмотрел польку, открыл ей обе двери, закрыл их и вернулся на свое место за столом.

— Нам нужно поговорить, — не стал терять ни минуты Андрей. — Темнить нам тут друг перед другом нечего. Я — лейтенант Красной армии. Со мной ефрейтор. Нам нужно поскорее вернуться в Украи-ну. Нет ли у вас карты? - обратился он к Звездославу.

— Вообще-то есть. Не военная, правда, но все же...

— Любая. Лишь бы можно было хоть приблизительно сориентироваться, где мы сейчас находимся и в каком направлении двигаться.

— Это несложно. Сейчас принесу.

— Кто он? — уже полушепотом, но очень решительно спросил Андрей старика, когда Звездослав вышел в спальню искать карту. — Почему не ушел с остальными? Только правду. Не из-за раны же?

— Сын мой, кто же еще? — перекрестился хозяин на старинную, едва различимую в углу комнаты, под самым потолком, икону. И этим как бы клялся в истинности своих слов.

— Не хочет больше уходить в лес с той группой, которая была здесь? Поэтому рискнул? Даже немцев не побоялся?

— Из леса они бы его не отпустили. Уйти из отряда почти невозможно. От них один путь, — показал на пол — в землю.

— Уже проясняется. За ним могут еще прийти?

— Обязательно придут. Они ведь где-то неподалеку. Наверняка следят за домом и ждут, мать бы их не крестила.

— Слишком обнаглели, так я понял?

— А ты как думал? Пятый год на моей шее. Моей и еще нескольких украинцев из соседних сел. Здесь, на хуторе, нас было четверо хозяев. Одного поляки еще до войны засадили в тюрьму, за связь с партизанами. Две семьи арестовали уже немцы, поскольку застали у них лесовиков Кодура. Меня тоже арестовывали. Спасло только то, что я твердо стоял на своем: не имею с ними ничего общего. Да и поляк один знакомый, из полиции, спасибо ему, поддержал. Эти боевики — неплохие солдаты. Храбрые, жизнями жертвуют. Но слишком долго мечутся, не знают, к какому берегу пристать. У них все вокруг враги. И здесь, и там, в Украине. Решили, что смогут воевать против всего мира да плюс еще и против самих украинцев-большевиков. Хватит ли силы?

— Сына они, конечно, увели в лес под автоматами?

— Да не то чтобы под автоматами. Но дождались, когда подрос. Замутили голову, пригрозили...

— Был уверен, что подтвердите: увели.

— Так ведь вы тоже говорите как есть. Так что правда за правду.

42

— Я не смогу обращаться к вам, Зомбарт, как обращаюсь к Гитлеру, — «мой фюрер». Это выше моих сил. По многим известным вам причинам.

— Понимаю, понимаю...

— Но это я не смогу. Ибо не способен пересилить себя. Зато тысячи, десятки тысяч людей охотно поддадутся магии вашей внешности, магии воли. Они поверят вам. Они пойдут за вами. Они скорее перестреляют половину офицерского корпуса СС, нежели позволят унизить вас так, как унижали только что.

— Мне бы не хотелось вспоминать об этом, господин Скорцени, — почти простонал Зомбарт. На рытвине, оставшейся после заделанной воронки, «мерседес» резко качнуло, и это сразу же породило цепную реакцию боли, которая, разгораясь у подреберья, уходила, словно по бикфордовому шнуру, все выше по хребту, достигая глубин подкорки. — Есть минуты, которые невозможно пережить дважды.

— Дважды вы их не переживете, Зомбарт, это мы вам, дьявол меня расстреляй, гарантируем.

Машина остановилась на берегу небольшого пруда, рядом с руинами беседки. Зомбарт даже не осмотрелся, чтобы понять, куда его доставили. Он все еще приходил в себя. Он блаженствовал, наслаждаясь жизнью, пусть даже эта жизнь все еще омрачалась наставлениями «первого диверсанта рейха». Все равно это лучше, нежели выслушивать наставления ангелов. Поскольку ты все еще на земле, и тебе все еще доступны хоть какие-то земные радости. Это главное.

Для Зомбарта это действительно было главным — мелкие земные радости. Он никогда не стремился к чему-то возвышенному. К какой-либо сверхидее и сверхцели. Одно время он действительно увлекся личностью Наполеона, заразился его величием, сотворил из него кумира. Однако у него и в мыслях не было хоть каким-то образом приблизиться к идеалу.

Выйдя вслед за Скорцени из машины, Зомбарт увидел патриархально-нетронутую долину — с лебедями в пруду, прогулочными лодчонками и мостиком, соединяющим берега пролива, по которому вода из протекавшей рядом речушки попадала в проточное озерцо.

— Замок Вольфбург — в километре отсюда, — указал штурмбаннфюрер в сторону видневшегося между кронами деревьев шпиля. И Зомбарт с удивлением открыл для себя, что доселе он даже не догадывался о существовании этой небольшой, окольцованной тремя возвышенностями долины; и этого двухэтажного особняка, восставшего у подножия одного из холмов и тщательно замаскированного пышной сосновой рощей.

— Что я должен предпринять? — совершенно некстати спросил он, пытаясь как можно скорее выяснить свою дальнейшую судьбу.

— Каждую свободную минуту вы должны смотреть на шпиль этого замка и давать себе слово во что бы то Ни стало вернуться в него. Однако начинать вам придется с этого вот домишки. Замок — мечта принца крови, мечта Имперской Тени фюрера. Вам еще только предстоит дорасти до него. Созреть. Возвыситься. Вам нравится Наполеон? Вы восхищены злым гением Европы — Бонапартом?

— В общем-то да, какое-то время...

— Мы говорим о нынешнем времени.

— Это важно?

— В том случае, если откровенно.

— Наполеон всегда восхищал меня.

— Какой же вы после этого мерзавец! Вам предоставляется беспрецедентная возможность совершить собственную карьеру. Подняться над миллионами смертных.

— Извините, штурмбаннфюрер, но вы сами утверждаете, что я всего лишь имперская тень.

— Но имперская же, дьявол меня расстреляй! — Скорцени подтолкнул Зомбарта к одной из лодок, сам уселся во вторую и сразу же оттолкнул обе лодки от берега. Сделав несколько взмахов веслами, они доплыли до островка, с которого засматривался на свое отражение в воде небольшой каменный домик.

— Вы не ошиблись в своем предположении, Зомбарт. Какое-то время вы в самом деле будете обитать на этой «Святой Елене». Недели две — не больше. Но в полном одиночестве. Обслуживающий и охраняющий персонал разместится вон в том двухэтажном особняке — «лесном замке» графа. Пищу вам будут доставлять на лодке. Все прочее необходимое — тоже. Когда мы сочтем, что период адаптации завершен, переведем из охотничьего домика графа в «лесной дворец», а уже затем — в замок; там вам отведут башню с небольшой пристройкой. Понимаю: скромно. Однако остальное придется завоевывать.

Скорцени умолк, но Зомбарт еще несколько минут терпеливо ждал, что штурмбаннфюрер вот-вот продолжит изложение плана его восхождения на имперскую Голгофу.

43

Они уже причалили к небольшой пристани, от которой начиналась тропинка, ведущая к охотничьему домику. Но Скорцени все еще не торопился возобновлять разговор. Точно так же, как не торопился оставлять лодку.

— Позвольте спросить: что после замка?

— Об этом же мне хотелось бы спросить вас: что после «башни затворника»?

— У вас должны быть свои планы.

— Скорее всего вас расстреляют. Если, конечно, не убьют враги рейха, считая, что покушаются на фюрера. Нет, полковника графа Штауффенберга мы уже обезвредили, но ведь полковников и графов у нас предостаточно.

— Послушайте, штурмбаннфюрер, — вдруг сорвался Зомбарт, — что вы издеваетесь надо мной?! Хотите расстрелять меня — так расстреляйте! Живьем в землю зарыть — заройте. Кто вам помешает? Но если же относительно меня есть какие-то конкретные планы, тогда с кем вы собираетесь обсуждать их, кроме как со мной? Так давайте говорить откровенно: что вам нужно? Чтобы я сыграл фюрера во время каких-то секретных переговоров с представителями Сталина?

— А что... Это интересная мысль. До такого поворота я как-то не додумывался.

— Не лукавьте, господин Скорцени. Мне известно, что вы считаетесь лучшим диверсантом рейха.

— Ну, почему «считаетесь»? — аристократично обиделся штурмбаннфюрер. — Очевидно, так оно и есть.

— И если уж тратите на меня свое время, то, наверное, не из-за навязчивой идеи: поиздеваться, показать свое превосходство коль уж не над самим фюрером, то хотя бы над его имперской тенью.

— Послушайте, Великий Зомби... Кстати, вам известно, что в полку, где вы служили?..

— ...Меня называли «Великим Зомби».

— В любом случае вы поражаете меня глубиной и необычностью своих предположений. Рано или поздно одно из них может перерасти в какую-нибудь грандиозную авантюру. По натуре своей вы авантюрист?

— В какой-то степени. Чувствую, что во мне это пробуждается.

— «В какой-то степени...» «Пробуждается...» И это ответ Великого Зомби, Имперской Тени! Жалею, что Гольвег не пристрелил вас там, у рва. После этого я, конечно, вынужден был бы пристрелить и его. Что было бы для меня непросто. Как-никак, а он высаживался со мной на вершине Абруццо, когда мы брали Муссолини. Однако вас это не касается. Так вот, лучше бы пристрелил он, поскольку мне это не удастся. Слишком много надежд возлагал на вас. Вы мне уже дороги. По-своему, естественно, — устыдился этого признания Скорцени.

Зомбарт простонал, словно его вдруг пронзила страшная боль, и помотал головой. Он пытался понять первого диверсанта рейха. Уловить тайный смысл их встречи. Сообразить, что, собственно, происходит вокруг него.

— Чем я могу помочь вам, господин штурмбаннфюрер?

— Почему вы спросили об этом, Зомбарт?

— У меня создается впечатление, что вы не знаете, как начать разговор.

— Точнее, как его завершить. Я уже сказал, что вероятнее всего вас придется расстрелять. Если только не падете жертвой очередного заговора против фюрера. Но такова судьба каждого двойника-телохранителя.

— Вы объяснили мне это довольно пространно и популярно. Но, как я понял, возможен иной исход. Какой именно? Говорите откровенно. После «расстрела» у рва я стал более трезво смотреть на многие вещи, многие реалии жизни.

— Фюрер начинал не с политики и не с нацизма. Он начинал с зависти к славе Наполеона. Вскоре эта зависть переросла в подражание, маниакальное стремление во всем быть похожим на Великого Корсиканца. В надежде, что таким образом ему самому удастся достичь вершин власти.

Зомбарт мучительно молчал, прокашливался, сопел. Наконец вышел на берег и, не долго раздумывая, уселся прямо на тропинку.

— Вот этого я не знал.

— Я, представьте, тоже. Такие нюансы мне стали известны лишь недавно.

— А профессор Брофман?

— Узнал от меня.

— До сих пор мне казалось, что фюрер никогда не снисходил до подражания кому бы то ни было. Зачем подражать тому, кто сам является кумиром, кому подражают тысячи германцев?

— Самое потрясающее — что расчет Гитлера оказался верным. Именно подражание Бонапарту помогло ему превратиться из обывателя Шикльгрубера в вождя обывателей. Достичь даже большего, нежели сумел Наполеон.

— Это очевидно.

— Чтобы точно так же потерпеть крах на заснеженных полях России. Но это к слову. Вы правы, Зомбарт. Случилось почти невероятное. Или, наоборот, нечто закономерное. Фюрер настолько был увлечен Наполеоном, что в него по существу вселился дух Великого Корсиканца. Ну а создать нынешний образ фюрера ему помогли наставники вроде тех, которые помогают вам.

— Позвольте, — медленно поднимался на ноги Зомбарт, — так вы считаете, что может наступить время, когда я должен буду не просто в тех или иных случаях — с согласия фюрера — выдавать себя за него, но и полностью заменить его?

Скорцени приблизился к Зомбарту. Взглянул на охотничий домик, на «лесной дворец» графа, шпиль замка, словно опасался, что каким-то образом все сказанное здесь достигнет стен «Вольфбурга», и утвердительно кивнул.

— Когда и при каких обстоятельствах это может произойти? — тоже почему-то оглянулся на «лесной дворец» Зомбарт.

— Возможно, очень скоро. Все будет зависеть от трех обстоятельств. От того, как станут развиваться события на Восточном фронте. От ситуации в стране. И от того, Великий Зомби, насколько вы, лично вы, окажетесь готовыми к тому, чтобы, не рискуя быть разоблаченным, полностью взвалить на себя государственную ношу фюрера.

— Но это... вообще невозможно.

— Очень даже возможно, — резко возразил Скорцени. — И никаких псалмопений по этому поводу, Зомбарт. Никаких псалмопений!

— Значит, вы настолько доверяете мне?

— Как видите, — направился Скорцени к охотничьему домику.

Дверь его оказалась незапертой. Они вошли внутрь, осмотрели три комнатки-кельи, побывали на маленькой кухоньке и в совершенно миниатюрной библиотеке, посреди которой, в окружении стеллажей, чернели невысокая кафедра и кресло.

Войдя в комнатку, которую Скорцени назвал «кабинетом Имперской Тени», Зомбарт окончательно убедился, что кроме них, как и на всем островке, нет ни одной живой души. Хотя еще на пристани заметил на склонах холмов двух неудачно замаскировавшихся охранников.

Они уселись за столик, на котором лежали коричневая папка и небольшая брошюра. Однако Скорцени начал не с них, а с бутылки вина.

— В папке вы найдете описание всех привычек фюрера. Его вкусов, некоторых манер. Я достаточно ясно выражаюсь, Зомбарт?

— Достаточно. Однако напомню, что я уже знакомился...

— Будем считать, что сегодня вам предстоит начать все сначала.

Откупорив бутылку, штурмбаннфюрер наполнил небольшие бокалы и осмотрел напиток на свет. На лице его заиграла улыбка.

— Зомбарт остался во рву вместе с двадцатью другими расстрелянными врагами рейха. Поэтому отныне Зомбарта больше не существует. Здесь, в этом охотничьем домике, до поры до времени инкогнито проживает Адольф Гитлер. Настоящий Гитлер, который сменит того, кого все еще до сегодняшнего дня считают настоящим, и кто, пользуясь этим, по-прежнему пребывает то в рейхсканцелярии, то в ставке «Вольфшанце».

— Что вы хотите этим сказать, штурмбаннфюрер? — потянулся к нему через стол Великий Зомби. — Что на самом деле Гитлер — не фюрер?

— Почему же? Фюрер. Вы хотели поставить вопрос иначе: что Гитлер — не Гитлер? Хотя и фюрер. Ибо фюрером становится всякий, кого признает таковым его ближайшее окружение. И кто в качестве вождя будет преподнесен народу.

Скорцени увидел, как задрожала рука, в которой Зомбарт держал бокал. И не удивился, когда тот, жадно опустошив его, тут же вновь поспешил наполнить.

— То есть вы утверждаете, что на самом деле рейхом правит не Адольф Гитлер, а его двойник?

— Вот в этой брошюре вы найдете как минимум два десятка историй, связанных с двойниками разных времен и правителей. Например, о двойнике римского императора Нерона по имени Теренций, который после гибели властителя Рима какое-то время скрывался в далеких странах, но затем воспрял духом и своими выступлениями перед римлянами, обитавшими в Сирии, сумел убедить их, что является... Нероном. И ему, представьте, поверили. Его признали гарнизоны многих крепостей. Будь он порешительнее — вполне сумел бы выступить против Рима. И взять его. Но он оказался настолько же талантливой Имперской Тенью, насколько и нерешительным Нероном. Единственное утешение его душе — что после того, как легионеры распяли тело на кресте (обратите внимание, господин Шикльгрубер, какое символическое наказание избрали для него не-верноподданные римляне!), одна из любовниц настоящего Нерона, успевшая полюбить и Имперскую Тень, выкупила его прах и захоронила в саду своей виллы. Кажется, той самой, что получила в подарок от императора.

— Поучительно.

— Еще бы! Кстати, не помешает знать и о двойнике Наполеона Бонапарта — некоем мсье Ревере. А то ведь до сих пор бытует версия, что именно Ревер, а не Наполеон умирал в свое время на острове Святая Елена, медленно отравляемый графом Шарлем Тристаном де Монтелоном. А тот, настоящий, Наполеон дожил свой век под именем Ревера. Хотя, согласитесь, доживать под чужим именем... Не лучший выход для человека.

— Об этом я кое-что слышал*

— Как должны были слышать о девице, четыре года подряд выдававшей себя за Жанну д’Арк . Это ж насколько наглой следовало быть, чтобы решиться на такое! Тем не менее маршал Жиль де Ре умудрился поверить ей. И не только стал ее любовником, но и подчинил часть своих войск, с которыми она чуть было не освободила несчастный Париж от законного короля Карла, уж не помню, какого по счету. Но самое любопытное — что маршал лично был знаком с той, сожженной... Так что не думайте, что вы окажетесь первым, кому предстоит исправлять одну из величайших ошибок истории.

У Зомбарта хватило ума не выяснять, какую именно из бесчисленных «ошибок истории» имеет в виду Скорцени. Зато благоразумно попытался вернуть его к вопросу, на который штурмбаннфюрер так и не ответил. Во всяком случае — вразумительно.

— Так все же, господин «первый диверсант рейха»... Кто правит сейчас Германией?

44

Почти километр они с Марией уходили по открытому полю. И, оглядываясь, Крамарчук с тревогой примечал, что на окраине села стали появляться вооруженные люди, что наперерез им, постреливая, бегут двое немецких солдат. Правда, догонять их не торопятся. Только поэтому партизанам удалось проскочить шоссе и добраться до охватывающего опушку леса кустарника. [78]

— Голову 6 тебе свернуть, твою мать! — наконец-то излил свою злость Крамарчук, когда, пробежав кусты и полянку, они оказались за стеной могучих стволов старого дубового леса. — Что, вожжа под хвост попала?! Куда ты прешь под три ствола? В двух метрах от деревни, с гарнизоном в полсотни солдат! Хочешь получить пулю в лоб? Да?!

Еще какое-то время Мария молча брела по лесу, не оглядываясь на чуть отставшего от нее Крамарчука и не отвечая на его упреки.

Погони не было. Стрельба прекратилась. Сунуться в такую рань и с такими силами в лес враги, очевидно, не решились. Наверняка побоялись партизанской засады. Значит, спасены, можно передохнуть.

Впереди показалась невысокая каменистая гряда. Дойдя до ближайшего валуна, Мария обессиленно опустилась перед ним на колени, словно перед языческим идолом, а потом привалилась плечом к стволу клена.

— Эй, ты что, ранена?! — заволновался Николай, ускоряя шаг.

— Не подходи! — резко предупредила Мария. — Я не ранена. Просто устала. Присядь вон там, — показала рукой на соседний камень метрах в десяти от себя. — И слушай меня внимательно.

Крамарчук послушно свернул туда, куда она указала, и, подвесив автомат на шею, упал спиной на высокий яйцеподобный валун. Если бы Мария показала не на камень, а на вершину дерева, Николай с той же покорностью вскарабкался бы и на него. Он мог злиться на эту девушку, мог язвить ей, но противостоять ее воле был не в состоянии. Мария давно почувствовала это.

— Дашь мне пистолет. И запасную обойму. Дальше пойдешь один.

— Что значит один? Ты вздумала вернуться?

— Зачем? Возвращаться в это село я не намерена. Но дальше ты пойдешь один. Мы не можем быть вместе.

— Почему это «не можем»? Все остальные могут, а мы — нет? Твой лейтенант действительно погиб...

— Вот именно, если он действительно...

— Просто ты не хочешь знать правду. И мне совершенно непонятно, почему мы должны расстаться. Я ведь столько искал тебя, Мария, неужели ты?..

— Хватит об этом! — резко прервала его Кристич. Голос ее опять, уже в который раз, звучал не по-женски твердо. — Независимо от того, какая судьба постигла лейтенанта, пока идет война, ты для меня — сержант Крамарчук. Я для тебя — медсестра Кристич. Только «сержант» и «медсестра», понял?

— Глупая ты. Хотел, чтобы мы хоть немного, хоть месяц пожили по-человечески. Сколько можно? Просто война убила в тебе женщину.

— Не война. Сама убила ее в себе. «Мармеладки», как видишь, устраиваются, война им не помеха. И сколько таких «мармеладок» держат сейчас тысячи мужиков у своих юбок!

Утренний лес постепенно избавлялся от спокойного ночного небытия, наполняясь птичьими голосами, словно огромная колокольня — перезвоном колоколов. Единственное, что нарушало гармонию этой лесной «заутрени» — пулеметная перестрелка дятлов. И почти слившиеся с ней три прозвучавших друг за другом ружейных выстрела.

— Согласен: ты — медсестра, я — сержант. Тогда ищем партизан, создаем свою группу, наподобие нашей «группы Беркута», или пристраиваемся к какой-нибудь семье, чтобы подпольно перезимовать. При этом будем потрошить немцев, как только сможем.

— Мне тоже казалось, что это возможно. Пока мы не попали в «счастливую семейку» Гридичей. Запомни: если хоть один день ты проживешь, забыв, что идет война и на тысячах наших дорог — враги, я просто буду презирать тебя. Не для того гибли наши ребята в сорок первом на Днестре, чтобы мы устраивали себе медовые месяцы под крылом у предателя-старосты. Кончится война — найдешь меня в Гайдуковке. В любом случае в сельсовете будут знать, где я нахожусь. Обязательно сообщу им.

— Но, Мария, пойми... — пробормотал Крамарчук, поднимаясь и делая несколько шагов в ее сторону.

— Не подходи! — вновь резко остановила его Кристич, тоже поднимаясь с земли. — И хватит сюсюкать у моих ног. Пистолет и обойму оставь на камне. Все. Да, напомни, как меняют обойму и готовят оружие к стрельбе.

Крамарчук сделал все, что она просила, раздраженно буркнул: «Прощай» — и, не оглядываясь, пошел вдоль гряды к видневшейся между деревьями лесной дороге.

«Она права, — говорил он себе. — Хватит сюсюкать у бабьих ног. Нужно оставаться солдатом. В любой ситуации — солдатом».

— Подожди, — окликнула его Мария. Подбежала, уткнулась ему в плечо, потерлась лицом о влажное сукно шинели. — Извини, — прошептала, отворачивая заплаканное лицо. — Не сердись. Береги себя. Ты ведь последний из гарнизона. Единственный. А я... всего лишь ваш санинструктор...

45

Вот уже несколько минут Гиммлер блуждал взглядом по карте, словно решал для себя, в какой части мира искать пристанища.

Время от времени рейхсфюрер СС действительно ловил себя на мысли, что пора бы позаботиться о достойном убежище, но каждый раз откладывал решение этого вопроса, все надеясь, что до этого дело не дойдет; американцы и англичане согласятся на переговоры с фюрером, и все еще каким-то образом уладится.

— Господин рейхсфюрер, — появился в двери штандартенфюрер Брандт. — Позвольте доложить: только что звонил доктор Брак.

Гиммлер не переспросил, однако снял очки и близоруко уставился на адъютанта, выражая полное недоумение.

— Доктор Брак, из института «Аненэрбе», — уточнил штандартенфюрер. — Занимающийся экспериментами, связанными с испытаниями на заключенных.

— Опять они со своими опытами! — болезненно поморщился Гиммлер. — Что у них там на сей раз: умерщвление в ледяных бассейнах? Нет. Уморение голодом? Со скелетами, кажется, все решено? В чем, в чем, а в скелетах, черепах, конечностях недостатка не будет. Это я гарантирую.

— Скелетами увлекается доктор Хирт, — кротко напомнил адъютант. — Позаботился бы кто-нибудь, чтобы среди коллекции скелетов оказался и костяк самого Хирта.

— Проконтролируйте лично, — поддержал его анатомическую шутку Гиммлер.

— А доктора Брака, насколько я понял, интересует иная идея — как стерилизовать побольше унтерменшей. Утверждает, что изобрел совершенно уникальный метод.

— Да, он занимается проблемой стерилизации? Но это другое дело. Где он сейчас, в Берлине?

— В двух кварталах отсюда.

— Сообщите, что готов принять его через час. Но если выяснится, что его «уникальный метод» — всего лишь очередной псевдонаучный бред, первым в роли подопытного окажется он сам.

— Постараюсь изложить ему эту мысль как можно убедительнее, — склонил голову адъютант.

Мундир этому коротышке не шел. Когда, стоя у двери, он почтительно склонял голову, то напоминал циркового лилипута в ливрее, выставленного у входа на арену только для того, чтобы, рассматривая его, публика не скучала в ожидании следующего номера программы.

«Пора бы вновь наведаться в лагерь “Натцвейлер”, — подумал Гиммлер, проводя взглядом адъютанта, — посмотреть, как там у них идут дела». Он, конечно, как угодно мог шутить по поводу коллекции черепов и скелетов. Но кто, кроме него, мог по-настоящему оценить изыскания, проводимые докторами медицинского факультета Страсбургского университета штурмбаннфюрером СС Хиртом и гауптштурмфюрером СС Крамером? В то время, когда многие группы института «Аненэрбе» довольствовались некими полуспиритическими гаданиями, страсбуржцы — тоже работавшие сейчас по программе института «наследия предков» — изучали совершенно конкретную тему, основываясь на исследованиях «на живом материале». И выводы их представали совершенно конкретными, иллюстративными, а потому не поддающимися никакому благоразумному сомнению.

Гиммлер считал Хирта крупнейшим специалистом по расовым проблемам и элитарной наследственности. И когда тот обратился к нему с письмом, предлагая создать в Страсбурге единственную в мире, совершенно уникальную коллекцию черепов и скелетов еврейско-большевистских комиссаров, которая, сама являясь, как он выразился, «конкретным научным документом», могла бы служить предметом исследований не только для сторонников расовой теории нацизма, но и, что крайне важно, для его американских и английских противников.

