Хилари Бойд

Четверги в парке

Тильде с любовью – моей вдохновительнице, ради которой я проводила четверги в парке

Hilary Boyd

Thursdays in the park

Quercus

Настоящий перевод книги «THURSDAYS IN THE PARK» печатается с разрешения The Buckman Agency.

© Hilary Boyd, 2011.

Возрастная категория: 18+.

I

– Тебе не стоит столько пить, – прошептал Джордж, нарушая покой жаркой летней ночи, когда они возвращались домой по безлюдной улице.

– Всего три бокала, – возразила Джини. – Я же не пьяна.

Она открыла дверь и прошла на кухню. Стояла невыносимая жара, даже в половине одиннадцатого вечера. Швырнув ключи и сумочку на стол, она распахнула высокие французские окна, выходящие на террасу.

– Чертовски неловко, ты так кричишь и шумишь, когда выпьешь, – продолжал Джордж, словно она ничего не говорила. – Как будто кого-то интересует тестирование витаминов. Если бы ты не напилась, то заметила бы, как твой собеседник зевал от скуки.

Джини посмотрела на мужа, издевка в его тоне задела ее. Он был напряжен весь вечер, что ему совершенно не свойственно, и раздражителен – еще до поездки к Марии и Тони. Потом, едва они допили кофе, Джордж вскочил, сказав, что им пора, якобы рано утром у него встреча, хотя она знала, что это не так.

– Я не была пьяна, Джордж. И сейчас не пьяна. Это он меня расспрашивал, – сказала она тихо.

Джордж взял ключи, которые она кинула на стол, и повесил их на крючок в прихожей. Над каждым крючком висела подпись, выведенная аккуратным, ровным почерком Джорджа: Джордж – Д, Джини – Д, Джордж – М, Джини – М, Запасной Д, Запасной М, чтобы у каждого ключа – от дома и машины – было свое место.

– Давай пропустим по стаканчику на свежем воздухе. Слишком жарко, чтобы спать, – взглянула она на мужа, пытаясь понять, простил он ее или нет, но тот напряженно уставился в пустоту.

– Уверен, он решил, что ты с ним флиртуешь, – не унимался Джордж, пристально взглянув на жену.

– Ради всего святого! – У Джини перехватило дыхание, она отвернулась, покраснев, хотя и не чувствовала за собой вины – ее тощий, долговязый, с тусклыми зубами собеседник был, безусловно, приятным человеком, но никак не мог стать объектом вожделения. Ей стало тревожно. Она ненавидела конфликты. Воспитанная в доме приходского священника в унылом, промозглом Норфолке, она видела, как ее мать мирилась с грубыми, деспотичными выходками отца, никогда не оспаривая его права оскорблять ее. Джини всегда боялась отца, но надеялась, что однажды ее мать наконец-то «взорвется», восстанет против его тирании, и клялась, что никогда никому не позволит так обращаться с собой. Мягкий, спокойный Джордж, казалось, не имел ничего общего с ее отцом.

Джордж поднял брови.

– Ты покраснела.

Джини глубоко вдохнула.

– Давай по бокалу «Арманьяка» и посидим на веранде, остынем, – произнесла она, ненавидя себя за свой вкрадчивый тон. – Ты же видел его, – добавила она неуверенно, направляясь к террасе. Тревога неприятно сжимала ей сердце, и Джини почувствовала усталость.

– Лучше я пойду наверх, – сказал он, но не двинулся с места; просто стоял посреди кухни, долговязый, неуклюжий и печальный. Мысленно он был далеко; конечно, нелепая ссора из-за ужина была забыта.

– Джордж, что случилось? Что с тобой? – она подошла к нему и заглянула в лицо. Ее поразило безмерное отчаяние в его карих глазах, которого она никогда раньше не замечала. – Джордж?

Секунду он смотрел на нее, замерев. Он хотел что-то сказать, но внезапно отвернулся.

– Что-то случилось сегодня?

– Все хорошо… хорошо, – перебил он ее. – Ничего не случилось. Что могло случиться? Она видела, как в смятении его лицо исказилось, словно пытаясь изобразить спокойствие. Джордж направился к лестнице.

– Идешь? – буркнул он.

* * *

В спальне было душно, хотя окна весь день оставались открытыми настежь. Джини опустилась на кровать, Джордж подошел к ней, коснулся пальцем ее щеки, губ и медленно повел рукой вниз, едва сдерживая желание. Она не хотела его, но в его ласках было что-то столь решительное и упрямое, чему сложно было противостоять. Нельзя сказать, что они занимались любовью; это вообще не имело ничего общего с ней; на месте Джини мог быть кто угодно. У нее даже появилось странное чувство, что оба они не здесь – обнаженные на жаркой, влажной простыне. Это походило на удаленное занятие, механическое, анонимное упражнение.

Внезапно, не произнося ни слова, Джордж отскочил, прижавшись к деревянному изголовью кровати, будто по простыне прополз скорпион.

Джини прищурилась в темноте.

– В чем дело, что случилось?

Ее муж молча спрыгнул с кровати и включил ночник. Он стоял голый, обхватив себя руками, и смотрел на жену. Она с трудом сдержала отвращение, увидев его карие глаза такими холодными, пустыми.

– Я… не могу…, – он говорил медленно, осторожно, словно тщательно подбирая каждое слово.

Джини потянулась к нему, но он выставил руку, будто защищаясь, хотя она едва сдвинулась с места. Другой рукой он подобрал свои темно-синие пижамные штаны и прижал их к себе, как щит.

– Я не понимаю, Джордж. Что ты хочешь сказать? – едва дыша, Джини приподнялась и взглянула ему прямо в глаза.

Джордж не отвечал, просто стоял.

– Я хочу сказать…, – заговорил он, словно терпящий кораблекрушение, но отказывающийся от помощи. – Я так больше не могу.

– Чего ты не можешь, Джордж?

Он отвернулся, взял очки с ночного столика и направился к двери.

Джини вскочила и бросилась за ним.

– Куда ты, Джордж? Ты не можешь вот так бросить меня. Дело во мне? Пожалуйста, скажи…

Но Джордж оттолкнул ее, даже не взглянув.

– Посплю в гостевой.

«Я так больше не могу». Его слова не давали ей покоя, пока она лежала одна на смятой постели, потрясенная и растерянная. Они прожили вместе двадцать два года, и их жизнь всегда была размеренной, даже немного скучной. Они никогда не спорили, Джини всегда мирилась с совершенно безвредным желанием Джорджа контролировать ее. А сегодня у нее было такое чувство, словно незаметно для самой себя она оказалась на вершине вулкана, который вдруг неожиданно решил взорваться. Что нашло на ее мужа?

* * *

Утром Джордж вел себя так, словно ничего не случилось. Она в ночнушке спустилась в залитую солнцем кухню и увидела, как он расставляет стаканы и тарелки, баночку с джемом, масленку с крышкой в виде коровы, как и всегда.

– Что произошло ночью? – спросила измученная Джини, тяжело опускаясь на стул.

Он удивленно взглянул на нее, продолжая наполнять водой чайник из нержавейки.

– Ничего. Просто я устал.

– И все? – изумилась она. – Больше тебе нечего сказать?

Не выпуская из рук чайник, он недоуменно посмотрел на нее.

– Только, пожалуйста, не драматизируй, как обычно, Джини. У меня столько работы. Я же сказал, что устал.

Он поставил чайник на подставку и аккуратно нажал кнопку, пригладив бордовый галстук на безупречно белой рубашке и заправив его кончик в полосатые брюки на красных подтяжках.

Джини молчала. Может, ей все это показалось.

– Джордж, ты сбежал от меня ночью, будто у меня неожиданно выросло десять голов. Тут не нужно ничего драматизировать.

Джордж обошел вокруг стола за ее спиной, и когда он мимоходом поцеловал ее в голову, она уловила легкий запах пены для бритья, которую она купила ему на Рождество.

– Не хочу говорить об этом, – он открыл холодильник. – Сок? Я сварю тебе яйцо.

* * *

С тех пор Джордж не возвращался на супружеское ложе, где сейчас, десять лет спустя, лежала Джини, прислушиваясь к уверенным шагам мужа у нее над головой. Было не больше половины шестого утра, но Джордж уже опаздывал. Она мысленно проследила его привычный путь до ванной, услышала, как он пустил воду, как вода потекла по трубам, потом он зашагал по спальне, выбирая одежду. За тридцать два года брака его распорядок дня ни разу не менялся, но после той ужасной ночи она уже не могла участвовать в этом действе. Она и сегодня не понимала, почему он поступил так. Сначала она почти каждый день умоляла его объяснить. Если он боится потерпеть неудачу, с этим страхом можно справиться. Если это она сделала что-то не так, пусть скажет. «Пожалуйста, вернись в нашу постель, Джордж, пожалуйста» – она упрашивала, уговаривала, унижалась, чтобы вернуть все, как было.

Та ночь разверзла между ними гигантскую пропасть, отзывалась болью на повседневном общении, однако Джордж не проронил ни слова и категорически отказывался касаться этой темы – не было никакой причины, она ни при чем, и он не может говорить об этом. Джини так устала от постоянного напряжения, что в какой-то момент просто сдалась и никому ничего не сказала, даже своей лучшей подруге Рите, потому что, как это ни странно, ей было стыдно. Конечно, несмотря на заверения Джорджа в обратном, все дело, наверняка, в ее недостаточной сексуальности.

Терзаясь сомнениями, Джини больше ни разу не попыталась «совратить» его. Лишь однажды, примерно год спустя, когда оба много выпили, он пошел за Джини в спальню, которая теперь принадлежала только ей, и они, пьяные, принялись возиться на кровати прямо в одежде. Но почти сразу же, даже несмотря на туман в голове, она почувствовала мучительную нерешительность в ласках своего мужа. Его рука дрожала, едва касаясь ее кожи, а тело отстранялось от нее, даже когда он целовал ее в губы. А потом, как и раньше, заслонка опустилась, и он оттолкнул ее, словно она порочная соблазнительница, быстро и молча слез с кровати и вышел вон.

Их брак выдержал это. Она привыкла, хотя и не сразу: медленно и мучительно чувства угасали, а гнев Джини на молчание мужа – которое раздражало больше, чем случившееся, – стал сдержанным, оправданным, неизбежной жертвой ради сохранения брака. Жертвенность играла важнейшую роль в ее детские годы: «Христос умер, чтобы мы жили. Помните это и благодарите. Аминь». – любимая молитва ее отца. Фанатично набожный, преподобный Дикенсон строил свою жизнь на суровом и безрадостном долге, требуя того же от семьи, которая безмолвно ожидала, когда он провозгласит свою непреклонную волю.

Вскоре после этого Джордж купил ей помещение под магазин, вероятно, в качестве некоей абсурдной компенсации, и она с головой ушла в бизнес, полная энергии и энтузиазма. И добилась успеха. Магазин экологически чистых продуктов «Pomegranate» располагался на полпути к Хайгейт-Хилл. Там продавались обычные витамины, лечебные травы, текстиль, а также натуральные овощи, сыры, свежие соки и фруктовые коктейли, вкусный цельнозерновой хлеб и гастрономические продукты. Со временем у Джини появились постоянные клиенты, даже такие, которые приезжали к ней издалека, кроме того, ее сэндвичи продавались по дороге в Хемпстед-Хит, где обычно устраивали пикники.

* * *

Она, наверное, задремала, ее разбудил голос: «Доброе утро». Джордж аккуратно поставил кружку горячего чая на ночной столик.

– Какой чудесный день, – он раздвинул тяжелые занавеси, и весеннее солнце залило комнату, потом подошел к Джини, улыбаясь. Его седые волосы были тщательно уложены, очки в черепашьей оправе перекосились, как всегда, – одна дужка была выше другой, так им показалось много лет назад, хотя внешне это было незаметно, – отчего он казался таким ранимым и беззащитным.

– Какие планы на сегодня?

Она зевнула.

– Собеседование с новой работницей в магазине. Йола уже не доверяет себе, после последней неудачи. Потом встреча с новым поставщиком обедов для вегетарианцев; потом предстоит найти недорогой прилавок для охлажденных продуктов – наш старый, который стоит возле окна, долго не протянет. А потом Элли.

Они оба улыбнулись, подумав о внучке.

– А ты чем займешься?

Джордж направился к двери своей обычной неуклюжей походкой.

– У меня дел не так много, как у тебя, старушка. Гольф после обеда. Обними за меня нашу очаровательную девчушку.

Он хотел казаться веселым, но она заметила – с тех пор, как пять лет назад страховая компания, где он работал еще с самого детства, «предложила» ему пораньше выйти на пенсию, – желание казаться занятым. Лишь однажды Джордж намекнул на это через несколько месяцев после ухода с работы: он ощущал себя «запчастью», так он это называл. Но между ними кое-что изменилось. Сначала она чувствовала себя почти что виноватой, с воодушевлением отправляясь каждый день на работу и оставляя его одного, когда единственным его развлечением был гольф. Однако он взял себя в руки, вернулся к старому хобби, которым увлекался еще в юношестве, – покупал старые часы, разбирал их и чинил, и вскоре они наводнили весь дом: отовсюду доносилось тиканье, в основном вразнобой, будто полки и комоды ожили. Только в спальне Джини было тихо. Но она чувствовала, что навязчивый характер ее мужа, сдерживаемый благодаря ее успешной карьере, постепенно берет верх. А вместе с ним и раздражающее желание контролировать ее. Это всегда стояло между ними, но с недавних пор повода для шуток не осталось.

II

Когда после обеда Джини завернула за угол и вышла на улицу, где жила ее дочь Шанти, настроение у нее заметно ухудшилось. Если бы Шанти оказалась дома, все было бы замечательно: Джини и ее зять Алекс знали, как вести себя при других. Но Шанти наверняка на студии, она редактор документальных фильмов на Канале 4 – и работает двадцать пять часов в сутки. Когда они с Алексом оставались одни, их отношения больше напоминали «холодную войну».

Она поднялась по ступенькам викторианского дома с террасой, отодвинув пустой зеленый контейнер, который мусорщики бросили прямо на дорожке.

«Джин. Заходите», – ее зять изобразил вялую улыбку и подвинулся, чтобы дать ей пройти.

«Интересно, это обязательно, чтобы художники так плохо пахли?» – подумала Джини, задержав дыхание, чтобы не чувствовать спертый запах пота, исходящий от измазанной краской футболки Алекса. И в сотый раз: «Что Шанти в нем нашла?». Она понимала, что когда-то он был красавчиком: большие голубые глаза и черные как смоль кудри, и, без всякого сомнения, он умел быть обаятельным, когда хотел. Но она считала его эгоистом, вздорным и раздражительным, словно весь мир у него в долгу. Ему было уже около сорока, внешность, которой он пользовался с большой выгодой для себя, изменилась, хотя он до сих пор вел себя так, как будто все осталось по-прежнему.

Джини забыла о своем зяте, как только в комнату вбежала ее двухлетняя внучка с улыбкой до ушей и огромными блестящими карими глазами; она протянула к ней ручки: «Джин, Джин…».

Джини взяла девочку на руки и крепко обняла ее, прижавшись носом к нежной, душистой коже ребенка.

– Как дела, Алекс?

Алекс пожал худощавыми плечами.

– Никогда не мечтал возиться с ребенком.

Джини сдержалась; она не могла позволить себе вспылить, особенно при Элли.

– Когда же выставка? Скоро, да? – спросила она весело.

У нее и в мыслях не было уколоть его; она просто поддерживала беседу, но его язвительная улыбка говорила о том, что он принял это как оскорбление.

– Я отложил ее.

Джини отвернулась и стала собирать куртку и обувь Элли.

– О… какая жалость, – произнесла она мягко. – Идем, – позвала она Элли, – возьмем твою куртку и пойдем в парк кормить уточек.

– Нет смысла делать что-то из-под палки. Когда будет готово, тогда и будет готово. Мне нужно время.

Он стоял, прислонившись к камину в гостиной, и разглагольствовал так, будто развлекал гостей на вечеринке. В комнате с покрытым выцветшей циновкой паркетом было мало мебели: большой коричневый кожаный диван, стильное бледно-оранжевое конрановское кресло с деревянными подлокотниками и табуретка с мягким сиденьем. Был здесь и гигантский телевизор с плоским экраном.

Джини знала, что отчасти это стилистическое решение, главным украшением интерьера служили картины – разноцветные и в основном абстрактные, а также модное прямоугольное зеркало над камином. Они, очевидно, решили, что пока Элли маленькая, бессмысленно покупать то, что может упасть, разбиться или причинить вред ребенку.

Джини кипела от возмущения: «Время? Ему нужно время?». Этот высокомерный, слащавый бездельник, пользующийся любовью Шанти, которая кормит, одевает его, платит за дом, ни разу еще не выложил даже пенни и к тому же вечно недоволен своей красавицей-дочкой, и он еще имеет наглость жаловаться на «время»! Более того, его картины казались ей всего лишь абстрактной ерундой, подражанием Ходжкину.

– Мы вернемся к пяти, – попыталась улыбнуться Джини, но почувствовала, что гнев пылает на ее лице, как неоновая вывеска.

– Конечно… когда хотите… увидимся, дорогая, – Алекс наклонился поцеловать дочь в макушку, избегая взгляда своей тещи.

* * *

«Много, много птичек запекли в пирог: семьдесят синичек, сорок семь сорок», – пела Джини внучке, пока они шли к парку. Она сознавала, что вела себя, как ребенок, но не могла забыть, как Шанти на восьмом месяце беременности, упала без чувств в родительской кухне, сжимая в руках чудовищную записку от Алекса:

«Мне это не подходит,

Я не готов стать отцом, я еще столького хочу достичь.

Пожалуйста, прости меня.

Я люблю тебя, но это ужасная ошибка.

Алекс».

Никаких терзаний, спешки, что, по мнению Джини, лишь усугубляло оскорбление. Нет, послание было написано четко, аккуратно, витиеватым почерком – черным на кремовой бумаге, поэтому больше напоминало приглашение на вечеринку.

Шанти буквально задыхалась, и пока вызванная Джорджем скорая мчалась к реанимации, роды уже начались. Значит, этот человек, которого она должна была принять, и даже полюбить, – подверг опасности жизнь своей дочери и дочери Джини из-за собственного эгоизма.

Но Элли все изменила. Девочка провела сорок восемь часов в инкубаторе, пока у нее не стабилизировалось дыхание, но она никогда не была слабенькой. И в этом нет заслуги Алекса.

«Еще, еще, Джин», – упрашивала Элли. И Джини спела еще раз, с умилением наблюдая, как светлые кудряшки Элли подпрыгивают в такт песенке.

Но если Шанти решила простить его, да и Джордж – он никогда долго не размышлял о таких вещах – сумел пережить это, то Джини не смогла. Каждый раз, видя зятя, она вспоминала залитое слезами лицо своей дочери, которой несколько месяцев приходилось справляться с малышкой одной, пока Алекс не соизволил вернуться.

* * *

На детской площадке не было никого, кроме мальчика лет четырех и его отца, которые носились вокруг карусели, крутили ее изо всех сил и хохотали от всей души.

«Кач, кач, идем». Выбравшись из коляски, Элли побежала прямо к качелям. Опыт подсказывал Джини, что это может длиться часами, ее внучка впадала чуть ли не в транс, когда качалась, и всегда просила бабушку: «Выше, выше!», стоило Джини отвлечься.

Но сегодня Элли была зачарована не качелями, а мальчиком и его отцом. Ее лицо озарялось улыбкой, когда она наблюдала за их проделками. И вдруг мальчик выпустил голубой поручень карусели и помчался через всю площадку за мячиком, свернув как раз к качелям Элли. Джини услышала крик «Дилан!» и в ту же минуту рванулась к сиденью и резко остановила качели, как раз в тот момент, когда мальчик беззаботно промчался мимо них, даже не подозревая, какой опасной травмы он избежал.

«Дилан!» Джини обернулась и увидела лицо мужчины, бледное и испуганное, он подбежал к сыну и, вместо того чтобы ругать его, крепко обнял мальчика, пока тот не вывернулся, бросившись к мячику.

Мужчина встал. Его движения при таком плотном телосложении казались на удивление изящными и легкими. Джини смотрела, как он ерошит свои седеющие, коротко остриженные золотистые волосы таким движением, будто ребенок гладит любимую игрушку.

– Спасибо, – сказал он. – Огромное спасибо.

Джини, пожав плечами, улыбнулась.

– Такое часто случается.

– С Диланом такого не должно быть, никогда, – в его голосе чувствовалось чуть ли не отчаяние.

– С вашим сыном все в порядке, его даже не задело, – успокаивала она, подумав, что он, наверное, первый раз гуляет с ребенком, раз так сильно переживает.

Мужчина не сразу понял ее.

– Нет-нет, это не мой сын, это мой внук. Дилан – сын моей дочери. Вы, наверное, догадались, что я не часто гуляю с ним. На самом деле она только четыре раза позволяла мне забирать его. – Он глубоко вздохнул. – И, думаю, это был бы последний раз, если бы он ударился об качели.

– Сними, сними, Джин, – заныла Элли. Ей понравился мяч Дилана. Джини сняла ее с качелей, она побежала и, стесняясь, остановилась около большого мальчика.

– Дай малышке тоже поиграть, – попросил его дед, но Дилан не обратил на его слова никакого внимания.

– А вашей дочери сколько лет?

Джини рассмеялась.

– Один – один! Элли моя внучка, ей два с хвостиком.

Он тоже рассмеялся и замахал руками.

– Я совершенно не пытался вам льстить, честно. Просто предположил, – сказал он, смущенно отворачиваясь.

Повисла неловкая тишина, и Джини поискала глазами свою внучку, которая теперь бегала за Диланом и его мячиком, визжа от восторга каждый раз, когда он позволял ей догнать его.

– Странно все это – внуки, – сказал мужчина, глядя на мальчика. – Не думал, что это будет так важно для меня. – Он словно разговаривал сам с собой. – Но оказалось, что он мне дороже жизни.

Эти слова удивили Джини, не потому что она не верила в их искренность – или сентиментальное настроение, если на то пошло, – а потому, что такие глубоко личные переживания не доверяют совершенно незнакомому человеку.

– Понимаю, понимаю вас, – ответила она, потому что ее тоже переполняли чувства к внучке с тех первых минут, когда она держала Элли на руках в больнице, пока готовили инкубатор для этого маленького существа. Это была любовь с первого взгляда.

– Может, потому что мы еще не чувствуем себя старыми, – заметила она, улыбаясь.

Мужчина рассмеялся.

– Полностью согласен.

– Это как наркотик, – продолжала Джини. – Когда я не вижу ее несколько дней, у меня ломка начинается.

Она рассмеялась, внезапно смутившись от своей откровенности – очень по-английски. Потому что она была не из тех матерей, которые надоедают своим отпрыскам просьбами сделать их бабушками. На самом деле, когда Шанти сказала, что беременна, Джини испугалась, боясь, что это событие нарушит ее плотный график.

Дилан подбежал к деду.

– Деда, она не отстает… мешает мне бить по мячу.

Мужчина пожал плечами.

– Она еще маленькая, Дилан. Будь добрее.

Мальчик посмотрел на него, нахмурившись, и Джини подумала, какой он красивый, со своей золотистой кожей и блестящими, зелеными глазами.

– Иди, – подтолкнул его дедушка, – поиграй с ней немного. С тебя не убудет.

Дилан побрел, ревностно прижимая мячик к груди.

– Красивый ребенок.

Он кивнул с гордостью.

– Как и ваша внучка.

Верно. Элли многое унаследовала от матери – сильная, светловолосая, целеустремленная – но ее ангельские белокурые кудряшки сочетались с большими, прозрачными карими глазами Джорджа.

– Нам пора, – позвала внучку Джини, направляясь к коляске.

– Может, еще увидимся, – сказал мужчина.

– Может.

– Я вожу Дилана гулять каждый четверг. Моя дочка работает, а няня ходит на радиотерапию по четвергам – у нее был рак груди.

– Надеюсь, она поправится, – вежливо ответила Джини.

– Зато у меня есть возможность видеться с Диланом, – продолжал мужчина и вдруг осекся. – Извините, это прозвучало грубо. Я вовсе не радуюсь тому, что у нее был рак…

– Конечно же, нет, – улыбнулась она, видя его смущение.

– Что ж, до свидания, – Джини поспешила забрать внучку, чтобы избавить мужчину от неловкого положения.

III

Джини перемешала горячие макароны с томатным соусом и базиликом и выложила их в большую голубую глиняную миску. В просторной кухне было тихо, мягкими золотистыми лучами солнце освещало сад за высокими французскими окнами. Она любила ее больше всего, именно здесь они проводили почти все свободное время. Этот дом в Георгианском стиле казался Джини таким чопорным и мрачным, и хотя в комнатах с идеальными пропорциями были высокие потолки, он почему-то выглядел печальным. А вот кухня выходила на юг, и с тех пор как они сделали там большие окна с видом на террасу, она была залита светом. Джордж хотел установить плиту «Aga», когда они ремонтировали старую кухню, но Джини настояла на элегантной, современной плите «Bosh» и теплой терракотовой плитке вместо унылого линолеума. Теперь кухня стала светлой и чистой, зеркальный буфет был раскрашен в светло-голубой, как и карнизы и дверь.

Джордж казался задумчивым с тех пор, как вернулся с гольфа; он сидел молча за кухонным столом с бокалом красного вина в руке, мерно покачивая ногой в вельветовом тапке. Номер «Times» лежал перед ним на столе, но он не читал; он смотрел на жену.

– Почему ты так поздно вернулась? – спросил он.

Джини стало не по себе. «Опять», – подумала она.

– Я встречалась с новым производителем органического салата. В баре «Поттера». Я же тебе говорила.

– Ты сказала, что встреча в два. Ты же не могла провести там пять часов.

Муж буравил ее взглядом, словно хотел проникнуть ей в душу. Даже на расстоянии чувствовалось напряжение.

– Потом я вернулась в магазин. У меня были еще дела, – вздохнула она, с грохотом ставя миску с макаронами на стол.

– Ясно… и когда же ты вернулась в магазин?

– Прекрати, Джордж, пожалуйста.

Она всегда отвечала на абсурдные вопросы Джорджа, даже не задумываясь об этом, пока не вспоминала, что своими ответами лишь усугубляет его тревогу.

– Что прекратить? Я просто интересуюсь, как прошел твой день. Разве это не входит в обязанности мужа?

Он тяжело вздохнул, и Джини поняла, что допрос окончен – до поры до времени. Следует отдать ему должное – Джордж действительно старался контролировать себя, когда очередной приступ заканчивался.

– Как игра? – спросила она, кладя перед ним упаковку свежего «Пармезана», который взяла с витрины в собственном магазине. Обычно Джордж, поглощенный гольфом, развлекал ее историями о жульничествах своего партнера. Дэнни, если верить словам ее мужа, любил жульничать больше, чем играть в гольф.

Но в тот вечер Джордж только поправил очки на носу и взял сервировочную ложку, которую подала ему жена.

– Нормально. Дэнни выиграл, как всегда.

– И? – Джини посыпала свои макароны тертым сыром.

Она заметила, как муж глубоко вдохнул.

– Джини, – начал он и замолчал, потом положил руки на стол около тарелки, большими пальцами сжимая шершавую нижнюю часть стола. – Я тут подумал…

Джини нахмурилась, она ждала. Сегодня Джордж нагонял на нее тоску.

– Продолжай, – нетерпеливо попросила она молчавшего Джорджа. – Я уже волнуюсь.

– Я давно об этом думаю, и, наверное, время как раз подходящее, в следующем месяце ведь тебе будет шестьдесят.

Он снова умолк. Сердце Джини бешено колотилось. Неужели он сейчас скажет, что уходит от нее? Или последние десять лет у него есть любовница, и закат своих дней он хочет провести в ее объятиях, подумала она вдруг. Это многое объясняет. Она отмахнулась от мрачных мыслей.

– Да? – торопила она его.

– Ты помнишь, мы уже много лет собираемся подыскать загородный дом на выходные? Я подумал, и мне кажется, это неразумно – содержать два дома, когда мы с тобой только вдвоем.

Джини кивнула.

– Наверное, ты прав. Хотя, конечно, замечательно иметь такое место, куда можно было бы сбежать, но туда пришлось бы ездить каждые выходные, а по выходным я занята больше всего.

С минуту они ели молча.

– Я не совсем это имел в виду, – продолжал Джордж, отрывая маленькие кусочки хлеба и скатывая их в шарики.

Снова Джини ждала, озадаченная, пока ее муж неспешно, тщательно разжевывал макароны.

– Я имел в виду, что вместо коттеджа только на выходные нам стоит продать этот дом и переехать за город. Жить там.

– Что? – Джини остолбенела. – Продать дом? Ты серьезно?

Джордж прищурился, болтая вино в бокале и собираясь сделать большой глоток.

– Понимаю. Это серьезный шаг.

– Но этот дом принадлежал твоей семье не одно поколение!

– Причем тут это? – искренне удивился он.

– Куда же ты хочешь переехать? – Джини не знала, с чего начать, все это было как гром среди ясного неба. Джордж жил в этом нелепом, огромном доме на Хайгейт, когда они познакомились в семидесятые. Тогда он обитал на диване в комнате, которую называл утренней, среди книг и личных вещей своего больного дядюшки Рэймонда и понятия не имел, за что хвататься. Именно Джини взяла дело в свои руки, запрятала тяжеловесную викторианскую мебель на мансарду и оформила все в современном стиле – с яркими цветами и новомодными тканями. Она всегда считала, что Джорджу нравится тут жить, в отличие от нее.

– А как же магазин, я не могу его бросить, – продолжала Джини, все еще ошарашенная заявлением мужа.

– Ты ведь выйдешь на пенсию, когда тебе будет шестьдесят, да? Немного осталось, – ухмыльнулся он.

– На пенсию?

– Джини, через месяц тебе будет шестьдесят. Люди уходят на пенсию в этом возрасте, по крайней мере, женщины. Ты часто говорила, что магазин – сущий кошмар, что ты устаешь. Я уже давно на пенсии, – заметил он рассудительно.

Джини встала и принялась ходить взад-вперед, позабыв об ужине.

– Ради всего святого, Джордж. Шестьдесят – это еще не старость в наши дни. К тому же только я должна решать, когда уходить, а не ты, – сверкнула она на него глазами.

– Я еще ничего не решил, успокойся, старушка, – покачал головой Джордж в замешательстве. – Я думал, тебе это понравится. Мы ведь только обсуждаем. Ты всегда говорила, что любишь бывать за городом.

– Хватит называть меня «старушкой». Ты ведь знаешь, я терпеть этого не могу, – она готова была сорваться. – Да, я люблю проводить за городом выходные, посидеть с книжкой, погулять. Но жить там я не хочу. Да и где? – спросила она снова.

Джордж вздохнул.

– В Дорсете, например, на побережье, может быть, на Лайм-Вэй. Там красиво.

Джини уставилась на него.

– Так ты все уже обдумал, да?

Муж кивнул.

– Я хочу уехать из Лондона, Джини – нам здесь незачем оставаться. Там мы начнем все сначала – ты и я.

– Тебе было до смерти скучно, когда ты рос там, – напомнила Джини, будто и не слышала его слов. Она уже давно подозревала, что ему не нравится то, что она занимается бизнесом. Он никогда не говорил этого прямо, но намеков хватало.

– Да, но тогда я был подростком. Теперь все изменилось, как ты понимаешь. В нашем возрасте мы хотим от жизни уже совсем другого.

– Ты – может быть. А я нет, – возразила Джини. – А как же наши друзья, гольф? А как же Элли?

Она надеялась, что имя их внучки станет козырной картой, которая положит конец этому безумию.

– Элли сможет приезжать в гости, на выходные и каникулы. Ей там понравится, ей будет полезно выезжать из Лондона. А друзей мы новых заведем. В Дорсете есть даже поле для гольфа, представляешь, – Джордж ухмыльнулся. – Послушай, Джини, ты просто подумай, это все, о чем я прошу. Это же смешно – два старика, скучающие в этом огромном доме, а с тех пор как ушла миссис Миллер, здесь даже чисто уже не бывает. Мы могли бы тратить деньги с большей пользой.

– Деньги тут ни при чем, ты сам это прекрасно понимаешь. С уборкой проблемы, но их легко решить. У Йолы есть подруга, которая готова приходить к нам пару раз в неделю. Просто надо это организовать.

Он посмотрел на нее снисходительно, будто ее слова не имели никакого значения.

– Я мечтаю уехать отсюда, старушка.

Он говорил тихо, своим привычным обманчиво мягким тоном, но Джини с ужасом поняла, что вопрос решен.

– Я сказала, перестань так меня называть. Мы не старые, – пробормотала она чуть слышно. – Правда, Джордж, мы совсем еще не старые. Мы среднего возраста.

На этом обсуждение закончилось, но Джини провела бессонную ночь. Джордж всегда получал то, чего хотел. Этот дом принадлежал ему, и, если он решит продать его, она не сможет воспрепятствовать. В таких вопросах он был старомоден. Хотя она была деловой женщиной, владелицей успешного магазина натуральных продуктов, именно Джордж занимался всеми финансово-хозяйственными вопросами в их жизни. Он решал, куда вложить деньги, когда делать ремонт или расширять сад, покупать новую машину и, конечно, он оплачивал все счета. Она прекрасно могла бы сделать это сама, но он даже не думал поинтересоваться ее мнением. Неужели он действительно продаст дом без ее согласия, думала она, когда лучи восходящего солнца озарили небо и, как обычно, послышались осторожные шаги наверху.

* * *

Шанти открыла дверь родителям: «Тс… Элли еще спит, она весь день капризничала. Мы в саду».

На цыпочках они прошли через дом на террасу, оформленную в бледных тонах согласно последней моде. Пасхальный обед на восемь человек был накрыт на кованом железном столе – белая скатерть, протертые до блеска фужеры и начищенные серебряные приборы изящно сияли в лучах апрельского солнца. Погода стояла на удивление теплая. Джини пожалела, что не взяла с собой солнечные очки.

– Привет, Алекс, – Джордж подошел, чтобы пожать руку зятю. Алекс сегодня постарался. Привычная потрепанная футболка уступила место мятой голубой рубашке, и от него, к радости Джини, пахло мылом, а не краской и застарелым потом.

– Мы ждем кого-то еще? – спросила Джини, указывая на стол.

– Мой старый школьный приятель, Марк, с женой и детьми. Ничего, что будут не только наши семьи? – настороженно спросил Алекс, будто ждал, что Джини возразит.

– Прекрасно. Мы ведь с ними еще не знакомы?

Шанти вынесла на террасу поднос с бокалами и бутылкой шампанского.

– Вряд ли, – сказала она, ставя поднос на стол. – Они прожили в Гонконге пять лет. Марк прилично заработал, и недавно они купили участок в Дорсете.

Джини бросила взгляд на Джорджа, ей вдруг показалось, что ее заманили в ловушку. Шанти прятала глаза. Алекс победоносно улыбался.

– Замечательно.

Она не собиралась глотать наживку, но Алекс не мог удержаться.

– Мы подумали, вам будет полезно завести друзей среди жителей юго-западных графств.

Джини взяла бокал шампанского и направилась к шезлонгу, стоявшему в тени вишневого дерева. Это несправедливо, подумала она.

– Просто замечательно, – повторила Джини, но напряжение сгущалось, словно грозовая туча.

Дочь присела на корточки перед ней.

– Мама, Алекс просто дразнит тебя. Мы пригласили Марка и Рейчел, потому что не виделись с ними с тех пор, как они вернулись, а не потому, что папа хочет переехать.

Джини улыбнулась, но на душе у нее было скверно.

– Не будем сейчас об этом, но почему ты так против? Элли бы понравилось… свежий воздух и простор. Ты бы видела ее чаще, чем сейчас, если бы бросила магазин…

– Если Элли нужен свежий воздух, почему бы тебе с Алексом не переехать в этот чертов Дорсет? – отрезала она.

Шанти проявила терпение.

– Не злись, мама, ты же знаешь, я не смогу быть выпускающим редактором из Дорсета, а мне надо работать.

Джини прикусила язык, чтобы не бросить оскорбительное замечание своему никчемному зятю.

– Мне тоже надо работать, – возразила она.

– Знаешь, у тебя нет такой необходимости.

– Финансово – нет, конечно же, нет. Но это важно для меня, я должна работать ради себя самой. – Нелепые слезы выступили у нее на глазах. – Твой отец уже списал нас со счетов, Шанти. Я не старуха; я, конечно, уже не девочка, но в этой старой калоше еще кипит жизнь.

Шанти улыбнулась.

– Конечно, мам, – согласилась она не совсем уверенно. – Ты выглядишь намного моложе своего возраста. Но переезд за город – это же не смерть. Тысячи людей живут там счастливо, понимаешь.

– Да, да, а еще там поле для гольфа.

Шанти не поняла.

– Мы думали, ты обрадуешься, что не придется так много работать.

В дверь позвонили, и Джини услышала плач Элли из спальни на втором этаже.

– Я пойду к ней.

Она поднялась с шезлонга и отправилась за внучкой.

* * *

Магазин внезапно приобрел совершенно особое значение для Джини. Открывая его во вторник после Пасхи, она с любовью смотрела на коробки с пшеницей и шпинатом, стоявшие за дверью, на неизбежную лужу воды под витриной для охлажденных продуктов, помидоры «черри», которые за ночь успели подгнить, и думала о сроках годности, которые нужно без конца проверять. А когда приехала Йола и сказала, что новая девушка уволилась, не успев приступить к работе, Джини и глазом не моргнула. Да, управлять магазином тяжело, но ей это нравилось. Это ее дело, к тому же очень успешное.

В тот день, на Пасху, она не хотела говорить с Джорджем. Обед прошел замечательно: баранина получилась нежно-розовой, пудинг произвел фурор, друг Алекса и его жена оказались на удивление обаятельными, учитывая их дружбу с ее зятем. А сам Алекс был не таким раздражительным и грубым в их присутствии. Но Джини просто соблюдала приличия. Никто этого не заметил, кроме ее излишне проницательного зятя, но это одна из немногих привилегий зрелого возраста: способность притворяться.

Во вторник было много дел. Все вернулись после Пасхальных каникул, и до самого вечера у них с Йолой не было свободной минутки. Но пока она, улыбаясь, болтала с клиентами, заставляла полки, оформляла доставку, ее преследовала нависшая над ней тень, словно полузабытый сон.

Поэтому с огромной радостью она прочитала сообщение от своей подруги Риты: «Корт наш в пять вечера сегодня. Приезжай, а то пожалеешь. Р.».

* * *

Рита, высокая афро-американка атлетического телосложения, ждала ее на корте в Ватерлоо-парке. Небо затянули облака, поднялся холодный апрельский ветерок, но Рита разделась, чтобы продемонстрировать как всегда безупречное платье для тенниса и ослепительно-белые кроссовки. Джини, напротив, надела серые спортивные брюки и черную футболку. Силы у них были равны, так что еженедельная игра всегда превращалась в схватку не на жизнь, а на смерть. Рита, со своими длинными руками и убийственно хорошей подачей, превосходила в силе, но двигалась медленнее. Джини носилась по корту как молния, придумывала новые тактики, и ее удары были точнее. На протяжении многих лет ни одна из них не могла похвастаться безоговорочным преимуществом, поэтому каждая победа была особенно радостна и дорога.

Но сегодня Джини то и дело спотыкалась и чувствовала себя неуклюжей, будто кто-то сковал ей ноги.

– Бог ты мой! – крикнула Рита, выиграв первый сет. – Проснитесь, миссис Л., а то у меня такое чувство, будто я сама с собой играю.

Джини помахала ракеткой, извиняясь.

– Прости, прости, никак не сосредоточусь.

Второй сет прошел не лучше. Они собрали свои вещи раньше времени и уселись на свою любимую скамейку, откуда открывался вид на город вдали. Солнце садилось, окутывая парк нежаркими мягкими лучами.

– Рассказывай, – потребовала Рита.

– Помнишь, мы хотели подыскать домик на выходные?

Рита кивнула.

– Так вот, Джорджу взбрело в голову, что этого недостаточно. Он хочет продать все и вообще уехать из Лондона. Он настроен крайне решительно, да еще вовлек в это всю семью. Шанти стала донимать меня на Пасху. И Алекс. Они думают, вопрос уже решен: «Продай магазин, ты старая, тебе не нужно работать и так далее».

– Мерзавцы! Они не вправе указывать тебе, как жить. – фыркнула Рита и пристально посмотрела на подругу. – Ты ведь не поддашься, да?

– Они даже Элли использовали: сказали, ей будут полезны свежий воздух и простор, – покачала головой Джини.

– Смешно. Дети тут совсем ни при чем. Джордж не продаст дом без твоего согласия.

Муж Риты, Билл, всегда делал то, что она говорила, даже глазом не моргнув.

– Да и что он может? – продолжала Рита. – Потащит тебя в какую-то грязную пещеру за волосы?

– Может, ты бы уважала его больше, если бы он так поступил! – рассмеялась Джини.

Она знала, что Рита не против Джорджа, он даже нравится ей, но она никогда не понимала, почему Джини так часто уступает ему.

– Нет, серьезно, дорогая, что он сказал?

Джини вздохнула.

– Дело не в том, что он сказал о переезде, а в его отношении ко мне, к нам. Он действительно считает, что мы старые. Он так и сказал: «Теперь, когда мы состарились…, ты же не хочешь вечно возиться с этим магазином?». Уверена, ему не нравится, что я работаю. Он полагает, что как только я образумлюсь и уволюсь, мы с ним укатим в лучах заходящего солнца и будем жить счастливо до конца наших дней. Старички.

– С ума сойти, – рассмеялась Рита.

– Было бы не так плохо, если бы только он мучил меня, но когда родная дочь пытается избавиться от тебя, то начинаешь верить, что оба они правы, – взглянула она на обеспокоенное лицо подруги. – Я не чувствую себя старой, Рита. Я полна сил и жажды жизни. Конечно, я устаю быстрее, чем раньше, и, может, забываю больше, но мне кажется, что это не причина, потому что на самом деле на протяжении всей своей жизни я периодически уставала и что-то забывала.

Рита схватила ее за руку:

– Посмотри на меня, – приказала она. – Ты, Джини Лосан, не старая. Ты среднего возраста – что, возможно, хуже, если задуматься, – но даже если подключить все свое воображение, старой тебя не назовешь. Это просто невозможно! Я же твоя ровесница.

Джини сжала ее руку.

– Посмотри на себя. Ты же красавица. Никто бы не догадался, что ты почти пенсионерка.

Они обе рассмеялись.

– Большое спасибо.

– Но я серьезно. Тебе легко дашь сорок восемь.

– И что же мне делать?

– Дело ведь не в возрасте и не в переезде за город, правда? – На мгновение взгляд Риты задержался на лице подруги, и Джини поняла, что сейчас последует. – Пойдем, я замерзла.

Рите редко бывало тепло в этом «унылом климате».

– Только не начинай, – ответила Джини раздраженно.

– Что ж, дорогая, придется повторить еще. Прошлый раз ты меня не услышала. Почему? Почему ты позволяешь этому человеку контролировать себя? Ты сильная, умная женщина, Джини. Проснись. Они же ничтожества, эти людишки.

– Какие людишки, о ком это ты?

– О таких, как Джордж, – совершенно бесцеремонно продолжала ее подруга, пока они шли через парк. – Пассивно-агрессивных, навязчивых, любящих контролировать. Посмотреть на Джорджа, так можно подумать, он тише воды, ниже травы. Обаятельный, вежливый, тихий, не лишен чувства юмора.

Джини подумала, что это идеальный портрет Джорджа.

– Но, Джини, он… ну, выражаясь прилично, у него проблемы. Он слишком умен, чтобы показывать характер в моем присутствии, но иногда он выдает себя. Помнишь, на той неделе, когда он запретил тебе пить и чуть ли не силой уволок с вечеринки еще до того, как принесли пудинг?

Джини кивнула.

– Ты не хотела уходить, мы с Биллом заметили это, но ты позволила ему издеваться над собой. – В голосе Риты ясно чувствовалось раздражение. – Почему?

– Потому что… потому что он так волнуется.

– Волнуется? – Рита еле сдерживала возмущение. – Ты унижаешься перед ним, потому что он волнуется? Это же смешно. Из-за чего же он волнуется?

Джини покачала головой. Они дошли до верхнего конца Хайгейт-Хилл. Здесь их пути расходились, Рита шла домой, на одну из зеленых улочек напротив Кенвуда, а Джини – к себе, в дальний конец Понд-Сквера. Они обе остановились на углу, возле автобусной остановки.

– Не знаю. Это же Джордж. Он не всегда был таким.

Ей до смерти захотелось, наконец-то, рассказать подруге о той ночи, когда Джордж отверг ее, когда все безвозвратно изменилось для них обоих. Но она не хотела, чтобы Рита еще больше презирала ее мужа. Кроме того, она не знала, как после стольких лет объяснить чудовищность того случая. Спустя столько времени она начала думать, не преувеличила ли она случившееся. Она знала, что пары часто перестают заниматься сексом и спят в отдельных спальнях; они так давно в браке. Однако она знала, что в тот день с Джорджем произошло что-то очень серьезное. Что-то, о чем он не мог рассказать ей, несмотря на все ее просьбы. А она и не представляла себе, что это могло быть.

– Что ж, – сказала Рита, – если он не всегда был таким, то и сейчас ему не стоит быть таким, да?

– Наверное. Но я не понимаю, почему…, – пожала плечами Джини.

Рита ждала, но Джини ничего больше не сказала.

– Слушай, дорогая, важно вот что: ты не старая, ты работаешь и ты совершенно не хочешь переезжать за город. Так что все серьезно. Если тебя уволокли с вечеринки, это плохо, но не смертельно. А вот если тебя уволокут в Дорсет? За городом мерзко, не забывай: столько грязи, никакого стиля, элегантности, и фермерские магазины, где капуста, которая лежит там по полтора года, обойдется тебе вдвое дороже, чем государственный долг.

Они обе рассмеялись.

– Значит, я скажу ему, что я не старуха, что я не откажусь от магазина и точно не перееду за город.

– Ура! – подняла руку Рита, предлагая Джини «дать пять». – Серьезно, Джини, пора уже настоять на своем.

– Он неплохой человек, Рита… Я уверена, он просто не может контролировать себя, – неуверенно произнесла Джини. Ее подруга просто закатила глаза и зашагала к круговому перекрестку, помахав ей на прощание, теннисная сумка хлопала ее по спине в такт шагам.

* * *

Вечером, когда Джини готовила на ужин салат, а Джордж все еще возился с часами, она вспомнила, что ее тетя Норма говорила о шестидесятилетнем возрасте.

Она, единственная сестра отца, которой недавно исполнилось девяносто, все еще жила счастливо, ни от кого не завися, в своем доме в Уимблдоне. Остроумная, веселая, с проницательными голубыми глазами, которые унаследовала Джини, она работала в МИ-5 во время войны, а потом сама заботилась о своих престарелых родителях. Но когда ей исполнилось шестьдесят, они оба скончались, и тетушка Норма, некогда старая дева, придерживающаяся самых строгих нравов во всей округе, начала вести богемный образ жизни, превратила свою столовую в студию и стала рисовать.

– Шестьдесят – это рай, – сказала она Джини, когда они с ней пили чай вместе. – Мир покончил с тобой, ты превращаешься в невидимку для любых намерений и целей, особенно если ты женщина. Я люблю называть это третьей жизнью. Есть детство, потом зрелый возраст с его условностями – работа, семья, ответственность – а потом, когда все решат, что все кончено, ты старуха, и пора тебя отправить на свалку, настает свобода! Наконец-то можно быть такой, какая ты есть, а не такой, какой хочет тебя видеть общество, и не такой, какой ты думаешь, что должна быть.

– Сейчас другое время, – возразила тогда Джини. – Мы ведь теперь свободны; благодаря феминизму мы можем делать все, что хотим.

Тетушка Норма мудро кивнула.

– Неужели? Ты действительно можешь делать все, что захочешь? – улыбнулась она, блеснув голубыми бусинками глаз. – Думается мне, все еще много требований… семья и так далее. – Она покачала головой. – Хотя откуда мне знать?

IV

В четверг Джини пришла в парк позже обычного. Было холодно, собирался дождь, но в парке еще оставались скучающие мамочки, ежившиеся на детской площадке со своими ребятишками, – и тот мужчина, с которым она познакомилась на прошлой неделе. Она ни разу не вспомнила о нем за это время и не очень-то обрадовалась ему. Джини любила возиться с Элли и обычно сторонилась других взрослых на площадке. Мужчина говорил по мобильному, стоя на горке, откуда Дилан съехал головой вниз, раскинув руки.

Он помахал ей и улыбнулся, быстро закончил разговор и положил телефон в карман пиджака.

– Привет, как поживаете?

– Хорошо, а вы?

Элли попросилась на качели, и на время они оказались по разные стороны площадки, зорко следя за внуками. Джини намеренно избегала его взгляда.

Дилан подружился со своим ровесником, и они носились вокруг площадки.

– Послушайте, я хотел извиниться за прошлый раз, – заговорил мужчина.

– О чем это вы?

– Я… немного волновался… болтал без умолку.

Джини рассмеялась.

– Вам не за что извиняться.

– Нет, но вы, наверное, решили, что я странный.

Она не знала, что ответить. Он не казался ей странным, но в нем было что-то беспокойное, будто он чего-то хотел от нее, а она не понимала, чего именно.

– Просто я не привык бывать на детских площадках и не знаю, как тут принято себя вести, – рассмеялся он, оправдываясь.

– Здесь нет никаких правил поведения, – уверяла она его, улыбаясь. – Только одно – что бы ни случилось, в этом виноват не ваш ребенок!

– Значит, ищем виноватых на стороне?

Джини кивнула.

– По-вашему, это цинично?

Он пожал плечами и усмехнулся.

– Лучше сказать – реалистично. Ладно, не буду вас больше отвлекать.

Она смотрела ему вслед, пока он открывал металлические ворота площадки и подходил к ограде вокруг пруда с уточками.

– Вниз, вниз, Джин, – попросила Элли, слезая с качелей. На Джини упали первые капли дождя. Она порылась на дне коляски в поисках дождевика, но его там не оказалось, только скомканная упаковка влажных салфеток, потрепанная картонная книжка Элли и сгнившая банановая кожура.

Площадка быстро опустела. Она слышала, как мужчина зовет своего внука: «Дилан! Дилан, пойдем. Сейчас хлынет», но тот не обратил никакого внимания на его крики. Усадив бурно возмущавшуюся Элли в коляску, она заспешила к воротам. Когда они поднимались на холм, небеса разверзлись. Начался не просто дождь, а настоящий ливень. Идти до дома в такую погоду пятнадцать минут было бы неразумно. Она свернула к кафе, недалеко от площадки. Элли все еще орала во все горло, протестуя против коляски, ремней и дождя.

В кафе было пусто. Джини выбрала место на улице, под навесом, чтобы Элли могла побегать, и заказала себе чай, а внучке – яблочный сок.

Пока она сидела, промокшая насквозь, с тревогой всматривалась в небеса и гадая, сколько еще продлится ливень, появился Дилан со своим дедушкой.

– Снова я, – он запыхался, пока поднимался на холм, но, видимо, снова собирался извиняться перед ней.

Джини упала духом, поняв, что застряла тут с ним до конца грозы. Дилан принялся носиться по пандусу и ступенькам, гоняясь за Элли, они хохотали, задыхаясь от быстрого бега.

– Ну и ну, – произнес мужчина, стряхивая капли с мокрого пиджака и вешая его на спинку стула напротив Джини. Заметив ее хмурый взгляд, он ехидно улыбнулся. – Теперь нам нужна только занавеска для ванной и большущий нож.

Джини не удержалась от смеха.

– Вы смотрите на меня так, как будто я маньяк-убийца. В лучшем случае – навязчивый преследователь.

– Так и есть? – предположила она и неожиданно для себя принялась рассматривать его симпатичное лицо, обнаружив вместо скользкого взгляда преследователя обаятельную искренность и осознанное, почти вышколенное спокойствие, будто он намеренно приучил себя сохранять хладнокровие.

– Не специально.

– Вы меня понимаете, – оправдывалась Джини, улыбаясь.

Послышался крик, они обернулись и увидели, что Элли лежит ничком на бетонном полу. Джини подняла ее, лицо малышки покраснело от страха, и Джини крепко обняла ее, чтобы успокоить. Дилан, взволнованный, вертелся вокруг.

– Я ничего не сделал, – пробубнил он, уставившись в пол, будто привык к обвинениям.

– Знаю, что не сделал, – улыбнулась ему Джини. – Элли еще не умеет так быстро бегать.

Дилан повеселел.

– Она же еще маленькая, – согласился он снисходительно, ведь ему уже почти четыре.

– Пойдем, – позвал он Элли, схватив ее за руку и осторожно потянув за собой, ему не терпелось вернуться к игре.

Дождь хлестал как из ведра, в воздухе чувствовалась прохлада, небо потемнело; вода стекала с навеса как с занавески в ванной, будто они остались одни в этом сыром, прохладном мире. С минуту длилось неловкое молчание.

– Может, споем? Как в кино? – усмехнулся мужчина. – В идеале нам нужна монашка с гитарой, женщина на сносях, не в меру развитый мальчишка или герой, превращающийся в зверя, но за неимением всего этого можем сами придумать что-нибудь драматичное и мрачное, чтобы убить время, пока нас не спасут.

– Что, например?

– Ну, не знаю… может…

Он задумался, выпрямился на стуле, выпятил грудь, как оперный певец, и запел трагическую песню из шестидесятых о гонщике, чья машина разбивается вдребезги, и его последние слова: «Скажите Лоре, что я люблю ее». Голос у него был низкий, но уверенный. Когда он допел, они оба прыснули от смеха.

– Старые – всегда лучше всех, – пошутила она, и они вместе повторили припев, на этот раз громко и с выражением. Тем временем дети прекратили игру и наблюдали за их представлением, широко раскрыв глаза.

– Кстати, я Рэй, – представился мужчина.

– Джини, – сказала она, и они пожали друг другу руки над деревянным столиком.

– У многих ваших друзей есть внуки?

Джини покачала головой.

– Ни у кого. У моей ближайшей подруги даже нет детей, а у остальных еще не появились внуки. У них мальчики…, наверное, им нужно больше времени.

– Значит, Элли – ребенок вашей дочери?

– Да, Шанти работает на полной ставке; девочкой в основном занимается ее муж.

– Наверное, они очень рады, что вы помогаете им.

Джини пожала плечами.

– Как знать. У меня не очень-то хорошие отношения с зятем, это долгая история.

Рэй вздохнул.

– Эх, родственники…, без них тяжело и с ними тяжело. Хотя Нэт, моя дочь, кажется, подобрела ко мне. Она даже разрешила сводить Дилана поплавать на следующей неделе.

– Что вы натворили?

– Ничего нового, я бросил ее мать. Но это же я, так что мне обязательно надо было выбрать самый плохой вариант. Я влюбился в двадцатиоднолетнюю дочь лучшей подруги своей жены… Это история с грустным концом…

Джини попыталась осмыслить сказанное.

– Сколько тогда было вашей дочери?

– Девять. И Кэрол запретила мне видеться с ней. Назвала меня педофилом, переехала в Лестер, раз сто меняла номер телефона, возвращала открытки и подарки, которые я посылал Нэт. В итоге я перестал даже пытаться, и на многие годы мы потеряли связь. – Он пригладил волосы. – Знаете, я был ужасным отцом. Я не виню Нэт.

– Почему же она связалась c вами снова?

– Из-за отца Дилана. Ронни музыкант, из Вест-Индии, он обучает детей. Он никогда не знал своего отца, и когда Нэт забеременела, он убедил ее связаться со мной – ради ребенка. – Он замолчал. – Вам, наверное, неинтересно, – добавил он чуть слышно.

Стало тихо, они посмотрели на небо и вдруг поняли, что дождь прекратился.

– Думаю, пора отвести Элли домой, а то мой зять будет волноваться, – сказала она, удивляясь тому, что ей совсем не хочется уходить.

* * *

– Иди посмотри, – взволнованно махал своей жене Джордж.

Джини отложила газету, подошла и встала за Джорджем возле его письменного стола.

– Надень очки… тебе нужно все как следует разглядеть.

Она взглянула на экран компьютера и увидела фотографию огромного дома.

– Правда, красиво? И вот, смотри…, – он кликнул мышкой по первому ряду маленьких фотографий, чтобы показать интерьер просторной гостиной, солнечные лучи заманчиво лились прямо из открытого окна, потом еще клик – и появилась кухня с ярко-красными приборами «Аgа» и видавшим виды гарнитуром «Smallbone». Джини прочитала внизу страницы информацию риэлтора: «Он огромный… пять спален и пятнадцать акров».

– Это смешно, Джордж, ты сказал, что здесь для нас слишком просторно, а этот дом не меньше.

Джордж пожал плечами.

– Да, но за городом понадобится место для всей семьи. Посмотри, какой красивый.

– Да, красивый, но этого недостаточно, чтобы купить его.

– А как тебе этот?

Процесс повторился с самого начала. Следующий дом – старый ректорий в Сомерсете принадлежал приходскому священнику.

– Здесь тоже пять спален, но мы могли бы устроить там два кабинета – для нас с тобой. И его недавно отремонтировали. Смотри, Элли наверняка понравится этот сад. Там даже речка есть.

– Она утонет, – отрезала Джини. – Послушай, Джордж, мы можем поговорить?

