Дуглас Адамс

Детективное агентство Дирка Джентли

Моей маме.

Больше всего ей понравился эпизод с лошадью.

Предисловие автора

Колледж Святого Седда в этой книге описан по моим воспоминаниям о колледже Святого Джона Кембриджского университета, хотя кое-какие черты были позаимствованы и у разных других учебных заведений. На самом деле сэр Исаак Ньютон учился в Тринити-колледж, а Сэмюель Тейлор Кольридж – в колледже Иисуса.

Так что колледж Святого Седда – творение целиком и полностью вымышленное, и любые параллели между описываемыми здесь учреждениями и героями и реальными учреждениями и людьми – живыми, умершими или тревожащими ночь своими призраками – непреднамеренны.

Эта книга создавалась при помощи компьютера Apple Macintosh Plus и принтера LaserWriter Plus. Для обработки текста была использована программа MacAuthor.

Затем компания The Graphics Factory (Лондон SW3) сделала типографский оттиск готового документа на наборном устройстве Linotron 100 – так был получен окончательный текст высокой четкости. Благодарю Майка Гловера из Icon Technology за содействие в этом процессе.

И наконец, отдельное спасибо Сью Фристоун, которая не щадя сил помогала взлелеять эту книгу.

Дуглас Адамс

Лондон, 1987 г.

Глава 1

На этот раз свидетелей не будет.

На этот раз – лишь мертвая земля, раскаты грома да нескончаемый мелкий дождь. Такой приходит с северо-востока и сопровождает важнейшие события в мире.

Стихли давешние бури, ослабли потоки воды. Разбухшие тучи еще грозили ливнем, но вечерний сумрак размочила всего-навсего унылая морось.

В сгущающейся тьме пронесся ветер, обогнул низкие холмы, просвистел по долине, посреди которой в непролазной грязи стояла скособоченная башня. Похожая на столб магмы, извергнутой когда-то из глубин преисподней, башня клонилась будто под тяжестью чего-то более значительного, чем ее собственный вес. Она казалась мертвой, причем мертвой уже давно.

Все затихло, лишь по дну долины вяло текло слякотное месиво реки. Через милю-другую поток спускался в овраг и исчезал под землей.

Когда стемнело, стало ясно, что в башне все-таки есть жизнь. Внутри возник слабый, едва заметный красный огонек. Пусть вокруг ни души, увидеть его некому, – все же от него исходил настоящий свет. С каждой минутой он горел сильнее и ярче, затем почти погас. Одновременно ветер принес тревожный низкий звук, который постепенно усилился, перерос в отчаянный вопль и, обиженно взвизгнув, оборвался.

Немного погодя вспыхнул второй огонек, маленький и живой. Он замерцал у основания башни, обогнул ее по кругу, останавливаясь на пути, и тоже исчез вместе с едва различимой фигурой человека.

Прошел час, тьма стала совсем непроглядной. Мир будто умер, погрузившись в пустоту ночи.

Но вот у самой макушки башни, сопровождаемый скорбным воем, огонь появился вновь. На этот раз он резво разгорелся докрасна и ослепительно зардел, а звук превратился в оглушающий вопль.

Внезапно все стихло, свет погас.

На миг наступила полная тьма.

Грязь у подножия башни вспучилась и исторгла клубы странного белесого света. Вздрогнуло небо, судорожно передернулся поток грязи, взревели небо и земля, тучи озарились жуткими всполохами: розовыми, зелеными, оранжевыми. Затем свет вновь погас, и мир погрузился в непроглядно темную ночь. Воцарилась тишина, лишь где-то вдалеке едва слышно звенели капли.

Наутро заблистало солнце, день выдался самый теплый, безоблачный и светлый из всех случавшихся доселе на земле. По растерзанной долине текла прозрачная река.

Быстро понеслось время.

Глава 2

Высоко на утесе верхом на скучающей лошади сидел электрический монах. Из-под капюшона холщовой сутаны он безотрывно смотрел вниз, на долину, вид которой поставил его в тупик.

День был жарким, солнце, замерев в подернутом дымкой небе, выжигало серые камни и чахлую, иссохшую траву. Ничто не шевелилось, даже монах. И только лошадь, время от времени взмахивая хвостом, слегка колыхала воздух.

Электрический монах был бытовым прибором для облегчения человеческой жизни. Если посудомоечная машина или видеомагнитофон избавляют от необходимости перемывать горы грязной посуды или смотреть нудные телепередачи, то электрические монахи предназначались для того, чтобы верить за человека, принимать за чистую монету все приготовленное для него миром, тем самым освобождая от обязанности, со временем становящейся только тягостнее.

Увы, но именно у этого электрического монаха однажды что-то перемкнуло, и он принялся верить во все без разбора. Порой даже жителям Солт-Лейк-Сити не удавалось переплюнуть его в доверчивости. Разумеется, о таком городе он никогда не слышал. Как и о ста тыщах миль, что разделяли распростершуюся перед ним долину и Большое Соленое озеро в Юте.

Сейчас монах вдруг уверовал, что и долина, и все вокруг, и он сам, и лошадь равномерно окрашены в бледно-розовый цвет. Это в некоторой мере ухудшило его способность отличать один предмет от другого, а значит, о движении вперед не могло быть и речи. Поэтому монах застыл на месте, а лошадь обуяла тоска: с какими только глупостями ей не приходилось мириться, но сегодняшняя, по ее мнению, затмила все предыдущие.

Давно ли монах всему верил?

Ему казалось – всегда. Вера, способная свернуть горы или по меньшей мере убедить, что вопреки здравому смыслу все вокруг порозовело, была тверда и неколебима, как скала. Пусть весь мир перевернется – она не дрогнет. Впрочем, лошадь знала: вера иссякнет ровно через сутки.

Так что же это за лошадь, у которой на все есть свое мнение, да еще и скептическое? Разве так ведут себя лошади? Может, это необычная лошадь?

Вовсе нет. Вне всякого сомнения, она была красива и хорошо сложена и все же ничем не отличалась от остальных представителей своего вида, разбросанных в процессе конвергентной эволюции всюду, где есть жизнь. Лошади соображают гораздо лучше, чем кажется. Да и трудно не составить собственного мнения о том, кто каждый день ездит на тебе верхом.

Зато некоторые могут не моргнув глазом оседлать другое существо, кататься с утра до ночи и даже о нем не вспомнить.

Первые модели электрических монахов разрабатывали так, чтобы они мгновенно распознавались как искусственные объекты и ни в коем случае не напоминали людей. Представьте: видеомагнитофон валяется на диване перед телевизором, ковыряет в носу, пьет пиво и посылает хозяев за пиццей. Только этого не хватало!

Создатели монахов обращали внимание не только на оригинальность дизайна, но и на практичность с точки зрения верховой езды. А это важно. Всадники – будь то люди или неодушевленные предметы – гораздо больше располагают к себе. Было решено наделить их двумя ногами: так удобнее и дешевле, чем если количество ног равнялось бы простому числу, к примеру, семнадцати, девятнадцати или двадцати трем. Вместо лиловой шероховатой кожи им дали кожу розоватого оттенка, мягкую и гладкую. Кроме того, монахи получили по одному рту и носу и одному глазу, впрочем, впоследствии их снабдили еще одним, так что в итоге они оказались двуглазыми. Странные существа. Зато способные с ходу поверить в самую чудовищную нелепицу.

Монах вышел из строя, когда однажды ему пришлось принять на веру слишком большую порцию информации. По ошибке его подключили к видеомагнитофону, который одновременно просматривал одиннадцать телевизионных каналов, что привело к замыканию в какой-то из нелогических цепей. Видеомагнитофон лишь смотрел, в его обязанности не входило всему верить. Вот почему перед использованием бытовой техники следует тщательно изучать руководства по эксплуатации.

Целую неделю монах лихорадочно верил, что война – это мир, добро – зло, луна сделана из сыра с плесенью, а на некий почтовый ящик нужно срочно отправить кругленькую сумму для Господа Бога. После того как ему пришлось поверить, что тридцать пять процентов столов – гермафродиты, он сломался. Мастер из магазина бытовой техники рекомендовал заменить материнскую плату, но потом вдруг принялся рассказывать об усовершенствованной модели «Монах-Плюс» – она, мол, вдвое мощнее, оснащена новейшей многоцелевой функцией отрицания, позволяющей одновременно удерживать в памяти до шестнадцати абсолютно разных и даже противоположных концепций без досадных системных ошибок, работает куда шустрее, а стоит не дороже материнской платы для старой модели.

Этим все и решилось.

Неисправного монаха отправили в необитаемую местность, где он мог верить во что угодно, в том числе и в то, что с ним обошлись несправедливо. Лошадь ему оставили, потому что она почти ничего не стоила.

Несколько суток, показавшихся ему сначала тремя, потом сорока тремя, а затем пятьюстами девяносто восемью тысячами семьюстами тремя днями, он странствовал и верил во все, что попадалось на глаза: в камни, в птиц, в облака и в несуществующий вид спаржи – слоновий аспарагус, пока наконец не оказался здесь, на высоком утесе. Перед ним распростерлась долина, которая – вопреки глубокому и горячему убеждению монаха – была не розовой. Ничуть.

Время шло.

Глава 3

Время шло.

Сьюзан ждала.

Чем дольше она ждала, тем упорнее молчали дверной звонок и телефон. Она взглянула на часы и решила, что у нее есть все законные основания рассердиться. Разумеется, она давно уже сделала это, хотя тогда еще не пробил, так сказать, час. Теперь же точно наступило время, к которому Ричард сам просил ее быть готовой, и его отсутствие невозможно оправдать никакими дорожными пробками, чрезвычайными происшествиями, внезапно возникшими обстоятельствами и медлительностью.

Она попробовала представить, что с ним случилось ужасное, и разволноваться, но не вышло – не верилось ни на секунду. С ним никогда не происходило ничего плохого. В глубине души шевельнулась мысль собственноручно помочь ему исправить ситуацию. А что, замечательная идея.

С возмущенным видом она плюхнулась в кресло и включила телевизор. Новостная программа ее взбесила. Она пощелкала по каналам, пару минут посмотрела другую передачу, но тоже осталась недовольна.

Может, позвонить ему? Нет уж, еще чего! А вдруг в то же самое время он станет набирать ее номер? Так никогда друг до друга не дозвониться.

Она решительно выкинула из головы мысль о телефоне.

Черт побери, где он ходит? А вообще – какая разница? Ей плевать!

Вот уже третий раз кряду он такое выкидывает. С нее достаточно. Сьюзан вновь со злостью пробежалась по каналам. Наткнулась на программу о компьютерах и каких-то интересных разработках в области музыкально-компьютерных технологий.

Все! С нее хватит. Да, она уже говорила это пару секунд назад, но теперь действительно хватит, окончательно и бесповоротно.

Она вскочила с кресла, подошла к телефону, быстро пролистала справочник и набрала номер.

– Алло, Майкл? Это Сьюзан. Сьюзан Вэй. Помнишь, ты просил позвонить, как только выдастся свободный вечер? Я тогда еще ответила, что лучше сдохну в канаве. Так вот, сегодня я абсолютно, полностью и совершенно свободна, а приличной канавы поблизости нет. Через полчаса я буду в клубе «Танжер». Советую не упустить шанс.

Она обулась, накинула пальто и вдруг вспомнила, что сегодня четверг – пора менять ленту на автоответчике. Это не заняло много времени – через пару минут Сьюзан уже вышла из дома.

Когда наконец раздался звонок, автоответчик приятным голосом доложил, что Сьюзан не может подойти к телефону, и попросил оставить сообщение, которое она прослушает, как только вернется. Возможно.

Глава 4

Ноябрьский вечер выдался студеным, как в старые добрые времена.

Луна казалась бледной и мутной, будто недовольной, что ее выгнали на небо в такой холод. В лунном свете сквозь дымку отвратительных болотных испарений прорисовывались смутные силуэты башен и шпилей кембриджского колледжа Святого Седда – призрачное изобилие возведенных за многие века зданий в архитектурных стилях разных периодов, от средневекового до викторианского, от греческого до стиля эпохи Тюдоров. И только туман немного сглаживал этот разнобой.

Между зданиями в тусклом свете виднелись фигурки: люди спешили, поеживаясь от холода и оставляя в воздухе быстро тающие облачка пара от дыхания.

Было семь часов вечера. Большинство торопились в обеденный зал, что отделяет первый внутренний дворик колледжа от второго. Собственно, из этого зала и струился – неохотно, словно против воли – теплый свет.

Бок о бок шли два совершенно разных человека. Первый – молодой, долговязый и нескладный; даже в толстом пальто он выступал как обиженная цапля. Второй, невысокий и пухлый, двигался с неуклюжей суетливостью престарелой белки, лихорадочно ищущей выход из мешка. Точный возраст его определить было трудно, даже невозможно. Если выбрать наобум любое число, то скорее всего он все равно оказался бы хоть чуточку, но старше. Его лицо испещрили морщинки, из-под красной лыжной шапочки выбилась прядь волос, седых и жидких, – они, судя по всему, имели собственное представление о том, как укладываться на голове. Он тоже кутался в теплое пальто, поверх которого развевалась мантия с изрядно выцветшей лиловой отделкой, демонстрирующей его принадлежность к особой университетской кафедре.

Говорил в основном старший. По пути он указывал на достопримечательности, хотя рассмотреть их в темноте было невозможно. Молодой вставлял время от времени реплики типа «Да что вы…», «Неужели? Как интересно…», «Ну и ну», «Боже правый!» и усердно кивал головой.

Они воспользовались не главным входом, а маленькой дверью с восточной стороны, которая вела в профессорскую комнату и обшитую темными панелями переднюю. Там собирались члены совета колледжа. Они растирали озябшие ладони, передергивая плечами от холода, слегка отогревались и проходили в зал через специальную дверь к столу для почетных гостей.

Двое опаздывали и спешили поскорее избавиться от верхней одежды. Для старшего процесс усложнился тем, что сначала ему пришлось стянуть с себя профессорскую мантию, а затем, сняв пальто, вновь в нее облачиться. Он принялся искать шарф, однако вспомнил, что оставил его дома, потом обшарил один карман пальто в поисках носового платка, залез во второй и неожиданно обнаружил завернутые в шарф очки. Значит, шарф все-таки был при нем, но, несмотря на резкий ветер с болот, пронизывающий, как холодное ведьмино дыхание, он не обмотал им шею.

Старший суетливо подтолкнул молодого коллегу к двери, они вошли в зал и заняли два оставшихся свободных места за столом для почетных гостей, стараясь не замечать недовольных взглядов и возмущенно изогнутых бровей – как посмели они прервать благодарственную молитву?!

Зал был полон. В холодное время года он всегда привлекал студентов. Сегодня же здесь зажгли свечи – такое случалось весьма редко и только по особому поводу. Вдоль зала тянулись два стола. В отблесках пламени лица теснящихся за ними гостей казались оживленнее, приглушенные голоса и звон столовых приборов – веселее, а в мрачных уголках огромного помещения словно сгустились тени всех веков, на протяжении которых существовал колледж. Стол же для почетных гостей стоял поперечно и на некотором возвышении относительно двух других. Поскольку на торжественный прием пригласили много гостей, то приборы расставили по обеим сторонам столов, и кому-то из присутствующих пришлось сидеть спиной к остальным.

– Итак, юный Макдафф, – произнес профессор, разворачивая салфетку, – я очень рад встретиться с вами, друг мой. Мне чрезвычайно приятно вас видеть. Понятия не имею, зачем нас здесь собрали, – неожиданно добавил он, оглядев зал. – Все эти свечи, столовое серебро. Что за событие? Обычно такими обедами чествуют кого-то, о ком никто уже не помнит, и ходят на них разве что затем, чтобы хорошо поесть.

Он на мгновение задумался и вдруг сказал:

– Странно, но качество пищи почему-то находится в обратной зависимости от яркости освещения. Вам так не кажется? Только представьте, каких кулинарных высот достигнут повара, творя свои шедевры в кромешной тьме. А что, стоит попробовать! В колледже полно подвалов, пригодных для воплощения в жизнь этой идеи. По-моему, как-то раз я их вам уже показывал, да? Чудесная кирпичная кладка.

Последние слова немного успокоили гостя: они свидетельствовали о том, что его руководитель еще не до конца забыл, кем является. Королевский профессор кафедры хронологии Урбан Кронотис обладал памятью, которую сам он однажды сравнил с птицекрылкой королевы Александры – беспечно порхающей разноцветной бабочкой, увы, уже почти полностью исчезнувшей.

Когда несколькими днями ранее он позвонил бывшему ученику с приглашением на званый обед, у того сложилось впечатление, что учитель будет чрезвычайно рад его видеть. Сегодня вечером Ричард, как и было условлено, появился на пороге его дома, лишь слегка опоздав. Профессор яростно распахнул дверь, вперил в Ричарда удивленный взгляд и с раздражением осведомился, что за проблемы его привели. Когда ему осторожно напомнили, что Ричард вот уже десять лет как окончил колледж, Кронотис с досадой отмахнулся и в конце концов был вынужден признать, что сам пригласил бывшего студента на обед. После этого профессор вдруг принялся во всех подробностях обсуждать архитектуру колледжа – верный признак, что его мысли витали где-то далеко.

На самом деле профессор никогда не учил Ричарда, он лишь был его наставником, то есть отвечал за общее воспитание, напоминал об экзаменах, следил, чтобы тот не употреблял наркотики. Никто не знал, учил ли профессор вообще кого-нибудь, а если и так, то чему он мог кого-то научить. Возглавляемая им кафедра, мягко говоря, занималась непонятно чем. Лекций он не читал, вместо этого составлял длиннющие списки книг, не переиздававшихся десятилетиями (ему это было достоверно известно), вручал их студентам, а когда те оказывались не в состоянии их отыскать, выходил из себя. Никому так и не удалось толком выяснить, что за дисциплину он ведет. Разумеется, много лет назад он предпринял меры предосторожности и изъял из библиотек университета и колледжа все оставшиеся экземпляры входящих в его списки книг, тем самым обеспечив себе уйму свободного времени.

Ричард всегда неплохо ладил со старым чудаком. Как-то раз в один из солнечных летних дней, когда мир до краев наполнен счастьем, они шли по мосту через реку Кем, разделяющему старую и новую части территории колледжа. Профессор пребывал в необычайно добродушном настроении, поэтому Ричард набрался храбрости и спросил, что же все-таки представляет собой королевская кафедра хронологии.

– Синекура, друг мой, просто синекура! – Он расплылся в улыбке. – Деньги небольшие, но и обязанностей, скажем так, почти никаких. Я привык довольствоваться малым, так что это пусть и не особо прибыльное, но вполне приятное место, где можно провести всю жизнь. Рекомендую!

Он перегнулся через ограждение моста: его внимание вдруг привлек какой-то кирпич.

– В какой области кафедра ведет исследования? – настаивал Ричард. – В области истории? Физики? Философии?

– Что ж, – отозвался профессор, – раз вам это интересно… Кафедру учредил король Георг Третий, которого, как известно, посещали весьма забавные мысли. К примеру, он свято верил, что одно из деревьев в Большом Виндзорском парке – вовсе не дерево, а Фридрих Великий. Таким образом, основал кафедру король, поэтому она и «королевская». Тоже, кстати, его идея.

Водная рябь искрилась под лучами солнца. Люди на плоскодонках весело препирались друг с другом. Просидевшие долгие месяцы в аудиториях тощие студенты-естественники, бледные и безжизненные, как рыба на песке, щурили от света глаза. Гуляющие вдоль берега парочки то и дело исчезали на часок в кустах.

– Несчастный, преследуемый напастями человек, – продолжил профессор. – Я имею в виду Георга Третьего. Он помешался на времени. Заполонил дворец часами. Беспрестанно их заводил. Подскочит ни свет ни заря и слоняется по дворцу в ночной рубашке, часы заводит. Его, знаете ли, очень заботило, чтобы время шло только вперед. Он видел в жизни слишком много страшных событий и тревожился, как бы они не случились снова, если время хотя бы на миг повернет вспять. Вполне понятный страх, особенно если ты душевнобольной. А бедняга, к великому сожалению и при всем сочувствии, без сомнения тронулся умом. Благодаря ему я был назначен… то есть скорее была создана моя кафедра… в общем, должность, которую я имею честь занимать… Так о чем это я?… Ах да. Георг Третий учредил кафедру хронологии, чтобы выяснить, существует ли причина, по которой события следуют одно за другим, и есть ли способ остановить такой ход вещей. Поскольку ответы на все его вопросы – да, нет и возможно – мне были изначально известны, я понял, что о карьере больше незачем беспокоиться.

– А ваши предшественники?

– Э-э, в основном они придерживались того же мнения.

– Но кто они?

– Как это кто? Безусловно, выдающиеся люди. Все до единого. Напомните мне позже, я вам о них расскажу. Видите вон тот кирпич? Однажды на него стошнило Вордсворта. Замечательный был человек.

Со времени того разговора прошло около десяти лет.

Ричард обвел взглядом зал: проверить, не изменилось ли тут чего-нибудь. Разумеется, все осталось по-прежнему. В мерцающем свете с высоких стен смотрели портреты премьер-министров, архиепископов, политических реформаторов и поэтов, одного из которых в свое время вырвало на тот самый кирпич.

– Итак, – заговорщицки произнес профессор, словно собрался объяснить монахиням, как прокалывают соски, – я слышал, вы наконец добились больших успехов. Это правда?

– Ну, вообще-то да, – ответил Ричард, удивленный не меньше остальных сидящих за столом.

Тотчас несколько человек пронзили его выжидательными взглядами.