Гиммлер конечно же пришел ему на помощь. Мало того, он распорядился, чтобы для аненэрбовцев из Страсбургского университета были созданы просто-таки идеальные условия, никем и никогда не создаваемые для исследований. Первые антропологические измерения, а также изучение социального положения, происхождения и интеллектуальных способностей подопытных «носителей черепов» проводились в концлагере еще до их казни. А после умерщвления комиссаров цианидом изучались не только их черепа, но и мозги.

Правда, рейхсфюрер плохо представлял себе, зачем ученым понадобилась еще и громоздкая коллекция скелетов, — по его твердому убеждению, любая расовая теория вполне может довольствоваться сведениями, полученными при изучении черепов — тем не менее дал добро и на этот проект.

— Кстати, не просветите ли вы меня, дорогой Брандт, — несколько высокопарно обратился он к адъютанту, — по поводу того, как выполняется просьба доктора Хирта, связанная с поставкой живых обладателей скелетов?

Штандартенфюрер прекрасно изучил своего шефа и вполне логично предположил, что после звонка доктора Брака, мысли его повернут в русло научных изысканий, которыми рейхсфюрер интересовался куда страстнее, нежели успехами своего эсэсовского воинства на фронтах. Брандта это не удивляло. Он искренне считал Гиммлера крупным ученым, которому только спешные государственные дела не позволяют полностью предаться науке.

— Чтобы быть предельно точным, господин рейхсфюрер, мне достаточно заглянуть в досье «Аиенэрбе». Это займет не более пяти минут.

— Так окажите любезность, штандартенфюрер, — саркастично улыбнулся Гиммлер, — загляните в него.

Адъютанту действительно понадобилось не более пяти минут. Уж в чем, в чем, а в досье и прочем «деловодстве» он преуспел и всегда придирчиво следил, чтобы любые приказы рейхсфюрера выполнялись с дотошной точностью, а всякие сведения, поступающие от исполнителей, тотчас же заносил в свои специальные досье.

— Вами, рейхсфюрер, — вновь возник он у стола Гиммлера, — было приказано доставить из Освенцима в лагерь «Натцвейлер» для извлечения скелетов 150 специально отобранных заключенных.

— Там так и сказано, что это было приказано мной?

— Именно так.

Правое веко Гиммлера нервно подергалось.

— Читайте дальше.

— К июлю 1943 года комиссией гестапо было отобрано для этих целей 115 заключенных. К концу лета отправлено еще 80. По заверению генерального секретаря института «Аненэрбе» господина Зе-верса, все они поступили в полное распоряжение штурмбаннфюрера СС доктора Хирта.

— Надеюсь, доктор распорядился ими исключительно в научных целях?

— Несомненно, — щелкнул каблуками Брандт.

— А коль так, немедленно уничтожьте это досье.

— Простите, господин рейхсфюрер?

— С каких пор вы, получая совершенно четкий и ясный приказ, позволяете себе переспрашивать? — незло, с томной усталостью в голосе спросил Гиммлер. — Я сказал: немедленно уничтожьте это и все остальные досье, в которых что-либо говорится об экспериментах, связанных с пленными и заключенными концлагерей.

Брандт растерянно посмотрел на толстую коричневую папку с тиснеными на ней золотыми орлом и свастикой, и рейхсфюрер заметил, как она задрожала в широкой волосатой руке штандартенфюрера. Не так-то просто было адъютанту расставаться со своим шедевром канцелярского искусства.

— Я конечно же немедленно выполню ваш приказ, господин рейхсфюрер, — пролепетал порученец. — Простите, я не считал, что уже пришло то время...

— Но оно пришло, — резко прервал его Гиммлер. — Я вообще не уверен, что подобные досье целесообразно содержать где бы то ни было на территории рейха.

— Оно пришло, — повторил Брандт, потупив голову. «И можно не сомневаться, — добавил про себя, — что вслед за самими досье придется уничтожать и их составителей. Пополняя ими коллекцию скелетов истинных арийцев».

46

Скорцени отложил в сторону увесистый машинописный том и, подойдя к окну-бойнице, несколько минут всматривался в багровосиний вечерний горизонт, увенчанный зубчатой стеной горного хребта. Угасал еще один из тех, далеких от фронтов, политики и вселенских волнений, день, который ничего «первому диверсанту рейха» не подарил, однако же ничего и не отнял. Обычный день, частица жизни, пронесшаяся по небосклону бытия, подобно стремительно угасающему метеориту.

Эта облаченная в антрацитово-черный переплет машинопись являлась одним из трудов «группы провидцев» из института по исследованию наследственности предков «Аненэрбе». В нем были собраны описания нескольких сотен всевозможных таинственных и курьезных случаев, в основном связанных с реальными двойниками, а также двойниками-видениями (то есть, когда человек встречается с самим собой, как бы со своим отражением).

Что касается Скорцени, то из земных он давно признавал только один мир — мир профессионалов. Чем больше он проникался уважением к ним, тем презрительнее относился ко всему любительскому, непрофессиональному, тем с большим пренебрежением воспринимал людей, не желающих совершенствоваться в своем ремесле или хобби. Только этим адъютант штурмбаннфюрера Родль мог объяснять ту непозволительную трату времени, которую его шеф позволял себе, доводя до филигранности операцию «Имперская Тень».

Убедившись, что сотворить, подобно Господу, фюрера-двойника в течение шести библейских дней не удастся, Скорцени понял, что взялся за это дело... по-дилетантски. Следовало начинать с личности двойника, с его амбиций, а он положился на этих рожеправов-хирургов. Несолидно. Вот почему Отто решил вернуться к азам этой древней интриганской науки. К теориям, пытающимся объяснить, почему в разных концах страны, а иногда и планеты, люди рождаются совершенно похожими, подобно близнецам. Причем очень часто похожесть их оказывается столь же трагической, как и переплетающиеся судьбы невольных двойников.

Подобно книгочею-схоласту, он ринулся познавать сущность невероятности всех тех вероятностей, что описаны очевидцами в разных странах и в разные века; выяснять, что такое двойники. Неужели — элемент «удивительной гармонии, заложенной в основание Вселенной», как, не мудрствуя лукаво, утверждал кронпринц современной философии Артур Шопенгауэр? Так и не выяснив при этом до конца, кем и во имя чего эта гармония заложена. Разве что гармония во имя гармонии? Вполне может быть. Нечто подобное Скорцени уже приходилось слышать от мусульманских фундаменталистов: «Исламское вероучение является вершиной человеческой мысли, поскольку это вероучение — исламское» или «Мысли, обращенные к аллаху, являются святыми, поскольку навеяны они самим аллахом».

Правда, по другой версии, в двойниках, как и в стремлении многих индивидов самозабвенно подражать кому-либо, проявляется извечный параллелизм земного мира, а то и двойственность миров. Но Скорцени повело еще дальше, в специально подготовленные для него начетчиками из «Аненэрбе» выкладки из сочинений Пико делла Миранделы, еще в эпоху Ренессанса пытавшегося погрузить человечество в котел кипящих философских страстей, варясь в котором, оно должно было молиться на его «принцип целостности» всего сущего на земле, довольствуясь глубинной истинностью его умовыводов, исходя из которых, все самые загадочные совпадения следует воспринимать как «парные события, нашедшие друг друга». С этой точки зрения становилась более понятной другая мысль Шопенгауэра: события, никакими видимыми причинно-следственными нитями не связанные, развиваются в неких параллельных пространствах, и при пересечении линий двух событий герой одной драмы неминуемо начинает действовать в другой.

Эта довольно смутно и заумно сформулированная концепция представлялась Скорцени убедительнее многих других, поскольку напрямую, почти мистически проектировалась на судьбу Манфреда Зомбарта. Герой трагедии, связанной с жалким шутом, «разыгравшим комедию в казарме СС», становился героем трагедии, разыгрывающейся в эти дни то в рейхсканцелярии, то в «Бергхофе», то в штаб-квартире фюрера «Вольфшанце».

Однако все это сугубо теоретические изыскания. Куда больше привлекали Скорцени бесчисленные сюжеты, связанные с конкретным использованием внешних данных двойников в ходе той или иной государственной драмы; уму непостижимые сюжеты, написанные на скрижалях истории закаленными в дворцовых интригах придворными.

Только что он перечитал десятистраничный пересказ самой древней из описанных хронистами историй двойника ассирийского полководца Набополасара. Головокружительная судьба этого проходимца заинтриговала штурмбаннфюрера почти каноническими линиями замыслов: людских и божьих. Она заставляла Скорцени осмысливать все новые и новые ходы, которые можно было бы использовать в условиях современной Германии, в зависимости от политической ситуации, состояния фронтов и прочности трона Гитлера.

— Господин штурмбаннфюрер, — появился в дверях адъютант. — Оберштурмфюрер Фройнштаг уже у ворот.

— Уже?

— Так точно.

— Вы уведомили меня об этом с такой торжественностью, словно у ворот крепости появилось воинство вавилонян, — все еще оставался Скорцени где-то в стане войск Набополасара.

— Появление фройлейн Фройнштаг всегда сопряжено с такими невероятными событиями и перевоплощениями, что поневоле будешь воспринимать его, подобно войску у стен последней твердыни.

— Я, конечно, не выдам вас Фройнштаг. Однако философствовать подобным образом в ее присутствии не советовал бы, — полушутя предупредил Родля штурмбаннфюрер. — И никогда впредь не называйте оберштурмфюрера СС «фройлейн». Это уже не совет, а приказ.

— То есть я велю пропустить машину оберштурмфюрера.

— А что, кто-то пытался задержать ее? — едва заметно улыбнулся «первый диверсант рейха». — Хотел бы я видеть эту сцену. Кстати, она прибыла одна?

— С водителем. Я не стал отрывать вас от чтива и сам приказал...

— О водителе и машине я знаю, Родль!

— С ней — та женщина, ради которой Фройнштаг пришлось порыскать по альпийскому Капфенбергу.

— Ага, значит, Ева Браун с ней.

— Простите?..

— Я всегда великодушно прощаю вам, Родль. Что вы так мучаетесь, глядя на меня, словно на жертвенного агнца?

— Но эта женщина, насколько я знаю, не Ева Браун.

— Это вы так считаете, гауптштурмфюрер. Имперская же тень согласна только на Еву, и не ниже, да простят меня, имперского сводника, все сущие на небесах ангелы и святые.

— Ваш Зомбарт плохо кончит, господин штурмбаннфюрер, — мрачно осмотрел свои начищенные до блеска сапоги адъютант.

— Судя по вашему тону, вы имели в виду вовсе не Зомбарта, а меня.

Родль недовольно покряхтел и зачем-то поправил кобуру, которая в самые ответственные моменты отвисала так, что оказывалась у него в паху.

— Мы с вами тоже немало рискуем.

— Наконец-то вы признали, что мы не только отсиживаемся в глубоком тылу.

— Мне бы не хотелось, чтобы вы сводили мои опасения к обычной дружеской шутке. У меня действительно создается впечатление, что нас втягивают в какую-то странную авантюру.

— Причем делают это давно и постоянно.

Скорцени приблизился к столу, трепетно, хотя и наобум, раскрыл папку в антрацитово-черном переплете, словно колдун — свое чернокнижие.

«Набополасар», — прочел он. А ведь эта история находилась в середине машинописи, и страницу он не загибал и не закладывал. Концепция Юнга относительно того, что все странности и совпадения, с которыми мы сталкиваемся в жизни, являются проявлением неких неизвестных нам сил природы Вселенной, стремящихся подчинить весь хаос и сумбур человеческой жизни непонятному и недоступному нашему пониманию порядку, продолжала подтверждаться с убийственной убедительностью. Тем не менее со стороны Скорцени напоминал Родлю монаха, старательно выискивающего в Святом Писании библейское оправдание своих низменных грехов.

— Речь идет не о тех авантюрах, в которые нас ввергают как диверсантов. Там все оправдано высшими интересами рейха. Но эти двойники... Это тайное подражание фюреру... Еще ведь неизвестно, как начнут истолковывать их появление, а главное, ваше пристрастие к ним в ближайшем окружении Гитлера.

— Ваши страхи уже на чем-то основаны?

— Тогда было бы проще. Мы тотчас же постарались бы ликвидировать их источник. А так нарастает молва. Безликая, всеобщая. Я это предчувствую. Где двойник — там подозрение.

— А где подозрение — там неминуемо появляется двойник. Улавливаете логику бытия?

— Будь я вашим шефом, категорически запретил бы читать философские трактаты и авантюрные истории. К счастью, мне этого не дано. Приказать оберштурмфюреру Фройнштаг немедленно прибыть к вам?

— Но ведь она захочет привести себя в порядок.

— Естественно. Хотя вы сами запретили упоминать о том, что она женщина.

— Таковы «видимые проявления неизвестных принципов природы, являющиеся одинаковыми и одинаково действующие во всей Вселенной»[79], - вновь продемонстрировал Скорцени абсолютную вредность учения.

47

Наконец появился Звездослав. Прежде чем положить карту на стол, он внимательно посмотрел сначала на Беркута, затем на отца. И все понял.

Карта Европы, которую он расстелил перед лейтенантом, оказалась старой и истерзанной, как охваченный войной континент. Но все же на ней можно было найти существовавшие до войны границы, а главное, Звездослав сумел «с точностью до километра», как он уверял, определить точку, в которой находится их хутор. Впрочем, Польша на этой карте была выделена особо и подана более подробно, чем другие страны, так что, возможно, парень действительно определил их местонахождение более-менее точно.

— Как зовут командира вашей группы? — спросил Беркут, все еще не отрываясь от карты, прикидывая, каким путем легче всего пробиваться к линии фронта, к границе Украины.

— Отец уже называл его. Кодур.

— Кличка, конечно?

— Я знаю только это: Кодур.

— Можешь связаться с ним? Сегод ня же. Хотелось бы встретиться.

— Зачем? — не то чтобы испугавшись, но как-то растерянно спросил Звездослав, неодобрительно посматривая при этом на отца. Он почему-то решил, что мысль о встрече с командиром партизан возникла под его влиянием.

— Так можешь или нет?

— Вы хотите встретиться только с Кодуром?

Немного поколебавшись, Беркут решительно заявил:

— Почему только?.. Со всеми. Или хотя бы с теми четырьмя, что бежали отсюда через окно.

Звездослав молча наполнил свою рюмочку, выпил, пожевал бутерброд и, взяв автомат, направился к двери.

— Буду через полчаса. Надеюсь, что с Кодуром. Хотя человек он... — выразительно помотал головой Звездослав.

— Ну и божественно, — ободряющей улыбкой поддержал его лейтенант.

Оставшись одни, Беркут и хозяин какое-то время испытывающе смотрели друг на друга, как бы спрашивая: «Разумно ли мы поступили, что послали его к командиру партизан?»

— Неужели хотите присоединиться к ним? — хозяин вновь повернулся лицом к иконе, поднес пальцы ко лбу, но, так и не перекрестившись, опустил руку.

— Да нет, у нас иные планы.

— Тогда зачем встречаться? И сына посылать не следовало бы. Я вот что надумал, лейтенант: возьмите-ка вы Звездослава с собой.

— Куда «с собой»? В Украину, что ли?

— Она для него не чужбина, — напомнил хуторянин. — Чувствую, что не уберегу его здесь.

— А я должен поклясться, что уберегу? Неужели не понимаете, что вряд ли нам удастся прожить без риска хотя бы один день?

— Почему же? Понимаю, — вздохнул хозяин, разведя руками. — Видно, мне его никак не уберечь. Но с вами он хотя бы сражаться будет за Украину, за родную землю. А здесь... С этими... Начали они вроде бы за идею, но теперь все больше становятся похожими на бандитов с большой дороги. Не пойму я, чего хочет этот сумасшедший Кодур. Да и сам он, наверное, понять этого уже не в состоянии. Потому и сатанеет, мать бы его не крестила.

— Хорошо, допустим, я соглашусь. А как Звездослав? Честно говоря, я и сам подумал, что стоило бы взять его с собой. И не только его. Не исключено, что и другие лесовики из группы Кодура тоже захотят присоединиться.

— Про других не знаю. Правда, есть там один неплохой парень — Петро Вагула. В гимназии вместе со Звездославом учился. Тот мог бы согласиться. Что же касается Звездослава... Благословлю — и пойдет. Только отпустит ли его по-доброму Кодур — вот чего я боюсь, пан лейтенант.

— Так мы его попросим, — едва заметно улыбнулся Беркут. — Мы его убе-ди-тель-но попросим.

— Оно, конечно, можно «попросить», я понимаю... Но вы-то уйдете, а мне оставаться. Здесь, у самого леса. И никто меня от Кодура и его лесовиков не защитит. Так что...

Он не договорил. Во дворе послышался какой-то шум, и, прихватив лежащий на лавке автомат, Беркут метнулся сначала к окну, потом в сени.

— Немцы! — в ту же секунду влетела туда Анна. Она выкрикнула, даже не успев заметить притаившегося за дверью лейтенанта.

— Сколько их? — перехватил он девушку за руку.

— Машина. Остановилась возле разбитого дома. Сюда идут двое. Офицер и солдат.

— Сколько осталось в машине — не заметила?

Анна замялась, и, так и не дождавшись ответа, Андрей выбежал во двор. В калитку уже стучали, требовали немедленно открыть. Арзамасцев — побледневший, с задвинутой за пояс пилоткой — затаился за кучей дров и жестами показывал на ворота: их двое! И видно было, что появление лейтенанта он воспринял как спасение.

«Хотя бы позицию для боя выбрал поудобнее* если уж так стушевался», — укоризненно подумал Андрей, осмотрев ефрейтора. А направляясь к калитке, жестом показал: пилотку... приведи себя в порядок!

И еще успел заметить, что, когда Арзамасцев доставал пилотку, руки его отчетливо дрожали. Очевидно, Кирилл так и не сумел избавиться от ощущения того, что он все еще пленный, беглец, которого в любую минуту могут схватить и расстрелять или загнать за колючую проволоку.

Беркуту не раз приходилось наблюдать, как и через несколько месяцев после побега прибившиеся к партизанам бывшие военнопленные, завидев невдалеке немцев, вместо того, чтобы готовиться к бою, подхватывались и пытались убегать, совершенно забывая, что в руках у них оружие. Не из страха перед немцами, а из ощущения того, что они — беглецы, а значит, спасение их в том, чтобы поскорее убежать и затаиться. Про себя Андрей называл это «лагерной истерикой» и никогда не спешил не только предавать таких бойцов суду партизанского трибунала, но и упрекать их.

— Какого черта? — властно спросил он по-немецки, подходя к калитке.

— Здесь обер-лейтенант Хайнцег. Он требует немедленно открыть.

— Яволь, — ответил Беркут, неторопливо возясь с огромным поржавевшим засовом. — «Вот что значит быть в шкуре рядового. А ведь окажись я в офицерской форме, я бы, конечно, послал этого обера...»

Их заявилось не двое, а трое. Третий — низкорослый, колченогий солдат, которому уже, очевидно, было под пятьдесят, как раз подбегал к воротам с ведром. Понадобилась вода для машины.

Увидев перед собой немецкого солдата, ефрейтор — это он требовал открыть — замялся и, привстав на цыпочки, пытался оглядеть двор, нет ли там еще и офицера.

— Кто такие? — сразу же шагнул к калитке обер-лейтенант. — Что за машина? Почему здесь?

— Сопровождаем оберштурмбаннфюрера СС Гофмана! — выпалил Беркут первое, что пришло ему на ум. — Господин оберштурм-баннфюрер находится здесь по особому заданию службы СД. Сейчас вместе с двумя своими людьми он ушёл в лес, к домику лесника.

— Зачем?

— Не советую спрашивать об этом у самого оберштурмбаннфюрера.

— А вы не смейте советовать мне!

— В таком случае осмелюсь доложить, что колодца во дворе нет. Он метрах в ста отсюда, вон за тем домом.

48

Ровно через час после телефонного звонка Брак предстал перед Гиммлером. Среднего роста, средних лет, средней комплекции... этот человек так и остался бы в памяти рейхсфюрера воплощением чего-то усредненного, если бы не светло-русые волосы и утонченное аристократическое лицо. Да еще это снисходительное высокомерие в опущенных уголках губ!

— И давно вас занимают проблемы расовой чистоты, доктор Брак? — суховато спросил Гиммлер и не только не предложил доктору сесть, а наоборот, сам вышел из-за стола, словно хотел получше присмотреться к этому аненэрбскому светилу.

— Собственно, не столько чистоты вообще, сколько стерилизации расово неполноценных и наследственно уголовных элементов.

Мной уже подготовлено несколько научных версий, согласно которым проводились опыты...

— То есть вы не теоретик, а практик? — невозмутимо прервал рейхсфюрер, взглянув на лежащую у него на столе папку с личным делом доктора Брака, в котором были тщательно прослежены все заслуги этого ученого перед наукой и рейхом. Он мог бы еще добавить, что истинно германская аристократическая внешность дает доктору моральное право вклиниваться и в изыскания теоретиков, но это прозвучало бы слишком лестно.

— Моя практика основывается на национал-социалистической теории. Без нее...

— Вернемся непосредственно к вашему методу, — раздраженно остановил его Гиммлер.

— Стерилизацию я рассматриваю как один из видов стратегического оружия рейха. Мы в наших лагерях непозволительно много истребляем отменной рабочей силы, которая понадобится нам для восстановления Германии и занятых нами территорий.

Прежде чем указать Браку на стул, Гиммлер с любопытством взглянул на доктора, затем снял очки, протер стекла и, водрузив их на переносицу, вновь прошелся леденящими отблесками по гаупт-штурмфюреру СС.

— Это уже само по себе любопытно. Само по себе, — подчеркнул он, жестом руки усаживая Брака. — Не так часто услышишь в наши дни рассуждения о рабочей силе, используемой на освобожденных нами территориях.

Брак уловил неприкрытую иронию рейхсфюрера, но понимал, что отступать ему некуда. Он давно решался на этот звонок в приемную вождя СС, как самоубийца — раскусить зашитую в кончике воротника ампулу. И прекрасно понимал, что судьба его исследований должна проясниться сейчас. И прояснить ее способен только Гиммлер.

Доктор был достаточно хорошо осведомлен о положении на фронтах. Как знал он и то, сколь шатким стало после заговора положение руководящей элиты рейха. Однако все это не должно было помешать его изысканиям. Ничто, никакие фронтовые неудачи вермахта, никакие политические неожиданности, даже полный крах рейха — не могли изменить хода его мыслей и его цели.

Что бы там ни произошло, мир обязан был узнать, что он создал новый, пусть даже возведенный в абсолют цинизма метод стерилизации, благодаря которому открывается возможность безболезненно, быстро и эффективно стерилизовать миллионы мужчин и женщин, превратив их в бесполое стадо, в лишенную страсти и мучений любви рабочую силу. То, чего вермахт, войска СС, гестапо и СД, вместе взятые, вся геббельсовская пропаганда и гений фюрера не смогли добиться в течение нескольких лет, он с помощью своего метода способен совершить за несколько недель.

— Я понимаю, что многие научные авторитеты института «Ане-нэрбе» все еще верят во всесилие метода доктора Мадауса, предложившего в качестве метода для стерилизации сок каладиума сегуи-нума. Но сколько времени, земли и труда понадобится, чтобы вырастить нужное количество тропического растения? И потом, это ведь массовые инъекции. Да и действует сок далеко не сразу, а потому прослеживать результаты крайне сложно.

— Я позволил вам прийти сюда не для того, чтобы выслушивать критику методов доктора Мадауса. В очернителях любого из самых совершеннейших методов недостатка никогда не было. Куда труднее найти ученого, способного предложить нечто сногсшибательное и альтернативное. Поэтому у вас есть ровно три минуты, дабы убедить меня, что ваши разработки стоят всех остальных изысканий института.

Брак промокнул платком покрывшийся испариной лоб и положил на стол перед рейхсфюрером папку. Но Гиммлер брезгливо отмахнулся от него.

— Устно. И предельно кратко, доктор. Предельно... кратко.

Брак несмело потянул к себе папку, как бы опасаясь, что Гиммлер станет проверять его познания по имеющимся в ней записям, и сразу же заторопился.

— Установка уже испытана на нескольких десятках заключенных. Хотя, по вполне понятным причинам, я старался не распространяться о секретах моего метода.

— Еще бы!.. — хмыкнул рейхсфюрер, заставив доктора запнуться на полуслове. Он пока не знал, что потешаться над страхами и секретностью, которыми окружали многие свои опыты ученые от СС, давно стало любимым занятием Гиммлера, которым он очень часто ставил в тупик доверявшихся ему докторов.

— Представьте себе, господин рейхсфюрер, что в отдельной комнатке у окошечка сидит наш сотрудник. К окошечку приближается заключенный и, пока он отвечает на вопросы, касающиеся своей биографии, служащий включает две лампы, излучающие рентгеновские лучи. При правильном использовании этого аппарата трех минут, в течение которых якобы заполняется анкета, вполне достаточно, чтобы этот индивид — не важно, мужского или женского пола — оказался полностью стерилизованным. Каждая такая установка способна стерилизовать до двухсот человек в день. Безболезненно, гуманно и, я бы даже сказал, интеллигентно.

Гиммлер нетерпеливо прокашлялся и поерзал в кресле. «Какого же черта мы теряем здесь время?! — вопрошал его ошарашенный взгляд. — Идите и немедленно стерилизуйте их!»

— Допустим, допустим... — нервно произнес он вслух. — Что еще? Какой видится общая перспектива?

— Без особых затрат в ближайшие три месяца мы способны установить в различных лагерях, комендатурах и полицейских изоляторах до пятидесяти подобных установок.

— То есть вы окончательно уверены в надежности воздействия рентгеновских лучей?

— Что доказано на теоретическом и практическом уровнях.

Гиммлер потянулся за папкой и несколько минут сосредоточенно изучал имеющиеся в ней бумаги: инструкцию по использованию аппарата для стерилизации; отчеты о проведенных опытах, советы психолога относительно того, как вести себя медику при заполнении анкеты, и работы с рентгеновскими лампами, чтобы «пациенты» не догадывались, что в это время производится «терапевтическая операция»; инструкция о методах наблюдения за стерилизованными... Аккуратно, скрупулезно, педантично... а главное, довольно убедительно.