Джордж оторвался от экрана и развернулся на стуле к ней лицом, его глаза все еще блестели от восторга.

– Ты услышал меня, когда я сказала, что не собираюсь переезжать за город?

Джордж прищурился.

– Конечно, услышал.

– Тогда зачем все это?

– Я ищу дом, потому что уверен, – это будет правильно. И, конечно, тебе понадобится какое-то время, чтобы привыкнуть. Мы с Шанти шутили об этом в воскресенье. Тебя всегда приходится тащить силой ко всему новому, а ты брыкаешься и ворчишь. Помнишь магазин?

Джордж улыбался жене с такой любовью, которая, подумала Джини в ярости, показалась бы невероятно трогательной стороннему наблюдателю.

– По твоим словам, выходит, я младенец, – сказала она, пропустив мимо ушей намек на магазин.

Он всегда пользовался этим примером, когда хотел показать, что знает ее лучше, чем она сама. Именно Джордж десять лет назад, сразу после панического бегства из спальни, предложил купить помещение. Они пошли погулять и заметили, что магазин продается. Джини не приняла его слова всерьез. Она все еще злилась на него и подумала, что это подачка, призванная залечить ее оскорбленное эго. Но он знал, что она уже много лет мечтала открыть магазин натуральных продуктов. В итоге, поддавшись тем же упорным уговорам, к которым он прибегнул и сейчас, она согласилась. Ей было уже тошно от того, что всю жизнь она должна быть благодарна ему.

Джордж поднял брови.

– Разве нельзя сначала арендовать дом, как мы и планировали, и посмотреть, понравится он нам или нет?

Он упрямо покачал головой.

– Я не хочу дом на выходные, снимать дом – бросать деньги на ветер. Нет, я хочу уехать из Лондона.

– А если я не согласна?

– Джини, дорогая, ты согласишься. Когда увидишь, какие дома выставлены на продажу, ты только и будешь говорить, что о переезде. Что может тебе не нравиться? – Он показал на дом на экране. – Шанти согласна, что план блестящий, – добавил он между прочим.

– Это не касается Шанти, Джордж.

– Соглашайся, пожалуйста. Доверься мне. Поедем, посмотрим дома, а потом примем решение. Хорошо?

Джини сдалась. На мгновение перед глазами мелькнула ужасающая картина – она, окруженная «грязью и полным отсутствием стиля и элегантности», как выразилась Рита, не понимая, как она здесь очутилась. И Джордж, конечно.

V

– Мам, нам нужно обсудить вечеринку, осталось всего три недели.

Они сидели напротив друг друга в небольшом вымощенном плиткой заднем дворике магазина «Pomegranate» за полчаса до открытия. Джини недавно поставила четыре столика для клиентов, чтобы они могли посидеть и выпить сок или фруктовый коктейль. Она спряталась под зонтом от утреннего солнца.

– Разве мы еще не все решили?

Вся эта идея – пригласить гостей, чтобы отпраздновать ее официальное вступление в старческий возраст, – безмерно тяготила Джини. Именно Шанти уговорила ее, что будет весело.

– Да, но я уезжаю на неделю, не забудь. Все ответили?

– Сорок три по последним подсчетам, – кивнула Джини.

Ее друзья проявили неожиданный энтузиазм, это внушало тревогу.

– Еще надо подумать, как рассадить гостей, решить насчет речей, во сколько мы ужинаем, что будет играть квартет. Если что-то оставить на волю случая, это кончится катастрофой. Может, кто-нибудь из гостей на диете, ты не выясняла? Нужно предупредить организаторов.

– На диете? – не сразу поняла Джини.

– Да, мам, вегетарианцы, аллергия на глютен, орехи, понимаешь?

– Мои друзья родились еще до того, как открыли аллергию на орехи, – ответила она язвительно, пробегая глазами список гостей. – Нет, у всех еще сохранились зубы, насколько я помню. Не могу даже найти ни одного вегетарианца.

– Ладно, ладно, не начинай про мое «невротичное» поколение, – рассмеялась Шанти.

– Элли понравилось в садике?

Джини считала, что ее внучка слишком мала для садика, но Алекс настоял на этом, чтобы у него было больше свободного времени. Джини не винила свою дочь: она понимала, что Шанти боится снова его потерять.

– Она в восторге, – смягчилась Шанти. – Ей разрешили рисовать, сколько душе угодно. Мы можем теперь продолжить, мам? Мне надо еще успеть на работу, а я уже опаздываю.

* * *

В следующий четверг, когда она пришла за внучкой, ее удивило неожиданное радушие Алекса. Он искренне хотел поболтать с ней.

– Шанти сказала, праздник будет потрясающий.

– Да, наверное.

– Кажется, вы не в восторге, – улыбнулся он сочувственно и без тени обычного подтрунивания и ехидства.

– Честно говоря, я в ужасе, – подозрительно глянула на него Джини.

– Вас можно понять. Это же настоящий кошмар, – рассмеялся Алекс.

– Что, праздник?

– Нет, шестьдесят лет.

– А я-то подумала, ты хоть раз в жизни на моей стороне, – фыркнула Джини, оглядываясь в поисках Эллиных ботинок.

– Я на вашей стороне, – настаивал он, ухмыляясь. – Но надо же быть честным, разве нет?

– Не так упорно.

– Извините, извините, я не знал, что это так важно для вас. Вы выглядите замечательно для своего возраста.

Вот опять: «для своего возраста» – самая нелюбимая фраза Джини. Но ее ошеломила первая попытка зятя сделать ей комплимент.

– Спасибо.

– Понимаете, Джин, я думаю, мы с вами неудачно начали, – продолжал Алекс, пока она усаживала Элли к себе на колени и пыталась снять с нее домашние тапочки, чтобы надеть ботинки.

Джини прикусила язык и ждала, стараясь угадать, куда он клонит. Может, он ходит к психотерапевту? Или ему нужны деньги?

– Мне бы хотелось, чтобы мы помирились и стали друзьями.

В этот момент она поняла, как трудно отказываться от привычки, даже от такой глупой привычки, как ненависть к собственному зятю.

Отчасти она наслаждалась ситуацией, хотя ей было стыдно признать это, и она наслаждалась тем, что могла оправдать свое ехидство. Каждая клеточка ее организма противилась. Она испытала почти физическую боль, пытаясь улыбнуться Алексу без тени сарказма, но она постаралась.

– Дело в том…

– Я знаю, вы боитесь, что я снова предам Шанти.

Джини кивнула.

– Честно говоря, я сам этого боюсь, но я стараюсь, как могу.

– Это не совсем то, что хотелось бы услышать матери, хотя, как всегда, в твоей честности не приходится сомневаться.

Черные кудри Алекса были собраны в пучок. Так его худое, вытянутое лицо казалось моложе, беззащитнее.

– Никаких гарантий, правда? В отношениях.

Джини пришлось согласиться.

– Почему теперь?

Если бы она не заметила, как скользнул взгляд Алекса, она бы, скрепя сердце, решила вопрос в его пользу.

Он пожал плечами.

– Разве нужна причина?

– Нет… но обычно она есть.

Алекс отмахнулся.

– Как вам будет угодно. Мир?

Он протянул ей руку, и она приняла ее.

* * *

Когда Джини подошла к площадке, ей стало досадно, потому что Рэя и Дилана там не оказалось.

Элли отвергла на сегодня качели и в сотый раз забиралась на горку. Стоявший там мальчик решил перед ней выпендриться, как это обычно делают маленькие дети, и съехал с горки на спине. Конечно, Элли захотелось повторить это, но она никак не могла понять, как лучше сесть. Поэтому она встала на металлической горке, опустив голову и руки, и заревела. Джини сняла ее и обняла, но почему-то девочка никак не могла успокоиться.

– Пойдем посмотрим на новую площадку, – предложила, наконец, Джини, и Элли сразу повеселела, вскочила на ноги и побежала вверх по холму, ее кудри развевались на ветру, пока Джини с коляской торопилась за ней следом.

Она увидела их сразу же, как только они завернули за угол. Рэй взгромоздился на край деревянной «паутины», поддерживая внука, который забрался на самую высокую перекладину.

Элли завизжала от счастья, увидев Дилана, и потребовала, чтобы ей разрешили забраться к нему, но «паутина» предназначалась для детей намного старше, и Джини уже пожалела, что они пришли сюда.

– Слишком высоко, дорогая. Ты еще маленькая.

Пока внучка стояла грустная, явно размышляя, поможет ли тут истерика со слезами, Рэй снял Дилана с «паутины».

– Пойдем-ка на качели.

Стайка малышей бегала взад-вперед по новому прорезиненному покрытию около веревочных качелей, и Элли, быстро забыв о Дилане, присоединилась к ним.

Джини присела на траву, а Рэй расположился возле нее, скрестив ноги, и стал перебирать травку и упавшие сучки.

– Как дела?

Джини пожала плечами.

– Нормально. А у вас?

– Звучит не очень-то весело.

– Ну, вы понимаете.

Он посмотрел на нее зелеными глазами, точь-в-точь как у внука, – ясными, живыми и блестящими.

– Нет, – сказал он. – Расскажите.

Джини ничего не ответила.

– Теперь ваша очередь, вы же слушали мои нудные истории о неблагополучных семьях.

С минуту она молчала. Потом что-то вдруг щелкнуло в ней, словно годы сдержанности, наконец, развеяли в прах ее сопротивление.

– Вы правда хотите знать? – спросила она, с удивлением отметив вызов в своем голосе.

– Конечно.

Он казался смущенным, озадаченным, но Джини сделала глубокий вдох, полная решимости. Последние дни она была раздражительна с окружающими, на нервах, испытывая неимоверное желание снять с себя ношу. Попался, подумала она, всматриваясь в этого незнакомца, который по какой-то непостижимой причине казался ей таким привлекательным.

– Хорошо, – вздохнула она, решая, с чего начать. – Что ж… Через несколько недель мне исполнится шестьдесят, и мой муж с дочкой решили, что теперь я официально считаюсь старухой. Они хотят, чтобы я бросила свой магазин натуральных продуктов, который я так люблю и который приносит чертовски много денег, и перебралась за город. Они не понимают, почему я не прыгаю от счастья, радуясь возможности выйти на пенсию и поселиться в сонной деревушке в Сомерсете. Булочки с джемом возле камина, сад с бегониями, церковные праздники, невинные деревенские развлечения. Неужели я…?

Она вдруг с ужасом почувствовала, что ее душат слезы, а голос дрожит. Рэй смотрел на нее без тени смущения, ожидая, когда она продолжит.

– Значит, все кончено? – проговорила она сквозь слезы. – Я должна уступить? Отказаться от всего?

– А чего бы вам хотелось?

– Того, что есть сейчас. Мне нравится моя жизнь. По крайней мере, бóльшая ее часть.

– А какая часть не нравится?

Джини уставилась на него.

– Какой странный вопрос.

– Разве? – рассмеялся Рэй.

– Да. Всем что-то не нравится в своей жизни, но это не так важно, правда? Я могла бы часами рассказывать о том, что мне не нравится, – тараторила она невнятно, хотя сама не знала, почему. Этот человек выбил ее из колеи своей прямотой, так хотелось довериться ему, позабыв все опасения. – Нельзя вот так спрашивать у людей, почему они несчастны. Лучше не думать об этом.

– Простите.

Он был сбит с толку ее выпадом, и она не смогла удержаться от смеха.

– Нет, что вы, теперь моя очередь извиняться, – сказала она. – Веду себя как сумасшедшая.

Она поискала платок в кармане пальто.

– Наверняка ваш муж интересуется вашими желаниями, да? – спросил Рэй.

Он словно смотрел ей прямо в душу своими светлыми, ясными глазами. У нее снова полились слезы.

– Не надо было начинать этот разговор, – пробормотала она, позабыв о смущении.

– Я и не думал, я просто…

Он отвернулся, и с минуту они молча смотрели, как дети бегают по площадке.

– Я не чувствую себя старой, правда не чувствую, – сказала она, тщетно пытаясь сдержать слезы, но ей уже было все равно, что подумает Рэй; желание излить душу было настолько сильным, что она уже не могла остановиться. – Для меня ничего не изменилось. Я здоровая, сильная. Не могу, не могу… гнить в захолустье с человеком, которому я настолько безразлична, что он даже любовью со мной не занимается… уже десять лет.

Она ахнула, услышав собственные слова, покраснела от стыда и закрыла лицо руками, желая провалиться сквозь землю.

Рэй вздохнул.

– Нелегко, наверное, – медленно произнес он, тщательно подбирая слова.

Джини покачала головой, удивляясь самой себе.

– Слушайте, мне не верится, что я сказала это… вам…, совершенно незнакомому человеку. Мне так жаль… Так неловко.

– Вам, может быть да, но…, – засмеялся Рэй.

Зазвонил телефон, и Рэй выудил его из кармана пиджака.

– Вас спас звонок, – пробормотала она горестно.

– Привет… да… да… нет, я сегодня уже не вернусь; займусь этим в первую очередь. Спасибо за информацию, Мика… Да, пока. – Он сунул мобильный обратно в карман рубашки. – Это из клуба.

– Дедушка! Дедушка! Мне нужно в туалет… очень нужно, дедушка. – Дилан стоял перед Рэем, подпрыгивая и сжимая штанишки. Рэй вскочил.

– Пойдем…

И они побежали к кустам на краю парка, оставив Джини с таким чувством, будто она только что сошла, шатаясь, с американских горок.

После этого они мало говорили друг с другом. Джини посадила Элли в коляску, разгоряченную, раскрасневшуюся от бега, и дала ей голубую пластиковую бутылочку с водой. Дилан топал рядом с коляской, натягивая себе капюшон на голову. У ворот парка они попрощались.

Рэй задержался на секунду.

– Мне жаль, что мы не успели закончить разговор.

– Тем лучше. Пожалуйста, забудьте все, что я говорила, – попыталась улыбнуться Джини.

Он улыбнулся ей в ответ и дотронулся до ее руки, прежде чем отвернуться, – всего на мгновение, но неожиданно душевно. И ей это понравилось.

VI

Рита нагнулась, чтобы взять чехол от своей ракетки, жестяную банку с мячами и куртку, которые лежали в углу корта.

– Что с тобой, Джин Лосан? – Ее голос прозвучал сурово, но Джини хорошо знала ее. – Нельзя же позволять мне выигрывать все время. Я, конечно, чудо как хороша, но из-за тебя я стала суперзвездой!

Джини прислонилась к сетке и раскачивала свою ракетку вверх-вниз. Последние три дня она думала только о Рэе и о том, что наговорила ему.

– На скамейку?

Она подождала, пока они уселись поудобнее. Длинные вечерние тени подкрались совсем близко, а с ними – весенняя прохлада, но у них еще оставалось примерно пятнадцать минут уходящего, сероватого солнечного света.

– Итак? – уставилась Рита на подругу. – Что-то случилось, я знаю.

– Я встретила кое-кого, – тихо сказала Джини.

– Дорогая… не может быть! – Рита смотрела на нее круглыми от удивления глазами. – Что, настоящего мужчину?

Джини засмеялась.

– Ну, да, во всех отношениях он самый что ни на есть настоящий. – Она в двух словах рассказала об их трех встречах, хотя говорить было в общем-то не о чем. – Слушай, ничего не было. Я не знаю его, я даже понятия не имею, чем он занимается…, хотя он что-то говорил про клуб по телефону.

– Ночной клуб?

– Не знаю, – пожала плечами Джини.

– Ночной клуб – это не лучший вариант.

– Не лучший вариант для чего?

– Он может оказаться мерзавцем или извращенцем, – забеспокоилась Рита.

Джини сразу заняла оборонительную позицию.

– То есть ты думаешь, что он похитит меня и продаст в рабство за кругленькую сумму? Конечно же, нет, – рассмеялась она.

– А может, у него спортивный клуб или фитнес-клуб или…, – задумалась Рита.

– Не знаю. Какая разница? Я говорю тебе, ничего не выйдет. Я видела его всего два или три раза, только вот…

– Он тебе нравится?

– Рита! Нет, – фыркнула Джини. Однако, произнеся эти слова, она сразу же поняла, что это ложь. Она действительно считала его весьма привлекательным – да и как иначе? – просто она уже давно не в том возрасте, чтобы флиртовать. Она забыла, как это делается. Джини почувствовала, что краснеет под проницательным взглядом подруги.

– Не сходи с ума, я же замужем.

– Я заметила, дорогая, – кивнула Рита с пониманием.

– Нет, ты не понимаешь. Я… я сказала ему… сказала ему что-то… Господи, противно даже думать об этом. Не знаю, зачем я это сделала, – перевела дух Джини.

– Что ты сказала?

– Я сказала ему, что Джордж не занимался со мной сексом десять лет, – выпалила Джини.

Если Рита удивилась, когда Джини заговорила о Рэе, то эта новость чуть не вызвала у нее сердечный приступ.

– Что? Что? – закричала она. – Нет! Не может быть?

– Тише! – огляделась вокруг Джини на последних игроков, отдыхавших на траве.

– То есть совсем ничего? Целых десять лет? Господи, дорогая, почему ты не сказала мне?

– Я надеялась, все образуется, но годы шли и… так получилось.

Рита молчала.

– Не понимаю, почему я это рассказала Рэю? Я не хотела, само вырвалось. – Она ждала, что Рита скажет что-то. – Наверное, ничего страшного, – добавила она тихо. – Может, миллионы пар в мире не занимаются сексом.

– Что же случилось? Почему все прекратилось вот так неожиданно?

Джини вздохнула.

– Как это ни странно, я до сих пор не знаю. Он категорически отказывается говорить об этом. Я пыталась. Когда это случилось, я сделала все, что в моих силах, чтобы он признался, в чем дело. Но он просто замкнулся, не сказав ни слова. В конце концов, он сильно рассердился на меня, и я прекратила попытки. Но эта неизвестность сводила меня с ума.

Рита покачала головой.

– У него никогда не было особого желания, я всегда начинала первой. – С минуту Джини молчала. Они с Ритой обсуждали все аспекты жизни в мельчайших деталях, но интимную жизнь друг друга – никогда. – И случалось это редко, но обычно мне удавалось увлечь его.

– Ну, и какой он в постели?

По голосу подруги было понятно, что она знает ответ.

– Нормальный. Мне не с чем сравнивать, я никогда не занималась этим с другими. Джордж был у меня первым… и последним.

Поднимавшийся по холму работник парка звонил в колокольчик, предупреждая, что пора уходить, и Джини поняла, что солнце уже почти село. Она поежилась.

– Нам пора.

Когда они встали, Джини почувствовала сильную руку Риты на своем плече и была благодарна ей.

По дороге она продолжила рассказывать о Джордже.

– Господи! Ублюдок… бедняжка моя, это так больно, – остановилась Рита, – поворачиваясь к подруге. – Он голубой. Это единственное объяснение.

– Как он мог вдруг стать голубым? После двадцати двух лет нормального брака? Неужели все это время он притворялся?

– Трудно поверить, что ты позволила этому тянуться так долго, дорогая. Интересно, Джордж думал, что ты счастлива без секса? Я бы давно уже бросила его, – хмыкнула Рита.

– Это получилось само собой, неверное. Понимаешь, время идет незаметно. Я и подумать не могла, что это продлится так долго…, но теперь это – часть нашей жизни. Я все-таки люблю его, – упорствовала Джини, – мы прекрасно ладим как пара. Если не думать о сексе.

– И о его стремлении контролировать тебя.

– Да, и об этом тоже. Но, честно, я люблю Джорджа. Я бы никогда не бросила его, это бы разрушило его жизнь.

Джини чувствовала себя жалкой и никчемной. Она понимала, что ее подруга никогда бы не простила своему Биллу такое поведение.

Рита взглянула на нее со своей неизменной проницательностью.

– Ну да, это самая веская причина, чтобы остаться с человеком… и потворствовать его слабостям.

Джини вздрогнула от ее сарказма.

– Любовь – достаточно веская причина, – возразила она.

– А тот мужчина в парке? – сменила Рита тему. – Что он ответил, когда ты призналась ему?

– Почти ничего, бедняга, что он мог сказать?

– Джордж идиот, – глубокомысленно заметила подруга.

* * *

Ночью Джини стояла обнаженная перед зеркалом в ванной и внимательно рассматривала свое тело. Она попробовала представить, что на нее смотрит Рэй, но холодный свет лампы словно смеялся над ней. Ее фигура не смущала ее. Небольшой животик, появившийся у нее после менопаузы, сводил ее с ума, но с ним ничего не поделаешь, ее маленькая грудь стала значительно больше после гормонального сдвига, но она все еще была стройной и подтянутой. В отличие от некоторых своих подруг, она даже не думала о гормонотерапии, считая это признаком самовлюбленности при отсутствии по-настоящему мучительных «приливов». Но, может, она выглядела бы лучше, моложе, если бы принимала гормоны? Джини придирчиво рассматривала свое лицо. Морщины, конечно, не скроешь, но кожа была замечательной; сильный, немного резкий взгляд голубых глаз; темно-каштановые волосы, хотя и крашеные, блестели, изящно обрамляя лицо. Нет, проблема, видимо, в том, что исчезла ее сексуальность. Из зеркала на нее смотрела женщина, которая могла бы гордиться своей фигурой, но больше ничего не было – только фигура.

VII

Йола вздохнула с облегчением, когда Джини вошла в магазин. Возле прилавка выстроилась очередь, все шуршали покупками, но сохраняли торжественное спокойствие, будто одно только решение приехать сюда в это здоровое, экологически чистое место сделало этих людей лучше.

– Доброе утро.

Джини узнала одного из постоянных клиентов, пока открывала вторую кассу. Какое-то время они с Йолой работали молча, обслуживая клиентов, но вскоре магазин опустел, и они смогли устроить себе небольшой перерыв.

– Чаю? – Джини направилась в глубь магазина, где находилась крошечная кухня.

– Мы можем поговорить? – Йола взяла чашечку чая, но казалась взволнованной. Джини застонала про себя. Она уже давно боялась, что Йола решит вернуться в Польшу. Она знала, что жених Йолы уговаривает ее вернуться домой вместе с ним, но до сих пор ей удавалось сопротивляться. Джини щедро платила ей, по ее словам, на сто процентов больше, чем она получила бы в Польше, и Йола любила свою работу. Но ее жених не сумел прижиться здесь – он до сих пор с трудом говорил по-английски – и возмущался всем ее успехам, хотя (или потому что) именно на ее зарплату он и жил. Йола не сводила с нее глаз.

– Джин, я думаю, что-то не так с вами… с магазином.

Джини удивилась.

– Я случайно подслушала ваш разговор на прошлой неделе… вы говорили подруге, что не хотите уезжать из Лондона…, но я не понимаю, что вы имели в виду.

Она поправила свои очки в черной оправе, ее маленькое личико сморщилось от напряжения.

Джини задумалась. Что она тогда сказала? И вспомнила: она жаловалась Рите на то, что Джордж договорился посмотреть дом на следующей неделе, а ей совершенно не хочется ехать с ним.

– Вы же не уедете? Не оставите магазин?

– Нет, ни за что. Я не брошу магазин, Йола, – решительно покачала головой Джини.

Но Йола все еще сомневалась.

– Буду честна. Джордж хочет переехать за город, но у меня нет никакого желания ехать туда. Обещаю тебе, Йола, я не откажусь от магазина.

– Но ваш муж? – Йола выросла в более традиционной культуре.

– Он не заставит меня, – убеждала ее Джини, хотя на мгновение почувствовала беспокойство.

– Я рада, – кивнула Йола, улыбаясь.

– А как же Польша?

– Нет, нет… пока нет… мой жених получил работу. Он тоже рад.

* * *

– Не забудьте, что на следующей неделе мы уезжаем.

Алекс продолжал налаживать с ней дружеские отношения.

– Завидую вам. Бретань чудесна в это время года.

– Наверное, – нахмурился Алекс.

– Постарайся изобразить радость.

– У меня столько работы. В галерее сказали, что если я не закончу к сентябрю, то потеряю место, и они не смогут включить меня в график до конца следующего года.

Они стояли в прихожей, Элли тянула Джини за руку.

– Пойдем, Джин, пойдем. Ну, пойдем же, хватит болтать.

– Уже иду, дорогая. Сходи за своим зонтиком, и мы возьмем его в парк.

Ее внучка была без ума от своего новенького зонтика, зеленого, с маленькими динозавриками, который она таскала повсюду, раскрывая и складывая, независимо от погоды. Джини показалось, что Алекс хочет сказать еще что-то. Приехали, подумала она. Сейчас я узнаю, почему последнее время он такой милый.

– Гм… Джин, я хотел спросить.

Джини подняла брови, ожидая, что он скажет.

– В общем… мне нужно больше свободного времени. – Он провел рукой по своим темным кудрям, забрызганным голубой и зеленой краской, и прислонился к стене возле лестницы. – Я хотел спросить, не могли бы вы оставаться с Элли почаще до конца лета?

У Джини во рту пересохло.

– То есть каждый день?

Алекс изобразил извиняющуюся улыбку.

– Это было бы здорово. Она ходит в садик два дня в неделю до обеда, а вы и так забираете ее на один вечер, так что разница небольшая. Я понимаю, просьба серьезная, но Шанти и слышать не хочет о том, чтобы Элли все время проводила в саду, а няню мы сейчас не можем себе позволить.

– Но Алекс, у меня же магазин.

– Да, я понимаю, но разве Йола не может сама справиться? Это же временно, – пожал он плечами.

Джини не верила своим ушам.

– Вообще-то нет, не может. Она на многое способна, но совершенно не разбирается в заказах и бухгалтерии.

Джини не стала продолжать: ей не нужно было оправдываться.

Алекс отвернулся, но Джини заметила, как напряглись его скулы. Он злился.

– Я могу забирать ее еще на один вечер, если это поможет. – Несмотря на неприязнь к зятю, она все же сочувствовала ему. – Извини, Алекс, я бы рада помочь, но ведь это мой бизнес. Я не могу бросить его на три месяца.

– Но если вы переедете за город, то все равно бросите его скоро. Джордж возместит все убытки, не так ли?

– Это к делу не относится. – Подобная самонадеянность вывела ее из себя, и она повысила голос. – Кстати, для твоего сведения, я не собираюсь переезжать за город.

Элли стояла у входной двери, сжимая в руках зонтик и наблюдала за ними.

– Знаете что, забудьте, – выпалил Алекс злобно. – Извините, что спросил.

– Я бы помогла тебе, если бы могла.

– Да, конечно, – бросил он на нее свирепый взгляд, а затем нарочито отвернулся.

– Алекс, перестань. Конечно, у нас были разногласия, но я отказываю не из-за этого. Я же сказала, что буду приходить дважды в неделю.

– Как угодно…

Он протиснулся мимо нее в узкой прихожей и нагнулся, чтобы поцеловать дочку, которая терпеливо стояла возле коляски: «Хорошей прогулки, Эл». Потом он вернулся, рывком отрыл дверь, ведущую на лестницу, и, перешагивая через две ступеньки, помчался в свою студию на последнем этаже, не проронив ни слова.

Джини взяла Элли на руки и крепко обняла ее, прежде чем спустить коляску по лестнице.

– Папа злится, – сказала девочка, как будто в этом не было ничего необычного.

Джини не нашла в себе силы ответить.

* * *

Когда она увидела Рэя, то почувствовала настоящее облегчение. Враждебность Алекса потрясла ее.

– Здравствуйте, рад вас видеть.

Рэй встал со скамейки, стоявшей на деревянном настиле возле пруда. Ей показалось, что сегодня он неотразим – в голубой хлопковой рубашке и джинсах, стройный и элегантный. Она поискала глазами мальчика.

– Где же Дилан?

– Отец повез его на детский музыкальный фестиваль, который он организует.

– Но вы все-таки пришли?

– Не хочется, чтобы вы думали, будто я избегаю вас после… В тот день вы были не в настроении. Привет, Элли, – улыбнулся Рэй.

Джини вытащила Элли из коляски и принялась крошить хлеб для уточек.

– Это вредно для них, – серьезно сказал Рэй.

– Он экологически чистый, я взяла его из своего магазина.

– Дело не в составе, а в самом хлебе, – засмеялся он.

– Да? Я думала, люди кормят птиц хлебом с незапамятных времен.

Элли радостно уплетала черствый кусок ржаного хлеба, который дала ей Джини.

– Бросай, дорогая, бросай его уткам.

Ее внучка аккуратно просунула кусочек через сетку, натянутую вокруг ограждения, а остальное запихнула себе в рот.

– Так оно и есть, но все равно птицам хлеб вреден. Он забивает им кишки и причиняет боль. Ничего удивительного в этом нет. Хлеб – это же переработанный продукт.

Джини задумалась.

– Наверное… Мне ли не знать, у меня же магазин здоровых продуктов.

– Для людей ведь, а не для уток.

Они оба засмеялись, и на мгновение их глаза встретились. Он смотрел на нее, и Джини почувствовала, как перехватило дыхание, а сердце бешено заколотилось в груди.

Она заставила себя отвести взгляд и тяжело опустилась на скамейку, осознав вдруг, что дрожит. Рэй остался стоять у ограждения, упершись локтями в деревянные перила и не сводя глаз с ее раскрасневшегося лица.

Девочка бегала по деревянному настилу, гоняясь за голубями, в полном восторге от безудержной свободы.

– У меня только что была очередная стычка с зятем. – Она стала говорить о чем угодно, только чтобы избегать его взгляда.

– Вы говорили, что у вас сложные отношения.

Джини кивнула, тщетно стараясь успокоить свое сердце.

– Он попросил меня присматривать за Элли всю неделю, чтобы он мог рисовать.

Рэй посмотрел на нее вопросительно, нежная улыбка играла на его губах.

– Что в этом плохого? – Он заметил возмущение на ее лице. – Ну конечно, это ужасно.

– Совершенно очевидно, – ответила она язвительно. – Никто не считается с тем, что я управляю магазином.

– Значит, вы ему отказали.

– И он нагрубил мне…, но теперь я чувствую себя виноватой. Конечно, он сплошное разочарование, но, думаю, нелегко приглядывать за ребенком, когда пытаешься подготовиться к выставке. Элли кажется такой тихоней, но на самом деле она ужасно упрямая.

– Он не может возить ее к няне пару раз в неделю?

– Шанти против; она и так проводит два дня до обеда в садике.

– Вы должны сделать все, что в ваших силах; но, в конце концов, это их проблема.

Джини посмотрела на него и кивнула.

– Вы правы, это их проблема, наверное. Но я не хочу, чтобы он снова портил мои отношения с дочерью или мешал мне видеться с Элли.

Рэй пожал плечами.

– Может, вам стоит больше доверять своей дочери.

– Я становлюсь параноиком, да? – вздохнула она. – Мы уже однажды прошли через ад, когда разругались с ним. Я не смогу пережить это еще раз.

Она объяснила ему, как поступил Алекс перед рождением Элли.

– Послушайте, я не пример для подражания, Джини. Я говорю себе то же самое про Нэт, пытаясь научиться доверять ей. И в итоге, я считаю, они нуждаются в нас не меньше, чем мы в них.

– Согласна.

Джини, полная решимости, встала, боясь продолжать столь личный разговор, но, как это ни странно, ей показалось, что она знает этого человека всю жизнь.

– Пойдемте на другую площадку, чтобы Элли было чем заняться.

– На бревно, на бревно, – распевала Элли, пока они поднимались по холму.

– Я удивлен, – сказал Рэй. – Дилан еще не умеет держаться на бревне.

– Она имеет в виду неподвижное бревно, а не то, которое качается.

Сердце Джини, наконец, пришло в норму, когда она держала внучку за руку, пока та перебиралась по подвешенным деревянным брусьям, но она все еще не смела взглянуть на Рэя.

– Теперь вы, – потребовала она, – попробуйте.

Она показала на гладкое бревно, которое лениво покачивалось на тросах, подзадоривая всех, кто приходил на площадку.

– Если подержите меня за руку, – ухмыльнулся он.

– Ну уж нет… Смотри, Эл, – сказала она, показывая на Рэя. – Рэй пройдется по качающемуся бревну и не свалится.

Она и не думала, что он сможет, но Рэй, не говоря ни слова, c легкостью запрыгнул на опорную стойку, вытянул руки в разные стороны как канатоходец и невозмутимо шагнул на бревно. Оно почти не шевелилось, пока он шел, лишь слегка раскачивалось под его весом.

Когда он дошел до другого конца, Джини услышала аплодисменты и, обернувшись, увидела группу взрослых и детей, которые наблюдали за его выступлением.

Маленький мальчик прыгал от восхищения.

– Еще раз, еще раз!

Рэй колебался.

– Хорошо, последний раз, – согласился он.

– Хвастун! – поддразнила его она, когда зрители разошлись.

– Это вы меня заставили.

– Да… Где вы этому научились?

– Я сбежал из дома и примкнул к бродячему цирку, когда был еще мальчишкой.

Джини пристально посмотрела на него.

– Ладно, я владею айкидо – равновесие и балансирование.

– Боевое искусство?

– Да, хотя и не совсем боевое, айкидо – это, в первую очередь, духовная практика… Я объясню вам когда-нибудь. У меня своя школа, клуб, на Арчвэй.

Джини поняла теперь, откуда у него это вышколенное спокойствие – и блестящая спортивная форма.

Элли заметила пару мальчишек постарше и осторожно ходила за ними вокруг деревьев на краю площадки.

– Шанти с Алексом уезжают на следующей неделе… в Бретань. Меня здесь не будет, – сказала Джини, не глядя на Рэя. Она стала нервной, беспокойной, чувствуя его близость.

– Давайте встретимся.

– Что вы имеете в виду? – уставилась она на него.

– Я имею в виду… давайте назначим встречу, Джини.

Его голос стал вдруг глубоким и напряженным, а зеленые глаза – глаза Дилана – блеснули огнем.

– Я… я не могу.

– Не можете или не хотите?

Джини вздохнула раздраженно.

– Рэй, я замужем, я не могу вот так вот просто встретиться с вами. Я едва знаю вас.

– Я всего лишь приглашаю вас в кафе! Я не имел в виду ничего неприличного, хотя…

Он не сдержал улыбки, заметив ее удивление.

– Только кафе, – повторил он с явным раскаянием.

Они оба засмеялись, но смех получился натянутым. Джини быстро огляделась по сторонам и подумала, не заметили ли окружающие, что происходит между ней и этим несносным человеком.

– Извините. – Он заметил ее внезапную тревогу. – Это был порыв. Я… давно уже не чувствовал ничего подобного… я подумал, что будет весело.

– Я же сказала, что не могу, – ответила она не слишком уверенно, он не мог не заметить этого.

Он сунул руку в карман куртки и достал визитку.

– На тот случай, если передумаете, – сказал он, протягивая ей карточку.

* * *

Джини не помнила, как они шли домой. Карточка Рэя лежала в кармане ее джинсов и, казалось жгла ей тело, которое словно бы проснулось, будто каждая клеточка вдруг вырвалась из долгого оцепенения. Впервые за десять лет…, нет, поправила она себя, впервые за всю свою жизнь она испытывала физическое желание, настолько сильное, что сердце готово было вырваться из груди.

Ухаживания Джорджа были сдержанными, уравновешенными; она вспомнила. Ее впечатлили его галантность и обходительность – он открывал перед ней все двери, не позволял ей платить за себя, возвращаться домой одной – и все это во времена безудержного феминизма. И он был забавным, веселым собеседником, который планировал каждый вечер как военную операцию, водил ее в театр в парке, на иностранные фильмы, в пабы у реки. У нее, медсестры, была изнурительная работа, платили мало, и ее так радовало, что в конце дня Джордж заедет за ней на своем белом кабриолете «AMG» и умчит к новым развлечениям.

Потом умер отец. Неожиданно. Когда он работал над очередной проповедью, у него случился инфаркт. Мама зашла к нему, не дождавшись его к ужину, и обнаружила, что он лежит ничком на собственном тексте. Джордж взял все в свои руки, приехал вместе с ней в Норфолк, нашел похоронную службу, оповестил родственников, организовал пирожки с яйцом и беконом на поминки, отвез свидетельство о смерти в администрацию города. Он не навязывался им в такое горестное время, а просто был рядом – молчаливый, сильный и заботливый. И Джини влюбилась в него.

Что касается физического влечения, с Джорджем все было по-другому, совершенно не похоже на взрыв эмоций, который вызывал в ней один только взгляд Рэя. Она толкнула белую калитку, ведущую к дому Элли, едва сдерживая бурю чувств, охвативших ее сердце.

VIII

– Нельзя сажать Риту рядом с Дэнни, он такой зануда, – задумчиво произнесла Джини.

– Не очень-то вежливо, – нахмурился Джордж. – Он постукивал ручкой по тщательно расчерченной схеме, над которой трудился несколько часов, а теперь она лежала на кухонном столе между ними; наконец, он обвел имя Риты и провел стрелку на другой конец первого столика.

– Это же всего лишь ужин; они могут пересесть после основного блюда. Хорошо, давай посадим ее между мной и Алистером.

Джини внимательно посмотрела на схему.

– Нет, так нельзя, потому что тогда Сильви окажется рядом с Алистером, а мы решили не сажать жен рядом с мужьями.

– Бардак! Мы сидим здесь уже несколько часов и до сих пор не разобрались даже с первым столиком! – рассердился Джордж и бросил на стол свою ручку.

– Знаешь, что, – просияла Джини, – зачем нам это глупое правило: мужчина-женщина-мужчина? Давай положим все имена в шляпу и будем вытягивать – первые десять человек посадим за первый столик, следующую десятку за второй и так далее? Будет оригинально, всем понравится. Давай рискнем, встряхнемся немного.

Джордж хотел возразить, но она заметила, что он сдержался.

– Гм… хорошо. Это может действительно сработать. Но что если я окажусь рядом с Марлин?

Они оба рассмеялись.

– Опасно.

– А ты застрянешь с Дэнни… или Саймоном Д.? Тоже опасно?

Джини нахмурилась.

– Конечно, нет. Ко мне это не относится, это же мой день рождения. Если мне не повезет, я выберу другое место, а вот всем остальным придется смириться с судьбой. Я выше этих скучных, буржуазных условностей.

– Хорошо. Хотя наверняка будет горячо, – ухмыльнулся Джордж.

– Надеюсь на это.

Он достал салатницу, и они десять минут вырезали имена гостей, которых надо было рассадить за четыре столика.

– Кто тебе попался? – Джини прикрыла рукой две бумажки, которые она вытащила.

– Твоя не слишком интересная тетя и жених Йолы. Несправедливо, он даже по-английски не говорит. А у тебя кто?

– Билл и Джон Карвер… правда, повезло? – улыбнулась Джини.

– Ты жульничаешь.

Джордж вырвал бумажки из рук жены и стал искать на них какие-нибудь опознавательные знаки.

Они снова рассмеялись.

– Тетушка М. – стоящее приобретение, она из того поколения, которое никогда не оставалось в долгу.

– Хотя это не всегда нравится собеседнику, – пожал плечами Джордж, улыбаясь. – Слушай, это же твоя вечеринка, все будет замечательно; давай закончим с остальными.

– Хорошо, но сначала чай. – Джини встала, чтобы наполнить чайник. – Жаль, что тетушка Норма не может приехать, мне будет ее не хватать. Поверить не могу, что она отправилась в поход в своем-то возрасте.

Она вдруг поняла, что произнесла эту ненавистную фразу, и хорошенько отругала себя.

Пока Джини ходила по кухне, доставала стаканы из шкафчика, чайные пакетики, проверяла срок годности молока, она чувствовала себя не в своей тарелке. Она согласилась встретиться с Рэем. Она убеждала себя, что этого никогда не будет, что она никогда не пойдет на встречу с мужчиной втайне от Джорджа. Но после встречи с Рэем в парке Джордж несколько раз назвал ее «старушкой» со свойственным ему покровительственным тоном, когда расхваливал загородную жизнь. Пока она набирала Рэю сообщение, в голове у нее крутилось: «Какого черта?».

Она успокаивала себя, что ничего еще не решено. Можно отказаться в любой момент. Но желание встретиться с ним омрачало даже такое простое занятие, как приготовление чая для мужа. Джордж был вне досягаемости, как будто ее предательство проложило между ними целую пропасть, поэтому она инстинктивно старалась обходиться с ним как можно лучше, бережнее, хотя сама понимала, что подобное поведение, вызванное чувством вины, – малодушно и недостойно.

* * *

Они встретились в парке, в шесть, на своем обычном месте около пруда с утками. Увидев его, Джини поняла, что напрасно она убеждала себя целую неделю, что не стоит приходить, на самом деле у нее не было никаких сомнений, что она пойдет.

«Как насчет кафе? Дж.» – написала она ему.

«Ура! Когда?» – ответил он.

Пока еще не случилось ничего страшного, убеждала она себя, и не случится. Это невинный флирт. Да, этот человек нравится ей, ну и что? Она была старой и глупой и, если верить ее семье, сама не знала, чего хотела. Но тем не менее вина и ложь уже появились.

– Я встречаюсь с Ритой завтра, – сказала она Джорджу.

Джордж оторвался от своего кроссворда, кивнул.

– На что пойдете?

Джини загружала посудомойку, вытирала ножи и вилки и ставила их ручкой вниз в корзину.

– Мы идем не в кино, просто проведем вечер вместе… Может, Лили присоединится к нам.

– Как Лили? Жаль, что она не придет на вечеринку, – заговорщически улыбнулся он, поправляя очки. – Осталось недолго, – добавил он весело.

Джини почти забыла о приближающемся дне рождения. Ей было не до этого. На самом деле единственное, о чем она думала, – это ложь, которую она сказала. И Рэй. Будто обе эти мысли отпечатались у нее на лбу и светились неоновыми огнями. Но, как ни странно, Джордж ничего не заметил.

– Кофе?

Она подошла к кофейнику, наперед зная, что ответит муж, так как усвоила все его привычки, словно они стали ее собственными. Несколько недель назад она решила бы, что это знание обнадеживает, утешает, но теперь оно раздражало. Ей хотелось бы, чтобы хоть один раз Джордж сказал: «Нет, знаешь что, сегодня я выпью, пожалуй, крапивный чай, дорогая».

* * *

И вот она здесь, дрожа от предвкушения, послушно идет к западным воротам парка, которые вели к главному входу кладбища Хайгэйт.

– Куда мы пойдем?

– Может, в новый греческий ресторан под холмом?

Рэй, казалось, нервничал не меньше, чем она. Куда подевались его размеренная сдержанность и плутовская улыбка, вместо них она увидела робость, которую прежде не замечала.

– Возвращайтесь, внуки, мы вам все простим, – нервно засмеялся он.

– Думаю, мне надо выпить.

– Мне точно надо.

Они оба фыркнули от смеха.

– Плохо дело, раз нам обоим нужно лекарство, чтобы быть вместе, – сказала она.

– Просто я столько раз представлял себе, как это будет, с тех пор как вы прислали сообщение, – признался Рэй к большому удивлению Джини.

Они шли, не глядя друг на друга. Джини, услышав его слова, сделала глубокий вдох и постаралась успокоиться. Она считала, что поступает глупо, поддаваясь фантазиям, и решила, что Рэя, несмотря на его очевидные заигрывания, просто влечет любопытство. Она не возражала, ожидая именно этого, но теперь ей показалось, что он в не меньшем смятении, чем она.

* * *

В ресторане было почти пусто, кроме одной молодой пары возле окна, которые пили пиво из бутылок и поглощали закуски с общей тарелки. Джини вздохнула с облегчением. Она вглядывалась в лицо каждого прохожего, пока шла с Рэем, боясь, что кто-то из ее многочисленных знакомых в этом районе заметит их вместе и расскажет Джорджу, между делом и без злого умысла, конечно. Ресторан был совсем новый, официанты – излишне заботливы, интерьер – слишком безупречный, словно кто-то должен был вдохнуть в это жизнь. Их провели к столику недалеко от другой пары – Джини решила, что большинство людей хотели бы чувствовать хоть какую-то компанию, когда ели вне дома, – но Рэй выбрал столик в дальнем конце зала.

– Что скажете? – спросил он, оглядываясь.

– Мне нравится… все хорошо, – честно ответила Джини.

Они сели напротив друг друга, заказали бутылку вина, и Джини снова почувствовала не поддающееся контролю трепещущее биение сердца, от которого мутило и кружилась голова. Она хотела встретиться с ним взглядом, вновь ощутить ошеломляющий накал эмоций, как в тот первый раз, но не решалась, поэтому стала передвигать приборы и разворачивать лиловую бумажную салфетку, которую затем аккуратно разложила на коленях.

– Ваше здоровье.

Они подняли бокалы. Она надеялась, что вино успокоит ее.

– Рассказывайте, – попросил Рэй, – рассказывайте все.

– Все о чем? – засмеялась Джини.

– О вас, о вашей жизни, где вы родились, кто ваши лучшие друзья… ваша любимая песня… вы любите морковку… все как обычно.

– Сколько у вас времени?

Они оба рассмеялись; благодаря удивительной связи между ними, им было совершенно безразлично, о чем говорить. Достаточно было просто сидеть рядом друг с другом, пока на улице спускались сумерки и официант зажигал свечу на их столике, и смотреть друг на друга без страха и стеснения.

– Вам действительно интересно?

Рэй кивнул.

– Я родилась в Норфолке, недалеко от Холта, мой отец был викарием англиканской церкви… ревностным, уважаемым… страшным. Он мог бы быть счастлив, если бы считал, что это воля Божья, но он воспринимал жизнь как суровую жертву. Не уверена, что он вообще обращал на нас внимание, так был увлечен своим призванием. Мама служила в церкви, у нее было доброе сердце, но жуткая неврастения. Мой брат был старше меня на два года. Он умер, когда ему было пятнадцать, и это выбило маму из колеи. Мои родители уже давно ушли в мир иной. Лучшая подруга детства – Мишель, наполовину канадка, уехала в Торонто. – Она сделала паузу, задумавшись, что бы Мишель сказала на все это. – Что еще?

Рэй хотел было заговорить.

– Да, вспомнила… я люблю морковку… или, лучше сказать, я равнодушна к ней… предпочитаю ее в сыром виде, а моя любимая песня… невозможно выбрать.

– Отчего умер ваш брат?

– Рак. Наверное, в наши дни он бы выжил, сейчас такие дети выздоравливают…

Она затараторила о чудесах науки и достижениях химиотерапии, чтобы не объяснять, что она на самом деле пережила, когда умер ее любимый Уилл. Она не говорила об этом с того самого утра, когда отец вошел к ней в комнату и сказал, что ее брат «теперь с Господом». Родители не смогли помочь Джини, а остальным, как ей казалось, было безразлично.

– Ужасно, – произнес Рэй.

Она все еще слышала крики Уилла. Перед смертью его привезли домой, и мама сама ухаживала за ним, ей помогала женщина из деревни, но каждый раз, когда они перекладывали его, днем или ночью, она слышала, как из последних сил, истерзанный и истощенный, он стонал – как будто у нее сердце вырывали из груди. «Ему лучше», – уверяла ее мама, и Джини верила ей, хотя читала правду в измученных глазах матери. Она и сама понимала, что желтый, истощенный призрак, который когда-то был ее братом, не сможет поправиться, но не могла даже думать о его смерти.

– Наверное, вас это убило, – сказал он, и по его лицу она поняла, что он знал, через что ей пришлось пройти.

– Это было давно.

– Это ничего не меняет.

– И да, и нет, – кивнула Джини.

Она почувствовала, как к горлу подступают слезы, невыплаканные за столько лет. Рэй взял ее за руку, но тут официант принес еду, и они отпрянули друг от друга как подростки, которых застукали на крыльце.

– Простите, на меня до сих пор что-то находит. – Она машинально взяла горячую питту и стала есть, хотя аппетита не было. – Теперь ваша очередь, – потребовала она, с трудом проглотив кусок. – Расскажите, что случилось с вашей подружкой, ради которой вы бросили жену.

Рэй отвернулся.

– Мы прожили вместе одиннадцать лет…, а потом она умерла. Обширная опухоль надпочечника. Она сказала, что устала, просто устала, ей показалось, что это, может, несварение желудка. Когда она, наконец, решила обратиться к врачу, нам сказали, что у нее опухоль размером с грейпфрут. Уже ничего нельзя было поделать, и она умерла через шесть недель. – Он посмотрел на Джини, в его глазах все еще горели отголоски первого потрясения. – В январе была десятая годовщина ее смерти.

– Мне очень жаль.

– Она много курила, – добавил он, словно до сих пор пытался найти объяснение случившемуся.

Они молчали, дожидаясь, пока тени прошлого не утихомирятся. Еда на столе оставалась почти нетронутой.

– Что вы сказали мужу?

– Что иду к своей подруге Рите и ее подруге Лили.

– Он будет расспрашивать?

Джини пожала плечами.

– Не знаю. Если у него опять будет маниакальное настроение, то он будет целую вечность расспрашивать, отчего да почему.

Она вздрогнула от этой мысли, удивляясь, как вообще решилась встретиться с Рэем. При упоминании Джорджа повисла неловкая тишина.

– Извините… не стоило об этом, – пробурчал Рэй, предлагая Джини тарелку с хумусом.

Джини намазала немного хумуса на питту и сказала:

– Я могла бы оправдаться тем, что у меня ужасный брак, что мой муж подлец или зануда или и то и другое, что я не люблю его, но…, – она посмотрела Рэю прямо в глаза, – но это не так.

Рэй ждал.

– Мы были счастливы.

Она остановилась, произнеся это слово, которое вдруг показалось ей совершенно неуместным. Задумавшись, она поняла, что уже очень давно не чувствовала себя по-настоящему «счастливой» с мужем.

Что бы ни случилось с ним много лет назад, это изменило его взгляд на жизнь. Ему уже не хотелось бывать в обществе, ходить в рестораны, в театр или в кино, даже когда она сама предлагала все организовать, – вот почему она привыкла ходить повсюду с Ритой.

– У нас был неплохой брак.

– Вам не надо меня убеждать. Тридцать с лишним лет совместной жизни – впечатляет.

Джини вздохнула.

– Конечно, я и не пытаюсь вас убедить, вы же понимаете?

Она заметила удивление на его лице.

На этот раз Рэй решительно взял ее за руку.

– Джини, я не хочу причинять тебе боль. Не могу сказать, что ты меня не привлекаешь, но пока ничего не произошло, мы можем разойтись, прежде чем кто-то пострадает.

Пострадает, подумала она. Какое сильное слово. Но ее разум отказывался представлять себе, что предполагают эти страдания. Еще ничего не было и не будет, повторяла она про себя как мантру, но с каждым разом ее убежденность все больше слабела.

– Давай забудем обо всем этом… и просто посидим вдвоем.

Он не сводил с нее глаз, и на этот раз она не отвернулась.

* * *

«Парк закрыт… уже больше одиннадцати».

Они свернули и пошли вдоль дороги, огибающей южный конец кладбища.

«Как больше одиннадцати?» Джини взглянула на часы, не веря, что они провели вместе больше пяти часов. Пять часов, которые пронеслись как мгновение.

Она была немного пьяна, и ночь окутала ее прохладой, словно плащом-невидимкой.

– Поцелуй меня, – попросила она, обернувшись к нему.

Не произнося ни слова, он подвел ее под тень дерева, нависавшего над оградой кладбища.

Она была совершенно не готова к этому. Когда их губы соприкоснулись, ее охватило абсолютнейшее блаженство, утолившее жажду, о которой она даже не подозревала.

– Боже, – вырвалось у него со вздохом. – Ты вся дрожишь, – добавил он, крепко обнимая ее.

– Все из-за тебя. – Ее смех тихо, трепетно зазвучал в ночном воздухе. – Я не могу пойти домой…, он заметит…

– Что заметит? Он уже спит, разве нет?

Джини кивнула, успокоившись.

– Я и забыла, что уже поздно… Надеюсь, но лучше мне вернуться. Не хочу, чтобы он звонил Рите посреди ночи.

Они стали подниматься по холму рука об руку, Джини была благодарна ему за поддержку.

– А что подумает Рита?

– Рита… она моя подруга… она тебе понравится.

Они замолчали, обдумывая, смогут ли их два мира слиться воедино.

– Мы еще увидимся, Джини? – спросил он тихо.

IX

– Ну что? – Рита сгорала от нетерпения.

– Гм…

– Что было? Давай же, дорогая, во всех подробностях, пожалуйста. Ничего не скрывай от меня.

– Я в магазине. – Джини перешла на кухню, но понимала, что Йола слышит ее. – Поговорим позже, ладно?

Она услышала, как Рита застонала от нетерпения.

– Не мучай меня. Ты же знаешь, я не умею ждать.

Джини рассмеялась.

– Встретимся в «Cafe Nero» через полчаса?

– Идет.

* * *

Риту переполняло сладостное предвкушение, когда они уселись поудобнее со своими капучино. В маленьком кафе было жарко и многолюдно, как обычно, много мамочек или нянечек с громоздкими колясками и топающими малышами – все это создавало веселую суматоху.

– Признавайся сейчас же, – приказала Рита, хлопнув по круглому деревянному столу.

– С чего же начать? – посмотрела Джини на подругу, внезапно смутившись. – Он чудесный, мы просто… не знаю… нашли друг друга. Как объяснить, что я чувствую к нему, чтобы не уподобляться при этом дешевому любовному роману? – Она замерла. – С ним так легко, мы говорили часами.

– Плевать на разговоры. Он поцеловал тебя?

– Да. – покраснела Джини.

– И? – Рита в нетерпении нагнулась к подруге.

Джини глубоко вздохнула.

– Блаженство.

Рита хлопнула в ладоши.

– Ура… Ты заслужила это, дорогая.

– Правда?

– Еще бы. Когда муж двадцать лет отказывается заниматься с тобой сексом.

– Только десять.

– Не придирайся, дорогая. Поверь мне, ты это заслужила. Это только похоть или ты влюбляешься в него?

– Я даже мыслить ясно не могу. Мы договорились не давать определений. Пусть будет так, как есть.

Рита фыркнула.

– Слишком сентиментально, нет? Ты же со мной разговариваешь, миссис Л. Можешь договариваться о чем хочешь с этим парнем из парка, но мне ты просто обязана сказать. Ты влюбилась?

Джини вдруг неизвестно почему заплакала.

– Что с тобой, дорогая? – Рита взяла ее за руку, сожалея о своих словах. – Я не давлю на тебя.

– Дело не в тебе, просто… я не знаю. Рита, я замужем, и Джордж – порядочный человек. А Рэй… он замечательный. Я ни к кому не испытывала таких сильных чувств, даже к Джорджу, не так… и я не знаю, что делать.

Рита достала из сумки и протянула ей бумажный платочек из упаковки.

– Дорогая моя…

– А что если Рэй просто играет со мной? Что, если я влюблюсь в него, а у него все несерьезно? Я же о нем почти ничего не знаю, да мне все равно, но что если… что если все это – забава для него? А если нет? Я же не брошу Джорджа. Завтра мне шестьдесят.

Рита всплеснула руками.

– Ты просто помешалась! Какое отношение к этому имеет твой возраст? Любви все возрасты покорны. Послушай, а по его поведению похоже, что он играет с тобой? – с тревогой спросила подруга.

– Нет, совсем нет, ни капельки.

– Вот и хорошо. Но Джини, пока все только начинается, как ты сказала: ты знаешь его всего две недели. Пока что тебе ничего не надо предпринимать.

– Просто закрыть рот и наслаждаться?

– Наверное, да, – пожала плечами Рита.

– И дальше врать Джорджу? В тот вечер он не спал, когда я вернулась домой, он чуть ли не обезумел от беспокойства. Все, как обычно: вглядывался в мое лицо, сказал, что я пьяна (хотя я не была пьяна, по крайней мере не от вина), устроил мне допрос с пристрастием – в каком баре я была, почему так долго, почему Лили не привезла меня домой, как обычно. Было ужасно. Похоже на ревность, но это не так. Нет, он и мысли такой не допускает, чтобы я была неверна ему. Просто он паникует, когда не может контролировать меня. И вот теперь у меня появилась тайна.

– Но сказать ему сейчас, когда и говорить-то пока не о чем, да все это может ни к чему и не привести, будет жестоко, тебе не кажется?

Джини кивнула.

– Наверное…, но мне так плохо, Рита. Я почти жалею, что встретила его…, тогда я могла бы вернуться к своей прежней, спокойной жизни.

– «Почти» – ключевое слово. – Рита вскинула брови, и Джини рассмеялась.

– Да, хорошо.

– Конечно. В любом случае, если тебе действительно так тяжело, ты можешь просто прекратить отношения и никогда больше не видеться с ним.

С минуту они молчали.

– Я так и думала, – вздохнула Рита. – Нелегко, я не знаю, что посоветовать. Ты выяснила, чем он занимается?

– У него школа айкидо, что-то вроде клуба для мальчиков, на Арчвэй.

– Значит, не ночной клуб. Это хорошо. Нам нравятся боевые искусства, они дисциплинируют и формируют характер.

– Рада, что ты одобряешь, – рассмеялась Джини.

– Ты же понимаешь, я просто беспокоюсь о тебе, – хлопнула она в ладоши. – А теперь перейдем к действительно важным вопросам… С кем я сижу на ужине?

* * *

Перемирию между Джини и Алексом настал конец. Отпуск явно пошел наперекосяк. Дождь лил как из ведра, крыша протекала, и Шанти вернулась простуженная. И вот дома ему пришлось разгребать горы дел без помощи своей строптивой тещи, так что Джини понимала, почему он в плохом настроении.