– Компьютеры, – раздался презрительный шепот.

Интерес сразу угас.

– Отлично, – похвалил профессор. – Я так рад за вас, очень рад!.. Скажите, – снова заговорил он, и Ричард лишь спустя секунду понял, что обращается он не к нему, а к своему соседу справа, – к чему все это?

Профессор обвел рукой пышно сервированный стол.

Его сосед, морщинистый старик, медленно повернулся всем корпусом и сердито посмотрел на него. Казалось, он недоволен, что его воскресили из мертвых.

– Кольридж. Обед в честь Кольриджа, старый дурень, – проскрипел он и так же медленно отвернулся.

Это был Коули, профессор археологии и антропологии. У него за спиной поговаривали, что он не считает свой предмет заслуживающим серьезного изучения и занимается им лишь потому, что хочет вернуться в детство.

– Ах вот оно что, – пробормотал профессор и посмотрел на Ричарда. – Обед в честь Кольриджа, – сказал он со знающим видом и через мгновение добавил: – Кольридж. Сэмюель Тейлор. Поэт. Он здесь учился. Думаю, вы о нем слышали. И теперь мы гости за его столом. Ну, не в буквальном смысле, разумеется. Еда б давно уже остыла. – Он помолчал. – Вот, возьмите соль.

– Э-э, благодарю вас. Пожалуй, я подожду, – удивленно произнес Ричард, потому что кушанья еще не подали.

– Не стесняйтесь, берите, – настаивал профессор, указывая на увесистую серебряную солонку.

Ричард озадаченно моргнул и нехотя потянулся за солонкой, но в изумлении вздрогнул – она вдруг исчезла.

– Здорово, да? – Профессор извлек затерявшуюся солонку из-за уха своего полуживого соседа справа.

За столом кто-то совсем по-детски хихикнул.

– Отвратительная привычка, знаю-знаю. Противнее только курение и пиявки, – озорно улыбнулся профессор.

Да, тут все тоже осталось без перемен. Некоторые ковыряют в носу, у других в порядке вещей избить старушку на улице. По сравнению с этими привычками страсть профессора к забавным фокусам была пусть и странной, но вполне безобидной. Ричард вспомнил, как впервые пришел к нему за советом: многие новички не могут справиться со страхом, в особенности перед первым контрольным сочинением. Обычное дело, но тогда этот страх казался жутким и давящим. Профессор сидел за столом и хмурился, сосредоточенно выслушивая его излияния. Когда Ричард замолчал, он задумался, с серьезным видом долго стучал по подбородку, а потом наклонился вперед и произнес:

– Полагаю, проблема в том, что у вас в носу полно скрепок.

Ричард вытаращил глаза.

– Глядите, – сказал профессор, перегнулся через стол и вытянул у него из носа цепочку из десяти скрепок и крошечного резинового лебедя. – Все из-за этого паразита, – буркнул он, глядя на лежащего на ладони лебедя. – Их кладут в пакетики с кашей, от них сплошные неприятности. Ну, мой друг, я рад, что мы поговорили. В следующий раз, как только столкнетесь с подобной проблемой, обращайтесь непременно.

Понятно, у Ричарда тот случай начисто отбил охоту ходить к профессору.

Он еще раз окинул взглядом стол, ища среди присутствующих знакомые со времен учебы в колледже лица.

На третьем стуле слева от него сидел заведующий кафедрой английского языка и литературы, его бывший научный руководитель, однако он ничем не выказал, что знает Ричарда. И неудивительно, ведь целых три года Ричард старательно от него скрывался. Иногда даже отпускал бороду, лишь бы его не узнали.

Сидящего рядом человека Ричарду так и не удалось опознать. Как, похоже, и никому за столом. Он был худощав, смахивал на полевую мышь, а его длиннющий выгнутый нос – действительно очень длинный и чересчур выгнутый – почему-то напомнил Ричарду киль одной яхты, который, по слухам, помог австралийцам завоевать кубок Америки в регате 1983 года. У многих этот нос вызывал подобные ассоциации, но никто ни разу не посмел заявить об этом в лицо его обладателю. Ему вообще никто и никогда ничего не говорил в лицо.

Никто.

Никогда.

Увидев его впервые, люди приходили в ужас и замешательство – тут не до разговоров. Во второй раз заговорить вообще не представлялось возможным, потому что в памяти были все еще свежи воспоминания о первой встрече. И вот уже в течение семнадцати лет его словно коконом окутывала тишина. В обеденном зале колледжа перед ним давно уже ставили отдельный набор с солью, перцем и горчицей, потому что никто не осмелился бы попросить его передать специи. Обращаться же к сидящему за ним было не только невежливо, а попросту невозможно – на пути стоял пресловутый нос.

Помимо прочего, этого человека отличала довольно странная жестикуляция: он стучал по столу то всеми пальцами левой руки, то одним пальцем правой. Потом мог начать постукивать по любой части тела – по суставам пальцев, локтю или колену. Вынужденный в какой-то момент остановиться и приступить к еде, он принимался усиленно моргать и время от времени кивать головой. Разумеется, никто даже не пытался спросить его, зачем он это делает, хотя всех и разбирало любопытство.

Кто сидел дальше, Ричард не разглядел.

По другую сторону за полумертвым соседом профессора он увидел Уоткина, профессора античной филологии, человека в крайней степени бездушного и странного, в очках с толстыми стеклами, сквозь которые его глаза казались аквариумными рыбками. Нос у него был ничем не примечательный, прямой, зато он носил бородку в духе Клинта Иствуда. Оглядывая сидящих за столом, он будто подыскивал, с кем бы схлестнуться в словесной перепалке, и уже выбрал было в жертвы одного из гостей – недавно назначенного директора «Радио-3», – но, к несчастью, тот успел попасться в сети музыкального руководителя колледжа и профессора философии. Эти двое усердно разъясняли невезучему коллеге, что фраза «слишком много Моцарта», с учетом приемлемых значений всех трех слов, представляет собой выражение по сути противоречивое, а потому любое содержащее эту фразу выражение бессмысленно и, следовательно, не может использоваться для аргументации в защиту какой бы то ни было стратегии составления программы. У бедолаги побелели костяшки пальцев – так крепко он сжимал вилку и нож, глаза метались в поисках спасения и, увы, наткнулись на взгляд Уоткина.

– Добрый вечер! – благосклонно кивая, произнес Уоткин – само очарование – и надолго уткнулся в только что поставленную перед ним тарелку с супом. Ничего. Этот тип подождет. За спасение ему придется отдать ни много ни мало – полдюжины радиопередач.

За Уоткином Ричард внезапно обнаружил источник давешнего детского смешка. Как ни удивительно, за столом сидела сердитая белокурая девочка лет восьми. Время от времени она раздраженно пинала ножку стола.

– А это кто? – удивленно спросил Ричард у профессора.

– Где? – не менее удивленно переспросил тот.

Ричард исподтишка указал пальцем на девочку.

– Вон там, – прошептал он. – Девочка, совсем маленькая. Это что, новый профессор математики?

Профессор внимательно посмотрел на нее.

– Не имею ни малейшего представления, – в изумлении выговорил он. – Никогда о ней не слышал. Как странно…

В это мгновение вопрос отпал сам собой – сотрудник радиостанции внезапно вырвался из расставленных соседями сетей логических рассуждений, обратился к девочке и велел прекратить стучать по столу. В ответ та принялась с удвоенной энергией болтать ногами в воздухе. Он вновь попросил ее успокоиться, тогда она пнула ногой его самого. Настроение у нее заметно улучшилось, впрочем, ненадолго. Отец девочки вкратце изложил присутствующим свой взгляд на проблему с нянями, которые вечно подводят людей, однако поддержать эту тему никто не захотел.

– Несомненно, цикл программ о Букстехуде [1] пора было начать давным-давно, – подытожил музыкальный руководитель. – Уверен, вы приложите все силы, чтобы изменить ситуацию при первой же возможности.

– О да, конечно, – отозвался отец девочки и расплескал суп. – Э-э-э, простите, речь идет не о Глюке, правильно я понимаю?

Девочка вновь пнула ножку стола. Отец строго посмотрел на нее, но она лишь наклонила голову и одними губами о чем-то его попросила.

– Не сейчас, – едва слышно ответил он.

– А когда?

– Позже. Может быть. Еще посмотрим.

Она с недовольным видом откинулась на спинку стула и проворчала:

– Ты всегда так говоришь.

– Бедное дитя, – пробормотал профессор. – Уверяю вас, все ученые мужи за этим столом испытывают ровно то же самое. О, благодарю…

Подали суп, и они с Ричардом ненадолго отвлеклись.

– Так расскажите же, друг мой, чем вы занимаетесь? – продолжил профессор, когда они съели по паре ложек супа, при этом каждый независимо от собеседника пришел к мнению, что шедевром кулинарного искусства блюдо не назовешь. – Что-то связанное с компьютерами, насколько я понимаю, и с музыкой? Когда вы учились в колледже, я надеялся, что вы будете читать лекции по английской литературе. Судя по всему, преподаванием вы занимаетесь только в свободное время? – Поднеся ложку ко рту, он выразительно посмотрел на Ричарда и, не дав тому ответить, вдруг воскликнул: – Подождите-ка! У вас, по-моему, даже тогда имелся какой-то компьютер. Когда это было? В семьдесят седьмом, кажется?

– Ну, в семьдесят седьмом году мы называли компьютером простые электрические счеты, но…

– А вот счеты недооценивать не стоит, – возразил профессор. – В умелых руках это очень толковое вычислительное устройство. К тому же не требует электропитания, его можно сделать из любых подручных материалов, и оно никогда не даст сбой в самом разгаре работы.

– Поэтому-то электрические счеты особенно бесполезны, – заключил Ричард.

– Совершенно верно, – согласился профессор.

– Если честно, все операции этого прибора человек мог выполнить самостоятельно, затратив при этом в два раза меньше времени и сил, – сказал Ричард. – Зато он прекрасно выполнял роль медлительного и бестолкового ученика.

Профессор вопросительно посмотрел на него и усмехнулся:

– Не знал, что они в дефиците. Могу попасть хлебным шариком в десяток таких прямо с этого места.

– Знаю. Но давайте посмотрим на это с другой стороны. В чем на самом деле состоит смысл обучения?

Вопрос вызвал одобрительный гул голосов за столом.

Ричард продолжил:

– Я хочу сказать следующее: если нужно что-то как следует уяснить, лучше всего попытаться разжевать это кому-то другому. Так вы упорядочите собственные мысли. Чем тупоголовее ученик, тем тщательнее приходится раскладывать объясняемый материал на простейшие элементы. В этом и состоит суть программирования. К тому времени как вы разобьете сложную мысль на мелкие компоненты, легко считываемые даже глупой машиной, вы, безусловно, и сами во всем разберетесь. Обычно учитель усваивает гораздо больше знаний, чем ученик, не так ли?

– Чтобы усвоить меньше моих учеников, нужно хорошенько постараться, – проворчал кто-то из присутствующих. – Такое возможно разве что после лоботомии.

– Целыми днями я сидел за машиной с памятью в шестнадцать килобайт и пытался с ее помощью написать сочинение, хотя на пишущей машинке я справился бы с задачей за пару часов. Меня увлек сам процесс объяснения машине, чего я от нее хочу. По существу, я создал собственный текстовый редактор на языке бейсик. Простая операция поиска и замены в нем занимала около трех часов.

– Что-то не припомню ваших сочинений. Вы вообще их писали?

– Не то чтобы не писал… Это были не совсем сочинения. Меня тогда интересовало нечто иное. К примеру, я обнаружил, что… – Ричард внезапно умолк, улыбнулся про себя и добавил: – А еще я играл в рок-группе на синтезаторе. Но это не помогало.

– Да? Я не знал, – удивился профессор. – Оказывается, в вашем прошлом больше темных пятен, чем я предполагал. И в этом супе, кстати, тоже. – Он тщательно вытер губы салфеткой. – Как-нибудь надо будет сходить на кухню и убедиться, что они готовят еду из хороших продуктов, а плохие выбрасывают. Значит, играли в рок-группе, говорите? Ну и ну! Святые угодники…

– Да, – кивнул Ричард. – Мы назвали ее «Неплохой ансамбль», но на самом деле это имя не соответствовало сути. Хотели стать «битлами» начала восьмидесятых. Мы были более продвинутыми, чем «Битлз», как в финансовом, так и в юридическом плане. Попросту говоря, мы придерживались принципа «не стоит беспокоиться». Поэтому после Кембриджа я три года жил впроголодь.

– По-моему, мы как-то встретились, и вы сказали, что дела у вас идут замечательно?

– Да. Я тогда работал дворником. На улицах было столько грязи. Более чем достаточно, чтобы всю жизнь махать метлой. Тем не менее меня уволили, когда я попытался замести свой мусор на соседний участок.

Профессор покачал головой:

– Эта работа точно не для вас. Есть много профессий, где за такое вас бы вмиг повысили.

– Кем я только не работал… Впрочем, ни одно из занятий от дворницкого далеко не ушло. Долго я нигде не задерживался – слишком уставал, чтобы как следует исполнять свои обязанности. Засыпал то в курятнике, то у картотечных шкафов – смотря где трудился. А ночами просиживал за компьютером, учил его играть «Три слепых мышонка» – это для меня тогда стояло на первом месте.

– Не сомневаюсь, – согласился профессор. – Спасибо, – кивнул он официанту, забравшему тарелку с недоеденным супом, – большое спасибо. Значит, «Три слепых мышонка»? Замечательно. Отлично. Разумеется, в конце концов вы добились успеха, этим и объясняется ваша сегодняшняя известность. Я прав?

– Ну, не только этим. Есть и еще кое-что.

– Я так и знал. Жаль, вы не принесли с собой компьютер. Он помог бы развеселить юную леди, которая вынуждена томиться в скучной компании сварливых стариков. Пожалуй, «мышата» подняли бы ей настроение.

Он наклонился вперед и посмотрел вправо, на сидящую через два стула от него девочку с поникшими плечами.

– Эй! – позвал он.

Девочка удивленно посмотрела на него, застенчиво опустила глаза и опять заболтала ногами.

– Что, по-вашему, хуже, этот суп или наша компания? – осведомился профессор.

Она едва слышно хмыкнула и пожала плечами, не поднимая взгляда.

– Правильно, с ответом спешить не стоит, – продолжил профессор. – Дождемся моркови, а уж потом вынесем решение. Ее готовят с выходных, но, боюсь, что и этого недостаточно. Хуже вареной моркови только Уоткин – вон тот человек в дурацких очках. А меня, кстати, зовут Урбан Кронотис. Можете подойти и дать мне пинка, когда улучите минутку.

Девочка хихикнула и посмотрела на Уоткина. Тот напрягся и крайне безуспешно попытался выдавить из себя благожелательную улыбку.

– А, малышка… – неловко произнес он, пока та, давясь от смеха, разглядывала его очки.

Разговор между ними не клеился, однако девочка, обретя союзника, немного повеселела. Ее отец улыбнулся с облегчением.

Между тем профессор повернулся к Ричарду, который внезапно спросил:

– У вас есть семья?

– Нет, – тихо ответил профессор. – Но что же было дальше, после «мышат»?

– Если быть кратким, теперь я работаю в «Новейших технологиях» у Вэя…

– Ах да, знаменитый мистер Вэй. Расскажите, какой он в жизни?

Ричарда всегда немного раздражал этот вопрос, возможно, потому, что его задавали слишком часто.

– В чем-то лучше, а в чем-то хуже, чем его рисует пресса. Мне в нем многое нравится. Как большинство целеустремленных людей, он порой бывает невыносим, но я знаком с ним еще с тех давних времен, когда компания только зарождалась и ни его, ни мое имя никому ни о чем не говорили. Гордон Вэй – отличный парень. Правда, лучше не давать ему номер своего телефона, если только у вас дома не стоит автоответчик промышленного класса.

– Это еще почему?

– Он один из тех, кто может думать, только когда говорит. Едва у него возникает идея, ему нужно ее высказать кому угодно, кто согласится слушать. Если желающих не находится – а такое в последнее время происходит все чаще, – автоответчик тоже подойдет. Он наговаривает на них сообщения часами. У одной из его секретарш все обязанности сводятся к тому, чтобы собирать у людей кассеты с автоответчиков, на которые он звонил, переписывать его речи на бумагу и сортировать. На следующий день она кладет ему на стол синюю папку с отредактированными текстами.

– Значит, синюю?

– Теперь вы спросите, почему он не использует магнитофон, – сказал Ричард, передернув плечами.

– Наверное, потому что не любит разговаривать сам с собой, – после недолгих размышлений отозвался профессор. – В этом есть какая-то логика. Вроде бы.

Он взял в рот кусочек только что поданной пикантной свинины, некоторое время жевал в задумчивости, а затем снова отложил в сторону нож и вилку.

– Ну и какова во всем этом роль юного Макдаффа?

– Гордон поручил мне написать для «Эппл Макинтош» программу для составления финансовой отчетности, ведения бухгалтерской документации, мощную, удобную, выразительную. Я спросил, чего конкретно он от меня ждет, и он ответил: «Всего. Хочу для этой машины суперпрограмму – чтоб и пела, и плясала, если понадобится». Поскольку причуды мне тоже свойственны, я воспринял его слова буквально.

Видите ли, комбинациями цифр можно представить все, что угодно: отобразить поверхность, изменить динамический процесс… А бухгалтерская документация в конечном итоге есть не что иное, как комбинации цифр. Поэтому я взял и написал программу, которая делает с этими цифрами все, что угодно. Хотите столбчатую диаграмму – будет столбчатая диаграмма. Хотите секторную или диаграмму рассеивания – нет проблем. Если пожелаете, танцовщицы вокруг секторной диаграммы будут отвлекать внимание от цифр. Или можно, например, представить цифры в виде стайки чаек, а по взмаху крыла каждой птицы определять показатели каждого отдела вашей компании. Великолепно подходит для создания анимационных фирменных знаков.

Но самая смешная фишка в том, что программа представляла счета компании еще и в виде музыкального произведения. По крайней мере мне это казалось смешным. А вот клиентам-бизнесменам понравилось, они все как с ума от нее посходили.

Профессор серьезно посмотрел на него, держа перед собой вилку с кусочком моркови, но не произнес ни слова.

– Понимаете, любая мелодия передается как последовательность или комбинация цифр, – вдохновенно продолжал объяснять Ричард. – Цифры же отображают высоту звука, его длину, сочетания…

– То есть мотив, – подсказал профессор. Морковь все еще оставалась нетронутой.

Ричард усмехнулся:

– Мотив – весьма точное слово. Надо запомнить.

– Так будет проще выразить мысль. – Не попробовав морковь, профессор вернул ее на тарелку и спросил: – Значит, программа ваша имела успех?

– Не в этой стране. Оказалось, что годовые отчеты британских компаний в основном звучат как «Похоронный марш» из генделевского «Саула». Зато японцам она весьма приглянулась. У них вышло множество веселых корпоративных гимнов, которые начинаются очень задорно, но, если уж начистоту, к концу становятся чересчур шумными и скрипучими. Что самое главное, программа отлично показала себя в Штатах и имела коммерческий успех. Впрочем, теперь меня больше всего интересует другое: что будет, если убрать из нее счета? Превратить в музыку цифры, представляющие взмахи крыльев ласточки? Что мы тогда услышим? Точно не жужжание кассовых аппаратов, как того хочется Гордону.

– Как интересно, – сказал профессор.

Наконец он положил кусочек моркови в рот, а затем наклонился вперед и посмотрел на свою новую подружку.

– Уоткин проиграл, – произнес он. – На этот раз самое распоследнее из последних мест достается моркови. Мне жаль, Уоткин, но каким бы противным вы ни были, морковь сегодня бьет все мировые рекорды – она отвратительна.

Девочка хихикнула на этот раз гораздо непринужденнее и улыбнулась Уоткину. Тот изо всех сил старался не вскипеть, но было совершенно очевидно, что сносить насмешки он не привык.

– Пожалуйста, папа, можно сейчас?

Вместе с только что обретенной – хотя и слабой – уверенностью в себе к ней вернулся и голос.

– Потом, – не уступал отец.

– Уже и так много времени прошло. Я засекала.

– Но… – Отец засомневался и тотчас проиграл.

– Мы были в Греции, – тихим, благоговейным голосом произнесла девочка.

– О, в самом деле? – Уоткин слегка кивнул. – Хорошо. В каком-то особом месте или вообще в Греции?

– На острове Патмос, – воодушевилась она. – Там очень красиво. Мне кажется, Патмос – самое прекрасное место на земле. Вот только паромы никогда не ходят по расписанию. Никогда. Я засекала время. Мы опоздали на самолет, но это ничего.

– Ага, на Патмосе, понятно. – Новость Уоткина явно заинтересовала. – Как вы, наверное, догадываетесь, юная леди, грекам недостаточно, что величайшая из культур античного мира обязана своим возникновением им, поэтому они решили взять на себя труд создать и в нашем веке самый грандиозный, можно даже сказать, единственный продукт творческого воображения. Разумеется, я говорю о расписании паромов в Греции. Впечатляющее творение. Любой, кто путешествовал по Эгейскому морю, это подтвердит. Хм, да… Я так думаю.

Девочка нахмурила брови:

– Я нашла вазу…

– Ничего интересного, – торопливо перебил ее отец. – Вы ведь знаете, как это происходит. Каждый, кто впервые приезжает в Грецию, думает, что он сделал открытие. Ха-ха…

Сидящие за столом закивали. Как ни жаль, но с этим трудно было не согласиться.