— Хотите еще что-либо добавить к написанному здесь? — неожиданно спросил Гиммлер настороженно приумолкнувшего гения от рентгенокастрации.

— Только то, что эти аппараты вполне можно использовать и после войны, стерилизуя умственно и физически неполноценных, венерических больных и вообще решая глобальные проблемы человеческого народонаселения. Этот аспект важен, поскольку способен оправдывать наши опыты с гуманитарных позиций всемирной медицины.

— Не слишком ли тщательно мы заботимся об оправдании наших поисков и усилий, доктор Брак? — отрубил рейхсфюрер, жирно выводя на первом листке наискосок: «Немедленно ввести в действие! Оказывать всевозможную организационную и техническую помощь. Гиммлер». — Не слишком ли старательно изыскиваем оправдания всему тому, ради чего начали нашу борьбу? Разве не в этом наша слабость?

— Я всего лишь разбил время стерилизации на два периода — военный и мирный — каждый со своей спецификой.

— ...В то время, — не слышал его оправдания Гиммлер, — как не мы перед миром, а мир перед нами должен оправдываться. Поскольку достался нам в столь несовершенном и неполноценном виде. Поэтому вся наша борьба, все наши жертвы — ради того, чтобы сделать его физически и нравственно чище. Облагородить пламенем арийского духа.

— Пусть эти слова, господин рейхсфюрер, услышат не только наши соратники, но и наши враги.

— Но прежде всего соратники, — угрожающе уточнил рейхсфюрер.

49

Вино было настолько приятным, что Скорцени с тревогой проследил, как Великий Зомби наполняет им свой бокал уже в третий раз. Однако из деликатности, а также из осознания того, что имеет дело с «фюрером», в открытую противиться уничтожению сладострастного напитка не стал.

— Если бы вы не задали свой вопрос столь прямолинейно — «Кто сейчас правит Германией?» — я бы поведал вам еще об одной мадам, которая выдавала себя за королеву Марию-Антуанетту[80] ... Как всякий профессиональный рассказчик, я не терплю, когда меня сбивают с повествовательного настроя. Тем не менее отвечу столь же прямо: правит фюрер. А вот кого у нас принято считать фюрером — я уже объяснял.

— В общем-то мне приходилось слышать от одного старого партийца... В разговоре под такое же хорошее вино... Что будто бы Гитлера отравили, — Зомбарт зябко поежился, осмотрелся по сторонам и выжидающе уставился на штурмбаннфюрера из Главного управления имперской безопасности. Но тот оставался невозмутимым. — Когда же поняли, что Германию может захлестнуть великая смута, назначили править его двойника[81]. Ни я, ни тот, третий, что сидел с нами, не поверили ему. Тем не менее через неделю этот старый национал-социалист скончался в камере гестапо, во время допроса. Оказалось, что у него были очень слабые легкие.

— Посвящать в такие истории людей со слабыми легкими не стоит — тут я с вами совершенно согласен. Тем более — в присутствии третьего. Теперь вы понимаете, почему нас только двое?

— Значит, в его рассказе есть хоть что-либо от правды?

— От правды там может быть или все, или ничего. Поэтому остановимся на том, что партиец поведал вам одну из легенд. У меня ведь тоже не самые крепкие легкие в империи. Однако лично вас подобные вопросы занимать не должны. С сегодняшнего дня вы — фюрер. Эсэсовцы, которые расстреливали вас, завтра же будут отправлены на фронт со строжайшим приказом: «Забыть и молчать!» Да и профессор Брофман тоже, говорят, соскучился по своим лагерным друзьям. Те четверо, что будут обслуживать и охранять вас в охотничьем домике и «лесном дворце», — немы и слепы. Вы же должны возвышать свой дух до духа Бонапарта. Помня при этом, что господин Шикльгрубер начинал куда более скромно, имея значительно меньше шансов на славу Великого Корсиканца, нежели вы.

— Отныне я буду тем, кем приказано быть.

От неожиданности Скорцени слегка отшатнулся. «Как поразительно точно сказано, — отметил он. — “...Буду тем, кем приказано быть”. Вот она, та первая ступень, с которой начинается всякое восхождение к короне».

— Наконец-то я слышу голос разума. И помните: вы должны быть преданы мне. Только мне — и никому другому. Даже если придется выполнять приказы какого-либо иного чиновника, преданным вы должны оставаться только мне. Вдруг случится так, что о вашем перевоплощении в фюрера, о замене будут знать только вы и я. Только вы... и я! Но именно это обстоятельство поможет нам спасти Германию. Возродить новый, Четвертый рейх, поставив во главе его человека физически и морально здорового, волевого, способного подчинить свои амбиции интересам Германии.

Великий Зомби прикоснулся губами к бокалу, однако пить не стал. Скорцени знал, что он «невосприимчив» к спиртному и до сих пор благоразумно воздерживался от подобного искушения. Иное дело женщины. И об этом надлежало подумать, причем в ближайшие дни.

— Что ж, если предположить, что на самом деле фюрер — не тот, кого мы имели в виду... — задумчиво сжимал в кулаке хрустальное тело бокала унтерштурмфюрер Зомбарт, —...то что может сдерживать нас? Особенно, когда речь идет о судьбе рейха.

Он вскинул подбородок, и на лице появилась та особая надменность, которая появлялась на лице оригинала еще во времена, когда тот чувствовал веяние собственного бессмертия. Вот теперь перед Скорцени сидел настоящий Гитлер. Истинный фюрер.

«Может, действительно решиться на три пластических операции, чтобы затем ворваться в “Вольфшанце” и не только Кейтелю, Йодлю, но и всему миру показать, кто ты есть на самом деле? — воинственно спросил себя штурмбаннфюрер. — А то ведь еще неизвестно, в какого маньяка выродится этот вольфбургский выкормыш».

— Сегодня же под вечер здесь появится профессор Брофман, и вы сможете продолжить...

— Только не Брофман, — презрительно поморщился Великий Зомби.

— Почему так?

— Не желаю видеть у себя в кабинете этого крематорного иудея.

Скорцени нервно поиграл шрамами: «А ведь Зомби действительно приходит в себя. Вернее... в фюрера!»

— Но у нас нет иного такого специалиста по психиатрии. Его дар внушения...

— Я не нуждаюсь больше ни в каких внушениях! — подхватился лжефюрер. — Вы слышите, Скорцени?! — резко повел перед собой указательным пальцем Зомбарт, заложив при этом левую руку за борт френча. — Отныне я не желаю видеть здесь ни этого еврея, ни кого бы то ни было, кто именует себя доктором. Я достаточно здоров, чтобы во всеуслышание заявить об этом не только вам, но и всей

Германии. Я не могу спокойно наблюдать, как из-за совершенно бездарного руководства страной и армией все те завоевания, которые добыты национал-социалистическим движением рейха за десятилетия, превращаются в политический прах!

«Он не играет! — понял Скорцени. — Так сыграть он не смог бы. Сейчас в нем все клокочет. В его словах вскипает недовольство, которое накапливалось годами, но которое он вынужден был скрывать, опасаясь за свои “слабые легкие”.

— Мы, ветераны партии, должны наконец сплотиться, стряхнуть с себя страх и оцепенение и явить народу ту нашу былую волю, которая привела Германию к общеевропейскому господству.

Слушая его, Скорцени непроизвольно поднялся и поневоле выпрямился по стойке «смирно», как это делал всегда, когда действит тельно оказывался перед фюрером.

— Все, Скорцени, все! — приподняв ладони на высоту висков, «фюрер» исступленно покрутил головой и, запрокинув ее, закатил глаза, обращаясь уже как бы не к стоящему перед ним «первому диверсанту рейха», а к Высшим Силам. — Мы отступали, сколько могли, сколько было позволительно ввиду нашей слабости! Но шарнир времени уже срабатывает против нас!

“Шарнир времени” — это из речи фюрера», — уловил Скорцени, тотчас же решив, что отныне кинохронику с выступлениями Гитлера его Имперской Тени станут крутить дважды на день — утром и вечером. По три фильма. Так надежнее.

— Мы должны наконец присмотреться к каждому генералу, каждому фельдмаршалу... — вдохновенно импровизировал Великий Зомби. — Уже ни для кого не секрет, что многие из них попросту устали от войны, откровенно струсили или столь же откровенно предали наше движение! К сожалению, лишь незначительная их часть решилась в открытую примкнуть к заговорщикам в июле этого года. Я говорю «к сожалению», поскольку, выступи они тогда, нам легче было бы распознать их среди прочих генеральских мундиров. И пусть никто не сомневается, что возмездие последует. Оно будет неотвратимым. Да, Скорцени, жестоким и неотвратимым! — задохнулся он на самом верхнем регистре, оцепенев с конвульсивно сжатыми у подбородка кулаками...

«Потрясающе! — вынужден был признать Скорцени, вытирая платочком неожиданно выступивший на затылке пот. — Нет, штурм-бдннфюрер, ты явно недооценивал этого полкового интенданта, дьявол тебя расстреляй. Ты даже представить себе не можешь, сколько еще таких вот “затаенных фюреров” можно собрать по всей Германии. Было бы время и желание собирать их. Но я еще вернусь в этот мир. Я еще пройду его от океана до океана!»

* * *

Скорцени ожидал, что, умолкнув и придя в себя, Зомбарт попытается выяснить его впечатление, напомнить, что, мол, вот ведь... получилось... Но, к чести Имперской Тени, он по-бычьи пригнул голову, и все еще держа одну руку за бортом френча, а другую заложив за спину, уверенно прошелся мимо шефа диверсантов РСХА.

В свою очередь штурмбаннфюреру хотелось поддержать его взлет, похвалить. Однако он предусмотрительно воздержался от этого, побаиваясь вывести Зомбарта из образа или, как выражался в таких случаях профессор Брофман, «из клинической картины».

«А ведь однажды я действительно усажу этого кретина в кресло фюрера в “Вольфшанце” и по его же приказу основательно почищу все придворное окружение, отправив кого на фронт, кого — прямо на крючья тюрьмы Плетцензее. Вот тогда “клиническая картина” действительно будет потрясающей, достойной самых мрачных оперных вознесений Вагнера».

Скорцени вдруг поймал себя на том, что ведь ранынё-то подобных планов он не строил; к сотворению «идеального искусственного двойника» относился как к еще одному рутинному заданию, одному из тех, коими его бесчисленное множество раз отрывали от выполнения истинно диверсионных заданий, той солдатской работы, которую он считал своим призванием. Однако теперь сама жизнь, развивающиеся вокруг Имперской Тени события неожиданно заставили штурмбаннфюрера мысленно прокручивать еще вчера совершенно немыслимые сюжеты, дьявольское развитие которых само по себе способно привести к удивительнейшим последствиям.

«Но прежде, чем ты решишься на нечто подобное, — предупредил он себя, — основательно покопайся во всей этой легенде с двойником Максимилианом Бауэром, которого якобы подсунули германцам, как подсовывают кота в мешке. Нет, нет, — взбодрил себя Скорцени, — ты всё же покопайся. Так, на всякий случай... Хотя бы для того, чтобы убедиться, что это всего лишь мрачная легенда».

— Вы совершенно правы... мой фюрер, — возвышенно произнес он вслух, повернувшись к окну, где спиной к нему стоял Зомбарт, то есть... фюрер (а стоять во время разговора спиной к нему до сих пор позволял себе только Гитлер!) — Шарнир времени уже срабатывает против тех, кто привел Третий рейх к гибели. Вот почему пришло время новых фюреров и новых идей.

50

Доклад показался обер-лейтенанту исчерпывающим. А почти двухметрового роста солдат — внушающим доверие. Именно такие и должны сопровождать оберштурмбаннфюрера из СД во время выполнения им особого задания. Правда, непонятно, почему на нем не форма СС. Но мало ли...

Тем временем Беркут скосил глаза на Арзамасцева. Все теми же неуверенными движениями дрожащих рук ефрейтор пытался расправить обвисший под слишком свободно нацепленным ремнем френч. Пилотку он тоже умудрился напялить задом наперед.

— Приведите себя в порядок, — процедил обер-лейтенант, презрительно смерив взглядом Арзамасцева. Это единственное, в, чем он мог выразить раздражение по поводу того, что дом, в котором собирался отдохнуть, уже занят оберштурмбаннфюрером и его людьми.

Но вместо того, чтобы ответить «яволь», тотчас же поправить френч и подтянуть ремень, Арзамасцев испуганно поглядывал то на обер-лейтенанта, то на Беркута.

— Я что, непонятно отдал приказ? — и дальше цедил обер-лейтенант, переступая через порожек ворот и то ли подступая к Арзамасцеву, то ли просто углубляясь во двор.

К счастью, услышав, что колодца во дворе нет, водитель с ведром уже скрылся за ближайшим сараем-развалюхой. Зато сопрощщдав-ший обер-лейтенанта ефрейтор тоже вошел во двор, и теперь оба они стояли спинами к Беркуту. Андрею очень не хотелось затевать схватку именно здесь, во дворе, ставя под удар хозяина, но медлить нельзя было ни в коем случае.

Арзамасцев все еще испуганно смотрел на обер-лейтенанта и, не понимая, чего от него хотят, отступал вдоль дровяной кладки. При этом автомат его болтался где-то на ягодице. Беркут почти физически ощущал, как накаляется обстановка, с ужасом осознавая, что все еще не решил, как именно действовать. Кобура у обер-лейтенанта предусмотрительно расстегнута, и рука легла на рукоятку пистолета. Версия с оберштурмбаннфюрером оказалась слишком неубедительной? Похоже, что так.

— Черт возьми! — уже выходил из себя обер-лейтенант. — Ты что, оглох?!

— Он контужен, господин обер-лейтенант! — подтвердил его невольную догадку Беркут. — Только вчера из госпиталя!

— Да? — оглянулся обер-лейтенант, и в это время из-за угла дома, ничего не подозревая, появились Звездослав и еще какой-то худощавый, невзрачного вида мужичок. В руках автоматы, вид откровенно партизанский, но самое удивительное, что сцена у ворот нисколько не смутила их, наоборот, они наблюдали ее с озорным любопытством.

— Это люди оберштурмбаннфюрера! — предупредил Беркут, прежде чем оглянувшийся на него обер-лейтенант успел заметить этих двоих в гражданском и выхватить пистолет. — Не стрелять!

В следующую секунду он бросился к обер-лейтенанту, ногой выбил пистолет, затем, захватив висящий на груди ефрейтора автомат, с силой рванул его вверх, и в то же время яростно крикнул по-немецки: «Руки вверх! Стоять!»

Еще одним ударом ноги — в живот — он отбросил ефрейтора к дровяной кладке, и только тогда ему удалось сорвать автомат.

Каким-то боковым зрением Андрей заметил, что Арзамасцев наконец пробудился от летаргического сна и тоже бросился на офицера. Однако сделал это крайне несмело и неуклюже. К его счастью, описавший дугу пистолет офицера оказался на дровах, и немец попросту не мог понять, куда девалось его оружие.

Не давая ефрейтору опомниться, Беркут еще раз, ударом ноги в скулу, припечатал его к дровам, огрел поленом по голове и бросился на помощь Арзамасцеву. Но все это произошло в считанные секунды. Поэтому растерянные боевики Кодура, выставив автоматы и пригнувшись, так и застыли под стеной в каких-то странных позах, готовые в любую минуту открыть огонь, хотя понимали, что открывать его нельзя.

— Партизаны! Партизаны! — отчаянно хрипел обер-лейтенант, которого Арзамасцев, захватив за голову, старался подмять под себя. Но рослый немец этот оказался довольно сильным, и пока Беркут подоспел на помощь, он уже сумел подняться вместе с Кириллом и, размахивая им, словно чучелом, пытался сбросить на землю. Только мощный удар прикладом по изогнутому хребту немца заставил его замереть, а еще один удар — обмякнуть и обессиленно опуститься на колени.

Зная действие этого парализующего удара. Беркут приказал обер-лейтенанту: «Лицом вниз! Лежать!», не желая рисковать, сам отбросил вцепившегося в немца Арзамасцева и в третий раз опустил автомат, только уже на голову врага.

— Ну, что стали?! — вывел он из оцепенения боевиков, дотягиваясь до пистолета обер-лейтенанта. — Убрать их! В лес!.. Арзамасцев, Звездослав, за мной! Снять с обоих мундиры! — скомандовал появившимся во дворе вооруженным старику и Анне. — Документы, патроны тоже изъять!

Выскакивая вслед за Арзамасцевым за калитку, Беркут видел, как, выхватив нож, боевик, пришедший со Звездославом, бросился к пошевелившемуся ефрейтору.

— Мундир! — упредил его Беркут. — Не испорть мундир!

51

Их встреча состоялась в небольшом городке на берегу Баденского озера, буквально в нескольких километрах от границы со Швейцарией. Никакого особого секрета из своей поездки Борман не делал. Все, кому положено было знать о ней, — Гитлер, Гиммлер, Шелленберг, Кальтенбруннер, Мюллер — знали. Как знали и то, что с двумя своими тайными финансовыми агентами Борман встречается с высочайшего позволения фюрера — и так было на самом деле. Следовательно, вмешиваться в ход этих переговоров никто не имел права.

Когда речь заходила о швейцарских вкладах национал-социалистов, поступавших на подставные имена, секретности придерживались с особой жесткостью. Ни о какой конкуренции между ведомствами, ни о какой негласной слежке не могло быть и речи, О личной же безопасности Борман позаботился сам, прихватив в поездку четверых телохранителей.

Конечно, рейхслейтер узнал о словах Мюллера, сказанных им в присутствии Шелленберга и адъютанта фельдмаршала Кейтеля: «Что-то нашего партайгеноссе потянуло к швейцарским границам.

Не к добру это. Не пора ли и нам, подобно стае диких гусей, на юг?» Но рейхслейтер был уверен: шеф гестапо обронил их не случайно, явно рассчитывая, что его реплика обязательно дойдет до заместителя фюрера по партии. И заставит не только понервничать, но и кое-что разъяснить ему, Мюллеру, при личной встрече.

Однако Борман был слишком толстокож, чтобы нервничать по поводу какой-то там реплики руководителя гестапо, и слишком недосягаем для Мюллера, чтобы искать с ним сближения по столь пустячному поводу.

И Магнус, и его спутник, француз Жак де Лемюр, были швейцарскими гражданами. Их паспорта не вызвали сомнений, а старший пропускного пограничного пункта, к которому они должны возвращаться в сопровождении самого Бормана — таковым было условие господина де Лемюра, имевшего все основания недолюбливать германскую контрразведку, — особо предупрежден не только Борманом, но и личным адъютантом фюрера. От имени своего патрона.

Все это позволяло новоявленным «финансистам» вести разговор в совершенно раскованном духе. Тем более что сама встреча происходила под открытым небом, на небольшой прибрежной возвышенности, в тени трех дубов, из-под которых открывался первозданно красивый, поросший лозняком и камышами плес озера.

— Вы уверены, что нас не прослушивают? — спросил Магнус, едва они уселись за высокий, почти овальный стол, выполненный в форме челна, только, понятно, без углубления.

— Абсолютно, — заверил его Борман, вытирая платком капельки пота: Погода выдалась не из жарких, но какая-то нечисть все же вгоняла партайфюрера в пот. — Тем более, что все те, кто мог знать о нашей встрече, уведомлены, что она состоится в люксе местного туристического отеля. Здесь, в усадьбе моего старого партийного товарища, мы оказались совершенно неожиданно для всех, в том числе и для самого хозяина.

— Да вы прирожденный конспиратор! Низенький, почти мальчишеского роста, худощавый и не в меру жилистый, со взбухшими венами на загоревших морщинистых руках и шее, «финансист» Магнус больше напоминал пастуха из предгорий швейцарских Альп. И хотя облачен он был во вполне приличный городской костюм, однако тирольская шляпа с короткими измятыми полями и широким бантом позволяла предполагать, что он перешел к «финансисту» как бы с чужого плеча. Тем не менее Магнус действительно зарабатывал себе на официальное пропитание мелким служащим одного из банков. Как, впрочем, и Жак де Лемюр. Неинтеллектуальное неаристократическое лицо агента всего лишь позволяло ему удачно перевоплощаться, постоянно работая под неприметного, ни на что не претендующего простачка-клерка.

— В таком случае, можем говорить открытым текстом?

— Можем, — проворчал Борман. — Если только вам есть о чем говорить, — вопросительно взглянул на де Лемюра. — Я имею в виду конкретные предложения.

В отличие от Магнуса де Лемюр выглядел настоящим французским аристократом: высокий, сухопарый, одетый в безукоризненно светлый костюм, над которым старались если не парижские, то уж во всяком случае лучшие женевские портные. Какой национальности он на самом деле, этого не знал, пожалуй, и сам Магнус. Одно было известно достоверно: работает он исключительно на русскую разведку. Связь с Москвой у него самая непосредственная, и потому, с некоторой долей условности, можно было считать, что в данном случае он представляет «интересы» Сталина. Насколько интересы этого диктатора вообще можно было каким-то образом представлять.

— Я бы не сказал, что мы прибыли с конкретными предложениями, — впервые за время их встречи заговорил де Лемюр на неплохом немецком, в котором, однако, просматривался явно нефранцузский акцент. Борман, воевавший в свое время в Эльзасе, способен был уловить это. — Скорее, наоборот, выслушать ваши пожелания.

— Они вам уже известны.

— Лично мне — нет.— При этом де Лемюр мельком взглянул на Магнуса. Но тот лишь непонимающе пожал плечами:

— Мне нужна прямая связь со Сталиным.

— Что, прямая связь?!

— Желательно.

— Как вы себе это представляете, господин рейхслейтер? — не сумел скрыть мягкой, снисходительной иронии разведчик. — Кабель полевого телефона от Кремля до «Вольфшанце»?

— Вы отлично понимаете, о каком виде контактов идет речь, — раздраженно осадил его Борман.

— Но я не уполномочен гарантировать вам прямые контакты, — тоже довольно резко ответил русский швейцарец с французской фамилией.

— Столь категорично? — опешил Борман.

— Я вообще не знаю в этом мире человека, который бы гарантировал вам связь со Сталиным. Будь вы даже премьер-министром советского правительства. Вы, очевидно, плохо представляете авторитет вождя коммунистов.

— Авторитет вашего коммунистического фюрера, господин де Лемюр, мне известен. У меня есть доступ к Гитлеру, должен быть доступ и к Сталину. Возможно, я не совсем точно выразился — это другое дело. Если же быть более точным в выражениях, то суть моего пожелания — знать мнение о моем сотрудничестве с Москвой самого Сталина. Не Молотова, не Берии — именно Сталина.

— Сталин одобряет, — голос у «финансиста» был резким, гортанным. Он явно принадлежал человеку, много раз поднимавшего солдат в атаку. «Уж не из тех ли “испанских интернационалистов”?..» — подумалось рейхслейтеру. Он знал, что в интербригадах республиканцев проходило обкатку войной и за границей немало людей, которые впоследствии стали разведчиками, диверсантами, командирами русских диверсионных отрядов.

— Чем вы можете подтвердить это?

— Хотя бы тем, что мы сидим сейчас за одним столом.

— Этого недостаточно.

— Господин Магнус читал радиограммы из Москвы, которые не оставляют никаких сомнений.

— Я действительно читал их, — подтвердил Магнус. — Да и тексты тех, что адресованы были непосредственно вам, тоже не безмолвствуют.

52

Появился хозяин этого мирного райского уголка — коренастый альпийский австриец с изуродованным давним ранением лицом и слегка припадающий на левую ногу. Именно эта хромота и спасала его от мобилизации. На большом деревянном подносе он держал четыре литровые кружки темного, густого, почти не пенящегося пива.

— Всякий серьезный разговор следует начинать с похвалы пиву, — упрекнул он гостей. — Только тогда он становится разговором мудрых людей.

— Мы верим, что оно мудрое, — похлопал его по плечу Борман.

Несколько минут они молча наслаждались напитком, затем Магнус поднялся и, извинившись, с кружкой в руке отправился к настоящему челну, привязанному к стволу старого полуистлевшего явора.

— Не стану мешать вам, господа, — бросил он на ходу. — Никому из вас присутствие мое помочь уже не способно. Пойду-ка я лучше познавать «мудрость» здешнего пива.

— В таком случае начнем сначала, — действительно почувствовал себя более раскованным Борман. — Каковы ваши полномочия? Я имею в виду — реальные.

— От моего впечатления от беседы с вами и от того, что я сообщу руководству НКВД, как только прибуду в Москву, зависит не только нынешнее отношение к вам в Кремле, но и ваше будущее. Такой аргумент не покажется вам слишком скупым?

Борман натужно задвигал бычеподобной шеей, словно пытался вырваться из туго затянутой петли галстука.

— В таком случае вы должны поверить в искренность моих намерений.

— А в ней никто и не сомневается, господин Борман, — все с той же хитроватой иронией заверил его де Лемюр. — Для игры с нашей разведкой у вас осталось слишком мало времени. Да и кандидатура вы для этого слишком неподходящая. То, что происходит Сейчас в «Вольфшанце» и в берлинской канцелярии фюрера, Пас не очень-то интересует. Все, что нам необходимо знать о планах вашего генштаба, мы и так знаем. Думаю, что вас это не шокирует.

— «Красная капелла», предатели-генералы и все прочие... За предателями и провокаторами дело теперь не станет. Эти мерзавцы... — на полуслове запнулся Борман, наткнувшись на презрительноубийственный взгляд «красного». Несвоевременность, несуразность его риторики была очевидной. «Сам-то ты кто? — бессловесно вопрошал де Лемюр. — Кого упрекать вздумал?»

— ...За информаторами — тоже, — окончательно вышиб его из седла русский полушвейцарец.

— Как вы понимаете, я не пытаюсь конкурировать с ними. И не стану требовать денежного вознаграждения за свои услуги. Для меня важно...

— Какие именно услуги вы имеете в виду? — невежливо прервал его де Лемюр.

— Но ведь все равно вам понадобится несколько фактов, которые подтвердили бы искренность моих намерений.

— Честно говоря, с ними я чувствовал бы себя в Москве более уверенным. А то ведь голословными заверениями в том, что Борман — наш, надежный парень, Кремль можно и не убедить.