– Привет, заходите. – Он хлопнул дверью за Джини, когда она привела Элли из парка, и изобразил притворную радость при виде дочери.

– Как погуляла, дорогая? Покачалась на качелях? Покормила уточек?

Элли сморщила трагическую мордочку.

– Дин не дал мне ударить по мячику… он эгоист.

– Кто это, Дин? – рассмеялся Алекс и посмотрел на Джини.

– Дилан… он часто гуляет в парке, когда мы приходим по четвергам.

Джини принялась расстегивать ремни на коляске, чтобы выпустить внучку, но краска стыда неумолимо заливала ей щеки.

Выпрямившись, она сразу поняла, что Алекс все заметил и внимательно рассматривал ее.

– Это тот мальчик, с которым я видел вас пару недель назад?

– Когда? – затаила дыхание Джини.

– Я видел, как вы шли с мужчиной и маленьким мальчиком. Я возвращался из города. – Он принялся грызть ноготь на пальце. – Я и забыл.

– Рэй – дедушка Дилана, он, как и я, водит своего внука гулять в парк по четвергам. Мы разговорились, а дети, несмотря на слова Элли, играют вместе.

– Как мило.

– На детской площадке всегда завязываются дружеские отношения, Алекс.

Джини запретила себе переживать, но по дороге домой она разнервничалась. От Алекса всегда одни неприятности.

В тот четверг она с ужасом шла в парк – а вдруг Рэй передумал, а вдруг она разочаровала его, а вдруг он избегает ее и не придет? В то же время она жаждала видеть его. Теперь у нее были две жизни: она машинально продолжала заниматься своими делами, точно так, как последние десять-двадцать лет, но ее настоящая жизнь – жизнь, наполненная невыразимым счастьем, протекала совершенно отдельно, в тайном месте, рядом с Рэем. Ее раздражало, когда люди отвлекали ее; они мешали ей думать о нем. Единственным исключением была Элли. Время, проведенное в ее компании, всегда казалось волшебным, когда все волнения забываются, и можно жить так, как ее внучка – жить мгновением. Затаив дыхание, она завернула за угол, к детской площадке. Он был там, как обычно, и явно искал ее. От одного взгляда его зеленых глаз ее сердце возликовало. Следующие полтора часа пролетели как во сне. Они говорили, носились за детьми, Рэй снова блеснул своим мастерством на качающемся бревне, потом чай в кафе.

– Еще по бокалу вина? – спросил он, когда они шли к воротам, но она не хотела ничего планировать до дня рождения. – А потом ты будешь слишком стара для свиданий, – поддразнил он, и она шлепнула его по плечу. Когда они прощались, он шепнул:

– Мне так хочется поцеловать тебя в честь дня рождения…, но, думаю, это не совсем прилично, учитывая обстоятельства, – показал он на детей, ухмыльнувшись.

– Потерпи немного, – шепнула она в ответ.

X

– Мам, что будем делать с Элли? Я не хочу, чтобы она мешалась под ногами во время вечеринки. Я подумала, может, я приеду с ней пораньше, и она поужинает здесь, а потом мы уложим ее наверху, она будет спать, когда гости соберутся.

Джини сомневалась, что это лучший вариант для ребенка, но она уже давно решила не вмешиваться в планы дочери насчет Элли; это вызывает только раздражение. В любом случае с Элли никогда никто не оставался, кроме нее самой, так что выбора не было.

– Хорошо, дорогая, можешь оставить ее здесь и поехать домой, чтобы переодеться. Не забудь, что организаторы приедут примерно к четырем. Это помешает Элли поужинать? Они займут кухню.

Шанти вздохнула.

– Не знаю, как лучше. Я совсем забыла про них. Если на кухне будет много народу, мы ни за что не усадим Элли ужинать. План Б: мы привезем ее поздно вечером, уже накормленную и выкупанную. Вечеринка начнется в семь тридцать, а мы приедем к семи и прихватим с собой складную кроватку.

– Хорошо, как скажешь.

– Я так волнуюсь, мам. Будет потрясающий вечер. – Ее дочь любила вечеринки. – Ты уже решила, какое платье наденешь – голубое или серебряное?

Джини рассмеялась.

– Ни то ни другое. В голубом я выгляжу на сто пятьдесят, а в серебряном меня все видели уже раз десять. Нет, я решила побаловать себя новым платьем. Это новинка.

– Замечательно, а какое оно? Элл, нет! Положи, это грязно. Извини, мам, Элли что-то подобрала… Элли, я сказала, нет, отдай мне, отдай! – Послышался рассерженный крик ее внучки и возня. Джини улыбнулась про себя. – Это одна из тех жутких полистироловых упаковок, вымазанная Бог знает чем. Лондон – мерзкий город.

Джини не хотела отвечать на это вечное недовольство.

– Оно черное.

– Что черное?

– Мое новое платье. Оно черное, довольно простой фасон, с широкими полосками… облегающее.

– Оооо, сексуальное. Наверняка, папе нравится.

– Он еще не видел. Но мне в нем комфортно.

Джини не очень-то увлекалась модой. Ей нравилась красивая одежда на других, но самой думать, что ей подойдет, – это было для нее настоящим мучением. Воспитанная родителями, которые считали красивые тряпки и безделушки оружием дьявола, в детстве она носила только практичную одежду, в основном великоватую для нее и мрачную. Бунтарские подростковые годы прошли мимо нее; она была слишком ошеломлена смертью брата и в каком-то смысле так и не оправилась. Обычно именно Шанти уговаривала ее купить себе что-то новое, чему Джини поддавалась всегда с большой неохотой. Но это черное платье Джини выбирала особенно тщательно, даже обратилась за советом к продавцу-консультанту в маленьком бутике, вместо того чтобы сделать, как обычно – застенчиво прятаться между рядами одежды, схватить то, что очень похоже на старую одежду, и бежать – как будто она участвует в ограблении. Стоя в платье перед зеркалом, а консультант кивал в знак одобрения, она думала о Рэе и старалась увидеть себя его глазами.

– Прекрасно, мам, это твой вечер. Уверена, ты будешь выглядеть сногсшибательно.

– Кстати, Шанти… подожди секунду. – Джини хотела поговорить с дочерью без свидетелей. – Алекс в порядке?

– Да. Почему ты спрашиваешь? – Ее дочь насторожилась, как всегда, когда говорила об Алексе с матерью.

– Он кажется мне таким изнуренным. Ты знаешь, он просил меня забирать Элли каждый день все лето, пока он не подготовит свою выставку?

Последовала пауза.

– Нет, нет, я не знала. Что ты ответила?

– Я сказала, что не смогу. Я не могу бросить магазин. Послушай, не говори ему, дорогая. Он был так… разочарован тем, что я не смогу помочь.

– Но вы ведь поладили друг с другом, да?

– Конечно, конечно, все прекрасно, – соврала Джини.

– Я чувствую себя виноватой, что он вынужден столько времени уделять ребенку, но у меня нет выбора, – вздохнула Шанти. – Как думаешь, может, нам возить Элли к няне? Только на лето?

– Думаю, это зависит от няни. Кажется, многие мамы в наши дни так и делают.

На самом деле ей было не по себе от одной только мысли о том, что ее драгоценную Элли доверят совершенно незнакомому человеку.

– Но, наверное, мы уже не успеем найти няню за такое короткое время… по крайней мере, хорошую.

– Извини, что я не смогла помочь, дорогая.

– Что ты, мам. Это не твоя проблема. У тебя и так будет много забот с переездом.

Джини сдержалась. Переезд. Она совершенно забыла про этот гипотетический переезд.

– Поговорим завтра, – сказала Шанти. – Мне пора, мам.

Если ее дочь чувствовала себя виноватой, то она тоже. С тех пор как она стала бабушкой, она не могла четко очертить круг своих обязанностей дома, будто она ходит по зыбучим пескам. Это действительно ее «третья жизнь», как уверяла тетя Норма, или она все еще, в первую очередь, жена, мать и бабушка?

* * *

Но какими бы запутанными ни казались ей ее обязанности, на следующее утро Джини проснулась с четким понимаем того, что теперь она пенсионерка – гражданка пожилого возраста, как принято говорить. Как это произошло? Она вспоминала, как сама относилась к людям этого возраста лет десять назад. Рита говорила, что их поколение – поколение демографического взлета – отличается от других, у которых не получилось плавного перехода к старости, но разве не каждое поколение думает так?

Дверь открылась, и Джордж просунул свою голову, расплывшись в улыбке. В руках он держал поднос, безупречно сервированный вазой с алой розой, серебряной подставкой с поджаренным хлебом, стеклянной тарелочкой с мармеладом, сложенной салфеткой возле вареного яйца, горячим кофейником, голубой фарфоровой чашкой и таким же молочником. Возле вазы лежала открытка и длинный, обернутый в золотую бумагу подарок.

– С днем рождения, дорогая.

Джини заставила себя сесть в кровати, чтобы взять поднос.

– Спасибо, Джордж. Как мило.

Как обычно, он раздвинул занавески и, как обычно, сказал про погоду.

– Там изумительно, сегодня идеальный день. – Он присел на кровать. – Давай, – торопил он, – открой.

Джини рассмеялась.

– Хорошо, хорошо, дай мне проснуться…

Ее тронуло рвение мужа. Достав подарок, она задвинула Рэя как можно глубже в сознании.

Это была темно-голубая кожаная коробка с золотой гравировкой, а внутри – прекрасные наручные часы в серебряной оправе, с изящным прямоугольным циферблатом и серебряным ремешком.

– Они чудесны, дорогой, просто чудесны! – ахнула Джини. Она надела часы на руку и помогала ему застегивать их.

– Да, тебе действительно идет, – сказал он, довольный собой.

Она потянулась к нему, чтобы поцеловать, и на этот раз он обнял ее, нежно прижимая к себе. Она и не помнила, когда он последний раз делал это, и с трудом сдержала слезы, подумав о том, что они потеряли.

– Ты догадалась? Я ведь не мог подарить тебе что-то другое при моей-то одержимости часами, даже если они тебе и не нужны.

Джини рассмеялась, покачав головой.

– Я давно мечтала о таких, но совсем не думала о подарках. Мне очень нравится.

Она не стала сдерживать слезы. Джордж, ужаснувшись, взял ее за руку.

– Что с тобой, старушка?

Джини улыбнулась сквозь слезы. Если б только он перестал ее так называть! В этих словах словно сконцентрировались все проблемы их отношений.

– Ничего. Все в порядке…, просто слишком много переживаний.

– Шестьдесят лет – это важная дата, особенно для женщины, – кивнул Джордж.

– Почему для женщины?

– Ну, ты понимаешь, мужчина всегда остается мужчиной.

– Правда?

Джордж смутился, заметив раздражение в голосе жены.

– Видимо, все зависит от восприятия.

В любой другой день Джини потребовала бы объяснений; ведь она точно знала, что он хочет этим сказать. Но сейчас она прикусила язык и решительно перевела внимание на завтрак – постучала вареным яйцом и налила себе кофе.

– Чем займемся? – спросила она, доедая тост.

Джордж бесцельно бродил взад-вперед по спальне.

– Это твой день, тебе выбирать. Ты ведь не поедешь в магазин, да?

Джини покачала головой, задумалась на минуту.

– Нет, Йола справится сама. Знаешь, что? Раз сегодня такой чудесный день, хочу поехать в Кенвуд и пообедать там.

Джордж одобрительно кивнул.

– Значит – в Кенвуд.

* * *

– С ума сойти! Ты выглядишь потрясающе… такая краса-а-авица!

Джордж стоял, прислонившись к камину, в гостиной, стараясь не мешать организаторам. Он надел свой допотопный смокинг и черный галстук, его седые волосы были аккуратно расчесаны на пробор и прилизаны, а на ногах – черные бархатные тапочки с монограммой. Она считала, что в этой вечерней одежде он выглядит изысканно и благородно – как человек, который, возможно, был игроком, но, бросив это, стал невротиком. Джини кружилась по комнате.

– Потрясающее платье.

– Хорошо. – Она помахала рукой, любуясь своими новыми часами, и улыбнулась Джорджу.

Он подошел и взял ее руки в свои.

– Джини, я хочу, чтобы сегодняшний вечер прошел идеально. Ты заслуживаешь этого.

Внезапно она заметила ранимость и беззащитность во взгляде своего мужа. Возможно, так он просил прощения за то, что ее жизнь прошла впустую?

В дверь позвонили.

– Наверное, это Шанти.

* * *

Гостиная походила на сказочную страну. Солнце клонилось к закату; мерцающие полоски света и отблески высоких бледных свечей оживили обычно темную комнату и подчеркнули безукоризненную белизну скатертей и блеск хрусталя, бутоны бледно-розовых роз, яркие вечерние наряды собравшихся гостей.

Джордж рассмешил всех рассказом о том, как они рассаживали гостей по случайному принципу, и понеслись разговоры. Джини поняла, что она уже пьяна. Как только Элли уложили спать в одной из свободных комнат, и приехали первые гости, что-то словно щелкнуло внутри нее. Она перестала думать и позволила напряжению последних недель раствориться в мягком потоке шампанского. Ничто не беспокоило ее больше, никто не беспокоил. Завтра, следуя неизменному порядку вещей, наступит новый день.

Оглядев столики, она улыбнулась необычному смешению гостей. Алекс из кожи вон лез, чтобы понравиться Рите; Йоле совершенно очевидно до смерти наскучил монолог Дэнни; Марлен, ее старая партнерша по теннису, бомбардировала соседку Сью своими комментариями правого толка. Шанти повезло сидеть рядом с симпатичным мужем кузины Джорджа. Но в целом они были рады, что пришли, и Джини чувствовала, что им доставило удовольствие появление перед ними копченого лосося и жареной утки и, наконец, шоколадного пирога с клубникой.

– Тебе весело? – шепнул ей на ухо Билл, муж Риты. Джини нравился Билл. Он был спокойным, честным, прямолинейным и скромным, несмотря на миллионы, которые ему принесли магазины для садоводов. На мгновение она задумалась, известно ли ему что-то про Рэя, но сегодня ей было все равно.

– Замечательно.

– Это те самые часы? – Он взял ее за кисть. – Хорошие.

– Ты знал? – спросила она, смеясь.

– Все знали, кроме тебя, Джини. Джордж как одержимый носился с этой идеей последние несколько месяцев. Он подключил Риту, Шанти, меня, Йолу; все мы должны были посоветовать ему, какие выбрать.

– И ты согласился?

Билл рассмеялся.

– Конечно, нет. Джордж, эксперт в часах, «включил босса» и настоял на кожаном ремешке. Шанти считала, тебе больше понравятся римские цифры. А я…, – он погладил себя по груди, – я предложил плетеный ремешок. Это более современно, как ты думаешь? Еще рано погружаться в традицию.

– А Рита что предложила?

– Рита… она посоветовала ему подарить тебе «Астон Мартин».

– Она совершенно права, – вставил Джон Карвер, гей и гламурный дизайнер интерьеров, который помогал им оформить дом. – Я всегда говорил, у девушки никогда не бывает слишком много «Астонов».

* * *

– Мне бы хотелось сказать несколько слов о Джини. – Речь Джорджа последовала за приказным звоном вилки тетушки М., которой она постучала о свой хрустальный бокал.

– Мы женаты тридцать два года, и, на мой взгляд, она лучшая жена во всей Англии… «Тише! Тише!» – пронеслось по комнате, пока Джордж поправлял очки в ожидании тишины.

– Мы познакомились, многие из вас знают, как, – но я все равно расскажу, потому что оно того стоит, – в кино. Если быть точным, в Ислингтоне, мы смотрели «А теперь не смотри» с Джули Кристи, мой друг был без ума от нее. Посреди фильма мы услышали крик в ряду сзади нас. «Помогите! Быстрее, человек без сознания…» и кто-то еще кричал: «Здесь есть врач?». Я растерялся, так что мне стыдно признаться, но я просто сидел на своем месте, пока не включили свет. Но вдруг я увидел ее – красавицу с темно-каштановыми волосами, она спускалась вниз между рядами. Все в зале были, казалось, парализованы. Мы просто смотрели, как тот несчастный скрючился и задыхался. И тут, без тени суеты, она нагнулась к нему и дотронулась до его руки. «Привет… как вы?», – спросила она. – «У вас был приступ». Парень, совсем еще молодой, сразу открыл глаза и огляделся в недоумении. «Вы эпилептик?» – спросила девушка, но он покачал головой. «Нет… нет, все в порядке. Со мной все хорошо…». Но он был белым как мел, и вспотел, и выглядел совсем не хорошо. Она помогла ему сесть и отерла пот с лица.

В общем, вызвали скорую, и его увезли. Но Джини, а это была она, вела себя так спокойно, заботливо, уверенно с тем парнем, что ей, когда она вернулась на свое место, все зааплодировали, – Джордж сделал паузу, понимая, что все внимание обращено на него. – Я влюбился по уши. Сказав другу, что должен выяснить, кто эта девушка, я к концу фильма поспешил к выходу и стал ждать ее возле кинотеатра.

Джини попыталась вспомнить девушку, о которой он рассказывал. Она уже и тогда, когда встретила Джорджа, была очень серьезной, хотя и старалась держаться как можно дальше от мрачного дома священника в Норфолке и его всепоглощающего чувства долга, и никогда не казалась беззаботной, легкомысленной. Балагуром в семье был именно ее брат Уилл, который тщетно пытался найти ключ к чувству юмора родителей. Именно он заставлял Джини хохотать до слез. Она послала брату мысленный поцелуй, улыбаясь тому, что он сказал бы о том, что его младшей сестренке стукнуло шестьдесят, если бы был сегодня здесь.

Джордж продолжал.

– Когда она вышла, мы с другом подошли к ней и заговорили о том, что случилось. Она была с подругой: обе медсестры, и мы отправились выпить по стаканчику. А остальное… – он протянул руку к жене, – история. Это не говоря о том, – сказал он, когда аплодисменты стихли, – что Джини святая…

– Она терпит тебя уже тридцать лет, да? Некоторым везет, – ехидно произнес чей-то мужской голос, и Джордж ухмыльнулся.

– Действительно, мне повезло, но я с ней, как на пороховой бочке, она темпераментная, настойчивая и не спускает мне ни одного промаха, но она самая верная, искренняя и терпеливая подруга, о которой только можно мечтать.

Это заявление вызвало новую бурю аплодисментов и возгласов. Джини повесила голову, ошеломленная жестокостью всей этой сцены. Она подняла глаза и поймала настороженный взгляд Риты.

Джордж замолчал и казался несколько потерянным. Джини чувствовала, что все затаили дыхание, и вдруг в тишине раздался его голос, негромкий, но уверенный: «Мне больше нечего добавить, кроме того, что я люблю ее, всегда любил и всегда буду любить», – произнес он, окинув взглядом собравшихся. И с этими словами он сел на свое место, словно у него ноги подкосились.

Гости молчали, уважая столь проникновенные признания. Джини заметила слезы в глазах Шанти, как и у многих других, включая ее саму. Она уловила взгляд Алекса, который смотрел на нее с подчеркнутым уважением. Она почувствовала, как Билл обнял ее.

– Давайте поднимем бокалы за нашу дорогую Джини, которая, думаю, вы со мной согласитесь, выглядит просто потрясающе, – с легкостью нарушил тишину Джон Карвер, и все встали с бокалами в руках. – За Джини… С днем рождения!

– Речь! Речь! – От нее требовали ответа.

Джини покачала головой, рассмеявшись.

– Лучше я вас пожалею, скажу только большое спасибо за то, что пришли разделить со мной этот праздник, и, очевидно, особую благодарность следует выразить Джорджу за прекрасную речь.

Она подошла к мужу и поцеловала его. Он казался утомленным.

– Это было потрясающе.

– Это было искренне, Джини, каждое слово, – улыбнулся он.

Алекс открыл настежь высокие окна в гостиной, впустив внутрь теплую апрельскую ночь, и гости вышли на террасу, выходящую в сад, где горели фонари и свечи.

– Чудесная вечеринка, дорогая, – сказала подошедшая к Джини Рита, обнимая ее за спину.

– Как твои соседи?

– Прекрасно. Я понимаю, ты с Алексом редко видишься, и, конечно, он самовлюблен до неприличия, но он неплохой собеседник, когда старается. Надеюсь, ты замолвишь за меня словечко.

– Как будто я твой агент, дорогая. – Рита оглянулась, не подслушивает ли кто. – Ты в порядке?.. Это, наверное, было нелегко.

Джини покачала головой.

– Чувствую себя мерзко.

– Он ведь действительно говорил искренне, – сказала Рита.

– Не начинай…

– Мм…, – расцеловала ее Шанти. – Это было просто потрясающе. Тебе понравилась папина речь?

Джини крепко обняла дочь.

– Конечно. Мне все очень понравилось. Спасибо, дорогая, я так рада, что ты убедила меня устроить вечеринку.

Шанти скорчила недовольную рожицу.

– Рита, ты не представляешь, как тяжело было ее убедить: «Я ненавижу вечеринки… Я не хочу праздновать… Это все суета и болтовня…».

Рита рассмеялась.

– Она упрямая старушка, но мы любим ее.

* * *

Наконец они с Джорджем остались снова одни, сидели на кухне, свежий ночной воздух проникал через открытые двери, одинокая свеча горела между ними. На столе стояли тарелки с остатками, обернутые в пищевую пленку, и коробки с бокалами, за которыми заедут утром из ресторана. Джордж доедал холодную утиную ножку.

– Это время мне больше всего нравится, – сказал он.

– Когда все гости уйдут? – Джини улыбнулась и скинула туфли под стол. – Понимаю тебя.

– Кажется, все прошло хорошо?

– Замечательно. Как ни странно, мне кажется, всем понравилось.

– Жених Йолы, кажется, был немного сбит с толку, и, по-моему, Беа чувствовала себя не в своей тарелке.

– Наверное, она плохо слышала, что говорят, в таком шуме. Хотя я все равно рада, что она пришла.

Беа была их соседкой, ей пошел девятый десяток. Они знали ее столько же, сколько друг друга.

Они поболтали немного, а затем Джордж встал и взял Джини за руку, поднимая ее со стула.

– Пора в постель, – зевнула Джини, но Джордж не выпускал ее.

Неожиданно он нагнулся к ней и поцеловал в губы. Это был долгий, страстный поцелуй. Джини замерла. Нет, подумала она, не надо, пожалуйста… не сейчас. Она почувствовала, как он обнимает ее, ласкает, стягивает бретельку с левого плеча и целует обнаженную кожу. Он порывисто дышал.

– Джордж…, – слегка отстранилась она, но он словно не заметил.

– Джини… пойдем наверх… пожалуйста.

Он снова поцеловал ее в губы – с невыносимой, отчаянной страстью, и дрожь прошла по всему ее телу. Будто он делал то, что должен был сделать, стиснув зубы. Он тянул Джини к двери, крепко держа ее за талию, а потом, внезапно передумав, пошел в гостиную и усадил ее на диван. Десять лет она желала его, тосковала, но то, что происходило сейчас, казалось ей омерзительным. Проблема была не в Рэе, она почти не думала о нем; нет, она разозлилась, она была в бешенстве от того, что Джордж хоть на секунду допустил мысль, что имеет на это право.

– Джордж, прекрати… пожалуйста… не так…

Но он продолжал.

– Джордж! – На этот раз она закричала.

Она с силой оттолкнула его и поднялась с дивана, тяжело дыша.

Ее муж завалился на подушки, очки перекосились, а на лице застыла такая мрачная тоска, какой она никогда не видела.

– Прости… прости…, – прошептал Джордж под ее пристальным взглядом. – Ты была такой красивой сегодня. Джини, я подумал… после стольких лет… ты этого хочешь. Он прищурился, глядя на нее.

Джини почувствовала, что силы покидают ее, и опустилась на диван рядом с мужем.

– Не так, Джордж. Не так неожиданно. Прошло десять лет…

Джордж грустно взглянул на нее своими совиными глазами.

– Уже десять лет?.. Я и не задумывался.

Повисла тишина.

– Значит, ты больше не хочешь?

– Хочу…, конечно…, хотя это немного странно после стольких лет. Это ведь не я прекратила, – вздохнула она в отчаянии. – Но, Джордж, ты до сих пор не объяснил, что произошло, почему ты внезапно потерял желание заниматься со мной любовью.

Она смотрела, как ее муж теребит запонку на правом рукаве, пытаясь продеть ее в петлицу на манжете рубашки. Это был тяжелый золотой диск с монограммой, который подарил ему отец, когда ему исполнился двадцать один год, слишком большой для петлицы. Она нагнулась и помогла ему, ожидая, что он скажет.

– Почему, Джордж? – произнесла она, наконец, в тишине.

На мгновение их взгляды встретились, но он нервно отвернулся.

– Нет никакой причины, – ответил он по-детски, угрюмо.

Джини встала.

– Я слишком стара для всего этого, – прошептала она устало, почувствовав внезапно, что действительно слишком стара, чтобы снова слушать его прежнюю ложь.

– Правда, нет причины… я не могу объяснить, – упрямо повторил Джордж.

– То есть «не хочешь» объяснить.

Она схватила свою бледно-голубую шерстяную накидку, которая лежала на спинке кресла. Сделав последнюю попытку, она встала, скрестив руки, и обратилась к нему, развалившемуся на подушках.

– Взгляни на это с моей стороны, Джордж. Допустим, мы занялись бы сексом сегодня. Я бы подумала: «Прекрасно, мы снова в строю». Я не задаю никаких вопросов, просто надеюсь, что все, что бы там ни было, оно прошло. А потом ты снова оттолкнешь меня. – Она смотрела на него вопросительно. – Не думаю, что смогу смириться с этим.

Джордж нехотя кивнул.

– Все, что я говорил о тебе сегодня, – правда, Джини. Я люблю тебя. Всегда любил и всегда буду любить.

Она кивнула, зная, что, по крайней мере, это – правда.

– У нас все стабильно, разве не так…? Мы с тобой?

Джини взглянула на него.

– То есть с сексом проблемы…, но в остальном… Я не смогу без тебя.

Джини отвернулась. Внезапно она почувствовала себя слишком измотанной, чтобы произнести хоть слово. Они перестали понимать друг друга. Она знала, что он до сих пор что-то скрывает: она заметила это в его взгляде. А теперь и у нее появилась своя тайна.

– Доброй ночи, Джордж.

– Доброй ночи.

* * *

– Как автобусы – ждешь их сто лет, и вдруг сразу два появляются.

Рита поднималась на холм, Джини старалась не отставать. Наверху ревел ветер, они остановились, чтобы перевести дыхание, перед ними открывался вид на Лондон, за Хитом.

– Не смешно, – возразила Джини, хотя обе не удержались от смеха.

– Правда, дорогая, нам пора готовить кресла-каталки, а не отбиваться от похотливых поклонников!

Джини отправила Рите сообщение на следующее утро. Несмотря на усталость, она провела бессонную ночь после размолвки с Джорджем. В пять утра она спустилась на кухню и встретила восход, перебирая клубнику, оставшуюся после вчерашнего.

– Или надо было позволить ему? – Этот вопрос терзал ее всю ночь. – Если бы я позволила, возможно, это упростило бы все…, помогло бы вернуть прежние отношения.

Рита глотнула воды из бутылки, которую несла, и вытерла губы тыльной стороной руки. Даже в этот момент она выглядела безукоризненно в серых облегающих спортивных брюках и розовой футболке из лайкры.

– Если тебе показалось, что не стоит, значит, не стоит. Вот и весь разговор.

– Вот так просто? Мы можем присесть на минутку?

Внезапно у Джини закружилась голова. Скамейка была мокрой, и она решила, что ночью шел дождь.

– Тебя это так сильно мучает, – с тревогой посмотрела на подругу Рита, брезгливо смахивая обрывок целлофана со скамейки, прежде чем сесть. – Ведь вчера ночью дело было не в твоем приятеле из парка, правда? Ты их сравниваешь?

Джини задумалась.

– Нет, такая мысль мне в голову не приходила. Мне казалось, что я отбиваюсь от нападения.

Рита вскинула брови.

– Я понимаю, что мы говорим о Джордже, но тебе надо было его видеть, Рита, он словно обезумел.

– От желания?

– Вряд ли…, скорее, от отчаяния.

– Никуда не годится, Джини, что ты испытываешь к Джорджу? Ты все еще находишь его привлекательным? Ты почувствовала желание, когда он поцеловал тебя?

Она покачала головой.

– Раньше я почувствовала бы, но я уже давно перестала воспринимать его так. А прошлой ночью он даже не дал мне возможность почувствовать что-то.

– Кроме гнева. А что он сказал утром?

– Я не дождалась его. Не могу смотреть ему в глаза.

– О, дорогая, – заволновалась Рита, заметив слезы на глазах подруги еще прежде, чем та сама почувствовала их. – Ты поговоришь с ним об этом?

– Не вижу смысла.

– Что? Вы будете жить, как ни в чем не бывало, словно вчерашней ночи не было? – Рита смотрела подозрительно.

– А что еще мне остается, Рита, если он отказывается разговаривать со мной? – резко ответила Джини.

– Хорошо, хорошо, не сердись.

– Извини, но ты не понимаешь. Ты бы никогда не довела себя до такой смехотворной ситуации.

Молчание Риты словно подтверждало эти слова.

– А тот, из парка?

Джини смягчилась, вспомнив Рэя, и неприступная стена, за которой она пряталась после нападения Джорджа, рассыпалась в прах.

– Он не имеет к этому никакого отношения, Рита… Он просто Рэй.

Подруга посмотрела на нее недоверчиво и глотнула еще воды из бутылки, затем вытерла горлышко и предложила Джини.

– Ты все еще занимаешься сексом с Биллом? – Внезапно ей захотелось убедиться, что все остальные люди живут нормальной жизнью.

Рита рассмеялась.

– Конечно, прежней страсти уже нет, но да, с Биллом весело, мы знаем, что нравится каждому из нас…, и стараемся разнообразить жизнь, смотрим порно иногда.

– Порно? – не поверила своим ушам Джини.

– А что ты удивляешься? Тебе стоит попробовать, это забавно.

Она попыталась представить себя и Джорджа, но тщетно.

– Так ты встретишься с Рэем еще раз?

– Я… Встречаться с ним – так глупо и притом жизненно необходимо, а не встречаться – тоже.

Рита встала.

– Пойдем, наш разговор уже пошел по второму кругу, тебе нужно отвлечься от них обоих.

XI

– Здравствуй, дорогая, как дела? – Джини ответила на звонок дочери, стоя на стремянке и пополняя полки над прилавком для охлажденных продуктов новыми товарами. После ее дня рождения в магазине была сумасшедшая неделя; Йола уверяла, что внезапное потепление заставило людей вдруг вспомнить, что пора заняться фигурой. Сок из ягод гойи, антицеллюлитные пищевые добавки, чернослив, люцерна, отруби и овощи – все пользовалось большим спросом.

– Ты сможешь прийти, как только освободишься?

Голос дочери показался ей необычно резким, напряженным. Наверняка без Алекса не обошлось.

– Что-то случилось? С Элли все в порядке?

– Не могу сейчас говорить.

– Хорошо, увидимся. Шанти, мне привести папу?

– Нет, – выкрикнула она, словно испугавшись. – Нет, приходи одна.

Она убрала телефон и посмотрела на часы. До закрытия магазина оставалось всего десять минут.

– Добрый день, Джин, – полная женщина средних лет в широкополой шляпе смотрела на нее снизу вверх.

– Здравствуй, Марго, чем могу быть полезна? – спросила Джинни, со вздохом спускаясь со стремянки и зная, что ей придется целый час выслушивать перечисление всех недугов и болезней Марго – от боли в суставах и зуда до вздутия живота. За последние годы та попробовала практически все возможные средства, но ей не хватало терпения довести лечение до конца, чтобы получить результат, и вот теперь она будет расхваливать очередное волшебное средство, о котором вычитала в газетах.

Марго обмахивалась номером местной газеты.

– Знаешь, я недавно наткнулась на одно исследование, – начала она.

– К сожалению, сегодня у меня мало времени, Марго, через минуту я закрываюсь, а мне еще надо кассу пересчитать.

Марго пала духом и многозначительно посмотрела на настенные часы за прилавком.

– Меня внучка ждет… Можешь прийти завтра?

Марго изобразила глубокое раздумье.

– Наверное… нет-нет, иди, дорогая, я понимаю, каково это – с малышами.

* * *

Шанти и Алекс явно нервничали.

– Где Элли? – было только шесть тридцать.

– Мы уложили ее пораньше, не хотели, чтобы она услышала, – ответила Шанти, и ее слова прозвучали зловеще.

Они втроем стояли в гостиной, всем было неловко.

– В чем дело? – сердце Джини бешено колотилось.

Она заметила, как губы ее дочери дрогнули.

– Мам, это нелегко…

Шанти взглянула на мужа, но Алекс просто уставился в пустоту, прислонившись, как всегда, к камину; он стоял босой, потирая ногу об ногу.

– Элли… она говорила о каком-то мужчине…

О нет, подумала Джини, мгновенно переведя взгляд на Алекса, который не поднимал на нее глаз. Она ждала.

– Она говорит, что этот мужчина, которого она называет Рем, сажает ее к себе на колени… трогает ее.

Джини, едва сдерживаясь, тяжело опустилась на диван.

– Не верю, – холодно заявила она.

Она заметила удивление на лице дочери.

– Мам?

– Это ложь, – отрезала Джини.

– Мам… Элли так говорила. Ты не веришь собственной внучке?

– Она сама сказала тебе? – спросила она тихо.

– Нет, она рассказала Алексу.

– Понятно, – Джини несколько раз глубоко вздохнула; слова, которые никто ей не простит, готовы были сорваться у нее с языка.

– Конечно, мы очень беспокоимся. Алекс говорит, что вы встречаетесь с этим человеком, Рэем, в парке.

– А ты сама слышала это от Элли? – перебила Джини.

Она заметила, что Шанти сразу поняла, к чему она клонит, и лицо ее дочери окаменело.

– Я не собираюсь просить двухлетнего ребенка повторять такие страшные вещи. То есть ты хочешь сказать, что Алекс все выдумал?

– Я хочу сказать, что он ошибается, – она говорила медленно, контролируя каждое слово. – Алекс?

Тот заерзал. Видимо, ему не хотелось стоять на всеобщем обозрении, и он присел на подлокотник кресла Шанти, будто прячась за своей женой.

– Я знаю, что она сказала.

– И что же? Повтори мне слово в слово, что сказала Элли, – Джини понимала, что ее голос дрожит от негодования, но ей было все равно.

Зять прокашлялся.

– То, что Шанти только что сказала, что Рэй сажает ее к себе на колени и трогает ее.

– Элли так сказала? Ты абсолютно уверен, что она так сказала?

Алекс кивнул, отвернулся.

– Может, не совсем эти слова, не помню точно, но смысл…

Джини обернулась к дочери, удивляясь, как же она не видит, что ее муж врет и не краснеет.

– Я скажу это только один раз.

Она взглянула Шанти прямо в глаза, зная, насколько пронзителен ее взгляд, жаждущий открыть дочери правду.

– Я никогда… ни разу… ни при каких обстоятельствах не спускаю глаз с Элли, когда она со мной. И никогда Рэй не трогал ее и пальцем. Ни разу не брал ее за руку, не поднимал на руки, не сажал на качели, он даже почти не разговаривает с ней, только здоровается и прощается, и однажды протянул ей пакетик с яблочным соком. Больше ничего и никогда.

Она перевела дыхание.

– Более того, – обратилась она к Шанти, которая сидела с каменным лицом, слушая свою мать, – ты должна знать, что каждая клеточка моего организма всецело предана Элли, что я с радостью отдам свою жизнь, чтобы защитить ее от вреда, даже небольшого. И я не понимаю, как ты можешь верить в то, что я позволила чужому человеку приставать к моей внучке в моем присутствии.

Шанти сделала глубокий вдох.

– Мы не имели в виду, что он пристает к ней…

Она посмотрела на мужа, смущенная, сбитая с толку.

– Да, вы говорили именно это, что он пристает к ней.

– Мам… ты же понимаешь, что я беспокоюсь. Я чуть с ума не сошла, когда Алекс рассказал мне об этом. Такие вещи случаются, и никто не замечает.

– Ничего не случилось, а я не никто. Я твоя мама и бабушка Элли.

– Я знаю, мам, и я доверяю тебе. А вот другим людям я не доверяю. Такие вещи происходят тогда, когда ты, к примеру, можешь отлучиться в туалет, или попить, или отвернуться всего на минуточку. Ты можешь и не заметить, – она вопросительно посмотрела на Джини.

– Ради всего святого, я же не дряхлая старуха! Я все еще в состоянии контролировать себя.

Так вот в чем дело, они думали, что она чокнутая, ни на что не способная старая зануда.

– Ничего из того, что вы тут наговорили, не было на самом деле. Повторяю, я никогда не оставляла и не оставлю Элли с кем-то даже на секундочку. Это просто невозможно. Я отношусь к таким вещам намного щепетильнее, чем вы.

Шанти готова была поверить ей.

– Наверное, Алекс не так понял…

– Я слышал то, что слышал, – повторил тот угрюмо, но его слова никого не убедили.

– Не понимаю, зачем Элли говорить такое, если ничего не было, – продолжала Шанти.

– Я тоже, – Джини пристально посмотрела на Алекса и вздохнула. – Послушай, я понимаю, что ты беспокоишься, дорогая, но о чем бы ни говорила Элли, при мне ничего такого не было.

– Вообще кто этот человек? – поинтересовалась ее дочь.

– У него своя школа айкидо на Арчвэй. По четвергам он гуляет со своим внуком, пока дочь работает. Насколько я знаю, он абсолютно порядочный человек. Дети вместе играют.

Больше она ничего не добавила, надеясь, что этого достаточно. Ее отношения с Рэем, возможно, – большая ошибка, но это совсем другой вопрос. Она чувствовала, как ее щеки горят, но не от ощущения вины, а от гнева.

– Что ж, все равно лучше тебе не гулять с ним, пока с тобой Элли, – произнесла Шанти тоном учительницы, отчитывающей капризного, своевольного школьника. Джини побагровела.

– Если не доверяешь мне, Шанти, я вообще перестану гулять с Элли. Не хочу, чтобы ты переживала каждый раз, когда я выхожу с ней на улицу.

Она смотрела на Алекса и ждала, когда он поднимет на нее глаза. Зачем он это делает? Разве он не понимает, что теперь свободного времени у него станет еще меньше?

– Алекс? – Шанти наконец решила, что ее муж должен разделить с ней ответственность.

– Я уверен, что Джини желает Элли только добра, но мне было бы намного спокойнее, если бы этот Рэй больше не подходил к моей дочери, – произнес он торжественно.

– Он… не… трогал ее. Ты не услышал ни единого слова из того, что я говорила? – Джини перешла на крик, это была последняя капля. Она встала, собираясь уйти.

– Даже если так, – добавил Алекс, – вы ничего не знаете о нем.

Шанти тоже встала.

– Уверена, ты понимаешь нас, мам.

Джини подошла и машинально поцеловала дочь.

– Если не доверяете, зря вы позволяете мне забирать Элли, – повторила она.

– Мам, я же сказала, мы тебе доверяем, правда, Алекс?

Он кивнул.

– Пожалуйста, давай не будем ругаться из-за этого. Я должна была выяснить, что происходит.

Джини пристально взглянула на них обоих.

– И вы верите мне, когда я говорю, что Рэй никогда не дотрагивался до Элли, даже в рамках приличия? Обещайте, что вы никогда больше не заговорите об этом.

Они оба кивнули, но без особой уверенности. Джини заметила, что ее дочь еще сомневается.

– Пожалуйста, не говори папе, он будет переживать, – шепнула ей Шанти, провожая Джини до двери. И только тогда Джини поняла, что Шанти сомневается в словах Алекса.

* * *

В тот четверг Джини повела внучку в другой парк, на другой стороне Крауч-Энд. Рэю она ничего не рассказала; она не знала, что говорить. «Мы не можем встречаться, потому что моя семья считает тебя педофилом». Как такое можно сказать? Однако она понимала, что их короткой связи пора положить конец. Если это угрожает ее отношениям с дочерью, мешает видеться с любимой внучкой, ставит под удар жизнь и карьеру Рэя, оно того не стоит. Ее до сих пор трясло от гнева, когда она вспоминала виноватое лицо Алекса. И все же ей не удалось переубедить их. Она хотела поговорить об этом с Рэем, но ей было не только стыдно за своих родственников, она также знала, что если заговорит с ним, если услышит его голос, то ее решимость развеется прахом. Семья должна стоять на первом месте.

– «Едет, едет паровоз», – стала она напевать, пока они шли по Хорнси-Лэйн под лучами горячего майского солнца, и ждала, когда Элли подхватит. – «Две тюбы и сто каесь», – пропела девочка, ее панама раскачивалась из стороны в сторону, – «Масинистом рыжи песь». – Джини улыбнулась, радуясь всем сердцем и не имея ни малейшего желания поправлять ее.

Когда они дошли до ворот Прайори-парка, ей пришло сообщение: «Идете? У нас клубника».

Клубника на день рождения. Она решительно убрала мобильный обратно в карман своих хлопковых брюк.

– Джин, смотри, смотри, – показывала куда-то пальцем внучка.

– Песочница… ты хочешь в песочницу? – спросила Джини, посмотрев в ту сторону.

Элли кивнула.

– Ведерко, – она показала на ведерко, забытое кем-то в песке. – Оранжевое ведерко… песок плюх-плюх.

Она принялась сгребать песок руками и бросать его в ведерко, потом опрокидывать его. Так она играла какое-то время, пока не появился маленький мальчик, который выхватил у нее ведерко.

– Мое, – заявил он, но Элли не отпускала голубую дужку.

– Джин… нет… не его ведерко… мое, мое, – Элли разрыдалась, когда мальчик, наконец, вырвал у нее из рук свое оранжевое ведерко. Она долго не успокаивалась, раскраснелась и вспотела, ее светлые локоны прилипли ко лбу, песок хрустел между пальцами и облепил ее голые ножки.

– Мороженое, – объявила Джини радостно, но на сердце было тоскливо. Она все оглядывалась по сторонам в нелепой надежде увидеть Рэя.

– Плохой мальчик, – продолжала жаловаться Элли, ее карие глаза блестели от гнева. – Он забрал мое ведерко.

– Это было его ведерко, – убеждала ее Джини. – Мы принесем твое ведерко в следующий раз, – добавила она, понимая, что двухлетнего ребенка этими словами не утешишь.

Они сидели на скамейке, пока Элли аккуратно ела ложечкой шарик шоколадного мороженого в бумажном стаканчике, – невыносимо медленно. К тому времени, как она доела, на ее маленьком личике «выросла» шоколадная борода.

– Еще? – спросила она с надеждой в голосе, протягивая Джини пустой стаканчик.

Джини рассмеялась.

– Нет, дорогая, одного вполне достаточно.

– А где Дин? – спросила девочка, и вдруг начала икать. – У меня никота, – объявила она, улыбаясь во весь рот.

– Он не смог сегодня прийти.

– А… Дин играл со мной, – сказала она, а когда Джини не ответила, продолжила. – Джин, Джин, Дин играл со мной. У меня ножка заболела, когда он попал в меня мячом.

– Да, дорогая, но теперь твоя ножка в порядке, правда?

Элли посмотрела на нее с сомнением и подняла подол юбки, чтобы показать невидимую рану.

– Ножка заболела, как у папы, когда он был маленькой девочкой.

– Маленьким мальчиком, – поправила Джини, улыбаясь.

Она посадила внучку к себе на колени и бережно вытерла мороженое с ее лица влажной салфеткой. Элли вырывалась и визжала, но Джини справилась. А потом просто прижала к себе это крошечное теплое создание, убирая влажные волосы с ее лба. Мысль о том, что кто-то мог причинить ей боль, сводила ее с ума. Алекс поступил мерзко. А, может, он действительно решил, что его дочь обижают?

– Я люблю тебя, – прошептала она.

* * *

Как только Джини вошла в дом, Джордж вскочил со стула на террасе и, ликуя, вбежал на кухню, долговязый и неуклюжий:

– Я нашел дом, – сказал он, размахивая распечаткой с характеристиками дома прямо перед ее лицом.

Джини достала очки для чтения. Дом оказался шикарный, раньше там жил приходской священник, расположен на краю Блэкдаун-Хиллз, с пятью спальнями, маленькой столовой и так далее.

– Он идеальный, по всем параметрам, и за него недорого.

– Прекрасно. – В тот момент Джини было все равно, где жить, – хоть на Внешних Гебридах. По крайней мере, переехав, она будет далеко от Рэя. Он прислал еще два сообщения, на которые она не ответила: «Что случилось? Ххх» и «Скажи что-нибудь! Х».

– Ты только подумай, как это замечательно – быть за городом в такую жару, – говорил Джордж, обмахиваясь стопкой распечаток, как веером.

– Так жарко бывает только в начале мая, дня два, не больше, раз в десять лет. Ради этого не стоит переезжать в Дорсет, – заметила Джини.

– Сомерсет… этот дом на границе между Сомерсетом и Девоном. Налить тебе чего-нибудь? Ты выглядишь убитой.

Он принялся внимательно разглядывать ее, так что ей пришлось отвернуться.

– Я приготовил холодный чай.

Джини кивнула.

– Иди отдохни на террасе, старушка, я все принесу.

Его забота только раздражала Джини. Она знала, откуда это. С того вечера после праздника он обращался с ней так, будто она сделана из стекла.

– Я добавил мяту. Как Элли?

– Хорошо… как всегда, прелестная.

Она рассказала ему про мальчика и ведерко, и они вместе посмеялись.

Вот так и будет всегда, подумала она, попивая чай, ничего больше, никого больше.

– Джини, – Джордж принял серьезный вид, – этот переезд… ты теперь уже не против, правда?

Джини пожала плечами.

– Просто я подумал… я подумал, это наш шанс. Понимаешь, уехать от всего и начать новую жизнь.

– Что плохого в нашей жизни, Джордж?

Джордж почувствовал облегчение.

– Ничего… хорошо, что ты так думаешь. Но ты только представь себе, насколько лучше было бы жить здесь, – он показал на фотографию.

– Ты еще не видел дом: наверняка, он стоит на краю обрыва.

– Что ж, можно выбрать другой, – улыбнулся Джордж ободряюще, и ей отчаянно захотелось разделить с ним его радость, перестать быть старой занудой, действительно хотелось… чего?

– Я собираюсь посмотреть его в субботу. Поедешь со мной?

– Суббота – самый занятой день в магазине.

Джордж помрачнел.

– Тогда в воскресенье. Перенесу на воскресенье.

– Хорошо… Пойду наверх, хочу принять прохладную ванную.

Солнце клонилось к закату, и жара наконец стала отступать. Обернувшись, прежде чем подняться наверх, она заметила умоляющий взгляд мужа, но она не нашла слова – по крайней мере, искренние – могущие утешить его.

* * *

На следующий день она приехала в магазин пораньше. Она собиралась на встречу с Тони, своим бухгалтером, и ей надо было забрать кое-какие документы. Уложив бумаги в кейс, она подняла глаза и подскочила как ужаленная. Рэй прижимался лицом к стеклянной двери магазина.

– Черт возьми, ты напугал меня, – выругалась она, открывая дверь.

Рэй рассмеялся.

– Хорошо, хоть ты жива, – сказал он.

Наступило молчание.

– Джини?

– Слушай, я опаздываю. Мне пора.

Рэй смотрел на нее, недоумевая.

– В чем дело? Что-то случилось?

– Я больше не могу видеться с тобой, – пробормотала Джини, не находя в себе сил смотреть ему в глаза.

– Ясно… – протянул он. – Ты скажешь, почему?

Он стоял абсолютно неподвижно прямо посреди магазина, скрестив руки на груди, и молча наблюдал, как она собирала бумаги, разбросанные на прилавке.

– Я же сказала, что опаздываю, – произнесла она. – Мне пора.

Рэй молча направился к двери и открыл ее перед ней. Она стала искать ключи, не обнаружила их в кармане пиджака, порылась в своей объемной сумке, шлепнула кейс на прилавок и принялась обшаривать все углы. Ключей нигде не было.

– Боже! – она снова стала рыться в сумке. Она видела, что у нее дрожат руки, но продолжала эти безумные поиски, потому что ничего другого делать не могла, и ей казалось, что эти поиски продлятся целую вечность, даже после того, как ключи найдутся.

– Это они? – Рэй держал ее ключи в правой руке.

Джини взглянула на него, не в силах произнести ни слова, ее сердце тревожно билось, чувствуя его близость.

Рэй не двинулся с места, просто протянул ей ключи.

– Они лежали на полке, – произнес он тихо.

Но она не взяла ключи, а продолжала смотреть на него, словно в забытьи, тогда он положил ключи на кейс.

– Лучше мне уйти, – сказал он.

Весь мир застыл в оцепенении, пока она смотрела, как он развернулся и пошел к двери. Ей показалось, что прошло не меньше ста лет, как она услышала робкий голос: «Рэй…» – и поняла, что это ее голос.

– Мне правда пора, я действительно опаздываю на встречу с бухгалтером.

Рэй кивнул, улыбнулся.

– Я верю, – сказал он.

– Давай встретимся позже? В центре? Подальше отсюда.

* * *

– Разве ты не злишься?

Они сидели в японском кафе на углу Лисл-Стрит, ели суп из водорослей. Кафе гудело обеденной суетой, но они нашли крохотное местечко в уголке, под вешалкой с одеждой, которое подходило им как нельзя лучше. Рэй долго не отвечал, обдумывая ее слова.

– Ты правда считаешь, что он это выдумал?

Джини посмотрела на него с изумлением.

– Но ведь этого не было, значит – он все выдумал.

– Зачем ему идти на такую подлость? Наверное, он услышал, как Элли лопочет что-то – как обычно в таком возрасте – и неправильно понял ее.

– Шанти говорит то же самое, но я сомневаюсь. Ты не видел его. Он даже не поднимал на меня глаз.

– Но, Джини, если он не болван, обвинять тебя в том, что ты водишь его дочь к тому, кто обижает ее, это же безумие. Зачем ему это? – Несмотря на его спокойный, благоразумный тон, Джини заметила, что он обеспокоен. – Они ведь не собираются никуда обращаться, правда?

– Сказали, что нет… Кажется, мне удалось убедить Шанти. – Она покачала головой в раздражении. – До сих пор не верится, что он сказал такое… Как гром среди ясного неба.

Рэй сделал глоток пива из бутылки, пока они сидели молча.

– Мне конец, если будет хоть намек на что-то такое, – медленно произнес он, проведя рукой по своим щетинистым седым волосам жестом, который Джини успела полюбить. – Натали запретит мне видеться с мальчиком, школу придется закрыть – не надо ничего доказывать, слухов достаточно, чтобы уничтожить меня.

Джини кивнула.

– Прости меня.

Он иронично улыбнулся.

– Это же не твоя вина.

– Они мои родственники.

– Значит, ты не думаешь, что Элли действительно что-то сказала?

Официантка стояла возле стола с их заказом, и они оба взглянули на еду с одинаковым безразличием.

– Видимо, она рассказывала о тебе. Она же обожает вас с Диланом, ты смешишь ее. Но в ее болтовне участвуют все люди, которых она знает, и обычно эти рассказы бессмысленные. Она слишком маленькая, чтобы понимать, что сидеть на чьих-то коленях может быть опасно. В любом случае это неважно, она никогда не сидела у тебя на коленях.

Джини сняла пиджак, внезапно ей стало невыносимо душно.

Рэй покачал головой, явно озадаченный.

– Думаешь, тут замешан кто-то еще, другой мужчина? Возможно, все это правда, а она просто перепутала человека?

Джини не думала об этом и мгновенно проанализировала возможные варианты.

– Она ни с кем не видится, кроме меня, Джорджа и Алекса… по крайней мере, одна.

Она взяла немного риса с курицей своими палочками.

– Конечно, они оба постоянно усаживают ее к себе на колени.

Рэй лукаво посмотрел на нее, и она рассмеялась.

– Нет, нет… Сомневаюсь, что мой муж или мой зять повинны в растлении малолетних.

– Только во лжи.

– Правда не всегда важна, не так ли?

Слова повисли в воздухе. Они оба понимали, что она имела в виду. Наслаждение, которое Джини испытала, когда села напротив Рэя, испарилось.

– Меня еще никогда не шантажировали, – заявил Рэй.

Он был ошарашен, вышколенное спокойствие на время покинуло его, но Джини видела, как он сделал глубокий вдох и на мгновенье словно ушел в себя.

– В айкидо учат воспринимать нападающего как человека, потерявшего связь со своей сущностью, а не как зло. Дело не в битве, а в самозащите; мы используем вес тела нападающего, чтобы отразить нападение.

– Звучит замечательно, но как это использовать, если человек далеко и вовсе не собирается нападать на тебя с мачете в руках?

Рэй пожал плечами.

– Рано или поздно он покажет себя.

Он хотел взять ее за руку, но она отстранилась, сжав руки под столом.

– Ты же понимаешь, что нам больше нельзя встречаться, – слова уныло повисли в тишине.

Рэй ничего не ответил, только опустил голову.

– Еще чай? – официантка подошла к ним с большим глиняным чайником. Они оба кивнули, хотя ни один из них не допил свою чашку.

– Этот разговор с Алексом напугал меня, Рэй. Под ударом твоя жизнь и мой брак. Бог знает, как Шанти отреагирует, если узнает, что я обманываю ее отца… я не могу снова потерять Элли. Оно того не стоит.

Она смотрела на него с мольбой, но его зеленые глаза ответили ей лукавым удивлением.

– Кто мы? Два старых чудака, страдающих от любви, словно два подростка, рожденных под несчастливой звездой.

Джини не удержалась от смеха, и на мгновение все остальное потеряло смысл.

– Не надо о старых чудаках, пожалуйста.

– Джини, настало наше время, разве нет? Мы оба отдали свой долг семье и любимым, в моем случае, возможно, не особенно удачно. Но ты всегда поступала правильно, ты была рядом с ними. И вдруг появилась эта сильнейшая связь между нами, которую никто из нас не ожидал, – он понизил голос. – Я думаю о тебе постоянно, Джини. Может, не стоило говорить тебе, но…

Джини покраснела.

– Понимаю, что мы почти незнакомы. Но это неважно. Я сейчас сорвусь на штампы, но рядом с тобой я… как бы сказать… другой. Как в той рекламе: «Это вы, но в самой лучшей форме». Это любовь? Понятия не имею, но не все ли равно?

На мгновение наступила тишина. Слово «любовь» замерло между ними, слишком хрупкое, чтобы дотронуться до него.

Джини молчала, и тогда он продолжил.

– Я только хочу сказать… – он замолчал, вскинув руки от безысходности. – Все просто… не видеться с тобой – убийственно для меня.

– Что же мне делать? – еле слышно спросила она бесцветным голосом.

Теперь он сжал обе ее руки, о еде давно забыли, остальные посетители с их шумом и суетой перестали существовать для них.

– Джини, мы не можем ничего сделать. Нет пути, который привел бы нас к счастью. Просто надо жить настоящим, решая проблемы по мере их возникновения. Если ты считаешь, что должна уйти, пусть так и будет, мне придется смириться с этим, – он замолчал и крепко сжал ее руки. – Но это чувство… так драгоценно, так прекрасно…

Она почувствовала, как он нежно вытер одну-единственную слезу, ускользнувшую из-под ее контроля.

– Последние дни только и делаю, что плачу, – проворчала она сердито.

Рэй откинулся на спинку стула.

– Я уже сказал, что не буду давить на тебя… это было бы несправедливо. Ты рискуешь своим браком.

– При детях нам больше нельзя видеться.

– Нельзя, это очевидно.

Он словно ждал, что она продолжит, но она не знала, что сказать.

– Мы еще встретимся?

Джини покачала головой.

– Нет, я не могу… но как устоять перед тобой?..

Он улыбнулся, но улыбка получилась нервная.

– Но… – начал он.

– Но что же будет дальше? Мы встречаемся в кафе, нам хочется большего. И в конце концов мы сделаем то, о чем думаем. А потом что?

Рэй улыбнулся.

– Я не знаю, Джини.

– Не смешно.

– Может, и не смешно, но и не трагично… правда?

Джини покачала головой, не в силах больше думать об этом, и взглянула на часы.

– Мне пора возвращаться. Давай поговорим о чем-нибудь другом? О чем-то нормальном, например…

Они посмотрели друг на друга и рассмеялись.

– Политика и погода меня не интересуют. Я хочу только одного – поцеловать тебя. – Рэй взглянул на нее вопросительно.

Она огляделась в панике.

– Не здесь.

– Где же тогда?

– Мы слишком старые, чтобы целоваться на людях.

Рэй фыркнул.

– Как и большинство людей. Это, конечно же, ограничивает круг возможностей в самом сердце Чайнатауна.

Он махнул официантке, чтобы принесла счет.

– Итак, теоретически, – шепнул он, – ты бы не отказалась от поцелуя?

Не сводя с него глаз, Джини почувствовала волну желания, которое, против ее воли, вырвало вздох из ее груди. По лицу Рэя она поняла, что другого ответа ему не нужно.

XII

– Мы могли бы поставить здесь пианино для Элли.

Джордж вел себя так, как будто уже купил дом. Стоило им войти в очередную пустую комнату, ее муж принимался перетаскивать виртуальную мебель из их дома на Хайгейт в старый ректорий в Сомерсете. Сияющий чистотой агент по недвижимости, Джеймс, терпеливо ждал неподалеку, теребя запонки и слишком энергично соглашаясь со всем, что говорил Джордж. Его глаза блестели, и Джини решила, что это наверняка говорит о том, что он почуял большие деньги.