– Я нашла ее в гавани, в воде, – не сдавалась девочка. – Пока мы дожидались этого чертова парома.

– Сара! Прекрати…

– Ты сам так говорил. Даже еще хуже. Ты называл паром такими словами, которых я не знаю. Я подумала: если здесь соберутся умные люди, то, может, кто-нибудь скажет, правда ли это настоящая древнегреческая ваза или нет. По-моему, она очень старая. Давай достанем ее, папа.

Отец обреченно пожал плечами и начал шарить у себя под стулом.

– А знаете ли вы, юная леди, что на Патмосе написан «Апокалипсис»? Правда, правда. Святым Иоанном Богословом. По-моему, книгу определенно писали в ожидании парома. Да-да. Ведь в начале автор словно пребывает в состоянии задумчивости, как будто приготовился впустую потратить время, скучает в ожидании чего-то и пытается чем-то себя занять, – но затем отчаяние доходит до предела, до галлюцинаций. Мне кажется, все это очень располагает к размышлениям. Возможно, когда-нибудь вы об этом напишете.

Она смотрела на него как на сумасшедшего.

– А вот и ваза, – сказал ее отец и неуклюже водрузил сосуд на стол. – Как видите, ничего особенного. Девочке всего шесть лет, – добавил он, натянуто улыбаясь. – Да, малышка?

– Семь, – отозвалась Сара.

Ваза представляла собой небольшой, округлой формы сосуд около пяти дюймов в высоту и четырех дюймов в самом широком месте, с очень узким, коротким горлышком. Почти наполовину его покрывал слой спекшейся земли, на свободных же от грязи участках просматривалась шершавая красноватая поверхность.

Сара взяла вазу и протянула сидящему справа от нее преподавателю.

– Вы, кажется, умный, – обратилась она к нему. – Скажите, что вы думаете?

Тот взял вазу в руки и с надменным видом перевернул вверх донышком.

– Уверен, если соскоблить отсюда грязь, – заметил он с легкой иронией, – мы увидим надпись «Сделано в Бирмингеме».

– Значит, ваза старая, – принужденно усмехнувшись, вставил отец Сары. – Там уже давным-давно ничего не производят.

– В любом случае, – отозвался преподаватель, – в этом деле я не специалист. Я занимаюсь молекулярной биологией. Кто еще желает взглянуть?

Этот вопрос не встретил особого энтузиазма, однако сосуд все же пошел по рукам и достиг дальнего конца стола. Его разглядывали так и сяк сквозь толстые линзы, очки в роговой оправе, очки-полумесяцы, на него, близоруко щурясь, смотрели те, кто забыл очки в кармане другого костюма, а теперь, вспомнив об этом, вдруг встревожился, как бы костюм не отдали в чистку. Никто не знал, сколько вазе лет, и никого это особо не беспокоило. На лице девочки вновь проступило уныние.

– Пни трухлявые, – буркнул профессор, опять взял серебряную солонку и вытянул вперед руку. – Юная леди! – обратился он к девочке.

– О, только не это, – зашипел археолог Коули, откинулся на спинку стула и прикрыл ладонями уши.

– Юная леди, – повторил профессор, – видите, вот обычная серебряная солонка. И обычная шапка.

– Нет у вас никакой шапки, – угрюмо бросила девочка.

– Ой, одну секундочку.

Профессор ненадолго вышел и вернулся со своей красной лыжной шапочкой.

– Видите, – снова сказал он, – вот обычная серебряная солонка. А вот обычная шерстяная шапка. Я кладу солонку в шапку, вот так, и передаю вам. Следующая часть фокуса целиком и полностью зависит от вас, юная леди.

Он вручил ей шапку, не обращая внимания на сидящих между ними Уоткина и Коули. Сара взяла шапку и заглянула внутрь.

– А где солонка? – Ее глаза округлились.

– Там, куда вы ее положили, – ответил профессор.

– Ага, – сказала Сара, – понятно. Ну и… ничего интересного.

Профессор пожал плечами.

– Да, скромный фокус, но мне нравится, – отрезал он и вновь повернулся к Ричарду. – Так о чем мы с вами говорили?

Ричарда взяла легкая оторопь. Профессор всегда был подвержен резким перепадам настроения, но сейчас создавалось впечатление, будто вся теплота и сердечность покинули его в одночасье. На лице появилось то же рассеянное выражение, что и давеча, когда он был огорошен, увидев Ричарда на пороге своего дома.

Профессор заметил смущение и поспешно улыбнулся.

– Мой дорогой друг! – воскликнул он. – Мой дорогой друг! На чем же я остановился?

– Э-э-э, вы сказали: «Мой дорогой друг»…

– Да, но, по-моему, я собирался сказать что-то еще… Это была прелюдия, если так можно выразиться, короткая токката на тему «какой прекрасный вы человек», чтобы ввести главный предмет моего доклада, содержание которого я, к сожалению, забыл. Вы, часом, не в курсе, о чем я хотел говорить?

– Нет.

– Ах, ну и прекрасно. Если бы все в точности это знали, что было бы толку в моих речах? Итак, что там с сосудом нашей юной гостьи?

Тем временем ваза уже дошла до Уоткина. Тот заявил, что он не специалист и разбирается не в том, из чего древние греки пили вино, а лишь в том, что они в итоге написали. Затем он назвал Коули крупным и уважаемым экспертом и попытался всучить сосуд ему.

– Я говорю, – он повысил голос, – вы уважаемый эксперт, мы все восхищаемся вашими достижениями в области археологии. Да уберите вы руки с ушей, ради всего святого, и взгляните на эту штуковину!

Осторожно, но уверенно Уоткин отодвинул правую ладонь Коули от уха, объяснил, что от него хотят, и вручил вазу. Археолог бегло, но со знанием дела ее осмотрел.

– Да… лет двести, я думаю. Топорная работа. Весьма примитивный образчик в ряду себе подобных. Разумеется, никакой ценности не представляет, – безапелляционно заявил он, поставил вазу на стол и воззрился на старинные портреты, которые почему-то будили в нем злость.

На Сару это подействовало незамедлительно. К тому времени ее и так уже успели разочаровать, теперь же она совсем приуныла. Девочка закусила губу и вжалась в спинку стула, чувствуя себя маленькой и глупой. Отец бросил на нее суровый взгляд и опять извинился за ее поведение.

– Что ж, Букстехуде так Букстехуде, – торопливо произнес он. – Да, старый добрый Букстехуде. Посмотрим, что можно сделать. Скажите…

– Юная леди! – прервал его охрипший от удивления голос. – Оказывается, вы всесильный маг и волшебница!

Все уставились на профессора, этого старого шута. Он держал в руках вазу и с безумным восхищением смотрел на нее, затем медленно перевел оценивающий взгляд на девочку, будто впервые увидел перед собой достойного соперника.

– Я преклоняюсь перед вами, – прошептал он. – И пусть я недостоин обратиться к столь могущественной колдунье, позвольте поздравить вас с прекрасным исполнением магического трюка, очевидцем которого я имею честь быть.

Девочка вытаращила на него глаза.

– Позвольте мне продемонстрировать этим людям свершенное вами чудо, – с серьезным видом попросил он.

Она нерешительно кивнула, и профессор с размаху ударил столь ценную для нее, но принесшую горькое разочарование вазу о стол.

Сосуд раскололся на две неровные части, на скатерть обсыпались куски ссохшейся глины. Одна часть вазы упала на стол, вторая осталась стоять.

Сарины глаза округлились при виде притулившейся среди осколков, грязной, но все же вполне узнаваемой солонки.

– Старый дурак, – пробурчал Коули.

Когда рокот осуждения и недовольства столь дешевым трюком стих – ничуть, правда, не уменьшив благоговейного блеска в глазах Сары, – профессор повернулся к Ричарду и будто бы между прочим спросил:

– Помните, в колледже вы дружили с одним парнем. Давно вы его видели? Ну, у него еще было странное имя, восточноевропейское. Вроде Свлад… Свлад Чьелли. Помните его?

Ричард какое-то время смотрел на него непонимающим взглядом.

– Свлад? – переспросил он. – А, вы хотите сказать, Дирк. Дирк Чьелли. Нет. Мы с ним не поддерживаем отношения. Пару раз я встречал его на улице, вот и все. По-моему, он то и дело меняет себе имена. Почему вы о нем спрашиваете?

Глава 5

Высоко на скале электрический монах продолжал сидеть верхом на терпеливой и безропотной лошади, начинающей все же потихоньку выходить из себя. Из-под капюшона холщовой сутаны монах немигающим взглядом взирал на долину. С долиной у него снова возникла проблема, на этот раз совершенно иного, незнакомого монаху свойства: у него вдруг появились жуткие сомнения.

Сомнения никогда не терзали его долго, но если это все же случалось, они основательно вгрызались в его корневой каталог.

День был жарким; солнце, замерев в подернутом дымкой небе, выжигало серые камни и чахлую, иссохшую траву. Ничто не шевелилось, даже монах. Внезапно в его мозгу что-то зашипело, будто в буферный накопитель попали ошибочные данные.

В монахе пробуждалась новая вера – сперва судорожно, рывками, затем, вспыхнув огромным белым пламенем, она заглушила все предыдущие стойкие убеждения, в том числе и в розовой окраске долины. Он вдруг уверовал, что где-то внизу, примерно в миле от него, вскоре откроется таинственная дверь в неизвестный далекий мир. Дверь, через которую он сможет туда попасть. Удивительно.

И как это ни странно, на этот раз он оказался абсолютно прав.

Лошадь что-то почувствовала, насторожилась и слегка мотнула головой. Столь долгое созерцание каменных глыб едва не ввело ее в транс; она уже и сама была готова поверить, что камни – розовые. Она мотнула головой еще раз, несколько энергичнее.

Монах слегка натянул поводья, ткнул каблуками в бока, лошадь тронулась и стала спускаться. Путь был нелегок. Под ногами, шурша, съезжали вниз коричневые и серые сланцы, кое-где торчали с трудом зацепившиеся корнями за землю бурые и зеленые растения. Разноцветье ничуть не смущало монаха. Теперь он стал старше, мудрее и выбросил глупости из головы. Розовые долины, двуполые столы – все это просто необходимо пройти на пути к истинному просветлению.

Солнце палило нещадно. Монах утер с лица пот и грязь и остановил лошадь, чтобы приникнуть к ее шее и немного передохнуть. Сквозь мерцающее марево он сосредоточенно смотрел вниз, на огромный каменный выступ посреди долины. Монах надеялся – или скорее страстно верил всем своим существом, – что там, за тем выступом, его ждет дверь. Он попробовал всмотреться еще пристальнее, но мешало колыхание раскаленного воздуха.

Монах выпрямился в седле и уже собрался подстегнуть лошадь, как вдруг ему попалось на глаза нечто странное.

На плоской поверхности скалы неподалеку от него – на самом деле так близко, что непонятно, как он раньше этого не заметил, – красовался большой рисунок. Выполнен он был довольно топорно, однако в то же время не без некоторого изящества, и казался очень старым, возможно, даже древним. Краска уже давно выцвела, местами облупилась и пошла пятнами – издали не разглядеть, что именно представлял рисунок. Монах подъехал чуть ближе: похоже на сцену охоты первобытных людей.

Лиловые создания с массой конечностей, по-видимому, были охотниками. С грубыми копьями в руках они неотступно преследовали огромную рогатую тварь в панцире, которую, судя по всему, уже успели ранить. Потускневшие краски почти исчезли. Хорошо просматривались только зубы охотников – они сияли так, словно их белизну не под силу стереть многим тысячам лет. И вообще они заставили монаха вспомнить о собственных зубах и устыдиться, хотя почистил он их не далее как сегодня утром.

Монах и раньше видел подобные рисунки, но только на картинках и по телевизору. Как правило, их находили в пещерах – там они были неподвластны разрушительному действию природы, иначе давно пропали бы.

Он осмотрелся вокруг и обнаружил, что хоть скала и находится не в пещере, рисунок все же худо-бедно защищен от ветра и дождя огромными выступами сверху и по бокам. Впрочем, все равно странно, что он продержался так долго. И еще более странно, что его до сих пор никто не обнаружил. Все пещерные изображения такого рода достаточно известны и всем давно знакомы, однако этот образец наскальной живописи монах встретил впервые.

А вдруг ему посчастливилось сделать великое историческое открытие? Если он вернется в город и расскажет о нем, его встретят с распростертыми объятиями, установят новую материнскую плату и позволят верить… верить… во что? Он замер, зажмурился и тряхнул головой, чтобы устранить очередную системную ошибку.

Все это глупости.

Он верит в существование двери. Ему нужно ее найти. Дверь – это путь в… в…

Дверь – это Путь.

Вот так.

Если нечем крыть, выйти из положения всегда помогут заглавные буквы.

Монах бесцеремонно дернул поводья и продолжил спуск, оказавшийся еще более сложным, чем раньше. Когда через несколько минут они достигли ложа долины, он вдруг немного растерялся: на спекшейся бурой земле действительно лежал бледный розовато-коричневый слой пыли, особенно заметный по берегам вялотекущего ручейка, в который палящее солнце превратило бурную реку. Монах спешился, потрогал пыль, пропустил ее сквозь пальцы. Пыль приятно щекотала ладонь, была очень тонкой и по цвету почти такой же, как его кожа… может, чуточку бледнее.

Взглянув на не сводящую с него глаз лошадь, он понял – хотя и запоздало, – что ее, должно быть, мучит нестерпимая жажда. Монах тоже очень хотел пить, но старался не думать об этом. Он отстегнул от седла фляжку – уже такую легкую, что сжималось сердце, – открутил колпачок, отхлебнул, а затем налил немного воды в горсть. Лошадь жадно втянула воду губами и снова уставилась на него.

Монах печально покачал головой, закрыл фляжку и повесил на место. Небольшой частью разума, где хранились фактические и логические данные, он понимал, что воды надолго не хватит, а без нее надолго не хватит и их с лошадью. И только вера толкала его вперед. Теперь это была вера в существование двери.

Он отряхнул розовую пыль с грубого платья, выпрямился и посмотрел на каменный выступ, до которого оставалось ярдов сто. Ничто не дрогнуло у него в груди. И хотя основная часть его разума была тверда и несокрушима в своем убеждении, что за выступом находится дверь, а дверь – это путь, крошечная часть рассудка, та самая, где хранилась информация о фляжке с водой, все же воскрешала в памяти былые разочарования и пусть и негромко, но настойчиво призывала проявлять осторожность.

Если не пойти и лично не убедиться в существовании двери, придется верить в нее всегда. Его будет тянуть туда как магнитом всю жизнь. (То есть на протяжении того короткого отрезка времени, что от нее останется, – подсказала часть рассудка, помнившая о фляжке.)

С другой стороны, если он решит засвидетельствовать двери свое почтение, а ее там не окажется, то… что тогда?

Лошадь нетерпеливо заржала.

Ответ, разумеется, очень прост. Его снабдили целой монтажной платой для решения этой проблемы; именно для этого он и предназначен. Он будет продолжать верить в ее существование вопреки любым фактам. Для чего же еще нужна вера?

Дверь все равно есть, пусть даже ее и нет.

Он собрался с духом. Дверь там, и он должен к ней подойти, потому что дверь – это путь.

Монах взял лошадь под уздцы и пошел. Путь до двери недолог, а приближаться к ней следует со всей покорностью.

Отважно расправив плечи, он ступал медленно и торжественно и вскоре достиг каменистого выступа. Подошел к нему. Заглянул за угол.

И увидел дверь.

Лошадь, кстати, была весьма этим удивлена.

В благоговейном трепете потрясенный монах рухнул на колени. Он так привык к горьким разочарованиям, преследовавшим его всю жизнь, что был совершенно не готов к такому повороту событий. В системе возник сбой, монах смотрел на дверь отсутствующим взглядом.

В жизни он сталкивался только с огромными, армированными сталью дверями. Они обеспечивали сохранность видеомагнитофонов, посудомоечных машин, ну и, разумеется, дорогостоящих электрических монахов. Эта же дверь была простенькой, деревянной, размером не больше его самого, выкрашена в белый цвет, со слегка поцарапанной медной ручкой, прикрученной с одной стороны чуть ниже середины. Дверь приделали к скале, зачем и почему – неизвестно.

Ни жив ни мертв от страха, бедный монах кое-как поднялся на ноги, боязливо подошел ближе, коснулся двери и тут же отскочил назад, ошарашенный тем, что не сработала сигнализация. Он вновь дотронулся до двери, на этот раз решительнее.

Затем он медленно опустил ладонь на ручку. Опять тишина. На всякий случай обождав минуту, он легонько повернул ручку и почувствовал, как открылся замочный механизм. Монах затаил дыхание. Ни звука. Он потянул дверь на себя, та свободно поддалась. Он заглянул внутрь, но после слепящего солнца ничего не разглядел в темноте. Наконец, едва живой от страха и любопытства, он ступил вперед, таща за собой лошадь.

Спустя несколько минут некто, скрывавшийся доселе за выступом другой скалы, закончил втирать пыль себе в лицо, встал на ноги, потянулся и подошел к двери, отряхивая по пути одежду.

Глава 6

В стране Ксанад благословенной

Дворец построил Кубла Хан… [2]

Чтец явно придерживался той точки зрения, что лучше всего достоинство и величие стихотворения передается, если декламировать его шутовским голосом. Голос то взмывал вверх, то устремлялся вниз, отчего казалось, что слова разбегаются во все стороны и ищут, где бы спрятаться.

Где Альф бежит, поток священный,

Сквозь мглу пещер гигантских, пенный,

Впадает в сонный океан.

Ричард расслабленно откинулся на спинку стула. Как любому выпускнику отделения английского языка и литературы колледжа Святого Седда, стихи ему были давно знакомы, и слова легко всплывали в памяти.

Кольриджу в учебном заведении уделялось поистине огромное внимание, несмотря на всем известный факт его пристрастия к легким наркотикам, под воздействием которых к нему во сне и явилось величайшее творение.

Рукопись поэмы берегли как зеницу ока и извлекали из библиотечного хранилища раз в год – чтобы прочитать на обеде в честь Кольриджа.

На десять миль оградой стен и башен

Оазис плодородный окружен,

Садами и ручьями он украшен.

В нем фимиам цветы струят сквозь сон,

И древний лес, роскошен и печален,

Блистает там воздушностью прогалин.

Интересно, надолго ли это растянется, думал Ричард. Он скосил глаза и с тревогой отметил усердие декламатора. Сперва заунывный голос его раздражал, однако через некоторое время стал успокаивать. Ричард смотрел на ручеек воска, стекающий по оплывшей свече, угасающее пламя освещало остатки еды на тарелках.

Но между кедров, полных тишиной,

Расщелина по склону ниспадала.

О, никогда под бледною луной

Так пышен не был тот уют лесной,

Где женщина о демоне рыдала.

За обедом он позволил себе немного красного вина, и теперь приятная теплота растеклась по телу, разум слегка затуманился. Вопрос профессора внезапно заставил Ричарда задуматься: а действительно, что стало с его бывшим другом?… И вообще, можно ли его так назвать? С Дирком вечно происходили какие-то странные события, непонятным образом взаимосвязанные… По большому счету разумно было бы предположить, что у него есть друзья, однако в самой этой мысли уже ощущалась некая неувязка, как если бы, к примеру, кто-то заявил бы, что Суэцкий кризис вспыхнул из-за булочки.

Свлад Чьелли. Широко известный как Дирк. Нет, скорее не широко, а скандально известный. С ним хотели познакомится, о нем ходили бесконечные слухи – это правда. Но популярным его вряд ли назовешь. Его можно сравнить с серьезной аварией на автотрассе: каждый притормаживает, чтобы приглядеться, но слишком близко подойти никто не решается: чего доброго, обожжет пламенем. Пресловутый – вот подходящее слово. Свлад Чьелли, тот самый пресловутый Дирк.

Он был упитаннее большинства своих сокурсников и страстно любил шляпы (точнее, одну-единственную шляпу), что для молодого человека его возраста было редкостью. Шляпу он носил темно-красного цвета, круглую, с плоскими полями. Как бы ее хозяин ни крутил головой, она всегда удивительным образом удерживалась в горизонтальном положении. Весьма примечательная вещь, которая, впрочем, не подчеркивала достоинств своего обладателя. А вот в качестве абажура для ночника она вполне могла бы послужить стильным и броским декоративным элементом.

Людей как магнитом притягивали к нему слухи, которые он не уставал опровергать и которые брались неизвестно откуда. Похоже, источником служили сами опровержения.

Молва наделила его способностями экстрасенса, унаследованными якобы по линии матери, чья семья, по словам Дирка, жила хоть и в Трансильвании, но в цивилизованном ее уголке. Строго говоря, он ничего не утверждал, а лишь называл все слухи абсолютной чепухой и упорно отметал все предположения, что среди его родни есть летучие мыши, угрожая судебным преследованием каждому, от кого услышит эти злобные выдумки. Тем не менее одеваться он предпочитал в широкое кожаное пальто, а у себя в комнате установил тренажер, предназначенный будто бы для лечения спины. В любое время дня и – что характерно – ночи его могли застать висящим на снаряде вниз головой, при этом он решительно отрицал какие бы то ни было ассоциации с летучими мышами.

С помощью стратегически грамотно построенного опровержения самых невероятных и фантастических слухов ему удалось завоевать себе славу экстрасенса, оккультиста, телепата, колдуна, ясновидца и психосассической летучей мыши-вампира.

Слово «психосассическая» он выдумал сам и сам же категорически отрицал, что оно вообще имеет хоть какой-то смысл.