Ветер, прорывавшийся до этого откуда-то из предгорий Восточных Альпг вдруг утих, и оба почувствовали, что солнце припекает даже сквозь крону. Они с завистью посмотрели на усевшегося спиной к ним в лозе задремавшего рыбака Магнуса.

— Вот вам факт первый, касающийся непосредственно вашего фюрера. Недавно в Россию направлена группа диверсантов с заданием убить Сталина.

Борман выдержал паузу, пытаясь убедиться, что сообщение действительно произвело на де Лемюра надлежащее впечатление. Но агент оставался невозмутимым.

— Убежден, что это не первая такая группа. Достаточно вспомнить страсти по поводу встречи в Тегеране.

— Ошибаетесь, такая — первая. До сих пор диверсионный отдел службы безопасности ни одной группы с подобным заданием в Москву не засылал.

— В таком случае — подробности, — нервно передернул плечами де Лемюр и сжал ручку пивной кружки е такой силой, словно собирался наброситься с ней на собеседника.

— Двое русских. Из военнопленных. Один — с документами майора Советской армии, другой — капитана. Кто-то из них знаком с человеком из ближайшего окружения Сталина. То ли охраны, то ли обслуживающего персонала. Возможно, даже с шофером.

— Фамилии,

— Истинные их фамилии мне неизвестны.

— Не истинные. Это мы установим, — зачастил де Лемюр. — Фамилии, имена, под которыми они прибыли в Москву.

— Не знаю. Видите ли, это секрет диверсионной службы...

— Да что вы говорите?! — съязвил де Лемюр. — Секрет? До чего дошли, а?! От собственного рейхслейтера утаивают. Но, с другой стороны, не будь эти сведения секретом рейха — в чем тогда ценность вашей информации?

— Но не все же сразу! — раскинул руки Борман.

— Ладно, — примирительно согласился разведчик, задумчиво почесав ладонью левую щеку. — Значит, майор и капитан? Это, конечно, уже кое-что. Ошарашите еще какой-нибудь новостью?

— Пока все. Но хотел бы уведомить: когда весной 1943 года Сталин обратился к фюреру с предложением вернуться к демаркационной линии, существовавшей между нашими империями до июня 1941 года, я был одним из тех, кто упорно добивался принятия его условий.

— Теперь это неактуально, — бестактно возразил де Лемюр. — Вряд ли Сталину приятно будет вспоминать о минутной слабости, толкнувшей его на это предложение.

— Но важно, чтобы он знал мою позицию.

— Обещаю: узнает, — неохотно заверил де Лемюр.

— Если бы Сталин вновь обратился с подобным предложением, пусть даже потребовав значительных территориальных уступок...

— Не будьте наивными, Борман, — пристукнул полуопустевшей кружкой по столу русский агент. — Не думайте, что в Кремле садят идиоты, не понимающие, что тут у вас на самом деле происходит. Каково реальное положение вещей. Назовите ваши условия. Чего вы добиваетесь? Политического убежища? Снисходительности, если дело дойдет до международного суда? А до него дойдет, в этом союзники антигитлеровской коалиции будут едины. Гарантищ безопасности на тот случай, если вам удастся найти приют в Испании или Латинской Америке, например в Парагвае? Для них там, в Москве, крайне важно знать, на что вы претендуете, рейхслейтер, выдвигайте ваши условия.

— Вы подсказали несколько вариантов. Каждый из которых, при определенном повороте событий, мог бы импонировать мне. Но пока что склоняюсь к мысли, что Борман пригодится Москве здесь, в послевоенном Берлине. В качестве одного из руководителей рейха. Ведь если уж теперь я, по существу, второе лицо Германии, то потом мое имя и мой авторитет,., словом, Сталин, Жуков, Молотов могут быть уверены, что в Берлине у них есть свой человек — надежный, верный слову.

Борман умолк, вопросительно глядя на де Л емюра. Ему хотелось как-то расшевелить русского, вызвать на более откровенный разговор, выяснить его истинные полномочия.

— Еще до окончания войны я готов предложить кандидатуры на посты ведущих министров. Этот список можно было бы заранее согласовать. В то же время был бы подготовлен и другой список лиц — которых в первые же дни следовало бы изолировать, поскольку они мешали бы нам устанавливать новый режим. То есть я склонен...

— То есть вы претендуете на пост фюрера? — вновь не дал ему излить душу разведчик.

— Вряд ли первое лицо страны может и впредь именовать себя так, — несколько смутился Борман. — Скажем, на пост президента. Или премьер-министра. При всех тех полномочиях, которыми наделен, например, Черчилль.

— Мне кажется, вы не случайно упомянули Черчилля. Ваше восхождение во многом будет зависеть не только от решения Сталина, но и от мнения наших союзников.

— Если русские войдут в Берлин, что, на мой взгляд, почти неизбежно, — их союзники будут считаться прежде всего с мнением Сталина. Что же касается моей репутации внутри Германии...

— ...То это репутация ближайшего соратника фюрера, «преступника номер один», — как уже нередко называют Гитлера в прессе некоторых стран. Поэтому может сложиться впечатление, что вы, господин Борман, всего лишь «преступник номер два». Согласитесь, особых выгод титул этот вам не сулит.

— Но я «всего лишь» руководитель партии, — побагровел рейх-слейтер. — Не по моим планам войска вступают в сражения, не по моим приказам истребляли евреев... Что там еще смогут предъявить мне в виде обвинительного заключения?

— Вы забыли о газовых камерах.

— Понятия не имею.

— Вы это серьезно? — опешил де Лемюр. — Мне почудилось, что до сих пор вы были откровенны со мной.

— Только поэтому говорю: понятия не имею ни о каких газовых камерах.

— В конце концов я не юрист, господин Борман. Но даже моего скромного познания юриспруденции вполне достаточно, чтобы убедить вас вовремя позаботиться об опытном адвокате, хорошо знающем международное право и имеющем опыт защиты военных преступников. Впрочем, извините, мы, кажется, отвлеклись.

Выдержав довольно продолжительную паузу, понадобившуюся им обоим, чтобы переварить доселе высказанное и окончательно успокоиться, они еще поговорили о способах дальнейшей связи и возможных вопросах, которые могут возникнуть у московского руководства, и агент поднялся из-за стола.

— Проблем с возвращением в Швейцарию у меня, как я понял, не возникнет.

— Я ведь дал слово. А это слово Бормана, — натужно, почти по-стариковски кряхтя, поднимался рейхслейтер.

— Я к тому, что, возможно, показался вам не самым деликатным и приятным собеседником.

— Для меня важно мнение другого собеседника. Вы знаете, о ком идет речь. Извините, но слабонервие его посредников меня не удручает.

Уже когда они рассаживались по машинам, чтобы направиться в сторону швейцарской границы, Борман, отведя де Лемюра чуть в сторону неожиданно спросил:

— Позвольте, какой у вас чин?

— Подполковник.

— Скромно. Вы человек состоятельный?

Де Лемюр рассмеялся, и смех его — приятный, бархатногортанный — был не наигранным.

— Забыл, что говорить о состоянии у вас не принято. Но все же... На всякий случай... Если действительно поможете мне, в швейцарских и прочих банках у меня найдется достаточно средств, чтобы достойно отблагодарить вас.

— Я больше привык к тому, что меня арестовывают. К подкупам, честно говоря, мне еще только придется привыкать.

53

Оставшись наедине со своим «чернокнижием двойников-авантюристов», Скорцени вновь обратился к истории, связанной с ассирийским полководцем Набополасаром. Страсти, разгоревшиеся у подножия ассирийского трона за шесть веков до пришествия Христа, неожиданно откликнулись в нем мощным извержением философских раздумий, диверсионных версий и интриганских замыслов.

Он вполне согласен был с Родлем: их действительно втягивали в какую-то странную авантюру. И еще неизвестно, кому она выгодна и что за ней стоит. Но коль уж он, Скорцени, оказался втянутым в нее, то предпочитал упорно постигать правила игры и брать нити операции в свои руки. Иначе каков смысл участия во всем этом?

От многих других исторических легенд о двойниках ассирийская отличалась тем, что в ней принимали участие два вражеских стана, каждый из которых пытался извлечь свою собственную выгоду из редчайшей, почти диковинной ситуации, сложившейся после того, как ассирийский полководец, предав свою армию, добровольно перешел на сторону вавилонян. У тех же хватило ума не превращать его в почетного пленника, а вновь использовать на поле боя. И они не ошиблись. Возглавив войско, Набополасар одержал ряд таких побед, после которых... был избран правителем Вавилона.

Казалось бы, ассирийцы потерпели полное поражение: один из лучших полководцев предал их, армия разбита, перебежчик — это особенно задевало ассирийскую знать — занял вавилонский трон. Что можно предпринять в этой ситуации, кроме того, что смириться с исходящей из нее мрачной неизбежностью? Но у них нашелся «Геббельс», уже тогда постигший тонкости такой хитрой штуки, как пропагандистская авантюра. Вот по его велению и появляется версия о том, будто бы настоящий Набополасар схвачен ассирийцами, а вавилонянам благополучно подсунут двойника, которого они, исключительно по наивности своей, почитают нынче за царя.

В общем-то, смуте, вызванной слухами, распускаемыми в самом Вавилоне и его окрестностях специальными агентами «влияния», еще кое-как можно было противостоять. Тем более что у Набопо-ласара оставалось немало аргументов, позволяющих всякий раз доказывать, что никакой он не двойник. Однако ассирийская «служба безопасности» решила играть по-крупному. И вот уже в вавилонском царстве появляется чудом ущедший от возмездия ассирийцев «настоящий Набополасар» в исполнении довольно смышленого и не лишенного амбиций двойника

«Не лишенного амбиций, — уточнил для себя Скорцени, осмысливая этот ход ассирийских “спецслужб”. — Не говоря уже о полководческом таланте, а главное — умении предстать перед чернью в облике вождя. Отсюда вопрос: обладает ли подобными достоинствами Манфред Зомбарт? Тот ли он двойник, на которого можно делать ставку? Тот ли он, дьявол меня расстреляй?! Однако вернемся к пропагандистско-диверсионной авантюре ассирийцев... Итак, они запустили в стан своего противника двойника...»

— Господин штурмбаннфюрер, — вновь появился на пороге Родль, самым наглым образом вырывая его из потока историко-философских экскурсов в мозговой центр коллег-ассирийцев. — Оберштурмфюрер Фройнштаг уже в замке. И, как ни странно, готова к беседе с вами. Судя по всему, ей не терпится изложить кое-какие соображения.

— Относительно чего... соображения? — как-то смутно вникал в смысл его доклада «первый диверсант рейха».

— Очевидно... относительно новоявленной Жанны д’Арк. То бишь Евы Браун, она же — Альбина Крайдер.

— Сообщите Фройнштаг, что у нее есть не менее получаса для того, чтобы она и ее «Жанна д’Арк» освоились в отведенных им апартаментах и привели себя в порядок... Впрочем, говорить о приведении себя в порядок, очевидно, бестактно...

— Я упущу эту часть распоряжения. Когда мундир одевает женщина, это всегда приводит к уставным недоразумениям. Пусть даже это мундир офицера СС. Ровно через полчаса, — адъютант мельком взглянул на часы, — Фройнштаг будет здесь.

— Пока без спутницы.

Опустившись в кресло, Скорцени вновь вернулся к описанию одной из первых документально зафиксированных пропагандистских диверсий, организованной в ходе войны, затеянной около двух с половиной тысячелетий назад. А ведь Геббельсу стойло бы поучиться у своего безымянного ассирийского предшественника. Ни одной стоящей пропагандистской диверсии против русских, или, скажем, англичан его ведомству совершить так и не удалось. Несмотря на то что располагает средствами радио, газет, авиации, а также вышколенными диверсантами-провокаторами и хирургическими методами сотворения двойников — то есть всем тем, что ассирийцам даже не снилось.

Так вот, этот царь-двойник, как следовало из древней хроники, действительно оказался человеком незаурядным. Искренне завидуя удачливости Набополасара и напропалую рискуя головой ради точно такого же восхождения, он действительно объявляет себя... Набополасаром и активно вооружает сторонников, угрожая силой вернуть «отнятый у него» трон.

Казалось бы, все: диверсионный тупик, от которого начинает веять могильной безысходностью. Сойдутся два войска, один из Набополасаров — не важно, какой именно, настоящий или двойник — победит и утвердится на троне... Так мало ли проходимцев знает история европейского монархизма.

Но, видно, самим Провидением суждено было этому случаю предстать перед спецслужбами и правителями всех веков и народов в виде классического пособия по ведению пропагандистской войны, о которой так много говорят сейчас по обе стороны Восточного вала, Атлантики и Ла-Манша. Ни один хронист не сумел бы толком объяснить, каким образом тот, истинный царь сумел убедить своего двойника, что лучше быть двойником при настоящем царе, нежели погибнуть в бою, будучи оплеванным затем, как последний лжец. А главное, почему сам Набополасар решился на такой, казалось бы, совершенно безумный, безнадежный ход? Но факт остается фактом: двойник доверился ему, был помилован и... пожалован в двойники.

Трудно сказать, чего в подобной развязке оказалось больше: счастливой для обоих предателей банальности или же, наоборот, банальной неожиданности. Но дьявольские силы, раскручивавшие эту рулетку, решили сделать последнюю ставку. Когда, возмущен-ные наличием сразу двух Набополасаров — перебежчиков и чужеземцев, — придворные решили для начала убрать более важного из них — царя, тот сумел так ловко подставить им двойника, что заговорщики даже не усомнились в том, что отправляют на тот свет истинного правителя...

«Одно из оправданий, которое ты можешь выдвинуть в противовес околобункерной молве, — двойник понадобился, чтобы сыграть против наших врагов. Это хоть в какой-то степени сняло бы подозрение в том, что Имперская Тень — всего лишь тень очередного заговора, вызревающего теперь уже не в недрах штаба армии резерва, а в недрах диверсионной службы СС. Что должно выглядеть куда профессиональнее, а потому — опаснее, нежели выглядело в исполнении своры генерала Фромма... — размышлял Скорцени. — Однако никакие слухи не позволят тебе ответить на тот же вопрос о двойнике самому себе: где и при каких обстоятельствах тебе в конце концов удастся использовать Великого Зомби?»

Нет, кое-какие замыслы у него уже появились. Но осуществлять их можно лишь с согласия самого фюрера. Или же... против его воли, что тоже являлось бы своеобразным предательством.

«Сберечь бы Имперскую Тень до окончания войны, — подумалось Скорцени, — да сыграть на его достоинствах при сотворении Четвертого рейха. Вот единственное применение, достойное всех тех усилий, которые ты затрачиваешь на Зомбарта».

Появился один из оставшихся в замке слуг и принес две бутылки вина, бутерброды с ветчиной и голландским сыром и графин итальянского фруктового напитка.

— По приказу вашего адъютанта, — робко объяснил он, с опасением поглядывая на штурмбаннфюрера, перед которым трепетали даже офицеры СС. — Если только позволите...

— Оказывается, гауптштурмфюрера Родля тоже иногда осеняет. Что крайне забавно.

54

Скорцени взглянул на часы. До свидания с Фройнштаг оставалось десять минут. Он уже откровенно жалел, что приказал допустить к себе Лилию лишь через полчаса — явно не рассчитал. Однако отменять распоряжение тоже не резон: в конце концов существует такое почти легендарное понятие, как германская пунктуальность.

«Если фюрер действительно намерен до конца войны прозябать в своем бункере в “Вольфшанце”, то не начать ли с замены Евы Браун? Ладно, подменим. Что это даст? — поинтересовался тоном шахматиста, решившегося отступить от канонов Сицилийской защиты. — Судя по всему, фюрер все равно не пожелает встречаться ни с Евой, ни с ее двойняшкой. Поскольку не чувствует в этом необходимости, — добавил “первый диверсант рейха” с чисто мужской желчностью. — Хотя, казалось бы, возраст еще вполне...»

Взяв одну из откупоренных слугой бутылок, он налил себе не-много вина и замер с бокалом в руке, словно неопытный игрок с ферзем, на ходу соображая, куда бы его побезопаснее пристроить.

Конечно, такая замена позволила бы в значительной степени обезопасить всю элиту рейха. Если Тень Евы окажется достаточно патриотически настроенной, она сможет какое-то время поводить за нос и следствие союзников, и любопытствующих журналистов. А попадись она в руки НКВД или английской контрразведки...

Скорцени не выдержал и рассмеялся уже вслух. Он представлял себе рожи офицеров, попытающихся выколотить из «любовницы Гитлера» хоть какие-то секреты рейха, какой-то важный для разведки и политиков компромат. Нет, они, естественно, станут получать — и сведения, и подробности, вплоть до интимных. Но только все это будет происходить по легендам, составленным для Альбины Крайдер его, Скорцени, умниками.

«Даже если к тому времени погибнем и фюрер, и я — игра может продолжаться ещё несколько лет. И не исключено, что легенды фрау Крайдер позволят многим чинам и чиновникам Третьего рейха спасти свои шкуры, пересидеть самые страшные времена. А главное, не допустить, чтобы неподобающие фюреру пикантности начали срабатывать на страницах газет против идеи национал-социализма».

— Вы превратились в немыслимого бюрократа, Скорцени.

Фройнштаг! Наконец-то он видит ее!

— Вот так офицеры службы имперской безопасности докладывают о своем прибытии и выполнении задания, — проворчал штурм-баннфюрер, не давая воли эмоциям. И хотя понимал, что должен был бы подняться, поскольку беседует с дамой, однако же задержался с этим, ибо попросту не успел вовремя оторвать взгляд от ее ног. Как же чертовски он соскучился по этой женщине! — Но чтобы окончательно не добить вас своим казарменным бюрократизмом, предлагаю продолжить доклад за бутылкой вина. Надеюсь, это заставит вас переоценить степень неисправимости своего командира.

— Она не поддается переоценке, мой штурмбаннфюрер, — безнадежно, устало покачала головой Лилия Фройнштаг.

— Вы это серьезно? — Скорцени и в самом деле спросил об этом всерьез.

— Не поддается;

— Меня удручает безнадежность, с которой вы констатируете этот прискорбный факт.

«Стоп, — мысленно остановил себя Скорцени, пока уставшая с дороги девушка соображала, как вести свою словесную партию дальше. — А где была женщина? И была ли она, возникала ли в ходе всей этой придворно-политической авантюры с Набополасарами и Лженабополасарами? А ведь, кажется, ее там не существовало... Странно».

Знакомясь с ассирийской диверсионной операцией — впрочем, с такой же долей правды ее можно было бы назвать и «вавилонской», — Скорцени все время ощущал, что чего-то в замыслах двух дохристо-вых врагов не хватает. Какой-то очень важной детали, особого хода: Теперь ему стало ясно: не хватало женщины. Классическая формула «шерше ля фам» в данном случае явно не срабатывала. Но, может, в этом-то и заключается классичность ассирийско-вавилонского диверсионного поединка, что он велся сугубо мужскими, «рыцарскими» методами, при которых стороны не позволяли себе прибегать к традиционным методам искушения и истребления — женским прелестям, прелестям облагороженных ядом смертохмельных напитков и кинжальным ударам в спину? И в этом вся поучительная прелесть операции «Лженабополасар».

— По-моему, вы явно отвлеклись, господин щтурмбаннфюрер, — тотчас же уловила перемену его настроения Фройнштаг. — Начали вы банально — с женских ножек. Что великодушно простилось бы вам: не требовать же после стольких дней разлуки, чтобы вы восхищались не телесами моими, а душой.

— Ну почему же... — нечленораздельно промычал Скорцени, только теперь поднимаясь.

— Уже хотя бы потому, что любое ваше оправдание в данной ситуации будет выглядеть смешно. Поэтому наберитесь мужества... Тем более что вы ничего не теряете. Найдется немало женщин, которые обожествляли бы вас только зато, что вы восхищаетесь их телесами, с полным безразличием относясь к душам, разуму, честности и прочим церковно-интеллигентским аксессуарам. Другое дело, что вы действительно отвлеклись от ножек! Вместо того, чтобы окончат тельно увлечься.

Скорцени не удержался и, приблизившись к Лилии, с нежностью, на какую только был способен, провел ладонью до ее щеке. «Фройнштаг... Эта женщина бесподобна».

— Вместо того, чтобы окончательно увлечься, Скорцени, — выг зывающе повторила свое главное обвинение девушка, чуть прикрыв глаза и потянувшись к нему губами, вполне созревшими для любого небезгрешного поцелуя. И Скорцени действительно поцеловал ее. Но слишком уж богобоязненно. —...А вот этого ни одна женщина уже не способна простить вам, — умиляла его своей логикой Фройнштаг. — Ни одна, штурмбаннфюрер. И винить в этом — все равно, что богохульствовать, стоя на паперти. О чем вы думали?

— О Еве.

— Надеюсь, не той, библейской?

— Нет, конечно.

— Ну, слава богу. В последнее время вы так много твердили мне о Еве, что я уже начала побаиваться: вдруг это кончится вашим пострижением в монахи.

— Просто я вспомнил, что в «Вольфбурге» появилась лже-Ева и что во всю ту далеко не библейскую историю, которую мы затеяли на исходе существования Третьего рейха, ее появление может привнести совершенно немыслимые тонкости и нюансы.

— Если, увлекшись этой лже-Евой, вы хоть на пять минут забудете обо мне...

— Фройнштаг, — укоризненно молвил штурмбаннфюрер.

— Если вы, Скорцени, хоть на пять минут по-настоящему увлечетесь этой лже-Евой, — а она действительно хороша собой, как видите, я даже не пытаюсь отрицать этого — я не стану строить интриги. Не стану ни страдать, ни раскаиваться. А попросту убью вас.

— Это невозможно, Фройнштаг.

— Но я действительно убью вас, — с мрачной серьезностью подтвердила Лилия. — Простить вам, как простила ту предательскую ночь на вилле полковника Боргезе, в присутствии вашей жалкой итальянки, уже не смогу. Предупреждаю.

— Вы бесподобны, Фройнштаг. Я действительно думал о лже-Еве, но только потому, что пытался определить ее роль в диверсионном гамбите с двойником фюрера.

— Но вас может соблазнить то, что Альбина Крайдер получит возможность быть близкой с фюрером.

— Не вижу логики. Если бы я увлекся Альбиной, то предполагаемая близость с фюрером способна была бы вызвать во мне только ревность.

— Существует логика, которая вам недоступна, Скорцени. Особенно в минуты близости со мной...

«Что верно, то верно, — мысленно согласился Отто. — Причем это становится все заметнее».

— Я же опасаюсь того, что сугубо инстинктивно сработает месть самца: «Если уж он будет с ней, то только после меня». Что, не права?

— До этого я пока не додумался, — признал Скорцени и вдруг, не сдержавшись, расцеловал ее, не в состоянии при этом хоть как-то замаскировать ироническую улыбку.

— И предупреждаю, — игриво уходила от его ласк Лилия. — Вначале я пристрелю вас, а уж затем вашу «двойняшку». И только попробуйте подумать о том, что пора подыскать двойника для меня.

— Природа не придумала для вас двойника, Фройнштаг. Она попросту не способна на это. Дважды сотворить такое чудо природы не в состоянии даже природа.

55

Подбежав к углу сарая, за которым уже стояли Арзамасцев и Звездослав, Андрей увидел, что водитель успел набрать воды и не спеша идет по тропинке, мимо того места, где они все трое притаились.

— Оставайтесь здесь. В случае чего — прикроете, — прошептал Беркут. — Не вздумайте стрелять.

— Понял, — кивнул Арзамасцев.

— Не понял, а «есть, товарищ лейтенант», — жестко уточнил Андрей, приведя обоих в изумление и, захватив автомат за ствол, спокойно вышел на тропинку.

— Ты ее пробовал, хорошая вода?

— Болотная. Как и везде в этой дрянной стране, — ответил водитель, перехватывая ведро из левой руки в правую. — Во всех колодцах отдает тиной.

— Все-таки нет воды лучше, чем в Баварии.

— В Баварии не был, не пробовал. Но для радиатора сойдет. Хоть баварская, хоть польская. Где обер-лейтенант?

— У дома.

— Он уже договорился? Остановимся здесь? Что это там за шум доносился?

— Он ждет оберштурмбаннфюрера. Наводит порядок. Дом большой, места всем хватит. Сколько вас? — Беркут остановился на тропе, прямо перед водителем и, забросив автомат за плечо, бесцеремонно отобрал у него ведро.

— Оно же грязное, — успел предупредить водитель, считая, что он хочет напиться. — Вот фляга. Я набрал.

— Сколько вас там, в машине? — снова спросил Андрей, все еще не выпуская из рук ведро.

— Пятеро. Четверо из полевой жандармерии и тот чертов поляк.

— Какой еще поляк?

— Да арестовали тут одного. За связь с партизанами. Вначале обер-лейтенант хотел было везти его в город и сдать гестапо. Но затем решил повесить где-нибудь здесь. Дело в том, что поляк пытался бежать и набросился на обер-лейтенанта, вот он и пообещал, что расправится с ним в первом же селе. А обер — человек слова...

— То есть обер-лейтенант наведывался во двор, чтобы раздобыть кусок веревки? Божественно.

— А заодно и передохнуть. Ночью нас обстреляли партизаны. Пришлось до утра просидеть между двумя сараями и стогом сена, с автоматами в обнимку. Только утром решились уехать из этого проклятого села.

— Но поляк-то откуда взялся?

— Так ведь он и есть хозяин хутора, возле которого нас обстреля-ли. А раз у его хутора стреляли, пусть поболтается на веревке. Вот за что мне нравится война — так это за то, что на ней подобные суды вершатся очень просто. А ведь до войны я сидел в тюрьме именно из-за поляков, только за то, что пропорол одного из них ножом. Разве не обидно?

— Еще как!

Голова водителя была на уровне груди Беркута. Он задрал ее, и бескровные потрескавшиеся губы растянулись в неприятной, уже старческой какой-то улыбке.

— Что ни говори, а на войне убить поляка — одно удовольствие. И никакого тебе суда, — сказал Беркут, осенив Немца своей жесткой, хладнокровной улыбкой. И вдруг, неожиданно для самого себя, поднял ведро и, обливая водителя водой, с силой йапялил его ему на голову На какое-то мгновение немец буквально захлебнулся, и этого было достаточно, чтобы сорвать у него с плеча автомат и выхватить у себя из-за голенища трофейный нож, о котором там, во дворе, просто-напросто забыл.