– Это первый дом, который мы посмотрели, – шепнула она Джорджу.

– Но это не значит, что мы не можем купить его, правда? – ответил он кротко.

– Конечно, нет, но надо, по крайней мере, взглянуть и на другие. Этот очень дорогой.

Она понимала, что зря тратит время: купит Джордж дом или не купит – это не зависит ни от цены, ни от ее мнения.

– Он идеальный, – повторял Джордж, распаляя огонь в глазах агента.

– Перестань его нахваливать, пожалуйста. Это только повысит цену. Агент же не на нашей стороне, забыл?

* * *

Джини устала. Она уже забыла, каково это – хорошенько выспаться. После ужина Рэй повел ее в Сен-Джеймс парк. Жара спала, будто ее никогда и не было, сменившись пронизывающим ветром с дождем. В парке, как всегда, бродили туристы, но их было немного, и Джини с Рэем уселись на его куртке под деревом, он скрестил ноги и сидел с абсолютно прямой спиной, а она поджала ноги под себя, смущенно натягивая юбку на колени.

– Ты выглядишь странно в этом костюме, – сказал он.

Она не удержалась от смеха, несмотря на все свое волнение.

– Какой ты невоспитанный! К твоему сведению это мой почтенный бухгалтерский костюм. Я надеваю его, только когда встречаюсь с бухгалтером. Неужели он такой плохой?

– Я не сказал, что он плохой, просто… он не для тебя. Хотя, может, он действительно плохой. Разве твой бухгалтер не станет вести твои счета, если ты наденешь джинсы?

– Я всегда думала, что нет. Это традиционная дань уважения, понимаешь?

Мимо них прошла большая группа туристов-подростков, которые полностью игнорировали мир за пределами своего замкнутого круга.

Рэй показал на них.

– Во всем виновато центральное отопление.

– В чем виновато?

– Мы намного крепче них. Мы избаловали, изнежили их, и вот – они бесхребетные, – он разошелся, и Джини поняла, что для него это не пустые слова. – Я вырос в Портсмуте, мой отец служил в торговом флоте, и мы жили в холодном одноэтажном доме с печкой, которую топили углем.

– С оранжевым углем на решетке? – перебила она. – Я его помню. Это лучше, чем ужасная черная газовая печка, которая стояла у нас. Мы либо мерзли, либо чувствовали себя как в тропическом дождевом лесу.

Рэй фыркнул.

– Точно. Не то что сейчас, для этих слюнтяев. По утрам я грел одежду у печки, прежде чем надеть ее, она так быстро портилась. – Он пренебрежительно указал на группу иностранных школьников. – Им этого не понять. И это наша вина.

– Ну да, а нам нечего было есть, кроме той бурды, которую приносили соседи, и у нас была всего одна пара ботинок на двенадцать человек, – она шутливо шлепнула его по плечу. – Просто мир изменился, да?

– Нет, серьезно, возьми таких, как твой зять, – разгорячился Рэй. – Совершенно очевидно, что он мнит себя Богом, и, думаю, это высокомерие идет не от самоуверенности, а от избалованности и потворствования его прихотям в детстве.

Джини нахмурилась.

– Пожалуйста, не будем о нем.

Он взял ее за руку и притянул к себе.

– Хорошо, я замолчу, если ты поцелуешь меня.

Поцелуй, на который она с удовольствием согласилась, был долгим и нежным. На мгновение она даже забыла, что находится в общественном месте. Ей так хотелось, чтобы это мгновение длилось вечность, чтобы изгладить из ее памяти то мучительное решение, которое она приняла.

Джини вздохнула.

– Рэй… ничего у нас не получится.

Она встала.

Он поднялся вместе с ней, отряхивая куртку.

– Тебе решать, – сказал он и погладил ее по щеке. На мгновение она позволила себе раствориться в его нежном прикосновении, боль потери нависла над ними, словно хищник. Она нагнулась за сумкой и кейсом.

– Мне пора.

* * *

– Если не возражаете, мы хотели бы побродить здесь сами, – попросил Джордж агента, и тому пришлось выйти.

Агент лениво прислонился к открытой двери своего Peugeot, приложив к уху свой серебристый мобильник, а Джордж, взяв Джини за руку, повел ее на второй этаж, в потрясающую спальню, «хозяйскую спальню», как говорил агент.

– Только взгляни на этот вид!

Перед домом простиралась долина, окно выходило как раз на холмистые Блэкдаун-Хиллз. Солнечный свет испещрил склоны холмов и розовато-белые яблоневые цветы в саду. На лугах бродили овцы. Настоящая карикатура пасторальной идиллии.

– Представь, как мы просыпаемся утром и видим все это.

– Красиво, – согласилась она, оставаясь внутри безразличной.

– Не слишком большой, но достаточно места для всей семьи, – не унимался Джордж. – Если мы подпишем договор, Джеймс говорит, то сможем переехать к концу лета. Никаких препятствий нет, хозяин умер примерно год назад, и его родственники хотят как можно быстрее продать особняк, – он обнял Джини за плечи, что было совершенно несвойственно ему. – Представляешь, как Элли будет бегать в этом саду? – Он посмотрел через плечо Джини и показал рукой. – Смотри, там, на старом дубе, даже есть качели.

Его восторг одновременно умилял и внушал ужас. Джини поняла, что уже попала в ловушку. Если она ничего не скажет и ничего не сделает, то проведет здесь всю оставшуюся жизнь. Что говорил Рэй? Нет пути, который привел бы нас к счастью?

– Где ближайший город?

– Джеймс сказал, это Хонитон и Чард. Довольно уединенное место, признаю, но деревня чудесная. И море недалеко.

Джини попыталась представить себя здесь. В восемнадцать лет она покинула родительский кров и уехала в Лондон учиться на медсестру, и ее первым домом стало общежитие на Рассел-Сквер, мрачное, унылое здание, но место, где оно располагалось, казалось ей тогда центром Вселенной. Это было сорок два года назад. Она смотрела на мужа, пока он с серьезным видим разговаривал с этим прилизанным молодым человеком. Судя по его уверенности, он, казалось, задумал это уже давно.

Джордж сиял от возбуждения, пока они ехали домой по шоссе А303. Он постоянно оглядывался на Джини и улыбался ей ободряюще, пока она не почувствовала такой сильный гнет, что едва не закричала.

– Можем сразу же выставить дом на продажу, но это неважно, даже если его не сразу купят, мы справимся. Главное – заполучить ректорий, а со временем перестроим там все на свой вкус; он вполне пригоден для жилья, как ты думаешь?

Джини не ответила, и он продолжал:

– Ты все время молчишь, старушка. Знаю, ты была против переезда вначале, но сейчас, увидев этот дом, ты, наверное, передумала, да?

Но она по-прежнему не отвечала.

– Давай же, Джини, говори. Что тебе не нравится? Место? Или размер? Скажи мне, – рассмеялся он. – Должен признаться, ты ведешь себя странно с тех пор, как тебе исполнилось шестьдесят.

Она была слишком зла, чтобы отвечать. Но она знала мужа. Он не перестанет донимать ее, пока она не ответит.

– Я уже сказала, что думаю, Джордж. Мне больше нечего добавить.

* * *

Каждую ночь Джини ждала, как ждут любовника, той минуты, когда Джордж отправится наверх, и она сможет укрыться в своей спальне. Там она плакала – большими, беззвучными слезами, завернувшись в жаркое одеяло так, что почти нечем было дышать. Она плакала не только из-за Рэя. Слезы вызывало воспоминание о нем, но потом она начинала оплакивать свое нелегкое детство, болезнь и смерть ее брата, ложь, в которой она жила с мужем после того, как он покинул ее спальню, и того человека, в какого превратился ее Джордж. Слезы должны очищать, думала она, но эти слезы, напротив, порождали что-то мучительно бесчеловечное, почти жестокосердное и такое мощное, что, казалось, разорвет ее на части.

Однако каждую ночь происходило одно и то же, каждую ночь она начинала плакать – даже ждала этого – и не могла остановиться, пока, изможденная, не проваливалась в сон.

– Мам, ты выглядишь ужасно.

Дочь пристально смотрела на нее, пока Джини садилась к ней в машину. Элли с заднего сиденья тянула ручки к бабушке.

– Джин, иди сюда, смотри, у меня сумка и зонтик. – Малышка помахала ярко-розовой сумкой, из которой торчал зеленый зонтик с динозавриками. Джини поцеловала протянутую ручку.

Шанти ждала, положив руки на руль, пока Джини не пристегнулась.

– Может, мне пересесть к Элли, чтобы она спокойно сидела?

Шанти покачала головой, ее светлые волосы, убранные в тугой хвост, мотались из стороны в сторону.

– Не надо, ей там хорошо. Надеюсь, она заснет. А то с ней не сладишь.

Было воскресенье, и они собирались на чай к тетушке Норме. Она всегда готовила чай по всем правилам: ломтики белого хлеба с маслом со срезанной корочкой и потрясающая подставка для сладостей с печеньем наверху, пирожными в середине и большим, круглым фруктовым пирогом внизу, который следовало есть руками, конечно же. Вот так, тетушка Норма терпеть не могла вилки для пирогов, она называла их «мерзким изобретением с Континента». Они пили листовой чай «лапсанг сушонг», а не в пакетиках, конечно же, из прекрасных фарфоровых чашек с блюдцами, и тетушка Норма всегда давала Элли особую фарфоровую кружку и наливала немного чая. И к большому удивлению Шанти и Джини ребенок никогда не обманывал ее доверия, не проливая ни одной капли чая на коврик кремового цвета.

– Мам? – Шанти не переставала посматривать на нее, пока они ехали мимо Уимблдон-Коммон. – Ты уверена, что все в порядке? Выглядишь такой уставшей.

– Все хорошо.

– Ты все еще сердишься из-за разговора о том человеке из парка?

– Я… Лучше больше не касаться этой темы.

Шанти нахмурилась.

– Я должна была спросить, мам, ради Элли. Ты бы сделала то же самое, если бы речь шла обо мне.

– Дело не в этом. Все в порядке, правда, дорогая.

– Скажи мне, мам, пожалуйста. Прости, что сомневалась в тебе. Дело не в тебе, просто, когда Алекс сказал мне, что говорила Элли…

Джини положила руку на плечо дочери.

– Я же сказала, дело не в этом.

– Тогда в чем? Папа говорит, ты сама на себя не похожа, он беспокоится, что ты заболела. Пожалуйста, скажи мне… Это из-за переезда? Папа сказал, дом тебе понравился.

– Дом прекрасный, но это не значит, что я хочу там жить. Мне не хочется говорить об этом сейчас, если ты не возражаешь. Все будет хорошо. Правда.

Но ее дочь не привыкла сдаваться. Она свернула на обочину одной из улиц за Уимблдон-Виллидж и остановилась.

– Извини, мам, но мы не поедем к тетушке Норме, пока ты не расскажешь мне, в чем дело.

Она взглянула назад, чтобы проверить, спит ли Элли, затем скрестила руки на груди и стала ждать.

Джини слишком устала, чтобы спорить.

– Хорошо… да, наверное, это из-за переезда. Я не хочу уезжать, бросать магазин. Не хочу… отказываться от своей жизни.

Она заметила, что Шанти готова возразить, и подняла руку.

– Не надо рассказывать мне о преимуществах Сомерсета. Я не глупа, сама все вижу, но… последнее время мне кажется, что никто больше меня не слышит. Ты, папа, вы думаете, я сама не знаю, чего хочу. Возьмем хоть этот инцидент с парком… точнее, отсутствие инцидента. Ты сказала, что я настолько немощная, что могу забыть, что и когда я делала. И ты не поверила мне, когда я сказала правду. А папа… папа просто замучил меня с этим переездом. Я с самого начала сказала, что не хочу постоянно жить за городом. Я предложила снять там дом, если ему хочется почаще уезжать из Лондона. Сама знаешь, мы можем себе это позволить. Но он не слушал. Он продолжает делать то, что задумал, и не обращает никакого внимания на мое нежелание переезжать. Честно говоря, за последние несколько лет, с тех пор как папа вышел на пенсию, он стал настоящим диктатором. Джородж никогда не был таким, он всегда был добродушным, спокойным, и мы прекрасно ладили. Может, тебе следует волноваться о нем, а не обо мне. Моя проблема предельно проста. Я не хочу продавать магазин. И не хочу гнить за городом вместе с ним. – Она говорила резко, сжимая руки, и не смотрела на дочь. – Мне шестьдесят, а не сто шестьдесят, и я не сделала ничего, чтобы заслужить такое неуважение от вас всех.

Наступила тишина.

– О, мам…

– Пожалуйста, не надо… – Она знала, что сочувствие Шанти станет последней каплей, и она не выдержит. Джини держалась только за саму себя благодаря неимоверной силе воли. – Все будет хорошо, я же сказала. Я переживу. – Несмотря на все усилия, слезы выступили у нее на глазах. – Просто мне было нелегко.

– Отчасти это моя вина. – Шанти задумалась, ошарашенная. – Но у вас с папой все хорошо, правда? Вы ведь ладите в целом, да?

Впервые Шанти задала ей такой вопрос, и внезапно Джини нестерпимо захотелось рассказать дочери правду: «Нет, все плохо, уже много лет: твой отец скрывает что-то; я встретила человека, с которым хочу сбежать… человека из парка».

– Милый папа, – говорила Шанти, – с ним все так понятно, просто. Речь, которую он произнес в твой день рождения, она была просто потрясающая, как ты считаешь?

Джини подумала, что этот прием не сработает, но все равно кивнула.

– Поговори с ним, мам. Расскажи, что чувствуешь. Если ты правда не хочешь переезжать, я уверена, он не заставит тебя. И, как ты говоришь, вы могли бы снять коттедж ненадолго и посмотреть, понравится или нет.

– Все будет хорошо, – повторила Джини уже в сотый раз, но все же постаралась приободриться, чтобы показать дочери, будто действительно чувствует себя лучше, хотя на самом деле не изменилось ничего, разве что удалось развеять страхи Шанти.

– Да, но ты все-таки поговори с ним, мам, обещаешь?

Джини улыбнулась и пообещала, и Шанти завела мотор.

* * *

В четверг утром она была в магазине, когда неожиданно увидела Дилана. Он был с женщиной, наверное, лет тридцати, бледной, взволнованной, хотя и миловидной, она крепко держала Дилана за капюшон его полосатой толстовки и дергала назад каждый раз, когда он делал шаг. Дилан улыбнулся Джини.

– Привет, Дилан. Как дела?

Женщина взглянула на нее с любопытством.

– Мы встречались в парке несколько раз, объяснила Джини, – с моей внучкой Элли. – Она догадалась, что это дочь Рэя, и ей было нелегко утихомирить свое сердце.

– Ах да… папа говорил. И Дилан рассказывал о ней, – она смутилась, – не всегда по-доброму.

Джини рассмеялась и удивилась, как спокойно звучит ее голос.

– Боюсь, что Элли без ума от вашего сына.

Дилан ухмыльнулся.

– Она все время хочет играть, но у нее не получается, потому что она слишком маленькая.

– Да, но все равно надо быть добрее, понимаешь? – отчитала его мама. – Кстати, я Натали.

– Джини. – Они кивнули и улыбнулись друг другу. – Как ваш отец?

Девушка снова кивнула.

– Он в порядке. Говорит, что очень занят в клубе. – Она посмотрела на Джини. – А вы еще ходите в парк? Дилан давно не вспоминал о вас.

Джини стала возиться с кассой, изображая занятость.

– Нет, не в Ватерлоо… моя дочь просит, чтобы я водила Элли в Прайори-парк, она говорит, там более развивающие игры.

Это прозвучало так глупо, что, думала Джини, Натали рассмеется ей прямо в лицо, но девушка только кивнула с серьезным выражением лица.

– Я понимаю ее… новая площадка в Ватерлоо прекрасная, но не подходит для малышей. Прайори далековат для нас, мы живем на севере.

– Дедушка умеет ходить по качающимся бревнам, – перебил ее Дилан, надеясь получить подтверждение от Джини.

– Это уж точно, он настоящий мастер, – сказала она, заметив гордость в глазах мальчика в ответ на ее слова.

Натали разглядывала полки.

– У вас есть рисовое молоко?

– Рисовое молоко, овсяное молоко, соя… – Джини показала на полку.

– Соя вредна, она приводит к раку, – заявила Натали беспечно, не обращаясь ни к кому конкретно, – если она не ферментированная, в отличие от молока. Какие чудесные, – сказала она, показывая на корзинку с грушами. Она тщательно выбрала две груши и положила их на прилавок.

– Я попробовала одну на завтрак, они очень вкусные, – произнесла Джини и задумалась, знает ли Натали про нее и Рэя, потом вспомнила, с каким любопытством та посмотрела на нее, когда она поздоровалась с Диланом, и решила, что не знает. Она была уверена, что Рэй не отправит дочь сюда, хотя отчасти ей очень хотелось, чтобы он поступил именно так.

– А Рэй все еще гуляет с Диланом по четвергам? – спросила она и сразу пожалела об этом.

– Когда может. Наша няня освободилась, так что иногда он забирает Дилана в другие дни. А у вас есть хлеб из спельты?

Джини взяла батон с витрины, сунула в бумажный пакет и положила к остальным покупкам Натали. Молодая женщина почти ничем не походила на отца, но Джини заметила тот же изгиб губ, подразумевающий, видимо, умение контролировать себя или решимость поступать правильно.

– Передавайте ему привет, – сказала Джини, не в состоянии больше выносить живое напоминание о нем, которое олицетворяли эта женщина и ребенок, пусть и неосознанно, и в то же время испытывая нестерпимое желание говорить о Рэе целую вечность. Прошло уже две недели и четыре дня с тех пор, как они расстались в Сен-Джеймс-парке, и, будучи верен своим словам, он предоставил ей право самой решать, будут они общаться или нет.

Джини чувствовала себя так, будто каждый день проходит жесточайшую проверку на стойкость; она просыпалась раньше Джорджа, уже измученная, а потом всеми средствами старалась заставить себя не думать о Рэе, не общаться с ним и не сравнивать свои чувства к Джорджу со страстной, хотя и короткой связью с ним. И каждый день она терпела поражение в первом и последнем: преуспела она только в одном – не общаться с Рэем. Она понимала, что это огромная победа, которая, однако, лишь напоминала о том, как сильно Джини злилась на своего мужа, вызывавшего у нее неизменный, многолетний гнев.

* * *

– Почему ты не хочешь уйти от него? – возмущалась Рита, теряя терпение. – Это же сведет тебя в могилу.

Они сидели на террасе Джини с большими бокалами «Совиньона», единственный свет падал сзади, из кухни, и свеча мерцала на ветру на дальнем конце стола перед ними. Джини надела темно-синий джемпер, а Рита закуталась в вязаную шаль с кухонного дивана, из-под которой виднелись только ее волевое, квадратное лицо и рука с бокалом в темно-красных складках. На этот раз она была так озабочена проблемами подруги, что даже не просилась зайти в дом.

– От Джорджа?

– Ну да, от Джорджа. От кого же еще? – Рита покачала головой. – Послушать тебя, это звучит смешно.

– Так и есть. Как я уйду от него? Мы прожили вместе почти всю мою сознательную жизнь.

– И это веская причина, чтобы остаться?

Они уставились друг на друга в тишине, понимая, что уже не в первый раз начинают этот неприятный разговор.

– Если бы ты сказала, что не можешь уйти от него, потому что любишь его, вот это была бы веская причина.

– Я люблю его, – произнесла Джини тихо, но уверенно.

В ответ она услышала отчаянный вздох подруги.

– Да, но он-то любит тебя? Билл никогда бы не задумал переезд, который не устраивал бы меня… нас обоих. Ты должна сказать ему, Джини.

– О Рэе?

– Нет, не о Рэе, глупая корова. Скажи ему, что ты не переедешь за город, не говори «я не могу», скажи «я не перееду».

– А может, это к лучшему, Рита.

Рита с грохотом поставила свой бокал на деревянный стол.

– Ради всего святого. Ты только послушай себя.

Джини вздрогнула.

– Тише, не шуми, – она оглянулась на кухню.

– Его нет, Джини, он не услышит нас.

– Он может вернуться рано.

Джордж ушел на ужин в честь выхода на пенсию своего коллеги из старой компании. Джини показалось странным, что он хочет увидеть людей, которые так рано «вышвырнули его на свалку», но Джордж действительно хотел пойти.

– Тогда пусть услышит. Думаю, это было бы замечательно, раз ты не собираешься поговорить с ним.

– Пожалуйста, Рита, не сердись. Я этого не вынесу.

Рита смягчилась и наклонилась к подруге.

– Извини, дорогая, но мне так больно смотреть на то, как ты грустишь. Это действительно важно. Если Джордж продаст дом, и ты уедешь с ним за город, на этом все и кончится. Ты сама себе выроешь яму. Сейчас как раз тот момент, когда нужно оказать сопротивление. Просто скажи ему, пожалуйста. Или я скажу.

Джини пришла в ужас от угрозы Риты.

– Обещай, что никогда этого не сделаешь. Ладно, ладно… я поговорю с ним. Но я знаю, он и слушать не станет. Он убедил себя и Шанти в том, что я сама не знаю, чего хочу, но если перееду туда, то буду жить в пасторальной идиллии.

Подруга не ответила, просто смотрела на Джини, не зная больше, что сказать.

– Понимаешь, если я смирюсь с этим и уеду как можно дальше от искушения, может быть, мне действительно там понравится. Может, – она сделала паузу, – я забуду это безумие… забуду его.

– Ты этого хочешь?

Джини пожала плечами.

– Возможно, да… иное мне кажется слишком радикальным, слишком возмутительным, нелепым.

– А что иное? Серьезно, какие варианты ты обдумываешь?

Она сделала глубокий вдох.

– Уйти от Джорджа, сбежать в никуда с человеком, которого я едва знаю, – хотя он не просил меня об этом – бросить семью и перечеркнуть десятки лет спокойной семейной жизни. Не все было идеально, конечно, – добавила она в ответ на удивление Риты, – но я была счастлива… довольна… ну ты же знаешь.

Рита кивнула.

– Все меняется, Джини. Не забывай, может тебя ждут впереди еще тридцать лет с Джорджем.

Они рассмеялись.

– Если на то пошло…

– Над чем смеетесь?

Обе женщины подскочили от неожиданности, когда Джордж, элегантный в своем темном пиджаке и синем галстуке, внезапно показался в высоких дверях террасы.

– Да мы просто воображали, каково было бы бросить наших мужей и сбежать с молодыми любовниками, – спокойно ответила Рита, в то время как Джини пыталась утихомирить сердцебиение, радуясь, что на террасе почти темно.

– Было бы смешно, – сказал Джордж, улыбнувшись. – Налить вам по стаканчику, дамы?

Рита зевнула и стала стягивать с себя шаль.

– Спасибо, Джордж, но мне уже пора.

– Виноват, что испортил вам вечер, – сказал Джордж, слегка покачиваясь. – Пожалуйста, останься, выпей еще бокал. Может, бренди? У меня замечательный «Арманьяк»…

– Нет, мне действительно пора. – Нагнувшись, чтобы поцеловать Джини на прощанье, она шепнула ей на ухо: «Поговори с ним. Прямо сейчас».

– Я немного пьян, – заявил Джордж, хотя в этом оправдании не было необходимости.

Закрыв за Ритой дверь, он широко улыбнулся Джини и показал рукой на бутылку с бренди, которую достал из буфета.

– Идем, я налью тебе стаканчик.

Джини знала, что в таком состоянии с ним нельзя разговаривать серьезно, но внезапно ей захотелось быть с ним, веселиться с ним, насладиться тем, что еще осталось.

– Ладно… только немного.

XIII

«Вечером? Там же?» – написал Рэй в ответ на ее сообщение.

Она не выдержала. Джордж уехал утром в Глениглс на все выходные играть в гольф. Это была ежегодная поездка, которую устраивал его партнер по гольфу Дэнни вместе с еще шестью игроками. Они полетят в Эдинбург, где их встретит шофер и отвезет в гостиницу. Два дня они будут весьма напряженно соревноваться между собой. Победителю оказана сомнительная честь оплачивать их совместный ужин в воскресенье вечером. Джордж вернется только в понедельник.

Проводив мужа в аэропорт, с его тяжеленной сумкой для гольфа, Джини провела все утро пятницы в магазине – как во сне. Она убеждала себя, что не может и не будет, хотя прекрасно знала, что может и будет. Сообщение, которое она отправила, обедая в «Cafe Nero», – ее рука так дрожала, что она с трудом набирала слова, – было предельно простым: «Хочешь встретиться?» – а потом она ждала.

Ничего. Она проверила, работает ли мобильный. Он работал. Никаких сообщений. Сердце бешено колотилось, аппетит пропал, а телефон все еще молчал. К трем часам она стала привыкать к мысли, что он, возможно, больше не хочет ее видеть, и то, что едва началось, уже давно закончилось. Но она не верила этому.

Когда ответ, наконец, пришел, она не заметила его. Пришла Марго, чтобы расспросить Джини о гиалуроновой кислоте, помогает ли она от кожной сыпи. Когда Джини вернулась к кассе и увидела сообщение, ей показалось, что она вот-вот потеряет сознание.

– Плохие новости, дорогая? – участливо спросила Марго, заметив ее изменившееся лицо.

* * *

В греческом ресторане еще было практически пусто. Джини закрыла магазин специально поздно, чтобы не оставалось слишком много времени для размышлений, и поспешила через парк, жадно вдыхая теплый вечерний воздух. Ее переполняло чувство свободы и приятного возбуждения от того, что она делала, а походка стала такой легкой, будто она летела.

Рэй ждал ее, прислонившись к стене ресторана, тоже в радостном предвкушении.

– Привет.

– Здравствуй.

Оба стояли молча, внезапно оробев, пока она не прильнула к нему, проведя рукой по его мягкой рубашке, вдохнув бесподобный запах его кожи, и его руки обняли ее. По привычке она оглянулась по сторонам.

– Никто не смотрит, – шепнул он. Но она отстранилась.

– Выпьем? – спросил он, открывая дверь в ресторан.

Они заказали красное вино. Джини делала вид, что изучает меню, но слова расплывались у нее перед глазами.

– Не могу решить… я… не знаю, чего хочу.

Рэй взглянул на официанта:

– Можно нам большую тарелку жареной картошки, пожалуйста?

– Это все?

Мальчишке было не больше шестнадцати, и, судя по всему, он расстроился, словно его могли обвинить в чудачествах клиентов.

– Пока да, – обнадежил его Рэй, возвращая меню.

Джини облегченно вздохнула:

– То, что надо.

Она сделала большой глоток вина.

– Не надо было мне приходить… но Джордж уехал на выходные.

Рэй, подняв брови, улыбнулся.

– Я обещала себе, что не буду этого делать, но… вот я здесь.

– Давай не будем даже думать, почему, как и что. Давай насладимся этим вечером, тем, что у нас есть прямо сейчас. – Он пристально посмотрел на нее своими светлыми, улыбающимися глазами, и она кивнула в ответ.

Принесли картошку, горячую и соленую, очень вкусную.

Рэй рассказал ей о своей семье, о своем детстве.

– Отец не был пьяницей, не был безответственным, но он проводил в море почти все время, и маме приходилось нелегко. Она постоянно переживала, и, честно говоря, мы, мальчишки, не облегчали ей жизнь. Джимми всегда попадал в неприятности, но она никогда не наказывала нас.

– Ты часто с ними видишься?

– В живых никого не осталось.

– Даже твоего брата?

Рэй кивнул.

– Он умер два года назад, проблемы с печенью из-за пьянства. Ему был всего шестьдесят один.

Он замолчал. Джини заметила его взгляд, до боли знакомый взгляд человека, который рассказывает о том, что тщетно пытается забыть.

– Я почти не виделся с ним, с тех пор как он уехал из дома. Какое-то время он выходил в море, как отец, но не вынес этого и сломался; взялся за бутылку и Бог знает, за что еще. Многие годы я даже не знал, где он, а потом, примерно пять лет назад, мы снова встретились. Он увидел статью о школе айкидо в местной газете и связался со мной. Брат завязал с выпивкой и привел себя в порядок, но было слишком поздно, печень уже отказывала. Он вернулся в Портсмут, а я приезжал к нему иногда на выходные. Жаль, мы не встретились раньше.

Джини ничего не говорила.

– Родственнички, да? Мы с тобой уже говорили об этом.

– По крайней мере, вы с ним снова сблизились.

– Да, знаю. Но меня не покидает чувство, что он прожил жизнь зря. Джимми всегда был таким заводилой, таким храбрым, решительным. Не понимаю, что случилось.

– Может, он был счастлив.

Рэй усмехнулся:

– Уверен, что да.

Он допил свое вино.

– Куда теперь?

Джини перестала думать; вино затуманило ей голову.

– Ты далеко живешь?

Рэй пристально посмотрел на нее.

– Примерно в ста ярдах отсюда.

– Нет, серьезно?

– Насколько я знаю.

Оба были охвачены одним желанием.

– Гм… ты могла бы зайти ко мне.

– Могла бы… – Джини затаила дыхание.

– Ты сомневаешься?

– Да.

– Тогда, может, пойдем погуляем?

Джини рассмеялась.

– Нет, Рэй, идем к тебе.

* * *

Квартира была на верхнем этаже здания в стиле тридцатых годов в переулке, ведущем к Хиту. Дом казался ветхим, краска в подъезде потрескалась, испачкалась, лифт расшатался. Но квартира Рэя оказалась светлой, умиротворяющей, чему немало способствовали мебель из светлого дерева и японские картины. Ее привлекло окно, которое тянулось на всю ширину комнаты, с минуту она смотрела на темнеющую зелень Хита в лучах закатного солнца. Рэй снял обувь, когда вошел, и она слышала, как он ходит по деревянному паркету за ее спиной, включает лампы, достает бокалы и вино. Она нагнулась, чтобы снять туфли, нехотя оторвавшись от вида, будто этим она бесповоротно предаст себя в его руки. Когда Джини все-таки обернулась, он уже поставил бутылку красного вина и два бокала на журнальный столик возле дивана и проводил пальцем по безупречно ровному ряду CD-дисков.

– Чет Бейкер?

Джини покачала головой.

– Не знаю такого.

– Тебя ждет потрясающее наслаждение… если ты любишь джаз.

– Удиви меня.

Печальная труба Бейкера наполнила комнату влекущим, сексуальным ритмом, и Джини откинулась на диване, закрыв глаза. Это место, этот мужчина, эта музыка, это мгновение, – все слилось воедино, наполняя ее такой жаждой жизни и глубиной чувств, что все ее существо пело от удовольствия. Она улыбалась.

Рэй налил ей вина, но она не притронулась к нему.

– Ты в порядке? – он присел на диван возле нее.

– Лучше не бывает, – ответила она, заметив, как с него спадает напряжение и улыбка тоже играет на его губах.

Какое-то время они молчали, просто сидя рядом и слушая музыку.

– Я хотел привести тебя сюда с самого начала. Чтобы мы остались наедине.

Джини протянула руку, и он взял ее.

– У меня не было неприличных намерений, – усмехнулся он, – мне просто хотелось, чтобы мы перестали думать о других.

– Здесь замечательно, – прошептала она.

Молчаливая уверенность в обоюдном желании объединила их, но они не спешили; наслаждение от прикосновений, аромата, от одной только возможности быть вместе – этого было достаточно.

– Рэй…

Ей хотелось столько рассказать ему, объяснить все, что он сделал с ней, какие чувства вызвал в ней, но она не находила слов. Она встретилась с ним взглядом и, не чувствуя больше оков внешнего мира, позволила себе, наконец, раствориться в той безграничной Вселенной, в которую заглянула, но не решалась войти до сегодняшнего дня, когда они остались вдвоем. Его губы коснулись ее губ, и они, наконец, дали волю чувствам, охватившим ее с такой силой, что она едва могла дышать.

Она не знала, сколько они лежали там; это было особое место – без границ и времени.

– Джини? – она заметила тревогу на его лице, глаза переполняла боль.

Она привстала.

– Что случилось?

Рэй потянул ее к себе, крепко обнял, ее лицо прижалось к его плечу. Все еще опьяненная поцелуями, она ждала, когда он заговорит.

– Джини, я так сильно хочу тебя, но это колоссальный шаг для нас обоих. Это же не просто… секс, по крайней мере, для меня.

Она улыбнулась ему.

– Кажется, я должна была это сказать.

Рэй просиял; она слышала, как его смех отдавался у него в груди.

– Хорошо… но не думаю, что нам стоит спешить с этим, – он посмотрел на нее. – Все… замечательно, «колоссально» – единственное слово, которое приходит мне на ум.

– У тебя разве не было… отношений… после Джесс?

– Секс иногда, но ничего больше. – Рэй вздохнул. – Это пугает меня, Джини.

Она села, взяла свой бокал с вином. Ей неожиданно показалось, что он сравнивает ее со своей предыдущей возлюбленной.

– Ты же говорил, что надо наслаждаться моментом, – поддразнила она его, и он рассмеялся.

– Просто мне очень хорошо с тобой, даже если мы просто едим чипсы или играем с Диланом и Элли. Если мы займемся любовью… то перейдем на другой уровень.

Она ждала.

– Ты боишься, что тебе не понравится со мной? – спросила она наконец. – Я, конечно, понимаю, что за последние десять лет практики у меня было маловато.

Рэй был в ужасе.

– Что ты говоришь! Нет… но… – он беспомощно пожал плечами. – Плохо я объясняю, да?

– Что, Рэй? Пожалуйста, скажи мне.

Его нерешительность напомнила ей Джорджа. Наверное, проблема в ней; что-то в ней отталкивает мужчин, отбивает у них желание?

Рэй встал и принялся ходить взад-вперед перед журнальным столиком.

– На самом деле то, что я хочу сказать, – очень просто, – он остановился, уперся руками в бока и пристально посмотрел на Джини. – Думаю, я боюсь влюбиться в тебя, а если мы займемся любовью, то я пропал. А ты… ты вернешься к мужу.

Джини не сдержала улыбки. От облегчения и всего остального. Значит, он все-таки хочет ее.

– Последние недели мне пришлось нелегко, когда ты отказывалась видеться со мной. – Он поднял руки, видя, что она собирается возразить. – Я понимаю, почему ты не могла видеться со мной, не думай, что я тебя обвиняю. Но ничего не изменилось, Джини. Мы все еще там, где были три недели назад.

Джини вдруг поняла, что дело не только в ней.

– Расскажи мне про Джесс, – попросила она и увидела боль и удивление в его взгляде.

Он снова сел на диван, спрятав под себя руки, словно маленький ребенок.

– Дело не столько в самой Джесс, сколько в том, что я потерял ее, – произнес он, с тревогой глядя на нее. – Ты уверена, что хочешь слушать про нее?

Джини кивнула.

– Я очень любил ее. Что сказать?.. Она была молода… иногда это создавало проблемы. Мы жили самой обычной жизнью. У меня был успешный типографский бизнес вместе с моим другом Майком – мы печатали в основном всякую ерунду, брошюры и все такое для морских компаний в Портсмуте. А она работала в IТ-компании в отделе кадров – или как это сейчас называется.

– Отдел по персоналу.

– Так вот, у Джесс был настоящий талант. И она допоздна засиживалась в офисе. Я думал, она устает, потому что так много работает. Я ей надоел своими жалобами. Но дело было вовсе не в работе, у нее был этот проклятый рак, все это время. И если бы мне хватило ума отвезти ее к врачу, ее могли бы спасти.

Рэй рассказывал так, будто теперь это просто история с печальным концом. Он все еще злился на себя, но видно было, что слова он произносит уже механически, будто повторяет одни и те же предложения сотни раз. Она не знала, говорил ли он это другим, но Джини понимала, что ей не надо убеждать его в том, что смерть Джесс – не его вина.

– Она была так молода, Джини. Ей было всего тридцать два года, когда она умерла. Слишком рано.

Джини кивнула:

– Действительно, слишком рано.

Она смотрела на его лицо, искаженное, потрепанное и потемневшее, словно от жизни, а не от погоды.

– Но я рассказал это не для того, чтобы вызвать к себе жалость. На самом деле я хотел сказать, что не сумел справиться со смертью Джесс, с потерей. Моя жизнь разбилась вдребезги. Я стал много пить и забросил бизнес. Майк терпел это какое-то время, а потом ему пришлось попрощаться со мной, иначе все отправилось бы в тартарары. Благодаря деньгам, которыми он откупился от меня, хотя их было немного, я мог жить, не работая, какое-то время и каждый день напиваться до потери сознания. Боже, как низко я опустился.

– Тебя можно понять.

– Да, месяц или два. Но это тянулось годами, два года, если быть точным. Иногда я по нескольку дней не выходил из дома, разве что купить еще виски. Наверное, еще немного, и моя печень не выдержала бы, как у Джимми.

Рэй снова взял Джини за руку. Минуту он играл с ее рукой, поворачивал, гладил пальцы, но мысли его все еще витали в прошлом.

– Так что же случилось? Как ты выкарабкался?

Он улыбнулся.

– Ты подумаешь, что я сумасшедший, но мне кажется, что меня спасла Вселенная.

Джини вскинула брови.

– Ты говоришь о Боге?

– Я предпочитаю называть это Вселенной. Слово «Бог» всегда связано с официальной религией, которая совершенно не подходит мне, но, как это ни называй, все произошло так неожиданно. Я был, как обычно, не в себе, пьяный с утра до вечера, небритый, тощий, наверное, как те бездомные, которых мы сторонимся на Арчвэй. Однажды мне надо было найти банкомат. Я тогда жил как раз за судоверфью. Я шел вдоль береговой линии, как в забытьи, намереваясь добраться до банкомата. Мне было плохо, и я сел на скамейку рядом с одним человеком, он был в прекрасной форме, но очень старый, примерно лет восьмидесяти, и он стал разглядывать меня.

– Что уставился? – спросил я довольно агрессивно, но он не обиделся.

– Я смотрю на человека, который дошел до предела, – ответил он спокойно.

– А тебе-то что? – огрызнулся я, разозлившись из-за того, что меня собираются критиковать.

– Для меня это очень важно, – ответил он, – видеть человека таким измученным, разбитым.

Наверное, впервые за долгое время со мной кто-то заговорил, кроме кассирши в супермаркете, которая называла мне стоимость выпивки, и я был ошарашен. Никому до меня не было дела, родители давно умерли, брат исчез и, вероятно, был в том же состоянии, что и я, друзья разбежались.

– Да, я разбит, – подтвердил я. – Но никто этого не исправит.

– Правда, – ответил старик, – никто, кроме тебя самого.

Я мрачно засмеялся; даже в своем невменяемом состоянии я видел в этих словах лишь жестокость и цинизм.

– Конечно, конечно. Никто, кроме меня. А мне плевать.

Человек кивнул:

– Это я вижу.

– Так что избавь меня от лекций о том, как много я могу дать людям, как драгоценна моя жизнь.

– Я и не думал, – ответил он. – Но мне бы хотелось сказать тебе лишь одно.

Я убедил себя, что мне безразлично все, но помню, что его слова все же заинтриговали меня. Заметив мой интерес, он стал тщательно подбирать слова, словно хотел быть правильно понятым с первого раза. Наверное, он знал, что второго шанса не будет.

«Всю свою жизнь я искал смысл жизни, – начал он свой рассказ. – Как и ты, я прошел через этап, когда все безразлично, кроме жалости к себе – не к другим. Когда я опустился на самое дно и, думаю, был близок к смерти, мой друг пригласил меня сходить с ним в школу айкидо, где он тренировался. Я посмеялся над его предложением. Боевые искусства? Я? Я едва мог встать с кровати. Но он настаивал, явился ко мне домой и буквально силой потащил меня туда. Я пошел, потому что другого выхода не было. Я еле стоял на ногах, руки сильно тряслись, и я боялся, что люди заметят это и осудят меня. Но я остался, потому что захотел этого. С тех пор это стало важнейшим столпом моей жизни – и физически, и эмоционально. – Он встал, и я помню, какая паника охватила меня при мысли, что он уходит. – Я не собираюсь учить тебя жизни. Я просто рассказал, что произошло со мной».

И с этими словами он ушел, высокий, с гордой осанкой, не сутулясь и не шаркая ногами, как можно было ожидать в его возрасте. Мне отчаянно захотелось поговорить с ним еще – я и забыл, как важно было для меня общение с людьми, – но моя глупая гордость не позволила окликнуть его. На следующий день, и через день, и всю неделю я приходил к той скамейке и ждал его, но больше никогда не увидел. Прошел еще месяц, прежде чем я стал ходить в школу айкидо в надежде найти там того старика. Но его там не было, хотя это было уже неважно: как и он, я никогда с тех пор не оглядывался назад.

Его взгляд затуманился, вспоминая прошлое.

– Он спас мне жизнь, Джини. Избитые слова, но так и было, – Рэй, улыбаясь, встряхнулся. – Это я называю Вселенной. Когда я вспоминаю его теперь, мне иногда кажется, что на самом деле его и не было никогда, что он просто видение.

– Наверное, это неважно.

– Я рассказал тебе эту историю из эгоистических побуждений. Мысль об утрате приводит меня в ужас. Ты… Вот почему я пытаюсь сдерживать себя, – он печально улыбнулся. – Не получается, конечно, но я пытаюсь.

Когда она посмотрела на часы, они показывали уже четвертый час утра.

– Вот опять.

Джини запаниковала, как будто время имело особую значимость и пугало ее.

– Можешь остаться, если хочешь.

– Нет… нет, лучше не надо.

Внезапно ей захотелось побыть одной, насладиться вечером, отдохнуть от тех мощных чувств, которые он вызывал в ней.

– Я провожу тебя.

Они вышли в прохладную майскую ночь, пошли по Свейн-Лейн, мимо кладбища и на Хайгейт-Хилл.

– Мы живем так близко, – прошептала она, когда они подошли к ее дому. – Не ходи дальше.

Рэй рассмеялся.

– Любопытные соседи?

– Донельзя любопытные.

– Если Джордж уехал, может, встретимся завтра?

– Я буду в магазине весь день. По воскресеньям много покупателей, – сказала она с сожалением.

– А мне надо посидеть с Диланом вечером.

Он потянул ее под тень стены возле церкви и нежно поцеловал. Минуту назад ей хотелось остаться одной, но теперь она крепко обняла его, мечтая навеки спрятаться в его объятиях.

* * *

Она проспала всего несколько часов и рано проснулась, позабыв на мгновение, что сегодня не будет Джорджа с чашкой чая и радостной улыбкой, и что никто не раскроет шторы в ее комнате. Будто теперь она жила в совершенно другом мире – полном чувственности и желаний, да и сама была другим человеком. Вместо обычно прагматичной Джини, которая вскакивала с постели каждое утро, стоило ее мужу «подать сигнал», которая никогда бесцельно не бродила по дому в ночной сорочке, а сразу принимала душ и застилала постель, которая всегда завтракала в восемь, – она почувствовала себя удивительно сосредоточенной и целостной, будто та другая женщина была самозванкой, которая на протяжении многих лет разыгрывала спектакль. Она не захотела вставать и уютно устроилась под мягким, теплым одеялом, все еще млея от воспоминаний о ласках Рэя. «Посплю еще часок», – разрешила она себе, с ужасом думая о воскресном переполохе в магазине.

Вдруг зажужжал мобильный на прикроватном столике.

– Джини? – это был Джордж.

– Привет… привет, как дела?

– Я тебя разбудил? Ну конечно нет, уже девять часов. – Джордж был оживлен.

– Нет, я как раз еду в магазин, – соврала она. – Извини, я задумалась.

– Ладно… У нас вчера был потрясающий день: погода чудесная, немного ветрено, но в Глениглс это нормально, и знаешь что? Я победил… я и Роджер, мы победили. Правда, фантастика? Дэнни ужасно расстроился, но так ему и надо. С этими нельзя жульничать, а то они до него доберутся. Я звонил тебе вчера, но ты не ответила.

Он, очевидно, ждал объяснений, и Джини лихорадочно старалась придумать что-то правдоподобное. Риту нельзя было трогать, так как она с Биллом уехала на Антигуа на две недели, они снимали там виллу, и Джордж знал об этом.

– Мы с Йолой пошли в бар после работы. У нас выдался такой тяжелый день, и обеим не мешало выпить. – Это было правдой, по крайней мере, отчасти.

– И когда ты вернулась? Я звонил после одиннадцати.

– Не знаю… мы были в магазине допоздна. – Джини слишком устала, чтобы думать, устроит эта ложь ее мужа или нет. Джордж молчал.

– Ясно… ну ладно. Просто обычно ты говоришь, если идешь куда-нибудь.

– Я же сказала, мы решили это в последнюю минуту.

– Я не злюсь на тебя. Просто я немного волновался.

Джини не захотела отвечать на ложь Джорджа.

– В общем, – он повеселел, – нам пора. Здесь облачно, но, судя по прогнозу погоды, это только до вечера, надеюсь, так и будет.

– Разве в гольф не играют, когда ветрено?

Он рассмеялся.

– Играют, конечно, играют. Но мне бы не хотелось. Пока, старушка, хорошего дня.

– Тебе тоже.

Наверное, потому что она не сидела рядом с мужем, не смотрела, как он ест свой тост с мармеладом и поправляет очки на носу, прошлая ночь казалась совершенно оторванной от реальности ее брака. И весь следующий день тоже казался нереальным; она жила как в тумане усталости и эйфории, которые не оставляли места для стыда.

XIV

Сделку заключили: контракты по старому ректорию были подписаны. Джордж провернул это дело в рекордные сроки, руководствуясь Бог знает чем, чтобы оставить особняк за собой.

– Пора выставить наш дом на продажу, – подмигнул ей Джордж за завтраком. – Чем быстрее, тем лучше.

Она кивнула.

– Ты уже выбрал агента?

– Думаю, лучше обратиться в Сэвиллс; в Хайгейт у них нет филиала, но зато есть один в Хемпстеде. Нужен тот, кому можно довериться, а о половине местных агентов я никогда раньше не слышал.

– Тебе решать. – Она взяла кусочек поджаренного хлеба, испеченного из муки грубого помола, и не спеша откусила. Уже много недель у нее не было аппетита, но она всегда крайне серьезно относилась к правильному питанию и знала, что нужно сделать над собой усилие.

Джордж вернулся из Шотландии победителем. Выходные явно взбодрили его, наполнили энергией, которой у него не было годами. «Неужели победа так важна для него?» – задумалась она. С тех пор как он вернулся, она научилась выполнять привычные обязанности без тени раздражения по отношению к мужу. Его присутствие, раньше так часто вызывавшее у нее гнев, больше не беспокоило ее. По сути, она чувствовала удивительное умиротворение. Хотя она не всегда уделяла ему внимание.

– Ты слушаешь? – нетерпеливо спросил Джордж.

Она улыбнулась.

– Извини, что ты сказал?

– Иногда мне кажется, что ты живешь на другой планете, – совершенно справедливо подметил муж. – Я говорил, что назначу встречу на этой неделе.

– Хорошо… ты ведь этим занимаешься, не так ли?

– Да, но было бы замечательно, если бы ты проявила хоть какой-то интерес, – заметил он с несвойственным ему раздражением.

– Ты же знаешь, мне совершенно неинтересно заниматься продажей этого дома.

Джордж закатил глаза.

– Снова ты за свое, Джини. Мы же все обсудили.

Джини не собиралась отвечать на это, но Джордж упорствовал.

– Ты ведь не будешь создавать проблем, правда?

Джини подняла на него глаза, удивленная.

– Проблем? Что ты хочешь сказать?

Джордж пожал плечами.

– С агентами и потенциальными покупателями… ты не будешь воспринимать их в штыки? Так легко можно все испортить.

– Я точно не собираюсь покупать для них свежие цветы и поджаривать кофейные зерна на гриле, если ты об этом, Джордж, но я не буду тебе мешать.

– Джини, перестань. Да что с тобой такое? Я тебя просто не понимаю последнее время. Я знаю, сначала ты была против переезда, но ведь тебе понравился дом, я точно знаю. Неужели тебе обязательно надо быть такой упрямой?

– Разговаривать с тобой не имеет смысла, Джордж, потому что ты никогда не слышишь ни одного моего слова. И не интересуешься моим мнением – гнев испарился, осталась только одна усталость.

Джордж встал, подошел к ней и неуклюже погладил по спине.

– Перестань, это неправда, ты же знаешь. Конечно, я ценю твое мнение, но ты то радуешься, то грустишь. Я не понимаю, что мне делать.

Джини хотела спросить его, когда она радовалась этому переезду, но поняла, что это бессмысленно. Шанти настояла на том, что отец никогда не переедет, если Джини этого не захочет, и она поговорила с ним, как предлагала Шанти, в тот день, когда он вернулся с гольфа. Она усадила его за стол на кухне и сказала – самыми простыми словами, – что не хочет переезжать за город. Она совершенно спокойно высказала свое мнение, при этом учла его желание, предложив снять домик на выходные, но Джордж ответил как обычно: «Тебе понравится, когда мы приедем туда; тебе ведь дом понравился; Шанти считает, что это верный шаг; ты часто не понимаешь, что для тебя лучше (а я понимаю)». (Последний пункт был изложен не такими обидными словами, но суть была ясна.) Как будто она вообще ничего ему не объясняла.

Она встала.

– Не говори агенту про магазин.

– Конечно, нет, магазин – твой. – Джордж заметил ее угрожающий взгляд и выбрал примирительный тон. – Но что ты собираешься делать с ним, Джини? Нельзя управлять им из Сомерсета.

В его голосе снова прозвучали агрессивные, подавляющие нотки, и Джини не могла больше выносить это. Не проронив ни слова, она встала из-за стола и поднялась в свою комнату.

Неподвижно лежа на кровати, она не чувствовала даже желания плакать. Слова Риты эхом пронеслись в ее голове. Почему она не уходит от Джорджа? Впервые в жизни Джини всерьез задумалась о такой возможности, вместо того чтобы отмахиваться от нее, как она делала каждый раз, когда Рита возмущалась. Но ее разум противился: она поняла, что просто не способна даже представить себя в этой роли. Дело было не в конкретной ситуации, хотя она ясно представляла себе своего отца, который и из могилы протестует против слова «развод». Дело было в непостижимом, всепоглощающем чувстве утраты – как в тот день, когда умер ее брат Уилл. И каждая клеточка ее организма противилась этой боли.

* * *

По четвергам теперь все было по-другому. Джини продолжала избегать Ватерлоо-парк, но не из-за боязни, что Алекс и Шанти увидят их вместе – Рэй теперь очень редко гулял с Диланом по четвергам, – а потому, что он напоминал ей о прежних днях, когда все было так просто, так волнующе, когда ни один из них еще не знал, к чему это приведет. Но сегодня Алекс попросил ее встретиться с ним именно там и пораньше забрать у него Элли. Он должен был забрать ее из детского сада в Дартмут-парке, где она проводила теперь по три дня до обеда, а к двум часам ему надо было в Вест-Энд.

Снова распогодилось, было тепло и солнечно – замечательный день в начале лета. В то утро они с Йолой закрыли магазин на инвентаризацию; старые товары пропадали зря, потому что они торопились выставить на полки новые, но последнее время Джини была слишком занята, чтобы отслеживать поставки. Конечно, на это ушло больше времени, чем они предполагали, и теперь она опаздывала. Она знала, что Алексу не терпится уехать, и надеялась, что он не станет слишком злиться. После истории с Рэем он был застенчив и мягок с ней, старался не противоречить. Но она еще не простила его и почти не разговаривала с ним.

Она подошла к подножию холма, где располагалась старая детская площадка, но не нашла там ни Элли, ни Алекса. Она поискала возле пруда с утками, но там их тоже не оказалось. Проверив телефон, она увидела сообщение от Алекса, которое не заметила раньше из-за шумного движения на Хайгейт-Хилл. Он повел Элли на новую площадку.

Разгоряченная долгой ходьбой, Джини медленно поднималась на холм, но как только она повернула к площадке, то сразу увидела невероятное зрелище. Площадка была битком набита детьми, которые толкались и карабкались повсюду, в основном малыши до пяти лет, дети постарше были все еще в школе, а в центре площадки Алекс и Рэй, стоя лицом к лицу, орали друг на друга. Остальные родители и няни делали вид, что ничего не происходит, хотя она заметила, как они прислушивались к каждому слову. У нее сразу мелькнула мысль, что ее зять, каким-то образом узнав про нее и Рэя, решил выяснить с ним отношения. Джини похолодела.

– Идиот чертов, – говорил Рэй холодно, контролируя каждое слово. – Дело не во мне и не в тебе, самодовольный болван, речь идет о жизни твоей дочери!

О Боже, нет, подумала она, только не это. Пожалуйста, только не это.

Миловидное, мальчишеское лицо Алекса перекосилось от гнева, он крепко уперся руками в свои худощавые бока и нагнулся к Рэю, как будто собираясь ударить его. Джини поискала глазами Элли и увидела, что она сидит, неожиданно притихшая, у ног своего отца. Потом она заметила Дилана, который держался за спиной дедушки, с круглыми от волнения глазами.

– Не лезь не в свое дело. Тебя это не касается. Это моя дочь, и у тебя нет никакого права даже говорить со мной о ней, а не то что учить, как мне ее воспитывать. Отвали, слышишь, отвали! Оставь нас в покое!

На площадке повисла мертвая тишина, даже дети стали наблюдать, что будет дальше.

– Ради всего святого, что вы тут раскричались? – прошипела Джини, подбежав к ним.

– Этот кретин считает, что я не забочусь о своей дочке, – Алекс был вне себя, но сразу перешел на шепот. – Скажите ему, он ведь ваш друг. Скажите, пусть проваливает и не сует нос в чужие дела. – Он провел рукой по вспотевшему лбу.

– Здравствуй, Джини. – Рэй изо всех сил старался сдержаться.

– Кто-нибудь, в конце концов, скажет мне, в чем дело?

– Элли свалилась с бревна. Я был неподалеку и все слышал. Она ударилась головой о деревянную стойку, и довольно сильно. Она свалилась как камень. Да, она поднялась на ноги через минуту-две, но вид у нее был такой, будто у ребенка голова кружится. Она даже не заплакала.

– Она в полном порядке: посмотрите на нее, – перебил его Алекс. – Вы думаете, я стану рисковать безопасностью собственной дочери? Она в порядке, просто будет шишка на голове – он широко взмахнул руками, словно пытался охватить всех детей на площадке, – как у большинства этих малышей каждый день.

Рэй повернулся к Джини обеспокоенный.

– Ты не слышала, это был настоящий треск, она буквально рухнула оттуда. Вполне возможно, что это сотрясение мозга, но даже если нет, ее обязательно надо отвезти в больницу. Я могу отличить простое падение от опасного, это моя работа.

Алекс отвернулся обозленный.

– Бла-бла-бла… Ради Бога, достал уже. Я не собираюсь везти ее в больницу из-за какой-то шишки. Они подумают, что я рехнулся. Скажите ему, Джини, скажите, что это просто смешно.

Джини нагнулась и внимательно посмотрела на внучку. Элли слабо улыбнулась ей.

– Привет, Джин… я правда упала с бревна, и было больно вот здесь. – Она потерла рукой висок, где уже появился кровоподтек. – Папа глупый, он кричит на Рэя.

Джини опустилась на колени и поцеловала ее.

– Как ты себя чувствуешь, дорогая?

Она погладила светлые волосы, сердце заныло от одной мысли, что она могла пострадать.

– Хорошо… еще я ручку ушибла… смотри, Джин.

– Все в порядке, правда? – сказал Алекс ласково, взяв дочку на руки и осматривая синяк. – Просто ударилась головой… глупышка Элл.

Джини вздохнула, соображая, как перетянуть Алекса на свою сторону.

– Алекс, признаки сотрясения не всегда видны сразу. Если она сильно ударилась головой, ее должен осмотреть врач. Никто не подумает, что ты сошел с ума, поверь мне. Я же медсестра, и ложная тревога родителей нас всегда радовала больше, чем тяжелые случаи, когда привозили детей с уже серьезными травмами мозга… или того хуже.

Алекс пристально посмотрел на нее.

– Это же смешно. У меня встреча с покупателем, это очень важно, а вы говорите мне, что я должен просидеть в грязной больнице часа четыре, чтобы убедиться, что моя дочка в полном порядке, и я зря потратил время? Ни за что. – Он метнул на Джини свирепый взгляд. – Зря вы слушаете этого человека. Я был более высокого мнения о вас.

Джини лихорадочно думала.

– Хорошо, поезжай, Алекс. Ты прав, а то опоздаешь.

– Ура, наконец-то я слышу голос разума.

Она увидела самодовольный взгляд, который он бросил на замолчавшего Рэя. Алекс передал Элли бабушке и с явным облегчением вскинул рюкзак на плечо.

– Увидимся вечером, дорогая. – Он поцеловал малышку в носик, стараясь рассмешить ее, но Элли молча уставилась на него. Джини заметила тень сомнения на его лице, но он слишком упивался своей победой над Рэем, чтобы отступать сейчас.

Они смотрели ему вслед.

– Подожди. – Она метнула предостерегающий взгляд на Рэя, который собирался что-то сказать. Алекс обернулся нерешительно, но не помахал, и как только он исчез из виду, она повернулась к Рэю. – Хорошо, идем.

– Пойдем, Дилан. – Рэй повел внука вниз по холму к восточным воротам парка, следом за Джини.