Пленительное место! Из него,

В кипенье беспрерывного волненья,

Земля, как бы не в силах своего

Сдержать неумолимого мученья,

Роняла вниз обломки…

А еще Дирк постоянно был на мели. Но однажды все изменилось.

Начало переменам положил доверчивый паренек по фамилии Мендер. За эту доверчивость Дирк его, наверное, и выбрал в соседи по комнате.

Стив Мендер заметил, что Дирк, завалившись спать пьяным, разговаривает во сне. Да не просто разговаривает, а бормочет что-то вроде: «Открытие торговых путей… бу-бу-бу… как решающий фактор развития империи… хр-р-р… фьюить… Раскройте тему».

…между этих скал,

Где камень с камнем бешено плясал…

Услышав это впервые, Стив Мендер как ужаленный подскочил в кровати. Второй год обучения близился к концу, на носу – экзамены, а бормотание Дирка поразительно напоминало вопрос из билета по истории экономики.

Мендер на цыпочках подкрался к Дирку и, затаив дыхание, слушал, однако, кроме нескольких несвязных фраз вроде «земля Шлезвиг-Гольштейн» и «франко-прусская война», которые Дирк пробубнил, зарывшись лицом в подушку, разобрать ничего не удалось.

Тем не менее новость распространилась быстро и незаметно, как лесной пожар.

Рождалося внезапное теченье,

Поток священный быстро воды мчал…

Весь следующий месяц Дирк был нарасхват: его приглашали в гости, кормили и поили вином в надежде, что во сне он выдаст хоть немного еще экзаменационных вопросов. Как ни удивительно, чем вкуснее была еда и изысканнее вина, тем реже он засыпал лицом в подушку.

Дирк обернул себе на пользу якобы открывшиеся способности, даже не притязая на их наличие. Услышав истории о своем предполагаемом даре, он скептически смеялся, а порой даже выходил из себя.

И на пять миль изгибами излучин

Поток бежал, пронзив лесной туман,

И вдруг, как бы усилием замучен,

Сквозь мглу пещер, где мрак от влаги звучен,

В безжизненный впадал он океан.

И из пещер, где человек не мерял

Ни призрачный объем, ни глубину,

Рождались крики: вняв им, Кубла верил,

Что возвещают праотцы войну.

Вдобавок ко всему, хоть сам он это и отрицал, во сне Дирк слышал какие-то мелодии, а спустя две недели кто-то вдруг превращал их в очередной музыкальный хит. Впрочем, организовать это нетрудно.

Дирк не прилагал почти никаких усилий к распространению мифов о себе. По натуре он был ленив и, ничем себя не утруждая, лишь позволил доверчивым людям делать всю работу за него. Лень – вот на чем все держалось. Обоснуй он свои сверхъестественные способности подробно и тщательно, у окружающих возникли бы подозрения, и они потребовали бы объяснений. Зато чем туманнее и расплывчатее были его «предсказания», тем охотнее люди ему верили и предавались пустым мечтам.

Со стороны казалось, что Дирку от всего этого нет никакой пользы. В действительности же, если взять да подсчитать, для любого студента ежедневно угощаться за чужой счет еще как выгодно.

Но опять же, разумеется, он сам никогда не признавал свои способности – наоборот, все решительно отрицал.

А потому находился в весьма удобном положении, чтобы в конечном итоге – совсем чуть-чуть – сжульничать.

И тень чертогов наслажденья

Плыла по глади влажных сфер,

И стройный гул вставал от пенья,

И странно-слитен был размер

В напеве влаги и пещер.

Какое странное виденье —

Дворец любви и наслажденья

Меж вечных льдов и влажных сфер.

– Боже правый!.. – Профессор вздрогнул и проснулся.

От вина и заунывного голоса чтеца его сморило, и теперь он удивленно озирался, однако вокруг ничего не изменилось. В огромном зале, в теплой, умиротворенной тишине звенели слова поэмы Кольриджа. Поморщившись, профессор вновь задремал, на этот раз не так глубоко.

Стройно-звучные напевы

Раз услышал я во сне

Абиссинской нежной девы,

Певшей в ясной тишине,

Под созвучья гуслей сонных,

Многопевных, многозвонных,

Ливших зов струны к струне.

О, когда б я вспомнил взоры

Девы, певшей мне во сне

О Горе святой Аборы…

Дирк все же поддался на уговоры погрузиться в гипнотический сон и дать прогноз относительно того, какие вопросы будут в билетах летней сессии.

Идею подсказал он сам, когда принялся перечислять, чего именно не станет делать ни при каких обстоятельствах, только чтобы доказать отсутствие у него предполагаемых и усердно отрицаемых им способностей, пусть даже ему этого очень хочется.

Чтобы раз и навсегда покончить со слухами и доказать, что они – не что иное, как полный абсурд и чепуха, он согласился на гипноз, но на тщательно обдуманных условиях: он запишет предсказание методом автоматического письма, запечатает в конверт и сдаст на хранение в банк. Точность прогноза можно будет проверить только по окончании экзаменов.

Нечего удивляться, что после этого его то и дело просили разрешить взглянуть на предсказания за довольно кругленькую сумму. Такие предложения его возмущали. Он называл их непорядочными…

Дух мой вспыхнул бы в огне,

Все возможно было б мне.

В полнозвучные размеры

Заключить тогда я мог

Эти льдистые пещеры,

Этот солнечный чертог.

Через некоторое время те, кто случайно сталкивался с Дирком в городе, вдруг стали замечать встревоженное, обреченное выражение на его лице. От расспросов он сперва отмахивался, но в конце концов нечаянно обронил, что его матери срочно требуются чрезвычайно дорогие услуги частного дантиста, а денег нет.

С этого времени прием добровольных пожертвований на лечение матери взамен на беглый просмотр предсказанных им экзаменационных вопросов пошел как по маслу, без лишней шумихи.

Затем вдруг выяснилось, что таинственную операцию по силам выполнить одному-единственному хирургу-стоматологу родом из Восточной Европы, проживающему в Малибу. И размеры пожертвований моментально взлетели до небес.

Разумеется, Дирк не допускал и мысли, что все это затеяно только для рекламы его мистических способностей. Он вообще отрицал их наличие и утверждал, что согласился на эксперимент с единственной целью – раз и навсегда опровергнуть все слухи, а если уж люди так хотят верить в его силу, то он – так и быть – сделает им одолжение и позволит заплатить за лечение его горячо любимой больной мамы.

В этой ситуации он должен был выйти сухим из воды.

По крайней мере ему так казалось.

Их все бы ясно увидали

Над зыбью, полной звонов, дали,

И крик пронесся б как гроза:

Сюда, скорей сюда, глядите,

О, как горят его глаза!

Собственно говоря, чтобы на свет появились те самые записанные в состоянии гипнотического сна вопросы, понадобилось минимум усилий. Дирк всего лишь просмотрел билеты предыдущих лет, уловил принцип, по которому они составлялись, и вывел некоторые предположения. Он не сомневался: число совпадений будет достаточно высоким, чтобы обрадовать наивных простачков, и достаточно низким, чтобы усыпить подозрения остальных.

И вроде бы все так и вышло.

Но самое поразительное, что произвело фурор и в конечном итоге привело к его отчислению из Кембриджа и едва не закончилось для него тюрьмой: все предсказанные им экзаменационные билеты совпали с действительными.

Тютелька в тютельку. До последней запятой.

Пред песнопевцем взор склоните,

И этой грезы слыша звон,

Сомкнемся тесным хороводом,

Затем что он воскормлен медом

И млеком рая напоен!

А если вспомнить шквал сенсационных сообщений в прессе! Сначала его изобличали как мошенника и афериста, затем вдруг принялись прославлять как героя, и так несколько раз по кругу, пока всем это не надоело и внимание общественности не переключилось на какого-то хитреца, обставляющего всех подряд в бильярд…

Позже Ричард встречал Дирка время от времени. Тот приветствовал его сначала осторожной ухмылкой, будто проверяя, не желает ли Ричард взыскать с него какой-нибудь прошлый долг, а потом расплывался улыбкой во весь рот в надежде занять немного денег. Дирк то и дело менял фамилии, и Ричард сделал вывод, что он так ведет себя не с ним одним.

В Ричарде вдруг шевельнулось чувство острой жалости: человек, ярко блиставший в тесном университетском кругу, поблек в свете будничных дней. Он задумался, почему так резко и неожиданно, но в то же время так беззаботно и небрежно прозвучал вопрос профессора.

Ричард посмотрел по сторонам: на похрапывающего профессора; притихшую, восторженную Сару; на огромный зал в мерцающих отблесках света; на старинные портреты министров и поэтов – в темноте они были почти неразличимы, лишь то тут, то там, озаренные свечным пламенем, вспыхивали их белозубые улыбки; на заведующего кафедрой английского языка и литературы; на книгу «Кубла Хан» у него в руках; и наконец – исподтишка – на собственные часы. И вновь откинулся на спинку стула.

Чтец дошел до второй, еще более странной части поэмы…

Глава 7

Последний день жизни клонился к вечеру, а Гордона Вэя интересовало только одно – лишь бы на выходные не пошел дождь. Синоптики обещали переменчивую погоду: сегодня ночью туман, в пятницу и субботу днем солнечно, но прохладно, к вечеру воскресенья в отдельных районах возможны ливни. Как раз когда все поедут домой, в город.

Все, кроме Гордона Вэя.

Разумеется, об этом синоптики умолчали, потому что предсказывать такое не входит в их обязанности. Но и гороскоп тоже не сказал ничего определенного: предупредил об аномальной планетарной активности в его знаке зодиака, посоветовал не смешивать желаемое с необходимым, а при решении рабочих вопросов действовать спокойно, решительно и беспристрастно. По непонятной причине в гороскопе забыли упомянуть, что к концу дня Гордон Вэй будет мертв.

Неподалеку от Кембриджа он остановился у небольшой бензоколонки, однако перед тем, как заправиться, несколько минут разговаривал в машине по телефону.

– Ладно, позвоню завтра, – сказал он, – или сегодня, только попозже. А лучше позвони сама. Через полчаса я буду в коттедже. Да, я знаю, этот проект важен для тебя… Да, хорошо, важен для всех, и давай на этом остановимся. Он нужен и тебе, и мне. Конечно, о чем речь… Я и не говорил, что мы перестанем его финансировать. Просто проект дорогостоящий, и нам следует взглянуть на все это спокойно, решительно и беспристрастно. Послушай, может, ты приедешь ко мне, и мы все обсудим?… Ладно, да, я понимаю. Знаю. В общем, подумай об этом, Кейт. Созвонимся. Пока.

Он положил трубку и еще пару минут посидел в машине – просторном, серебристо-сером «мерседесе», какие обычно используют для рекламы. И не обязательно для рекламы самого «мерседеса». Гордон Вэй, брат Сьюзан и работодатель Ричарда Макдаффа, был богатым человеком, основателем и владельцем компании «Новейшие технологии 2». Первая фирма, «Новейшие технологии», прогорела по самой заурядной причине, а с ней вылетели в трубу и все заработанные деньги.

К счастью, ему снова удалось разбогатеть.

«Заурядная причина» состояла в том, что он продолжал заниматься компьютерной техникой, когда каждому подростку в стране уже наскучило возиться с дребезжащими «ящиками». Так что на этот раз он сделал ставку на программное обеспечение. Создав два продукта, один из которых – «Гимн» (второй, еще более рентабельный, так и не увидел свет), компания «Новейшие технологии 2» оказалась единственным британским разработчиком программного обеспечения, которого можно было упомянуть в одном предложении с «Майкрософт» и «Лотус». Пусть это предложение и начиналось со слов «“Новейшие технологии” в отличие от таких крупных американских компаний, как “Майкрософт” и “Лотус”…», но все же! «Новейшие технологии» существуют. А Гордон Вэй – их владелец.

Он вставил кассету в стереомагнитофон. Послышался мягкий, чинный щелчок, и через секунду из восьми динамиков, скрытых за матовыми черными решеточками, полились звуки «Болеро» Равеля, настолько прорисованные и глубокие, что возникало ощущение физического присутствия на ледовой арене [3]. Гордон мягко выстукивал мелодию по оплетке руля и смотрел на приборную доску, на изящные подсвеченные цифры и крошечные огоньки. Спустя некоторое время до него дошло, что на бензоколонке самообслуживание, поэтому придется выходить из машины.

На заправку ушло минуты две. Притопывая ногами от холода, Гордон Вэй залил бак, затем подошел к небольшой обшарпанной будке, заплатил за бензин, прикупил пару местных карт и несколько минут с энтузиазмом рассказывал кассиру о возможных перспективах развития компьютерной отрасли в будущем году. Он выдвинул предположение, что параллельная обработка данных станет основным ключом к поистине высокопроизводительным программам, но глубоко усомнился, что исследования искусственного интеллекта, в частности, с использованием языка ПроЛог, в ближайшем будущем приведут хотя бы к мало-мальски жизнеспособному в коммерческом плане результату, по крайней мере в том, что касается офисной компьютерной среды. На кассира эти разглагольствования не произвели ровно никакого впечатления.

– Очень разговорчивый попался парень, – объяснял тот позже полиции. – Уйди я на десять минут в туалет, он рассказывал бы все это кассовому аппарату. А задержись я еще немного, аппарат бы тоже не выдержал. Да, это точно он, – добавил кассир, снова взглянув на фотографию Гордона Вэя. – У него здесь рот закрыт, вот я его и не признал сперва.

– И ничего подозрительного? Вы в этом абсолютно уверены? – допытывался полицейский. – Ничто не показалось вам странным?

– Нет, я уже говорил: самый обычный покупатель в самый обычный вечер. Такой же, как все остальные.

Полицейский в упор посмотрел на него.

– А вот предположим, если бы вы увидели такое… – Полицейский свел в кучку глаза, вывалил изо рта язык и несколько раз подскочил на месте, крутя в ушах пальцами. – Вы бы тоже не удивились? Что бы вы подумали?

– Ну, э-э-э… – Кассир испуганно отпрянул. – Подумал бы, что вы спятили…

– Хорошо, – сказал полицейский и отложил блокнот. – Просто у всех свои представления о странностях. Понимаете, сэр? Если вы называете вчерашний вечер обычным, то я – прыщ на заднице у тетки маркиза Куинсберри. Официальные показания мы возьмем у вас позже. Спасибо, что уделили время, сэр.

Все это будет потом.

А пока Гордон сунул карты в карман и зашагал назад к машине. В тумане автомобиль покрылся матовым слоем мельчайших капель, что придавало ему очертания… ну, в общем, очертания чрезвычайно дорогого «мерседеса-бенца». Гордон вдруг подумал, что ему всегда хотелось быть обладателем чего-то подобного. Впрочем, он уже давно научился быстро выкидывать из головы такие мысли, потому что ни к чему хорошему они не приводили, а лишь сбивали с толку.

Он по-хозяйски похлопал по капоту, обошел вокруг и как следует нажал на приоткрытую крышку багажника. Раздался приятный щелчок исправного механизма. Вот в чем достоинство всей этой роскоши! В приятных звуках, издаваемых всегда исправными механизмами. Старые как мир ценности – высокое качество и профессиональное мастерство. Тут Гордон вспомнил, что нужно немедленно дать Сьюзан массу поручений, сел в машину и, едва вырулив на шоссе, набрал номер.

– «…оставьте сообщение на автоответчике, и я вам перезвоню. Возможно».

Пи-и-ип.

– Сьюзан, привет. Это Гордон, – произнес он, прижимая плечом трубку к уху. – Еду в коттедж. Сегодня… э-э-э… четверг, сейчас восемь сорок семь вечера. На дороге туман. Послушай, в выходные я жду американцев, они собираются обсудить реализацию второй версии «Гимна», рекламу и все такое… Ты знаешь, хоть я и не люблю тебя об этом просить, но деваться некуда, приходится.

Мне нужно, чтобы Ричард серьезно занялся делом. И не как всегда… Я обращаюсь к нему, он отвечает: «Да, никаких проблем», а сам… Черт! Грузовик ослепил фарами… Что за водители… никогда не выключат дальний свет. Так можно и насмерть разбиться! А на автоответчике осталось бы мое последнее пожелание оснастить фуры автоматическими выключателями дальнего света… Послушай, попроси Сьюзан – я имею в виду не тебя, конечно, а мою секретаршу Сьюзан, – пусть напишет от меня тому типу из департамента окружающей среды: если мы обеспечиваем технику, то с них – юридическое сопровождение. Так будет лучше всем. В любом случае он мне кое-чем обязан, да и к чему весь этот конкурс, если мы не в состоянии дать пинка какому-нибудь прохвосту. Можешь намекнуть, что я всю неделю веду переговоры с американцами.

Кстати… Надеюсь, я не забыл положить ружья. Дались же им эти зайцы, почему американцам всегда так хочется пострелять? Я тут прикупил пару карт: вдруг удастся убедить гостей в пользе долгих пеших прогулок? Может, заодно и мысли о зайцах повыветрятся. Жалко ведь пушистиков. Надо будет заготовить специальный предупредительный знак наподобие тех, что выставляют у них в Беверли-Хиллз. Что-нибудь вроде «Внимание, ведется стрельба».

Сделай пометку для Сьюзан: пусть раздобудет такой знак и приколотит его к заточенной жерди. Воткнем в землю, чтобы зайцы читали. Конечно, я имею в виду секретаршу Сьюзан, не тебя.

Так, о чем я говорил?

Ах да. О Ричарде и второй версии «Гимна». Сьюзан, через две недели состоится бета-тестирование. Ричард уверяет, что все в порядке. Но каждый раз, когда я вхожу к нему в кабинет, у него на экране компьютера одна и та же картинка: диван вертится вокруг своей оси. По словам Ричарда, это важная концепция, но я вижу всего лишь предмет мебели. Людям, мечтающим превратить бухгалтерскую отчетность компании в песню, вряд ли нужен крутящийся диван. Да, и еще. По-моему, пока рано заниматься трансформацией рисунка эрозионной сети Гималаев в пьесу для квинтета флейт.

Теперь о проекте Кейт. Сьюзан, не скрою, он нам дорого встанет и по оплате труда, и по машинному времени. И меня это очень тревожит. Конечно, исследования долгосрочные и важные, но ведь существует вероятность – да-да, всего лишь вероятность, однако нам следует в полной мере все проверить и оценить, – что они ни к чему не приведут… Странно, из багажника слышен какой-то шум. Вроде бы я хорошо его закрыл.

…Так вот, что касается Ричарда. Боюсь, только один человек может узнать, занимается он делом или витает в облаках. И этот человек – Сьюзан. На этот раз я имею в виду, конечно, тебя, Сьюзан, а не свою секретаршу.

Поэтому прошу – хоть мне очень неудобно, честное слово, – но, пожалуйста, повлияй на него. Объясни, как для нас это важно. Он должен понять, что «Новейшие технологии» – развивающаяся коммерческая компания, а не место для постановки опытов. Вечная проблема с этими учеными – выдвинут одну действительно стоящую идею и ждут, что их будут финансировать до скончания века, а сами вычисляют рельеф собственного пупка… Прости, мне нужно остановиться и закрыть багажник. Я сейчас…

Гордон положил трубку на пассажирское сиденье, съехал на обочину, вышел из машины и подошел к багажнику. В это мгновение крышка распахнулась. Некто выскочил из багажника, выстрелом в грудь из двустволки убил его наповал и исчез.

Изумление, испытанное Гордоном Вэем в момент своей внезапной смерти, не идет ни в какое сравнение с тем, как он удивился бы дальнейшим событиям.

Глава 8

– Входите, мой друг, входите.

К квартире профессора на верхнем этаже здания, ютившегося в углу второго внутреннего дворика, вела винтовая лестница. Освещение на лестничной площадке никуда не годилось. Все бы ничего, если бы там горела лампочка, однако лампочка отсутствовала, поэтому дверь едва просматривалась и к тому же была заперта. Профессор пытался отыскать ключ в тяжелой связке, напоминавшей оружие ниндзя, метнув которое можно срубить дерево.

Двойные двери в квартирах преподавателей в старой части колледжа образуют нечто вроде шлюзовых камер. И, как это обычно бывает со шлюзовыми камерами, приходится немало постараться, чтобы их открыть.

Наконец профессору удалось найти ключ от наружной двери – это оказалась прочная дубовая плита, покрытая серой краской и лишенная каких-либо декоративных элементов, если не считать узкой прорези для писем и американского замка. Дальше шла вторая дверь, отделанная ничем не примечательными белыми панелями, с самой заурядной медной ручкой.

– Входите, прошу вас, – повторил профессор, нащупывая выключатель.

В темноте тлеющие угольки в камине отбрасывали красные блики на стены, но электрический свет в одно мгновение залил комнату и разрушил магическое очарование. Профессор нерешительно потоптался у порога, будто хотел в чем-то удостовериться, но наконец суетливо и даже как-то радостно сделал шаг вперед.

Просторная гостиная с панелями на стенах была обставлена слегка пообтрепавшейся мебелью, которая, впрочем, вполне справлялась с основной своей задачей – придать помещению уют. У дальней стены стоял массивный стол красного дерева с толстыми кривыми ножками, заваленный книгами, подшивками газет, папками и норовящими развалиться стопками бумаг. Там же, к удивлению Ричарда, гордо и особняком лежали старые бухгалтерские счеты.