— Последний? — с надеждой спросил Арзамасцев, когда Беркут вновь оказался за углом сарая. И лейтенант заметил, что ефрейтора бьет озноб, словно он стрит раздетый на осеннем ветру

— Если не считать тех четверых, которые остались возле машины. Что, нервы сдают?

— Мы могли спокойно уйти в лес, — осипшим голосом проговорил Кирилл, поглядывая, как, все еще с ведром на голове, корчится в судорогах водитель.

— Эмоции оставь на потом. Это Кодур? — кивнул лейтенант в сторону бегущего к ним боевика. Того самого, который вошел во двор вместе со Звездославом.

— Он, — вполголоса подтвердил Звездослав.

— Ну и божественно. Неплохая у нас получилась встреча? А, как считаешь? — спросил он командира партизан, когда тот, пригибаясь, словно бежал под пулями, заскочил в их укрытие.

— И поговорить не дадут, холера краковска... — Кодур подал кому-то невидимому отсюда знак рукой, и к ним, точно так же пригибаясь, перебежало еще двое боевиков в изрядно потрепанных мундирах польской армии, только без знаков различия. — Где остальные? — резко спросил их Кодур.

— Убитых Гансов в лес понесли. Вместе со стариком и девкой, — ответил тот, что был помоложе, парень лет двадцати пяти, с длинными пшеничными усами.

— А вы унесите этого. Только быстро, — приказал им Беркут, передавая автомат и патроны водителя Звездославу.

Боевики вопросительно посмотрели на Кодура. И хотя он почти никак не отреагировал на их молчаливый вопрос, по едва уловимому выражению лица поняли: нужно выполнять.

* * *

Пока партизаны уносили немца, Андрей коротко пересказал Ко-дуру и Звездославу все, что удалось узнать от водителя. При упоминании о пленном поляке те многозначительно переглянулись.

— Похоже, что это они Зданиша прихватили, поляка с Огневско-го хутора, — объяснил Кодур, сплевывая и отводя взгляд. — Пусть бы сначала немцы повесили его, а потом мы бы уже и с ними разобрались.

— Но ведь он неплохо принимал нас, — несмело возразил Звез-дослав.

— Все равно, Корбач, все равно, — раздраженно помотал головой Кодур. — Одним поляком было бы меньше.

— Послушайте, вы, красавцы, нападение на немцев у его хутора — ваша работа? — строго спросил их Беркут.

— Наша, конечно, — спокойно признался Кодур.

— Тогда о чем разговор? Тем более мы должны спасти его.

— Придется. Все равно ведь немцы появятся здесь, попытаются отыскать своего обер-лейтенанта.

У Кодура было утонченное и почти красивое лицо, на котором, однако, лежала печать мстительного, желчного характера. Беркут никогда не доверял таким людям й старался держать их на расстоянии.

Говорил Кодур хотя и по-украински, но с заметным польским акцентом. Русский, судя по всему, тоже понимал неплохо. Но лейтенанту показалось, что и к языкам этот лесовик питал такое же презрение, как и к людям, поэтому каждое слово произносил так, словно презрительно сплевывал.

— Ты-то сам тоже, говорят, украинец? — в свою очередь поинтересовался Кодур, внимательно присматриваясь к Беркуту.

— Сейчас это не имеет никакого значения, — ответил Андрей по-украински. — Мы с ефрейтором пойдем первыми. Вы — за нами, перебежками. Немецкий кто-то из вас двоих понимает?

— И даже говорю, — ответил Звездослав. — Пан Кодур — тоже... немножко.

— Тогда прислушивайтесь к моему разговору с немцами и действуйте, исходя из ситуации. Причем желательно обойтись без стрельбы.

— Ага, у тебя, лейтенант, это получается, холера краковска, — признал Кодур, поправляя висящий за поясом под пиджаком кинжал. -т- Только, может, сначала остальных моих хлопцев подождем? Там их еще шестеро.

— Время потеряем, — бросил Беркут уже на ходу. — Я постараюсь направить немцев к дому. По крайней мере двоих из них.

— Тогда мне нужно предупредить своих, — метнулся Кодур к воротам усадьбы.

56

— Перекреститесь, поручик фон Тиобах: то. во что вы лично никогда не верили, свершилось.

— Что именно, князь?

— Мы дошли! Прошли Россию, как странники — Великую пустыню, и все же дошли.

— Ну, не то, чтобы совсем уж «дошли», — распахнул поручик ворот гимнастерки. — Пару деньков еще продержимся, — попытался свести разговор к шутке.

— И все же линия фронта — не далее чем в двух километрах отсюда.

— Если немцы начнут артподготовку, мы очень скоро убедимся в этом. Но в общем-то вы, господин подполковник, правы: произошло нечто невероятное. Пройдя половину Сибири, преодолев тысячи километров по лесам и болотам Европы, мы дошли до Восточного германского фронта. Событие совершенно безумное. Даже по меркам этой воины.

— Если позволите, я молчаливо присоединюсь к вашему восторгу, господа, — молвил капитан фон Бергер. Он лежал, уткнувшись лицом во все еще влажную от росы траву, словно после долгих странствий припал к родной земле и теперь никак не может оторваться от нее. Однако земля эта все еще была чужой и для капитана, й для его спутников. Они радовались ей лишь постольку, поскольку могли ступать по ней, ощущая отрезвляющую влагу лесной травы.

— Почти наверняка знаю, о чем вы думаете сейчас, капитан, — проговорил поручик, подставляя лицо лучам угасающего солнца. — «Как не хотелось бы погибнуть за несколько шагов от своих!»

— А если уж добраться до своих, то только вместе с русскими. Так мне значительно легче будет объяснять контрразведке, а то и гестапо, каким образом я попал в плен, а главное, каким образом сумел вырваться на свободу.

— Не волнуйтесь, капитан, — уверенным басом успокоил его Виктор фон Тирбах. — На землю Германии вы ступите как герой. Уж об этом мы позаботимся.

Курбатов давно заметил, что чем ближе они подходили к линии фронта, тем увереннее и нахрапистее становился их барон. Легионер, конечно, готов был понять его: Виктор Майнц, рожденный горничной от промышленника барона фон Тирбаха, долго мечтал о том, чтобы оказаться в рейхе. Эти мечтания трудно сравнивать с его, Курбатова, сугубо солдатским стремлением доказать самому себе, атаману Семенову, германцам, прочей Европе, что в России появился истинный диверсант, равного которому, возможно, еще не знала не только Россия, но и весь мир.

— Так что, какие слова скажете нам у этого рубежа, князь? — словно бы уловил его мысли фон Тирбах. — Помните, в Маньчжурии, на Черном Холме, на плацу у бывшего дома лесника, перед марш-броском к границе? «Там, за теми холмами — русская земля. И никакая граница, никакая пограничная стража не может помешать нам ступить на нее. Мы должны пронестись по России, подобно тайфуну...» Уж не помню, дословно ли, но произнесли вы именно такие слова. Уверенно, вдохновенно. Как видите, запомнилось. И стояло тогда перед вами десять самолюбивых, уверенных в себе, ненавидящих врага офицеров-аристократов.

— Святое дело легионера, — задумчиво согласился Курбатов, стараясь не очень-то проникаться настроением поручика. Ему вдруг вспомнился Власевич. Черный Кардинал. Лучший снайпер группы. Покончивший жизнь самоубийством именно тогда, когда понял, что та Россия, ради которой пошел в этот рейд, осталась у него за спиной. Как ему хотелось, чтобы этот парень — молчаливый, как гранит, несокрушимый, способный достойно выйти из любой ситуации, был сейчас вместе с ними.

Подполковник достал флягу со спиртом и приподнял ее, словно бокал.

— Достаньте, господа, если у вас осталось хотя бы по глотку. Самое время помянуть тех, кто был с нами, но не дошел. Позволив тем самым дойти нам.

Оба офицера молча взялись за фляги.

— Поручик Конецкий, первым павший в бою...

—Поручик Конецкий, — повторили они, будто слова клятвы.

— Поручик Радчук.

— Поручик Радчук.

— Штаб-ротмистр Чолданов. Подъесаул Кульчицкий.

— Так и не дошедший до своей «Великой Польши от моря до моря», — напомнил фон Тирбах.

— Подпоручик Власевич.

— Зря он, конечно, — покачал головой капитан фон Бергер, успевший подружиться с этим немного странноватым русским, одним из своих спасителей.

— Поручик Матвеев, радист. Уж он-то, даст Бог, переживет эту войну. Подполковник Реутов. Бывший унтер-офицер «Дикой» дивизии. Участник корниловского похода на Петроград, поручик Закаспийской боевой армии в Туркестане, познавший затем мытарства эмигранта в Персии...

— Этот успел повидать, — согласился барон. — После каждого названного князем имени он, вслед за остальными, отпивал по небольшому глотку.

— Штабс-капитан Иволгин, храбрейший из офицеров армии атамана Анненкова. Надеюсь, никого не забыл, поручик? — обратился он к фон Тирбаху.

— Грех великий забыть любого из таких офицеров.

Он хотел добавить еще что-то, но возникший где-то внизу, у подножия большого холма, на котором они нашли приют, гул нескольких моторов заставил фон Тирбаха умолкнуть и подхватиться.

— Кажется, танки.

— И сомневаться не приходится, — спокойно подтвердил Курбатов. — Единственное, что должно успокаивать нас, — что подняться сюда они не смогут. Ну а с пехотинцами мы еще немного повоюем.

На плоской вершине возвышенности, в густых зарослях скрывались руины небольшого старинного дворца. Манчжурские легионеры наткнулись на него вчера, поздно вечером. Поняв, что оказались почти в центре расположения русского механизированного полка, они не стали искушать судьбу, подались сюда, на вершину, и спокойно переночевали в небольшой землянке, в которой, очевидно, еще совсем недавно хозяйничали то ли партизаны, то ли дезертиры^

Курбатов и фон Тирбах осторожно приблизились к гребню крутого, почти отвесного склона и, затаившись в кустах, пронаблюдали за колонной. Вначале шли танки, затем, в обрамлении бронетранспортеров, машины с пехотой и прицепными орудиями и вновь танки...

— Не меньше полка, — по-немецки проговорил поручик. В последние дай он почти не переходил на русский да к тому же внимательно следил за произношением Курбатова; в котором упорно обнаруживал «японо-маньчжурский акцент с русским привкусом».

— И колонну неплохо выстроили. Кажется, научились-таки воевать.

— Массой берут, лапотники-обмоточники, — презрительно процедил фон Тирбах. — Массой. Орда — она и есть орда.

— Ну почему вдруг «орда»? Вполне европейская армия, вооружена, обучена.

— Русский патриотизм?

— Скорее — взгляд профессионала. И справедливость.

— Ор-да! — все с тем же презрительным упрямством повторил Виктор. — И очень скоро Европа убедится в этом.

Они не заметили, как сзади с автоматом в руке приблизился капитан фон Бергер.

— Нам бы следовало присоединиться к ним, господа офицеры. Я понимаю, что на этой горке мы в состоянии продержаться как минимум час, однако, знаете ли, не хотелось бы...

Прервали его голоса русских, доносившиеся со стороны развалин. Все трое, по знаку Курбатова, замерли, затем, стараясь не шуметь, двинулись в направлении красных.

— Уломаем командира, чтобы ночевать разрешил на этой горке, — прокуренно басил один из окопников.

— Дык ня пазволит же. Яму кабы паскарей да фронта, — отвечал второй на странном, неизвестном Курбатову то ли русском, то ли украинском диалекте.

— Эй, фронтовики-ружейники! — не стал терять инициативы подполковник, смело выходя из зарослей. — Вы что это к хоромам нашим прицениваетесь? Запрашивать будем дорого.

Увидев перед собой громилоподобного капитана, с автоматом на груди и заткнутыми за пояс немецкими гранатами с длинными деревянными ручками, солдаты-квартирьеры растерянно развели руками.

— Дык приказано падыскать якое гняздечко варонье.

— На каком это языке ты изъясняешься, солдат? — поморщился фон Тирбах. — Вы что здесь, вообще одичали, языка русского не знаете?

—Да бульбаш он, — рассмеялся ефрейтор, такой же дистрофичномелкий и приземистый, как и «бульбаш».

— Кто?! — не понял Курбатов.

— Ну, белорус, ежели по-правильному.

— Ах ты, гнида! — рявкнул «капитан». — Ты что ж это белоруса — «бульбашом» называешь? Национальную рознь проповедуешь! В леса мордовские захотел?!

— Да это ж я так... — запаниковал ефрейтор. — Это ж помежду нас, солдат, шутка такая.

Не только красноармейцы, но и сами диверсанты не успели опомниться, как Курбатов ухватил ефрейтора за тощую шею, оторвал его тельце от земли и, уже в воздухе, крутанул голову так, словно пытался отвинтить ее.

Понимая, что растерянности защищенного таким образом «буль-баша» хватит ненадолго, поручик бросился к Курбатову, вроде бы для того, чтобы унять капитана. Но, оказавшись между ним и красным, изо всей своей люти полоснул «бульбаша» ребром ладони по глотке. А затем, не давая опомниться, свалил мощным ударом в переносицу. Еще через минуту, добитый ударом кинжала, белорус успокоился рядом с задушенным на весу ефрейтором.

— Жаль, что оба мелковаты, — пожалел Курбатов. — А то ведь мундиры наши явно поистрепались. Не то что в гости к союзникам, в плен в таком виде сдаваться — и то срамно.

— Интересно, каким образом вы собираетесь уже завтра добывать мундиры офицеров вермахта? — холодно пошутил фон Бергер.

— Не сомневайтесь, точно таким же.

— Ну, теперь-то нам уж точно нельзя оставаться здесь, — вмешался поручик Тирбах. — Через полчаса сюда нагрянут солдаты, которых направят на поиски убиенных нами.

— Сидя на этой вороньей горе, всей красной орды не передушим — это точно, — гадливо потер руки о штанины князь Курбатов. — Все, господа, к фронту. Боюсь, что проходить передовую придется по трупам и русских, и — вы уж простите, фон Бергер — немцев.

57

Машина стояла на окраине хутора, у полуразрушенного дома, к порогу которого вела зеленоватая брусчатка дороги. Двое солдат чинно восседали на подгоревшем бревне посреди двора и неспешно курили. Еще один, с автоматом на коленях, пристроился на крыше кабины, а четвертый, засунув руки глубоко в карманы брюк, заглядывал — очевидно, из чистого любопытства — под капот, который водитель оставил открытым.

Беркут успел заметить над задним бортом седую голову и понял, что это и есть тот самый Зданиш, которого немцы собираются повесить на хуторе. Он-то и интересовал его больше всех.

— Что расселись, разгильдяи? — весело бросил он, заходя во двор. Арзамасцев чуть поотстал от него и еще только медленно приближался к углу дома, за которым Андрей велел ему оставаться. — Двоим из вас обер-лейтенант приказал прибыть во двор хозяина хутора. Он там, — махнул рукой, — за рощей, метров триста отсюда. Решайте, кто пойдет.

— А что ему нужно? — лениво поинтересовался один из сидевших на бревне.

Андрей не ера&у рассмотрел на нем погоны унтер-офицера.

— Спросите у него самого. Очевидно, волнуется: как бы вы не забыли, что находитесь на службе.

— Разве что... Ты-то откуда взялся?

— Сопровождаю подполковника из СД.

— Тогда понятно. Генрих, ты пойдешь! — крикнул унтер-офицер, обращаясь к тому, что сидел на кабине. — Ты, новобранец необученный, тоже. И вынь руки из карманов, когда находишься в присутствии унтер-офицера.

— Слушаюсь, господин унтер-офицер, — неохотно ответил тот, что осматривал мотор. Но руки из карманов вынимал демонстративно медленно и неохотно, что немало удивило Андрея. Он помнил, насколько суровой была дисциплина в германских частях в начале войны.

— Кстати, где тут ваш поляк?!—спросил Беркут унтер-офицера. — Для кого это там стараются, виселицу готовят? Оберштурмбаннфюрер желает лично присутствовать.

— Вот он, в кузове, — ответил тот, прокашливаясь после очередной глубокой затяжки. У него было желто-серое изможденное лицо туберкулезника, и курево уже давно не доставляло ему абсолютно никакого удовольствия. — Обер-лейтенант приказал доставить его к дому хозяина хутора?

— Относительно него приказа пока не было, — медленно проговорил Беркут, фиксируя взглядом, как двое немцев заходят за угол. И как оттуда сразу же появляется Арзамасцев. — Он что, партизан? Террорист?

— Поляк. И этого вполне достаточно, — объяснил солдат, сидевший рядом с унтер-офицером. — Одно непонятно: зачем с ним столько возиться?

— Пристрелить — куда проще, — согласился унтер-офицер. — Хотя и менее эффектно.

Автоматы лежали прислоненными к бревну по обе стороны сидящих, и Беркут сразу же подметил это. Мельком взглянув через кузов на поляка, он приблизился к немцам и, присаживаясь возле унтер-офицера, отодвинул в сторону его оружие.

— Закурить не найдется, господин унтер-офицер?

— Не найдется, — небрежно ответил тот, немало удивленный бесцеремонностью Беркута. Рядовой — и вдруг просит закурить у незнакомого унтер-офицера! — Попроси у своего оберщтурмбанн-фюрера.

— Невежливо отзываетесь об офицере СД, господин унтер-офицер.

Однако на самом деле тон унтера совершенно не интересовал лейтенанта. Кивком головы он приказал Арзамасцеву: «Подойди», подхватился уже с автоматом унтер-офицера в руке и, дотянувшись за спиной сидящих до оружия рядового, отпрыгнул назад:

— Сидеть! Руки вверх!

— Руки, сволочи! — тоже навел на них автомат Кирилл. И то, что он выкрикнул это по-русски, подействовало на немцев ошеломляюще.

— Вы... вы партизаны?! — удивленно пробормотал унтер-офицер, пытаясь оглянуться на Беркута, но тот с силой ткнул его стволом в затылок.

— Не двигаться! — Однако, услышав за спиной грохот приближающейся автоколонны, приказал: — На землю! Лицом вниз. Ползком к дому.

— О господи! — всхлипнул рядовой, первым опускаясь на колени. — Будь проклят этот обер-лейтенант с его поляком.

— Ефрейтор, подержи их в руинах. Я поинтересуюсь, что в усадьбе. Эй, Зданиш! — подскочил он к машине. — Какого черта сидишь? Ты свободен. В лес, быстро! — И, не дожидаясь, пока поляк придет в себя, бросился к усадьбе.

За углом Беркут столкнулся с Кодуром, за несколько метров от которого стояли с поднятыми руками оба немца. Их держали под прицелами трое засевших в сарае боевиков.

— Возьми еще тех двоих, что в доме, — приказал Андрей. — И всех четверых — в лес. Только быстро и тихо. Большая колонна немцев, — кивнул в сторону дороги.

— Хороший ты вояка, пан лейтенант. Тебя бы к нам.

— Уж не командиром ли? Так ведь ты свое старшинство не уступишь. Ну ладно, потом. Кто-нибудь из ваших водит машину?

— Звездослав Корбач.

— Отгони ее к лесу, — обратился к Корбачу. — И подальше. На хуторе не должно оставаться никаких следов. Жду тебя в доме.

Через несколько минут Кодур уже сидел за столом напротив Беркута. Немцев увели, машину угнали. Посреди комнаты лежали сваленные в кучу автоматы, рожки с патронами и несколько противопехотных гранат. Командир боевиков решил поделить трофей справедливо, предоставив первому взять свою часть лейтенанту Беркуту.

— О тебе и твоих людях, Кодур, мне уже кое-что известно. Точно так же, как тебе кое-что известно о нас. Да и времени на разговоры у нас немного, пора уходить к линии фронта.

— Пора — так пора.

— Я знаю, что Корбач — твой боец, поэтому сначала решил поговорить с тобой. Отпусти его, в знак нашей дружбы, на трое суток с нами. Он исходил все окрестные места. Владеет польским. Хочу просить его, чтобы стал нашим проводником. Ясное дело, постараюсь поберечь хлопца. Насколько это возможно, конечно. Я мог бы просто увести его. Но ты — командир группы. Как кадровый офицер я знаю, что такое дисциплина и какое чувство возникает у командира, когда кто-то начинает распоряжаться подчиненными без его согласия.

— А ты дипломат, холера краковска, — Кодур налил в стаканы водку, которую принес во фляге, и одну рюмку поставил перед Беркутом.

— Нет-нет, пить не буду, — твердо сказал Андрей. — По обычаям запорожских казаков, употребление спиртного во время похода каралось смертной казнью* Обычаи нужно чтить.

— Про запорожцев вспомнил, — проворчал Кодур, опустошив свою рюмку — А сам Украину большевикам продаешь. Чтобы она еще сто лет воли не видела.

— Ты что, серьезно считаешь, что, сидя за этим столом, в километре от шоссе, по которому непрерывно идут немецкие колонны, мы способны решить судьбу Украины? Нет? Тогда к чему весь этот разговор? Ты видел, во что немцы превратили Украину? Можешь пройтись со мной и убедиться. Так что, прикажешь мне помогать немцам строить виселицы для поляков? Я — солдат, Кодур. И сидим мы с тобой не просто в некоем хуторке, в хате Корбача, а в самом пекле, в самом котле войны.

— Что да, то да, холера краковска, — мрачно согласился Кодур, снова наполняя свою рюмку. — То, что сидим мы с тобой посреди войны, как посреди пекла — это так. Но все же мне не безразлично, каковой окажется судьба моей земли. И той части ее, что числится за вашей Украиной, и той, что до сих пор считается польской.

— Я понимаю тебя. Понимаю, как солдат солдата. Но все же мой тебе совет: сейчас у тебя должен быть один враг — немецкий фашизм. Не мечись. Не пытайся мстить народу, который и без тебя страдает от оккупантов. Ты же видишь: американцев, англичан, канадцев, русских, французов, чехов... — всех объединяет сейчас одно стремление: остановить Гитлера. Пойми это, и тогда у тебя появятся надежные союзники.

* * *

Какое-то время Кодур угрюмо молчал. Однако Андрей почувствовал, что сквозь это молчание медленно, неуверенно, но все же пробивается понимание и согласие.

— Сам думаю над этим, — стукнул партизан кулаком по столу. — И вроде бы умом понимаю, что все: надо бы поостыть, оглядеться вокруг. А все равно... Поверишь, когда немцы оккупировали Польшу, я радовался: «Наконец-то отплачутся шнекам наши украинские слезы! За все века отольются. Наконец-то и по ним прошлись “огнем и мечом”. И по существу помогал немцам, хотя и не шел ни на какой контакт с ними. Просто поляки оказались нашими общими врагами. Но потом швабы полезли на Украину. И знаешь, тоже надежда оставалась. А вдруг они принесут Украине свободу?! Но когда в лесах начали появляться украинцы, бежавшие из концлагерей да из поездов, которыми их увозили в Германию... Так вот, когда я услышал то, что они рассказывали об оккупации Украины да о чем кричат радиостанции Москвы, Лондона и Вашингтона — а я немного знаю английский... Вот тогда радость моя, холера краковска, почернела, как подвенечное платье невесты, вынесенной из горящей хаты.

— Видно, долго еще потомкам нашим придется разбираться в деяниях и молитвах всех нас, в этой войне догорающих, —вздохнул Беркут, поняв, что исповедь Кодура исчерпана. — А что касается Звездослава, то мы, кажется, договорились? — перевел разговор в нужное русло.

— Считай, что да.

— Божественно. Тогда еще одна просьба. Трудно старику-хозяину этого хутора все время дрожать от страха да кормить вас всех. Так не пора ли вам сменить базу? Я говорю это не потому, что пытаюсь указывать, что тебе делать, а просто... из собственного опыта партизанской борьбы.

— Хочешь, чтобы вся моя группа пошла с тобой? — иронично поджал губы Кодур, по-своему воспринимая предложение лейтенанта.

— К этому я как раз не стремлюсь. Но если ты и твои люди...

— А что, если мне действительно перебазироваться поближе к Карпатам, к Украине? Чтобы со временем полностью перейти границу. А в Польшу вернуться уже после Красной армии. Как ты смотришь на такую тактику?

— Это уже не тактика, это стратегия, — поднялся Беркут. — Но решать тебе самому. Извини, мне пора примерять мундир обер-лейтенанта.

— По-моему, он тебе подойдет. Рослый попался обер, под стать тебе. К слову, ты что, действительно был лейтенантом?

— Почему «был»? Остаюсь им. Приказа о разжаловании не слышал. Беда только, никак не подберу соответствующего мундира вермахта. Так что можешь не сомневаться.

58

Оставив позади изуродованное бомбардировками предместье, «опель-адмирал» начал уносить их в сторону видневшейся вдали рыжеватой гряды.

— Массив Гарц, — оживилась приунывшая было Эльза Ален-берн. — Еще немного — и нам откроется вершина горы Броккен. Изумительные места. Только в таких и должны располагаться наши «лебенсборны».

Для Гиммлера до сих пор представлялось загадкой, каким образом комендант «Святилища арийцев» узнала, что он прибыл в этот городишко проинспектировать формирующуюся неподалеку дивизию войск СС. Не так часто Гиммлер бывал сейчас в войсках, и появление в дивизии самого рейхсфюрера должно было сразу же поднять и престиж новой части, и воинский дух юнцов, при отборе которых, увы, приходилось отступать уже не только от ограничения в росте, но и от чистоты арийской крови и прочих основополагающих параметров.

Прибыв сюда, он совершенно забыл о том, что где-то неподалеку находится «лебенсборн». Однако давно охотившаяся за ним Эльза Аленберн, очевидно, поклявшаяся любыми путями затащить в свое святилище любви самого верховного жреца Черного Ордена, сумела перехватить его буквально за час до отъезда в Берлин и уговорить отправиться с ней в заведение, в котором отборные арийки зачинали от прибывающих на побывку эсэсовцев, производя затем на свет «детей рейха», которым суждено стать гражданами СС-рейха Франконии.