– Куда мы идем, дедушка?

– В больницу, проверить, не ударилась ли Элли слишком сильно. – Он обернулся к Джини. – Хочешь, я ее понесу?

Джини покачала головой:

– Все в порядке.

Не успели они спуститься с холма, как Элли стала засыпать на плече Джини.

– Проснись, дорогая, – Джини мягко встряхнула ее. – Не спи, ну же, Элл. – Она потрепала ее щечку, не переставая говорить с ней. – Может, споем? Давай споем. «Много, много птичек запекли в пирог…»

Она взглянула на Рэя.

– Ей нельзя засыпать, надо что-то делать.

– Дай ее мне, это ее разбудит.

Он взял Элли на руки, но она даже не заметила перемены. Потом малышка внезапно побледнела, и ее стошнило на рубашку Рэя.

– О, Боже, Рэй, извини. Это нехорошо. – Джини показалось, что ее сердце сдавили клещи. «Пожалуйста, пусть с ней все будет хорошо, пожалуйста, пусть все будет хорошо», – взывала она к невидимой Вселенной. – Быстрее, нужно показать ее врачу как можно быстрее.

Джини взяла Элли, когда они входили в реанимационное отделение больницы Уитингтона. Она подбежала к регистратору и объяснила, в чем дело.

– Ее только что стошнило, она сонная, – добавила Джини. – Я медсестра, пожалуйста, позовите врача, это срочно.

Время замерло для Джини. Во всей Вселенной не существовало ничего, кроме этого крошечного личика, такого бесценного; она искала малейшее изменение выражения, цвета, хоть какую-то реакцию; и продолжала молиться, заглушая все остальные мысли, молиться всем силам, могущим помочь. Через несколько секунд из процедурной появился молодой врач и проводил их за ширму для осмотра.

– Я останусь здесь с Диланом, пойду смою это, – сказал Рэй, снимая испачканную рубашку. Джини кивнула, хотя ей хотелось, чтобы он пошел с ней. Колоссальная ответственность за больного ребенка всецело легла на ее плечи.

Все происходило быстро. Врач осмотрел Элли, позвал другого врача, старше и опытнее, который ввел катетер в маленькую ручку и зафиксировал клейкой лентой. Элли лежала неподвижно, глядя в пустоту; Джини держала ее за руку.

– Скорее всего, отек головного мозга, но надо проверить. – Врач, высокий, рыжеволосый мужчина лет сорока, с бледным, уставшим лицом, даже не взглянул на Джини. – Когда это случилось?

– Думаю, минут сорок назад, меня там не было. Вы отправите ее на рентген?

– Да. – Он поднял на нее глаза, видимо соображая, стоит ли объяснять.

– Я работала медсестрой.

– Ясно. Итак, нам нужно сделать компьютерную томографию, чтобы проверить, есть ли там кровотечение. Хорошо, что вы привезли ее так быстро. Если есть проблема, мы успеем все исправить. Вы ее мама?

– Бабушка.

– Хорошо. Через минуту сестра проводит вас наверх, а я зайду к вам позже.

Джини попросила сестру позвать Рэя.

– Ее везут на рентген. Не жди, пожалуйста, отведи Дилана домой. Я тебе позвоню.

– Я вернусь. – Это был не вопрос, и Джини не стала спорить.

– Им надо сообщить… Алексу и твоей дочке, – сказал Рэй, не сводя глаз с девочки на больничной каталке.

Она кивнула, позабыв в панике обо всем на свете. Несмотря на висевшую на стене пиктограмму, запрещавшую пользование мобильными телефонами, она набрала номер дочери. Включен автоответчик. Она оставила сообщение, прося Шанти сразу приехать, а затем позвонила Джорджу. У него тоже был включен автоответчик. Джини быстро набрала:

«Джордж, Элли упала, и ее смотрят врачи в Уитингтоне. Здесь нельзя звонить по мобильному, так что передай Шанти и Алексу, пусть они приедут как можно быстрее». Она хотела добавить, что с их внучкой все в порядке, чтобы успокоить его, но пока не было никаких подтверждений этому. Джини знала, когда врачи обеспокоены.

* * *

– Что ж, хорошие новости, – рыжеволосый врач, которого звали Роб, вздохнул с облегчением. – Томография показала отек головного мозга; видимо, удар был сильный, но кровотечения нет.

Джини впервые после случившегося в парке вздохнула с облегчением. Элли была так бледна, она лежала с открытыми глазами, устремив взгляд в пустоту.

– Мы хотели бы оставить ее здесь на сутки, понаблюдать. Сестра все устроит; думаю, все будет хорошо, правда, милая? – Он погладил ребенка по руке с удивительной нежностью. Наверное, у него есть дети, подумала Джини. – Мы дали ей снотворное.

Элли подняла глаза на нее.

– Джин… где мамочка?

Джини взглянула на часы. Прошло почти два часа с несчастного случая, и до сих пор никто не объявился.

– Она уже едет, милая. Я позвоню ей еще раз.

Не желая оставлять девочку даже на секунду, она решила снова нарушить правила и позвонила Шанти с мобильного. Снова нет ответа. Где же она? Где же все? Она увидела, что Джордж звонил ей четыре раза, но не стала слушать сообщения. Она позвонила ему, он запыхался и был напуган.

– Я у больницы. Где вы?

– Все еще в реанимации, но все в порядке, Джордж, я расскажу тебе, когда зайдешь.

– Деда, – Элли улыбалась Джорджу полусонной улыбкой, пока Джини рассказывала, что и как.

– Ты связался с Шанти и Алексом?

– С трудом. Она не отвечала на мобильный, и я позвонил на Канал-4, а они, тупицы, никак не могли найти ее в здании, я думал, мне придется самому ехать за ней. Конечно, она чуть с ума не сошла, когда мне все-таки удалось поговорить с ней. Она сказала, что была на встрече в Кэнери-Уорф и отключила звук на телефоне. Наверное, она уже едет в метро. Я оставил сообщение Алексу, но наверняка Шанти сама дозвонится до него. – Джордж переминался с ноги на ногу. – Никогда не любил больницы, – заявил он шепотом.

– А кто их любит?

– Наверное, ты любишь, раз работала в больнице много лет.

Она рассмеялась.

– Наверное, больше любишь работу, а не место, где работаешь. Езжай домой, ей дали снотворное, и скоро она уснет.

Маленькая ручка Элли постепенно расслаблялась, веки опускались.

– Ты останешься?

– Да, пока Шанти не приедет.

Джордж стоял в нерешительности.

– Ты уверена, что я тебе здесь не нужен?

Джини покачала головой.

– Иди, иди. Я сообщу тебе, если будут изменения.

Он нагнулся, чтобы поцеловать ее в голову, и ушел своей размашистой походкой.

– Позвони мне.

* * *

Элли перевели в детскую палату. Она спала, ее красивое личико мирно покоилось на белых простынях. Джини села на стул, который поставили возле кровати, и тоже закрыла глаза, надеясь, что скоро придет ее дочь.

– Джини, – Рэй стоял перед ней, такой же напряженный и взволнованный, как Джордж. – Как она?

– О, Рэй, она в порядке. У нее отек, но кровотечения нет, так сказал врач. Ее оставят здесь на ночь.

Рэй улыбнулся, успокоившись.

– Слава Богу! А ты как?

– Так себе, но раз Элли в порядке, мне больше ничего и не надо.

– Понимаю. Где ее родители?

Джини пожала плечами:

– Едут сюда, надеюсь.

У дверей палаты послышались быстрые шаги.

– Мам… мама, что случилось? – Шанти пронеслась мимо Джини и Рэя, опустила бортик кровати и принялась гладить своего ребенка по голове и неистово целовать ее личико.

– Господи… она в порядке? – Шанти обернулась к матери, не обращая внимания на Рэя. – Скажи мне.

Джини усадила ее на стул.

– Она упала и ударилась головой на детской площадке.

– Что она делала? – в ее голосе прозвучали обвинительные нотки, и Джини поняла, что она слишком нервничает, чтобы контролировать себя.

– Меня там не было. Алекс присматривал за ней. Рэй все видел.

Шанти уставилась на Рэя, внезапно ее осенило.

– Вы тот человек… тот человек с площадки. – Она запнулась, во взгляде читалась враждебность. Рэй молча кивнул. – А где Алекс? Я звонила ему раз двадцать, но он не отвечает.

– Он собирался на встречу с важным покупателем, так он сказал.

С минуту ее дочь осмысливала сказанное.

– Он бросил ее?

Джини предостерегающе взглянула на Рэя.

– Тогда он думал, что Элли в порядке.

Шанти кивнула.

– А потом ей стало плохо?

– Мы… Я подумала, что лучше показать ее врачу. Травмы головы могут быть обманчивы; к тому времени как появятся симптомы, может быть уже слишком поздно.

– Я пойду, – шепнул Рэй, и Джини кивнула. Очевидно, его присутствие раздражало ее дочь.

– Что ж, слава Богу, ты сделала это, мам. Если бы что-то случилось с ней… – Шанти никогда не любила плакать, с детства она была стойкой, несгибаемой, абсолютно самодостаточной, точно знала, чего хочет, и обычно получала это. Но сейчас она плакала навзрыд.

– Понимаю, дорогая, но она поправится.

– Что здесь делал этот человек, мам? – спросила она неожиданно, раздраженно вытирая слезы.

– Рэй, его зовут Рэй. Я же сказала, он был там, когда это случилось. Он хотел проверить, что Элли в порядке.

– Так значит, это он… Я думала, ты не будешь больше с ним встречаться.

Джини изо всех сил старалась сдержать эмоции, разрываясь между детским желанием «выдать» своего зятя, рассказав Шанти, что случилось на самом деле, и более разумным стремлением помочь своей дочери пережить это горе. Разум победил.

– Меня там не было, дорогая. Алекс попросил встретиться с ним в парке пораньше и забрать Элли. Они как раз пришли из детского сада. Рэй оказался там в то же время, что и Алекс. Совпадение. – Она сделала паузу. – Он свободный человек, может ходить, куда хочет.

Шанти кивнула в знак согласия и посмотрела на часы.

– Где же он?

* * *

Было шесть часов, когда Алекс наконец-то появился. Он был потрясен видом своей дочери. Элли не спала, и хотя она была еще сонная, но вела себя уже намного бодрее.

– Папа… – она потянулась к нему, чтобы отец обнял ее.

Алекс выпрямился и посмотрел на Джини.

– Что случилось?

– Ей было нехорошо, Алекс. Она стала какой-то заторможенной. И я решила, пусть ее осмотрит врач. А по дороге сюда ее стошнило. – Больше она не добавила ни слова.

Шанти рассказала ему то, что услышала от Джини.

– Значит, она поправится? Полностью? – Джини видела, что Алекс дрожит, его лицо внезапно побледнело.

– Сядь, у тебя шок, – сказала она и притащила еще один стул.

Он тяжело опустился на стул, прислонился к кровати Элли и схватился руками за голову. Джини поняла, что он плачет.

– Надо было послушать… он же говорил мне… он говорил… а я отказывался верить.

Джини заметила озадаченный взгляд Шанти.

– Кто? Рэй? – спросила она.

Алекс поднял голову, и впервые за все время, что она знала его, Джини увидела в его голубых глазах абсолютную беззащитность. Тяжеленная маска эгоцентризма, которая обычно мешала ему нормально общаться с окружающими людьми, – если только они не говорили о нем, – исчезла.

– Да, Рэй. Он видел, как она упала. Он предупредил меня, сказав, что разбирается в этом, а я велел ему убираться к черту.

– Почему ты не сказала мне об этом, мама? – Шанти стало стыдно, видимо, она вспомнила, как грубо и недоверчиво вела себя по отношению к Рэю.

Джини пожала плечами.

Алекс сидел молча, Шанти смотрела на него, и ее взгляд мрачнел, по мере того как она осмысливала произошедшее.

– Значит, ты знал, что Элли упала, и знал, что это может быть опасно, и просто ушел? – ее голос прозвучал холодно и сурово, словно острая сталь.

– Я думал, она в порядке, Шант, она не плакала и выглядела нормально, – он словно вымаливал прощение.

– Но ты не подождал, чтобы убедиться в этом.

– Я опаздывал к Эл Димитри. Он приехал в город всего на один день, проездом в Канны, и мой агент показал ему мои работы по Интернету…

– Извини, – холодно перебила его Шанти, – но, веришь ты или нет, мне сейчас наплевать на твою долбаную работу. Ты бросил нашу дочь, хотя было очевидно, что ей может понадобиться медицинская помочь.

– Не было очевидно. Поверь мне, не было очевидно. – Он с мольбой посмотрел на Джини. – Вы были там, вы же сказали, что я могу уйти.

– Не моей маме решать, что тебе делать. Раньше ты на нее не обращал внимания. Мам, пожалуйста, расскажи мне в точности, что случилось.

– Рэй видел, как Элли упала, и так как он специалист по боевым искусствам и часто видит падения, то ему известно, чем отличается безопасное падение от опасного, – объясняла она нехотя. – Он понял, что Элли приземлилась неудачно, и сказал об этом Алексу. Честно говоря, никто из нас не был уверен, что это очень серьезно. Люди часто ошибаются.

– И умирают из-за этого? – отрезала Шанти.

– Да… иногда.

Алекс снова побледнел.

– Знаю, знаю, что виноват. – Он обнял свою дочь и провел пальцем по ее щечке. – Разве она не самый прелестный ребенок в мире? А я бросил ее. Она могла умереть… и я был бы виноват в этом.

Весь этот спектакль мало убедил Джини, но она заметила, что ее дочь смягчилась, как всегда, вследствие его манипуляций. Возможно, он действительно был шокирован произошедшим.

– Она не умерла, Алекс, она поправится, – приземленный голос Джини нарушил его выспренную тираду. – Уверена, ты бы сделал для нее все необходимое, если бы увидел, что ей плохо.

– Речь не об этом, – резко вставила Шанти, все еще злясь на мужа. – Ты бросил ее.

– Большинство людей, скорее всего, отнеслись бы к этому точно так, как Алекс, – настаивала Джини вполне оправданно. – Зачем устраивать переполох, когда нет реальных доказательств?

– Значит, нам надо поблагодарить Рэя… – Шанти явно не нравилась подобная перспектива.

Алекс стал ерзать на стуле, потом встал на ноги. Он хотел что-то сказать и бросал встревоженные взгляды на Джини и Шанти.

– Гм… про Рэя…

Шанти прищурилась.

– Что про Рэя?

Алекс сделал глубокий вдох и расрямил плечи, будто готовился к расстрелу.

– Алекс?

Он колебался.

– Понимаешь, то, что Элли говорила… про Рэя… Это неправда. Она никогда такого не говорила.

Он повесил голову, словно пытаясь защититься от воображаемых ударов. И на мгновение Джини в ужасе показалось, что Шанти действительно сейчас ударит его. Она сидела на больничном стуле, тоже опустив голову (но не от страха), ее руки с побелевшими пальцами сжимали кулаки так, словно она готовилась броситься в атаку.

Однако Алекс, хотя и стоял на краю пропасти, продолжал самобичевание.

– Элли говорила о нем без остановки, как он ходил по качающимся бревнам, не держась, и все аплодировали, и как он замечательно играет в мяч и знает много смешных игр, и как он поет песни, как он купил ей яблочный сок. И я разозлился. Я не хотел, чтобы кто-то другой делал с моей дочкой то, на что я совершенно не способен.

Джини была в шоке. Хотя она знала, что он лжет, этот слезливый рассказ вызвал у нее почти что жалость. Такое чудовищное самолюбие даже представить трудно, подумала она.

Недоверие пересилило гнев Шанти. Она сидела молча, с каменным лицом, которое пугало ее мужа больше, чем любые удары.

– Шанти, прости меня. Я знаю, это глупо.

– Глупо? – Шанти словно вышла из забытья. – Глупо? Ты называешь это глупостью – обвинять человека в том, что он пристает к Элли, только потому, что ты ревнуешь? – она едва не сорвалась на крик, а ее лицо, обычно светлое, покраснело от ярости.

– Я не говорил, что он пристает, – обидчиво возразил Алекс. – Я просто сказал…

Шанти снова перебила его:

– Мы знаем, что ты сказал, Алекс. И мы знаем, что ты подразумевал.

– Я не собирался говорить этого. Я просто хотел, чтобы ты знала о нем, что он играет с Элли… а ты так разволновалась и раздула все настолько, что получилось хуже, чем было на самом деле. Все вышло из-под контроля, прежде чем я успел объяснить.

– Так, значит, это моя вина? – выпалила Шанти. Потом силы покинули ее. – Уйди, – она презрительно махнула рукой. – Просто уйди. Видеть тебя не могу.

Алекс медлил, но недолго. Джини смотрела, как он смущенно выходил из палаты.

– Не хочу говорить об этом сейчас, мам, – произнесла Шанти.

Какое-то время они сидели молча. Обе смотрели на спящего ребенка, который, невольно оказавшись в центре всех этих переживаний, и не подозревал о буре, бушующей вокруг.

– Где папа? – Шанти была такой грустной, разочарованной.

– Он приходил, когда мы еще были в реанимации. Я сказала ему возвращаться домой.

– А?

– Он терпеть не может больницы. К тому же Элли уже была вне опасности. Я позвоню ему. – Ее слова прозвучали так, будто она оправдывалась, почти виновато. Она убеждала себя, что выпроводила Джорджа не из-за Рэя.

На мгновение взгляд дочери задержался на ее лице, и Джини, к своему ужасу, заметила, что Шанти догадалась.

– Как у нас тут дела? – сестра Дихен, наверное, слышала шум, потому что вела себя вежливо, но неодобрительно. – Ей нужны покой и тишина. – Она посмотрела на Шанти. – Вы можете остаться на ночь, если хотите.

– Хочешь, я вернусь попозже и сменю тебя? – спросила Джини шепотом, когда они отошли, чтобы сестра могла осмотреть Элли. Шанти задумалась.

– Нет, мам, иди. Я посплю здесь. Все будет хорошо. Сколько ее продержат здесь, как думаешь?

– Она все еще не пришла в себя. Ее будут держать на снотворных, пока отек не спадет. Врач из реанимации сказал, ее оставят на сутки. Посмотрим, как она будет чувствовать себя утром, дорогая.

Шанти вздохнула, готовая снова расплакаться.

– О, мама, если бы тебя не было там… – Джини обняла ее. – Я знаю, ты думаешь, я не ценю тебя, но я ценю, правда ценю. Извини, что сомневалась в тебе.

– У тебя были свои причины.

Она хотела сказать еще кое-что, но Шанти не нужно было напоминать о недостатках ее мужа, и ее внучке легче не станет, если они вцепятся друг другу в глотку. Но она не понимала, почему Шанти мирится с самодовольством Алекса. На такого эгоиста невозможно положиться, если не затронуты его личные интересы. Она задумалась, каким надежным был всегда Джордж. Настолько надежным, что Джини вдруг поняла, что принимала его честность и прямоту как должное.

* * *

Джордж приготовил ужин. У него в репертуаре было только одно блюдо – спагетти болоньезе – но он делал его хорошо, и, как и следовало ожидать, весьма тщательно подходил к готовке и сервировке: все было отмерено и выверено, стол накрыт, вино откупорено, салат ждал заправки. Но на этот раз Джини была благодарна ему.

– Кошмарный день, да? – сказал он, тщательно перемешивая соус. – Хорошо, что ты оказалась там.

Джини задумалась, будут ли Шанти и Алекс упоминать о Рэе в связи с несчастным случаем. Она ни разу не говорила Джорджу о том, что они с Элли встречаются с Рэем в парке, даже в самом начале их знакомства.

– Налей вина… – он показал на бутылку, – и садись. Ты, наверное, измучилась.

– Я дико испугалась, Джордж. Я… я молилась снова и снова, чтобы она поправилась.

Как только она села, то сразу почувствовала, что у нее уже никогда не хватит сил вновь подняться. Она дотянулась до вина и наполнила наполовину оба бокала. (Джордж всегда считал, что красному вину надо дать подышать.) Насыщенный, фруктовый вкус обволакивал ее горло, словно целебный нектар. Она почувствовала, как все ее тело облегченно вздохнуло.

Джордж искоса взглянул на нее.

– Молилась Богу, в которого не веришь?

Джини улыбнулась.

– Да. Но ты бы сделал то же самое. Это инстинкт.

– Конечно, но меня Он услышал бы, я же хожу в церковь, – он самодовольно улыбнулся, и они оба рассмеялись.

– Редко, почти никогда.

Они смеялись и смеялись, пока слезы не потекли по ее лицу, и, задыхаясь, она прижала к губам салфетку, которую Джордж аккуратно положил возле приборов. Все напряжение этого длинного дня как рукой сняло общее веселье.

Лежа в постели в ту ночь, она видела перед собой лишь печальные карие глаза своей внучки, огромные и напуганные на ее маленьком личике, когда она лежала на больничной простыне. Ничто в целом мире не могло быть важнее безопасности и счастья Элли.

XV

Рэй позвонил ей утром, когда она спускалась по холму, направляясь в больницу.

– Как она?

– Я говорила с Шанти час назад, все в порядке. Я как раз иду туда, чтобы сменить ее. Аппетита нет, сонливость большая, как сказала Шанти, но этого и следовало ожидать при травме головы. Судя по голосу, Шанти успокоилась.

– Слава Богу… Кстати, мне нравится представлять тебя медсестрой. – Она услышала плутоватый смех.

– Все дело в черных чулках? А в то время это действительно были чулки, – рассмеялась она.

– О, не продолжай. Наверняка, ты сводила пациентов с ума.

– Спасибо за комплимент, но большинство из них были младше десяти лет. Помнишь, я говорила, что работала на Грейт-Ормонд-Стрит?

– Все же…

– Рэй, – Джини перебила его шутливый тон. – Мне кажется, Шанти знает… или, по крайней мере, подозревает… о нас.

– Почему, что она сказала?

– Она ничего не сказала, но Алекс сознался, что выдумал эту историю про то, как ты приставал к Элли. Видимо, его «неправильно поняли». Перед этим он упомянул, что ты предупреждал его об Элли, а он отказался слушать. Это был настоящий спектакль…

Она услышала, как Рэй присвистнул.

– Боже мой. Как твоя дочь восприняла все это?

– А как ты думаешь?

– По крайней мере, он сказал, наконец, правду.

– В общем, все только и говорили, что о тебе, и в какой-то момент она посмотрела на меня…

– По-моему, ты слишком подозрительная. День выдался непростой. – Он вздохнул. – Джини, не говори ничего лишнего, если она спросит. Помнишь, «никогда не извиняйся, ничего не объясняй»; это проверенный принцип, поверь мне. Ни у кого нет никаких доказательств. И мы вообще-то не совершили ничего постыдного… пока.

– Я не могу врать дочери, Рэй, – сказала Джини, будто не слышала последние слова.

– Считай, что ты уже соврала ей.

Прямота его слов, несмотря на всю их правдивость, ошарашила Джини.

– А если она спросит?

– Учитывая все, что происходит сейчас, вряд ли ей захочется выяснять… встречаемся мы или нет.

Он умолк, и она поняла почему. Невозможно описать то, что происходит между ними, не прибегая к таким штампам, которые очернили бы проведенное ими вместе время, неприятными, несколько истеричными словами – например, «связь», «неверность», «обман», «влюбленность»… И, конечно, «любовь». Ни одно из них не подходило к их отношениям, хотя подходили все.

– Чем дело кончилось с Алексом? – спросил Рэй торопливо.

– Его прогнали. Глупо с его стороны было рассказывать Шанти о тебе после того, как она почти простила его за то, что он бросил Элли. Но разве он понимает, как с ней обращаться?! – Она смолкла, проехавший мимо автобус заглушил ее слова. – Думаю, он чувствовал себя ужасно виноватым. Ну да ладно, я уверена, она простит его; она всегда прощает, каким бы омерзительным ни был его поступок.

– Ты тоже?

Наступила тишина.

– Вряд ли я до конца понимаю, что он за человек.

Она разделяла его невысказанное опасение о том, что разоблачение будет означать конец.

– Это не ее проблема. Но, к сожалению, она думает иначе.

– Хорошо… расскажи потом, как все пройдет.

– Обязательно.

Они оба замерли в тишине.

– Джини? – Он не сказал больше ни слова, ему и не надо было.

– Пока, Рэй.

* * *

Ее дочь выглядела измученной и уставшей, намного хуже Элли, которая, казалось, почти вернулась к нормальному состоянию, несмотря на лихорадочный румянец на ее щеках, больше вызванный духотой и жарой в палате, чем ее состоянием.

– Тебе удалось поспать?

Шанти слабо покачала головой.

– Совсем нет. Но я бы и не уснула, даже если бы это был «Ритц».

– Я купила тебе капучино.

Шанти набросилась на кофе, как на воду в жаркой пустыне.

– Спасибо, мам. Ты не представляешь, как это вкусно.

– Иди-ка домой, прими душ и выспись. Я останусь с ней. – Джини потянулась поцеловать внучку. – Доброе утро, куколка. Врачи уже посмотрели ее?

– Они придут к одиннадцати, так сказала сестра Джули. Может, мне лучше дождаться их? – Шанти взглянула на дочь с обожанием и страхом.

Джини понимала, что она пережила самое мучительное испытание, какое только может выпасть матери.

– Ты нас так напугала, – нежно произнесла Шанти, убирая локоны со лба дочери. Элли отстранилась от руки матери, не обращая на них никакого внимания, и продолжала увлеченно собирать башню из «Лего». – Думаешь, она не расстроится, если я уйду ненадолго?

Джини пожала плечами.

– Ты всегда можешь вернуться.

День тянулся медленно. Джини сдалась на уговоры Элли в четвертый раз повторить рассказ, который они читали, стараясь хоть что-то в нем менять каждый раз, чтобы не сойти с ума: «Вжик-вжик прошуршал хвост крокодила, клац-клац застучали его зубы. Дети испугались? Конечно, испугались…».

– Еще, – потребовала Элли, толкая книгу прямо в лицо Джини.

– Теперь ты мне рассказывай, – предложила Джини с надеждой.

Элли задумалась.

– Гм… сложно. Ты читай, Джин, тебе же нравится.

– Мне нравится? Ну хорошо, последний раз.

– Спасибо, Джин. – Элли торжествующе улыбнулась, понимая, что одержала победу, хотя обычно в таких ситуациях у нее это не получалось, но ей было все равно, почему так происходит.

На утреннем обходе врачи заключили, что она может уже вечером отправиться домой, если там ей обеспечат спокойствие и тишину, но было уже пять часов, а они все еще ждали врача, который должен был их выписать.

– Все готовы? – Джордж подошел к кровати, размахивая ключами от машины, и весело помахал внучке. – Машина ждет. Она на «левой» парковке – для доставок или чего-то еще – так что нам лучше поторапливаться.

– Придется подождать, ее еще не выписали официально. – Шанти нахмурилась, в сотый раз взглянув на часы в палате. – Где же врач?

– Тогда я переставлю машину. – Джордж направился к двери. – Позвоните мне. Припаркуюсь на соседней улице. Наверное, он скоро придет.

– Кажется, педиатр – она, – сказала Джини рассеянно. Ни Шанти, Ни Джордж не обратили внимания на ее слова, и на мгновение ей показалось, что она вообще ничего не говорила, погруженная в свои мысли о том, что совсем скоро ее секрет раскроют. Возможно, Шанти упомянет Рэя при Джордже, чтобы проверить ее.

* * *

В тот вечер зеркало показало ей, как напряжение этих дней сказалось на ее лице, подчеркнув морщины и потухшие от усталости глаза. У нее было такое чувство, будто ее жизнь выворачивается наизнанку. На пути домой, когда они высадили Шанти и Элли возле их дома, Джордж сказал, что его беспокоит то, как их дочь ведет себя с Алексом.

– Я понимаю, она пережила огромный стресс, но незачем так грубить бедному Алексу. Ему тоже несладко.

Шанти отреагировала довольно злобно, когда муж открыл ей дверь и хотел забрать у нее Элли.

– Она злилась на него, потому что он уехал после того, как Элли упала.

Джордж бросил на нее взгляд, пока искал место для парковки.

– Я думал, ты была с ней, когда она упала.

– Нет, я пришла как раз после того, как это случилось. Кто-то на площадке сказал Алексу, что Элли нужно показать врачу, потому что она могла голову разбить, но Алекс проигнорировал совет и отправился на свою встречу.

Джордж кивнул с пониманием.

– Ясно, почему она так злится. Когда же этот парень научится уму-разуму?

Джини внезапно взбесила безграничная терпимость Джорджа к Алексу.

– Он не парень, он сорокадвухлетний мужчина.

– Хорошо, хорошо, не волнуйся. В конце концов, все живы-здоровы.

Ее телефон зазвонил в тот момент, когда Джордж осторожно парковался задним ходом. Без очков она не могла рассмотреть номер, но была уверена, что это Рэй.

Джордж выключил мотор и посмотрел на нее.

– Может, это Шанти, – кивнул он на продолжавший звонить телефон.

– Нет. Я не узнаю номер, а мне сейчас совсем не хочется говорить с кем-либо.

– Может, я отвечу и скажу, что ты занята? – спросил Джордж, протягивая руку к телефону.

Джини поспешно бросила его в сумку.

– Нет! Спасибо.

Джордж пожал плечами, но когда Джини вышла из машины, у нее появилось гнетущее понимание того, что отныне все ее разговоры с семьей придется тщательно обдумывать и контролировать, чтобы случайно не упомянуть Рэя.

Она разгладила крем на лице и шее, вокруг глаз, внимательно рассмотрела себя в зеркало, расчесала волосы и со вздохом отвернулась от того, что так явно напоминало ей о возрасте. Да она с ума сошла, если думает, что кто-то, не говоря уже о таком привлекательном мужчине, как Рэй, назовет эту старую каргу сексуальной! «Пожалуйста, только бы он не попросил меня остаться “друзьями”», – взмолилась она в темноте.

* * *

Рита чудно загорела за две недели, проведенные на пляже Антигуа, ее фигура прекрасно смотрелась в открытом красном купальнике, вызывая зависть. А Джини впервые за год открыла свое тело для чужих глаз. Она с трудом влезла в свой черный купальник «Speedo», с ужасом осознавая бледность своей неупругой кожи и впадины целлюлита. Каждое лето Рита таскала подругу в общественные открытые бассейны Хемпстеда, как только позволяла погода. Бассейн только для женщин, как утверждала Рита, был лучшим. Окруженный дикой растительностью Хита, с преспокойно плескавшимися среди купающихся утками, он действительно походил на уединенный загородный уголок. Джини казалось, что она вступает в частный женский клуб – хотя вход был почти что бесплатный – в элиту, состоящую из выносливых, спортивных, деловых женщин с яркой индивидуальностью.

На улице снова стояла жара. Джини знала, что вода будет совсем другой. Хотя после первого шока она покажется восхитительной – освежающей и прохладной, без противного запаха хлорки.

Рита зашла первой.

– Давай, трусиха! – крикнула она Джини, стоявшей на раскачивающейся деревянной лестнице, по которой спускались в воду, вцепившись руками в холодные металлические перила. Другие купальщицы обернулись и наблюдали за ней, не оставляя ей другого выбора, как окунуться в воду.

– Боже! – ахнула она, переходя сразу на быстрый кроль, чтобы разогнать застывшую кровь.

Через какое-то время они плыли бок о бок, плескаясь в воде рядом с утками и селезнями.

– Бедняжка, – Джини только что рассказала Рите об Элли. – Ничего страшнее не придумаешь.

Когда она закончила рассказывать обо всех прочих драматических событиях того дня, им уже надоело плавать.

– Нельзя оставить тебя ни на минуту. Меня не было всего две недели, а твоя жизнь уже катится под откос, – корила ее подруга, после того как они вытерлись полотенцем и отправились на поиски мороженого.

В кафе возле общественного пляжа было не протолкнуться, как всегда, полно детей и собак.

– Давай не будем здесь сидеть, мы можем погулять, – предложила Джини. – Я куплю нам мороженое. Тебе два шарика или один?

– Конечно, два, пировать так пировать.

Пока Джини пробиралась между столиками, она заметила мужчину, стоявшего спиной к ней в очереди, и сразу узнала Рэя. Он был с Диланом и другим мальчиком, мальчишки от скуки то висли на стойке с подносами, то носились взад-вперед, пока друг Дилана не свалил один поднос на пол, к счастью, на нем был только сендвич с тунцом и кукурузой в пластиковом пакете.

– Так, на выход. Подождите меня снаружи. Но никуда не убегать, стойте возле столиков. – Рэй выпроводил мальчиков за двери, и они послушно отошли в сторонку. Когда он обернулся, чтобы проследить за ними, то заметил ее и поспешил к ней.

– Я с подругой… Ритой, – сказала она сразу, беспокойно оглядываясь.

– И ты не хочешь, чтобы она меня видела? – радостная улыбка исчезла с его лица.

– Нет. То есть да. Я бы с радостью познакомила вас, но…

Рэй ждал, уязвленный.

– Ты же говорила, что она знает про меня.

– Да… но это было бы неловко. – Джини не знала, почему она не хочет знакомить его с Ритой.

Он пожал плечами.

– Ясно, тебе решать. – Он провел рукой по волосам. – Слушай, мне надо купить мальчишкам попить, а то они тут все разнесут. – Он заставил себя улыбнуться.

«Просто… – Просто что», – спросила она себя.

Но Рэй ушел, пока она раздумывала, позабыв взять напитки, быстрым шагом уводя своих подопечных подальше от кафе. Джини заметила недовольное лицо Дилана.

– Где же мороженое? Тебя не было целую вечность. – Рита подошла к ней.

– Там был Рэй.

– Где? Который? Куда он пошел? – Рита оглядывалась с любопытством. – Почему ты нас не познакомила, дорогая?

– Не знаю… Я… Подожди, ладно? – И она побежала за Рэем. Ей быстро удалось догнать их, они брели по дороге к бассейну.

– Рэй! Рэй, Дилан.

Все трое обернулись. Дилан расплылся в улыбке, а Рэй нет.

– Привет. – Она запыхалась, не только от бега, но и от волнения.

– Привет, Джин, – сказал Дилан, называя ее так, как звала Элли.

– Это Бен, – показал Рэй на светловолосого мальчика. – Друг Дилана.

– Здравствуй, Бен. Рэй… можно тебя на два слова?

Они стояли и смотрели друг на друга так долго, что мальчишки потеряли интерес и пошли вперед.

– Пожалуйста, – сказала она, – пойдем со мной, я хочу познакомить тебя с Ритой.

– Минуту назад ты была против, – ответил он безучастно.

– Я не хотела, чтобы тебя разглядывали, оценивали, – сказала она тихо.

– Чтобы не заметили мои недостатки?

Джини потупилась.

– Нет, я не это имела в виду. Даже если и так, я считаю, ты самый замечательный человек в мире. Как ты мог подумать, что я стыжусь тебя?

Ее слова повисли в воздухе, и она вдруг поняла, что сказала.

– Джини. – Рэй не пытался дотронуться до нее, а ей отчаянно хотелось взять его за руку. – Если тебе неприятно знакомить меня, ничего страшного.

Она посмотрела ему в глаза.

– То, что между нами, так драгоценно. Я не хотела делить это с кем-либо еще, с кем-то из моей другой жизни.

Он кивнул, но она видела, что он не понимает ее.

– Рита – моя ближайшая подруга, но она всего лишь человек, причем очень любопытный, к тому же помешанный на сексе.

Рэй рассмеялся.

– Что ты говоришь!

Она робко улыбнулась.

– Ты же понимаешь? Она видела бы в тебе моего любовника, оценивала бы тебя, рассматривала бы с ног до головы. Так не должно быть.

– Слушай, ничего страшного, не раздувай из мухи слона. – Он обернулся в поисках внука. – Мне пора, они уходят. – Он взглянул на нее еще раз. – Я же говорил тебе, будет нелегко. – Уходя, он на мгновенье прикоснулся к ее обнаженной руке.

– Пока. – Она ждала, пока он не скрылся из виду, потом побрела назад к кафе, где подруга поджидала ее, сидя на низкой стене ограды. Рита ничего не сказала, просто подняла брови.

– Я все испортила. Он подумал, что я стыжусь его.

– А ты стыдишься?

– Конечно, нет!

Теперь пришла очередь Риты обижаться.

– Так, значит, это меня ты стесняешься? Я недостаточно хороша?

– Ну да, – ответила она устало.

– Я видела его, пока вы говорили. Он клевый.

– Клевый? – мысленно она была далеко, с Рэем.

– Ну да, это современный сленг для обозначения сексуальной привлекательности представителя противоположного пола, обычно используется тупыми подростками по отношению к таким же тупым подросткам, – провозгласила Рита.

– Ясно, ясно, – Джини закрыла лицо руками. – О, Рита, все ужасно. Я обидела его. Что мне делать? Может, позвонить ему?

Рита встала, схватила Джини за руку и потащила ее по дорожке.

– Понятия не имею, дорогая. Вы оба ведете себя как дети. Я умываю руки.

* * *

Прошла неделя после того, как Элли выписали из больницы, и малышка снова стала веселой и подвижной, от удара не осталось и следа, кроме небольшого пожелтевшего синяка на виске. Джини много раз навещала ее и видела Алекса и Шанти. По давнишней традиции семьи Лосон больше ни слова не было сказано о случившемся. Алекс, правда, присмирел, а Шанти оказалась чересчур проницательной для спокойствия своей матери, но у нее своих хлопот хватало. Звонок, которого Джини с ужасом ждала после того вечера в больнице, прозвенел тогда, когда она заваривала чай на кухне у себя в магазине.

– Алекс предложил посидеть с Элли. Хочешь, поужинаем вместе? – Джини почувствовала паузу в словах дочери. – Без папы.

– С удовольствием. – Ее дыхание участилось. – Но что я скажу папе? Он захочет пойти.

– Скажи, что это только для девочек. Он поймет. – Голос Шанти прозвучал не враждебно, но все же напряженно.

Кто-то заговорил с ней, и Шанти сразу приняла деловой тон.

– Мне пора, мам. Увидимся в восемь, во французской кафешке на холме?

– Жду с нетерпением, – сказала она, хотя эти слова были бесконечно далеки от правды. Она знала, что Шанти потрясена недавними событиями, и понимала, что ее поведение причинит дочери новую боль, но этого факта оказалось недостаточно, чтобы прекратить свидания с Рэем.

Случай с Ритой возле кафе в парке нарушил полное согласие между ней и Рэем, которое она воспринимала как должное. Она понимала, что это неизбежные последствия сложившейся ситуации, но видеть его расстроенным из-за ее нежелания знакомить его с Ритой было для нее сродни пощечине. Оглядываясь назад, она и сама понимала не больше Риты и Рэя, почему ей надо было устраивать такую глупую шумиху. А так как Рита разобиделась, Джини еще не скоро удалось уединиться и позвонить ему.

Они с Ритой расстались у подножия холма, и Джини побежала домой, стараясь не зарыдать, пока она не запрется в своей ванной. И тогда, как самый настоящий подросток, в чем ее обвиняла Рита, она дала волю слезам. Когда она, наконец, набрала номер Рэя, ее все еще душили слезы сожаления.

– Все в порядке, Джини, – заверил ее Рэй, но по голосу было слышно, что ему обидно. – Мы же знали, что будет нелегко.

– Но ты ведь понимаешь, я бы ни за что на свете не обидела тебя.

– Мое самолюбие временно раздавлено. Так мне и надо за то, что оно вообще есть, – пошутил он.

– Я не стыжусь тебя.

– Да, – сказал он уверенно, – я знаю.

– Мне было так неприятно видеть тебя расстроенным, – прошептала она, не сдерживая слез.

– О, Джини… пожалуйста, не плачь.

– Помнишь, мы с тобой говорили, на кого мы похожи? – рассмеялась она. – Даже Рита назвала нас детьми.

– И как у самых настоящих подростков, жизнь нелегка, по крайней мере, очень напряженна, – сказал он тихо, – но лучше так, чем без тебя.

– Согласна.

* * *

Во французском ресторане было безлюдно; голоса, звон бокалов и посуды доносились снаружи, из небольшого заднего дворика, обнесенного стеной. На небе сгущались грозовые тучи, но было все еще тепло, даже жарко, и мошки летали вокруг свечей, горевших на столиках. Шанти уже поджидала ее, сгорбившись над своим «BlackBerry» за столиком на углу, пытаясь разгрести нескончаемый поток работы. Она улыбнулась матери и отложила телефон.

– Ты как раз вовремя, – сказала она, радуясь, что появился повод отложить работу.

Джини заметила бутылку белого вина, уже открытую, в корзинке со льдом; бокал Шанти был почти пуст. Дочь встряхнула бутылку и налила им обеим.

– Тут замечательно, – сказала Джини и почувствовала искреннюю радость, сидя в наступивших сумерках рядом со своей любимой дочерью. Возможно, Шанти чувствовала то же самое и не хотела портить момент, потому что никто из них не проронил ни слова.

– Как Элли?

– Мам, ты же вчера ее видела, – поддразнила Шанти, прекрасно зная, что ее мама может говорить об Элли до скончания века и все равно не наговориться.

– Просто проверяю. Хотя меня больше волнуешь ты, дорогая. Последняя неделя далась тебе нелегко. – Она не стала уточнять, о каких именно проблемах говорит.

– Не очень, – ответила Шанти со своей привычной прямотой. – Мне трудно забыть то, что натворил Алекс.

Джини ждала, что она продолжит.

– Знаю, ты всегда считала его тупицей; ты это четко обозначила, так что не надо читать мне лекцию о его недостатках, – предупредила она, а затем добавила: – я же не глупая, мам, я прекрасно понимаю, что иногда он бывает эгоистом.

Джини подумала, что это еще мягко сказано, хотя эти слова тоже можно повесить в рамочку, но промолчала, как ее и просили.

– Но ведь это могло повлиять на жизнь Рэя и нанести ему непоправимый урон, знаешь, когда включается синдром «нет дыма без огня». И я пытаюсь представить себе, признался бы Алекс вообще, если бы Элли не ушиблась.

– Я уверена, он ни за что не позволил бы тебе привлечь третьих лиц в эту историю.

Шанти пристально посмотрела на мать.

– Ты уверена?

– Да… да, уверена. Он эгоист, но он не злой, хотя эгоизм – это само по себе зло. Было задето его самолюбие, и он повел себя по-детски. Он бы никогда не позволил этой истории зайти слишком далеко.

Шанти иронично улыбнулась.

– Ты оправдываешь его и проклинаешь одновременно, мам… очень умно.

– Я не пытаюсь умничать. Но дорогая, ты ведь влюбилась и вышла замуж за этого человека не потому, что он эгоист или альтруист.

– Нет. Я всегда знала, чего он стоит. Поэтому я и прощаю его, потому что не жду от него чего-то другого.

Джини подумала, как это печально. Почему она выбрала такого человека? Он не стоит и мизинца ее отца.

Шанти заметила взгляд Джини.

– Звучит ужасно, правда?

Джини кивнула.

– Алекс несовершенен, мам. Я люблю его, но я понимаю его, вот что я имела в виду. У него проблемы с психикой. У него было жуткое детство. Отец бросил их, когда Алексу было четыре; они ни разу не виделись до того, как ему исполнилось шестнадцать, да и то мельком, попили вместе кофе – и все. Отец переехал на Гернси и управлял успешным таксопарком, но он так боялся своей бывшей жены, что заставил Алекса пообещать никогда не рассказывать об их встрече. Алекс сказал, что отец ему понравился, он хотел поддерживать с ним отношения, но с тех пор тот не звонил и не отвечал на его звонки. – Шанти глубоко вздохнула. – Его мать была чудовищем, одержимая, деспотичная. Алекс говорит, она следила за каждым его шагом, всегда прикасалась к нему, гладила его, выполняла все его прихоти. Но даже когда он был маленьким, она заставляла его чувствовать себя ответственным за нее, так что, если она грустила или злилась, это была его вина. Ему приходилось помогать ей выбирать одежду каждое утро, хвалить ее фигуру и внешность. Жуть. Она даже придумала, что у него проблемы с сердцем, чтобы постоянно держать его дома и не давать заниматься спортом или участвовать в подвижных играх.

– Это многое объясняет. Неудивительно, что он так подозрительно относится ко мне, к твоей матери. Почему ты мне не рассказывала об этом? Я проявила бы больше симпатии.

– Он мне тоже не рассказывал, пока я не заставила его сходить к врачу, – это было условием, при котором он мог вернуться к нам после рождения Элли. Самое страшное то, что до тех пор он не видел в этом чего-то странного. То есть он понимал, что его мать навязчивая, ревнивая и властная – меня она ненавидела, как ты понимаешь, – но это была его жизнь. Некоторые вещи, которые он мне рассказал недавно, кажутся невероятными.

На секунду Джини задумалась, стоит ли вообще доверять признаниям ее зятя, но Шанти, как всегда, была на шаг впереди.

– Нет, мам, он ничего не придумал. Я говорила с его тетей. Он жил у нее, когда его мама заболела, – ему было тогда четырнадцать – так она узнала, что происходит. Врач проверил его сердце, и ложь раскрылась, но было уже слишком поздно: он получил тяжелейшую психологическую травму.

– Хотя он все еще ездит к ней, помню, вы были там на Рождество.

– Только на Рождество, мам, это единственный день в году, когда они видятся: один час в Рождественский вечер. А за неделю до этого он чахнет, становится ужасным, раздражительным и нервным со мной. Она теперь пьет, так что мы там не задерживаемся. Она ничем не занимается, только пытается вызвать у Алекса чувство вины, говоря, что была «лучшей матерью на свете» – в общем вся эта поездка – настоящий кошмар; она даже не может запомнить имя Элли. Кажется, я говорила тебе, в прошлом году она заявила, что его отец был геем.

Джини кивнула, улыбаясь.

– Помню. Наверное, теперь уже никто не узнает, был он геем или нет.

– Точно. Алекс не поверил ей – а она отравила ему все детство, настраивая против отца.

– А терапия?

Шанти покачала головой.

– Он ходил пару раз, а потом отказался. Боится, что его работа может пострадать.

– Старая песня. Хотя, возможно, он прав. Я хочу сказать, талант художника – это ведь отчасти приобретенный навык, а отчасти – внутренние излияния. – Она погладила дочь по руке. – Почему ты не вышла замуж за нейрохирурга, дорогая?

– Думаешь, они вменяемые? Люди, которые находят удовольствие в том, чтобы сверлить дыры в черепе и возиться с тем органом, от которого зависит наша жизнь? Кто на это осмелится?

– Хорошо, ты права. А как насчет ландшафтного дизайнера? Или плотника? Они уж точно надежные парни.

Официант стоял и терпеливо улыбался, пока они хихикали. Шанти заказала курицу, а Джини – семгу с чечевицей.

– Серьезно… тебе, наверняка, понадобится профессиональная помощь, чтобы справиться с этим.

– Семейный психолог? – она покачала головой. – Ни за что.

– Нет, я имею в виду, что ты должна заставить его снова пройти терапию. Ты права: то, что он сделал, – очень серьезно, и он сделал это неожиданно для себя самого, ни с того ни с сего. Ему нужна помощь.

Она заметила усталость в глазах дочери.

– Ты права, – вздохнула Шанти. – Я не перестаю надеяться, что со мной ему будет лучше, что если я буду любить его, у него все будет хорошо. – Она взглянула на мать, ища у нее поддержки.

– Люби его, сколько хочешь, но это не изменит его, Шанти, так не бывает. Он должен измениться сам.

– Думаешь, у него получится?

Джини пожала плечами.

– Ему есть что терять, если он не справится.

И только тогда, когда на стол поставили мятный чай, Шанти положила руки плашмя на белую скатерть, как обычно делал ее отец, показывая этим жестом, что предстоит серьезный разговор. Обе они слегка опьянели к этому времени, и Джини было абсолютно все равно, что скажет дочь.

– Было здорово, мам. Спасибо, что выслушала мою болтовню… Остался только один вопрос.

Джини пристально посмотрела ей в глаза.

– Да?

– Скажи, что у тебя нет романа с Рэем.

* * *

Вспоминая этот разговор, Джини прекрасно понимала, что могла соврать Шанти. В конце концов, что такое роман? Она не спала с Рэем. Ее дочь была так занята собственной жизнью, что на самом деле не особенно интересовалась ответом на свой почти что дежурный вопрос, поэтому она едва слушала свою мать. Однако Джини, не сдержавшись, покраснела. Она вдруг с невероятной силой ощутила свои чувства к Рэю, как будто он стоял рядом с ней. Она промедлила одно роковое мгновение и заметила, как рассеянное выражение лица Шанти изменилось на потрясенное. И поняла, что врать слишком поздно.

– Мам? – слово прозвучало как пистолетный выстрел.

Джини правда не знала, что ответить.

– Боже мой! Так и есть. У тебя роман.

– Нет у меня романа, – выговорила она наконец, хотя и понимала, что звучит это неубедительно.

– Я не верю, – Шанти, без сомнений, заметила то первое выражение смятения на ее лице.

– Я не говорю… что у меня нет чувств к нему… – Как тяжело, несмотря на то, что Джини сотни раз прокручивала эту сцену в голове.

– Мам, все просто. Ты спишь с Рэем? – Шанти нагнулась к ней через стол, большие голубые глаза дочери готовы были проникнуть в глубины ее сердца.

– Я не сплю с ним, если ты это хочешь узнать.

Шанти сбавила обороты.

– Что ж, слава Богу. – Она задумалась. – Хотя я не об этом спрашивала.

Джини знала это, но она не была готова, даже во имя доверительных отношений с дочерью, давать подробный отчет в той драгоценной близости, которая зародилась между ней и Рэем.

– Дело не только в сексе… Не могу объяснить, но это так. – Она и представить себе не могла, что будет так тяжело. Как объяснить, что быть рядом с Рэем, вместе смеяться, – это наслаждение не меньшее, чем его поцелуи?

– Ты ведь не бросишь папу? Мам, ты не можешь.

– Я не знаю, что я буду делать, – сказала она, и это было правдой.

Шанти уставилась на нее, а Джини подумала, какой красивой женщиной она стала, с высокими скулами и светлыми глазами, в которых отражались отблески свечи. Такая сильная, искренняя, добродетельная, но окруженная самой удручающей, лицемерной компанией. Даже Благородный Джордж скрывал что-то скверное.

Дочь в отчаянии покачала головой.

– Что значит, не знаешь?

– То и значит. Шанти, все не так просто. Между мной и Рэем очень сильная связь. Мы…

– Мама, перестань. Я не хочу ничего слушать. Ты должна положить этому конец прямо сейчас. – Она ждала, что мать согласится, но Джини не отвечала, и Шанти продолжила в отчаянии. – Мам… послушай меня. Папа этого не заслуживает. Он был тебе лучшим мужем на свете. Вы же любите друг друга, я знаю это. Подумай сама. Ты даже не знаешь этого человека.

– Я знаю его.

– Откуда? Прошло всего несколько месяцев, да? А ты говоришь, что у вас даже секса еще не было? Это все несерьезно. Ты прожила с папой целую вечность.

– Дело не в этом.

– А в чем же? Господи, не верю своим ушам. Тебе шестьдесят, мама, не шестнадцать. Неужели ты всерьез собираешься разрушить счастливый брак – и ради чего? Ради… называй, как хочешь… но все дело в сексе. – Она выпалила последнее слово так, словно оно застряло у нее в горле. – Отвратительно.

Джини видела, как ее дочь вздрогнула от возмущения. Дворик опустел; только за одним столиком еще сидели, в дальнем конце, – четыре человека лет пятидесяти, видимо итальянцы, их раскрасневшиеся лица освещал свет свечи, их раскатистый смех заглушал жаркий разговор за их собственным столом.

– Папа знает?

– Конечно, нет.

– И тебя это устраивает, да?

– Нет, конечно, не устраивает. – Джини устала и чувствовала, что постепенно ее охватывает апатия. Не стоит ждать, что Шанти поймет или примет ее выбор. А она не собирается наносить еще большее оскорбление Джорджу и, оправдываясь, рассказывать все дочери.

– Мама… – Шанти сменила тактику, и Джини заметила, каких усилий ей стоило усмирить гнев и обратиться к голосу разума. – Не хочу тебя обижать, но ты старая. Ты, конечно, выглядишь замечательно, но дело в том, что в таком возрасте ты очень уязвима. Этот человек хочет только одного. Если ты пойдешь этим путем и откажешься от папы, от вашего брака, что тебя ждет года через два? Одиночество и старость. Это ужасно.

– Действительно, ужасно. – Она хотела было возразить, что Рэя, если его интересует только секс, окружают сотни или даже тысячи женщин вдвое моложе нее, из которых он может выбирать.

– Не смешно, мам.

Этот упрек заставил Джини оставить веселый тон.

– Извини, дорогая. Мне так жаль, что я расстроила тебя, действительно жаль. Поверь, я чувствую себя ужасно. Но я никогда не думала, что такое случится.

Шанти фыркнула, она была настроена скептически.

– Понимаю, все это похоже на какую-то отвратительно пошлую историю, мне правда жаль, что ты узнала об этом.

– Жаль, что я узнала, но тебе не жаль, что это случилось?

– Да, – ответила Джини решительно.

– Да? Мама! Как можно быть такой бессердечной? Это на тебя не похоже. Ты всегда была порядочной, такой верной, честной. Ты же знаешь, как я восхищаюсь тобой, но… – Она горестно вздохнула. – Ты представляешь, что будет с папой, когда он узнает? Понятно, почему ты не хотела переезжать за город.

– Это не имеет никакого отношения к переезду. Папа все уже решил.

Джини молчала, и ее дочь снова заговорила.

– Ты должна положить этому конец прямо сейчас, мама. Ты же понимаешь, правда? Порви с этим человеком, и папе не надо будет ничего знать. Я никому ничего не скажу, даже Алексу… особенно Алексу.

По тону дочери можно было подумать, что она предлагает ей сделку, чтобы выпустить ее на свободу из тюрьмы.

– Не могу, – ответила она просто.

Шанти отвернулась, стиснув зубы. Ее гнев можно было понять: они с отцом были близки, и Джини сознавала, что в противном случае, если бы Джордж изменил ей, Шанти выразила бы не меньше гнева и отвращения.

– Что же ты будешь делать?

Джини опустила голову, чувствуя себя непослушной школьницей.

– Шанти, я же сказала. Я не знаю. Конечно, я понимаю, что нужно сделать, но все не так просто.

– Все предельно просто. Позволь, я тебе объясню, мама. Ты бросаешь Рэя и переезжаешь с папой за город. Конец. – Она гневно подняла свою сумку с пола, обозначив тем самым завершение обсуждения. – Кстати, если я узнаю, что ты этого не сделала, я сама расскажу все папе. Как бы больно ему ни было, я не смогу сидеть сложа руки и смотреть, как ты обманываешь его. Как я буду смотреть ему в глаза, зная правду?

Джини знала, что Шанти настроена серьезно, и понимала, откуда у нее такой характер. Большинство детей сделают все, что в их силах, чтобы удержать родителей вместе, но Джини знала, что Шанти делает это не просто из эгоистических побуждений, чтобы сохранить статус кво. Она была убеждена, что ее маму обманывают.

– Я скажу ему, – произнесла Джини тихо и сразу увидела беспокойство в глазах дочери.

– Не надо ничего говорить папе, если ты порвешь с этим человеком, мама. Раз и навсегда. Никогда больше не встречайся с ним и не разговаривай с ним. Если ты так сделаешь, то будет жестоко и бессмысленно рассказывать об этом папе.

Шанти пристально смотрела на мать, ожидая гарантий, которые Джини не могла ей дать. Как она могла, глядя в глаза дочери, сказать, что никогда больше не будет разговаривать с Рэем?

– Не надо меня запугивать, дорогая. Это ни к чему не приведет.

Другого ответа Шанти так и не добилась.

XVI

Джини сидела на скамейке в самом центре Понд-Сквер, всего в сотне шагов от собственной входной двери. На площади было тихо и темно; было полпервого ночи, рестораны, окаймлявшие площадь с одной стороны, уже закрывались, мешки для мусора стояли на тротуаре, таблички с меню занесли внутрь. Парочки расходились по домам, разговаривая шепотом; мужчина, болтая по мобильному, ходил взад-вперед на автобусной остановке на углу с главной дорогой, явно споря с кем-то. Стало прохладно, но гроза прошла мимо. Сердце Джини, казалось, увеличилось вдвое, распирая грудь, и грохотало, как тамтамы, пока она пыталась перевести дух.

– Это я, – шепнула она в телефон.

– Где ты?

– На Понд-Сквер, на скамейке.

– Приходи ко мне.

– Не могу. Рэй… я только что ужинала с Шанти. Она все знает. Она грозилась рассказать все Джорджу, если я не порву с тобой и не перестану с тобой общаться.

Она услышала его тихий вздох.

– Ясно… и что ты собираешься делать?

– Выбора нет. Я расскажу ему. Он должен услышать это от меня.

– Что расскажешь, Джини?

– Что влюбилась в тебя.

Ее больше не заботили штампы, не заботило, разделяет ли Рэй ее чувства и как он отреагирует; в тот момент ничего не имело значения, кроме правды. Она хотела, чтобы Рэй знал правду, ее правду, к чему бы это ни привело. И она почувствовала, словно груз упал с ее плеч. Сердце у нее замерло в ожидании его ответа.

– Джини… ты уверена, что это хорошая мысль?

– Влюбиться в тебя? Нет, наверное нет, но так получилось. – Она беззаботно рассмеялась.