Рядом со столом ютились невысокое бюро в стиле ампир – весьма ценная вещь, не будь она такой обшарпанной, – и пара изысканных стульев эпохи королей Георгов, за ними – величавый книжный шкаф викторианского периода. Словом, сразу видно, что здесь живет университетский преподаватель: на стенах карты и гравюры, на полу потертый, выцветший ковер. Создавалось впечатление, что хозяин давным-давно ничего в этой комнате не двигал и не менял. Похоже, так оно и было.

Насколько Ричард помнил по предыдущим своим визитам, одна из дверей в комнате вела в кабинет, уменьшенную копию гостиной: повсюду еще более высокие кипы книг и стопки бумаг, готовые обрушиться в любое мгновение, мебель, пусть старинная и дорогая, усеяна следами от чашек с чаем и кофе и уставлена самими чашками.

Через вторую дверь можно было попасть в тесную и довольно скромно оборудованную кухню, а оттуда винтовая лестничка вела в спальню и ванную комнату.

– Присаживайтесь на диван и попробуйте устроиться поудобнее, – гостеприимно суетился профессор. – Не знаю только, удастся ли вам. Мне все время кажется, что его набили капустными листьями вперемешку с ножами и вилками. – Он серьезно посмотрел на Ричарда. – У вас дома хороший диван?

– Ну, вообще-то да, – рассмеялся тот.

– Правда? – глубокомысленно произнес профессор. – Интересно, где вы его купили? У меня с диванами всегда проблемы. Ни разу в жизни не было удобного. А ваш вам нравится?

Лицо профессора неожиданно приобрело слегка удивленное выражение – он вдруг увидел серебряный поднос с графином вина и тремя бокалами.

– Странно, что вы об этом спросили, – сказал Ричард. – Я еще ни разу на него не присел.

– Весьма мудрое решение! – одобрил профессор. – Весьма.

Ему вновь пришлось повозиться с мантией, чтобы снять верхнюю одежду.

– Не то чтобы я сам этого не хотел, – пустился в объяснения Ричард, – просто диван неожиданно застрял в лестничном пролете на полпути к моей квартире. Грузчики крутили его так и сяк – все зря. Что любопытно, теперь его не протолкнуть не только вперед, но и назад тоже. Так что на него не присядешь.

– Да, удивительно, – согласился профессор. – Никогда не доводилось сталкиваться с математикой безвозвратно застрявших диванов. Чем не новая область исследований? А со специалистами по пространственной геометрии вы не советовались?

– Я нашел лучшее решение. Позвал соседского мальчишку, который раньше мог собрать кубик Рубика за семнадцать секунд. Он сел на лестницу, больше часа изучал положение дивана, прежде чем объявить, что тот застрял бесповоротно. Впрочем, мальчишка повзрослел, и голова у него, вероятно, забита не тем, но его ответ все равно меня озадачил.

– Продолжайте, мой друг, все это очень интересно… Однако прежде позвольте вас чем-нибудь угостить. Может, портвейна? Или коньяку? По-моему, портвейн вам больше придется по душе, его хранят в университетских погребах с тридцать четвертого года. Напиток высочайшего качества, вы такой не пробовали… да и коньяка, честно говоря, у меня нет. А может, кофе? Или другого вина? Есть бутылочка великолепного марго, все никак не находилось повода ее откупорить… Правда, ей бы постоять открытой часика два. Это не означает, что я… Хотя нет, – торопливо добавил он, – марго мы лучше сегодня трогать не будем.

– Если не возражаете, я бы выпил чаю, – пришел ему на помощь Ричард.

Профессор удивленно поднял брови.

– Серьезно?

– Мне еще вести машину.

– И то правда. Тогда я ненадолго отлучусь на кухню. Мне оттуда все хорошо слышно, устраивайтесь поудобнее на моем диване и продолжайте рассказывать о своем. Так давно, вы говорите, он застрял?

– Недели три назад, – ответил Ричард, усаживаясь. – Конечно, я мог бы его распилить на части и выбросить, но должно же быть какое-то логическое объяснение. К тому же это заставило меня задуматься вот о чем: прежде чем покупать мебель, нужно точно знать, не застрянет ли она на лестнице или в проеме. Поэтому я построил трехмерную модель на компьютере, и пока мой компьютер говорит: выхода нет.

– Что-что он говорит? – переспросил профессор, наливая воду в чайник.

– Что ничего нельзя сделать. Я задал команду: рассчитать способ вызволить диван, компьютер ответил, что это невозможно. Я не поверил, но он подтвердил ответ. Тогда я изменил запрос: каким образом диван установили в теперешнее положение? Компьютер утверждает, что этого не могло произойти, если не были основательно раздвинуты стены. Мистика какая-то. Значит, либо что-то непонятное со стенами, либо барахлит программа, – со вздохом заключил Ричард. – А вы как думаете?

– Вы женаты? – крикнул из кухни профессор.

– Что? А, я понимаю, о чем вы. Диван почти месяц стоит на лестнице… Нет, не женат, но девушка у меня есть.

– Да? А чем она занимается?

– Она виолончелистка. Не скрою, из-за дивана мы немного поссорились, и она даже уехала жить обратно к себе, пока я с ним не разберусь. Она…

Ричард вдруг опечалился, встал и принялся бродить по комнате. Он поворошил угли в почти погасшем камине и подбросил дров, чтобы хоть немного согреться.

– Вообще-то Сьюзан – сестра Гордона, – наконец произнес он. – Но они такие разные. По-моему, она не в восторге от компьютеров. Да и отношение брата к деньгам ей тоже не нравится. Впрочем, я ее не виню, она и половины всего не знает.

– Половины чего она не знает?

Ричард вздохнул:

– Скажем так, это касается проекта, который впервые сделал прибыльной программную разработку компании. Она называлась «Интеллект» и была своего рода блестящей находкой.

– Что это за программа?

– Ну, одним словом, программа обратного действия. Забавно, но большинство прекрасных идей представляют собой всего лишь давно известную мысль, просто вывернутую наизнанку. Понимаете, к тому времени уже было написано множество программ, помогающих принять решение путем тщательного упорядочения и анализа всех составляющих. У всех у них один общий недостаток: решение, на которое указывают тщательно упорядоченные и проанализированные факты, далеко не всегда совпадает с тем, чего желали достичь вы.

– Да-а-а-а… – раздался голос профессора из кухни.

– В общем, Гордону пришла гениальная идея: написать программу, позволяющую сначала задать желаемое решение и только потом внести в нее все имеющиеся факты. Задача (а с ней программа справлялась виртуозно) – построить вероятные логические цепочки, соединяющие исходные данные и вывод. И это, скажу я вам, сработало на все сто. Гордон почти сразу купил себе «порше», хотя до этого был на мели и совсем не умел водить машину. Менеджер в банке не нашел, к чему придраться. Даже когда три недели спустя Гордон умудрился списать свой долг.

– Потрясающе! Программа, наверное, расходилась на ура?

– Нет. Не успели продать ни одного экземпляра.

– Вы меня заинтриговали. Похоже, отхватили поистине большой куш?

– Да, – нерешительно произнес Ричард. – Проект целиком и полностью выкупил Пентагон. Эта сделка невероятно упрочила финансовое положение «Новейших технологий». А вот за моральные устои компании я бы не поручился. Недавно мне довелось анализировать аргументы, выдвигаемые в пользу развязывания звездных войн, и, должен сказать, схема алгоритмов вполне ясна, если вы знаете, чего хотите.

Вообще же, наблюдая последние два года за стратегией Пентагона, могу с достаточной уверенностью заявить, что в военном флоте США используют вторую версию, в то время как в распоряжении ВВС по какой-то причине всего лишь экспериментальная версия «Интеллекта». Странно все это.

– А у вас не сохранилось копии?

– Конечно, нет, – вскинулся Ричард. – Для чего мне? И потом, когда Пентагон что-то покупает, он забирает все: до единой циферки кода, до единого диска и тетрадки с записями. Я рад, что мы распрощались с программой. Если это действительно так. У меня полно дел со своими проектами.

Еще раз поворошив угли в камине, Ричард вдруг задумался, зачем сюда пришел, ведь у него столько работы. Гордон не устает напоминать: уже пора выдать новую суперверсию «Гимна», чтобы в полной мере использовать возможности «Макинтош-2», а у него все никак не дойдут руки. Что же до модуля преобразования индексов Доу-Джонса в данные формата MIDI – цифрового интерфейса музыкальных инструментов, – Ричард просто пошутил, однако Гордон, само собой, воспринял идею всерьез и стал настаивать на ее реализации. Здесь сроки тоже поджимали, а до завершения еще далеко.

И вдруг он отчетливо понял, почему сидит в гостях. Просто сегодня приятный вечер, даже если не совсем ясны причины, по которым профессор так хотел с ним встретиться.

Ричард взял со стола две книги. По всей видимости, этот стол использовался и в качестве обеденного: пусть стопки книг выглядели так, словно лежали тут вечно, однако пыли вокруг них не было. Значит, их время от времени отодвигали.

Наверное, подумал он, тем, кто всю жизнь провел в тесном мирке кембриджского колледжа, временами нестерпимо хочется поболтать с кем-нибудь извне. Профессор, конечно, славный старик, но сегодня за обедом коллеги явно дали понять, что сыты его чудачествами по горло, тем более у них и собственных не перечесть.

Ричарда немного тревожили мысли о Сьюзан. Впрочем, к ним он уже привык.

В одной из книг, старой и потрепанной, рассказывалось о привидениях в доме пастора в Борли, слывшем излюбленным местом призраков в Англии. Корешок изрядно пообтрепался, фотографии посерели и расплылись, и уже невозможно было что-то на них различить. Ричард сперва решил, что одна из них – удачный (или удачно сфальсифицированный) снимок привидения, но подпись гласила, что это портрет автора.

Вторая книжка, значительно новее, по странному совпадению оказалась путеводителем по островам Греции. От нечего делать Ричард ее пролистал, и вдруг из нее выпал какой-то листок.

– Вам с бергамотом или китайский? – крикнул из кухни профессор. – А может, индийский? Или в пакетиках? Хотя он весь в пакетиках. И не очень свежий.

– Индийский, если можно, – отозвался Ричард и поднял листок.

– С молоком?

– Да, пожалуй.

– Один кусочек или два?

– Один, пожалуйста.

Вкладывая листок обратно в книгу, Ричард заметил, что на нем торопливым почерком сделана довольно странная надпись: «Вот обычная серебряная солонка. Вот обычная шапочка».

– Сахар?

– Простите, что? – встрепенулся Ричард и быстро положил книгу на место.

– Шутка, – весело сказал профессор. – Так я иногда проверяю, слушают ли меня.

Сияя гостеприимной улыбкой, он появился из кухни с маленьким подносом, на котором стояли две чашки. Внезапно поднос выпал из его рук, чай пролился на ковер. Одна из чашек раскололась, вторая отскочила под стол. Бледный и испуганный профессор прислонился к дверному косяку.

Ричард растерялся и какое-то время не мог сообразить, как реагировать. Когда он все-таки бросился на помощь, старик уже пришел в себя, стал извиняться и предложил заварить еще чаю. Ричард усадил его на диван.

– Как вы? – беспомощно спросил он. – Может, вызвать врача?

Профессор отмахнулся:

– Все в порядке, я отлично себя чувствую. Какой-то звук напугал меня. Наверное, показалось. Просто устал, пока заваривал чай. Сейчас отдышусь немножко… Думаю, капелька… э-э-э… вина придаст мне сил. Мне жаль, мой друг, я не хотел вас напугать.

Он указал на графин с портвейном. Ричард торопливо наполнил бокал, протянул ему и недоуменно спросил:

– Что это был за звук?

В это мгновение откуда-то сверху донесся шорох и непонятный шум, похожий на тяжелое дыхание.

– Вот… – прошептал профессор и выронил из рук бокал. Наверху кто-то топал ногами. – Вы слышали?

– Да, слышал.

Ответ, казалось, успокоил старика.

Ричард с беспокойством посмотрел на потолок.

– Там кто-то есть? – спросил он.

Вопрос глупый, но не задать его он не мог.

– Нет, – ответил профессор таким тихим и испуганным голосом, что Ричарда взяла оторопь, – никого. Там никого не должно быть.

– Тогда…

Профессор с трудом встал на ноги, однако на лице его была написана необычайная решимость.

– Я должен туда подняться, – спокойно произнес он. – Должен. Прошу вас, подождите меня здесь.

– Послушайте, что происходит? – Ричард преградил ему путь. – Думаете, к вам забрался вор? Давайте-ка лучше я поднимусь и проверю. Наверняка это просто сквозняк.

Он и сам не знал, зачем сказал это. Было совершенно ясно, что сквозняк тут ни при чем. Пусть иногда сквозняки и похожи на тяжелое дыхание, но уж топать ногами они вряд ли станут.

– Нет, – возразил старик, деликатно, но настойчиво отодвигая его в сторону. – Я должен сам.

Ричарду ничего не оставалось, как последовать за ним через узкий коридорчик в тесную кухню. Оттуда наверх вела деревянная лестница с расшатанными и потертыми ступеньками.

Профессор щелкнул выключателем и с мрачным сомнением посмотрел на тусклую одинокую лампочку, осветившую лестницу.

– Ждите здесь, – сказал он и поднялся на две ступеньки.

Затем обернулся и очень серьезно посмотрел на Ричарда.

– Мне жаль, что вам пришлось столкнуться с этой… стороной моей жизни. Однако уже ничего не поделаешь, и мне остается лишь попросить вас об одном одолжении. Я не знаю, что ждет меня наверху. Вернее, не знаю в точности. Возможно, я по глупости сам навлек на себя эти неприятности своими… увлечениями, а может, я здесь – невинная жертва. В первом случае мне винить некого, кроме самого себя. Как врачу, который не в силах бросить курить. Или, хуже того, экологу, не сумевшему отказаться от автомобиля. В последнем же – я просто надеюсь, что вас это никак не затронет.

Просьба моя заключается в следующем. Если я вернусь сюда – а это, надеюсь, обязательно случится – и что-то в моем поведении вам вдруг покажется странным, к примеру, я буду не в себе, то прошу вас, навалитесь на меня и крепко прижмите к полу. Вы поняли? Ваша задача – не дать мне сделать то, что я попытаюсь сделать.

– А как я пойму? – недоверчиво спросил Ричард. – Простите за столь глупый вопрос, но как я узнаю?…

– Вы все поймете, – уверил профессор. – А теперь ступайте в гостиную и ждите. И не забудьте закрыть дверь.

Ричард недоуменно покачал головой и вышел из кухни. В большой неприбранной комнате он слушал, как тяжело и неторопливо преодолевает ступени профессор, шаги напоминали монотонное тиканье старинных часов.

Наконец старик добрался до верхней площадки. Повисла тишина. Секунды шли одна за другой: пять, десять, двадцать… Затем послышались те же звуки, что так напугали профессора, – шум и тяжелое дыхание.

Ричард быстро подошел к двери, но не открыл ее. Холод в гостиной усиливал чувство нарастающей тревоги. Ричард тряхнул головой, чтобы избавиться от неприятного ощущения, и вдруг замер, когда кто-то вновь затопал и остановился.

Немного погодя протяжно заскрипела дверь: ее открывали дюйм за дюймом, пока не распахнули полностью.

И наступила долгая, очень долгая тишина.

Наконец дверь медленно закрылась.

Кто-то опять пересек площадку и остановился. Ричард, не сводя глаз с двери, немного отошел назад. Шаги опять послышались на лестнице: кто-то медленно и осторожно спустился. Через несколько секунд ручка повернулась, и в гостиную как ни в чем не бывало вошел профессор.

– Все в порядке, – спокойно сказал он. – Просто в ванной стоит лошадь.

Ричард бросился на него, повалил с ног и прижал к полу.

– Нет, – ловя ртом воздух, запротестовал профессор, – не надо, отпустите меня, со мной все в порядке, черт побери! Это всего лишь лошадь, самая обыкновенная.

Он без особого труда спихнул с себя Ричарда, сел и, отдуваясь, провел рукой по жидким волосам. Немало озадаченный Ричард стоял рядом и с опаской наблюдал за ним. Наконец он отодвинулся, помог профессору подняться на ноги и сесть на стул.

– Просто лошадь, – повторил профессор и отряхнул одежду. – Но все равно спасибо, что приняли мои слова всерьез.

– Лошадь?

– Да.

Ричард вышел из гостиной, осмотрел лестницу и вернулся.

– Значит, лошадь? – опять переспросил он.

– Совершенно верно… Погодите! – Профессор попытался остановить Ричарда, который явно вознамерился убедиться во всем собственными глазами. – Ну ее. Пусть будет как есть. Это ненадолго.

Ричард в изумлении уставился на него:

– Значит, у вас в ванной стоит лошадь, а вы говорите, что все нужно оставить как есть?

Профессор растерянно заморгал.

– Послушайте, – наконец произнес он, – простите, если я вас… напугал. Вы испытали легкое потрясение. Это иногда бывает, мой друг, не стоит расстраиваться. Да в мое время и не такое случалось! Батюшки, чего только мне не довелось повидать… А тут всего-навсего лошадь. Я потом схожу и выпущу ее. Давайте лучше выпьем, это поможет поднять настроение.

– Но… как она туда попала?

– Как, как… Наверное, вошла через открытое окно.

Ричард – не в первый и не в последний раз – посмотрел на него, подозрительно сощурив глаза.

– Вы это специально делаете, да?

– Что делаю, друг мой?

– Я не верю, что у вас в ванной лошадь, – вдруг заявил Ричард. – Я не знаю, ни что там, ни чем вы занимаетесь, ни для чего вы меня сюда позвали, но я не верю, что у вас в ванной лошадь.

Не обращая внимания на дальнейшие протесты профессора, он решительно зашагал наверх по лестнице.

Ванная комната была небольшой.

Старинная отделка из декоративных дубовых филенок на стенах вполне могла оказаться весьма дорогостоящей, если вспомнить, сколько лет этому зданию и что оно собой представляет. Однако больше ничего примечательного в глаза не бросалось.

На полу – старый, потертый линолеум в черно-белую клетку, маленькая ванна, чистая, но с застарелыми пятнами и сколами, и крохотная раковина, на ней – стакан с зубной щеткой и пастой. К бесценным стенным панелям над раковиной привинчен жестяной шкафчик. По всей видимости, краску на нем уже не раз обновляли, а по краям зеркальной дверцы от сырости пошли темные пятна. Унитаз был оснащен старомодным чугунным бачком с цепочкой. В углу стоял деревянный шкаф кремового цвета, рядом с ним венский стул с аккуратной стопкой обветшалых полотенец. А большую часть пространства занимала лошадь.

Ричард удивленно уставился на нее, она смерила его оценивающим взглядом. Он слегка покачнулся. Она стояла как вкопанная. Спустя какое-то время лошадь стала смотреть на шкаф. Во взгляде ощущалось если не удовольствие, то по крайней мере смирение и готовность покорно ждать, когда ее отведут в другое место. А еще казалось… что же это было?

Лошадь купалась в струившемся сквозь окно лунном свете. Крохотное окно действительно было распахнуто настежь, однако находилось оно на втором этаже – вряд ли лошадь воспользовалась таким мудреным способом проникнуть в ванную.

Само животное тоже выглядело странно. Впрочем, странность эта вполне объяснялась уже тем, что лошадь стояла в ванной университетского здания. Вот, пожалуй, и все.

Ричард нерешительно протянул руку и похлопал животное по шее. Шерсть была блестящей и ухоженной, шея – упругой. Она будто бы слегка изогнулась: в лунном свете все кажется удивительным. Лошадь чуть заметно тряхнула гривой, но особо не противилась, когда он прикоснулся к ней.

Не встретив возражений, Ричард снова потрепал гриву и почесал лошади морду. И вдруг увидел в дальнем углу комнаты еще одну дверь. Он осторожно обошел лошадь, приблизился к той двери, немного постоял в задумчивости и попробовал ее отворить.

Дверь вела в спальню профессора – небольшую комнату, где в беспорядке валялись книги и обувь и стояла узкая кровать. Здесь была еще одна дверь, выходившая на лестничную площадку.

И на самой площадке, и на ступенях Ричард заметил свежие царапины – вероятно, лошадь кто-то тащил сюда по лестнице. Сам бы он ни за что не хотел попробовать это проделать, а еще меньше хотел оказаться на месте лошади. Однако все выглядело именно так.

Но зачем и кому это понадобилось?

Ричард в последний раз взглянул на лошадь, которая тоже в последний раз взглянула на него, и спустился по лестнице.

– Да, действительно, – сказал он профессору. – У вас в ванной стоит лошадь. Поэтому я согласен немного выпить.

Он плеснул немного портвейна себе, потом профессору, который с бокалом в руках задумчиво глядел на огонь в камине и был явно не прочь, чтобы ему налили еще.

– А ведь я приготовил три бокала, – весело сказал профессор. – Все никак не мог понять зачем, а теперь вспомнил. Вы ведь меня спрашивали, можно ли прийти с подругой. Похоже, не вышло, и судя по всему, из-за дивана. Ничего, такое иногда случается. Ой-ой, не так много, а то прольете.

Все мысли о лошади тотчас вылетели у Ричарда из головы.

– Разве я спрашивал? – удивился он.

– О да. Я точно помню. Вы специально мне перезвонили. Я еще ответил, что это было бы замечательно, и очень обрадовался. На вашем месте я бы распилил диван. Никакая мебель не стоит того, чтобы из-за нее рисковали счастьем. Хотя… возможно, ваша подруга посчитала, что вечер будет жутко скучным, и решила заняться чем-нибудь повеселее, например, помыть голову. Знаю, я и сам поступил бы точно так же. Будь у меня шевелюра побольше, ни за что не стал бы участвовать в этом жалком сборище.