Гиммлер без особого интереса посмотрел через боковое стекло на подступающую к самой трассе череду зеленоватых холмов и тоже почувствовал, что при виде этого неброского, умиротворяющего пейзажа душа его если и не оттаивает, то уж во всяком случае примиряется со всем тем бытием, в котором пребывает нынче ниспосланное ей тело.

— Ваши воспитанницы еще верят во все то, ради чего их собрали в «Святилище арийцев»?

Эльза повернулась к рейхсфюреру всем туловищем и, словно бы подчеркивая этим движением особую искренность своих слов, улыбнулась, обнажая ряд крепких, на удивление ровных, красивых зубов.

— Не все, господин рейхсфюрер. Но большинство верит безоговорочно.

— Почему же не все? — Они сидели на заднем сиденье, отгороженные от водителя толстым звуконепроницаемым стеклом, через которое могли видеть и его, и все, что происходит впереди машины, а водитель их не видел. Однако образовавшаяся таким образом интимность дорожного свидания до сих пор не только не расковывала рейхсфюрера, а наоборот, загоняла в себя, в нервное молчание, наполненное воспоминаниями о последних событиях в «Вольфшан-це» и в самом Берлине.

— Ничего не поделаешь; ситуация на фронтах, — улыбка, казалось, не появлялась на лице Эльзы и не сходила с него, а была навечно запечатлена, как нетленный символ вверенного этой женщине «лебенсборна». — И потом — сугубо девичья недоверчивость к собственной судьбе.

— «Недоверчивость к собственной судьбе», — подтвердил рейхсфюрер, плохо представляя себе, какой смысл скрывается за этим объяснением. И неожиданно сорвался: — Но при этом не должны забывать, что они немки. И что долг их перед рейхом — рожать солдат, заботиться о будущем нации, будущем СС.

— Мы стараемся напоминать им об этом как можно чаще, — встревоженно отреагировала комендант «лебенсборна».

— Нет, вы все же должны напоминать им об этом, фрау Ален-берн, — возразил Гиммлер, словно бы не расслышал ее объяснения. — Они находятся в тылу, не обременены трудовой повинностью. Для них созданы все условия. А все, что от них требуется — так это дарить любовь солдатам СС, выполняя свой женский долг перед рейхом и природой.

— Многие только так и воспринимают...

— Ибо в концлагере, фрау Аленберн, они будут дарить ту же любовь за миску похлебки разжиревшим охранникам. Не рассчитывая ни на что иное, кроме крематория.

На сей раз комендант промолчала, и если бы Гиммлер не был увлечен собственным красноречием, то заметил бы, что лицо ее побледнело. Однако отодвинуться от рейхсфюрера настолько, чтобы он не ощущал близости ее тела, Эльза уже не решилась.

Как бы невзначай положив руку ей на колено, Гиммлер продолжал улыбаться своей ничего не выражающей улыбкой, а на кончиках усиков «а ля фюрер» показались росинки пота. При этом тонкие бескровные губы его мелко вздрагивали, словно рейхсфюрер большим усилием воли убивал в себе потребность высказать нечто такое, чего невозможно было не высказать.

Оглянувшись назад, в попытке рассмотреть через заднее стекло движущиеся вслед за ними машины, в которых ехали порученец, секретарь и телохранители, Гиммлер так и остался сидеть вполоборота к Эльзе, и рука его вновь, как бы по чистой неосторожности, оказалась у нее под юбкой.

— Я, конечно, польщена, господин рейхсфюрер, — встревожилась Эльза. — Но мы все еще находимся в машине. К тому же до нашего «лебенсборна» осталось не более двадцати минут езды.

— Эти томительные минуты...

— Они будут вознаграждены, — призывно потянулась к нему губами Аленберн. — Обещаю.

* * *

«Святилище арийцев» располагалось в квадратном трехэтажном особняке, стены которого, выложенные из зеленоватых, почти необработанных камней, больше напоминали стены тюремного замка, нежели заведения, предназначенного для продолжения эсэсовского рода. Массивные железные ворота и небольшой четырехгранный дворик, украшенный статуей германского рыцаря с перебитой правой рукой, лишь усугубляли это мрачное впечатление.

— Я почему-то представлял себе ваш «лебенсборн» совершенно иным, — признался рейхсфюрер, выходя из машины и галантно подавая руку Эльзе Аленберн.

— В лучшие времена ему конечно же будет отдан один из прекраснейших дворцов Франконии, расположенный посреди цветущей долины и объятый с одной стороны горным лесом, с другой — берегами горной реки. Но мы понимаем, что этот замок — лучшее, что способна выделить для нас Германия в эти смутные времена.

— Вы очень живо обрисовали местность, в которой хотели бы видеть «Святилище арийцев». Можете указать, где находится этот замок и кому он принадлежит?

— Пока что он существует только в моем воображении. Однако, согласитесь, господин рейхсфюрер, что таких мест в Германии немало.

— Завтра же прикажу подыскать нечто приближенное к вашему идеалу.

— Узкие коридоры, готика мрачноватых сводов, толстые узкие двери с латунными ручками... И ни одной живой души. Не дом любви, а заброшенный женский монастырь.

— Мы в административной части «Святилища арийцев», — уловила его удивление комендант. — Многие наши «гости» отбыли на фронт. Осталось всего шестеро. На двадцать девушек.

— Этим шестерым тоже не стоит задерживаться здесь, — проворчал Гиммлер. — Женское общество расхолаживает.

— Наоборот, — игриво возразила Эльза. — Кстати, мои девушки располагаются на противоположной стороне. У нас там есть небольшой танцевальный зал, который мы называем «залом знакомств». А «комнатами любви» служат номера, в которых проживают офицеры СС.

— Но почему так мало девушек? — поинтересовался Гиммлер, входя вслед за Эльзой в кабинет коменданта.

— Они имеют обыкновение беременеть. Да и мужчин маловато. Скоро прибудет пополнение. Правда, в основном из госпиталей. Но теперь, когда неподалеку сформирована новая дивизия СС...

— Ее сформировали для иных целей. Через три дня дивизию перебросят на фронт, — отрубил Гиммлер. — Отправляясь туда, эсэсманны будут знать, что право на «Святилище арийцев» они получат лишь в том случае, когда проявят мужество на фронтах.

— Это я к тому, что нам постоянно не хватает мужчин, — смутилась Эльза.

— Каждый из моих офицеров вполне справится с половиной ваших девиц.

Аленберн плотоядно улыбнулась и взглянула на часы.

— Только на их нерастраченную на фронтах энергию мы и рассчитываем, господин рейхсфюрер. Сейчас мы пообедаем. После этого сможете выбрать себе любую из понравившихся вам девушек. Хотя, должна признаться, нынешний заезд не особенно удачен. Я имею в виду их внешность, — спохватилась Эльза. — Что касается физических данных и чистоты крови — в этом не может быть никаких сомнений. Отбор у нас крайне жесткий.

— Рожают они здесь же?

— Что вы, господин рейхсфюрер! Как только становится заметной беременность, их сразу же переводят в специальный родильный дом, что-то вроде интерната, который находится в двенадцати километрах отсюда.

— У нас мало времени, фрау Аленберн. Где эти ваши красавицы? Хотелось бы взглянуть.

59

Беркут быстро переоделся. Изучил документы. С этой минуты он становился обер-лейтенантом Отто Ротцалем, начальником отдела особой части А* 135. Ну что ж, Ротцалем так Ротцалем, выбирать не приходится. Знать бы еще, что это за часть такая, «А-135», и чем она занимается. Потому как понять ее назначение из документов — совершенно невозможно. Правда, это позволяло ему фантазировать в зависимости от ситуации. Но хотя бы из любопытства...

— Не боишься, что в этой форме вас перестреляют польские партизаны? — спросил Кодур.

— Риск, конечно, есть. Однако существуют и свои преимущества. Например, этот мундир позволит быстрее передвигаться по оккупированной территории, а главное, открыто носить оружие. Кроме того, я уже настолько привык к переодеванию, что оно стало моим любимым занятием.

— А ведь знаешь, вначале я решил было, что твое появление здесь — провокация. И шел с твердым намерением вытрясти из тебя душу, а потом повесить на ближайшей сосне, — мрачно произнес Кодур, выпивая еще одну рюмку й медленно поднимаясь из-за стола. — Если бы не эта схватка с немцами...

— В твоих намерениях вытрясти из меня душу и повесить я ничуть не сомневался. Но должен предупредить: любая попытка осуществить это обычно связана с определенным риском.

Кодур хотел что-то заметить по этому поводу, но в это время вошли Арзамасцев и Корбач.

— Машину заправили горючим из машины немцев, — доложил ефрейтор. — Один из местных парней следит за подходами к хутору.

— На дороге почему-то полно немцев, — добавил Звездослав. — Давненько их столько не было.

— Лично меня это вдохновляет. Не придется долго охотиться за ними, выискивая по дальним гарнизонам, — жестко улыбнулся Беркут.

— А зачем здесь столько мундиров?

— Один из них будет твоим. Выбери, нацепи погоны унтер-офицера. К сожалению, мундир самого унтера для тебя слишком мелковат. Хочу, чтобы ты провел нас, сколько сможешь. Двигаемся в сторону Украины.

Звездослав вопросительно взглянул на Кодура.

— Это мое решение, — жестко подтвердил тот. — Выполняй приказ. С этой минуты ты — в распоряжении лейтенанта Беркута. Договоримся так: автоматы и по одному рожку патронов к ним остаются в нашей группе. Остальные патроны и гранаты — ваши.

— Тогда я прихвачу еще один мундир. Так, на всякий случай, — попросил Звездослав.

— Немецкое барахло меня вообще не интересует.

Хозяин и Анна сидели в соседней комнате, не желая мешать переговорам двух командиров. К тому же старик попросил заштопать ему рубашку. Когда Андрей вошел к ним в мундире немецкого офицера, девушка вздрогнула и поневоле приподнялась, с трудом узнавая его.

— О, пану лейтенанту-поручику слишком страшно идет эта форма, — растерянно сказала она. — Настолько страшно, что хочется взяться за автомат.

— Это всего лишь эмоции, — остановился Беркут посреди комнаты, похлопывая по ладони перчатками. Он уже входил в роль немецкого офицера. — А мы поговорим о деле. Видишь ли, Анна, я вынужден буду просить хозяина, чтобы он оставил тебя в своем доме и помог связаться с партизанами. — Беркут вопросительно взглянул на хуторянина. — Как, сумеете связаться с польскими партизанами?

— Есть тут один человек. Он уж точно сумеет.

— Божественно.

Однако польку такое решение не устраивало. Ее возмущал сам факт, что Беркут определял ее судьбу, не спрашивая у нее согласия.

— Но почему я не могу пойти вместе с вами? Неужели вам не нужна будет медсестра?

— Приятно видеть перед собой медика.

— Нет, я, конечно, не медсестра. Но все же. Перевязать, напоить, постирать...

— В польских партизанских отрядах тоже нужны санитарки, умеющие пользоваться оружием. Это окончательное решение. С Кодуром я обо всем договорился, — снова обратился Беркут к хозяину, давая польке понять, что возражать бесполезно. Звездослав идет с нами. Выступаем под вечер.

— Я действительно пойду с ними, отец, — возник на пороге Звездослав, слышавший их разговор. — Так будет правильнее.

Корбач с грустью взглянул на сына, однако лейтенанту все же показалось, что при этом он едва заметно улыбнулся. Впервые за время их знакомства.

— Что ж, если ты так решил... Отговаривать не стану.

— Божественно, — подытожил Андрей. — Возьми документы водителя, ознакомься с машиной и отдыхай до девятнадцати ноль-ноль, — тут же принялся командовать Звездославом. — Но главное — постарайся поспать. Мы с ефрейтором сделаем то же самое, только расположимся на чердаке соседнего дома, чтобы не набиваться к вам в постояльцы.

60

Эта тайная комнатка когда-то предназначалась для старого графа — владельца замка. Усаживаясь здесь в кресле-качалке, словно на трибуне цирка, он мог следить за тем, что происходит в расположенном на четверть этажа ниже танцевальном зале во время бала, не привлекая при этом внимания и даже не выдавая своего присутствия. Стекла здесь были такие, что из зала он оставался совершенно невидим.

Гиммлер приблизился к невысокому продолговатому окну и, усевшись в кресло, то самое, в котором покачивался, наблюдая за флиртующими парами, старый немощный граф, с интересом осмотрел небольшую стайку оголенных девушек, расположившуюся между двумя дверями, за которыми их поджидали терапевт и гинеколог.

Рейхсфюрер подозревал, что этот осмотр Эльза Аленберн устроила специально для него, однако менее привлекательным зрелище от этого не становилось.

Он плохо различал лица лебенсборянок, зато достаточно точно мог оценить, насколько удачно скроена любая из них. Правда, особого восторга эти девицы не вызывали. Все, как правило, рослые и широкоплечие, они казались Генриху Гиммлеру слишком мощными и мужеподобными. Еще одно подтверждение того, что его вкус никогда не вписывался в общегерманские критерии и не согласовывался с общегерманским идеалом женской красоты. Гиммлеру стыдно было сознаваться в этом, но так уж получилось, что он обожал, женщин невысокого роста, стройных и хрупких. Объяви он сейчас об этом коменданту «Святилища арийцев», она наверняка сочла бы его извращением.

— Все они — из «Союза германских девушек»? — спросил он, нервно передернув плечами.

— В подавляющем большинстве. Всего несколько добровольцев. Вот уже второй год как мы следим, чтобы требуемый отбор начинался еще при приеме в «Союз...». И чтобы девушек готовили к тому, что им предстоит становиться матерями граждан рейха СС-Франконии, женами воинов СС-рейха.

— Женами воинов СС-рейха? — уточнил Гиммлер, стараясь не выдавать своего удивления.

— Так они сами себя называют, — в свою очередь постаралась не смутиться Эльза. — Во всяком случае каждая из них представила доказательства чистоты своей арийской крови по требованиям, соответствующим невесте младшего офицера СС[82] , и прошла осмотры и физические испытания.

— И пусть только кто-нибудь осмелится отступить от этих требований.

— Вот оно, наиболее убедительное доказательство... — кивнула Эльза в сторону стайки лебенсборянок. — Какая из них? Не смущайтесь, рейхсфюрер, именно для этого они и предназначены.

Рейхсфюрер мстительно улыбнулся. Посидев в молчании еще несколько минут, почувствовал, что пристрастие к исключительно маленьким и хрупким как-то само собой развеялось. Сейчас он вполне готов был признавать право на красоту и таких вот широкобедрых девиц, почти лишенных талии, с пышными, посаженными прямо на некстати округленные животы, грудями. В конце концов, выбирая одну из них, не обязательно вначале осматривать ее стоящей в очереди к гинекологу. Скорее, наоборот, лучше не видеть ее там. Гиммлеру даже показалось, что, устраивая это зрелище, Аленберн преследовала совершенно конкретную цель: отбить у него охоту до этих девиц и таким образом оставить на ночь при себе.

Как бы там ни было, а присутствие гауптштурмфюрера СС Эльзы Аленберн мешало ему сосредоточиваться и по-настоящему оценивать этих секс-натурщиц. Попробуй полюбуйся оголенными женщинами, когда тебя самого оголяют, словно ты тоже стоишь в очереди у врачебных кабинетов.

— Пойдемте отсюда, гауптштурмфюрер, — не выдержал Генрих этой пытки, в последний раз бросив взгляд на то, что происходило в бывшем бальном зале. — Очевидно, я слишком постарел, чтобы наслаждаться подобным зрелищем.

— Просто они слишком отдалены от вас. Это раздражает, — одарила его своей неизменной улыбкой Аленберн, все еще оставаясь у окошечка. — Взгляните вон на ту, стоящую чуть в сторонке, рыжеволосую... Инга Кольген. Насколько мне известно, она еще только вдет своего первого мужчину, — многозначительно взглянула на рейхсфюрера. — Уверена, что будет польщена, узнав, что им стал рёйхсфюрер СС.

Прежде чем поймать взглядом Ингу, Гиммлер почти растерянно взглянул на коменданта «лебенсборна». Он не ожидал, что предлагать одну из лебенсборянок ему станут с такой убийственной непосредственностью, словно в заправском борделе. Впрочем, что такое «лебенсборн», если не возвышенный до «расово-чистого идеологического учреждения» СС-бордель?

Тем не менее не удержался и отыскал ту, на которую указывала Эльза. Пожалуй, комендант права: рыжеволосая показалась ему более изящной в талии и не столь тяжеловесной в бедрах, как многие другие. Не идеал, конечно, но все же...

Однако распорядиться, чтобы Ингу Кольген привели в предназначенную для него комнату, Гиммлер так и не решился.

— Очевидно, я слишком устал, чтобы сохранить способность по достоинству оценить ваших воспитанниц.

— Как вы понимаете, я не случайно пригласила вас сюда, господин рейхсфюрер. Согласно нашему с вами плану, каждый из высших руководителей СС должен оставить потомков, зачатых и выношенных в «лебенсборне» и воспитанных в «напола». — Тон Эльзы показался Гиммлеру слишком повелительным, но каким образом он должен был реагировать на него? План такой действительно был выдвинут, и он его утвердил. Эльза даже излагала его фюреру.

— Коль уж мы с вами так решили, гауптштурмфюрер Аленберн...

— Мне бы еще хотелось заполучить господ Скорцени, Мюллера, Риббентропа...

Услышав имя министра иностранных дел, Гиммлер почти брезгливо поморщился. Без потомков фон Риббентропа Франкония будет расово чище.

— Понимаю: вы заняты более важными государственными делами. Но это дела сегодняшнего дня. А мы, служащие «лебенсборнов», обязаны заботиться о грядущих поколениях арийцев, основы которых закладываются в этих средневековых, таинственных, как сама история Германии, стенах. Могу сказать, что некоторые лебенсборянки, особенно из аристократических родов — а есть среди них и довольно высокородные — попросту не согласны с тем, что их дети должны происходить от вчерашних мясников и лавочников, пусть даже облаченных по случаю войны в мундиры элитных частей. Извините, но именно так они и говорят.

— Наиболее капризных можете передавать гестапо. Там много любителей подискутировать на подобные темы.

— Несколько из них прямо требуют разделить первую ночь, например, со Скорцени, — словно не расслышала его зловещего совета Эльза Аленберн. — Не подскажете, как мы могли бы заполучить его? После операции по освобождению Муссолини многие лебенсборян-ки, пришедшие из «Союза германских девушек», попросту помешались на «герое нации».

— Я поговорю со Скорцени, — кротко согласился рейхсфюрер. — Вопрос, как вы понимаете, деликатный.

Эльза умиленно улыбнулась.

— Можете не сомневаться, — молвила после непродолжительной паузы, — я обладаю удивительной способностью снимать любую усталость.

— Я должен заверить в этом Скорцени?

— Никогда не бываю с офицерами, прибывающими в «Святилище арийцев». Даже если они слывут героями нации. Мои слова предназначались только вам.

61

...Проснулся Беркут именно тогда, когда увидел через амбра-зуру, как по склону долины на дот надвигается целое скопище копошащихся зеленых призраков. Эта густая масса «гонцов смерти» приближалась как-то молча, но неотвратимо, и, нажимая на спусковой крючок автомата, который вроде бы и стрелял, однако не в состоянии был скосить ни одну из теней, Андрей явственно ощущал, что стены дота раздвигаются, растворяясь то ли в утренней, то ли в вечерней дымке, и он остается на склоне обезоруженным и беззащитным, один — против многотысячной волны врагов, каждый из которых жаждал его гибели.

Уже весь объятый страхом, почти удушенный им, словно веревочной петлей, он попробовал крикнуть: «Крамарчук! Прикрой, сержант! На минутку прикрой!..» Но крик этот так и остался в его сознании, где-то в зародыше неоглашенных миру слов. Поэтому-то и проснулся Андрей молча, с ощущением почти детского страха перед чудовищем, которое все надвигалось и надвигалось на него...

И когда наконец осознал, что это всего лишь сон, счастливо улыбнулся. Осознал и улыбнулся еще до того, как открыл глаза и огляделся, чтобы понять, где он и что с ним происходит. И потом, сохраняя все ту же счастливую улыбку спасенного и возвращенного к жизни, Беркут еще какое-то время прислушивался к непонятно откуда исходящему шепоту-заклинанию:

— Ну чего ты, мурмышка глупая? Ну, спит он, спит... Я же к тебе не как те немцы. Я — со всей лаской...

— Не трогай, — по-польски отвечала Анна. — Не хочу... Не трогай, сказала. Здесь я не могу. Ну как же здесь? Лейтенант ведь...

— Да спит он, спит. Ну... мурмышка, ласточка...

Беркут теперь уже окончательно открыл глаза, осмотрел прожженный красноватыми лучами предзакатного солнца скат почерневшей соломенной крыши, голубой излом чердачного окна и, стараясь не зашелестеть сеном, на которое были наброшены серые солдатские одеяла, повернул голову в ту сторону, откуда исходили голоса любовников.

Приподнявшись на локте, он увидел сначала оголенные ноги Анны, потом ее грудь, запрокинутое лицо... и замер, не зная, как вести себя дальше, в одинаковой мере не желая быть ни свидетелем того, что здесь происходило, ни тем более — помешать Арзамасцеву, который, лежа спиной к нему, все еще считал, что лейтенант спит спокойным детским сном.

Осознав весь идиотизм ситуации, в которой он оказался, Андрей вновь прилег, но девушка уже успела заметить, что он проснулся. Положив голову на плечо Кириллу, полька заглядывала и смеялась прямо в лицо Беркуту и при этом почти не сопротивлялась Арзамасцеву, только игриво шептала: «Перестань. Не хочу. Слышишь, перестань, не трогай».

Лейтенант еле сдержался, чтобы не бросить свое привычное армейское: «Прекратить!» И если промолчал, то лишь потому, что прекрасно понимал, насколько некстати оказался бы сейчас его окрик, даже исходя из чисто мужской, житейской солидарности. Тем более что совершенно непохоже, чтобы ласки ефрейтора были так уж неприятны Анне. Поэтому поступил он так, как только мог поступить в данной ситуации: резко поднялся и, не обращая внимания на отпрянувшего от девушки Арзамасцева, направился к выходу.

Уже ступив на лестницу, он слышал, как, рассмеявшись, Анна Ягодзинская удивленно произнесла: «Смотри, лейтенант твой убежал!» И сказала это, явно рассчитывая, что Беркута эти ее слова все же достанут.

«Нашли время, греховодники окопные», — мысленно огрызнулся Андрей.

Сойдя на землю, он бодряще потянулся, помассировал лицо и посмотрел вначале на небо, затем на часы. Без пятнадцати шесть. «Пора трогаться в путь», — подумал он. Какую-то часть, по его прикидкам, они еще пройдут по шоссе, потом углубятся в лес, на проселок, чтобы лишний раз не нарываться на жандармские посты...

Размышления его прервал буквально кубарем скатившийся по лестнице Кирилл. Чтобы не вступать с ним в объяснения, Беркут молча направился к дому Корбачей. Но не тут-то было...

— Чет ты, лейтенант? — зашептал-заворковал на ухо Арзамас*^ цев, догоняя его. — Ведь шиковая баба... Ну, чего мы с ней кочерыжимся?

— Какого черта, ефрейтор?

— Куда ты торопишься? Немного порезвлюсь я, немного — ты. Или наоборот. Ты же видел... По нынешним, военным, лагерным временам это же принцесса!

— Хватит, — прервал его Андрей. — Через пятнадцать минут выступаем. — И вообще прекратите измываться над девушкой, ефрейтор. После всего того, что вы видели там, в сарае...

— Ну и что?.. Ну, было. Но ведь она не против, сам слышал. Да гори оно все церковными свечами! Пойди к ней. К тебе она больше льнет, а то уперлась — и ни в какую.

— Брось слюнявить, ефрейтор.

Да что ты заладил: «ефрейтор, ефрейтор»! К чертям собачьим! Здесь тебе не армия. Я уже давно забыл, что я ефрейтор. И ты для меня давно не офицер.

Резко оглянувшись, Беркут схватил Арзамасцева за ворот френча и, врезавшись большими пальцами в подбородок, буквально приподнял его на носках.

— Пока вы в армий, пока хотя бы числитесь ефрейтором Красной армии или просто военнообязанным, и тем более — пока идет война... в любой ситуации, даже на том свете офицер будет для вас офицером. А следовательно, командиром. И если я сдерживаюсь, глядя, как вы трясете поджилками при каждой мелкой стычке с врагом, то, по крайней мере, не заставляйте напоминать о вашем воинском долге сейчас, в это ласковое вечернее времечко. — Приподняв Арзамасцева еще выше, почти оторвав от земли, Андрей оттолкнул его с такой силой, что тот отлетел на несколько метров, ударился спиной об угол сарая и осел на землю.

— Матка боска, пан лейтенант-поручик! Зачем вы так?! — важно прошествовала мимо них Анна. Андрей даже не заметил, когда она спустилась с чердака. — Стоит ли ревновать? Все равно вы мне нравитесь больше. И ефрейтор знает об этом.

— При чем здесь вы? Вы ведь абсолютно ни при чем! У нас сугубо армейский разговор.

— Это когда шмайсерами решают, кому достанется пленница?

Беркут ничего не ответил, еще раз взглянул на гневно стиснувшего кулаки Арзамасцева и, бросив ему: «Захватишь автоматы. Не забудь магазины с патронами», направился к воротам усадьбы.

— В таком случае я не пойду с тобой, понял?! — вновь настиг его Кирилл. — Сам как-нибудь доберусь. Хоть до Украины, хоть до Камчатки. А тебя во время очередной заварушки, наподобие той, которую ты устроил здесь, в усадьбе, подвесят на сосне. И на этом твой побег завершится.

/ — Не исключено, — спокойно ответил Андрей, берясь за ручку калитки и внимательно осматривая руины ближайших сараев, кусты.

— Ну и поболтайся на ней! А с меня хватит. Лагерной баландой меня накормили, лагерным могильщиком был... Все! Гори оно церковными свечами!

— Успокоился? — все так же невозмутимо поинтересовался Беркут, входя во двор, но не закрывая калитку.