– Я не это имел в виду, – улыбнулся Рэй. – Стоит ли рассказывать твоему мужу?

Ей до смерти хотелось, чтобы он как-то ответил на ее признание.

– Разве у меня есть выбор?

– А Шанти правда расскажет ему?

– О да, ты не знаешь мою дочь. Она патологически честная.

– Как он воспримет?

– Плохо… очевидно.

Несмотря на свою напускную храбрость в разговоре с Шанти, на самом деле она и представить себе не могла, что расскажет обо всем Джорджу.

– Подумай хорошенько, Джини. Какого результата ты хочешь добиться?

Она думала о муже.

– Результата?

– Да, что будет потом? Ты должна подумать об этом.

Никакого «потом» не было.

– Уверен, ты убедишь дочь ничего не рассказывать ему.

– А что потом?

На том конце послышался вздох.

– Я не могу сказать тебе, что делать, Джини.

– Мне бы хотелось, чтобы хоть кто-то сказал.

– Как бы там ни было, скажу только одно, – произнес он, – я тоже люблю тебя.

* * *

– Можете открыть рот пошире?

Джини открыла рот и почувствовала острую боль вдоль щеки.

– Шире не могу, – сказала она, как можно отчетливее, с ватным тампоном за щекой и вытянутой челюстью. Она уловила знакомый запах обезболивающего.

– Сейчас сделаем укол, не двигайтесь, – предупредил дантист и ввел иголку в десну. Она почувствовала боль, но ей было все равно. Прошло двенадцать часов с тех пор, как Рэй сказал, что любит ее, и врач мог выдернуть ей все зубы, включая имплантанты, она и глазом не моргнет.

Она ничего не сказала Джорджу. Она наслаждалась словами Рэя, лелеяла их, берегла от того переполоха, который они учинят, когда станут известны всем. Она решила подарить себе сегодняшний день.

– Прикусите… хорошо… еще раз. – Дантист сам стиснул зубы, показывая пример. – Ну как?

– Хорошо. Ничего не чувствую.

Дантист посмотрел на нее терпеливо.

– А когда кусаете, не чувствуете, что там высоко, на этом зубе? Попробуйте еще раз.

Джини прикусила снова.

– Все в порядке.

– Не пейте ничего горячего в ближайшие два часа… чтобы не обжечься, – добавил он, заметив удивленный взгляд Джини.

* * *

После дантиста она пришла в магазин. Йола поздоровалась с ней сочувственно.

– Мне лечили зубы в Польше. Очень больно. Я справлюсь тут, если вы хотите пойти домой.

Дом был последним местом, где ей хотелось бы оказаться сейчас. Джордж наверняка сидит в своей комнате, возится с часами, все еще ничего не ведая об урагане, готовом обрушиться на его сердце. Каждый раз, когда она видела его, каждый раз, когда он улыбался ей или называл «старушкой», ее собственное сердце сжималось от стыда.

– Ничего страшного. Мне только пломбу поставили, – заверила ее Джини, осторожно трогая пальцем щеку, чтобы проверить, вернулась ли чувствительность.

– Заходил мужчина, спрашивал вас.

– Какой мужчина?

– Он приходил раньше, с маленьким мальчиком, симпатичным таким. Вас не было.

– Дилан… – произнесла Джини рассеянно.

– Я сказала, что вы скоро вернетесь, но он не стал ждать. Он сказал, что позвонит вам.

* * *

– Я с трудом разговариваю.

– Все равно приходи, – сказал Рэй.

Она встретилась с ним в кафе в парке после того, как закрыла магазин. Привычка переживать, что их заметят вместе, потеряла смысл.

– Как в старые добрые времена, – сказал он, болтая чайным пакетиком в своей чашке.

– Давай сбежим. Можем отправиться в Рио или в какую-нибудь другую страну, с которой нет договора о выдаче преступников. Я могла бы открыть кафе на пляже – говорят, они чудесны, эти пляжи – буду подавать английские сосиски и мармит. А ты будешь давать уроки айкидо бразильцам. Будем пить ром или что там пьют и просто жить счастливо.

– Кайпиринья. Убийственная вещь, зато умираешь счастливым, – рассмеялся Рэй. – Согласен, поехали.

Они оба притихли.

– Ничего не говори. – Рэй нежно провел рукой по губам Джини. Она взяла его руку и крепко сжала в своих руках.

– Я хочу увидеться с тобой еще раз, до того как… – он медлил, – до того как разразится скандал.

– Звучит трагично.

* * *

– Джордж? – позвала Джини снизу. Ответа не было. Она поднялась на второй этаж и постучала в дверь комнаты, где Джордж работал над своими часами.

– Заходи.

Он сидел на своем обычном месте за рабочим столом, деревянная столешница усеяна крошечными, замысловатыми деталями часового механизма. Часы, которые он чинил, были сделаны из гладкого серого мрамора в стиле «арт деко».

– Здравствуй, дорогая, что-то случилось? – он сбросил с глаза увеличительную линзу, поймал ее рукой, снял очки и повернулся к ней.

– Ты в порядке? Выглядишь взволнованно.

– Джордж, мы можем поговорить?

Он встал, потянулся и зевнул, а затем глянул на один из двадцати циферблатов вокруг него.

– Надо же, как поздно?! А я собирался еще поработать в саду, разобрать магнолии.

Он бережно развернул Джини к двери.

– Давай нальем себе по бокалу вина и посидим на террасе. Вечер чудесный.

* * *

Дрожащей рукой Джини взяла бокал прохладного белого вина, которое он налил ей.

– Давай, рассказывай, в чем дело. – Он неторопливо сделал глоток из своего бокала и удобно устроился в кресле с абсолютно блаженным выражением лица. – Надеюсь, ты не собираешься снова возражать против переезда, – добавил он, и в его глазах, так похожих на глаза Элли, вспыхнул озорной огонек.

Джини, напротив, села прямо, держа бокал как можно дальше от себя, словно он отвлекал ее от важных мыслей. То, что она собиралась сказать, настолько не вязалось с ее представлениями обо всем, что она готова была посмеяться над дикой неправдоподобностью всей этой ситуации.

– Джордж… мне нелегко говорить тебе об этом, но я влюбилась в другого человека.

Вот и все.

На мгновение ей показалось, что он не услышал ее или, возможно, на самом деле она ничего не говорила. Солнце не рухнуло с небосвода, Джордж все так же нежился в кресле, будто ничего не случилось. Потом он моргнул и уставился на нее.

– Что ты сказала?

Она поставила вино на стол, боясь, что может уронить бокал на каменную плитку террасы. Ей казалось, это очень важно.

– Я встретила человека, несколько месяцев назад… и… мы стали близки. – Даже для нее это звучало так жеманно, словно реплика из банальной романтической мелодрамы.

Джордж привстал.

– Джини, ты шутишь? Ты не можешь влюбиться в другого… это… это смешно.

Она пристально посмотрела на него.

– Это шутка, да? – она услышала в его голосе нарастающий гнев.

– К сожалению, нет, Джордж.

Он вскочил на ноги, с грохотом поставил свой бокал на столик и посмотрел на нее сверху вниз.

– Прекрати это, прекрати сейчас же.

Она опустила глаза.

– Кто он?

– Его зовут Рэй Аллан. Я встретила его в парке, когда гуляла с Элли.

– Я не верю тебе, – произнес он упрямо, словно подводил черту. Он ушел обратно на кухню.

– Джордж, вернись, – Джини поспешила за ним. – Куда ты идешь?

Через кухню он вышел в коридор.

– Я не собираюсь стоять и слушать этот бред, – выпалил он.

– Джордж! – она схватила его за руку и резко повернула к себе. Он попытался вырваться, но она оказалась сильнее. – Мы должны поговорить об этом.

Вдруг он посмотрел ей прямо в глаза, и она увидела его боль.

– Не хочу говорить об этом.

Целых десять лет Джини мирилась с тем, что ее муж уклонялся от объяснений, но больше этого не будет.

– Нет. Нет, Джордж. Мы поговорим об этом. Придется. – Она потащила его на кухню и толкнула на стул. Усевшись с другой стороны стола, она заметила полное опустошение и оцепенение в его глазах.

– Не о чем говорить. – Он, даже не глядя на нее, стал теребить свой журнал о часах. Это был единственный звук на кухне, помимо самих часов. Она вырвала у него журнал и бросила на другой конец стола.

– То есть ты собираешься притворяться, что ничего не случилось?

– А чего ты хочешь от меня? Чтобы я застрелился? Или застрелил его? – Он поднял брови и взглянул на нее. – А может, тебя застрелить?

– Как тебе угодно.

Он встал и с минуту просто смотрел на нее.

– Джини, я не знаю, что между вами было, и не хочу знать. Я уверен, ты все уладишь сама. А до тех пор не вижу смысла говорить об этом.

И с этими словами он развернулся и покинул ее.

На полпути к двери он остановился и снова посмотрел на нее, словно хотел спросить или сказать что-то. Но что бы то ни было, он не смог сказать это.

Вместо этого он дважды быстро кивнул головой и ушел.

* * *

Она сидела за кухонным столом в сгущающихся сумерках в оцепенении. Снова он не поверил ей, отмахнулся от ее чувств, бросил ее, не выслушав. Хотя он все же услышал ее, она знала это; она видела боль, но он вел себя так, словно ничего не изменилось.

Звонок мобильного заставил ее вздрогнуть.

– Мам, это я. Ты одна?

– Да, папа наверху.

– Насчет прошлой ночи: ты ведь не говорила еще ничего папе, да? – Прежде чем Джини успела ответить, Шанти продолжила. – И не надо, ему будет так больно. Я вела себя как эгоистка. Ты меня ошарашила, напугала, и мне захотелось отомстить тебе, понимаешь, даже шантажировать, чтобы ты бросила Рэя. Но папа этого не заслуживает, правда? Я выпила лишнего и расстроилась из-за всего этого. Пожалуйста, не говори ему, мам. Я не собираюсь потакать тому, что вы с Рэем делаете, но если это мимолетное увлечение, не стоит ради него губить то, что связывает вас с папой.

Джини дышала тяжело, словно поднималась по лестнице. Она услышала в телефоне звонок лифта, потом ее дочь попрощалась с кем-то.

– Я уже все рассказала ему, дорогая.

– О нет… о Боже, это моя вина. Что он сказал?

– Он не поверил мне и отказался говорить об этом. Как всегда. Он сказал, что уверен, что я сама разберусь с этой проблемой. Шанти, это не твоя вина. Во всей этой истории нет твоей вины.

– То есть ты хочешь сказать, что папа не очень расстроился?

– Он очень расстроился, конечно, но он не собирается признавать это, даже перед самим собой.

– Не говори ему, что я обо всем знаю, пожалуйста. Ему это не понравится.

– Хорошо, не буду.

– У тебя такой печальный голос.

– Так и есть, но я сама во всем виновата. Просто мне бы хотелось, чтобы он поговорил со мной, даже если он скажет, что ненавидит меня.

– Надеюсь, он не ненавидит тебя. Мне пора, я в метро. Поговорим позже. Пока, мама. Поцелуй папу за меня.

* * *

Джини ждала, надеясь застать Джорджа. Но она вдруг поняла, что он прав: говорить не о чем. Чего она ждет от него? Нелепые вопросы о том, как, почему и где – не в его стиле. Она легла, хотя было не больше десяти, и старалась почитать книгу, которую дала ей Рита. Это был приключенческий роман про Индию, но там оказалось слишком много персонажей для уставшей головы Джини, чтобы уследить за сюжетом. Ей приходилось несколько раз возвращаться к началу, и очень скоро она сдалась, выключила свет и, совершенно изможденная, провалилась в сон.

Ее разбудил странный звук. Словно котенок глухо мяукал, звук доносился с другого конца кровати. Джини замерла, прокручивая в голове все возможные варианты. Очень медленно ее левая рука скользнула из-под одеяла и нащупала выключатель. Когда она включила свет на прикроватном столике, то увидела, что в ногах кровати, скрючившись, лежит ее муж.

– Джордж!

Джини в ужасе потянулась, чтобы дотронуться до него. Но он был словно без сознания, неподвижное тело скрючено, стоны вырывались почти механически, будто помимо его воли. Он был ледяной, руки прижаты к груди, глаза закрыты на белом, перекошенном лице. Ее сердце бешено билось, Джини не стала паниковать, как подсказывал ее многолетний опыт работы, она мигом завернула его в свое одеяло и притянула к себе.

– Джордж, дорогой… – она прижалась к нему, обняла и стала покачивать, словно младенца. – Все хорошо, ну давай, открой глаза. Открой глаза, Джордж.

Она нежно убрала волосы с его холодного, влажного лба, как часто делала с Элли, гладила его лицо и тело и громко повторяла, снова и снова, любые слова, которые могли вывести его из оцепенения. Вскоре она ощутила, что он пошевелился в ее руках, и скулеж прекратился, но его стало трясти, словно он старался сбросить с себя тяжелое бремя своего горя.

Когда он открыл глаза, его взгляд был пустым и непонимающим.

– Джини? Помоги мне… мне так холодно… что со мной?

– Все будет хорошо, у тебя был приступ. – Она бережно повернула его, чтобы прислонить к подушкам, и плотнее завернула в одеяло. – У тебя что-нибудь болит?

– Нет, не болит… Почему меня трясет? Я не контролирую себя… Мне страшно, Джини.

Вскоре он перестал дрожать, и лицо у него порозовело.

– Как я попал сюда? – Он говорил с придыханием, еле слышно.

– Не знаю. Я проснулась от шума и нашла тебя. Ты был как будто без сознания, наверное, у тебя был шок.

– Шок… шок? – Он посмотрел на нее удивленно. – Почему у меня шок?

Джини побледнела. Пожалуйста, думала она, пожалуйста, не заставляй меня повторять все заново. Она не ответила, просто обнимала его. Он задремал ненадолго, опустив голову на грудь. Вдруг он показался ей таким старым, ранимым и беззащитным без своих очков.

Джини ждала, когда он проснется, чувство вины сдавливало ей сердце. Уже несколько месяцев ее чувства к Рэю превращали все слова и поступки Джорджа во что-то призрачное, нереальное. А сейчас он, лежа в ее объятиях, казался ей таким настоящим, близким, и его лицо – такое же родное, как ее собственное.

* * *

Джини оставила мужа в своей кровати и спустилась вниз, чтобы заварить чай. Джордж не спал уже полчаса, физически ему стало лучше, но выглядел он измученным и слабым. Она поднялась наверх, чтобы принести ему очки, которые аккуратно лежали возле его незастеленной постели, и задумалась, какие мысли привели его в слезах, посреди ночи, к ее постели. Она никогда не видела Джорджа плачущим, ни разу за тридцать пять лет их знакомства.

– Джини, нам надо поговорить, – были его первые слова, когда он проснулся, словно заснул посреди разговора и продолжил прерванную реплику.

Чай позволял оттянуть неизбежное, Джини прекрасно это понимала, но она почти совсем не спала и не чувствовала в себе сил выслушать то, что он собирался сказать.

Она сидела за столом на кухне, собираясь с духом. Было шесть двадцать, светлое, искрящееся солнечное утро, которым она насладилась бы при других обстоятельствах.

– Спасибо. – Джордж машинально взял чай. – Посиди со мной, Джини. Мне надо кое-что тебе рассказать.

– Джордж, прости меня. Я виновата в том, что случилось прошлой ночью. Ты был в таком ужасном состоянии, я знаю, что это из-за меня, но, может, не будем об этом говорить, пока тебе не станет лучше?

Он решительно покачал головой.

– Это не может ждать. Дело не в тебе. Пожалуйста, выслушай меня, пока я не растерял все свое мужество.

Джини посмотрела на него удивленно, но его взгляд был непоколебим, он ждал, когда она сядет на кровать рядом с ним.

– Ты не виновата ни в чем. Я жестоко разочаровал тебя, потому что был трусом. – Он сидел, обхватив колени и подтянув их к груди, словно ребенок. Джини наблюдала за его лицом с изможденными, серьезными глазами и вдруг поняла, что Джордж никогда не выглядел молодым, даже в юности. Сдержанный, ответственный во всем, что он делал, зачастую он закрывался от Джини и от всего мира. Теперь в его взгляде читались твердость и решительность; больше никакого шепота страха.

– Джини, – произнес он, встретив ее озадаченный взгляд. – Мне нелегко говорить об этом, и я не могу найти приличных слов, чтобы это выглядело более-менее приемлемо… – он издал короткий резкий звук, – приемлемым для тебя и для меня. – Он сделал глубокий вдох, и Джини почувствовала биение собственного сердца, словно молотом по наковальне, будто она тоже разделяла ту ужасную тайну, которую он еще не раскрыл. – В детстве я стал жертвой насилия. Это был друг моего отца, Стивен Экланд, тот, который забирал меня к себе на школьные каникулы, когда отец был в командировке. – Он говорил быстро, явно заранее подготовив каждое слово.

Джини уставилась на него.

– Сексуального насилия?

Джордж кивнул.

– Но… ты же годами туда ездил.

– И он годами насиловал меня. С десяти до четырнадцати лет, – его лицо исказила давно подавляемая ярость.

– Боже мой! Почему ты не сказал мне, Джордж? Все эти годы ты хранил эту страшную тайну и думал, что не можешь сказать мне? – Она задумалась на минуту. – Но ты говорил, что он был очень добр к тебе… ты говорил, что он умный, образованный, веселый…

Джордж снова кивнул.

– Так и было. Он многому меня научил. Джини, это моя вина. Я позволил ему. Я зашел к нему в кабинет после ужина, как он и просил меня, – он учил меня играть в шахматы.

Джини гневно фыркнула; голова у нее шла кругом.

– Он так это называл? Ублюдок, больной, больной ублюдок. – Она сверкнула глазами на мужа. – Насилие есть насилие, Джордж, и это всегда вина только одного человека – того, кто совершил это преступление. Господи, это ужасно! Ужасно, что вообще случилось, а еще хуже – что ты не говорил мне. Ты боялся моей реакции?

Джордж пожал плечами.

– Мне было так стыдно. Я не хотел, чтобы ты думала, что я гей. Я не такой.

– Я и не говорила, что ты такой.

– А еще я думал, тебе будет противно. Я всегда думал, что это моя вина, и решил, что ты тоже так подумаешь. Родителям я не мог рассказать. Отец никогда бы не поверил мне. Стивен был его армейским товарищем. Они вместе служили в Бирме и штурмовали Мальту. Стивен был героем; он получил медаль за спасение трех солдат из пылающего танка в Северной Африке. Отец считал, что он станет для меня вдохновляющим примером для подражания.

– А его жена?

– Кэролин ни о чем не подозревала, я уверен в этом на сто процентов. Тогда было другое время, Джини. В наши дни об этом говорят на всех углах; сейчас достаточно сказать ребенку пару слов – и тебя обвинят в том, что ты пристаешь к нему, а пятидесятые были намного невиннее. Такие, как Кэролин, вряд ли вообще знали, о чем идет речь, не говоря о том, чтобы подозревать своего обожаемого мужа в том, что он имеет меня в собственном кабинете каждый день после ужина. Дом был большой, и она никогда не беспокоила его в кабинете. Уверен, она нежилась в кровати с кольдкремом на лице и хорошим романом из библиотеки.

Джини покачала головой.

– Все это время… прошло сколько, пятьдесят лет? И ты никому ничего не сказал. Боже мой, Джордж, не знаю, что и думать, кроме одного – ты должен был мне все рассказать.

Они замолчали.

– Что произошло? Когда это закончилось? Ты видел его после этого?

Джордж вытянул ноги перед собой, моргнул пару раз.

– Это кончилось, когда умер папа. Мне исполнилось четырнадцать, и я уже был в Шербурне к тому времени, а мама вернулась жить в наш дом в Дорсете.

– Но вы виделись еще с ним? Если он был так близок с твоим отцом?

– Они переехали в Южную Африку. Думаю, мама встречалась с ними, когда они приезжали, но люди редко летали на самолетах в те времена. В любом случае мама, как ты знаешь, была самой необщительной женщиной на Земле. Все всегда удивлялись, что именно она, такая замкнутая, стала женой посла.

Джини всегда нравилась мать Джорджа Имоджен. Она была очаровательная, скромная, мягкая и спокойная, очень рассеянная, и для нее не было большего счастья, чем в одиночестве работать в своем прекрасном саду. Она умерла почти пятнадцать лет назад от осложнений после падения. Джордж был убит горем.

– А ей ты рассказал?

Джордж печально рассмеялся.

– Как ты себе это представляешь? Даже если бы она поверила мне, какой в этом смысл? Она бы только расстроилась.

– Наверное… но мне ты мог сказать. Разве ты не доверял мне?

Джордж взял ее за руку.

– Дело не в доверии. Я боялся потерять тебя.

– Потерять меня? Ты думал, я перестану любить тебя, потому что в детстве ты был жертвой насилия? Это же смешно.

– Может, для тебя это и смешно… да и мне теперь кажется глупым. Но в то время я еще сильно переживал из-за этого. Я думал об этом постоянно, каждый день и решил, что ты возненавидишь меня, потому что тоже будешь думать об этом, о том, как я с ним… но главное – мне было стыдно. И до сих пор стыдно.

Внезапно Джини охватила такая ярость, что ей захотелось ударить кого-нибудь. Она встала и принялась ходить по комнате, не зная, как совладать со своими эмоциями.

– Ты был так молод. Всего десять лет. Как ты справился с этим один? Ты, наверняка, даже не понимал, что происходит.

– Он превратил это в игру.

– Больной, больной… мерзавец.

Ей тяжело было представить себе этого мальчика – в кабинете, беспомощного, не знающего, как положить конец манипуляциям этого человека, его ежедневным удовольствиям.

– Видишь? – Джордж наблюдал за ней. – Разве не лучше было бы тебе не знать?

Джини подошла к кровати и горячо обняла его.

– Дело не в этом.

XVII

Она лежала в ванной и смотрела, как теплая вода ласкает ее грудь. Снова и снова в ее голове мелькал один и тот же образ – она видела фотографию мужа в школьной форме примерно в том возрасте: долговязый, застенчивый мальчик в блейзере «на вырост». Ей хотелось плакать о его украденном детстве и о себе тоже, потому что омерзительное преступление Стивена Экланда в конечном итоге разрушило ее брак. Джордж наконец объяснил, что случилось в тот день, больше десяти лет назад, когда он отказался от нее и переселился в отдельную комнату.

– Я обедал с Саймоном в «Примроуз Хилл», – начал Джордж. Джини видела, что даже рассказывать об этом ему невыносимо тяжело, хотя он так хотел сбросить это бремя с плеч. – И вдруг я услышал голос за одним из столиков. Я сразу узнал его; у него своеобразная манера разговаривать: быстро, многословно, всегда громогласно, будто он знал, что рассказывает что-то интересное, и отголоски южно-африканского детства в некоторых гласных – ошибиться невозможно. Я притворился, что меня тошнит, и пошел в уборную. Экланд последовал за мной. Ему было уже лет семьдесят, но, на мой взгляд, он совсем не изменился. Я правда думал, что меня стошнит. Он догнал меня у входа в туалет и повел себя так, будто ничего не было. Он спросил, как у меня дела, и признался, что очень рад видеть меня. Рассказал, что Кэролин умерла год назад, и теперь он очень скучает по ней. Я ничего не ответил, просто не мог рта открыть. Тут к нам подошел Саймон, он беспокоился за меня, и Экланд, как всегда беззастенчивый и наглый, стал рассказывать ему, как здорово мы проводили время, когда я был мальчиком, и как много значили для него мои визиты. Он сказал так: «Мы с тобой были особенными друзьями, правда, Джордж?» Так и сказал, Джини, «особенными друзьями»… представляешь, какое хладнокровие, какая беспардонность? Он посмотрел на меня… я съежился, белый, как бумага… и, конечно, он понял, что я никому ничего не сказал и не скажу.

Джини обняла его, все еще в своей синей пижаме, после самой длинной ночи в ее жизни, и поняла, что никогда не сможет стереть из его памяти эти воспоминания.

– Ты думал о нем… о том, что он сделал с тобой… когда мы занимались любовью? В этом все дело? – спросила она.

Джини заметила боль в его взгляде.

– И да и нет. Хотел бы я сказать, что нет, но не могу. Знаю, даже думать об этом ужасно. Многие годы мне удавалось отгонять от себя воспоминания как можно дальше, я научился сдерживать их… вроде. Иногда они наваливались на меня неожиданно, и я возвращался в прошлое, словно мне все еще десять лет, одиннадцать, – так я жил. Но в тот день, увидев его, я понял, что мне конец. Вряд ли мне удалось бы вечно избегать этого, и в ту ночь, когда мы с тобой лежали на кровати… он был там, между нами, самодовольно улыбался. Я запаниковал и сбежал. Мне следовало сразу же рассказать тебе, Джини, это было бы лучше для нас обоих, но я не мог.

– Тебе надо поговорить с юристом, затащить этого ублюдка в суд… по крайней мере, самому сходить к психологу.

Джордж покачал головой.

– Нет, не надо, пожалуйста. Я не смогу никому рассказать, никогда. Пожалуйста, не говори Шанти, я не перенесу этого, – взмолился он. – Все это так мерзко, что она обо мне подумает?

Джини содрогнулась. Она знала, что Шанти будет в шоке и примется жалеть его, но, конечно, ни одна дочь не должна мучиться от такой правды о своем отце.

– Конечно, только тебе решать, кому говорить. Но, пожалуйста, ты должен пойти к психологу. Ты рассказал мне, но это ничего не изменит, ты должен решить эту проблему с тем, кто разбирается в таких вещах, или это, то есть он будет преследовать тебя всю жизнь. Пожалуйста, Джордж… не надо больше секретов.

* * *

– Ты уверена, что он не выдумал все это, чтобы удержать тебя? – Рита уложила теннисную ракетку в чехол и застегнула молнию. Джини играла сегодня как одержимая, посылая мяч в самый край корта со страшной силой и с каждым ударом выплескивая очередной приступ ярости на то, что Экланд сделал с ее мужем.

Джини удивилась.

– Шутишь?

– Ну… – подруга пожала плечами, – не первый раз кто-то внезапно вспоминает что-то полезное.

– Он не «внезапно вспомнил», он никогда не забывал, Рита; он сказал, что думал об этом каждый день своей жизни.

– Хорошо, я просто выясняю, дорогая. Пойми меня правильно, я не сомневаюсь: то, что произошло, если это правда произошло, – действительно страшно, педофилов надо пытать. Но Джордж неглуп, понимаешь. Пусть даже он притворился, что это не так, но он знал, что ты можешь уйти от него, после того как рассказала ему о Рэе.

– Теперь я не могу его бросить.

– Значит, план сработал.

– Рита… пожалуйста, не будь такой циничной. Тебя там не было. Он был в ужасающем состоянии. Я точно знаю, что он ничего не выдумал.

– Ты не можешь жить с ним из жалости, Джини.

Она не знала, что ответить. Внезапно подруга взяла ее за руки и пристально посмотрела в глаза.

– Джин Лосон, это… твоя… жизнь.

– Что ты хочешь сказать?

– Ты прекрасно понимаешь, что. – Она разжала руки, качая головой в недоумении. – То есть ты хочешь помахать ручкой поклоннику из парка?

– Может, мои чувства к Рэю – глупость. Шанти сказала, он отвернется от меня, и я останусь одна, никем не любимая… и старая, если разрушу свой брак.

Рита фыркнула, собрала свои вещи и потащила Джини с корта.

– Что еще она может сказать? Она ваша дочь. И не хочет, чтобы кто-то из вас пострадал. Но это не значит, что она права, дорогая.

– Знаю, но ты не видела Джорджа. Он был таким трогательным, таким беззащитным. Если бы я сказала, что ухожу от него, он бы не пережил этого. – Она вспомнила его скрюченную, дрожащую фигуру.

– Переживет, – решительно сказала Рита. – Люди не умирают от этого… и Джордж не умрет.

Джини взглянула на подругу.

– Почему ты так упорно добиваешься, чтобы я ушла от него?

– Я ничего не добиваюсь. Я просто видела, какой ты была с Рэем. Ты словно ожила. Терпеть не могу пустые траты, а мне кажется, что с Джорджем ты живешь впустую. Он неплохой человек, но ему так мало надо в жизни. Тебе постоянно приходится тащить его за собой, Джини. Это должно быть утомительно.

Она действительно чувствовала невероятную усталость. И, потеряв бдительность на секунду, она вдруг поняла, что действительно хочет уйти от Джорджа. Эта мысль больше не ассоциировалась с утратой, а открывала грандиозные возможности для будущего, для свободы, такой вкус жизни, словно вдыхаешь свежий утренний воздух из открытого окна. Что-то изменилось. Возможно, груз его тайны изменил ее отношение к нему, и теперь, как это ни парадоксально, когда он больше всего нуждался в ней, она обрела наконец-то свободу. Мимолетная мысль. Чувство ответственности привязывало ее к настоящему нерушимыми узами.

– Я понимаю тебя, Рита, понимаю.

– Но ты не воспользуешься возможностью?

– Как я могу? Разве можно бросить его сразу после такого страшного признания? Это подтвердило бы его худшие страхи, что он мне отвратителен. Сейчас я не в состоянии даже думать о Рэе.

Рита прекратила придираться; ей стало грустно.

– Когда ты скажешь Рэю?

Джини покачала головой.

– Не знаю. Я не говорила с ним с того дня, как призналась Джорджу. Он наверняка чувствует, что что-то не так.

– Бедный, его обыграли.

Джини гневно взглянула на подругу.

– Ты все еще считаешь, что Джордж играет со мной, так?

– У него огромный талант, Джини. Не забывай, что десять лет назад он совершенно спокойно перевернул ваш брак с ног на голову и ни в чем не признался – наверняка он видел, как ты несчастна. Он мог сказать тебе еще тогда, но предпочел подождать, когда ты решишься сбежать от него. Попахивает эгоизмом, разве нет?

– Не думаю, что такие вещи можно контролировать. Он признался, когда смог.

Рита недоумевала.

– Как хочешь. Но послушай, дорогая, ты должна сделать то, что должна, и я буду рядом… что бы ни случилось. Но, пожалуйста, пожалуйста, подумай хорошенько, прежде чем жертвовать собой ради того, что давно осталось в прошлом.

* * *

– Буду поздно, – сказала она ему. – Встречаюсь с Ритой.

Джордж внимательно посмотрел на нее.

– Ты ведь только вчера виделась с ней.

– У нее билеты новый спектакль Тома Стоппарда.

Это была правда, но она не брала с собой Джини.

– Лучше ты, чем я, – проговорил он, возвращаясь к своему кроссворду и тосту, который он лениво держал в другой руке.

– Поеду туда прямо из магазина. Наверное, вернусь поздно; она хочет поесть после спектакля.

Джини знала, что надо было просто сказать ему, что она идет к Рэю. Но с той ночи она стала по-другому относиться к нему, словно он тепличное растение, нуждающееся в постоянной заботе. Она считала его слишком хрупким и слабым, чтобы справиться с правдой.

– Наслаждайся, – сказал он, не глядя на нее. А когда она собиралась уже открыть дверь, он окликнул ее. – Кстати, сегодня два человека придут посмотреть дом. Агент сказал, что желающих много.

Джини молчала, и он продолжил:

– Так увлекательно, Джини; мы с тобой начнем новую жизнь. Я знаю, мы справимся, ты и я. Мы столько лет прожили вместе, и было не так уж и плохо. – Он улыбнулся победоносно, и она улыбнулась в ответ.

– Я и не говорила, что было плохо, – ответила она. Словно приступа, произошедшего два дня назад, никогда не было, а боль, которую она увидела на его лице, – всего лишь дурной сон. Она не говорила с ним об этом, но с трудом верила, что кто-то, даже Джордж, обладал таким упрямством, чтобы во второй раз похоронить в своей памяти столь важное признание.

* * *

– Ты дрожишь, – прошептал Рэй.

Она не помнила, как пришла к нему в квартиру. Вниз по холму спускалась как в тумане. Сколько бы она ни убеждала себя, что поступает правильно, все это казалось ей совершенно неправильным. Когда они говорили по телефону, и Джини рассказывала ему про сексуальное насилие, Рэй молчал. Возможно, он понял, что это значит для Джини.

– Рэй… – Она надеялась выдержать деловой тон и рассказать ему правду, похоронив свои чувства раз и навсегда. Вместо этого, как только он привлек ее к себе и обнял, переживания прошлой недели отступили на второй план, она наслаждалась его запахом, прикосновением его щеки, объятиями.

– Не надо, – произнес он, когда она отстранилась и начала объяснять. – Я знаю, что ты хочешь сказать, но, пожалуйста, не надо слов. Не хочу запомнить слова.

Джини не хотела говорить точно так же, как Рэй не хотел слушать.

– У нас еще есть сегодняшний вечер, – прошептал он.

Два бокала и бутылка вина уже ждали на журнальном столике, и печальные ноты Чета Бейкера наполняли комнату. Но Рэй взял Джини за руку и решительно повел ее в спальню.

Комнату наполнял мягкий вечерний свет. Она села на кровать, Рэй опустился перед ней на колени. Он нежно поцеловал ее в губы, бережно стянул бретельки с ее плеч – и вниз, обнажив ее грудь. Он едва касался ее кожи, но в его прикосновениях было столько чувственности и страсти, что у нее перехватило дыхание.

– Ты уверена, что хочешь этого, Джини? – спросил он.

Она кивнула, сладостная дрожь прошла по всему ее телу. Тогда он поцеловал ее, настойчиво, со всей страстью, которую так долго сдерживал в себе, как и она. Они легли на кровать, руки тянулись к рукам, расточая и принимая ласки, о которых она не смела и мечтать. До той ночи Джини и не представляла, что такое блаженство.

Чет Бекер давно доиграл, а они все молчали.

– Который час? – спросила она.

Рэй посмотрел на часы на тумбочке.

– Поздно.

– Мне пора. – Слова прозвучали так, словно их произнес кто-то другой. Она услышала, как Рэй вздохнул, но ее опьянило столь безграничное и столь неожиданное наслаждение, что мысли путались.

– Мы хорошая команда, – усмехнулся он, поцеловав ее в макушку. – Теперь ты получила, что хотела, и собираешься бросить меня.

Он встал, и Джини наблюдала за ним, когда он выходил в другую комнату и доставал с полки “Kind of Blue” Майлза Дэвиса. Его обнаженное тело было сильным и подтянутым, но походка оказалась легкой и грациозной, как у танцора.

– Я знаю, кто такой Майлз Дэвис, – запротестовала она, когда он вернулся в постель, поцеловал ее и стал подтрунивать над ее музыкальным невежеством. Джаз был более лиричным и легким, чем Бейкер, и она почувствовала, что этим выбором Рэй выразил свою радость от того, что с ними сейчас происходило.

– Верхушка айсберга… это легкий джаз. Ты еще не слышала мою коллекцию хардрока.

Слезы выступили у нее на глазах при воспоминании о том, зачем она пришла сюда. Джини села в кровати, укутавшись одеялом.

– Я не могу… не могу бросить его, Рэй, пожалуйста, пойми. Дело не в тебе и не в моих чувствах к тебе… сегодняшний вечер был незабываемым. – Она смотрела на него, утирая слезы одной рукой, а другой стискивая его руку, словно тонула. – Если бы он не рассказал мне про насилие… если бы…

– Тсс, Джини, пожалуйста, не будем об этом.

– Но мне надо идти, уже одиннадцать.

Несмотря на поздний час, ни одному из них не хотелось двигаться. Еще полчаса они лежали, обнявшись, теплые, сонные, в объятиях друг у друга, пока она не заставила себя встать.

Вздыхая, она выбралась из-под одеяла и стала собирать свою разбросанную одежду.

– Я провожу тебя.

Они шли молча, взявшись за руки. Ночь была прохладная и облачная. На вершине холма Рэй наклонился и нежно поцеловал ее в губы.

– Сердце мое, – прошептал он, – одна мысль о тебе терзает меня… Словно хладная тень заволакивает мой взор. Я так боюсь потерять тебя. И страх этот внушает мне ужас.[1] Ты знаешь, где меня найти, если передумаешь, – проговорил он, и, несмотря на намеренно непринужденный тон, она увидела в его глазах мрачное предчувствие потери, отраженное в ее собственном взгляде.

Дома было тихо, кроме громкого, настойчивого тиканья многочисленных часов. Высокие напольные часы прохрипели четверть первого, когда она поднялась наверх в свою комнату. Ей больше не хотелось плакать; она желала уснуть и никогда больше не просыпаться. Не включая свет, она сбросила с себя одежду, подошла к кровати и опустилась на мягкую, прохладную простыню, закутываясь в одеяло. Но когда она повернулась на другой бок, то вскрикнула от неожиданности – рядом лежал Джордж, который крепко спал.

– Привет, Джини, – пробормотал он в полусне, разбуженный ее криком.

– Что ты тут делаешь? – Джини и думать забыла о сне, она была в бешенстве.

Джордж сел в кровати в полумраке комнаты, освещенной лишь полоской света из окна, пробивающейся между занавесками.

– Извини, что напугал. Я подумал, пора начать все сначала, прекратить это глупое разделение по комнатам.

Джини оторопела.

– Не спросив меня?

– Ты моя жена, Джини; мне не нужно твое разрешение, чтобы спать в твоей кровати, – обиделся он.

– Да? А не надо было покидать эту кровать, – отрезала она. – Я устала. Пожалуйста, Джордж, возвращайся к себе, и мы обсудим это завтра.

Он догадается, чем она занималась? Почувствует?

– Хорошо, хорошо, если ты настаиваешь. Я-то думал устроить тебе приятный сюрприз.

– Уж точно сюрприз, – проворчала она.

– Ты так поздно пришла, – сказал он, стоя возле кровати и натягивая штаны. Он не сводил с нее глаз.

– Я же предупредила. Рита терпеть не может есть перед театром.

– Но уже почти час ночи. – Его глаза продолжали буравить ее.

– Иди спать, Джордж. – Джини повернулась к нему спиной. Она готова была рассказать ему, где она была на самом деле.

Когда дверь за мужем закрылась, Джини свернулась под одеялом, разозлившись, что его присутствие так резко оторвало ее от Рэя, будто он осквернил ее убежище. В тот момент никакой справедливости он, по ее мнению, не заслуживал.

* * *

Шанти появилась неожиданно в магазине на следующее утро.

– Привет, дорогая, какой приятный сюрприз. Где Элли?

– Она в порядке, она в детском саду. Сегодня среда.

– Правда?

– У тебя все хорошо? Выглядишь изможденной.

– Все нормально. Вчера допоздна сидела с Ритой.

– Всем косточки перемыли, да? – Шанти рассмеялась. – Надеюсь, вы повеселились. – Она огляделась, чтобы проверить, не слышит ли их Йола, и, хотя Джини была одна в магазине, прошептала:

– Как дела с папой?

– Хорошо, – соврала Джини, тяжесть тайны Джорджа настоящим бременем легла на ее плечи. Но это был не ее секрет, чтобы рассказывать, и Джини с ужасом поняла, что теперь она живет в мире тайн и секретов. Но Шанти с радостью приняла ее ответ за чистую монету.

– Замечательно, это замечательно. Слушай, мам, мы с Алексом хотели пригласить вас с папой на ужин сегодня. Мы так давно не видели вас вместе.

– Было бы чудесно, дорогая. А почему ты не на работе? – ей показалось, что ее дочь выглядит необычайно счастливой.

– Сейчас еду. Были кое-какие дела утром. – Она помедлила, затем потянулась через прилавок и поцеловала мать в щечку. – Тогда до вечера, да? Приходите к семи, сможете увидеться с Элли до того, как она пойдет спать. Если будет хорошая погода, сделаем барбекю.

Когда Шанти ушла, Джини тяжело опустилась на стул за кассой. У нее почти не было времени подумать о вчерашней ночи, но наслаждение – удивительное, волшебное – все еще чувствовалось в уставшем теле, даже когда она работала, словно прозрачная вуаль между ней и миром. Рэй пробудил в ней жизнь, и каждая клеточка ее тела напоминала ей об этом. Ей не хотелось даже думать о том, что, вполне возможно, она больше никогда не испытает ничего подобного. Джордж вел себя как обычно тем утром, совершенно не раскаивался в том, что вломился к ней ночью, и выпытывал у нее мельчайшие подробности прошлого вечера. К моменту выхода из дома она была измучена собственной ложью.

* * *

Элли побежала навстречу Джини, попросилась на ручки и обняла ее за шею. Ее только что искупали, волосы были все еще влажные, лицо розовое и чистенькое. Она с гордостью показала на свою футболку.

– Джин, смотри, Джини, здесь написано, что я ангел. – Она засмеялась и прижалась к бабушке. – Мм… я ждала тебя.

– Правильно написано, ты правда ангел. – Джини зарылась лицом во вкусно пахнущие волосы малышки.

– Ей не терпелось увидеться с тобой, – Шанти улыбнулась, провожая их в сад. – Папа уже здесь. Алекс готовит барбекю.

Джини вывела Элли на воздух и уселась с ней на одном из стульев на деревянном настиле. Джордж бродил по саду с бокалом вина в руке, но было видно, что он на нервах.

– Нам сделали предложение.

– Выгодное?

– Потрясающее. Готовы заплатить столько, сколько мы запрашивали. Это только пятая пара, которая смотрела дом. Но агент говорит, что есть еще двое, и они запаниковали.

– Замечательно. Не удивлен, дом прекрасный. – Алекс избегал встречаться взглядом с Джини и обратился к Джорджу:

– И вы согласились?

Джордж кивнул, но особой радости не выразил.

– Кажется, ты не очень-то доволен, – заметила она.

Он взглянул на нее безучастно.

– Нет, доволен, я в восторге. Думал, будет намного сложнее. Я звонил тебе, чтобы сообщить, но твой телефон был выключен.

Джини смотрела, как Алекс неумело переворачивает кусочки цыпленка. Было совершенно очевидно, что угли еще не прогорели, но он не замечал этого. Атмосфера была странная; все, включая Шанти, казались сами по себе. Она помогала Элли собирать пазл на столе. Элли уже знала его наизусть и весело ставила кусочки на свои места так быстро, как только могли ее крохотные ручки.

Когда наконец девочку увели спать, Шанти вышла из кухни с бутылкой шампанского на подносе. Джини заметила, что она улыбнулась мужу.

– Мы празднуем продажу дома? – спросил Джордж.

Ни Шанти ни Алекс не ответили, пока не разлили шампанское по бокалам.

– У нас новость, – сказала она, еле сдерживая волнение. Алекс бросил цыпленка и встал рядом с ней, застенчивый и робкий, как всегда на семейных мероприятиях. – Я беременна.

Джини мгновенно забыла про свою усталость.

– Замечательно! Чудесно, дорогая. Давно?

– Примерно десять недель уже, так что ждем сразу после Рождества.

Она обняла дочь, похлопала по спине зятя.

– Десять недель, и вы ничего не сказали нам?

– Я сама не знала до сегодняшнего утра. Наверное, заботы с Элли отвлекли меня, только когда меня стало тошнить, я поняла, что-то происходит. – Шанти поцеловала мужа в щеку. – Алекс первым догадался.

– Но время неподходящее, – заныла Джини, – мы будем за сотни миль отсюда, когда он родится.

– Ты можешь остаться у нас. Все будет хорошо, мам. Мне понадобится твоя помощь с Элли.

– Она знает?

Шанти покачала головой.

– В книгах написано, что с этим не стоит торопиться; в этом возрасте у них нет ощущения времени.

Джини улыбнулась.

– Ей это не понравится!

Разговор, в основном между женщинами, шел своим ходом, и никто не заметил, что Джордж притих и угрюмо сидел в углу сада, покачивая в руках уже второй бокал вина. Когда Алекс объявил, что цыпленок и сосиски готовы, все уселись за стол, Джордж не шелохнулся.

– Папа, идем, все уже готово.

Джордж огляделся, но не двигался с места.

– Джордж? – Джини подошла к нему. – Все хорошо?

– Не очень… хорошо, старушка. – Она почувствовала, с каким трудом он выговаривал слова.

– Тебе плохо?

Джордж посмотрел на нее снизу вверх.

– Бывало и получше… честно говоря. – Он поднял бокал в честь дочери и зятя. – Прекрасная новость… подарите мне внука… почему бы и нет…

Шанти нахмурилась.

– Папа, ты пьян.

Джордж рассмеялся и кивнул.

– Наверное, так и есть… извини… неделя выдалась ужасная.

– Джордж, я провожу тебя домой… вставай.

Джини кивнула Алексу, чтобы он помог, но Джордж отдернул руку.

– Я разговариваю…. Я рассказываю им, как прошла неделя.

– Прекрати, Джордж. Ты несешь чушь.

– Никакую чушь я не несу… они должны знать, как прошла неделя… потому что моя жена спит с другим… а я рассказал ей… рассказал про мистера Экланда… теперь она знает… неделя была ужасная для всех нас.

Наступила гробовая тишина.

– Кто такой мистер Экланд? – Шанти посмотрела на Джини, ее глаза пылали осуждением; Джордж умолк, бокал вываливался у него из руки.

– Долго рассказывать, как-нибудь в другой раз, дорогая, – шепнула Джини, показывая Алексу, чтобы он взял Джорджа под руку.

– Мистер Экланд… Стивен Экланд, эсквайр, непревзойденный педераст, он играл со мной… в шахматы. – Он показал на Джини. – Теперь она знает… ужасная неделя… ужасная… история.

И Джордж расплакался, жалобно, заунывно, мучительно больно было слушать его.

– Мама? О чем он? Что происходит?

Джини перестала пытаться поднять мужа со стула.

– Было бы лучше, чтобы он сам рассказал, но сейчас он в таком состоянии…

Курица и салаты лежали нетронутые на столе, пока она рассказывала им, наблюдая, как на их лицах отражалось замешательство, потрясение, потом отвращение и, наконец, гнев.

– Герой войны, – произнес Алекс, стиснув зубы.

Шанти была подавлена.

– Какой ужас, мама. Не могу поверить, что он никогда никому не рассказывал. Бедный папа… как пережить такое?

Неожиданно Джордж поднялся на ноги.

– Ты что-то сказала про ужин?

Он стоял, покачиваясь, и смотрел на них невидящими глазами, потом медленно опустился на деревянный настил, пролив остатки вина и разбив свои бокалы вдребезги. Шанти расплакалась.

– Я никогда не видела папу таким; кошмар, просто кошмар, что ему пришлось пережить. Помоги ему, Алекс, отведи его в дом.

* * *

Алекс поехал вместе с Джини на ее машине к ним домой, вместе они раздели Джорджа и уложили на кровать. Он был почти без сознания, лишь изредка бубнил несвязные слова.

– У него все будет хорошо? – Алекс накрыл тестя одеялом с удивительной заботой. Он посмотрел на Джини. – Разве не надо с ним походить, дать ему кофе? – Он улыбнулся, извиняясь. – Боюсь, я плохо разбираюсь в медицине.

– Пусть проспится. Не думаю, что он так много выпил; в основном это шок, он ведь так и не смог пережить то, что с ним случилось. Я пыталась убедить его обратиться к психологу, но он отказался.

– Должно быть ужасно – вот так неожиданно столкнуться со своим прошлым. Господи, завтра его ждет жуткое похмелье.

Они оставили Джорджа и спустились вниз.

– Спасибо большое за помощь, Алекс.

– Вы в порядке? Вам ведь тоже нелегко.

Впервые за все время, что она знала Алекса, она почувствовала тепло к этому человеку.

– Скажем так, бывало и лучше. – Она потрепала его по руке. – Позаботься о Шанти… и, Алекс, про малыша – просто замечательная новость.

Он просиял.

– Да, правда ведь? Никогда не думал, что захочу ребенка, не говоря уже о двух, а теперь… я в восторге.

XVIII

Джини тосковала по Рэю. Ей казалось, она нуждается в нем больше, чем в воздухе. Но сонм унылых, но необходимых дел заполонил ее жизнь. Она тайно носила его образ в сердце, отказываясь верить, что никогда больше не почувствует его прикосновения, никогда не испытает той нежной страстности, с которой он предавался любви. И хотя сотни раз на день она хваталась за мобильный, чтобы позвонить ему, ее все же останавливала мысль – что она может предложить ему, когда так упрямо привязана к своему долгу?

Джордж действительно нуждался в ней; он погрузился в глубокую депрессию. С того вечера в доме у Шанти и Алекса он потерял ко всему интерес, бродил бесцельно по дому как старик. Он не менял одежду, пока Джини сама не переодевала его; брился только тогда, когда она напоминала ему об этом.

На весь день он запирался в кабинете, где чинил часы, но, когда Джини зашла проведать его, перед ним на столе лежали те же детали часового механизма, что и в тот день, когда она пришла к нему рассказать про Рэя.

– Сходи к Эндрю. Тебе плохо, – говорила она каждый день.

– Мне не нужен врач. Просто настроение плохое, вот и все. Мне станет лучше, когда мы переедем в Сомерсет. Просто упадок сил, – каждый раз отвечал Джордж.

Новый дом стал его ответом на все трудности. Джини сама позвонила врачу. Эндрю Холл был их семейным врачом более двадцати лет, – грубоватый, но добродушный, преданный и надежный, с изуродованными ушами, которые пострадали еще в пору его молодости, когда он играл в регби.

– Я ничего не смогу сделать против его воли, Джин, ты же знаешь, – сказал он.

– Но в этом-то и суть депрессии, разве нет? Он не понимает, как ему плохо.

– Что привело его в такое состояние, ты знаешь?

– Да, но он сам должен рассказать это.

– Ладно, понимаю. Привези его, я сделаю все, что смогу. Но если он не представляет опасности для себя или для других, то я ничего не смогу сделать без его согласия. Он вообще склонен к самоубийству? Как ты думаешь?

Джини задумалась на минуту.

– Нет… нет, не думаю. Хотя откуда мне знать? Что же мне делать? Он меня с ума сведет. – Она сдерживала слезы, но врач слишком хорошо ее знал.

– Может, мне заехать? Думаешь, он захочет со мной говорить?

* * *

Джордж встретил Эндрю изможденной улыбкой.

– Что ты тут делаешь? Моя старушка уговорила тебя приехать, так? – он хитро посмотрел на жену.

Эндрю добродушно расхохотался, но смех его показался наигранным.

– Конечно, у нее работа такая, и хорошо, что уговорила, судя по твоему виду.

Джордж вскинул руки в отчаянии.

– Я знаю, Джини волнуется, но у меня все хорошо, честно. Просто немного устал, вот и все. Я всегда рад видеть тебя, Эндрю, но уходи, пожалуйста, и лечи тех, кто действительно болен.

Эндрю дал Джини знак оставить их, но вскоре он зашел к ней в комнату, мрачный.

– Ты права, дело плохо, но со мной он не захотел разговаривать. Стал рассказывать про тяжелый период в жизни и про Сомерсет, но разозлился, когда я заметил, что он выглядит неважно. Извини, Джин. Сейчас можно только приглядывать за ним, и, если решишь, что ему хуже или он способен причинить себе вред, сразу звони мне. Обычно такие болезни проходят сами по себе, но на это может уйти немало времени. Не отчаивайся.

* * *

И Джини стала покорно ждать и наблюдать. И хотя она не видела никаких признаков ухудшения состояния Джорджа, она старалась не оставлять его надолго, решив сейчас нанять кого-нибудь в помощь Йоле в магазине. Ей все равно пришлось бы сделать это после переезда. Они с Йолой еще раньше договорились, что Джини будет приезжать три раза в неделю, пока бизнес не продадут.

Август близился, и дни – жаркие, каких не бывало с незапамятных времен, – наполнили маленькие, круглые, разноцветные стикеры. Красные – для Сомерсета, синие – для склада, старый ректорий был меньше дома на Хайгейт и там не было мансарды для обширной коллекции викторианской мебели дядюшки Рэймонда, которую Джордж отказался продавать, и желтые стикеры – для Армии Спасения, которая любезно согласилась приехать с грузовиком и командой добровольцев, чтобы увезти все, что не попадало в две первые категории. Чем больше Джини смотрела на количество вещей, которые нужно было разобрать, тем больше ее охватывало отчаяние. Если считать то время, когда здесь жил дядя Рэймонд, то в доме не было генеральной уборки лет восемьдесят, а то и больше. Джордж прекрасно справился бы с его одержимым, методичным вниманием к деталям; ему даже понравилось бы. Но от него сейчас никакой помощи не было, и временами ей хотелось найти огромный мусорный контейнер и выбросить туда все, что было в доме.

* * *

– Как папа? – шепнула Шанти, оглядывая кухню в поисках отца. Джини заметила, что последние дни Шанти часто переходит на шепот.

– Не волнуйся, он у себя в комнате и не услышит тебя. – Джини наполнила чайник водой. – И даже если бы он сидел сейчас за кухонным столом, скорее всего, он не отреагировал бы на наш разговор.

Шанти ужаснулась.

– Что же ты собираешься делать, мама?

– Я ничего не могу сделать, – вздохнула Джини. – Я говорила с доктором Холлом, он сказал, что если папа «не представляет угрозы для себя или для других», как он выразился, то ему нельзя помочь, пока Джордж сам об этом не попросит.

– Как будто он сумасшедший. Что он имел в виду?

– Он имел в виду самоубийство, Шанти. Люди, страдающие депрессией, очень уязвимы, как ты понимаешь. Но папа не склонен к самоубийству, – поспешила она добавить, заметив выражение лица дочери, – правда, дорогая. – Она не врала, она действительно верила в это.

– Но откуда ты знаешь? – Шанти запаниковала.

Джини подала ей чашку чая и взяла пакет с молоком. Она понимала, что Шанти беременна и сейчас более чувствительна ко всему, чем обычно.

– Я, конечно, не уверена, но он дни считает до переезда за город. Он говорит об этом все время. Он считает, что там все наладится, и я тоже надеюсь на это.

Но Шанти была человеком действия, и невмешательство матери озадачило ее.

– А если не наладится, мам? Нужно что-то делать прямо сейчас, а не надеяться на авось. А вдруг он действительно решит… – она не могла произнести слово.

Она встала и принялась взволнованно шагать по кухне.

– Как жарко. Скорей бы погода изменилась. – Она обернулась к матери. – Может, тебе бросить магазин и Элли и остаться здесь с ним, мама? – В ее взгляде читались мольба и отчаяние. – Ты же все равно бросишь магазин скоро. Знаю, тебе будет нелегко, но так много поставлено на карту.

– Дорогая, пожалуйста, успокойся. Неудивительно, что твой отец подавлен, учитывая обстоятельства. – Она заметила осуждающий взгляд дочери. – Можешь винить меня во всем, но сейчас надо решать сложившуюся проблему. Иди наверх, поговори с ним, сама увидишь. Я и так забочусь о нем, как могу, но ему совершенно не нужно, чтобы я носилась с ним весь день; он прогоняет меня.

Шанти глянула на дверь, потом на часы. Джини видела, что она колеблется.

– Иди, он не кусается. Тебе самой станет легче. – Она улыбнулась с пониманием, и Шанти улыбнулась ей в ответ.

– Мама, извини, что накинулась на тебя. Просто… папа всегда был таким надежным, невозмутимым, уверенным. Как будто он никогда ни о чем не тревожился. Это ужасно.

– Согласна, но я надеюсь, что он поправится. Со временем.

Шанти подошла к двери и оглянулась.

– Тот человек… Рэй. Ты все еще видишься с ним?

Джини покачала головой, и Шанти кивнула в знак одобрения. Джини вскипела. Ей хотелось усадить Шанти на стул и рассказать ей правду о своих чувствах. Рассказать, как ей было тяжело ставить интересы семьи всегда выше собственных интересов. Но это мой выбор, напомнила она себе уверенно, взяв со стола пустой стакан дочери. Отец всегда говорил ей и ее брату Уиллу, что если делать что-то, то только с чистой совестью и искренним рвением, и она знала, что он прав. Но сейчас ее беспокоило то, что она поставила себя между молотом и наковальней. Она не могла искренне заботиться о Джордже, как и не могла уйти от него с чистой совестью.

* * *

– Можно мне банянь, Джин? – Элли заметила, как она положила банан в карман коляски.

– Позже, в парке.

Было слишком жарко, чтобы гулять, но Джини решила отвести Элли в лягушатник возле общественного бассейна. Последние дни каждый раз, когда она выходила куда-то, особенно в парк или Хит, она искала глазами Рэя. Ей нестерпимо хотелось найти его лицо в толпе, хотя это и пугало ее. Ничего не изменилось, но даже боль, которую она испытает, увидев его и зная, что не сможет даже подойти к нему, лучше, чем это мучительное, тщетное томление.

– Нет… сейчас. Я сейчас хочу банянь.

Элли заныла, и Джини сдалась. Время, проведенное с Элли, было так дорого ей. Как это ни странно, ей казалось, что ребенок каким-то образом был частью ее романа с Рэем, что она дала им свое благословение. Перспектива бросить эти прогулки и похоронить себя заживо с Джорджем – который будет к этому безразличен или даже не заметит ее присутствия – была невыносима. Но каждый раз, когда она оставляла его, у нее появлялось чувство вины, а когда она возвращалась домой, ее мучили дурные предчувствия.

Она нагнулась, чтобы поправить красную панамку Элли.

– Нет, не хочу, – девочка стянула ее с головы и бросила на тротуар.

– Придется, дорогая. Солнце горячее, тебе станет плохо.