Настала очередь Ричарда бледнеть и удивляться.

Да, он предполагал, что Сьюзан не захочет с ним пойти.

Да, он предупредил ее, что будет невыносимо скучно. Но она настаивала. Говорила, что там ей хотя бы представится шанс увидеть его лицо не в свете от экрана компьютера. Он согласился и обещал взять ее с собой.

Только потом обо всем забыл. И не заехал за ней.

– Разрешите воспользоваться вашим телефоном, – попросил он профессора.

Глава 9

Гордон Вэй лежал на земле, не зная, что предпринять дальше.

Он умер. В этом сомнений почти не было. В груди – чудовищная дыра, однако кровь из нее сейчас уже стекала тоненькой струйкой. Ни грудная клетка, ни остальные части тела не шевелились.

Гордон посмотрел вверх и по сторонам, и ему стало ясно: чем бы он сейчас ни двигал, это не было частью его тела.

Медленно наполз туман, но понятнее ничего не стало. В некотором отдалении в траве дымился его дробовик.

Он так и продолжал лежать, будто мучимый бессонницей в четыре часа утра: заснуть невозможно, но и заняться тоже нечем. Неспособность отчетливо мыслить скорее всего объяснялась тем, что он только что испытал потрясение. Непонятно, впрочем, почему он совсем не потерял способность мыслить.

В извечном споре о том, что ждет человека после смерти – рай, ад, страдание или полное исчезновение, – несомненен лишь один тезис: каждый узнает ответ, как только умрет.

Гордон Вэй умер, но не имел ни малейшего представления, что делать дальше. Ему никогда не доводилось сталкиваться с такой ситуацией.

Он сел. Сидящее тело казалось ему таким же реально существующим, как и то, которое остывало на земле, отдавая тепло своей крови прохладному ночному воздуху.

Продолжая эксперимент, Гордон медленно и неуверенно попробовал подняться на ноги. Земля будто поддерживала его, взяла на себя его вес. Но затем вдруг обнаружилось, что веса в нем нет. Он нагнулся, чтобы потрогать почву, и почувствовал некое упругое сопротивление, подобное ощущению, когда пытаешься взять что-то онемевшими пальцами. Рука затекла. Ноги тоже, и вторая рука, и все тело, и голова.

Тело умерло. Почему не умер мозг, Гордон не знал.

Он застыл, охваченный ужасом; клубы тумана медленно плыли сквозь него.

Позади в нелепой позе неподвижно распростерлось мертвенно-бледное тело, и ему невыносимо хотелось содрогнуться. Или скорее хотелось, чтобы содрогнулось тело. Которого у него больше не было.

Внезапно он вскрикнул, однако не услышал ни звука. Он дрожал, но не ощущал дрожи.

В машине играла музыка и горел свет. Он пошел к ней. Попытался сделать это уверенно, но походка была нетвердой, слабой, неустойчивой и – да чего уж там! – призрачной. Земля едва ощущалась под ногами.

Дверца со стороны водительского кресла все еще была открыта: он вышел всего лишь на пару секунд – захлопнуть багажник.

Каких-то две минуты назад он жил. Был человеком. Рассчитывал быстро вернуться в машину и ехать дальше. Две минуты – и позади целая жизнь.

«Разве это не безумие?» – думал Гордон.

Он обошел дверь и посмотрел в зеркало.

Выглядел он в точности как и всегда. Только сильно напуганным, что неудивительно. Но это без сомнений был он. Наверное, все происшедшее ему привиделось, какой-то кошмар наяву. Его неожиданно посетила мысль: нужно подышать на зеркало.

Ничего. Ни единой капельки. Веский аргумент для докторов. По телевизору показывали: нет на зеркале пара – значит, нет дыхания. А может, с волнением подумал он, все дело в подогреве зеркал? Продавец так нахваливал машину: подогрев, электроника, сервопривод… А может, зеркала цифровые? И в этом все дело? Цифровые, подогреваемые зеркала с сервоприводом, с компьютерным управлением. Незапотевающие…

В голову лезет всякий вздор. Он медленно повернулся и опять с опаской глянул на тело с разверзнутой грудью. Действительно, веский аргумент для докторов. Даже если бы это тело принадлежало другому человеку, смотреть было бы страшно, а оно принадлежит ему самому…

Он мертв. Мертв… мертв…

Гордон хотел, чтобы слово прозвучало погребальным звоном, но не вышло. Это не фонограмма к фильму, он просто мертв – и все.

Не в силах оторвать потрясенного взгляда от собственного трупа, он вдруг пришел в ужас от застывшего на лице глупого выражения.

Разумеется, это было вполне объяснимо. Любой, кого застанут врасплох выстрелом в упор из его же собственного ружья, когда он закрывает багажник собственной же машины, будет выглядеть именно так. Тем не менее мысль, что его увидят с такой нелепой миной, Гордону не понравилась.

Он опустился на колени рядом с трупом в надежде придать лицу выражение горделивое или хотя бы не столь безнадежно тупое.

Задача оказалась практически невыполнимой. Он попробовал потянуть свою до боли знакомую кожу, но не получалось как следует за нее ухватиться: все равно что затекшими руками лепить из пластилина, когда пальцы не соскальзывают, а утопают в нем. В данном случае пальцы утопали в лице.

Его захлестнули отвратительные чувства страха и злости на собственное жалкое бессилие, и внезапно он обнаружил, что душит и яростно трясет свое неподвижное тело. Гордон испуганно отшатнулся: теперь труп мало того что выглядел тупо, но вдобавок зловеще ухмылялся и косил глазами. А на шее багровыми цветами распустились синяки.

Гордон всхлипнул. На этот раз звук, отдаленно напоминающий стон, вырвался из глубин того, во что он внезапно превратился. Закрыв лицо руками, он попятился к машине и рухнул на сиденье. Машина приняла его сухо и холодно, как тетка, которая не одобряет последние пятнадцать лет жизни племянника, а потому, угощая его стаканчиком хереса, старательно отводит взгляд.

Может, стоит вызвать врача?

Выкинув из головы нелепую мысль, он остервенело вцепился в руль, но руки проскользнули мимо. Гордон попытался переключить передачи, однако все закончилось тем, что он забился в отчаянии, так и не сумев ни ухватиться за рукоятку, ни сдвинуть ее.

Легкую оркестровую музыку из стереосистемы терпеливо слушала по-прежнему брошенная на пассажирском сиденье телефонная трубка. До Гордона вдруг дошло, что он все еще соединен с телефоном Сьюзан – ее автоответчик не отключался, пока на другом конце не дадут отбой. Значит, у него все еще есть контакт с миром.

Гордон тщетно пытался схватить трубку, но все закончилось тем, что он сам склонился над микрофоном.

– Сьюзан! – кричал он хриплым, похожим на отдаленный вой голосом. – Сьюзан, помоги! Помоги мне ради всего святого. Сьюзан, я умер… умер… Я умер… и теперь не знаю, что делать…

В отчаянии он расплакался и прильнул к трубке, как ребенок, который, ища утешения, льнет к одеялу.

– Помоги мне, Сьюзан… – крикнул он еще раз.

– Пи-и-ип, – раздалось из телефона.

Гордон посмотрел на аппарат. Похоже, ему все-таки удалось нажать какую-то кнопку, после чего связь прервалась. Он принялся лихорадочно хватать трубку, но та неизменно проскальзывала сквозь пальцы и продолжала неподвижно лежать на сиденье. У него не получалось к ней притронуться. Не получалось надавить на кнопки. В порыве гнева он швырнул трубку в лобовое стекло. Как ни странно, это у него вышло прекрасно. Трубка ударилась о стекло, срикошетила обратно в кресло, отскочила, плюхнулась между сиденьями и осталась совершенно равнодушна к дальнейшим попыткам взять ее в руки.

Какое-то время Гордон просто сидел и медленно качал головой. Страх постепенно уступал место ощущению неизбывной тоски.

Мимо пронеслись несколько машин, но никто из водителей не обращал внимания на стоящий у обочины «мерседес». Труп лежал на траве немного поодаль, и свет фар просто не успевал выхватить его в ночи. Никто и подавно не заметил, как тихо плачет за рулем призрак.

Сколько он так просидел, неизвестно. Он не задумывался о времени, знал лишь, что идет оно не слишком быстро. У него было мало причин следить за его ходом. Холода он не чувствовал. В сущности, он уже даже не мог вспомнить это ощущение, просто понимал, что сейчас ему должно быть холодно.

Наконец он вышел из ступора. Надо что-то предпринимать, но что? Пожалуй, стоит попробовать добраться до коттеджа. Непонятно только – зачем. Ему просто необходимо чем-то себя занять. Чтобы преодолеть эту ночь.

Собравшись с силами, он выскользнул из машины, при этом ступня и колено легко прошли сквозь дверь. Он оглянулся, чтобы еще раз посмотреть на тело. Оно исчезло.

Будто с него недостаточно потрясений. Он безотрывно смотрел на сырую, примятую траву.

Его тело исчезло.

Глава 10

При первой же возможности Ричард откланялся.

Он от всей души поблагодарил профессора за чудесный вечер, попросил не стесняться и звонить всякий раз, когда тот будет в Лондоне, и справился, не может ли он чем-нибудь помочь с лошадью. Нет? Ну, если вы так уверены, то еще раз большое спасибо и до свидания.

Ричард немного постоял в задумчивости, пока дверь не закрылась окончательно.

За то короткое время, что лестничную площадку освещала лампочка из квартиры профессора, он не заметил на половицах никаких следов. Странно, что лошадь повредила только пол в квартире.

Да, все это выглядело очень странно. Тем не менее сегодняшние странности этим не ограничивались. Любопытный факт: за долгое время только этот вечер выдался свободным от работы.

Повинуясь какому-то импульсу, Ричард постучал в дверь напротив. Очень долго никто не отвечал, и он было развернулся, чтобы уйти, когда дверь наконец со скрипом открылась.

К немалому удивлению, перед ним возник похожий на настороженную птицу давешний преподаватель с килем гоночной яхты вместо носа.

– Прошу прощения, – затараторил Ричард, – не встречали ли вы сегодня на лестнице лошадь?

Человек прекратил нервно дергать пальцами и слегка наклонил в сторону голову. Ему потребовалось достаточно продолжительное время, чтобы погрузиться в себя и отыскать собственный голос, который оказался писклявым и тихим:

– Это первый обращенный ко мне вопрос за семнадцать лет три месяца два дня пять часов семнадцать минут и двадцать секунд. Я считал.

Он неслышно закрыл дверь.

Ричард практически рысью пересек второй внутренний дворик.

Добравшись до первого, он заставил себя замедлить ход.

Холодный ночной воздух царапал легкие. Торопиться уже не было смысла: он так и не дозвонился до Сьюзан, потому что у профессора не работал телефон. Вот и еще одна загадка. Но это хотя бы могло иметь разумное объяснение. Профессор скорее всего просто забыл оплатить счет.

Прежде чем выйти за территорию колледжа, Ричард решил заглянуть к привратникам, в ютившуюся на входе под огромной аркой каморку, стены которой были увешаны ключами и записками. В углу каморки притулился обогреватель, в глубине негромко бормотало радио.

– Прошу прощения, – обратился он к одетому в черный костюм рослому человеку за стойкой, – я…

– Да, мистер Макдафф, чем я могу вам помочь?

Ричард слегка опешил: пребывая под впечатлением от сегодняшнего вечера, он и сам-то вряд ли сразу вспомнил бы собственное имя. Впрочем, о блистательных способностях привратников колледжа запоминать фамилии знал каждый – как и о привычке при любом удобном случае их демонстрировать.

– Вы не в курсе, есть ли в колледже какая-нибудь лошадь? В смысле, если бы на территории колледжа находилась лошадь, вам бы об этом было известно?

На лице привратника не дрогнул ни один мускул.

– Нет, сэр, и да, сэр. Могу я быть еще вам чем-нибудь полезен, мистер Макдафф? Сэр?

– Э-э-э, нет, – ответил Ричард и побарабанил пальцами по стойке. – Нет. Благодарю вас. Большое спасибо за помощь. Очень приятно встретиться с вами вновь, э-э-э… Боб. Доброй ночи!

Ричард вышел.

Привратник продолжал стоять со скрещенными на груди руками и лишь слегка, почти незаметно покачал головой.

– А вот и кофе, Билл. – Из внутреннего помещения возник невысокий жилистый человек с дымящейся чашкой в руках. – Похолодало сегодня, да?

– Да, Фред, спасибо, – поблагодарил Билл, взял чашку и сделал глоток. – Что ни говори, а людей с причудами становится все больше. Тут один интересовался, нет ли на территории лошади.

– Правда? – Фред, щурясь от пара, тоже отпил немного кофе. – Сегодня сюда заходил какой-то нелепый малый. Похож на иностранного священника. Я сперва ни слова не мог разобрать. Но ему, наверное, хотелось просто погреться да послушать радио.

– Ох уж эти иностранцы…

– В конце концов я попросил его покинуть помещение. Встал тут, понимаешь ли, обогреватель мне загораживает. Уходите, говорю. И тут он вдруг переспрашивает: «Что делать? Уходить?» «Так будет лучше, поверьте», – отвечаю я голосом Хамфри Богарта.

– Да ладно! Больше похоже на Джимми Кэгни.

– Нет, это Богарт. А Джимми Кэгни говорил вот как: «Так будет лучше, поверьте».

Билл нахмурился:

– По-твоему, это голос Джимми Кэгни? А я всегда думал, что так ты пародируешь Кеннета Маккеллара.

– Ты не разбираешься, Билл, у тебя слуха нет. Вот Кеннет Маккеллар: «Ты ступай по той дороге, а я пойду по этой…»

– А, ясно. Я-то имел в виду шотландского тенора Маккеллара. И что тебе ответил священник, Фред?

– Он посмотрел мне прямо в глаза, Билл, и произнес как-то очень странно…

– Хватит тебе обезьянничать, Фред, просто скажи, что он ответил, и все.

– Ответил, что верит мне.

– А-а. Ничего интересного, Фред.

– Может, и так. Только он еще обмолвился, что оставил в ванной лошадь, и просил меня за ней приглядеть.

Глава 11

Гордон Вэй с трудом волочился по обочине темной трассы. Или скорее предпринимал жалкие попытки плыть по воздуху.

Он решил, что, став призраком (а в том, что он им стал, сомнений не было), он просто обязан обрести такую способность. В призраках он понимал немногое, но питал надежду, что, лишившись физического тела, человек обретает право на получение определенных компенсаций, и среди них – способность плавать по воздуху. На деле же каждый шаг ему приходилось проделывать самому.

Гордон хотел добраться до своего коттеджа. Зачем – он не знал, но даже призракам необходимо ночное пристанище, а дома и стены помогают. Правда, чему они помогают, непонятно. Но по крайней мере на данный момент ему нужно было добраться до места, а там он что-нибудь придумает.

Он уныло плелся вперед и останавливался у каждого фонаря, чтобы еще раз оглядеть то, что от него осталось.

Определенно он все больше превращался в призрака.

Временами его почти не было видно, он просматривался чуть заметнее, чем тень в тумане, сон, который вот-вот закончится и пропадет совсем. Потом вдруг едва не обретал прежнюю материальность. Пару раз он хотел прислониться к столбу и чуть не падал, поскольку столб легко проходил сквозь него.

С великой неохотой он попробовал вспомнить происшедшее. Как ни странно, у него почему-то не было никакого желания об этом думать. Наверное, человеческий разум стремится избавиться от мыслей о шокирующих событиях. Так говорят психологи. А если случай, когда некто выскакивает из багажника и убивает вас наповал выстрелом из ружья, не считается шокирующим событием, то что тогда считается, интересно знать?

Гордон устало плелся по обочине, пытаясь представить себе убийцу. Эти мысли причиняли страдания, сравнимые с зубной болью, и он решил подумать о чем-нибудь другом.

Например, все ли в порядке с завещанием? Гордон сделал узелок на память – не забыть завтра позвонить адвокату, а потом еще один – пора прекращать делать узелки, они больше не понадобятся.

Что теперь будет с компанией? Ни один из возможных ответов ему не понравился.

Как насчет некролога? От этой мысли по спине пробежали мурашки. Если, конечно, им было еще где бегать. Получится ли у него достать копию некролога? Пусть только попробуют эти мерзавцы плохо о нем написать! Ведь он так много сделал. В одиночку, без чьей-либо помощи уберег для Британии целую отрасль – индустрию программного обеспечения. Колоссальные объемы экспорта, благотворительные акции, гранты на научные исследования, переход через Атлантику на подводной лодке с приводом от солнечной батареи (проект провалился, но какая замечательная была идея!)… И лучше пусть не суются в его дела с Пентагоном – он живо натравит на них своего адвоката. Надо будет позвонить ему утр…

Нет.

Разве у покойников есть право обращаться в суд? Это знает только адвокат, а ему уже не позвонишь. Больше всего на свете Гордону теперь будет не хватать телефона. Содрогнувшись от этой страшной мысли, он решительно вернулся к тому, о чем не хотел вспоминать.

К выскочившей из багажника фигуре.

Кажется, внешне убийца напоминал саму Смерть. Или это всего лишь игра воображения? Не привиделся ли ему капюшон? Впрочем, какая разница? Что вообще этот человек – будь он в капюшоне или нет – делал в багажнике его машины?

Промчавшийся мимо автомобиль быстро растворился в ночи, унеся с собой оазис света. Гордон с тоской подумал о том, что его машина, такая уютная, с обогревом, с чудесными кожаными сиденьями, стоит сейчас где-то на обочине… И вдруг ему пришла в голову интересная мысль.

Получится ли у него поймать машину? Заметят ли его на трассе? А если заметят, то как отреагируют? Есть только один способ проверить…

Услышав сзади шум автомобиля, он обернулся. Туман пробивал свет приближающихся фар. Стиснув фантомные зубы, Гордон поднял руку.

Машина пронеслась мимо, водитель его не увидел.

Гордон сердито помахал удаляющимся красным огонькам и обнаружил, что вскинутые вверх руки почти прозрачны. А вдруг, приложив некоторые усилия, он сможет стать чуть более заметным? Он зажмурился, сосредоточился, но потом понял: глаза нужно открыть, чтобы видеть результат. Он попробовал еще раз, изо всех сил напряг разум – тщетно.

На миг все-таки появилось некое слабое свечение, однако тут же исчезло – удержать его он не смог, как ни силился. Следует тщательнее рассчитывать время, если он действительно хочет материализоваться в нужный момент.

Сзади на большой скорости приближалась еще одна машина. Гордон вновь обернулся, вскинул вверх руку, выждал время и что есть сил напряг волю.

Автомобиль слегка вильнул в сторону, затем продолжил путь, немного сбавив ход. Пусть небольшой, но уже результат. Что еще предпринять? Для начала он решил стать под фонарь и потренироваться. Следующую машину он не упустит.

Глава 12

– «…оставьте сообщение на автоответчике, и я вам перезвоню. Возможно».

Пи-и-ип.

– Черт побери. Подожди минуту… Послушай…

Щелчок.

Ричард положил телефонную трубку на место и проехал двадцать ярдов задним ходом к перекрестку, чтобы еще раз взглянуть на указатель, который не успел прочитать. Из Кембриджа он выбирался привычным путем: нарезал круги по системе дорог с односторонним движением, наддавая и наддавая газу, пока на второй космической скорости не вылетел на прямой участок непонятно в каком направлении.

Вернувшись к перекрестку, он попытался свериться с картой, но тщетно: перекресток как назло был обозначен на самом ее сгибе, а указатель мотало ветром во все стороны. Инстинкт подсказал Ричарду, что он едет не туда, однако страх вновь очутиться втянутым в водоворот кембриджской дорожной сети пересилил, поэтому возвращаться он не стал, а свернул налево в надежде, что на этот раз ему повезет. Спустя какое-то время мужество его покинуло, и он свернул направо, затем опять налево и, совершив еще несколько таких необдуманных маневров, окончательно потерял ориентацию.

Он выругался и включил обогреватель. Нужно было смотреть, куда едешь, не пытаясь одновременно звонить по телефону, отчитывал он себя. Тогда бы он как минимум знал, где находится. На самом деле телефон в машине ему был не нужен: болтовня только отвлекает внимание от дороги. Но Гордон настоял и даже оплатил установку.

Ричард раздраженно вздохнул, сдал назад и, разворачивая свой черный «сааб», едва не сбил какого-то человека, волокущего в сторону поля труп – так, во всяком случае, показалось взвинченному Ричарду. А вообще это мог быть и фермер, раздобывший где-то мешок с удобрением, хотя что он делал здесь в такой поздний час? Фары еще раз на мгновение выхватили из темноты пробирающуюся через поле фигуру с мешком за спиной. «Не хотел бы я быть на его месте», – мрачно подумал Ричард и нажал на газ.

Через несколько минут он добрался до дороги, похожей на основную магистраль, и хотел было свернуть направо, но в последний момент передумал и свернул налево. Указателя не было.

Ричард вновь набрал номер.

«…и я вам перезвоню. Возможно».

Пи-и-ип.

– Сьюзан, это Ричард. Даже не знаю, с чего начать. Послушай, прости меня, прости, прости. Я виноват, дал маху. Клянусь, я сделаю все, чтобы загладить вину, торжественно тебе обещаю…

В нем вдруг шевельнулось чувство, что для разговора с автоответчиком он выбрал неверный тон, но это его не остановило.