— Нет, не успокоился! Какого черта мы на каждом шагу встреваем в эти дурацкие стычки?! Я не знаю, кто ты, кто и как готовил тебя к войне. Может, тебя десять лет только для того и дрессировали, чтобы ты шастал по вражеским тылам и душил голыми руками. Но это твое дело, шастай. Только без меня. Ты говоришь: «Поджилками трясу». А какого черта мне лезть в лапы фашистов? Ради чего? Вот и в этой ситуации, что на хуторе... Ведь спокойно могли смыться в лес и переждать.

— ...Пока Зданиша, которого мы освободили, немцы повесят... А заодно и хозяина хутора. А хутор сожгут. Божест-вен-но, ефрейтор.

— Да какое мне дело? — вновь взорвался Арзамасцев. — Я что — Христос Спаситель?!

— Прекратить истерику! — резко осадил его лейтенант. — Никто меня десять лет не натаскивал. Просто я помню, что нахожусь на войне. Понятно: тебе хочется выжить. Но для этого нужно воевать так, чтобы спасения искали не мы, а немцы. Немцы, понял?

— Да понял, понял!

— Как видишь, простая, нехитрая тактика, — уже совсем добродушно добавил Беркут, похлопав его по плечу. — Оружие не забудь. Сейчас выезжаем.

62

— Кажется, вы упорно разглядываете меня, пггурмбаннфюрер.

— Такой грех со мной иногда случается. Должен же я время от времени убеждаться, что мои офицеры возвращаются с задания, оставаясь в лучшей боевой форме.

— Не юлите. Вы разглядываете меня как женщину Как манекен в витрине.

— И все-таки: как женщину или как манекен? — поинтересовался Скорцени.

— Хотя еще несколько минут назад вы вели себя, как зазнавшийся тыловой штабист.

«Что это с ней?» — удивлялся Отто, не ощущая, чтобы психическая атака Лилии хоть каким-то образом отразилась на его настроении.

При всем том страхе и почтении, что окружали его после теперь уже легендарного похищения Муссолини, язвительность Фройнштаг оставалась тем последним раздражителем, который время от времени способен был возвращать его к беззащитному миру «простых смертных». Исходя из сугубо профессиональной привычки на всякий случай оставлять канал связи с любым интересующим его источником, он старался удержать в сфере своего влияния и этот, не самый спокойный и целительный. Язвительно-агрессивной она обычно становилась только тогда, когда в ближайшем окружении оказывалась какая-то залетная юбка... вроде «смазливой итальянки» княгини Марии-Виктории Сардони. Но в этот-то раз...

Тем временем сама Фройнштаг вопросами наподобие «что со Скорцени?» не терзалась. Она всегда знала «что с ним». «На сей раз он уже раскаивается, что повел себя со мной слишком официально, и хоть сейчас готов наброситься на меня. Если его что-либо и сдерживает, так это несоответствие обстановки».

— Я не права, господин штурмбаннфюрер? — спросила Лилия, наслаждаясь не только прекрасным вином, но и сознанием того, что Скорцени не дано постигнуть истинный подтекст ее вопроса.

— Это уже из области философии.

— Как только доходит до чего-либо сугубо конкретного и земного, мужчины предпочитают углубляться в философию. Сотворяя ее даже там, где она никогда не ночевала.

«Что бы ни говорила эта женщина, ноги у нее изумительные, — благоразумно рассудил Скорцени, предпочитая не ссориться. — Если ее ноги — это и есть «философия», тогда она права: после каждой более-менее длительной разлуки я безуспешно пытаюсь углубляться в изощренность этого феномена природы».

К чести Фройнштаг, сегодня она не стремилась превращать свой «феномен» в великую женскую тайну. Она сидела, откинувшись на высокую спинку прикаминного кресла и потягивала вино, наслаждаясь им с блаженством истинного знатока этого напитка.

— Вы забыли сообщить о главном. Насколько я понял, фрау Альбина Крайдер уже в «Вольфбурге».

— Иначе здесь не было бы меня.

— Она произвела на вас удручающее впечатление?

— Наоборот. Уж не знаю, насколько она похожа на фрау Браун, поскольку видеться с ней не приходилось...

«Браун очень повезло», — не преминул съязвить Скорцени. Каждый раз, когда рядом оказывалась Лилия, его вдруг обуревал дух воинственного изобличительства, круто замешанного на антиженском сарказме. Понять причину такой реакции Скорцени так и не смог.

— ...Однако настроена эта дама крайне решительно.

— В чем... она настроена столь решительно? В желании играть роль двойника?

— Она из тех женщин, которые оказываются решительными в любой ситуации и любом деле, — отрубила Фройнштаг, не скрывая, что поддерживает такой статус Альбины: — Окажись она рядом с Браун, еще неизвестно, кто из них почувствовал бы себя «двойняшкой», поскольку превращаться в тень первой фрау Германии Крайдер не пожелает. В этом я не сомневаюсь.

— Крайдер действительно готова к подобной миссии? — подался к ней через стол Скорцени. — Поймите, сейчас это очень важно. Одно дело создавать образ, прибегая к пластическим операциям на лице и хирургическим вмешательствам в психику, открывая для себя, что при ближайшем рассмотрении Имперская Тень — всего лишь обычная безликая тень; и другое — когда видишь перёд собой уже готовую взойти на костер Жанну д’Арк.

Фройнштаг задержала взгляд на висевшей напротив нее мастерски выполненной копии картины Франсуа Буше «Венера, утешающая амура», словно поражалась несоответствию ее сюжета тому, что происходило сейчас в старинном баварском замке. Или же, наоборот, вообразила себя в роли Венеры, пытающейся утешить раздосадованного амура...

— Эта не только готова взойти на костер, но и в состоянии сама разжечь его. Вежливо отказавшись при этом от услуг палача.

Скорцени знал, что обычно Фройнштаг не склонна к преувеличениям, особенно когда речь идет о женщинах. Он почему-то ожидал, что Лилия морально уничтожит новоявленную Еву еще до того, как та предстанет пред его очи. Только поэтому к выводам оберштурм-фюрера он проникся сейчас особым уважением.

— И чем же объясняется подобная решительность? Завистью к успеху Браун? Желанием оказаться поближе к фюреру?

— У меня сложилось впечатление, что к особой близости с фюрером Альбина не стремится. Просто она — истинная германка, готовая положить жизнь на алтарь Третьего рейха.

— Оказывается, в Германии все еще находятся и такие женщины, — задумчиво удивился штурмбаннфюрер, вновь берясь за бутылку с вином. — Напрасно кое-кому кажется, что с Германией уже покончено. Что это вопрос времени, дьявол меня расстреляй.

— Утешим же себя.

— Крайдер готова к серьезному разговору?

— В принципе — да. Предварительная беседа у нас состоялась. Она знает, кому и зачем понадобилась и что от нее потребуется.

— Тень первой леди — это не насторожило?

— Конечно же насторожило. Правда, у меня было время, чтобы поговорить с ней более обстоятельно. Но если бы еще до этого вы сочли возможным более обстоятельно проинформировать меня... для чего именно понадобилась фрау Крайдер. Перевоплотить ее в тень Евы Браун — это ведь не цель, а всего лишь способ приготовить средство. Но для чего понадобилась сама «Тень Евы»?

— Вы заставляете меня выдавать одну из самых непостижимых тайн рейха, — загадочно улыбнулся Скорцени.

— Но коль уж вы посвятили меня в основную ее часть...

— Для чего она понадобится, эта Тень, я пока не ведаю, — с обескураживающей прямотой заявил штурмбаннфюрер.

* * *

Наступило неловкое, тягостное молчание. Во-первых, Фройн-штаг сомневалась, должна ли она верить Скорцени. Вдруг это всего лишь отговорка. А если верить, то кто же тогда знает, если сие неведомо даже... «первому диверсанту рейха»? И как можно готовить полноценную «Тень первой фрау Германии», не понимая, к чему, собственно, готовишь ее?

— Что... вообще? Даже предположительно? — вновь незаметно перевела Лилия взгляд на грустную Венеру, безутешно пытавшуюся утешить раскапризничавшегося амура.

Фройнштаг знала толк в красоте не только мужского, но и женского тела. И всякая обнаженная женская натура, пусть даже являющаяся воплощением кисти, вызывала у нее едва пригашенное лесбиянское влечение, от которого Лилия никогда не отрекалась. Ночные развлечения надзирательницы женского лагеря со свеженькими арестантками оставили свой след надолго. И даже вполне искренние чувства, которые порождало у нее увлечение Отто Скорцени, не способны были полностью излечить ее от этой странной страсти. Хотя до истории с допросом в бассейне княгини Марии-Виктории Сардо-ни -"- в результате которой Скорцени открылась та часть ее интимной жизни, о коей раньше он даже не подозревал — Лилии казалось, что с прошлыми прелюбодейными страстями давно покончено.

К счастью, Отто оказался достаточно мудрым, чтобы перебороть в себе то естественное отвращение, которое, очевидно, должно вызывать у всякого уважающего себя мужчины любое проявление лесбиянства. И за это Фройнштаг была признательна ему.

— Поскольку существует Тень Фюрера, должна явиться миру и Тень Евы. Я не могу принимать решения, способные взломать весь режим Третьего рейха. Поэтому вопрос использования Имперской Тени остается за самим фюрером. В моей власти — подготовить эту пару к роли фюрера и его спутницы жизни. Так что независимо от того, понравятся они друг другу или нет, им придется играть любовников.

— Уж кому-кому, а нам с вами это знакомо, не правда ли, господин штурмбаннфюрер? — грустно улыбнулась Фройнштаг.

— А разве мы тоже играли?

— Нет?

— Мне-то казалось...

— Мне тоже...

— По-моему, нам все же было легче, поскольку почти не приходилось импровизировать. Мы действительно оказались неравнодушными друг к другу.

— Случилось же такое!.. Ну а если Зомбарт решительно не воспримет фрау Крайдер? — прервала словесное фехтование Фройнштаг.

— Постараемся не придавать этому значения. В конце концов никто не заставляет его вступать в брак. Гитлер тоже, насколько мне помнится, все еще не узаконил свои отношения.

Фройнштаг закурила, поднялась и, постояв какое-то время в раздумье, не спеша прошлась по комнате.

— Ну хорошо, соединим мы этих двух двойников, заставим их сблизиться... Но ведь это еще не проникновение в высшие сферы, не постижение мира фюрера. Почему бы не поступить иначе? Не попробовать подставить Манфреда Зомбарта настоящей Еве Браун?

Скорцени замер от неожиданности. Такой поворот операции ему пока еще и в голову не приходил. Он казался настолько же гениальным, насколько и абсурдным. Да к тому же убийственно невинным в своей простоте.

— Она откажется иметь дело с двойником. При этом еще и оскорбится. Что, в свою очередь, способно оскорбить фюрера.

— Согласна: риск существует. Но дело в том, что мы подставим его не как двойника, а как... фюрера. Который неожиданно прибыл из «Вольфшанце», оставив в бункере своего двойника. Если сию версию должным образом подготовить, первая леди рейха неминуемо попадется на эту приманку. А коль уж она признает Зомбарта в качестве фюрера... Это может иметь очень далеко идущие последствия. Поддавшись гипнозу ее авторитета, Великого Зомби могут признать и многие другие высокопоставленные, считая двойником самого Гитлера.

— Что с вами, Фройнштаг?

— А что со мной?

— Вы отдаете себе отчет, на что посягаете?

— А те, кто затеял всю эту игру с сотворением нового двойника?

— По-моему, вы решили затеять переворот.

— Не спешите засыпать меня вопросами, господин штурм-баннфюрер. Лучше оцените мое предложение. За ним очень интересный поворот диверсионной легенды Великого Зомби. Для начала этого достаточно. Дальше будет видно.

— Но кто сказал, что я не оценил его?

— Так действуйте, штурмбаннфюрер, действуйте, — повелительно напутствовала его Фройнштаг, незаметно беря на себя роль руководителя операции.

63

Звездослав Корбач, переодетый в немецкую форму, с рожками патронов в раструбах широких голенищ, уже деловито осматривал мотор, готовя машину к дороге. Беркут взял у него удостоверение водителя, всмотрелся в фотографию. Даже беглого взгляда было достаточно, чтобы понять: оно находится в чужих руках. Лейтенант отдал ему документы того водителя, которому принадлежала их машина. Однако и с ним сходство Звездослава было весьма иллюзорным.

— Ничего, — успокоил Корбач лейтенанта. — По шоссе нам крутить всего километров пятнадцать. Дальше будем прорываться «огородами». Да, забыл сказать, поляк, которого мы спасли, просится в нашу группу.

— Что значит «просится»? Куда он может пойти с нами?

— А куда ему теперь без нас? О, да вот и он сам.

Беркут оглянулся. Поляк — грузный мужчина лет пятидесяти, в мундире, напоминающем форму железнодорожника, но без головного убора — медленно, словно хотел подкрасться к ним, подошел к Андрею, остановился за несколько шагов и низко поклонился.

— Возьмите уж, пан офицер, — попросил по-польски. — Хутор мой сожгли, возвращаться некуда. Может, где-то по дороге встретим партизан... К ним и пристану.

— Но ведь говорят, вы были связаны с партизанами. Неужели не осталось ни одной явки?

Зданиш не понял, что он сказал, вопросительно посмотрел на Корбача. Тот перевел.

— Партизаны у меня действительно бывали. Но сейчас они ушли. Лагерь их за двадцать километров отсюда, в соседнем лесу, под Кронсно.

— Под Кронсно, говоришь? Божест-вен-но. — Лейтенант извлек из внутреннего кармана френча подаренную ему Звездославом карту, но потом вспомнил, что в планшете обер-лейтенанта есть офицерская. Нет, Кронсно находилось не в той стороне, где граница, но все же куда ближе к ней, чем хутор, на котором они сейчас пребывали. — Значит, они здесь, в этих лесах? — показал пальцем на зеленый массив севернее Кронсно.

— Нет, чуть южнее. В том, что севернее, и без них многолюдно. А этот — небольшой, зато скалистый. Урочище там, хутора.

— К тому же сам командир отряда, поручик Ольшевский, из тех мест, — добавил Корбач.

— Существенное уточнение. Похоже, что вы хорошо знаете карту? — снова обратился лейтенант к Зданишу.

— Не карту, сами леса, — возразил тот. — Лесничий я, лесничий техник. До того, как перебраться в эти края, в пяти местах работал да еще и у коллег побывал. По всей Польше поездил. Что успел, то успел.

— Словом, он еще пригодится нам, — заверил Звездослав. — С партизанами легче будет объясняться.

— Вовремя объясниться с партизанами — это неплохо, — без всякого энтузиазма поддержал Беркут. — Оружием владеете?

— Владеет-владеет, — ответил за лесничего Корбач. — Я выпросил для него автомат у Кодура. Сам Кодур со своими людьми уже ушел.

— Тогда быстренько переодевайтесь в немецкий мундир, — приказал Беркут Зданишу. — Надеюсь, что-нибудь подходящее для вас найдется.

— Не буду я напяливать этот проклятый мундир, — проворчал поляк, выслушав перевод Корбача. — Почему нельзя в своей, лес-ничей?

— С этой минуты вы будете выполнять все, что вам прикажут, — вежливо коснулся его плеча Беркут. — Дисциплина у нас армейская. Свой лесничий мундир положите в ранец.

— Идите, идите, пан лесничий, переодевайтесь, — добавил от себя Корбач. — Вы же видели: пан лейтенант разгильдяйства не любит. И вообще сегодня он не в настроении.

— Да, — остановил Беркут лесничего уже у порога, — немецким владеете?

— Он родом из Судет. Там все знают немецкий, — снова ответил за него Корбач. — Ждем вас, рядовой вермахта, — тотчас же перешел на немецкий, — у машины.

Через несколько минут все были готовы к дороге. Отец Звездос-лава дал им буханку хлеба, круг домашней колбасы и несколько соленых огурцов. В машине еще оставались консервы, так что на первые два-три дня должно было хватить.

Прежде чем посадить людей в машину. Беркут построил их, внимательно осмотрел экипировку, оружие, выяснил наличие патронов и еще раз объяснил цель их рейда. Теперь он действительно чувствовал себя так, словно был заброшен во главе отряда в тыл врага.

— С этого дня мы — диверсионная группа, действующая в тылу у немцев. Конечная цель рейда — переход линии фронта. В пути следования при любой возможности нападаем на оккупантов, используя все возможные способы борьбы с ними. Отношение к местному населению самое дружеское, но при соблюдении всех мер предосторожности — в каждом селе могут оказаться полицаи, предатели, агенты гестапо или контрразведки. Цель рейда, состав группы и история ее появления разглашению не подлежат. Дисциплина армейская. Вопросы есть?

— Нет, — неожиданно за всех ответил Зданиш, без перевода уловив смысл сказанного. — Все ясно, пан лейтенант.

— Божест-вен-но. В путь!

Уже садясь в машину, Андрей обратил внимание, что нигде не видно Анны. Каково же было его удивление, когда, открыв перед машиной ворота, он увидел прямо перед собой польку. На ней были солдатские сапоги, брюки и какая-то странная короткая куртка желтого цвета. В руках — автомат.

— Если вы не возьмете меня с собой, я вас отсюда не выпущу, — тряхнула она распущенными волосами. — Я знаю, что партизан вблизи нет, а значит, оставаться на хуторе мне нечего.

Беркут сел в машину рядом с водителем и коротко бросил:

— Езжай.

Корбач медленно тронул машину, однако в воротах притормозил. Анна отступила на несколько шагов, угрожающе передернула затвор и, широко расставив ноги, приготовилась открыть огонь.

— Ефрейтор, возьмите ее на борт. Набросьте на нее шинель. Волосы под пилотку. В случае чего — она задержанная. Дальше — по обстоятельствам.

— Да на кой черт она нам нужна? — проворчал Арзамасцев, наклоняясь к Беркуту. — В дороге, в лесу, и... баба...

— Ты же боишься стычек. Можешь считать, что одну из них мы уже избежали.

64

Свет было погашен. Лунное сияние просеивалось сквозь готический наконечник окна и мягко, холодно разливалось по подоконнику, стекая на паркетный пол и тускло отражаясь в поверхности небольшого прикроватного столика. Сама кровать, на которой сидела Инга Кольген, пребывала как бы в лунной тени, тем не менее Генрих Гиммлер довольно четко различал абрис сидевшей к нему в профиль женщины. Она была в нижней рубашке, чуть не достигавшей колен, однако под белой полупрозрачной тканью тело ее казалось еще более пленительным.

Девятнадцатилетняя девушка. Залитая луной комната. Проникающая через приоткрытую форточку сосновая пряность ночи...

Рейхсфюрер так и не разделся. Полулежа в низком кресле, он из-под приоткрытых век сонно проследил за тем, как, вздрагивая и стеснительно вздыхая, девушка раздевалась, и теперь в трепетном ожидании продолжал наблюдать, как, усевшись на высокой металлической кровати, очень напоминающей те, которые можно видеть в любой из солдатских казарм, и сложив руки на груди, Инга с томным недоумением смотрит на того, кто должен стать ее первым мужчиной.

Гиммлер не допустил в «лебенсборн» ни своего адъютанта, ни охранников. Он прибыл сюда инкогнито, в коридорах «лебенсбор-на» показывался только в белом медицинском халате да и то лишь в административной части, в которую сегодня ни одного из сотрудников не пропускали, и никто, кроме коменданта «Святилища арийцев» да еще Инги, не знал, что их богоугодное заведение посетил сам рейхсфюрер СС.

«Обязательно ли ложиться с ней? — размышлял Гиммлер. — Наслаждайся тем, что видишь: посреди воины, между Восточным и Западным фронтами, сидит перед тобой оголенная юная арийка, которая ждет тебя, желает тебя; которая решилась принять тебя как своего первого мужчину... Первого ли? — вдруг усомнился Генрих, ерзая в кресле, каждое движение в котором откликалось слегка приглушенным полуревматическим поскрипыванием. — Да нет, вряд ли Аненэрбе позволит себе допустить подобное...»

...Французское шампанское, замок посреди горного массива и девичья грудь, отражающая, словно Александрийский маяк, лунное сияние... Даже сейчас, пребывая на вершине власти, Генрих все еще позволял себе вспоминать, что восхождение свое начинал-то он с самого что ни на есть дна общества, с пропахших спермой матрасов дешевых провинциальных отелей; с сутенерства, безденежья, с тюремной камеры уголовника, обвиненного в убийстве своей сожительницы. Вот эти экскурсы в прошлое и позволяли ему восхищаться всем тем, что для многих «чистых аристократов» являлось жизненной обыденностью.

Что бы там ни говорили о фюрере, о его сумасбродстве и тиранстве, он, Гиммлер, оставался преданным вождю, служил ему, обожествлял его, не представляя режим без себя, а себя — без режима.

— Вы не желаете меня, господин рейхсфюрер? — Инга поклялась коменданту, что никому, никогда и ни при каких обстоятельствах не сообщит о своем свидании с Гиммлером. Тем не менее рейхсфюрер был не в восторге от того, что эта девица все же знает, с кем имеет дело.

— Что? — нервно переспросил Гиммлер.

— Вы не хотите быть со мной? — голос у нее был скулящий, как у подброшенного щенка.

— Выпейте вина.

— Нам запрещают пить перед тем, как мы... словом, перед постелью. Офицерам, которые встречаются с нами, тоже. Алкоголь может сказаться на развитии ребенка.

— Вы готовите себя к тому, чтобы иметь от меня ребенка?!

— Госпожа комендант всегда твердит нам, что здесь не бордель, а «лебенсборн», что далеко не одно и то же.

— О, ваш комендант знает в этом толк: в борделях, «лебенсбор-нах», любовных играх.

Гиммлер наполнил оба бокала и попробовал вино. Оно показалось ему восхитительным. Настоящее бургундское.

— Пейте, юная лебенсборянка, пейте.

— Но ведь нам действительно запрещено...

— Запрещаю, как и разрешаю, здесь я. Сколько бы вы ни выпили, мы сотворим самое могучее потомство, которое только можно себе вообразить. Вам уже приходилось бывать с мужчиной? Только откровенно.

— Кажется, однажды была.

— «Кажется»?

— Однажды.

Рейхсфюрер чуть не поперхнулся вином. Эльза уверяла его, что эта лебенсборянка девственна, как Ева — за месяц до первородного греха.

— То есть что значит «кажется, была»?

— Нет, нет, совсем не так, как вы представляете себе. — Инга наконец-то забросила ноги на постель и, поджав их под себя, попыталась прикрыть рубашкой. — Мы с ним всего лишь... тренировались.

— С кем?

— Ну, с тем унтерштурмфюрером, что прибыл к нам из госпиталя. И который, как потом оказалось, ни на что серьезное уже не способен — такое у него странное ранение.

— Очень странное.

Гиммлер опустошил свой бокал, вновь наполнил его и лишь тогда с любопытством взглянул на Ингу Кольген.

— И каким же образом вы тренировались? Здесь что, тоже бывают учения, как на полигоне?

— Почти, — посетовала Инга. — Нас, нескольких лебенсборянок, отобрали для высших офицеров, поскольку арийность нашей крови доказана, начиная еще с 1750-го года. Моя — даже с более раннего периода, с 1700-го, ибо я происхожу из древнего, хоть и не очень известного аристократического рода, и у меня, в отличие от многих других членов «Союза германских девушек», сохранилась родословная.

— Кольген? — поморщил лоб Гиммлер. — Кольген... Возможно...

— Позвольте напомнить, что мой отец, барон фон Кольген, одним из первых среди аристократов вступил в СС. Задолго до великого герцога Мекленбургского, князя Гогенцоллерн-Зигмарингена[83] , с семьей которого мы давно дружны, и прочих... О вступлении коих в Черный Орден[84] так много писали.

В голосе баронессы явственно слышалась ревнивая обида, но ее можно было понять.

— Герцог Брауншвейгский, наследный принц Липпе-Бистерфилд... — иронично ухмыльнулся рейхсфюрер. Знала бы баронесса, что он был решительным противником того, чтобы все эти голубокровные имели хоть какое-то отношение к «Черному корпусу». Уж он-то лучше других чувствовал, с каким презрением встретило большинство аристократов приход к власти ефрейтора Гитлера, создание отрядов штурмовиков СА, а затем и охранных отрядов партии — СС. — Извините, баронесса, но мы давно должны были запретить дворянские достоинства, как это сделали в свое время российские коммунисты. С той только разницей, что у нас обязательно появилась бы новая аристократия — арийская по духу и крови.

Инга растерянно промолчала. Комендант уже как-то предупреждала, чтобы она не кичилась своей родословной, ибо у многих это вызывает раздражение. Стоило бы прислушаться.

— Да выпейте же, баронесса, выпейте, — настойчиво посоветовал рейхсфюрер, прерывая затянувшееся молчание. Проследил, как девушка осторожно, словно ступала на битое стекло, спустилась на пол, взяла бокал, и только тогда предложил: — А теперь объясните, наконец, о какой такой тренировке идет речь. Только сначала выпейте.

— Вы правы, рейхсфюрер, это немного напоминало учения на полигоне, как я себе их представляю, — неожиданно хихикнула баронесса. Само прикосновение к бокалу как-то сразу же придало ей дерзости. — При «лебенсборне» осело несколько эсэсманнов, оказавшихся здесь, как я уже говорила, после госпиталей. Формально они числятся у нас охранниками. Но в то же время в их обязанности входит обучать девушек из «особой группы» тому, как следует обольщать мужчин. Не трогая нас при этом.

— Обычно в роли учительниц-обольстительниц выступают женщины. Во всяком случае, так принято на Востоке.

— У нас их нет. Лебенсборянки все, как правило, совершенно неопытны в подобных делах, а воспитательницам запрещено вступать с нами в какие-либо особые отношения.

— Строгие нравы.

Баронесса довольно резво осушила свой бокал, зажевала его двумя конфетами и совершенно спокойно отнеслась к тому, что рейхсфюрер наполнил его вновь.

— У меня создается впечатление, что коменданту очень не хочется, чтобы из лебенсборянок мы превращались в обычных лесбиянок, — уже более откровенно рассмеялась Инга.