– Нет… нееееет, не хочу, неееееет. – Элли извивалась и толкалась, пока Джини пыталась завязать веревочки под подбородком, и протест перерос в самую настоящую истерику. Панамку надели, но девочка не переставала дергать ее и визжать, она раскраснелась и вспотела, ее огромные карие глаза блестели от злости.

– Давай не пойдем в парк, давай пойдем к Джин. – Она решила внезапно, не в силах терпеть эту битву сегодня. По крайней мере, дома прохладно. Она повторила это несколько раз, чтобы Элли услышала сквозь вопли.

– К Джин… дааа, пойдем к Джин, там дедушка.

Истерика прекратилась моментально. Элли еще пару раз шмыгнула носом под панамкой, о которой она совершенно забыла.

* * *

Джини дала ей попить воды и еще немного банана, когда они вошли в дом.

– Давай займемся наклейками.

– Наклейки… дааа, ура, я люблю наклейки. – Элли радостно захлопала в ладошки и направилась прямо к шкафу, где хранилась коробка. Джордж сделал огромную коллекцию вещей, которые можно было наклеивать – от рулонов туалетной бумаги до фольги, сгоревших спичек и высохших цветов. «Оставь это», – велел он, когда Джини собралась выбросить их в мусорное ведро.

– Где дедушка?

Джини позвала Джорджа, но ответа не последовало. Она усадила малышку за стол, дала ей клей и бумагу и поднялась наверх, в кабинет мужа. Джордж сидел на стуле, голова свесилась на сторону, руки лежали на животе.

– Джордж… Джордж… Элли пришла.

Джордж вздрогнул и уставился на нее непонимающими глазами.

– Спускайся, она зовет тебя.

Он молча встал.

– Наверное, я отключился.

Элли спрыгнула со стула.

– Деда… деда, идем, помоги мне приклеивать. Смотри… у меня перышко.

Джини наблюдала, как Джордж поднял малышку на руки и обнял ее, на мгновение они замерли, прижимаясь друг к другу, потом он сел рядом с ней, стал выбирать разные детали из коробки и передавать ей, чтобы она клеила. Элли всех нас исцеляет, подумала она, наблюдая, как муж молча слушает непрекращающийся поток вопросов Элли. Его лицо, недавно безразличное, окаменевшее, смягчилось и ожило благодаря его внучке.

* * *

Джини написала официальное уведомление их жильцу в квартире над магазином. Он был студентом последнего курса Колледжа искусств им. Баяма Шоу и все равно собирался съехать через пару недель, но Джини хотела убедиться в этом, потому что планировала перекрасить квартиру и ночевать там, когда она будет приезжать в магазин. До своей болезни Джордж почти каждый день изводил ее просьбами подписать договор с агентами и выставить магазин на продажу. Но, несмотря на его настойчивость, она не сделала ровным счетом ничего. И теперь она виновато воспользовалась безразличием Джорджа, чтобы отложить продажу. Она уговаривала себя, что у нее и так хватает забот, но на самом деле только магазин помогал ей не сойти с ума. И только магазин мог стать поводом для еженедельных отъездов из Сомерсета.

– Можно, я пойду на обед? – Йола заглянула к ней в кабинет.

– Да, конечно, – Джини потянулась. – Как быстро время пролетело.

– Хотите, я подожду, пока вы проведаете мистера Лосона?

Джини покачала головой.

– Нет, уверена, он в порядке. Я пойду, когда ты вернешься.

Йола очень философично отнеслась к болезни Джорджа.

– Он скоро поправится. Вот увидите, это ненадолго. У моей мамы была депрессия уже два или три раза. Теперь она принимает таблетки и абсолютно счастлива.

– Но Джордж не хочет идти к врачу, – сказала ей Джини, на что Йола покачала головой.

– Это плохо, скажите ему. Таблетки – хорошо, он должен пойти к врачу. Вы его отвезите, с этим шутить нельзя.

Джини встала за кассой, мучаясь привычным беспокойством и рассеянностью. До переезда оставалось всего десять дней, но он казался совершенно нереальным. Хотя всю последнюю неделю Джордж занимался упаковкой вещей, распределяя вместо нее разноцветные стикеры. Джини возвращалась домой и находила везде аккуратно составленные списки, в которых было обозначено место каждого стула, лампы, часов и других предметов в новом доме.

Она заметила, как лицо его просветлело, когда неделю назад они подъехали к дорожке из гравия, ведущей к старому ректорию, как он расправил плечи, когда они поздоровались с Джеймсом, как всегда разодетым по последней моде, со своим «Пежо», и приняли ключи от дома. Джеймс снова показал им, что где, объяснил, как работает бойлер, как запираются окна, где помойка, но Джорджа больше всего интересовал сад, где он провел все это время, пока Джини одним ухом слушала агента, шагая по лужайке, вокруг кустарников, внимательно рассматривая растения, нежно дотрагиваясь до них, будто вернулась к старым друзьям. Наконец нетерпеливое бряцанье ключей от машины агента подсказало Джини, что пора отпустить Джеймса. У нее появилось странное чувство, когда она держала в руках конверт с ключами и осознала, что теперь это место официально ее дом. Ей хотелось кинуться за уезжающей машиной и остановить агента, чтобы вернуть ему конверт, – в этом чужом доме вряд ли можно чувствовать себя как дома.

По дороге в Лондон Джордж не проронил ни слова, снова впав в безразличие, и Джини задумалась, что значит этот дом для его помутненного разума. Она беспокоилась, что какими бы волшебными свойствами он ни наделял дом, это не сработает. Невозможно излечиться от психологической травмы, игнорируя ее или перенеся ее на новое место, несмотря на героические усилия Джорджа за последние пятьдесят лет.

* * *

Звонок на двери магазина напугал ее, она подняла голову и увидела Натали с Диланом.

– Здравствуйте, Джини. – Натали улыбнулась, извиняясь, будто не имеет права приходить сюда.

– Натали… Дилан, как я рада вас видеть.

– Я иду в школу для взрослых, – объявил Дилан с гордостью. – Вот мой портфель. – Он показал ей синий портфель с белой эмблемой школы спереди.

– Ух ты… очень симпатично.

– Мой друг Сэмми пойдет в ту же школу, но ему еще не дали портфель.

Его глаза, глаза Рэя, улыбались и сияли, оживляя идеальные черты лица, и Джини захотелось крепко обнять его, вдохнуть его аромат, всю его сущность – ту же, что и у его дедушки.

– Замечательно, – сказала она вместо этого. – Хорошо, когда есть друг, когда идешь в школу.

Натали рассмеялась.

– Какой энтузиазм!

– Пусть он долго еще не угасает. Как ваш папа? – Она задала вопрос, опустив голову, приводя в порядок стопку биоразлагаемых пакетов на прилавке.

– Он уехал. Его нет уже несколько недель. Совершенно неожиданно решил путешествовать с другом на его яхте. Они сейчас огибают Далмацию. Я не моряк, а вот по папиной линии все в семье были моряками. Ему это нравится.

– Мне тоже. Я с детства не плавала, но я выросла у моря, в Норфолке; у моей подруги Венди была маленькая прогулочная лодка. Помню, я была в восторге каждый раз, когда мы выходили в море. – Она не понимала, почему рассказывает это Натали, наверное, хотела удержать их как можно дольше. – Я слышала, побережье Далмации прекрасно, – добавила она, заметив тоску в своем голосе.

– Папа собирается научить Дилана ходить под парусом, когда он немного подрастет. Меня это приводит в ужас.

Джини смотрела на ее взволнованное лицо с симпатией и вспомнила, как ее собственная мать нервничала и злилась, когда Джини не слушалась ее и выходила в море на лодке своей подруги.

– Уверена, он прекрасный моряк, – сказала она, забыв, что надо скрывать свою страсть. Она думала только о Рэе, о его загорелом, с солью в волосах и на губах, лице, повернутом к солнцу и чистому, пронзительному ветру искрящегося Адриатического моря. Желание быть с ним отдавалось глубокой болью. Она заметила, что Натали внимательно смотрит на нее.

– Извините, задумалась… я так давно не выходила в море.

– Гм, что ж… Я зашла не за покупками вообще-то, мы проходили мимо, и Дилан увидел вас в окне. – Она обернулась к сыну. – Попрощайся с Джини, Дилан.

– Мы переезжаем за город, в Сомерсет, на следующей неделе, – внезапно выпалила Джини им вслед.

Натали удивилась.

– Правда? Папа ничего не говорил. Значит, вы продаете магазин?

– Нет, – ответила Джини решительно и вдруг поняла, что любые намерения выставить бизнес на продажу в ближайшем будущем – фикция.

– Хорошо, жаль было бы терять магазин, – ответила Натали через плечо, пока Дилан тянул ее к двери.

* * *

– Гм… – маленькие, как бусинки, глаза Риты пристально всматривались в лицо подруги. – Значит, будешь приезжать каждую неделю?

Джини кивнула.

– Это как-то связано с неким человеком из парка? – она подняла брови. – Ты еще встречаешься с ним, правда, бесстыжая?

– Хотелось бы. Но он уехал, на корабле. Но даже если бы не уехал, я не стала бы встречаться с ним.

– Откуда ты знаешь, что он уехал?

– Его дочь зашла ко мне в магазин.

Рита помрачнела.

– Так, значит, ты действительно смирилась с этим нелепым решением умереть в Дорсете.

Джини не могла не рассмеяться, глядя на трагическое выражение лица подруги.

– Меня пугает не смерть, а жизнь. Кстати, в Сомерсете.

– Какая разница. А что Его Величество думает о том, что ты будешь покидать его каждую неделю ради магазина?

– Он не знает или ему все равно. Я ему говорила, но, кажется, он пропустил это мимо ушей. Это ненадолго, Рита, пока я не привыкну к загородной жизни. Просто я не могу все сделать сразу.

– Дорогая, не надо оправдываться передо мной. Я вообще против того, чтобы ты продавала магазин и уезжала. – Она задумалась. – Придется перенести теннис на те дни, когда ты будешь здесь.

Джини измучилась. Шанти снова приходила утром, переживала за отца, за сентябрьскую выставку Алекса, как они будут справляться, когда появится малыш.

– Не хочу, чтобы ты уезжала, мама, – призналась она, чем вызывала у Джини раздражение.

– Не ты одна, – ответила она резко, из-за чего ее дочь расплакалась, заявив, что «в этой семье все разваливается на части».

Джини посмотрела на подругу, сидящую напротив нее за столиком в кафе.

– Я все испортила, да?

Рита посмотрела на нее сочувственно.

– О, дорогая, так и есть, но я уверена, ты все исправишь как-нибудь.

Джини рассмеялась сквозь слезы в ответ на горькую искренность Риты.

– Спасибо за доверие, – сказала она, но Рита не слушала.

– Кстати, дочь Рэя знает о вас?

– Нет… нет, я уверена, что нет. Она думает, мы просто друзья… хотя сейчас нас даже так не назовешь.

– Гм… Думаю, вы могли бы опять встречаться, так сказать попутно, когда ты будешь приезжать. Это идеальное решение, нет?

Джини была потрясена.

– Попутно?

– Только не говори, что не думала об этом.

Конечно, думала, она же всего лишь человек, но она знала, что встречаться с Рэем вот так – этого недостаточно.

– Рэй не тот человек, с которым можно встречаться «попутно». Он не такой.

– Все мужики такие, – заверила ее Рита. – Знаю, я когда-то советовала тебе сбежать с ним, но есть решение получше. Джордж сейчас, конечно, не в блестящей форме, но он – проверенный, надежный вариант, если можно так выразиться.

– Ты передумала, значит, – огрызнулась Джини.

– Я тебе всегда говорила, что забочусь только о твоих интересах, и я много думала обо всем этом. Возраст – не помеха для романа, в этом я уверена, но рисковать налаженной жизнью… ты же знаешь, что я права, иначе ты бы давно сбежала от него.

И Джини поняла, что Рита права. Она трусиха, ищет стабильности и надежности в браке, который вряд ли удастся реанимировать, и при этом изображает перед всеми, включая саму себя, благородную жену, которая заботится о муже и ставит интересы семьи превыше всего. А теперь слишком поздно: она наказана за трусость. У Рэя теперь совсем другая жизнь. Она представила себе яхту, на которой он плывет, и боль, пронзившая ее сердце, доставила ей почти мазохистское удовольствие. Наверное, он пьет сейчас прохладное белое вино с какой-нибудь уступчивой девицей.

XIX

– Джордж, Джордж! – Она видела его макушку среди кустов в дальнем конце лужайки. Он провел там весь день. Старая подруга его матери стояла рядом с ней, терпеливо ждала, тяжело дыша после подъема на гору. Лорне – большой, тучной женщине, с редкими седыми волосами, собранными в неаккуратный пучок, – можно было дать семьдесят или девяносто, с ее опухшими лиловыми ногами под коричневой шерстяной юбкой, которые еле умещались в туфли. Джини была уверена, что она надела их специально для визита.

– Я живу всего в трехстах ярдах отсюда. – Она махнула пухлой рукой по направлению к деревне. – Четыреста максимум. Поверить не могу в такое совпадение – сын Имоджен купил старый ректорий. – Она засмеялась, и ее смех больше походил на хрип. – Я услышала фамилию Лосон, но подумала, не может быть. Дом так долго пустовал, наверное, ждал вас.

– Дом очень красивый.

Лорна пожала плечами.

– Был. Раньше здесь было намного красивее, до того как этот мерзкий Баркуорт испортил фасад жуткими викторианскими окнами с выступом. – Заметив недоуменный взгляд Джини, она продолжила:

– Викторианский? На Георгианском ректории? Я сказала ему, но он и слушать не стал, ответив, что это неважно и что разные стили всегда смешивали в разные времена. Конечно, это так, но ведь Баркуорт не викторианец, правда?

Джини согласилась, но решила, что она недостаточно компетентна в этом, чтобы спорить о симпатичных, на ее взгляд, эркерах, расположенных с двух сторон от парадной двери.

– Это портит весь вид, как мне кажется… – Лорна тяжело вздохнула, – хотя кому какое дело до моего мнения? Сейчас люди творят, что хотят, правда?

– Давайте зайдем внутрь. Выпьете что-нибудь? Я еще раз позову Джорджа. – Она беспокоилась, что если их соседка не присядет прямо сейчас, она рухнет на пол.

– Джордж, ты не слышал? – Она дернула его за рукав. – Пожалуйста, пойдем, познакомься с Лорной. Она подруга твоей матери. Ты помнишь ее? Она говорит, что часто виделась с тобой, когда ты был молод.

Джордж смотрел на нее и не двигался.

– У меня еще целый час, пока не стемнеет, – проговорил он, с сожалением глядя на кусты, которые он подрезал.

– Слушай, я не просила ее приходить. Но ты должен пойти со мной; очень невежливо оставлять ее там в одиночестве. – Джини сердилась, но все это ее нимало не удивляло. Они прожили здесь почти шесть недель, и практически все это время Джордж провел в саду. Его прежнее увлечение – сотни часов, которые он собрал за последние годы, – было забыто после переезда, часы все еще лежали в коробках возле стены в его новом кабинете. Он завтракал, поглядывая на дверь, и потом уходил в сад до самых сумерек – в любую погоду – только заходил на кухню, чтобы перекусить бутербродом с сыром и выпить холодный кофе, оставшийся после завтрака. Вечером он возвращался уставший, наливал себе большой стакан виски, молча ел ужин и отправлялся спать. Он был крайне вежлив с Джини, но вел себя так, будто не знал, кто она. Джини понимала, что он еще в депрессии, но, как это ни странно, несчастным он не казался, просто он полностью погрузился в свой крохотный мир. Иногда она думала, что произойдет, если однажды не окажется сыра для его бутербродов. Он пойдет и купит? Он никогда не покидал дом. Она еще раз попыталась отвезти его к местному врачу, которого он не знал. Она подумала, так ему будет легче. Но получила тот же ответ: «Я в порядке, просто немного устал».

– Джордж, дорогой, – Лорна заерзала на диване.

– Не вставайте, – настояла Джини, раз Джордж молчал.

– Сколько времени прошло с нашей последней встречи? – продолжила она, с благодарностью оперевшись на подушки. – Твоей дорогой мамы так давно уже нет с нами, но вижу, ты унаследовал ее страсть к садоводству. – Она обратилась к Джини. – Вы видели ее сад? Потрясающий вид; люди специально приезжали издалека, чтобы посмотреть на него. – Она рассмеялась. – Когда Имоджен позволяла им, конечно.

Джордж сидел, с грязными руками, в рабочей одежде, в которой он походил на бродягу, но ничего не говорил, только бросил странный взгляд на Лорну и изобразил полную растерянность на лице. Однако Лорна ничего не заметила. Она говорила и говорила, рассказывая об истории этого края, о доме, о «мерзком» Баркуорте и святой Имоджен и довольно потягивая белое вино, пока Джордж внезапно не встал и не вышел из комнаты. Он не сказал ей ни слова. Лорна сделала вид, что ничего не заметила.

– Извините, – Джини устала извиняться. – Последнее время он неважно себя чувствует.

Старушка кивнула с сочувствием.

– Когда мужчины выходят на пенсию, это иногда оказывает на них странное воздействие, вы не находите? – намекнула она, когда Джини не объяснила, чем именно он болен.

– Дело не в этом. Врач сказал, что понадобится время, – ответила она, вздрогнув от собственной жалкой попытки утаить правду. Но она знала, какие предрассудки связаны с психическими заболеваниями, и хотела, чтобы местные жители не испытывали неловкость в общении с Джорджем. Она надеялась, что Лорна расскажет всем, что он сейчас нездоров, а не просто невоспитан.

* * *

Когда поезд подъехал к Ватерлоо, у нее по коже пробежали мурашки. Всю дорогу она волновалась за Джорджа. Она впервые оставила его, чтобы поехать в магазин. Выход из ситуации подсказала Лорна. Она зашла сообщить, что «Салли из деревни», которая убирается у нее по понедельникам и пятницам, ищет дополнительную работу. Салли – именно тот человек, которого искала Джини: сердечная женщина средних лет, которая много смеялась и вполне оптимистично смотрела на Джорджа. Она будет приходить в те дни, когда Джини уезжает, и позвонит, если возникнут проблемы.

Когда Джини поднималась по Хайгейт-Хилл, она поймала себя на том, что снова ищет Рэя в толпе. Леса Сомерсета, где вероятность их встречи сводилась к нулю, стали для нее настоящей отдушиной за последние недели, но воздух Северного Лондона – знакомый ей целую вечность, пробудил в ней надежду увидеть его, сразу же вернув ей обостренное внимание и заставив трепетать сердце. Она попыталась придумать, что скажет ему, если они случайно встретятся, но всегда останавливалась на том, что почувствует, когда снова увидит его глаза.

– Кое-что изменилось. – Она проверила новое распределение товаров на полках и чувствовала, что Йола с волнением ждет ее вердикта. – Намного лучше, просторнее. Куда ты переставила кукурузу?

Йола облегченно улыбнулась.

– Вот сюда, под банками. Они никому не нравятся, вы же знаете. Я многое выбрасываю, потому что срок годности заканчивается.

– Ты права, спагетти из кукурузы отвратительные на вкус. Думаю, есть много других вариантов без пшеницы, плюс спельта. Нет, все прекрасно.

– Как за городом?

Джини вздохнула.

– Нормально. Но мне здесь лучше.

– А мистер Лосон? Ему лучше?

– Вроде бы. Итак… где Мэган?

Джини нравилась новая сотрудница. Хоть она и была слишком ярким примером прямодушной, энергичной австралийки, но ей действительно нравилось работать с Йолой.

– Она никогда не опаздывает, с радостью работает по выходным, прекрасно обращается с клиентами, никогда не злится, – восторгалась Йола, когда Мэган ушла на обед.

– Замечательно… Так, значит, я вам больше не нужна. – Хотя это прозвучало как шутка, Джини еле сдержала слезы. Она внезапно осознала, что теперь стала действительно никому не нужной пенсионеркой, бесполезной, и годится только на то, чтобы готовить Джорджу бутерброды с сыром и наливать виски на ужин. Хайгейт прекрасно пережил ее отсутствие. Конечно, Йола запротестовала, но настроение все равно было мрачным.

– Я собираюсь повидаться с Элли, – сказала она Йоле. Несмотря на обещание, что вся семья будет практически жить в Сомерсете, они еще ни разу не навестили их, заскочили только однажды, в субботу утром, через неделю после переезда, когда дом все еще был заставлен коробками и тюками в пузырчатой упаковочной пленке и больше походил на мебельный склад, чем на жилье. Шанти сказала, что очень устает, слишком далеко ехать, а Алексу, конечно, надо готовиться к выставке. Джини ужасно скучала по внучке и волновалась, что Элли забудет ее.

* * *

Шел дождь; Джини спускалась по холму к дому дочери. Еще неделю назад стояла прекрасная осень, настоящее «бабье лето», но теперь дул холодный ветер, не обещая ничего хорошего. Джини попыталась стряхнуть с себя унылость, но даже мысли о маленькой Элли не смогли поднять ей настроение. На противоположной стороне дороги, на углу Хорнси-Лэйн, она заметила мужчину и женщину, они стояли под широким темно-зеленым зонтом. Она не видела их лиц, зонт заслонял их, но, когда она поравнялась с ними, порыв ветра метнул зонт вверх. Джини обернулась и увидела Рэя. Рэя с девушкой; Рэя, обнимавшего девушку; Рэя, улыбающегося девушке… красивой девушке… молодой, красивой девушке.

Джини показалось, что ее сейчас вырвет, прямо на тротуаре, на глазах у прохожих. Вырвет, а потом она умрет. Она не могла сдвинуться с места, словно вся кровь высохла в ее теле. Зонт вернули на место, и он медленно направился вниз по холму. Рэй не заметил ее, а она все еще стояла, не шелохнувшись. Наконец тошнота сменилась чем-то намного более опасным – абсолютным отчаянием. Она кое-как дотащилась до переулка и повернула к дому.

– Джин, заходите. Вы в порядке? Выглядите так, как будто привидение увидели. – Алекс бережно проводил ее в гостиную. – Элли скоро проснется, она так радовалась, что вы приедете.

Джини с трудом улыбнулась.

– Можно мне воды, пожалуйста, Алекс.

Ее зять не шелохнулся, он внимательно всматривался в ее лицо.

– Вам плохо?

– Пройдет; я просто перенервничала, – заверила она его, но даже ей самой ее собственный голос показался напряженным и слабым.

– Из-за чего вы нервничали? – не отставал Алекс, и, хотя ее до сих пор мутило, она подумала, что он, возможно, вспомнил свое недоверие к ее словам, когда речь шла о травме его дочери.

– Честно, это пройдет. Кажется, я сегодня ничего не ела, поезд отправляется так рано, а в магазине столько дел, – бормотала она, радуясь тому, что вообще может разговаривать.

Алекс вздохнул с облечением.

– Это неразумно в вашем возрасте. Вы обязательно должны есть, особенно завтрак. Шант делала программу на эту тему. Как оказалось, школьники, которые едят завтрак, занимаются лучше, чем те, кто не ест, потому что после целой ночи голодания мозгу требуется топливо для работы. – Он рассмеялся. – Действительно. А я-то думал, вы знаете об этом, у вас ведь большой опыт здорового питания.

– Знаю, конечно, но иногда такое случается. – Она постаралась рассмеяться искренне, от всей души; этого было достаточно, чтобы убедить Алекса.

– Я приготовлю вам бутерброд и чай, потом разбудим Элли. Вам с мармитом или с медом?

– Как идет подготовка к выставке? – спросила она, жуя бутерброд с медом. Она действительно не ела весь день, но это не имело никакого отношения к делу. Сейчас ей хотелось лишь одного – осознать то, что она увидела, обдумать это, воткнуть нож глубже в рану, но Джини заставила себя вернуться мысленно на кухню дочери. – Ты вроде спокоен? – спросила она зятя.

Алекс глубоко вздохнул.

– Вы застали меня как раз в самом центре урагана. Это крошечная передышка между облегчением от того, что я наконец-то закончил работу, и ужасом, что эта чушь никому не понравится.

– Значит, в четверг будешь нервничать.

– Гм, нервничать? – он содрогнулся. – Не то слово. Мне больше приходит на ум «обливаться холодным потом».

– Даже не представляю, – сказала Джини.

– Вы ведь приедете, да? И Джордж. – Он замялся. – Как он, кстати?

– Не знаю, захочет ли он прийти, Алекс. Он никуда не ходит, и мне кажется, что даже поезд – для него слишком серьезный шаг.

– Так плохо… Шанти думает, что ему лучше.

– Он уже не такой несчастный, каким был, больше… отрезанный от жизни, замкнулся в собственном мире, – объяснила она.

Элли не забыла ее. Девочка не хотела слезать с колен бабушки, а потом потащила ее в свою комнату, чтобы показать игрушки, не переставая весело болтать. Джини хотела повести ее гулять, но дождь лил как из ведра, подскакивая на деревянном настиле в саду, словно танцуя, а Элли с интересом наблюдала из окна.

– Они танцуют, Джин… куклы танцуют под дождем.

– Как садик? Тебе нравится?

– Нравится, – сказала она торжественно. – У меня там друг, Джэк. Я видела кукольное представление.

– Было весело?

– Да, было весело, – ответила малышка, и ее деловой тон вызвал улыбку у Джин. За последние недели она стала намного лучше разговаривать.

– Эту куклу зовут Бекки, смотрииии, она такая крошечная и голодная. У меня в сумочке есть молочко. – Она достала пластиковую бутылку из розовой сумки на молнии и стала «кормить» куклу. – Теперь ей пора спать, – сказала она повелительным тоном, подражая взрослым. Она уложила куклу в розовую колыбельку и заботливо накрыла одеялом. Алекс стоял в дверях.

– Пригодится в будущем, – пошутил он.

– Даже не надейся, – рассмеялась в ответ Джини. Только внучка могла заставить ее забыть обо всем на свете, но время от времени образ Рэя с этой девушкой всплывал в памяти, и боль обрушивалась на нее, словно бурное течение, грозя утопить.

– Ужин готов, Элл, – сказал Алекс. – Сосиски… и кетчуп.

– Уууух ты, – Элли улыбнулась во весь рот, глаза заблестели. – Сосиски и кетчуп. Ты голодная, Джин? Я с тобой поделюсь.

– К сожалению, мне пора, дорогая, – Джини поднялась с пола.

– Оставайтесь на ужин. Шанти вернется примерно через час, – Алекс улыбнулся застенчиво. Вдруг вы рухнете, как только выйдете из дома? Шант подумает, что я не учусь на ошибках.

– Спасибо, Алекс, но я должна вернуться в магазин. Нужно столько наверстывать.

– Так, значит, вам нравится в Сомерсете?

Он казался совсем другим человеком теперь, когда закончил работу. Язвительные шуточки и колкости прекратились, и в его вопросе чувствовалась искренняя забота. Слезы выступили у Джини на глазах. Она вдруг поняла, что до сих пор все еще надеялась на то, что есть шанс, – даже несмотря на ее решимость не использовать его, – снова быть с Рэем. Поэтому Сомерсет все еще казался ей промежуточным этапом, местом, к которому не надо привязываться.

– Не знаю, что сказать, – произнесла она, наконец, еле сдерживая слезы.

– Из-за Джорджа? Должно быть, очень тяжело жить с тем, кто в таком сломленном состоянии.

Она заметила, как тревога заволокла маленькое личико Элли.

– Ты грустишь, Джин? – Малышка подошла и встала рядом с ней, обхватив ручками ее ногу и нежно поглаживая по коленке.

Джини глубоко вздохнула.

– Немного, дорогая, но все будет хорошо. – Она взяла на руки это маленькое, теплое создание и крепко обняла его.

– Мне пора, – сказала Джини, сдерживая себя, пока прощалась, спускалась по лестнице, махала внучке и зятю, шла по улице до угла; но как только завернула за угол, она дала волю слезам.

* * *

От квартиры над магазином веяло тоской и холодом необжитого места. Тут никто не жил уже почти два месяца. Джини выкрасила стены в белый цвет и заменила дешевую мебель вещами с Хайгейт. Планировка была хорошая. Гостиная и кухня светлые, окна с обеих сторон, одно выходило на улицу, другое на сад, наверху – просторная спальня и ванная. Она убеждала себя, что сможет превратить эту квартиру в уютное место. Джини включила обогрев и решила приготовить чай. Она не очень-то любила старый дом; там всегда было мрачно в темных комнатах с высоченными потолками. Но было так непривычно – приехать на Хайгейт и не жить в доме, который она называла своим тридцать пять лет.

Сейчас ей больше всего хотелось укутаться в темно-красную шаль со старой кухни и лежать на диване, отказываясь верить в то, что видели ее глаза.

* * *

Рита внимательно осмотрелась.

– Гм, это, конечно, не хоромы, но как временное пристанище – сойдет. – Она плюхнулась на кресло. – Итак, как дела, дорогая? Выглядишь ужасно.

Джини позвонила подруге и рассказала ей про Рэя, и Рита настояла на том, чтобы приехать.

– Чувствую себя глупо.

– Почему? Ты не сделала ничего глупого… кроме того что бросила свою единственную истинную любовь.

Джини промолчала.

– Извини, дорогая, вижу, ты не в настроении шутить.

– Как глупо было с моей стороны думать, что он правда хочет меня, когда вокруг столько молодых, красивых девушек? Она была прелестна, Рита, мулатка, высокая и стройная, с потрясающей улыбкой. Я видела ее всего одно мгновение, но она просто восхитительная. Намного моложе него, конечно, как и его предыдущая подруга. Он любит молодых. – Она размышляла вслух, наконец облекая в слова мысли, которые крутились у нее в голове после обеда.

– Откуда ты знаешь, что она его подружка?

– Они стояли под одним зонтом. Он обнял ее; они вместе смеялись, – перечислила она уныло.

– Хорошо, но они могут быть друзьями, которые случайно встретились на улице, спрятались от дождя и смеялись над какой-нибудь шуткой. Они целовались и обнимались?

Джини жалобно посмотрела на подругу.

– Нет, но они выглядели так, будто собирались сделать именно это.

– Послушай, Джини, я живу достаточно долго и знаю, что предположения – опасная штука. – Рита встала. – Вино есть? Тебе точно надо выпить.

Джини покачала головой.

– Тогда сходим куда-нибудь. Давай, нельзя же сидеть здесь и жалеть себя.

– У меня ничего не осталось, Рита.

Рита вздохнула и снова села.

– Помнишь, ты ведь не хотела встречаться с Рэем? Помнишь, ты решила больше никогда его не видеть? Помнишь, как ты опрометчиво уехала в Дорсет, чтобы провести там остаток жизни… то есть в Сомерсет? Сегодняшний день ничего не изменил, он только подтвердил, что ты идешь по намеченному пути. – Она сделала паузу. – Если, конечно, у тебя не было тайных желаний, о которых ты мне не говорила. – Она приподняла брови в ожидании ответа.

– Думаю, я надеялась, эгоистично, что он будет ждать меня, если я передумаю, – с грустью призналась Джини. – На нашей последней встрече он сказал: «Если передумаешь, ты знаешь, где меня найти». – Она взглянула на подругу. – Но, совершенно очевидно, что он не мог ждать вечно.

– То есть ты хочешь сказать, что если бы он был свободен, ты бы сбежала с ним? – Рита вскинула руки в отчаянии. – Я тебя не понимаю, дорогая. То ты говоришь, что не можешь бросить Джорджа; то переживаешь, что Рэй – вполне разумно, учитывая то, что ты бросила его, – нашел другую.

– Я и не жду, что ты поймешь. Я сама не понимаю, – ответила Джини, печально улыбаясь. – Я же сказала тебе, что я глупая.

XX

– Джордж, сегодня у Алекса открытие выставки. Ты хочешь пойти? Мы могли бы переночевать в квартире и вернуться завтра. Ты ведь еще не видел квартиру.

Джордж посмотрел на нее.

– Конечно, пойду. Такое событие нельзя пропустить.

– Это значит, что надо успеть на трехчасовой поезд.

– Сегодня?

– Да.

– Сегодня не очень удобно. – Он бросил взгляд на улицу, где моросящий дождь смазал весь пейзаж серыми красками. – Понимаешь, мне нужно расчистить землю под грядки до заморозков, а копать тяжело. Лучше я…

– Джордж, ехать надо сегодня, будет торжественное открытие.

Джордж задумался.

– Конечно, я поеду, – повторил он неуверенно.

– Ты не обязан. Я попрошу Салли зайти к тебе. Уверена, Алекс поймет, если тебе не хочется ехать.

– Нет, я поеду.

С одной стороны, Джини отчаянно хотела, чтобы он поехал или хотя бы чтобы он был в состоянии поехать. Она так хотела, чтобы вернулся прежний Джордж, надежный, невозмутимый и уверенный в себе муж и отец. Но с другой стороны, ей было страшно увозить его так далеко от дома, который превратился для него в безопасное убежище. А что если он напьется и поведет себя так, как у Шанти в тот вечер?

* * *

Поезд задержали больше, чем на час, – неисправность линии передач в Эксминстере. Сначала Джордж сидел молча, угрюмо глядя в окно поезда. Но потом она почувствовала в нем любопытство и возбуждение. Его глаза, недавно такие безжизненные, зажглись; он стал тихо разговаривать с ней, болтать о вещах, которые, как ей казалось, в его теперешнем состоянии он даже не воспринимал, словно информация, несколько месяцев копившаяся в его голове, неожиданно выплеснулась наружу. Он говорил о Лорне и Салли, о доме, семье и саде, конечно. Когда они выходили из поезда, он уже был, если и не воодушевленным, то, как минимум, повеселевшим, словно мрачная туча покинула его. Джини наблюдала за ним в изумлении. Она никогда не сомневалась, но ей вдруг пришло на ум, что его добровольное затворничество в старом ректории принесло гораздо больше вреда, чем пользы, поскольку отсутствие стимулов еще сильнее вгоняло его в депрессию. Если бы он снова стал ей мужем, подумала она, возможно, они могли бы надеяться на то, что когда-нибудь будут счастливы, что когда-нибудь она забудет Рэя.

* * *

Галерея была красиво освещена, картины ярко выделялись на фоне белых стен. Джини восхищалась тем, как улучшились работы ее зятя, и улавливала восторженный шепот немногочисленных гостей, застенчиво стоявших с бокалами вина и рассматривавших картины.

– Папа, мама. – Шанти была рада видеть их, ее округлившийся живот был еле заметен под элегантной туникой и леггинсами. Взгляд Шанти задержался на отце. – Как доехали? – спросила она, хотя едва слушала ответ.

Джини заметила, что ее дочь встревожена, смотрит то на дверь, то на гостей, то на мужа, оценивает каждый взгляд, брошенный на его работы. Алекс выглядел так, как и предсказывал: в ужасе, в стороне от всех, механически улыбался каждые несколько секунд, его голубые глаза полны страха, как у кролика, неожиданно выскочившего на дорогу, под яркий свет фар.

Наконец эффектная испанка, с высоким хвостом волос и темно-красными губами, размахивая планшетом с характеристиками картин, стала приклеивать красные стикеры рядом с некоторыми рамами.

– Думаю, это успех! Тьфу, тьфу, тьфу, кажется, им понравилось, – шепнула Шанти на ухо матери.

– Картины прекрасные, – согласилась Джини. – Особенно вот эта. – Она показала на ту, что висела возле двери. – Цвета потрясающие.

– Кажется, папа увлекся. – Они обе посмотрели на Джорджа, который внимательно слушал худощавого, важного господина, одетого во все черное, с огромной сумкой через плечо.

– Если он не поостережется, Джордж примется рассказывать ему о том, как создать идеальные условия для выращивания живой изгороди или о широком разнообразии гибридов африканской лилии, которые можно сейчас достать.

Шанти удивилась ее познаниям.

– Я видела каталог, – призналась Джини, смеясь. – Он одержим.

– Это хорошо?

– Вероятно, нет, но такой уж он есть. Он совершенно забросил свои несчастные часы ради африканских лилий. Хотя сегодня случилось нечто необычное; в поезде у него было что-то вроде озарения – он вдруг открылся и разговаривал со мной почти как раньше. Посмотри на него. За много месяцев он впервые так увлеченно с кем-то разговаривает.

– Может, это поворотный момент, мама. Очень надеюсь на это. – Шанти взяла Джини за руку. – Извини, что меня не было рядом последние месяцы; тебе, наверняка, приходилось нелегко. Мне очень жаль, что ты так далеко.

– Я тоже скучаю по тебе, дорогая. Думаю, мы с Джорджем скоро поедем. Не хочу рисковать. Скажи, пожалуйста, той девушке, что я хочу купить эту картину.

– Мама, тебе не нужно покупать, Алекс подарит ее тебе.

– Глупости. Конечно, я ее куплю. Мы можем себе это позволить, и я хочу украсить квартиру.

* * *

– Устал как собака, но мне понравилось, – заявил Джордж в такси по дороге на станцию.

– Мне тоже. Я купила одну картину для квартиры.

– Хорошо. В живописи я плохо разбираюсь. Как ты знаешь, я больше увлекаюсь природой, – пробормотал он. – Надо чаще выбираться, старушка, – добавил он, уютно устроившись рядом с ней. Впервые за много месяцев он назвал ее этим ненавистным прозвищем, но сегодня, неизвестно почему, она не обиделась.

– Выпьем? – спросила она, когда они вошли в квартиру, чувствуя себя неловко, словно принимала собственного мужа как гостя.

Позже, когда они лежали вместе в кровати, что само по себе было непривычно, она заметила его напряжение.

– Ты в порядке?

– Джини? – Джордж повернулся к ней, и внезапно она почувствовала его руку на своей груди, робко, почти извиняясь. – Ты не возражаешь, если мы… понимаешь…

Она пыталась не казаться безразличной, но все ее тело противилось. Этот человек стал для нее почти чужим. Она попыталась успокоиться, убеждая себя, что должна помочь ему. В конце концов, он ее муж; разве не этого она ждала, чтобы все вернулось в нормальное русло? Он придвинулся ближе и стал целовать ее лицо, губы. Он пах старостью, на его губах оставался затхлый вкус вина, и она стиснула зубы, чтобы не оттолкнуть его. Она лежала безжизненная, словно одеревеневшая, стараясь почувствовать хоть что-то, кроме отвращения. Он, казалось, ничего не заметил, все кончилось быстро, еще не успев начаться. Она услышала, как он застонал в темноте, и вздохнула с облегчением.

– Спасибо… как хорошо, – сказал он, задыхаясь. – Извини, что так скромно, прошло столько времени. – Он лег на спину, глубоко вздохнув. – Тебе понравилось?

– Чудесно, – проговорила она наконец безучастно, давясь собственной ложью.

– Думаю, все у нас будет хорошо, Джини.

– Что произошло в поезде, Джордж?

– Не знаю… Я смотрел на сельский пейзаж за окном и думал, как красиво, в каком потрясающем мире мы живем. Словно ко мне вернулось зрение; как будто я вижу все это впервые. Не знаю, как объяснить, я в этом не силен, но… последнее время все было так мрачно… жизнь…

Он задремал. Джордж проснулся, как всегда, в пять тридцать, и только тогда Джини смогла заснуть.

XXI

Осень шла своим чередом, и Джини поняла, что хочет вернуться в то время, когда болезнь Джорджа породила между ними отчужденность. Потому что Джорджу стало лучше, и он начал требовать внимания своей жены: то, что даже год назад она была бы рада принять и что не выходило за рамки обычного общения между супругами. Но Джини больше не хотела заниматься любовью с Джорджем, как и спать с ним в одной постели. Она не хотела бросать магазин (чего он требовал теперь чуть ли не каждый день), не хотела общаться с местными жителями и ездить с ним в садоводческие магазины выбирать декоративные почвопокровные растения и каменные скульптуры. Она понимала, что поступает неблагоразумно – неужели ее жизнь настолько плоха? – и не теряла надежды, что ее чувства изменятся. А пока Джини, стиснув зубы, старалась убедить себя в том, что можно жить и без надежды на то, что она будет с Рэем. Но эта картина – Рэй, обнимающий девушку, – не выходила у нее из головы, мучила ее, словно была вставлена в огромную рамку и повешена на стену.

* * *

– Мне приготовить переднюю спальню для ваших гостей? – спросила Салли.

– Думаю, им больше понравится задняя спальня; она больше, – вставил Джордж.

– Но там нет такого вида из окна, – возразила Джини, хотя ей было совершенно безразлично, где будут спать Рита и Билл. Все обязанности были ей в тягость; она проводила день за днем, отрешенно, оживляясь только в среду утром, когда могла сбежать в магазин, несмотря на то, что пребывание в Лондоне теперь сократилось до одной ночи вместо двух. Джордж настоял на этом, и Джини, желая максимально отсрочить продажу магазина, уступила.

– Но комната там намного уютнее. – Он кивнул Салли, словно показывая, что разговор окончен, и та приняла его решение, не советуясь с Джини.

* * *

Они приехали очень поздно в пятницу, в проливной дождь.

– Черт возьми, дорогая, вы действительно на краю света поселились, – шепнула Рита подруге, обнимая ее.

Джини приготовила рыбный пирог, но духовка работала медленно, так что было почти десять, когда они сели за стол на кухне, к этому времени было выпито немало «Риохи».

– Конечно, Джини ненавидит это место. – Джордж говорил тихо, почти в шутку, но Джини заметила хорошо скрываемый гнев.

– Я не ненавижу, – возразила она.

– Конечно, ненавидит, – подхватила Рита громко, она была изрядно пьяна. – Все ненавидят. Это ж деревня. – Она захихикала, Билл покачал головой.

– Она ненавидит не деревню, к сожалению. – Джордж щедро посыпал свой кусок пирога перцем, сохраняя мягкий, деловой тон. – А меня. – Он бросил эти слова, словно ожидал услышать: «Ха, ха, Джордж, хорошая шутка». Но они приняли его слова за чистую монету, и повисла мертвая тишина, все были потрясены, несмотря на количество выпитого вина.

– Что ты говоришь? – возмутилась Джини, сердце у нее бешено колотилось. Рита бросила на нее взгляд, Билл нашел что-то интересное на своей тарелке рядом с горошком.

– Я говорю, старушка, что я тебе разонравился. – Он взглянул на нее. – Тебя сложно винить, конечно; я был сам не свой долгое время.

Никто не нарушал тишину, только Джордж невозмутимо ел, словно он только что говорил о погоде.

– Ты пьян, – произнесла Джини.

– Может, и пьян, мисс, но утром я буду трезвее, а вот ты будешь все так же ненавидеть меня, – отрезал он, пародируя известные слова Черчилля. Никто за столом не рассмеялся.

– Не смеши. Конечно, я не ненавижу тебя.

– Хватит, Джордж. Джини права. Это все пьяная болтовня. – Билл всегда был голосом разума.

Джордж обернулся к нему, Билл сидел слева от него.

– Не могу говорить с ней об этом… Слишком тяжело. – Язык у него заплетался.

Джини вздрогнула от отвращения. Он казался таким жалким в тот момент, таким беспомощным.

– Что ж, можем поговорить о сельском рынке, на который мы обязательно поедем завтра, или можем пойти спать, надеясь, что все станет лучше после хорошего сна. – Рита предпочла второй вариант. Она поднялась, замолчав, и стала быстро собирать тарелки со стола.

Джордж остался сидеть во главе стола. Только когда Рита и Билл ушли наверх, он заговорил.

– Прости, что все испортил.

Джини перестала мыть посуду, прислонилась спиной к раковине и сняла желтые резиновые перчатки.

– Ты правда думаешь, что я тебя ненавижу? – спросила она мягко.

Он поднял брови.

– Возможно, «ненависть» – слишком сильное слово, Джини. Но наш брак больше не доставляет тебе никакой радости.

Она промолчала.

– Я прав, не так ли? Ты не хочешь заниматься со мной любовью. Ты цепляешься за магазин, как за спасательный круг. Я заметил, какая ты по средам; ты готова бежать отсюда при любой возможности. Мы почти не разговариваем. У меня сложилось такое впечатление, что ты просто не хочешь жить здесь со мной. – Теперь он говорил четко и понятно.

– Мне действительно было нелегко, – ответила она не спеша, осторожно выбирая слова. – Я не хотела переезжать, как ты знаешь, и не хочу бросать магазин. Ты надеялся, что я изменюсь. Что ж, я не изменилась.

Муж встал, подошел к ней и взял за руки.

– А секс? Ты лежишь как мертвая. Я тебе больше не нравлюсь.

Джини были неприятны его объятия.

– Джордж, все так изменилось. Я сама не знаю, что чувствую, учитывая все, что произошло. Единственное, в чем я уверена, – это в том, что я измучена, опустошена.

– Значит, тебе нужно время? Ты это имеешь в виду?

Джини безмолвно кивнула, желая хоть раз удержать эти чертовы слезы.

– Дело не в том парне, правда? Ты же не встречаешься с ним, когда ездишь в Лондон?

– Так вот что ты думаешь? Нет, конечно, нет. Я не видела его уже несколько месяцев.

– Значит, все кончено.

– Целиком и полностью.

– Хорошо… хорошо. – Джордж отступил на шаг, когда она гневно отмахнулась от него. – Просто ты так спешишь уехать, я подумал, может, дело не только в магазине.

– Это не «только» магазин, Джордж. Это мой бизнес, моя страсть.

– А ты не могла бы устроить этот бизнес здесь? Это безрассудство – ездить так далеко каждую неделю, когда можно делать то же самое в Эксминстере или Хонитоне. Я бы тебе помогал.

Джини схватилась за голову.

– Пожалуйста, пожалуйста, прекрати изводить меня с этим магазином. Я что-нибудь придумаю, скоро, а пока не хочу это обсуждать.

Джордж кивнул.

– Только еще одно. Секс… ты…

Джини ждала, не дыша.

– Если проблема не в том человеке… дело ведь не в том, о чем я рассказал тебе? Про ту историю с Экландом?

– Не называй это так, Джордж. Говори, как есть, – насилие, – отрезала она, не желая обидеть мужа, но разозлившись из-за его упорного нежелания разобраться со своими проблемами. – Конечно, нет. Как ты мог подумать?

Он пожал плечами.

– Не знаю. Такая мерзость. Я подумал, может, это отталкивает тебя.

Теперь настала очередь Джини обнимать его. Джордж прижался к ней, и она почувствовала, что он успокоился.

– Это тут совершенно ни при чем. Прости меня. Я сама не своя последнее время, как и все мы, честно говоря.

– Ты ведь по-прежнему любишь меня?

– Да, – успокаивала она его как ребенка. – Да, я по-прежнему люблю тебя, Джордж.

* * *

Теперь каждую ночь повторялось одно и то же. Джини с ужасом ложилась в постель, потому что Джордж тоже был там. Она позволила ему лечь с ней, когда они только переехали, потому что беспокоилась за него, он тогда болел. Но с тех пор он четко дал понять, что такое положение дел ему по душе.

– Так уютнее, – сказал он, – мне никогда не нравилось спать одному.

– Но ты спал один десять лет. Так что не очень-то ты переживал, – возразила она.

– Мы муж и жена, Джини. Супружеские пары именно это и делают; они спят вместе.

– Раз все так делают, значит и мы должны? Паршивый аргумент.

– Это из-за того, что я храплю?

– Отчасти, – соврала она. Храп раздражал, но не по этой причине она хотела спать отдельно. Однако Джордж, как всегда, проявил феноменальное упрямство и отказался перебраться в другую комнату. Той ночью она с ужасом ждала его прихода, зная, что он мог воспринять ее объятие на кухне как «зеленый свет». Джордж залез в постель, и она отвернулась от него.

– Не беспокойся, – проговорил он холодно. – Я не собираюсь тебя трогать.

Джини ничего не ответила, но эта ночь стала поворотной в ее жизни.

* * *

– Я так больше не могу, – сказала она Рите на следующее утро, когда они отъезжали от ректория, направляясь в магазин за газетами и хлебом. Она словно прозрела и мыслила совершенно трезво, хотя всю ночь не сомкнула глаз.

– О чем ты, дорогая? Сбавь-ка скорость, дороги ужасные.

– Я не могу больше жить с Джорджем. Я ухожу.

Впервые в жизни Рита не знала, что сказать.

– Я люблю его, конечно, люблю. Люблю, как любят того, с кем был близок почти всю сознательную жизнь. Но я не люблю его. Не так, как должна любить жена. И я больше этого не вынесу… этот бутафорский брак.

– Какой бутафорский брак? О чем ты? Останови; нельзя обсуждать такие темы на этих дорогах – мы погибнем.

Джини засмеялась и услышала в собственном голосе истеричные нотки. Какое облегчение – наконец осознать это. Она остановилась возле ворот, ведущих к полю; грязь подмерзла за ночь и скрипела под колесами. Зимнее солнце заливало лобовое стекло. Она заглушила мотор и сидела молча, положив руки на руль.

– Джини, что произошло? Это ведь не из-за вчерашнего глупого разговора. Он напился, дорогая. Мы все говорим глупости, когда выпьем.

– Он сказал правду; он мне больше не нравится. – Она искоса посмотрела на подругу. – Не хочу больше жить с ним.

– Разве не все проходят через это, когда давно женаты? Билл регулярно надоедает мне.

– Он мне не надоел, я просто не хочу больше заниматься с ним любовью. Честно говоря, мне противно, он мне неинтересен, и мне надоели его постоянные попытки контролировать меня. Последнее время я радуюсь только тогда, когда уезжаю в Лондон.

Рита прищурилась.

– Рэй тут ни при чем, так ведь?

Джини вздохнула.

– Ты же знаешь, все кончено, Рита, дело во мне – понимаю, что похожа на зациклившуюся на себе гостью ток-шоу Опры Уинфри, но я должна уйти от него. Иначе я точно зарежу его в один прекрасный день, а он такого не заслужил.

– Но почему так внезапно? Я думала, у вас здесь жизнь наладилась.

– Я старалась, поверь мне. Но прошлой ночью я поняла, что Джордж, судя по его словам, прекрасно знает, как я несчастна и как мне не удается обманывать ни себя, ни его, и вдруг осознала, что игра окончена.

– Гм. Значит, ты не боишься состариться в одиночестве, лишиться надежной опоры? А как же Джордж, один в Сомерсете?

– Джордж переживет, он непотопляемый, я уже убедилась в этом. Ты сама говорила: он всегда получает то, чего хочет.

Рита покачала головой.

– Он хочет только тебя, дорогая. Ты сама знаешь.

– Не такой, какой я стала теперь. Он же не мазохист.

– Значит… значит, ты действительно сделаешь это?

Джини кивнула, спокойно и глубоко вдохнув холодный воздух.

– Ты меня удивила. – Рита разглядывала ее, словно видела впервые. – Ты вдруг стала такой уверенной, решительной.

– Так и есть, – ответила она, улыбаясь. Груз свалился с ее плеч; груз, как она теперь понимала, который пригибал ее к земле много, много лет.

– Бедный Джордж. Когда ты ему скажешь?

– Наверное, когда вы с Биллом уедете. – Предстоящий разговор не вызывал в ней страха, а только грусть.

– Ох… ну и выходные вы нам устроили. А я думала, что за городом скучно. Дорогая, я не могу сидеть с вами и изображать счастливую семью… этого уж точно не будет. Лучше я позвоню Биллу, пусть скажет Джорджу, что у его директора передозировка, и надо возвращаться.

– Трусиха, – Джини печально улыбнулась.

Всю дорогу обратно они ехали молча.

– Может, тебе подождать, пока Шанти не родит? – спросила Рита неожиданно.

Эйфория прошла. Джини задумалась обо всем, что предстоит сделать, сказать, прежде чем она получит свободу. О Шанти она не забыла, малыша ждали через несколько недель; не забыла и о том, как предательство Алекса вызвало преждевременные роды в прошлый раз. Но, хотя ее пугала необходимость причинять боль своей семье, то, как и когда состоится разговор, не имело теперь никакого значения.

– Ты права, я так и сделаю, конечно.

– Дорогая, пожалуйста, обдумай все хорошенько.

Джини покачала головой.

– Понимаю, для тебя это неожиданность, Рита, но на самом деле это не так. Это назревало уже много месяцев, а может и лет.

– Но ты не казалась несчастной, пока не появился Рэй.

– Если бы он не появился, возможно, я и дальше влачила бы свое существование. Но уже давно прошло то время, когда я была счастлива с Джорджем.

– А кто счастлив? Когда долго живешь с человеком, не испытываешь уже ни трепета, ни возбуждения.

– Я все понимаю, но дело в том, что вас с Биллом связывают настоящие отношения. Я это вижу. Ты рада быть с ним, это стимулирует тебя, вы друзья и любовники, хотя иногда и приводите друг друга в бешенство.

Рита кивнула.

– Да, ты права, наверное, нам действительно повезло.

Джини свернула к дорожке, ведущей к дому, и остановилась. С минуту они сидели молча.

– Как я могу жить с человеком, с которым мне противно заниматься любовью? – воскликнула она, не ожидая ответа.

* * *

«Ах, милый, ты не одинок: и нас обманывает рок, и рушится сквозь потолок на нас нужда. Мы счастья ждем, а на порог валит беда…»[2] – Джордж любил повторять эти строчки из стихотворения Роберта Бернса, обычно сопровождая их проникновенным вздохом и ужасным шотландским акцентом, и однажды вечером, через две недели после того, как Рита с Биллом провели у них выходные, Джини, забыв о долге перед дочерью, высказала мужу всю правду.

Она вернулась из Лондона после восьми вечера в четверг. Джордж ждал ее на кухне, где горел только бледный свет над плитой, перед ним лежал незаполненный кроссворд и стоял стакан виски.

Он испытующее посмотрел на нее, словно надеясь найти в ее лице разгадку тайн Вселенной. Подобный досмотр был в порядке вещей после каждого ее возвращения из города, пристальный взгляд сопровождался бесконечными утомительными расспросами о том, что и когда она делала с точностью до минуты. Джини ненавидела это.

– Не смотри так на меня, – огрызнулась она в тот вечер.

– Я не смотрю.

– Смотришь. Постоянно.

Джордж пожал плечами, но не сводил с нее глаз.

– Хорошо съездила? – он уже не скрывал сарказма.

– Дел по горло, но – да, съездила хорошо.

Она понимала, что больше не может честно рассказывать ему о своей работе, потому что, стоило ей проявить малейший признак усталости или пожаловаться на какую-либо проблему в магазине, он сразу затягивал старую песню о том, чтобы она все бросила.

– Я сегодня говорил с Аланом. – Он продолжал сидеть на своем месте, пока она готовила ужин. – Он сказал, что вряд ли удастся продать бизнес в подобной экономической ситуации, что лучше вкладывать деньги в недвижимость.

– Правда?

Алан был бухгалтером Джорджа, изворотливый, заискивающий человек, которого Джини всегда недолюбливала.

– Он считает, что лучше всего закрыть магазин и продать помещение. Квартира наверху способна принести немалый доход, как он сказал, потому что ее можно продать отдельно или вместе с магазином. – Джордж выводил на газете карандашом большие спирали с петлями, сужающиеся к острой, злобной точке.

Джини не ответила, она налила суп в кастрюлю, поставила ее на плиту, развернула чеддер и положила его рядом с цельнозерновым хлебом на доске для резки хлеба. Джордж медленно встал и достал посуду из шкафа.

– Хочешь выпить? – спросил он, покачивая бутылкой кларета. Она кивнула.

– Он говорит, что все заботы берет на себя.

Джини слышала каждое слово и чувствовала, как у нее поднимается давление. Она боялась, что закричит на него. В отличие от дома на Хайгейт, который всегда принадлежал только Джорджу, магазин был оформлен на ее имя. Это был подарок от мужа, когда он решил, что пора ей чем-нибудь заняться. Вначале он вкладывал в магазин немало денег, но последние пять лет она получала небольшую прибыль.

– Он не твой, ты не можешь его продать. – Она налила суп в тарелку и бросила кастрюлю в мойку.

Джордж замер, губы у него скривились, указательным пальцем левой руки он угрожающе постукивал по деревянному столу. Он уже не мог влиять на нее, и она видела, что это сводит его с ума.

– Если ты и дальше будешь играть в игры со мной, притворяться, что продашь магазин, хотя ты не собираешься этого делать, то я восприму это как крайне враждебный шаг.

Джини чуть не рассмеялась в ответ на такую помпезность.

– Враждебный шаг? О чем это ты?

Лицо Джорджа, обычно такое спокойное, побагровело.

– Не смейся надо мной, Джини. Я не так глуп, как ты думаешь.

– Я никогда не считала тебя глупым, Джордж, – ответила она тихо.

– Мы приехали сюда, чтобы уединиться в тишине и покое. Ты собиралась продать магазин, мы собирались жить здесь.

– Ты собирался. Ты, Джордж. Почему ты до сих пор притворяешься, что это наше совместное решение? Ты не оставил мне выбора. Я… никогда… никогда не хотела переезжать за город. Понимаешь? И я не собираюсь на пенсию. Я не старая. – Она практически кричала от отчаяния.

Муж посмотрел на нее жалобно.

– Это возмутительно. Хватит кричать на меня.

– Почему же ты не слушаешь меня?

– И что ты хочешь сказать? Что ты сохранишь этот глупый магазин, будешь ездить так далеко и мучиться каждую неделю, просто чтобы настоять на своем? Ты чертовски упрямая.

– Кто бы говорил.

– Так значит я прав? Ты будешь продолжать эту нелепую двойную жизнь? Я же предложил тебе купить другой магазин здесь. Что такого особенного на Хайгейт… если только у тебя нет там других дел, конечно? – Он тяжело дышал, буравил ее взглядом, нанося этот решающий удар.