– Честное слово, давай уедем куда-нибудь. Хочешь? Возьмем на недельку отпуск. Или даже на эти выходные. Точно, на выходные! Махнем туда, где светит солнце. Плюнем на всех. Даже если Гордон меня не отпустит, а он у нас мастер ставить палки в колеса. Ты ж его знаешь, он ведь твой брат. Мне просто… А вообще давай лучше на следующие выходные. Черт, черт, черт! Я уже пообещал… Нет, не имеет значения. Уедем и все. Подумаешь, не успею доделать «Гимн». Мир не рухнет. Пошел он, этот Гордон… А-а-а-а-а!

Ричард резко вывернул руль в сторону: в свете фар перед ним возник призрак Гордона Вэя.

Взвизгнули тормоза, машина пошла юзом, Ричард лихорадочно вспоминал, что нужно делать в таких случаях… По телевизору в какой-то программе показывали давным-давно. Что это за программа? Боже, даже название вылетело из головы! Где уж ему… Ах да, ни в коем случае нельзя резко тормозить. Точно!.. Мир медленно завертелся перед глазами, машину закрутило по дороге, вынесло к обочине, где она развернулась в противоположную сторону. Ричард сильно ударился грудью о руль.

– Сьюзан, я тебе перезвоню, – тяжело дыша, сказал он, повесил трубку и поднял глаза.

В свете фар перед автомобилем стояла призрачная фигура. Сквозь лобовое стекло полным ужаса взглядом на него смотрел Гордон Вэй.

Через пару секунд видение исчезло, но Ричард не двигался с места и лишь дрожал. Сколько он так просидел, неизвестно, возможно, не больше минуты, пока рядом не заскрипели тормоза и он не очнулся от яркого света фар.

Ричард тряхнул головой. До него дошло, что машину развернуло на полосе не в ту сторону, а рядом, бампер в бампер, резко остановился патрульный автомобиль. Сделав два-три глубоких вдоха, напряженный и дрожащий, он выбрался из-за руля и увидел медленно направлявшийся к нему силуэт.

Полицейский оглядел его с головы до ног.

– Сожалею, что так вышло, – стал оправдываться Ричард, стараясь говорить как можно спокойнее. – Я… меня занесло. Дороги скользкие, и я… не справился с управлением. Машину развернуло не в ту сторону. Вот, видите? – Он указал на свой автомобиль.

– Не соизволите рассказать, почему именно вас занесло, сэр? – осведомился полицейский, вытаскивая блокнот.

– Как я уже сказал, дороги скользкие из-за тумана, – пояснил Ричард. – Ну и если уж совсем откровенно, – внезапно будто помимо собственной воли выпалил он, – мне вдруг привиделось, что под колеса кинулся мой работодатель!

Офицер смерил его оценивающим взглядом.

– Комплекс вины, не иначе, – добавил Ричард, тщетно пытаясь выдавить улыбку. – Вы ведь меня понимаете? Обдумывал, как попросить отпуск…

Полицейский, казалось, балансировал на лезвии ножа между сочувствием и подозрениями и чуточку сощурил глаза.

– Выпили, сэр?

– Да, – признался Ричард и вздохнул. – Совсем немного. Пару бокалов вина… и рюмку портвейна. И все. Просто отвлекся на мгновение. Я уже в порядке.

– Фамилия?

Ричард назвал фамилию и адрес. Полицейский тщательно и аккуратно занес данные в блокнот, затем посмотрел на номерной знак и записал его тоже.

– А кто ваш работодатель, сэр?

– Его фамилия Вэй. Гордон Вэй.

– А! – Полицейский вздернул брови. – Тот, что занимается компьютерами?

– Да, верно. А я разрабатываю программное обеспечение. Компания «Новейшие технологии».

– У нас в участке стоит ваш компьютер, – сообщил полицейский. – Только ни черта не работает.

– Да? – пробормотал Ричард. – А что за модель?

– «Кварк-два», кажется.

– А, тогда понятно. И не будет работать. Это не машина, а куча железа.

– Забавно, сэр. Я и сам так всегда говорю, – улыбнулся полицейский. – Но кое-кто из наших парней не согласен.

– Вы абсолютно правы. Компьютер безнадежен. Именно из-за него и разорилась наша первая компания. Предлагаю использовать его в качестве пресс-папье.

– Ну, я нашел ему другое применение, – возразил полицейский. – У нас в участке то и дело распахивается дверь.

– И что? – не понял Ричард.

– Ужасные сквозняки в это время года, знаете ли. Я подпираю компьютером дверь. А летом с его помощью мы выбиваем признания из подозреваемых. – Полицейский закрыл блокнот и сунул его в карман. – Советую, сэр, не делать резких движений рулем. Как доберетесь домой, заприте машину в гараж и забудьте про нее на все выходные. И поосторожнее на дороге.

Он вернулся к себе в машину, опустил стекло и молча наблюдал, как Ричард развернул свой «сааб» и скрылся в темноте. И только потом уехал сам.

Глубоко вздохнув, Ричард взял себя в руки и спокойно доехал до Лондона, вошел в квартиру, перебрался через диван, сел, плеснул в бокал коньяку, и только потом его заколотило.

На это было три причины.

Он едва не попал в аварию, а в таких случаях потрясение куда больше, чем ожидаешь: адреналина выплескивается столько, что кровь того и гляди свернется.

Потом это странное видение – бросающийся на машину Гордон. Какой ужас! Ричард отхлебнул коньяка, прополоскал им горло и отставил бокал в сторону.

Способность Гордона играть на чувстве вины подчиненных была известна всем, этот талант он не уставал демонстрировать снова и снова, однако Ричард не предполагал, в какую дьявольскую шутку это может вылиться.

Он опять взял бокал, поднялся по лестнице и толкнул дверь в кабинет, для чего требовалось убрать с дороги стопку журналов «Байт». Он отодвинул журналы ногой и прошел в конец просторной комнаты. Через большое окно открывался прекрасный вид на северную часть Лондона. Туман понемногу таял, вдали в темноте светился собор Святого Павла. Какое-то время Ричард не отрываясь смотрел на него, однако никаких видений перед глазами не возникло. После событий сегодняшнего вечера это стало приятным сюрпризом.

В другом конце комнаты на двух длинных столах располагались компьютеры «Макинтош» – согласно последним подсчетам, шесть штук. Посередине горел экран «Мак-2». На нем внутри синей каркасной модели узкой лестницы, дополненной изображениями перил, радиатора и электрощита, неспешно вращалась красная модель дивана.

Диван начинал поворот в одном направлении, затем, встретившись с препятствием, менял плоскость вращения, вновь ударялся, совершал оборот вокруг другой оси, и движение повторялось в обратном порядке. Диван застрял, и чтобы это понять, больших усилий не требовалось.

Еще три «Макинтоша» соединялись спутанными проводами с целым скопищем аппаратуры, среди которой были разнообразные синтезаторы, эмулятор, приемо-передающие модули, электронная перкуссионная установка, гитарный контроллер и даже покрытая слоем пыли допотопная драм-машина. Здесь же стоял маленький кассетный магнитофон. Впрочем, использовался он редко: вся музыка хранилась не на пленке, а в файлах на компьютерах.

На экране одного из «Макинтошей» почему-то висела таблица без заглавия. Ричард опустился на стул перед компьютером, сохранил документ и проверил, не оставлял ли он себе каких-либо заметок по этому поводу. Оказалось, он внес в таблицу данные о ласточках из интерактивных баз журналов «Всемирный репортер» и «Знание».

Теперь в его распоряжении были сведения о миграции этих птиц, форме их крыльев, аэродинамических характеристиках и способности сопротивляться вихревым потокам, а также кое-какая исходная информация о том, как выстраивается в полете стая. Теперь все это нужно было каким-то образом свести воедино.

Сегодня Ричард слишком устал, чтобы конструктивно мыслить, поэтому принялся наугад копировать целые строки из таблицы и вставлять в программу для сопоставления, фильтрации и обработки цифр по разработанным им собственноручно экспериментальным алгоритмам. Затем преобразованный файл загружался в мощное согласующее устройство, и через каналы, к которым были подключены синтезаторы, воспроизводился результат.

Раздалась отвратительная какофония, Ричард быстро нажал выключатель.

Он запустил программу еще раз, задав принудительное преобразование в соль-минор. От этой утилиты ему давно уже хотелось избавиться: он считал ее жульнической. По его твердому убеждению, чудесные мелодии можно найти, или по крайней мере вывести, из ритмов природных явлений, а значит, интонации и строй тоже должны возникать естественным путем, без принуждения.

И все-таки он ею воспользовался.

Снова отвратительная какофония, теперь в тональности соль-минор.

Итак, хватит впустую тратить время.

Первая задача была относительно легкой: построить график колебательного сигнала, образуемого в полете кончиком крыла, а затем синтезировать этот сигнал. Пусть он получит всего лишь одну ноту – это уже результат. За выходные он должен управиться.

Хотя на все выходные рассчитывать не стоит: еще не закончена вторая версия «Гимна», ее Гордон ждет к началу следующего года.

Тут Ричард понял третью причину, по которой его сегодня так трясло: ни в грядущие выходные, ни в следующие у него не получится выполнить то, что он наобещал Сьюзан по автоответчику. И тогда их отношениям наступит конец, если, разумеется, их еще не разрушила его сегодняшняя промашка.

Но ничего не поделаешь. Записанное на чужой автоответчик сообщение не стереть, остается ждать, чем все это обернется. Дороги назад нет.

Неожиданно Ричарду пришла в голову занятная мысль.

Он, конечно, удивился, но решил про себя: почему бы не попробовать?

Глава 13

Бинокль с ленивым любопытством всматривается в ночной Лондон. Поворачиваясь то в одну сторону, то в другую, он разглядывает город, пытаясь понять, что в нем сейчас происходит, выхватить во мраке хоть что-нибудь интересное или полезное.

Привлеченный каким-то шевелением, бинокль останавливается на заднем дворике одного из домов – большой виллы поздневикторианского периода, в которой сейчас, по всей видимости, сдаются квартиры. Много черных водосточных труб. Зеленые мусорные контейнеры. Но вокруг темнота. Нет, показалось.

В лунном свете опять заметно едва уловимое движение. Бинокль поворачивается, слегка изменяет фокус, наводит резкость. В темноте не хватает контраста. Сейчас туман рассеялся, и что-то блеснуло. Еще чуть-чуть резкости…

Вот оно! Определенно что-то шевелится. Только на этот раз немного выше – на фут, а может, на ярд. Бинокль замирает, стремясь добиться четкости, рассмотреть все в деталях. Есть! Вот он, завис, расставив ноги, между карнизом и водосточной трубой.

Человек на стене смотрит то вниз, то вверх: ищет, за что ухватиться дальше.

Бинокль не отрывает взгляда.

Высок, худощав. Одет вполне подходяще – в темные брюки и свитер, но движения неловкие, угловатые. Нервничает. Так, интересно… Бинокль ждет и думает, думает и рассуждает.

Человек явно проделывает это впервые. Неуклюже и неповоротливо. Ноги скользят по трубе, руки не достают до карниза. Он едва не падает. Останавливается и переводит дыхание. И уже хочет бросить всю затею и слезть обратно на землю, но понимает, что это еще труднее.

Снова тянет руку к карнизу и на этот раз хватается за край. Нога нащупывает опору, но практически съезжает по трубе… Еще чуть-чуть, и все закончилось бы плохо, очень плохо.

Но теперь уже легче, дело пошло быстрее. Он цепляется за другую трубу, дотягивается до подоконника на третьем этаже, играет со смертью, взбираясь на него, и совершает серьезную ошибку – смотрит вниз. Покачнувшись, он тяжело откидывается назад. Затем, приложив руку ко лбу козырьком, проверяет, не горит ли в глубине квартиры свет, и вдруг – какая неожиданность! – замечает, что окно закрыто.

Один из признаков, отличающих любителя от профессионала, заключается в том, что любителя в такой момент обязательно посетит мысль: чем бы открыть окно? К счастью для этого любителя, хозяин квартиры тоже не относится к профессионалам, и подъемное окно нехотя идет вверх. Домушник с некоторым облегчением пролезает внутрь.

Сдать его полиции, что ли, думает человек с биноклем. Так будет лучше для его же собственной безопасности. Рука тянется к телефону. На миг луна освещает лицо домушника: он высовывается в окно и вновь исчезает в глубине квартиры – дело не ждет.

Рука в нерешительности зависла над телефоном, а бинокль ждет и думает, думает и рассуждает. Вместо телефона рука хватает карту Лондона.

Долгая пауза, раздумья, еще немного наблюдений, и рука вновь тянется к телефону, берет трубку и набирает номер.

Глава 14

Странно, но почему-то маленькая квартира Сьюзан всегда кажется просторной, беспокойно подумал Ричард, включив свет. Только женщины умеют проделывать такие фокусы.

Беспокоился он, разумеется, совершенно по другому поводу. А эта мысль посещала его далеко не впервые и удивляла каждый раз, когда он сюда входил. Квартира Сьюзан казалась особенно огромной в сравнении с его собственной – та, пусть и вчетверо больше, выглядела тесноватой. Сегодня же Ричард проник сюда довольно необычным способом, отчего и испытывал некоторую тревогу.

Несмотря на ночную прохладу, он вспотел.

Еще раз посмотрев в окно, Ричард на цыпочках пересек комнату и подошел к журнальному столику с телефоном и автоответчиком.

«Почему я хожу на цыпочках?» – подумал он. Сьюзан дома нет. Интересно, где она? Наверное, ей в начале вечера тоже не терпелось узнать, куда он запропастился.

И он продолжал передвигаться на цыпочках, даже стукнув себя по ноге, чтобы перестать.

Как же страшно карабкаться по стене!

Рукавом старого грязного свитера Ричард стер со лба пот. В одно мгновение перед глазами промелькнула вся жизнь, но, к сожалению, он так старался не сорваться вниз, что пропустил все самые приятные моменты. А они всегда связаны со Сьюзан. Или с компьютерами. Но никогда со Сьюзан и с компьютерами одновременно, потому что в такой комбинации они превращаются в неприятные. «Именно поэтому я здесь», – напомнил Ричард сам себе.

На часах одиннадцать сорок пять.

Перед тем как притронуться к чему-нибудь, он решил сходить в ванную и вымыть руки. Боялся он вовсе не полиции, а Сьюзан – она ужасная аккуратистка и сразу все заметит.

Он зажег в ванной свет, вытер выключатель и посмотрел на свою перепуганную, ярко освещенную физиономию в зеркале. Подставив руки под кран, он вдруг вспомнил неровный теплый свет свечей на сегодняшнем обеде в честь Кольриджа. В памяти всплыли образы такого далекого уже вечера. Жизнь тогда казалась легкой и беззаботной. Вино, разговоры, незатейливые фокусы профессора. Круглое личико Сары с широко раскрытыми от удивления глазами…

Ричард сполоснул лицо.

Сюда, скорей сюда, глядите,

О, как горят его глаза!

Он подумал о висевших высоко на стенах портретах и почистил зубы. Тихое жужжание неоновой лампы вернуло его в настоящее, и он вдруг с ужасом осознал, что проник сюда как вор.

Что-то заставило его вновь посмотреть в зеркало, и он тряхнул головой, стараясь прийти в себя.

Когда вернется Сьюзан? Бесспорно, это зависит от того, чем она сейчас занимается. Ричард быстро вытер руки, подошел к автоответчику, нажал на кнопку и ощутил укол совести. Лента перематывалась долго: Гордон, похоже, был в ударе.

Разумеется, Ричард забыл, что на пленке есть сообщения и от других людей, и прослушивать их – все равно что читать чужие письма.

Он еще раз напомнил себе, что пытается исправить ошибку, пока она не нанесла непоправимый вред. И лишь прослушает крошечные кусочки, чтобы отыскать собственный голос. Ничего страшного, он даже не услышит, что они там говорят.

Он тяжело вздохнул про себя, стиснул зубы и так резко ткнул на «Воспроизведение», что промахнулся и нажал кнопку выбрасывателя. Кассета выскочила, он вставил ее обратно и уже осторожнее включил воспроизведение.

Пи-и-ип.

«Сьюзан, привет. Это Гордон, – послышалось с автоответчика. – Еду в коттедж. Сегодня… э-э-э…»

Ричард перемотал еще немного.

«…нужно, чтобы Ричард серьезно занялся делом. И не как всегда».

Ричард сердито поджал губы и опять включил перемотку. Он терпеть не мог, когда Сьюзан использовали, чтобы надавить на него. Хотя Гордон упорно все отрицал. Ричард прекрасно понимал, почему Сьюзан выходит из себя, как только дело касается его работы.

Щелк.

«…и сделай пометку для Сьюзан: пусть раздобудет знак «Внимание, ведется стрельба» и приколотит к заточенной жерди. Воткнем его в землю, чтобы зайцы читали…»

– Что? – недоуменно пробормотал Ричард, и палец ненадолго завис над кнопкой перемотки.

Создавалось впечатление, что Гордон изо всех сил стремится походить на Говарда Хьюза, и если сравняться по богатству не получится, то он хотя бы попробует переплюнуть его по экстравагантным выходкам. Цирк, да и только.

«Конечно, я имею в виду секретаршу Сьюзан, не тебя, – продолжал болтать Гордон на автоответчике. – Так о чем это я говорил? Ах да. О Ричарде и второй версии «Гимна». Сьюзан, через две недели состоится бета-тестирование…»

Ричард ткнул пальцем кнопку.

«…боюсь, только один человек может узнать, занимается он делом или витает в облаках…»

Ричард разозлился. Он пообещал себе, что не будет слушать, а сам… Все, хватит! Ладно, еще совсем чуть-чуть…

Он включил запись: дальше только музыка. Странно. Он перемотал вперед еще немного – снова музыка. Интересно, кому понадобилось записывать на автоответчик музыку?

Раздался телефонный звонок. Ричард выключил автоответчик, снял трубку и, спохватившись, чуть не отбросил в сторону, как электрического угря. Едва дыша, он прижал трубку к уху.

– Правило взломщика номер один, – произнес кто-то. – Если вышел на дело, на телефонные звонки не отвечай.

Ричард замер от страха. Пришлось ждать несколько секунд, пока к нему вернулся голос.

– Кто это? – наконец выдавил он шепотом.

– Правило номер два. Подготовка. Вооружись необходимым инструментом. Не забудь про перчатки. Попытайся хотя бы представить, что тебя ждет, перед тем как повиснуть на карнизе посреди ночи. Правило номер три: никогда не забывай правило номер два.

– Кто это? – переспросил Ричард на этот раз громче.

– Народная дружина, – недрогнувшим голосом ответил собеседник. – Посмотрите в окно и увидите…

Таща за собой телефон, Ричард поспешил к окну и вздрогнул от мелькнувшей вдали вспышки.

– Правило номер четыре: не стой там, где тебя могут сфотографировать. Правило номер пять… Алё, вы слушаете, мистер Макдафф?

– Что? Да… – изрек потрясенный Ричард. – Откуда вы меня знаете?

– Правило номер пять: не отзывайся на свое имя.

Ричард молчал, тяжело дыша.

– Если вам интересно, я могу продолжить лекцию, – сказал голос.

Ричард не ответил.

– Вы поддаетесь обучению, – продолжал голос, – с трудом, но поддаетесь. Будь вы способным учеником, вы, разумеется, уже давно положили бы трубку. Но вы – любопытный дилетант, поэтому все еще слушаете меня. Обычно я не читаю лекций начинающим взломщикам, хотя идея заманчивая. Уверен, на это дело и гранты дадут. Раз уж от взломщиков нам все равно никуда не деться, так почему бы их не обучить. Доведись мне читать такой курс, вам я бы разрешил посещать его бесплатно. Потому что мне тоже любопытно, зачем мистеру Ричарду Макдаффу – человеку, насколько я знаю, обеспеченному и известному в компьютерном мире – потребовалось прибегнуть к краже со взломом?

– Кто?…

– В общем, я провел маленькое расследование, позвонил в справочную и выяснил, что вскрытая квартира принадлежит некой мисс С. Вэй. А работодатель мистера Ричарда Макдаффа, по моим сведениям, не кто иной, как знаменитый мистер Г. Вэй. Вот я и думаю, не родственники ли они?

– Кто?…

– Это говорит Свлад, известный как Дирк Чьелли; фамилия изменена на Джентли по причинам, перечислять которые в данный момент излишне. Желаю вам приятного вечера. Если хотите узнать больше, через десять минут я буду ждать вас в кафе «Пицца-экспресс» на Аппер-стрит. Не забудьте взять деньги!

– Дирк! – воскликнул Ричард. – Ты что… меня шантажируешь?

– Нет, дурень. Заплатишь за пиццу.

Раздался щелчок – Дирк Джентли положил трубку.

Некоторое время Ричард стоял как парализованный, потом стер со лба пот и осторожно, как раненого хомячка, положил трубку на место. В ушах зазвенело, мириады нейронов в коре головного мозга взялись за руки, заводили хороводы и запели детские песенки. Он помотал головой и, еще не зная сам, будет слушать запись или нет, снова сел у автоответчика. Принять решение он не успел – рука потянулась к кнопке. Примерно через четыре секунды приятную оркестровую музыку нарушил скрежет ключа – в прихожей открылась дверь.

В панике Ричард ткнул пальцем кнопку выбрасывателя, достал кассету, запихнул в карман джинсов и вставил другую, взяв ее из лежащей тут же стопки. У него дома рядом с телефоном тоже была куча кассет для автоответчика. Ими снабжала всех Сьюзан, секретарша. Бедняжка Сьюзан, сколько всего ей приходится терпеть в офисе. Не забыть бы завтра утром выразить ей сочувствие, если, конечно, у него останутся время и силы.