Гиммлер озадаченно ощупал свои скулы, словно ему только что съездили по физиономии.

— Унтерштурмфюрер, конечно, старался, как мог. Но у него это плохо получалось. Уж не знаю, как бы он выглядел, если бы все было по-настоящему, но учитель из него никудышный. Как и партнер.

Только сейчас Гиммлер по-настоящему осознал, что зря теряет время. В общем-то да: девушка, луна, бургундское вино... Но находиться-то в эти часы он должен в Берлине. Путч генералов подавлен, однако аресты все еще продолжаются. И далеко не все заговорщики выявлены. Хотя, кто знает* может, это и к лучшему, что в дни, когда арестовывают людей из ближайшего окружения Фромма и Кейтеля, упрятывают за решетку и казнят цвет германского генералитета, он находится здесь, вдали от неправедной инквизиторской суеты. По крайней мере, никто не сможет обвинить его в чрезмерном усердии и неоправданной жестокости, в которых всех, кто подавляет нынче заговор, рано или поздно конечно же обвинят.

Инга выпила вино и, все еще держа бокал в руке, потерлась коленкой о его колено. Затем довольно похотливо раздвинула ноги и неуклюже оседлала его колени.

«Если ее обучали именно так соблазнять офицеров СС, то далеко она в этой науке не продвинулась», — заметил про себя Генрих, что, однако, не помешало ему поставить свой и ее бокалы на стол и обнять девушку за бедра.

Баронесса подалась к нему, обхватила ногами талию, прижалась грудью к его лицу, обвила руками голову... Но и теперь он не почувствовал никакого влечения к ней, все мужское естество его словно бы предано было библейскому проклятию. В минуты наивысшего порыва, когда девушка готова была слиться с ним, когда плоть ее молила о мужской плоти, рейхсфюреру вдруг вспомнилось окошечко. И десять оголенных девушек.

Но происходило это не в «Святилище арийцев», а в концлагере, куда он прибыл с инспекторской проверкой. Там только что установили замаскированную под душевую комнату газовую камеру, которую намеревались испытать в присутствии самого рейхсфюрера. Для этого же случая подобрали десять самых статных арестанток — еще не отощавших на лагерной баланде, не затасканных охранниками, лишь недавно загнанных за колючую проволоку. Газ в камеру впускали из тех же труб, из которых должна была бы литься вода. Однако дозы в тот день оказались значительно меньшими, нежели требовалось по инструкции — дабы продлить время агонии.

Двери были герметическими, и Гиммлер почти не слышал голосов обреченных — так, сплошной, приглушенный стенами гул. Зато какими яростными, какими «откровенными», эротическими были позы агонизирующих девушек, набитых в камере так, что и умирать они вынуждены были, по существу, стоя. Они метались, словно огромные белые рыбины в стае, рвущейся на нерест, во время которого всем им предстояло погибнуть.

Наблюдая за ними, Гиммлер не ощущал ни жалости, ни раскаяния. Но хорошо помнит, что вид агонизирующих женских тел вызвал у него такое неудержимое сексуальное влечение, что он готов был распахнуть дверь камеры и ринуться в самую гущу этого «непорочного убиения».

«Непорочное убиение — как альтернатива непорочному зачатию», — взбрела ему в голову совершенно неприкаянная, сумбурная мысль. В принципе сия баронесса вполне могла оказаться одной из тех пшеничноволосых оголенных натурщиц смерти.

На оконном стекле появился кровавый отблеск, и Гиммлеру стоило большого напряжения фантазии, чтобы понять, что это отблеск костра. Его жгли на подступающей к замку возвышенности. Оттуда же начала долетать раздираемая несколькими пьяными гортанями солдатская песня.

— Новички развлекаются, — с завистливой тоской в голосе объяснила Инга, заметив, что рейхсфюрер опять отвлекся от того самого важного, чему должен был предать себя в эти минуты. — Они только вчера прибыли и еще не прошли надлежащего медосмотра. Вот почему пока что им позволено пить и отлучаться из замка. Горланят они уже по собственной инициативе.

Гиммлер понял, что сейчас девушке очень хотелось быть с ними у костра. «Первый мужчина», о котором баронесса столько мечтала, представлялся ей ясно не в его, Генриха, физическом облике.

— Завтра же отправлю всех этих бездельников на фронт, — проскрипел зубами Гиммлер, вдыхая терпковатый запах женского тела. И вдруг неожиданно для самого себя презрительно оттолкнул вначале легонько грудь, а затем и все тело девушки.

— Отправляйтесь спать, фройлейн. Никакие низменные страсти разволновать меня уже не могут.

— Я предлагала вам посеять жизнь, господин рейхсфюрер. Вы же предпочитаете сеять смерть.

Берлин —Дрезден — Одесса.

1994—1995 гг.

Примечания

1

Факт подготовки группы, которая должна была совершить покушение на Сталина с использованием мины, замаскированной под комок грязи, засвидетельствован, в частности, в воспоминаниях бригаденфюрера СС, начальника управления зарубежной разведки Главного управления имперской безопасности Вальтера Шелленберга.

2

События, связанные с лейтенантом Беркутом, а также сержантом Кра-марчуком и Марией Кристич, несколько смещены во времени и происходят в 1943 году.

3

Имеется в виду реальный факт. В мае 1937 г. имперская служба безопасности передала ведомству «верного ленинца» Ежова досье, в котором агенты возглавлявшего тогда СД Р. Гейдриха собрали материалы, в основном фальшивые, где маршал Тухачевский представал в образе заговорщика. Расчет был верным. СД учитывала разгул коммунистического террора в Советском Союзе. И он полностью оправдал себя. Почти все члены трибунала, который приговорил Тухачевского к казни, тоже потом были казнены. Как и многие «сообщники» маршала. Специальный гонец Сталина щедро отблагодарил фашистов за эту услугу тремя миллионами рублей золотом из «закромов Родины».

4

Цитируются слова И. Сталина.

5

АМТ-4 — так значилось возглавляемое Г. Мюллером управление Главного управления имперской безопасности, известное во всем мире как гестапо.

6

То есть участникам заговора против фюрера в июле 1944 г.

7

Король Саксонии (X век) — основатель династии, с которой нацисты вели исчисление тысячелетнего рейха. В битве при Унтрусте войска Генриха разгромили венгров. Во время этой битвы в руках у короля появилось «Копье судьбы», в дальнейшем — один из символов нацизма.

8

9

Личным секретарем фюрера Борман был назначен в 1943 году. Имелось в виду, что он будет готовить й редактировать наиболее важные выступления фюрера на партийных съездах и собраниях актива, записывать его изречения. Однако на деле Гитлер крайне редко прибегал к его услугам.

10

Официально НКВД, как потом и КГБ, во всех партийных документах именовалось не иначе как «передовым отрядом партии».

11

Тот факт, что некоторые группы пленных гитлеровцы перевозили, совершенно обнажая их, был подтвержден свидетельскими показаниями во время Нюрнбергского процесса.

12

Более молодым читателям нелишне напомнить, что в годы Советской власти у Кремлевской стены и в самой стене коммунисты хоронили тех своих лидеров, которые каким-то чудом избежали сталинских концлагерей.

13

Так именовалась германская империя во времена правления императора Фридриха I Барбароссы (1125—1196).

14

Мелитта Видеман — журналистка, редактор антикоммунистического журнала «Ди Акцион». Почитательница Власова и власовского движения. Пыталась сближать власовский генералитет с известными деятелями рейха и таким образом изменить отношение последних к идее Русского Освободительного движения.

15

Ссылку в Вологде Иосиф Джугашвили (Сталин) отбывал после своего четвертого ареста в Баку в марте 1910 г. В Вологде он пробыл тогда до 6 сентября 1911 г. По данным архива полиции, И. Джугашвили был в то время платным осведомителем Охранного отделения Департамента царской полиции, по документам которой проходил под кличкой Рябой.

16

Марк Фурий Камилл (IV—’V вв. до н.э.) — талантливый полководец, неоднократно избиравшийся диктатором Рима. Прославился в сражениях с этрусками и галлами. Почитается итальянцами как один из героев Древнего Рима.

17

«Черная знать», «черные аристократы» — узкий круг итальянской аристократии, сформировавшийся из родственников и потомков римских пап, возглавлявших Святой престол в самые разные века. Эти аристократы, как правило, владели огромными и лучшими земельными угодьями, дворцами, собраниями произведений искусства... Продолжая оставаться влиятельными церковными деятелями, представители этой аристократии во все времена в значительной степени формировали не только политику Святого престола, но и итальянского правительства.

18

Один из крупнейших в то время итальянских банков, основанных дядей тогдашнего папы римского Пия XII (в миру — Эудженио Пачелли). «Папессой» называли верную соратницу и подругу папы Паскуалину Ле-нерт, официально числившуюся его домоправительницей.

19

Исторический факт. «Сокровища фельдмаршала Роммеля» — одна из загадок Третьего рейха, к которой мы еще не раз будем возвращаться.

20

По одной из версий, знакомство Власова с вдовой эсэсовского офицера и их женитьба были организованы капитаном Штрик- Штрикфельдтом по заданию германской разведки, в частности по личному указанию генерала Гелена. Цель — окончательно привязать мятежного командарма к Третьему рейху.

21

В одной из крестьянских изб этой деревушки Власова обнаружили капитан немецкой разведки 38-го корпуса фон Шверденер и переводчик Клаус Пельхау, специально занимавшиеся поисками командующего 2-й ударной армии. Увидев в окно, что немцы оставили мотоцикл и направились к избе, генерал вышел к ним со словами: «Не стреляйте. Я — Власов!»

22

Исторический факт: Власов познавал основы теологии сначала в духовном училище, а затем в нижненовгородской духовной семинарии. После революции он какое-то время учился на агрономических курсах.

23

Граф Фридрих Вернер фон дер Шуленбург в 1934—1941 гг. был послом Германии в СССР. Участник заговора против Гитлера.

24

Генерал Ханс Кребс (1898—1945). В 1933—1941 гг. являлся заместителем военного атташе Германии в Москве. В последние месяцы существования Третьего рейха пребывал в должности начальника генштаба сухопутных войск.

Здесь имеется в виду реальный факт. 13 апреля 1941 г. во время проводов на Казанском вокзале в Москве японского министра иностранных дел Мацуоки Сталин неожиданно для многих обнял присутствовавшего среди прочих дипломатов заместителя военного атташе Германии в Москве полковника Кребса и принялся заверять его в «вечной советско-германской дружбе», что сразу же было замечено всеми журналистами и дипломатами.

25

По некоторым сведениям, у Гитлера насчитывалось три официальных двойника, которых он, однако, благоразумно не афишировал. Труп одного из них с протокольной, достоверностью был обнаружен в 1945 г. во дворе рейхсканцелярии, что позволило затем создавать различные версии относительно того, кто же на самом деле покончил жизнь самоубийством 30 апреля 1945 г. в бункере рейхсканцелярии — фюрер ил^иже один из его двойников?

26

Часть территории Франции, на которой в годы войны было создано марионеточное государство с прогермански настроенным правительством. Название получило по названию города Виши.

27

Говоря о воинском чине Гитлера, обычно упоминают о ефрейторстве, которое давно стало нарицательным. Но мало кто знает, что в одно время он имел неофициальное и, как следует понимать, временное звание «бильдунгсофицир», то есть «политический офицер», поскольку выполнял в своем подразделении функции пропагандиста и по существу числился, выражаясь термином, заимствованным из табеля о рангах Советской армии, замполитом.

28

Реальный факт. Гитлер действительно впервые приобщился к активной политической деятельности в группе А. Дрекслера, в которую проник с целью выяснить, какова ее направленность. Очень скоро он стал самым популярным оратором Германской рабочей партии, а в 1921 г. возглавил ее. Как известно, публичные выступления Гитлера в качестве пропагандиста этой партии пользовались огромным успехом у мюнхенцев.

29

Группа IV С являлась одной из шести групп Четвёртого управления РСХА (Главного управления имперской безопасности). Среди прочего эта группа ведала делами партии и занималась составлением досье на наиболее важных ее деятелей. Кстати, в ведении этого управления пребывала и подгруппа IV В, которая занималась «окончательным решением еврейского вопроса» и возглавлял которую небезызвестный Адольф Эйхман.

30

Согласно сохранившимся документам охранки, завербованный летом 1899 г. жандармами агент Сосо Джугашвили (Сталин) был заслан затем в группу революционеров-подпольщиков, возглавляемую соратником Ленина неким Курнатовским. Как и следовало ожидать, очень скоро вся группа, кроме самого Сосо Джугашвили, оказалась за решеткой.

31

Как известно, фрагмент челюсти, который хранится ныне в одном из сейфов Министерства государственной безопасности России, является основным аргументом в пользу того, что сожженные останки, обнаруженные во дворе рейхсканцелярии в мае 1945 г., действительно являлись останками Адольфа Гитлера. Только благодаря этому фрагменту удалось идентифицировать останки, отвергнув тем самым версию о том, будто бы обнаруженное тело принадлежало двойнику.

32

На первом этапе своего восхождения к вершине власти фюрер действительно почти маниакально подражал Наполеону. Это засвидетельствовано многими людьми из его окружения. Знаменитая «челочка» Гитлера тоже скопирована была с наполеоновской, что и дополнило известный всему миру облик вождя Третьего рейха.

33

Ефрейтор в войсках СС.

34

Обер-ефрейтор в войсках СС.

35

Медаль «За верность» была учреждена после подавления путча «20 июля» для награждения тех, кто продемонстрировал верность фюреру.

36

Цитируется высказывание Гитлера.

37

Речь идет об уже упоминавшемся мною штандартенфюрере СС Гюнтере д’Алькене — редакторе эсэсовской газеты «Дас Шварце Кор», который, при всей верноподданнической фанатичности газеты, позволял себе отличаться определенным вольномыслием. В частности, несмотря на запрет (в 1943 г.) Гиммлера поддерживать власовское движение, оставался его сторонником, хотя, как свидетельствуют люди, близко знавшие его, о самом Власове д’Алькен был довольно невысокого мнения и даже склонялся к мысли о необходимости заменить генерала, поставив во главе Русского освободительного движения кого-либо другого.

38

Рядовые войска СС.

39

Бург — укрепленный замок, то есть замок, обнесенный защитной стеной.

40

К тому времени рейхсминистр Альфред Розенберг уже действительно не пользовался никаким особым авторитетом у фюрера ни как политик, ни как идеолог. Лишь изредка в ставке фюрера прибегали к его услугам как «специалиста по русскому вопросу».

41

Здесь используются фрагменты из «постулатов» А. Розенберга.

42

Обыграно название книги А. Розенберга «Чума в России», появившейся в Германии в 1922 г. и посвященной русской революции. Сам А. Розенберг считал ее своим главным теоретическим трудом.

43

В некоторых источниках Раттенхубера именуют группенфюрером, то есть генерал-лейтенантом, но, как свидетельствуют факты, в этот военнопартийный чин он был произведен лишь в начале 1945 г.

44

Каждый высокопоставленный чин СС принимал так называемый обет плотного воздуха, благодаря которому он посвящался в «особые посвященные», имеющие прямую связь с предками-арийцами. Всякий принимающий этот обет прежде обязан был «научиться убивать и умирать».

45

Именно так, по свидетельству самого Власова, Сталин и выразился в беседе с ним.

46

На то, что встреча французской журналистки Эв Кюри с генералом Власовым действительно состоялась, указывается, в частности, в исследовании американского историка Екатерины Андреевой «Генерал Власов и Русское освободительное движение».

47

«Ложный путь духа» — термин, принадлежащий, как считают, А. Гитлеру, которым он обозначал процесс забвения человеком его божественного происхождения, признания божественного покровительства...

48

«Магическое видение» — еще один термин, принадлежащий, по мнению некоторых исследователей нацистского философского учения, фюреру. Он считал, что «магическое видение» является основной целью эволюции, на путь которой встала в то время «арийская раса. Достигший этого «видения» начинал понимать истинную сущность человечества, постигать связь между нынешней и сотнями прошлых цивилизаций, вступать в контакт с иными мирами, а также с представителями Атлантиды, которая не погибла, а лишь переместилась в иное измерение. В тексте используется также ряд других терминов, употреблявшихся фюрером, его философскими наставниками и последователями.

49

Свое собственное появление в этом мире фюрер воспринимал как явление германской нации одного из «сыновей Бога». В этом заключалась основная идея его мессианства.

50

Исторический факт. Фюрер действительно видел свое призвание в том, чтобы «дать людям “Новое Евангелие”». Он был убежден, что это призвание внушено ему Высшими Силами. Внушение оказалось тайным, человечество не знало о нем, как не знало до поры до времени о появлении всех прочих мессий. Особенно Гитлер укоренился в своей вере в такое призвание в последний год жизни, когда стало ясно, что достигнутые ранее победы на дипломатических и военных фронтах развеиваются и реальность такова, что он должен будет предстать перед миром и будущими поколениями в роли всемирного неудачника, бездарного полководца, дипломата и вождя нации. Речи его по этому поводу становились все пространнее. Но они по-прежнему оказывали на слушателей неизгладимое, гипнотическое впечатление и воздействие.

51

Одна из ведущих тем института «Общества исследований по наследству предков» («Аненэрбе») называлась: «Изыскания в области локализации духа, деяний и наследства индо-германской расы».

52

В ставке фюрера были представители родов войск, которые считались адъютантами и консультировали фюрера от этих войск.

53

Отдельные работы в «Альпийской крепости» велись еще в начале 1944 г., однако окончательно идея создания этого «редута» оформилась к осени. Понимая, что против натиска с востока и запада Германии не устоять, Гитлер планировал, что отступающие войска постепенно будут стягиваться к этому району. Но первыми в качестве основного гарнизона туда были направлены войска группировки генерала Лера, которые спешно выводились из Греции.

54

Бригадефюрер СС Вильгельм Монке вошел в историю гитлеровской Германии как один из наиболее убежденных и преданных фюреру нацистов. В апреле 1945 г., когда весь оставшийся в столице в распоряжении Гитлера генералитет пребывал в крайней растерянности, он, едва оправившись после ранения, сам предложил себя фюреру в качестве командира последней группы войск, защищавших правительственные кварталы. В мае 1945 г. он оказался в советском плену. Его показания на допросах во многом помогли пролить свет на последние дни подземной ставки фюрера.

55

Реальный факт. Это произошло во время просмотра кинохроники, организованного фюрером для высшего руководства страны. Известно также, что во время демонстрации этой ленты в офицерском училище в Потсдаме кадеты до такой степени возмутились жестокостью казни, что после этого фюрер уже не решался устраивать массовые просмотры фильма.

56

Одно из названий «Копья судьбы».

57

Известное изречение прусского короля Фридриха II Великого (1712— 1786). Портрет его висел в кабинете, над письменным столом фюрера. Люди, часто общавшиеся с Гитлером, утверждают, что всякий раз, когда речь заходила об измене, предательстве или непостоянстве кого бы то ни было из близкого окружения, фюрер поднимал глаза на портрет и произносил эту фразу. Особую эмоциональность она приобретала тогда, когда рядом оказывалась любимая овчарка фюрера Блонди.

58

Кодекс чести самурая.

59

В 1944 г. этот суд, председателем которого был фельдмаршал фон Рундштедт, занимался изгнанием из армии офицеров вермахта, замешанных в заговоре против фюрера.

60

Роланд Фрайслер (1892—1945), доктор права. Являлся президентом «народного суда», рассматривавшего все дела обвиняемых в заговоре (июль 1944 г.) против фюрера. Отличался особой жестокостью. Как известно, довольный его кровожадностью, фюрер называл его «германским Вышинским», то есть сравнивал с генеральным прокурором СССР, прославившимся не меньшей кровожадностью в расправах над «врагами народа».

61

В тюрьме Плетцензее осужденных вешали на крючьях, подобных тем, на которых обычно вешают мясные туши. Эту жуткую процедуру снимали на кинопленку, которую фюрер не однажды просматривал.

62

Кодовое название так называемой второй волны репрессий, которые начались в ав1усте 1944 г. Если «первая волна» захватила в основном прямых участников заговора, то вторая прошлась по их семьям и всем причастным.

63

Имеется в виду маршал П. Бадольо, возглавивший в 1943 г., после ареста королем «великого дуче» Бенито Муссолини, правительство Италии. Кстати, многие офицеры, в том числе и перешедшие на службу новому правительству, не могли простить маршалу его предательства дуче, который многие годы откровенно покровительствовал Бадольо, буквально осыпая его наградами и должностями.

64

Такое имя носил конь Александра Македонского. Кличка вызвана тем, что Конченцо поклонялся Македонскому как кумиру.

65

Мощная укрепленная линия, которая проходила от Балтики по правому берегу Эльбы, то есть по территории современной Польши до Судет. Но существовал план другого «Восточного вала» — по линии Архангельск— Астрахань.

66

Обергруппенфюрер Ф. Штайнер. В 1941—1942 гг. командовал 5-й танковой дивизией СС, известной под названием «Викинг». Считался одним из храбрейших и талантливейших эсэсовских генералов. Начиная с 1943 г. являлся командиром 3-го танкового корпуса СС. Умер в 1966 г.

67

Германская националистическая организация, действовавшая в 20-е гг., руководителем которой являлся капитан Адольф Хайс.

68

Отто Олендорф (1907—1951), группенфюрер войск СС. В1941—1942 гг. являлся командующим спецгруппой войск «Д» (занимавшейся наведением «нового порядка») на юге Украины. В то же время начиная с 1939 г. и до конца войны возглавлял Третье управление Главного управления имперской безопасности, одно из подразделений которого (Ш-Д) ведало контролем над промышленностью, снабжением и, что немаловажно, рабочей силой, необходимой для строительства «Регенвурмлагеря».

69

По приказу тогдашнего руководителя СД Гейдриха еще в мае 1941 г. началось создание эйнзатцгрупп, которые специализировались по уничтожению партизанских отрядов, истреблению еврейского населения и прочим акциям, совершаемым эйнзатцкомандами. Всего было создано четыре такие группы: А — действовала в странах Прибалтики; Б — должна была охватывать территорию России от Смоленска до Москвы; В — район Киева; Д — Южную Украину.

70

По приказу Гиммлера для нужд эйнзатцгрупп унтерштурмфюрером СС доктором Бекхером была сконструирована машина «грузовик-3» (буква «3» обозначала название завода — «Заурер» и слово «зондер» (специальный), прозванная в народе «душегубкой».

71

Имеется в виду, что в составе Третьего управления СД была особая группа, занимавшаяся шпионажем в «высшем обществе» — включая круг чуть ли не первых лиц рейха и СС, а также монархическо-аристократические круги Германии и Австрии. Но поскольку эти круги были довольно узкими, разведкой в них занимались завербованные аристократы, порой из довольно известных, родовитых семейств, именовавшиеся в анкетах «почетными агентами». Немало было среди них и вхожих в эти круги женщин легкого поведения, что служило поводом для насмешек над штатными сотрудниками группы.

72

Фюрер так и не решился арестовать Роммеля, принудив его к самоубийству. Однако произойдет это значительно позже.

73

Реальный факт. Как известно, в июле 1944 г., за три дня до взрыва мины в ставке фюрера фельдмаршал Эрвин Роммель, являвшийся в то время командующим группой армий «Б» во Франции, был ранен в служебной машине, когда направлялся на передовую для инспектирования своих войск. Его обстрелял из пулемета американский летчик.

74

Б военном лагере Майбах, располагавшемся на окраине городка Цос-сен, что неподалеку от Берлина, находился в то время центр связи.

75

Ставка «Волк-оборотень», находившаяся неподалеку от Винницы.

76

Исторический факт: Гитлер действительно создал довольно увесистый рукописный том мемуаров, которые, вполне возможно, рассматривались им не просто как воспоминания, а как документальная фактическая основа для создания второй книга его «Майн кампфа». К величайшему сожалению исследователей того периода, мемуары погибли. Как предполагают, они оказались в самолете, который должен был доставить их (по некоторым данным) в «Альпийскую крепость», но, увы, был сбит. Произошло это 21 апреля 1944 г. Уверен, что таким образом многим политикам той поры крупно повезло. Если бы мемуары сохранились, мы нашли бы там много не только интересного, но и шокирующего.

77

Генри Пикер — офицер вермахта, юрист по образованию. С марта по август 1942 г. служил при ставке фюрера, сначала в «Врльфшанце», затем на Украине, в «Вервольфе». Участник известных фюрерских застолий. В1951 г. в ФРГ издана его книга «Застольные разговоры Гитлера в ставке в 1941—1942 годах». В 1993 г. она издана в переводе в России.

78

Речь идет о знаменитой авантюристке Жанне д’Армуз, которая в 1436—1440 гг. ввергла в смятение чуть ли не всю Францию, выдавая себя за Жанну д’Арк, вместо которой, по ее версии, на костре якобы погибла другая женщина. Король Карл VII сумел арестовать самозванку и изобличить ее.

79

Перефразирована одна из научных гипотез ученого-психолога Карла-Густава Юнга.

80

Речь идет о некоей мадам Николь, подруге графа Калиостро, которую тот сумел подготовить к роли Марии-Антуанетты и затем дурачил многих доверчивых, но состоятельных сограждан, избрав устроение встреч с лжекоролевой в качестве источника своих побочных доходов.

81

Существует версия, согласно которой еще в 1938 г. Адольф Гитлер был отравлен группой заговорщиков. Но когда стало ясно, что сообщение о смерти фюрера может привести к резким политическим изменениям в рейхе, вместо него фюрером срочно был провозглашен двойник. Известно даже его имя — Максимилиан Бауэр.

82

Невесты рядовых и младших офицеров СС обязаны были представить документальные свидетельства своего арийского происхождения начиная с 1800 г., старших офицеров — с 1750 г., пройти специальные медосмотры.

83

До войны многие молодые представители аристократических родов действительно почитали за честь состоять в СС, черные мундиры стали модными, а гитлеровская верхушка использовала аристократов для придания своим государственным структурам и военным организациям определенной респектабельности.

84

Одно из названий СС, распространенное в первые годы создания этой организации.

Content

Странники войны
Богдан Сушинский

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

Примечания