Джини наконец поняла.

– Если ты не доверяешь мне – а с чего бы тебе доверять, конечно, – мне нечего сказать.

– Значит, ты все еще видишься с этим человеком.

Она покачала головой.

– Я этого не говорила.

– Тебе не надо говорить. Это видно по тому, как ты относишься ко мне, – произнес он угрюмо.

– Мое отношение к тебе никак не связано ни с кем, кроме нас с тобой.

– Ну да. Так всегда говорят, – усмехнулся он.

– Кто говорит? О ком это ты?

– Хватит играть со мной, Джини. – Тон ее мужа внезапно изменился. Теперь он умолял. – Пожалуйста, это ужасно. Я ревную, признаю. Ты всегда так счастлива по средам и так печальна, когда возвращаешься. – Он взял ее за руку. – Я измучился. Я не сплю, когда тебя нет, все думаю, где ты, чем ты занимаешься. Словно я в аду. – Слезы выступили у него на глазах. – Я так тебя люблю, Джини. Скажи, что ты не… не встречаешься с ним опять.

– Прости меня, Джордж, – сказала она наконец, и ей показалось, что у нее даже сердце перестало биться, готовясь к тому, что ей предстояло вымолвить. – Я так больше не могу.

Джордж побледнел.

– Не глупи, Джини, – произнес он еле слышно, и она испугалась, что у него будет еще один приступ.

– Я клянусь, что не изменяю тебе. Но такая жизнь мне больше не нужна. Не нужна… – Она не знала, как объяснить, но в этом и не было необходимости.

– Ты не можешь бросить меня, – сказал он жалобно. – Не можешь, после стольких лет. Это безумие.

Она больше ничего не сказала.

– Ты была счастлива со мной, я знаю, что была, – пока не появился этот проклятый человек и не соблазнил тебя. Нам было весело, разве нет? Я всегда считал, что мы с тобой счастливее большинства наших знакомых. – Он говорил теперь сам с собой, пытаясь осознать происходящее. Он поднял на нее глаза. – Если дело в сексе, давай перестанем, я могу перебраться в другую комнату. Знаю, тебе все это не очень-то нравилось, и не могу винить тебя ни в чем. Я все испортил.

Джини расплакалась. Ей было невыносимо грустно: впервые она была так близка к тому, чтобы уйти от него. Возможно, подумала она, это глупо – перечеркнуть столько лет жизни. А может, она еще не смирилась с тем, что потеряла Рэя. Почему это происходит? Потому что она любила Джорджа недостаточно сильно или не так, как нужно? Готова ли она к одиночеству? На мгновение она засомневалась.

– Ты не можешь так поступить со мной. – Джордж снял очки, опустил голову на руки и заплакал тихими, надрывающими душу слезами.

В ту ночь Джини спала одна; он не пришел. Но она все равно лежала неподвижно, словно неживая, еле сдерживая тошноту.

* * *

Джордж требовал ответов. А так как ответы Джини не удовлетворили его, он стал обвинять: «Этот мерзавец разрушил наш брак»; «Ты никак не можешь смириться с тем, что ты старая»; «То, что случилось со мной в детстве, внушает тебе отвращение, ты просто не хочешь этого признавать»; «Рита уговаривала тебя бросить меня, я ей никогда не нравился»; «Ты наказываешь меня за то, что я хотел переехать за город»; «Моя болезнь измучила тебя».

– Обвинять бессмысленно, – сказала она. – Мы оба ответственны за наш брак.

– Перестань… ты говоришь как напыщенный семейный консультант, у которого в голове одни штампы. Значит, это моя вина? – бросил он. Отчаяние породило гнев, дни шли, утомительная битва продолжалась, а Джордж становился агрессивным.

– Я тебя не виню. Я просто сказала, что обвинять бессмысленно.

– Что ж, я все равно чувствую себя «ответственным» – если ты хочешь использовать именно это слово – за то, что был для тебя прекрасным мужем, черт подери. Я не понимаю, чем я заслужил такое отношение. Я всегда давал тебе все, чего ты хотела. Это ты… ты, Джини… – он ткнул в нее пальцем, – ты изменила мне, ты разочаровала меня. А не я. Неудивительно, что ты отказываешься говорить о чувстве вины.

Стараясь сохранить спокойствие, Джини помолчала, прежде чем ответить. Она понимала, что бессмысленно объяснять что-то Джорджу – каждое ее слово лишь подольет масла в огонь – но она пребывала в таком отчаянии, что готова была обозначить в мельчайших подробностях его роль в том, что их обоих сделало несчастными.

– Ну? Тебе нечего сказать, да?

Джини встала, намереваясь выйти из кухни, которая превратилась в поле сражения. Подойдя к двери, она почувствовала, как Джордж схватил ее за руку и развернул к себе. Он сжал ее изо всех сил, глаза его метали молнии.

– Не смей уходить от меня, проклятье! Я не позволю тебе уйти, пока не получу удовлетворительного объяснения. Ты обязана объяснить, Джини; после стольких лет ты обязана мне. – Он сжал ее сильнее. – Это тот ублюдок, я знаю. Ты все еще встречаешься с ним. Весь этот бред про общую ответственность – уловка, чтобы пустить мне пыль в глаза. Признай это, черт тебя дери! Признай! – Он стал трясти ее.

– Отпусти меня.

– Говори! – прошептал он в отчаянии, разжимая руки, и рухнул на ближайший стул.

* * *

Во вторник вечером она собрала свои вещи.

– Я поживу пока в квартире, – сказала она ему.

– Пока?

Они оба были эмоционально опустошены и бродили по дому в невыносимом безмолвии. Если Джордж нарушал тишину, то только для того, чтобы изводить ее снова и снова. А она не могла ему ответить, потому что не хотела быть жестокой.

Хотя, возможно, она должна была сказать суровую правду: «Я нашла в Рэе то, чего никогда не находила в тебе, и хотя он уже никогда не будет со мной, я теперь знаю, что можно жить по-другому». Джордж чувствовал, что она недоговаривает, и это лишь усугубляло ситуацию, так как он еще больше убеждался в собственной невиновности. Он часто повторял, что никогда не делал ничего такого, что могло бы привести к столь ужасному итогу.

– Мы терзаем друг друга, Джордж.

– И что же мне делать без тебя? – Она заметила панику в его глазах. – Я не могу жить здесь один. Я снова впаду в депрессию, ты же знаешь. А Шанти? Что ты скажешь ей? Джини, пожалуйста, – умолял Джордж. – Ты же знаешь, что это разрушит семью.

Но несмотря на прочнейшие узы, связывающие ее с этим человеком, она понимала, что больше никогда не поддастся на его манипуляции.

* * *

Она уложила в машину два больших чемодана и покинула старый ректорий в шесть утра на следующий день. Обычно в это время Джордж уже был на ногах, бродил по кухне, готовил чай. Но он не вышел из комнаты, и они даже не попрощались друг с другом.

XXII

Как только Джини выехала из Сомерсета, она почувствовала удивительное облегчение. Словно груз упал с плеч, даже дышать стало легче. Чувство вины прочно засело в ее сердце, но она понимала, что придется научиться жить с этим – вряд ли оно скоро покинет ее.

Доехав до Лондона, она первым делом подумала о Шанти. Она понимала, что Джордж в таком состоянии вполне мог позвонить Шанти, чтобы поплакаться, поэтому хотела сама все рассказать дочери.

– Привет, мама, что так рано? Ты в поезде?

– Нет, я на машине, я на Арчвэй. Можешь встретиться со мной по дороге на работу? В девять, в магазине?

Шанти удивилась, но Элли раскапризничалась, и она не стала ни о чем расспрашивать.

– Я уже не работаю, так что могу прийти в любое время, – ответила она.

* * *

– Ушла от него? Ушла от папы? Навсегда? – Шанти была ошеломлена.

Джини кивнула и с тревогой начала свой рассказ. Но когда она закончила его, Шанти только вздохнула: на последнем месяце беременности ей ни к чему были слишком сильные переживания.

– Не могу сказать, что удивлена, мам. Я надеялась, что все образуется, когда увидела, что папа снова стал самим собой, но мы с Алексом уже давно заметили напряжение между вами. Он предупреждал меня об этом, но я не верила.

– Я не жду, что ты одобришь.

– Честно говоря, сложно осознать… ты и папа не вместе. Что с ним будет?

– Не знаю. Он говорит, что не переживет, но на самом деле он прекрасно умеет находить помощь.

– Но этой помощью всегда была ты. Он перенес психологическую травму, мама.

Джини заметила слезы на глазах дочери и проклинала себя за то, что стала их причиной.

– Знаю, но я больше ничем не могу ему помочь, не уверена, что вообще когда-нибудь помогала ему. Прости меня, дорогая. Не знаю, что сказать.

– Ты будешь с тем человеком? – Дочь отказывалась называть Рэя по имени.

– Нет. – Она заметила, как Шанти пристально всматривается в ее лицо, стараясь понять, правда это или нет. – Клянусь, я с ним больше не встречаюсь. Я не видела его много месяцев. Джордж говорит, что он тоже виноват, и в какой-то степени он прав, но не так, как он думает.

– Что ты хочешь сказать?

– Связь на стороне – проверка для брака, и наш брак оказался недостаточно прочным, чтобы пережить это. – Она не хотела вдаваться в подробности.

– Неужели с папой было так плохо?

– Конечно, нет. Но нам теперь нужны от жизни разные вещи.

– Ты имеешь в виду Сомерсет? – Шанти покачала головой. – Я бы никогда не поддержала его, если бы знала, что этим кончится.

– Я же говорила, – ответила Джини мягко, сожалея, что не может рассказать дочери всю правду – кому захочется такое слушать про своего отца.

Шанти сидела молча, обхватив руками огромный живот. Она выглядела такой уставшей.

– Я не хотела говорить тебе до рождения малыша.

Дочь пожала плечами.

– Когда он родится, вряд ли мне будет легче выслушать такие новости с новорожденным ребенком на руках и капризной двухлеткой, – усмехнулась она. – Хотя нет худа без добра… По крайней мере, ты будешь рядом. Может, мы убедим папу продать этот никчемный дом и вернуться в город.

– Может… хотя ему там нравится.

– Никогда не знаешь, как сложится жизнь, мама.

Джини знала, что разговор с дочерью прошел так легко только потому, что Шанти и Алекс все заранее обсудили и решили, что это просто очередной этап отношений, «пенсионная паника», через который проходит Джини. Они ждали, когда она образумится.

* * *

Очевидно, Шанти и ее отец придерживались одного мнения, потому что Джордж вел себя так, будто ничего не произошло между ним и Джини. Единственным признаком неадекватного поведения были его непрекращающиеся звонки. Джордж обычно никогда не звонил ей, а теперь делал это по два-три раза в день. Не для того, чтобы поговорить об их расставании, ему просто хотелось поболтать ни о чем, рассказать, как он живет, даже спрашивал, как дела в магазине, которым раньше совершенно не интересовался. Она знала, что он вернулся к своим часам, и теперь чинит их для соседей. Лорна, узнав о его хобби, стала у него первым клиентом, попросив отремонтировать ее дорожные часы семнадцатого века. Но в конце каждого разговора он говорил: «Я скучаю по тебе» или: «Скоро увидимся», как будто она уехала в командировку и вот-вот вернется домой.

Джини не было там почти месяц, и приближающееся Рождество висело над ней как Дамоклов меч.

– Я мог бы приехать за несколько дней до праздника и остаться до двадцать восьмого, – заявил Джордж, позвонив ей утром.

Он застал ее врасплох.

– Остаться? Где?

Джордж не мог не заметить панику в ее голосе, и его тон изменился.

– У тебя, конечно. Шанти не до гостей, ей рожать скоро.

Джини глубоко вздохнула, изо всех сил стараясь превозмочь чувство омерзения при мысли о том, что Джордж войдет в ее квартиру, но надо подумать в первую очередь о Шанти, убеждала она себя. Сейчас не время создавать лишние проблемы.

Всю свою жизнь Джини ненавидела Рождество. Она помнила, что отец становился невыносимым перед праздником, словно весь смысл его жизни сводился к тому, чтобы с его помощью завлечь в церковь как можно больше новых душ. С середины ноября они передвигались по дому на цыпочках, и к тому времени, когда преподобный Дикенсон поднимался на кафедру в Рождественское утро, семья впадала в безразличное оцепенение, ни капельки не интересуясь финальной версией его проповеди – все предыдущие версии она слышала почти каждый день за ужином, радуясь только тому, что все это повторится не раньше, чем через год.

– Если ты останешься, одному из нас придется спать на диване, – выпалила Джини и сразу возненавидела себя за язвительность.

На другом конце водворилось оскорбленное молчание.

– Я настолько противен тебе, что ты даже не можешь поспать рядом со мной несколько ночей? – Джордж был потрясен, но, возможно, вспомнив свое собственное поведение, весело добавил:

– Хорошо, бросим жребий, – сказал он, деланно засмеявшись. – Итак, Рождество в пятницу; я мог бы приехать в четверг и уехать в понедельник.

Четыре ночи, подсчитала Джини. Как она это выдержит?

* * *

– Тебе не одиноко сидеть здесь безвылазно, как в берлоге? – Рита шагала по комнате, не снимая пальто, пока Джини собиралась, чтобы поехать с ней в кинотеатр «Суисс Коттедж Одеон».

– Не так уж и одиноко, – ответила Джини, задумавшись. – Временами мне грустно, я плачу, но дело не в одиночестве. Я не нуждаюсь в общении.

Плакала она не временами, а каждый вечер, думая о том, что могло быть у нее не только с Рэем, но и с Джорджем. Она часто вспоминала свою семью и все больше горевала по брату Уиллу, жалея о том, что тогда, как и сейчас, семья не смогла объединиться перед лицом трагедии.

После смерти Уилла она и ее родители переживали горе, каждый сам по себе, в своем сердце. Сначала Джини пыталась поговорить с ними, погоревать вместе, но ни разу не видела хотя бы слезинки на глазах матери и отца. Мама высохла буквально на глазах, словно действительно стала меньше ростом, ее невроз испарился, испугавшись настоящей трагедии, и эта некогда раздражительная, придирчивая, неистовая женщина едва открывала рот, роняя слова, не говоря уже о том, чтобы побеспокоиться о своей дочери. Тогда Джини обратилась к отцу, с лица которого теперь не сходила пугающе блаженная улыбка. Он был уверен, что его сын принял мученическую смерть и что Господь несказанно вознаградил его, доверив ему, отцу, ненадолго бесценную жизнь Уилла.

– Смерть Уилла не преждевременна, помни об этом, Джин, – убеждал ее он, и глаза его горели праведным рвением. – Ему было назначено прожить пятнадцать лет, прекрасный срок. Господь не мог дольше обходиться без него. Мы не должны печалиться, он теперь с Богом. Лучше умереть в святости, чем прожить целую жизнь без нее. Нам повезло, мы должны на коленях благодарить Бога каждую минуту за то, что Уилл жил с нами.

Джини, которой скоро исполнялось четырнадцать, топала и рыдала от гнева, слушая этот благочестивый вердикт.

– Ты ошибаешься, Бог ошибается. Вы оба глупые, глупые, глупые лжецы. Он не должен был умирать, и ты знаешь это. Почему ты не плачешь, папа? Разве тебе все равно, что его больше нет, и мы никогда не увидим его? Я любила его всем сердцем, даже если ты не любил. Почему, почему ты не можешь даже оплакать его? Что с тобой?

С детства ее учили верить в милосердного Бога, Который заботится о детях, благословляет праведников. А она считала Уилла, хотя он был еще подростком, праведником. Добрый, веселый, умный. Никогда никого не обижал. Почему Господь подверг таким жестоким страданиям ребенка? Его мучительная смерть не давала ей покоя. Джини просто хотелось выть от боли, она не могла поверить, что это конец, что он никогда не вернется, и ей никогда больше не увидеть его. Ей было бы достаточно даже малейшего сочувствия со стороны родителей. Но после смерти брата они словно забыли о ее существовании, как и о существовании друг друга. Три человека, отстранившись друг от друга, жили воспоминаниями о ее любимом Уилле, не желая сознавать, что и сами они умерли вместе с ним. Теперь, когда она оплакивала всех их, уже не виня родителей в том, что они переживали свое горе только так, как умели, она печалилась о том, что боль – безмолвная, тихая боль повторилась и в ее браке.

– Я беспокоюсь за тебя, – сказала Рита, когда они спускались по узкой лестнице.

– Не стоит, у меня все хорошо. Даже если и не хорошо, то я справлюсь. Это лучше, чем жить во лжи, – добавила она.

* * *

– Надень теплую куртку. – Джини взяла красную парку с капюшоном, висевшую на лестничных перилах, и протянула внучке, чтобы та засунула руки в рукава.

– Мне не нравится эта куртка, хочу другую… синюю, – заупрямилась Элли.

– Дорогая, на улице холодно. Синяя куртка слишком легкая, а мы ведь хотим посмотреть Рождественскую елку и спеть песни. Давай, надевай… быстро, быстро, а то все пропустим.

Элли засомневалась, прикидывая, долго ли будет упорствовать бабушка, но предвкушение интересной прогулки победило. Она улыбнулась и перестала возражать.

– Мы ушли, – крикнула она дочери, которая отдыхала на втором этаже. – Вернемся к семи.

– Не забудьте билеты, они возле двери, – ответила Шанти. – Хорошего вам вечера.

– Темно, – протянула Элли с наслаждением. – Мы увидим большую Рождественскую елку, Джин.

– И споем песни. Может, споем «Там, в яслях».

Элли поразмыслила над этим.

– Джо в садике повязал специальный шарфик на голове у Мины, и мы все стояли и пели для мам и пап.

– Я знаю, дорогая, мама рассказала мне. Тебе понравилось?

– Да, понравилось, – ответила Элли торжественно.

В воротах Лодердейл-Хауз уже толпились родители и дети в радостном предвкушении, которое читалось на их порозовевших от мороза лицах. Джини сложила коляску и поставила ее вместе с остальными в холле, взяла Элли за руку и направилась в парк за домом.

– Ух ты… как касиво! – воскликнула Элли, когда они завернули за угол и увидели елку, огромную, сияющую белыми огнями, мишурой и украшениями, с большой мерцающей звездой на верхушке. На столах вдоль стены стояли подносы с глинтвейном и фруктовым соком для детей. Девушки разносили гостям горячие сосиски с горчицей и кетчупом. Музыканты, видимо студентки, в джинсах, ботинках, шерстяных шарфах и разноцветных шапках, весело ожидали своей очереди. Две из них настраивали скрипки, одна достала кларнет, а другая села за пианино, которое выкатили из дома на веранду, чтобы музыканты не мерзли на холоде и не портили струны. Элли молча жевала сосиску, широко раскрыв свои карие глаза от восхищения. Когда заиграла музыка, все подняли листочки с текстом песен, чтобы на них падал свет из окон дома. Джини пожалела, что Шанти не видит ее сейчас.

– А вот и Дин, – внезапно объявила Элли.

Джини обернулась, затаив дыхание.

– Дилан… где, дорогая?

– Смотри, вон там, – Элли показала пальцем на толпу, и Джини увидела красивое лицо мальчика, освещенное огнями елки, он разглядывал ее блестящие ветки. А за ним, положив руку на плечо внука, стоял Рэй.

Джини безуспешно старалась взять себя в руки. Они еще не заметили их; можно сбежать, пока есть время. Но Элли тянула ее за руку.

– Пойдем, Джин… к Дилану.

Рэй был потрясен не меньше нее. На мгновение их глаза встретились, и они не могли вымолвить ни слова.

– Привет, Джин – Дилан улыбался ей. – Замечательная елка, правда?

– Да, восхитительная, – проговорила Джини заледеневшими губами.

Элли потянулась ручками к Джини.

– Обними, – сказала она, показывая, что хочет на ручки.

Джини подняла ее и заметила, как Элли застенчиво улыбнулась Рэю.

– Привет, красавица, – сказал Рэй, широко улыбнувшись, и потрепал девочку за руку. – Давно не виделись.

Как только Джини услышала его голос, она тотчас вспомнила минуты их близости, словно и не было стольких месяцев разлуки.

– Холодно-то как, – Рэй затопал ногами и захлопал руками в перчатках, чтобы Элли улыбнулась, а Джини все еще не могла выговорить ни слова. – Дилан, отведи Элли вперед, там лучше видно, – сказал он внуку. Элли подозрительно взглянула на мальчика, сомневаясь, стоит ли покидать свое безопасное убежище на руках бабушки, но вряд ли нашелся бы человек, даже такой маленький, как Элли, который смог устоять перед улыбкой Дилана. С очень серьезным видом он крепко взял девочку за руку, бережно повел ее через толпу и остановился прямо перед викарием – молодым темноволосым и симпатичным человеком – который приковал к себе внимание всей толпы.

Джини и Рэй стояли, одинокие в своем молчании, пока вокруг них пробуждались замерзшие голоса, сперва неровные, но заметно окрепшие уже к концу первого куплета песни «Пока пастухи пасли ночью стада».

Джини не сводила глаз с внучки, но ни на мгновение из ее сознания не выходил человек, стоявший рядом.

– Как ты? – спросил он наконец, не глядя на нее.

– Я… – начала она, – не знаю, что сказать, – закончила она, запинаясь, после долгой паузы.

Она услышала, как Рэй рассмеялся.

– Это был самый простой вопрос.

Она не сдержала улыбки, завидуя его спокойствию, – он говорил так, словно встретил старого друга, даже не подозревая о том, какие муки она испытывала.

– А ты? – спросила она, осмелившись бросить взгляд на его милое, дорогое ее сердцу лицо.

– Ничего интересного, – он пожал плечами, ответив ей взглядом, который, казалось, говорил, что она не вправе задавать ему такие вопросы.

– Я видела тебя недавно. – Она говорила почти наперекор себе именно о том, о чем поклялась никогда не упоминать, если они вдруг встретятся.

Рэй удивился.

– Где?

– На холме… шел дождь.

Он ждал, что она объяснит.

– На Хайгейт-Хилл? Я тебя не видел. Надеялся увидеть, конечно, но… – Он отвернулся, и Джини восприняла это как подтверждение того, что она видела. – Почему ты не подошла? – спросил он слишком поздно.

Элли пробиралась обратно сквозь толпу. Джини подняла ее на руки.

– Тебе весело?

Малышка устала, но сказала решительно:

– Да… тот человек поет очень громко, как Рэй, – она захихикала, оглядываясь на викария. – Можно мне еще сосиску, Джин? С кетчупом?

Джини огляделась в поисках еды, но заметила только пустые тарелки.

– Я принесу ей, – предложил Рэй и исчез в толпе, прежде чем Джини успела возразить, он вернулся вскоре с маленькой одноразовой тарелкой с четырьмя сосисками и морем кетчупа.

– Пасибо, – сказала Элли без подсказок, не отрывая глаз от полной тарелки.

Джини держала тарелку, уныло наблюдая, как Элли неспешно макает в кетчуп сосиски, и стремясь как можно скорее избавиться от гнетущего присутствия этого человека, который, совершенно очевидно, уже не любил ее так, как она любила его. Она вдруг с ужасом поняла, что все еще любит его, так же сильно, как в последнюю их встречу. Время не ослабило ее чувства ни на йоту.

Закончилась одна песня и началась другая, голоса, веселые и уверенные, вторили симпатичному священнику. Все было прекрасно, как на картинке, с сияющей елкой, волнующей музыкой, морозным воздухом, разрумянившим щеки, чувствовались тепло и сердечность Рождественского духа.

Все это так не вязалось с прорвавшимся отчаянием Джини, затмившим собой радость собравшихся, словно гигантская темная птица. Неужели она все еще на что-то надеялась, несмотря на ту прекрасную девушку под зонтом?

– Нам пора домой, – сказала она Элли, моля Бога, чтобы малышка не устроила истерику. Но Элли слишком устала, чтобы капризничать, и прижалась к Джини, положив белокурую головку ей на плечо.

– До свидания, – она в последний раз взглянула на Рэя, заметив, что он смотрит на нее, удивленно нахмурившись.

– Нэт сказала, что вы переехали в Дэвон, – выпалил он, когда она уже собралась уйти.

– В Сомерсет. Нет, я не переехала; точнее сначала переехала, а потом мы с Джорджем разошлись. Я живу теперь над магазином.

Рэй не ожидал такого.

– Наверное, было нелегко… Мне очень жаль, – ответил он тихо.

Взволнованная, Джини покачала головой.

– Лучше так.

Элли стала хныкать.

– Нам пора… рада была увидеться. – Она услышала холодную официальность своих слов, но ничего не могла поделать, прижимая к себе Элли, словно щит.

Рэй кивнул.

– Я тоже рад встрече, – ответил он искренне, в отличие от нее.

Песни смолкли, толпа заспешила к воротам, мечтая как можно быстрее добраться до дома и согреться. Джини раскрыла коляску и уложила в нее сонную Элли, укрыв ей коленки своим шарфом. Она почти не чувствовала ног, ледяной ветер больно колол щеки, пока она шла к дому своей дочери. Она поплачет позже, уговаривала она себя, словно откладывала это «удовольствие» на потом, хотя на самом деле едва сдерживала боль. К тому же она вдруг вспомнила, что утром приезжает Джордж.

* * *

Джордж стоял посреди гостиной, руки в боки, и осматривал помещение как пристрастный домовладелец. Джини пришлось напомнить себе, что это не его квартира.

– Ты так хорошо тут все украсила, стало уютно. Места маловато, конечно, но… определенно стало намного лучше. – Он посмотрел на Джини. – Ты всегда умела превратить любое место в уютный дом.

Она взглянула на него, ища скрытый подтекст в сказанном, но Джордж казался спокойным и совершенно не собирался ругаться.

– Чаю? Садись. – Она думала, будет неловко снова встретиться с Джорджем, но они прожили вместе так долго, что даже недавняя враждебность не смогла стереть из их памяти десятки лет близости. – Шанти ждет нас в гости вечером.

Джордж потер руки и улыбнулся жене.

– Будет весело, как ты думаешь? Жду не дождусь, чтобы увидеть малышку. Я сделал ей игрушечную коробку, украсил узорами. Я бы показал тебе, но я уже завернул ее в подарочную бумагу – пришлось потрудиться. Она в машине.

– Ей понравится, она так ждет Рождества. Правда, она еще не понимает, что это за праздник, но знает, что будет весело.

– А ребенок? Когда ждем?

Она подала ему чай – без молока, без сахара, чайный пакетик выжат до конца.

– Должен родиться сегодня. Бедняжка Шанти, она огромная, это даже пугает. Элли родилась раньше срока, конечно, но не по естественным причинам, так что кто знает, когда появится этот.

Они пили чай и болтали, словно между ними никогда ничего не происходило. Джини задумалась, стоит ли продолжать это, беспокоясь, как бы у Джорджа не появился повод надеяться на то, что они снова окажутся вместе. Она устала, почти не спала ночью. Шанти и Алекс уговорили ее остаться на ужин, когда она привела Элли домой с Рождественской службы, и неожиданно для себя она выпила слишком много, стараясь удержать слезы. Когда она вернулась домой, ее отчаяние достигло такой глубины, что у нее не осталось сил плакать. Она просто сидела на диване в темноте, опустошенная и мрачная, до самого рассвета, когда холод, наконец, загнал ее в постель. Сейчас она была, словно в бреду, будто все это ей приснилось, и Джорджа на самом деле там не было.

– Может, мне отнести свои вещи наверх, чтобы не мешались? – спросил он, хотя возле двери стояла только одна кожаная сумка. Он заметил, что она смотрит на нее. – Это не все; остальное в машине.

* * *

Тот вечер стал подвигом самообладания. Словно слон сидел в комнате, и никто не обращал на него внимания. Разговоры были только об Элли, о скором рождении малыша, о сплоченности семьи, несмотря ни на какие трудности. Джини заметила, что Алекс периодически смотрит на нее сочувственно, но она решила жить настоящим и разделить с внучкой ее заразительный восторг.

По дороге домой Джордж взял ее под руку, и она не отстранилась. Еще накануне они обговорили, кто где будет спать, Джордж настоял на том, что он займет диван, и, к удивлению Джини, не стал устраивать истерику, поэтому она не волновалась о том, что он может не так понять ее. Оба были немного пьяны и оба, как ей показалось, вздохнули с облегчением от того, что вечер прошел так хорошо.

– Выпьем на сон грядущий? – спросил Джордж, когда они вошли в квартиру. Джини согласилась, почувствовав себя неожиданно безрассудной и беспечной, пока Джордж ходил за бутылкой бренди, которую привез с собой. Я сама себе хозяйка, я смелая, я переживу их обоих, говорила она себе, игнорируя слезы, готовые перерасти в истерику.

– Итак, как поживаешь, Джини… здесь одна?

Она видела, что Джордж выпил слишком много: лицо у него опухло и размякло; обычно закрытый, иногда почти стеснительный, он казался теперь беззащитным. Он улыбнулся ей.

– Ну? Как дела? – повторил он, когда она не ответила.

– Все хорошо, Джордж… необычно, конечно.

– Для меня тоже все это необычно. Я бы сказал, чудовищно, когда тебя нет рядом. – Он сделал паузу. – Мне не нравится, понимаешь.

Джини молчала.

– А тебе?

Она услышала это еще до того, как он заговорил, – внезапное ожесточение, но ее оборона тоже дремала; она слишком устала, чтобы кривить душой.

– Нет, Джордж, конечно, мне тоже это не нравится. Никому не понравится разлука после стольких лет брака.

Он уставился на нее, очевидно осмысливая сказанное.

– Значит, ты вернешься домой, – это было утверждение, а не вопрос, но в его голосе не было облегчения.

– Я этого не говорила. Я просто сказала, что мне нелегко.

– Но ты ведь только что сказала, что тебе не нравится жить раздельно. Разве это не значит, что ты хочешь вернуться домой, чтобы мы снова были вместе?

В отчаянии он вскочил с дивана, где сидел, развалившись на подушках, и нагнулся к ней через весь журнальный столик.

– Только не начинай. Мы так чудесно провели вечер.

Он встал, вытянув руки по швам.

– Иногда ты бываешь такой стервой, – рявкнул он, свирепо глядя на нее в своем бессилии. – Я действительно считаю, что ты сама не знаешь, чего хочешь, и водишь меня за нос, пока не примешь решение. Так?

Джини была потрясена. Он никогда не называл ее так, хотя, Бог свидетель, она заслужила это. Возможно, впервые она взглянула на себя и свое поведение глазами Джорджа: эгоистичная, капризная, жестокая.

– Прости меня, – сказала она.

– Это ничего не значит. За что ты просишь прощения? За то, что не знаешь, чего хочешь? За то, что разрушила прекрасный брак? – Он подошел и встал над ней. – За что именно ты просишь прощения, Джини? Мне очень хотелось бы знать.

Джини встала, смело глядя в его обезумевшие от гнева глаза.

– За все, Джордж.

Джордж сделал глубокий вдох.

– И что же это значит, Джини? – Теперь он тихо умолял, взяв ее за руки. – Скажи мне, я должен знать.

Джини посмотрела в его лицо, такое родное, и не могла вымолвить ни слова, увидев, сколько в нем боли, и понимая, что именно она – причина этой боли.

– Ты прав, я стерва. Не думай, что я не знаю этого. И, возможно, я действительно понятия не имею о том, чего хочу. Но я точно знаю, что не могу жить с тобой в Сомерсете, Джордж. Не могу. У нас разные стремления.

Джордж крепко стиснул ее руки, она видела, что он изо всех сил пытается сдержать слезы.

– Дело не в том, где жить, ведь так? – прошептал он.

Она долго вглядывалась в его лицо, потом медленно покачала головой.

– Нет, дело не в том, где жить.

Ту ночь они провели вместе в постели Джини. Не только для того, чтобы утешить друг друга в тяжелую минуту, когда они оба стояли на пороге одиночества, но и потому, что оба чувствовали, хоть и неосознанно, что это конец.

* * *

Наступило Рождественское утро. Джини и Джордж проснулись поздно, разбитые и печальные после ночных признаний, молча оделись и приготовили кофе. День тянулся, словно марафон, от которого они не могли отказаться, и, по крайней мере Джини, страшила подобная перспектива.

– Они ждут нас к одиннадцати, – сказала она. – Алекс сказал, что обед будет в час, а то Элли захочет спать.

Джордж кивнул.

– Придется поехать на машине, там коробочка для Элли.

Они купили друг другу подарки, но ни одному не хотелось их открывать. Пакеты – у нее маленькая, аккуратная шкатулка, у него теплый свитер – лежали нераспакованные на журнальном столике.

– Может, мне взять что-то из магазина – как подарок от семьи?

Джордж рассмеялся.

– Вряд ли они обрадуются сомнительному соку из ростков пшеницы или бобовому салату на Рождество.

– Я имела в виду натуральное оливковое масло или деревенский сыр, – возразила Джини, а потом рассмеялась вместе с мужем. – Ладно, не надо.

– Нет-нет, это хорошая мысль, оливковое масло всегда пригодится.

И пока Джордж складывал подарки в пакет, Джини спустилась в магазин.

– Встретимся внизу.

День стоял чудесный: яркое солнце, морозно и ясно. После напряжения последних дней свежий воздух пах свободой. Джини открыла дверь магазина, чувствуя, как настроение улучшается, и чуть не упустила из виду небольшой коричневый сверток, перевязанный красной лентой, который лежал на ступеньках. Удивленная, Джини нагнулась, чтобы поднять его, и вошла внутрь. Под лентой она нашла белую карточку. Перевернув ее, она увидела только три нарисованных черными чернилами поцелуя в центре карточки. Она сразу поняла, от кого это, хотя никогда не видела его почерк, потому что в свертке был CD-диск «Чет Бейкер в Париже» – музыка, под которую они предавались любви.

Ничто не предвещало этого. И так как она все еще всем сердцем переживала вместе с Джорджем их общее горе – конец их браку, то не сразу поняла, что означает такой подарок. Она не помнила, сколько простояла там, бережно держа подарок в руке, но неожиданно раздался голос Джорджа, который заглянул в дверь.

– Что так долго? Тебе помочь выбрать?

Она виновато засунула подарок Рэя за прилавок.

– Что случилось? Все в порядке? Выглядишь ужасно.

Джини изобразила улыбку.

– Спасибо, как раз то, что нужно услышать девушке.

– Я не это имел в виду, но ты так побледнела.

– Я в порядке, правда. – Она поспешно подошла к полке с оливковым маслом и схватила первую попавшуюся бутылку. – Просто устала.

– Неудивительно, – проговорил он сухо. Когда они сели в машину, он продолжил:

– Не волнуйся, я решил вернуться домой сегодня, после обеда. Думаю, так будет лучше.

Она чуть не сказала, что он не обязан этого делать, что он может остаться; это привычка, от которой так тяжело избавляться, ей стало невыносимо жаль его, их обоих. Но она промолчала, прекрасно понимая, что едва сдерживается, мечтая остаться одной. Повисла мертвая тишина. Им больше нечего было сказать друг другу.

* * *

– Он справится? – Шанти смотрела из окна вслед машине отца. Обед был съеден, почти поспешно, всем не терпелось разделаться с Рождественскими любезностями. Шанти выглядела измученной, обеими руками поддерживала распухший живот, как будто иначе он развалился бы на части. Алекс в основном молчал.

– Вы поругались? – спросил он, после того как уложил Элли.

– Нет. То есть немного… обычная перепалка. Думаю, он наконец осознал, что все кончено.

Неожиданно Джини расплакалась и никак не могла остановиться, хотя и пыталась изо всех сил взять себя в руки перед дочерью и зятем. Но они не ужаснулись и не смутились, как она ожидала, словно давно уже ждали этого. Она почувствовала, как дочь обнимает ее.

– Мне так жаль, только этого вам обоим не хватало. Я в порядке, просто было так тяжело. Я люблю твоего отца, но не могу больше жить с ним, и от этого еще тяжелее. Коробочка, которую он сделал… такая красивая, Элли в восторге. Дело не в твоем папе, он замечательный человек, просто у нас все разладилось… мне очень жаль, – она бормотала все, что приходило ей в голову о Джордже и их браке, а Шанти с Алексом кивали сочувственно.

– Думаете, он останется там? – спросил Алекс наконец.

Шанти кивнула.

– Он сказал мне, что ему там нравится, что ему нравятся люди. Салли заглядывает часто. У него там два любимых увлечения – часы и сад. Не думаю, что ему так одиноко, как нам кажется.

Джини вытерла слезы.

– Так грустно, – сказала она тихо.

– Неужели все действительно кончено? Навсегда? Ты уверена, мама, ведь ты любишь его? – спросила Шанти.

– Я уверена, абсолютно уверена, – ответила Джини решительно.

XXIII

Джини лежала на диване и слушала Чета Бейкера снова и снова. Музыка проникла в самое сердце, овладела мыслями, сладостные звуки перенесли ее к тем незабываемым мгновениям, которые изменили ее жизнь. В тот вечер, впервые после разрыва с Джорджем, она свободно окунулась в эти воспоминания – потому что Джордж наконец-то понял ее.

Подарок Рэя мог означать только одно, но она не спешила писать ему. Это мгновение, полное надежды, перед щемящей неуверенностью влюбленного сердца, казалось таким драгоценным.

* * *

На второй день после Рождества она написала Рэю, спрашивая, стоит ли им встретиться.

Он ответил, что нужно.

Она написала: “В парке, в полдень?”

Он отправил ей поцелуи.

* * *

В то утро она много времени провела перед зеркалом в ванной. Яркий солнечный свет, от которого негде спрятаться, подумала она, и тут же упрекнула себя в тщеславии. Впервые в жизни ей действительно было небезразлично, что она наденет, она выгребла из шкафа одежду, которую никогда не носила, стала примерять то одно, то другое, отбрасывать в панике то, что не нравилось. В итоге практические соображения одержали верх – было холодно, и было время обеда; она наденет джинсы, сапоги и свой любимый кремовый кашемировый свитер.

* * *

Он уже ждал ее, когда она завернула на дорожку, ведущую к детской площадке, сидел на скамейке возле уток, где они так часто встречались раньше. Ее сердце чуть не выпрыгнуло из груди, когда она увидела его.

Он встал, заметив ее, и на мгновение оба словно замерли во времени – в прошлом и настоящем.

– О, Джини, – прошептал Рэй, протягивая к ней руки. Она подошла к нему, прижалась к его груди, почувствовала его крепкие объятия, и ее захлестнуло безумное, невероятное счастье.

Говорить было не о чем, словно слова могли разрушить волшебство; они прогулялись по парку, молча, взявшись за руки, спустились по холму к Хиту и дошли до единственного кафе, которое работало в праздничный день.

– Ты не представляешь, как сильно я соскучился по тебе, – сказал Рэй, когда они уселись под теплыми лучами зимнего солнца на расшатанные металлические стулья. Неподалеку выгуливали собак, хозяева дергали их за поводок и ворчали, чтобы те хоть минутку посидели на месте, пока они допьют кофе.

– Представляю, – сказала она с чувством. Они оба не переставали улыбаться.

– Но ты решила, что у нас с тобой ничего не получится.

– Нет, я решила, что не должна бросать Джорджа.

– Почему же ты передумала?

– Из-за тебя, наверное, – она рассмеялась. – А потом я увидела тебя с той красавицей и подумала, что все кончено, что ты забыл обо мне.

Рэй удивился.

– С какой красавицей?

– Не притворяйся. Я вас видела вместе, под зонтом. Вы казались так близки.

Рэй задумался, потом внезапно расхохотался.

– Мика, это же Мика! Ты подумала, мы вместе?

– Ты обнимал ее… со стороны это выглядело очень нежно, – сказала Джини в замешательстве из-за его смеха.

– Это моя ассистентка. Она помогает мне управлять центром. В тот день, под зонтом, она сказала мне, что беременна! О, Джини, это же смешно… ты ревнуешь к Мике! Ты даже не представляешь.

– Ладно, ладно, не преувеличивай, тогда мне было не до веселья. Я не просто ревновала, я подумала, меня стошнит прямо там, на тротуаре, – призналась она. – Я готова была умереть, – добавила она.

Рэй кивнул.

– Я понимаю, о чем ты, поверь мне. Я много месяцев мучился от отчаяния, представляя тебя с твоим мужем.

– У меня не было выбора. Он до сих пор думает, что я ушла, потому что чувствую к нему отвращение из-за того, что случилось с ним в детстве, – все это действительно отвратительно, но не так, как он считает. И из-за тебя, конечно. Он чувствовал твое присутствие, даже когда мы не встречались.

– Ты рассказала ему о нас?

– Нет. Разве ему обязательно знать о моих чувствах?

Рэй пожал плечами.

– Наверное, нет.

– Думаешь, надо было сказать ему?

– Не знаю, Джини. Не мне решать. Я считаю, честность – лучшая тактика, но дай мужчине повод, и он с ума сойдет от ревности.

– Нет повода сильнее, чем его собственное воображение.

– Видимо, да.

– Давай не будем о Джордже, – сказала она, взяв его за руку.

– Хорошо. – С минуту они сидели молча, наслаждаясь все еще непривычным чувством – быть друг с другом. – Джини… как ты думаешь, у нас получится? Вместе, ты и я?

Она сделала глубокий вдох.

– Можно попробовать, – ответила она, тихо рассмеявшись.

Рэй покачал головой.

– В том-то и дело. С тобой мне не надо ничего пробовать. Мне еще ни с кем не было так легко и спокойно. Это и разбило мне сердце, когда ты ушла. Я знал, что больше ни с кем такого не испытаю.

– Пройдемся? – предложила Джини. – Похолодало.

– Я подумал… я подумал, может, пойдем ко мне? – Рэй улыбнулся.

И с огромным облегчением Джини вдруг поняла, что нет абсолютно никаких причин отказывать ему.

* * *

Они любили друг друга так же чувственно и страстно, как тогда. Но на этот раз не было отчаяния, только радость. Печальное осознание неминуемой потери, которое омрачило их последнюю встречу, уже не мучило их.

Джини лежала в объятиях Рэя. Его пальцы нежно скользили по ее обнаженной руке.

– Блаженство, – прошептал он.

Она приподнялась и поцеловала его в губы. Сначала нежно, потом настойчиво, страстно. Внезапно зазвонил ее мобильный. Она вздохнула и потянулась к нему. Как только она увидела номер, то сразу догадалась, в чем дело.

– Алекс?

– Я уже везу ее. Элли со мной. Сможете забрать ее из больницы? – Он старался сохранять спокойствие, но его голос дрожал. – Схватки ускорились так неожиданно, а то мы бы раньше позвонили. Где вы? Думаю, скоро малыш родится.

– Бегу. Буду через пятнадцать минут. – Она захлопнула телефон и спрыгнула с кровати. – Шанти рожает. Мне надо забрать Элли.

Рэй сел.

– Ух ты… удачи, надеюсь, все пройдет хорошо.

Она нагнулась, поцеловала его на бегу и выбежала на улицу, потом вверх по холму, к родильному отделению, и сердце ее парило от счастья.

* * *

Маленькая Ребекка Энн родилась абсолютно здоровой, весом почти восемь фунтов. Шанти привезли слишком поздно, чтобы делать эпидуральную анестезию, но роды прошли хорошо – легко вам говорить, ворчала Шанти. Первые двадцать четыре часа Элли рассматривала свою сестренку как любопытнейшую диковинку, потом стала безумно ревновать. Но Шанти спокойно реагировала на это, наслаждаясь, видимо, контрастом с первыми месяцами после рождения Элли, когда она оказалась буквально матерью-одиночкой.

А Джини все еще не рассказывала своей семье про Рэя. Она все еще боялась их реакции и неизбежных обвинений.

– Просто скажи им, дорогая, – уговаривала ее Рита. – Ну что они сделают? Конечно, им не понравится, но это твоя жизнь.

– Да, но лучше еще подождать; чем больше времени пройдет после расставания с Джорджем, тем меньше будет шума.

– Если будешь ждать, кто-то другой им скажет, будь уверена. Кто-нибудь увидит тебя с Рэем и все им расскажет. Доброжелатели всегда найдутся.

– А что если Шанти не разрешит мне видеться с Элли и малышкой? Она ненавидит Рэя. Я уверена, она считает, что именно из-за него я ушла от ее отца.

– Что ж, она права, так и есть. По крайней мере, это одна из причин. Но Шанти никогда не запретит тебе видеться с детьми. Конечно, она ненавидит его сейчас, но в итоге все равно смирится. Она любит тебя и хочет, чтобы ты была счастлива. – Рита сделала паузу и посмотрела на подругу с искренним сочувствием. – Никто не говорил, что будет легко, дорогая.

– Но ты ведь не думаешь, что нам не стоит быть вместе, правда?

– О, дорогая, конечно нет. Я безумно ревную, но это отдельная тема.

Джини рассмеялась.

– Еще вина?

– Спасибо. – Рита протянула свой бокал. – Я беспокоилась, что ты поступила необдуманно, бросив Джорджа. Хотя я знала, что ты несчастна с ним, но считала это временным помешательством, полагая, что все у вас образуется, как у многих пар. Твой поступок казался мне слишком рискованным…

– Для человека моего возраста, – перебила Джини.

– Да, для человека твоего возраста. – Рита подняла бокал. – Но ты молодец, дорогая, выпьем за любовь.

– Я расскажу Шанти, скоро. Обещаю.

Она дала обещание не только подруге, но и себе. И она понимала, что это последнее препятствие, что в любом случае, пока она не расскажет своей семье, ей не быть по-настоящему свободной, чтобы любить Рэя.

Прошло три недели с того дня, когда она встретилась с Рэем на скамейке в парке, три недели с рождения Ребекки. Они разговаривали каждый день; встречались при любой возможности, либо Рэй оставался у нее, либо Джини ехала к нему. Никто из них не ожидал, что секс может приносить такое наслаждение, особенно Джини. Она и представить себе не могла, что будет испытывать к кому-то такое сильнейшее влечение.

– Ты возьмешь меня в море? – спросила она в полудреме, когда однажды ночью они лежали вместе. Ей было так приятно чувствовать его рядом, что у нее кружилась голова от счастья. Она чувствовала себя беспечным ребенком, каким никогда не была. – Яхта в Адриатическом море, теплое солнце, соль на губах и в волосах, прохладный бриз, мы лежим на деревянной палубе, белые паруса замерли над нами. Нэт сказала мне, что ты был там прошлым летом. Именно так я это представляла себе.

Рэй заерзал.

– Придет весна, и мы уедем, одолжим яхту у Фила и отправимся в путешествие. Куда захочешь.

– А как же работа?

– Даже нам с тобой полагается отпуск, нет? – Он рассмеялся в темноте. – Тебе придется заняться айкидо и перестать волноваться. Ты слишком много обо всем думаешь, это опасно для здоровья.

– Правда? Извини, я так давно живу в состоянии стресса, что это стало привычкой. – Она повернулась к нему. – Как Нэт восприняла новость, что мы вместе?

– Она удивилась, кажется, она и не догадывалась, но обрадовалась. Ты ей нравишься, как и Дилану. И, думаю, она довольна, что я влюбился в достойного человека, а не в какую-нибудь молоденькую пустышку.

Повисла тишина. Они оба знали, что Джини откладывает разговор с собственной дочерью.

– Ладно, – Джини приняла решение. – Ладно, я скажу Шанти завтра.

Рэй ничего не ответил. Она и раньше говорила это, много раз за последние несколько недель. Она знала, что он не верит ей.

* * *

На следующее утро Шанти позвонила, когда Джини и Рэй завтракали у нее в квартире. Словно она прочитала ее мысли.

– Я собираюсь в Крауч-Энд с Беккой, мама. Элли в садике, и я подумала, мы могли бы встретиться, попить кофе в том итальянском ресторане? Я так давно нигде не была.

– Было бы замечательно. Во сколько?

– Я приду к одиннадцати, как только покормлю Бекки. Алекс заберет Элли, так что мне не придется торопиться обратно.

– Увидимся, жду с нетерпением.

Она виновато посмотрела на Рэя.

– Теперь уже не отвертеться, – улыбнулся он.

– Легко тебе говорить, – возразила она, мысль о предстоящем разговоре ужасала ее.

– Как будто она чудовище. Ты зря накручиваешь. Она наверняка обо всем догадалась.

Джини взяла его пустую чашку и пошла к кофеварке, чтобы наполнить ее.

– Как она могла догадаться, если каждый раз, когда за последние месяцы в разговоре всплывало твое имя, я уверяла ее, что не встречаюсь с тобой.

Рэй пожал плечами, его это явно забавляло.

– Она любит тебя, помни об этом, – сказал он просто, взял у нее чашку, которую она протянула ему, но удержал ее руку и поцеловал в ладонь.

Джини тяжело вздохнула.

– Рита тоже это говорила, и, конечно же, я знаю, что это правда.

– Но ты все еще чувствуешь себя виноватой из-за меня.

Она кивнула.

– Да, но не из-за тебя, а из-за того, что я разрушила семью. – Она задумалась. – К тому же мне иногда кажется, что есть все-таки что-то неприличное в том, чтобы в моем возрасте влюбиться.

– Да, блестяще, правда? Мы с тобой – парочка старых развратников. Надо это отпраздновать. – Смеясь, он схватил ее и увлек на диван. – Берегись, а то я не пущу тебя на работу, и на встречу с дочкой, и вообще никуда сегодня не выпущу.

В конце концов уверенность Рэя в том, что никакой проблемы на самом деле нет, успокоила Джини, и она бодро зашагала вниз по холму к Крауч-Энд.

* * *

– Мама, если ты клянешься, что не встречалась с ним до того, как разошлась с папой, то я поверю тебе.

– Правда? А твой папа вряд ли поверит.

Шанти вздохнула, одной рукой покачивая коляску, в которой крепко спала малышка, укутанная в симпатичный белый шерстяной комбинезон с заячьими ушками.

– Да, это очевидно, но я верю тебе, мама. Этот мерзавец, видимо, специально причиняет боль нашей семье, – добавила она гневно.

Джини шуршала пакетиками с сахаром, лежащими на столе, пересыпая сахар с одного конца узкой бумажной трубочки в другой.

– У вас с папой все было замечательно, пока не появилась его гадкая физиономия. Он перечеркнул тридцать пять лет прекрасных отношений, он разрушил нашу семью, и это сошло ему с рук. – Она пристально посмотрела на свою мать. – Мне так жаль, что ты влюбилась в него.

Все шло ужасно, как она и ожидала, но ее разозлило такое несправедливое оскорбление в адрес Рэя.

– Наш брак не был идеальным, Шанти.

– Конечно, сейчас ты это говоришь и придумываешь проблемы, которых никогда не было, чтобы успокоить свою совесть. – В гневе Шанти слишком сильно раскачивала коляску, но Бекка спала блаженным сном.

Джини не могла больше сдерживаться.

– Вообще-то твой отец отказывался заниматься со мной сексом в течение десяти лет до того, как я встретила Рэя; более того, он отказывался объяснить почему. Просто однажды вечером он сбежал из нашей спальни, сказал, что больше не может этого выносить, – и все.

Она посмотрела на Шанти.

– Извини, мне не стоило говорить это.

– Почему? Почему же? – спросила Шанти, будто не слышала извинений матери.

– В тот день он столкнулся с Экландом. Видимо, всплыли воспоминания об изнасиловании.

– Так, значит, ты и не подозревала, почему он так поступил?

– Тогда – нет.

Они сидели молча.

– Послушай, дорогая, я не собиралась рассказывать тебе об этом, и я не жду, что ты одобришь мое поведение. Если кто-то и разрушил наш брак, то это я, а не Рэй. Я и твой отец.

– Тебе, наверное, было очень тяжело с папой… десять лет – большой срок. – Она вздохнула. – Видимо, ему не хватило духу рассказать тебе обо всем.

– Да, теперь я понимаю. Но тогда мне от этого было не легче.

– Значит, когда появился Рэй…

– Я не искала, с кем бы переспать. Если бы я этого хотела, то сделала бы это много лет назад. Я смирилась с тогдашним положением дел. Но твой отец убил кое-что – он убил доверие, которое, как мне казалось, было между нами, когда отказался обсудить проблему и не думал о том, как это повлияло на меня.

Шанти огляделась по сторонам.

– Ты любишь этого человека, мама? – спросила она, не глядя на мать.

– Да, дорогая, – ответила Джини, глубоко вздохнув. – Да, люблю.

Эпилог

Джини все забыла. Она не выходила в море больше сорока лет, а дальше Норфолка – никогда. Но Рэй оказался терпеливым учителем и с огромным удовольствием помогал Джини вспоминать, что и как. «Магда» была прекрасна: белая, гладкая, сильная; мечта моряка, гордость и радость Фила. Они забрали ее в Бриндизи и направились через Адриатическое море, вверх вдоль Далмации, бросая якорь в крошечных бухтах, купаясь в лазурных водах – все еще холодных в апреле или, как говорил Рэй, посмеиваясь, «освежающих» – или сходили на берег, чтобы осмотреть порты и деревушки. Рэй был ловким, быстрым, прекрасно управлялся с яхтой, гораздо лучше, чем Джини. Но дни шли, и она вполне освоилась.

Она сидела на палубе под теплыми лучами вечернего солнца и рассматривала фотографии Элли и Бекки, которые прислала Шанти по электронной почте. Хотя их не было всего три недели, малышка сильно изменилась.

Загорелое лицо Рэя показалось снизу.

– Выпьем?

Последние три месяца были самыми необычными в ее жизни, но и самыми простыми. Рядом с Рэем она чувствовала себя так, будто вернулась домой.

Сначала Шанти отказывалась говорить о Рэе и тем более принимать его, хотя прежней враждебности уже не было. Затем за две недели до их путешествия – видимо, поддавшись уговорам Алекса, что со временем легче не станет, – она пригласила Джини и Рэя на ужин. И все прошло замечательно. Шанти наконец успокоилась, очарованная легким, веселым характером Рэя и тем, что он совершенно не старался понравиться семье Джини. К концу вечера Джини заметила, что категорическое неодобрение ее дочери немного смягчилось.

Робкие попытки Шанти смириться с ситуацией были вызваны новостями от ее отца, Джини не сомневалась в этом.

– Салли теперь проводит в доме больше времени, – заявил он однажды дочери. И когда Шанти не нашлась, что ответить на эти, казалось бы, незначительные подробности его жизни, и Джордж понял, что она не уловила его тайного послания, он начал снова, на этот раз намного выразительнее.

– Мы проводим больше времени вместе, Салли из деревни и я.

– Ты и Салли? – Шанти все еще не понимала. – Прекрасно. А что ты имеешь в виду, папа?

Джордж ответил:

– Ну, она… остается на ужин… и вообще.

Шанти, потрясенная, пересказала этот разговор матери, но Джини не удивилась. Салли позаботится о Джордже без лишних вопросов, ведь она не знает о его прошлом. Она терпеливая, понимающая, с блестящим чувством юмора и может обеспечить Джорджу спокойную, безмятежную жизнь, которую Джини не способна была дать ему. Она радовалась за него. Все всегда переживали, что Джордж такой ранимый, беззащитный, но, как часто говорила Рита, он умел получать то, чего хотел.

– Бедная Шанти, – говорила Джини Рэю. – Она, наверное, ждала, что ее родители, как все приличные люди, выйдут на пенсию и проведут остаток жизни, копаясь в саду где-нибудь в тихой деревушке.

* * *

– Джини… Джини, – Рэй толкал ее. В каюте было еще темно.

– Что случилось?

– Ничего, ничего, не волнуйся ты так, – улыбнулся он ей. – Но пора вставать, скоро взойдет солнце, это восхитительное зрелище.

Джини мигом вскочила, натянула шорты и футболку и поднялась на палубу вслед за Рэем. Они бросили якорь накануне ночью в небольшой бухте в Рогознице. Поднявшись на палубу, она увидела первые лучи солнца, выглядывавшие из-за холмов, которые прокладывали бледную мерцающую золотую дорожку на воде и, оставляя скалы, резко уходившие в море – белоснежное днем – в темно-сиреневой тени. На палубе было прохладно и безмолвно, Джини стояла босая на гладких деревянных досках, и только легкий плеск воды и крики чаек нарушали тишину.

Рэй крепко обнял ее. Когда теплые лучи солнца упали на них, он повернулся к ней, нежно провел рукой по ее щеке, его ясный взгляд казался таким пылким, страстным в утреннем свете.

– Прошлый раз я был здесь как в аду. Я думал, что больше никогда не увижу тебя. Эта райская красота словно смеялась надо мной.

На его прекрасных зеленых глазах выступили слезы.

– Но дело ведь не в месте? – прошептал он.

Джини ничего не ответила, поднялась на цыпочки и поцеловала его, чувствуя привкус соли на его губах, его сильные руки… И, взглянув на небо, она мысленно послала воздушный поцелуй через все море, мерцающее сотнями огоньков. Спасибо, Элли. Спасибо, Дилан, прошептала она.

Благодарности

Эта книга появилась на свет только благодаря поддержке таких людей, как Лора Моррис (Laura Morris), Джейн Вуд (Jane Wood), Дон Бойд (Don Boyd), Клэр Бойд (Clare Boyd), Шелли Боркум (Shelley Borkum), Джейн Бау (Jane Bow), Дженни Эллис (Jenny Ellis), а также команде издательства Quercus. Большое спасибо всем вам.

Примечания

1

Из стихотворения Джона Корнфорда.

2

Перевод С. Маршака.

Content

Хилари Бойд
Четверги в парке

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

Эпилог

Благодарности

Примечания