Внезапно он переменил свое прежнее решение, в мгновение ока вставил в автоответчик старую кассету – ту, что только что украл, – нажал кнопку обратной перемотки, метнулся на диван и принял самую непринужденную позу, на всякий случай спрятав левую руку за спиной.

В то время как он пытался придать лицу выражение в равной степени покаянное, жизнерадостное и обольстительное, дверь распахнулась и в комнате возник Майкл Вентон-Уикс.

Все замерло.

За окном стих ветер. Совы прервали свой полет. Впрочем, может, и нет, кто их знает… Но центральное отопление точно предпочло отключиться, не в силах превозмочь охвативший помещение жуткий холод.

– Ты что тут сделаешь, Среда? – угрожающе произнес Ричард, поднимаясь с дивана.

Майкл Вентон-Уикс, долговязый тип с унылым лицом, был известен многим как Майкл Среда, потому что всегда клялся исполнить свои обещания именно к среде. На нем был костюм, превосходно скроенный и сшитый почти сорок лет тому назад для его отца, покойного лорда Магна.

Майкл Вентон-Уикс возглавлял маленький, но тщательно составленный список лиц, к которым Ричард испытывал особую неприязнь. Мало того что он по происхождению относился к сливкам общества, так еще и вечно жаловался, что мир не понимает их проблем, а этого Ричард терпеть не мог. Майклу же Ричард не нравился по самой простой причине: потому что Ричард его не любил и не считал нужным это скрывать.

Майкл медленно обернулся и бросил понурый взгляд на вошедшую следом Сьюзан. Заметив Ричарда, та остановилась, положила сумочку, размотала шарф, расстегнула пальто, сняла его, вручила Майклу и с размаху влепила Ричарду пощечину.

– Весь вечер об этом мечтала! – отрезала она. – И только попробуй сказать, что за спиной у тебя букет, который ты забыл принести. Я уже слышала эту шутку.

Она развернулась и с гордым видом пошла к двери.

– На этот раз я забыл коробку конфет, – печально ответил Ричард и показал удаляющейся спине Сьюзан, что в руках у него ничего нет. – Карабкался по стене и даже не вспомнил о них. Только когда влез в окно, понял, в каком идиотском положении оказался.

– Не болтай чепухи! – отчеканила Сьюзан из кухни.

Голос ее звучал так, словно она голыми руками молола кофе. Оставалось только удивляться, откуда у такой изящной, хрупкой и нежной девушки такой бешеный темперамент.

– Чистая правда, – сказал Ричард, упорно игнорируя Майкла. – Чуть насмерть не разбился.

– Меня этим не проймешь, – отозвалась Сьюзан. – Хочешь, чтобы в тебя запустили чем-нибудь большим и острым – добро пожаловать шутить на кухню.

– Полагаю, сейчас не время просить прощения? – крикнул Ричард.

– Вот именно!

Притопывая по полу ногой, Сьюзан стояла в дверях комнаты, глаза ее яростно сверкали.

– С меня хватит, Ричард! – сказала она. – Опять будешь говорить, что забыл о своем обещании? Вот вроде все у тебя на месте – руки, ноги, голова. Как будто человек. Но люди так не поступают. Да что там люди! Даже последняя дизентерийная амеба хоть иногда выводит погулять свою подружку. Надеюсь, ты провел отвратительный вечер.

– Еще какой отвратительный, – насупился Ричард. – Тебе бы точно не понравилось. Ты вряд ли пришла бы в восторг, увидев в ванной лошадь…

– А, Майкл, – бесцеремонно оборвала его Сьюзан, – что ты молчишь, как рыба в пироге? Большое спасибо за прекрасный ужин и концерт. Получила массу удовольствия от твоего нытья. По крайней мере это помогло хоть немного отвлечься от своих неприятностей. Однако, по-моему, сейчас будет лучше, если я быстренько отдам тебе книгу и ты уйдешь. Мне предстоит задать кое-кому хорошую взбучку. Боюсь, как бы эта картина не травмировала твои нежные чувства.

Она забрала у него свое пальто и повесила на вешалку. До сих пор Майкл стоял как истукан: он так проникся важностью своей задачи – держать пальто, – что, казалось, не замечал ничего вокруг. Теперь он даже слегка растерялся, будто его лишили защиты и подтолкнули к действию. Он посмотрел на Ричарда тяжелым взглядом.

– Ричард, – наконец выдавил он, – я… э-э-э… прочитал твою статью в «Гипотезе». О музыке и… э-э-э…

– О фрактальных пейзажах, – подсказал Ричард.

Вступать в дискуссию об убогом журнале Майкла (который, впрочем, ему больше не принадлежал) Ричарду хотелось меньше всего. Но именно в этот разговор его сейчас и втягивали.

– А, ну да. Очень интересно, конечно, – вкрадчивым, елейным голоском прожурчал Майкл. – Очертания гор, деревьев и все такое. Рекуперированные селитры…

– Рекурсивные алгоритмы.

– Да, конечно. Весьма занимательно. Но совсем не к месту, абсолютно. Как-никак журнал посвящен искусству. Я бы никогда такого не допустил, никогда. А Росс разрушил все. До основания. Он должен уйти. Должен. Он не умеет тонко чувствовать, и к тому же он вор.

– Он не вор, Среда, не городи чепухи! – вскинулся Ричард, забыв о своем решении не вступать в споры. – Он тут ни при чем. В том, что тебя турнули, виноват только ты сам, и…

Майкл с шумом втянул воздух.

– Ричард, – сахарным тоном произнес он. В споре с ним можно было увязнуть, как в парашютном шелке. – По-моему, ты не представляешь, как важно…

– Майкл, – спокойно, но твердо перебила его Сьюзан, распахнув входную дверь.

Он едва заметно кивнул и будто сдулся.

– Вот. – Сьюзан протянула потрепанную книжку об архитектуре церковных сооружений графства Кент.

Майкл взял книгу, пробормотал слова благодарности, оглянулся вокруг, будто заметив что-то странное, собрался с духом, кивнул на прощание и вышел.

Ричард, до сих пор не осознававший, до какой степени был напряжен в присутствии Майкла, смог наконец расслабиться. Его всегда злило, что Сьюзан тянет к Майклу, как бы ни пыталась она скрыть это за излишней резкостью. Возможно, именно эти попытки Ричарда и возмущали.

– Сьюзан… Что мне сказать?… – запинаясь, сказал он.

– Для начала можешь громко ойкнуть. Ты не доставил мне такого удовольствия, даже когда я влепила тебе неслабую пощечину. Боже, как холодно! Почему окно раскрыто настежь?

Она подошла к окну и опустила раму.

– Говорю же, я влез сюда через окно, – сказал Ричард.

Голос его прозвучал достаточно убедительно, чтобы заставить ее в изумлении обернуться.

– Честное слово, – добавил он. – Как в рекламе про шоколадные конфеты. Только я про них забыл. – Он виновато пожал плечами.

Она смотрела на него озадаченным взглядом.

– Что, черт возьми, заставило тебя это сделать? – Она высунулась из окна и посмотрела вниз. – Ты ведь мог разбиться.

– Ну да… Больше было никак… В общем, не знаю, – решительно произнес он. – Ты ведь сама забрала у меня ключ, помнишь?

– Да. Мне все это надоело. Ты появляешься, опустошаешь мои запасы. Тебе, видите ли, некогда сходить в магазин… Ричард, ты правда забрался по стене?

– Ну, я хотел быть здесь, когда ты вернешься.

Она недоуменно покачала головой:

– Лучше бы ты был здесь, когда я еще не ушла… Ты поэтому вырядился в рванье?

– Да. Не думаешь же ты, что в таком виде я ходил на прием в колледж?

– Честно говоря, я уже и не знаю, что в твоем понимании относится к разумным поступкам. – Сьюзан вздохнула и пошарила в выдвижном ящичке. – Вот, возьми, если это спасет тебе жизнь. – Она протянула ему ключи. – У меня больше нет сил злиться. Вечер с Майклом меня окончательно вымотал.

– Не пойму, как ты его терпишь, – сказал Ричард, отправляясь на кухню за кофе.

– Знаю, ты не любишь Майкла, но с ним очень легко, он даже в каком-то смысле очарователен, хоть и всегда печален. Мне, например, нравится общаться с человеком, настолько поглощенным своими проблемами, потому что от меня в этом случае уже ничего не требуется. Но он почему-то решил, что я смогу помочь ему с журналом. Тут он, конечно, ошибается. Это не в моих силах. И мне его жаль.

– А мне нет. Он никогда не сталкивался с трудностями в жизни. И сейчас тоже. У него просто отобрали любимую игрушку, вот и все. Вряд ли это несправедливо.

– Какая разница, справедливо это или нет. Мне его жаль, потому что он несчастен.

– Ну еще бы, конечно, несчастен. Эл Росс превратил «Гипотезу» в по-настоящему толковый журнал, который теперь хотят читать все. Не то что раньше. Майкл его использовал только для того, чтобы подольститься к кому-нибудь, зазвав на обед, и уговорить написать пару строк ни о чем. Ни одного нормального выпуска, сплошная профанация. Журналом он тешил свое самолюбие. Ничего очаровательного в этом не вижу… Прости, что-то меня понесло. Я не хотел.

Сьюзан неловко пожала плечами.

– По-моему, ты преувеличиваешь, – сказала она. – Впрочем, если он так и будет заставлять меня делать то, чего я просто не в силах выполнить, придется держаться от него подальше. Ладно. В любом случае я рада, что вечер у тебя не задался. Давай подумаем, чем займемся на выходных.

– Ну… – начал было Ричард.

– Погоди, сначала проверю сообщения.

Сьюзан подошла к автоответчику, прослушала первые несколько секунд болтовни Гордона, потом вдруг вынула кассету и вручила ее Ричарду.

– Мне надоело, – сказала она. – Завтра на работе передай, пожалуйста, это Сьюзан. Чтобы ей самой сюда не ехать. Если там есть что-нибудь важное, она мне сообщит.

– Да, хорошо. – Ричард заморгал и с облегчением положил кассету в карман.

– Так что насчет выходных? – напомнила Сьюзан, усаживаясь на диван.

Ричард вытер ладонью лоб.

– Сьюзан, я…

– Боюсь, мне придется работать. Никола заболела, в следующую пятницу я подменяю ее в Вигмор-холле. Будем исполнять Вивальди и Моцарта, какие-то вещи, с которыми я не очень хорошо знакома, поэтому в выходные предстоит много репетировать. Извини.

– Мне тоже нужно работать, – вздохнул Ричард и сел рядом.

– Знаю. Гордон не устает напоминать, чтобы я тебя поторапливала. Лучше бы он этого не делал. При чем вообще тут я? Терпеть не могу, когда меня к чему-то принуждают. Хорошо хоть ты не из таких людей.

Она отхлебнула кофе и добавила:

– Но все-таки между принуждением и полным отсутствием внимания есть некая неизведанная область, в которой я была бы не прочь оказаться. Обними меня.

Он положил ей руку на плечо, чувствуя себя безмерно и незаслуженно счастливым. Через час он вышел от нее и обнаружил, что кафе «Пицца-экспресс» уже закрылось.

Тем временем Майкл Вентон-Уикс ехал домой в Челси. С заднего сиденья такси он тупо разглядывал улицы и в задумчивости выстукивал пальцами по стеклу медленный ритм.

Тук-тук-та-тук-та-тук-та…

Он относился к тому опасному типу людей, которые остаются мягкими, пушистыми и сговорчивыми лишь до тех пор, пока получают желаемое. А поскольку желаемое он получал всегда и, по всей видимости, оставался им вполне доволен, то никому и в голову не приходило, что он может проявить себя как-то иначе. Под толстым покровом мягкой пушистости таилось нечто, не поддающееся никакому воздействию. Именно это упрямое нечто и защищали обманчивые мягкость и пушистость.

Майкл Вентон-Уикс был младшим сыном лорда Магна, издателя, владельца газет и заботливого отца, под чьим чутким покровительством Майкл удовольствия ради выпускал собственный журнальчик – с неимоверными убытками. Лорд Магна возглавлял основанную его отцом, первым лордом Магна, издательскую империю, постепенно, хоть и с величавым достоинством, приходящую в упадок.

Майкл продолжал постукивать костяшками по стеклу.

Туки-та-тук-та…

Он вспоминал тот жуткий, черный день, когда отец, ремонтируя розетку, получил удар током. После его смерти руководить компанией стала мать. И не просто руководить, а решительно и с неожиданным размахом. Она аккуратно и придирчиво проверила, как ведутся все издательские дела, и в конце концов добралась до бухгалтерии журнала.

Тук-тук-тук…

Майкл понимал в коммерции ровно столько, чтобы знать, как должны выглядеть в отчетах цифры. Отца он просто заверял, что так они и выглядят.

– Нельзя, чтобы эта работа была для тебя синекурой, дружище. Предприятие должно приносить доход, иначе какой в нем толк? – разглагольствовал отец, и Майкл старательно кивал головой, прикидывая, что за цифры показать в следующем отчете, когда удастся выпустить еще один номер.

Мать же не проявляла столько снисхождения и терпимости. Отнюдь.

Майкл мысленно сравнивал мать со старинным боевым топором искусной работы, этакой секирой с изящной рукояткой, украшенной тонкой гравировкой, что оканчивается возле сверкающего, наточенного лезвия. Один взмах таким оружием – и вы даже не почувствуете боли, лишь взглянув на часы, заметите, что руки как не бывало.

Ничем не выдавая нетерпения, она ждала своего часа, была преданной женой, любящей, хоть и строгой матерью, пока кто-то – вернемся ненадолго к нашей метафоре – не вынул ее из ножен. И всем осталось только задать стрекача.

В том числе и Майклу.

По ее твердому убеждению, ее обожаемого сына Майкла слишком избаловали, и она поставила себе цель – положить этому конец.

Она с ходу поняла, что цифры в его ежемесячных отчетах – липовые и что из-за Майклова журнала компания несет значительные убытки, оплачивая огромные счета за рестораны, такси и обслуживание, которые он играючи выдавал за налоги и которые просто терялись в гигантском потоке бухгалтерской документации издательского дома «Магна».

Леди Магна вызвала Майкла к себе.

Тук-тук-та-тук-та…

– Как ты предпочитаешь, чтобы я с тобой говорила: как с сыном или как с редактором одного из моих журналов? Выбирай.

– Твоих журналов? Вообще-то я твой сын, но не понимаю…

– Отлично. Майкл, взгляни, пожалуйста, на эти цифры. – Она протянула ему распечатку. – Слева указаны фактические поступления и расходы «Гипотезы», а справа – данные, которые предоставил ты. Тебя ничего не удивляет?

– Мама, я могу все объяснить…

– Хорошо, – ласково перебила его леди Магна. – Очень рада это слышать.

Она забрала у него листок.

– Поговорим вот о чем. У тебя есть какие-нибудь соображения насчет ближайшего будущего журнала?

– Конечно, есть. И весьма определенные. Я…

– Хорошо. – Леди Магна обворожительно улыбнулась. – Тогда все в порядке.

– Постой, разве ты не хочешь дослушать…

– Нет, дорогой. Достаточно, что ты можешь прояснить ситуацию и выразить свое мнение. Уверена, что новый владелец «Гипотезы» будет рад его услышать.

– Что?! – остолбенел Майкл. – Ты хочешь сказать, что продаешь «Гипотезу»?

– Нет, не продаю, а уже продала. К сожалению, недорого. За фунт и обещание, что ты останешься редактором трех следующих выпусков. А после – на усмотрение нового владельца.

Майкл вытаращил глаза.

– Пойми, так больше продолжаться не может, – рассудительно сказала мать. – Ты всегда соглашался с отцом, что работа не должна быть синекурой. Поскольку мне одинаково трудно и верить, и не верить всему, что ты говоришь, я решила перепоручить решение этой проблемы чужому человеку, который будет относится к тебе более объективно. А теперь мне пора, у меня назначена встреча.

– Но… кому ты продала журнал? – пролепетал Майкл.

– Гордону Вэю.

– Гордону Вэю… С ума сойти! Он же…

– Ему очень хочется, чтобы все видели, как он опекает журнал. И мне кажется, он искренен в своем желании. Уверена, вы с ним поладите, дорогой. А теперь, если ты не возражаешь…

Майкл не сдавался.

– Это неслыханно! Я…

– Знаешь, что ответил мистер Вэй, когда я показала ему эти твои цифры и потребовала, чтобы тебя оставили редактором следующих трех выпусков?

Майкл обиженно фыркнул, покраснел, погрозил пальцем, однако подходящего ответа не придумал. Спросил только:

– А что ты сказала бы мне как редактору журнала, а не как сыну?

– Дорогой, – леди Магна расплылась в улыбке, – конечно, я назвала бы тебя мистером Вентоном-Уиксом. И сейчас не попросила бы тебя поправить галстук, – добавила она, тронув ладонью шею.

Тук-тук-та-тук-тук-та…

– Дом номер семнадцать, да, шеф?

– Э-э-э… что? – Майкл тряхнул головой.

– По-моему, вы называли семнадцатый дом, верно? – переспросил водитель. – Приехали.

– Ах да. Спасибо, – сказал Майкл, выбрался из такси и стал искать в карманах деньги.

– Тук-тук-та, да?

– Простите? – не понял Майкл.

– Тук-тук-тук, – повторил шофер. – Вы всю дорогу стучали. Задумали что-то, а, приятель?

– Не лезьте не в свое дело! – огрызнулся Майкл.

– Как скажете! Просто мне показалось, с вами не все в порядке, – бросил шофер и уехал.

Майкл отпер входную дверь, прошел через холодную прихожую в столовую и плеснул из графина бренди. Снял пальто, уронил его на большой обеденный стол красного дерева, подвинул стул к окну, сел и принялся топить в напитке свои печали, продолжая стучать пальцами по стеклу.

Тук-тук-тук.

Как и было условлено, он отсидел три безотрадных месяца в редакторском кресле, а потом его без лишних церемоний уволили. Новый редактор, некий Э.К. Росс, молодой, энергичный и амбициозный, быстро привел журнал к ошеломляющему успеху. Майкл же чувствовал себя потерянным и беззащитным. У него отняли все.

Он еще раз постучал по оконному стеклу и посмотрел на маленькую настольную лампу на подоконнике. Это была самая обычная неприглядная лампа. Единственное, что регулярно привлекало к ней внимание Майкла, – факт, что именно она ударила отца током, когда тот вот так же, как сейчас Майкл, сидел у окна.

Старик совсем не дружил с техникой. Майкл до сих пор отчетливо видел картинку: отец, посасывая усы, сосредоточенно разглядывает разобранный штепсель. Похоже, в таком виде он вставил его в розетку и попытался заменить предохранитель на месте. Электрический удар остановил и без того слабое сердце.

Оплошность, глупая ошибка, совершить которую мог кто угодно, думал Майкл, привела к катастрофическим последствиям. Поистине катастрофическим. Смерть отца, его собственная потеря, бешеный успех ненавистного Росса и его журнала и…

Тук-тук-тук.

Он посмотрел в окно на свое отражение, на темные очертания кустов во дворе. Вновь перевел взгляд на лампу. Тот же самый предмет, то же самое место. Такая пустяковая ошибка. Легко совершить и так же легко предотвратить.

От того мгновения его отделял лишь невидимый барьер времени – несколько прошедших месяцев.

На Майкла вдруг снизошло странное спокойствие, будто неожиданно разрешилась какая-то проблема.

Тук-тук-тук.

«Гипотеза» принадлежала ему. Он не нуждался в ее успехе, просто она была его жизнью. Теперь эту жизнь отняли, и он им всем покажет.

Тук-тук-тук. Трах!

Внезапно он проломил кулаком стекло и сильно порезался.

Глава 15

Некоторые неприятные стороны призрачного бытия нахлынули на Гордона Вэя на подходе к коттеджу.

На самом деле дом был по обычным меркам немаленьким, но Гордону всегда хотелось владеть именно коттеджем. Созрев для покупки и обнаружив, что денег у него гораздо больше, чем предполагалось, он приобрел огромный старый дом приходского священника. Этот дом он и называл теперь коттеджем, несмотря на семь спален и прилагающиеся к нему четыре акра илистой земли. Завоевать расположение соседей, владевших только коттеджами, без участков, он не смог. Однако если бы Гордон Вэй в своих поступках руководствовался желанием заслужить чье бы то ни было расположение, он бы не стал Гордоном Вэем.

Разумеется, теперь он уже не Гордон Вэй, а его призрак.

С призрачными ключами от коттеджа в кармане.

Он на миг остановил свое невидимое глазу перемещение в пространстве. Идея пройти сквозь стену вызывала стойкую неприязнь. Именно этого он старательно избегал всю ночь, усиленно пытался схватить предметы, чтобы ощутить их – а заодно и свою – осязаемость. Мысль о том, что придется войти в собственный дом, не отперев входную дверь и не почувствовав себя в полной мере хозяином, заставила его содрогнуться: к нему внезапно пришло осознание потери.

Лучше бы дом не был таким ярким образчиком викторианской готики, когда лунный свет играет надменно и холодно в узких, заостренных кверху окнах и среди неприступных башенок. Покупая дом, Гордон пошутил, что в нем, наверное, обитают привидения. Тогда он не знал, что так и произойдет, и не предполагал, кто станет привидением.

Под зловещей тенью старых тисов, выстроившихся вдоль подъездной дорожки, его пробила холодная дрожь от неприятной мысли: никто не захочет очутиться здесь в такую ночь хотя бы из страха встретить нечто, похожее на него.

Слева за тисовыми деревьями виднелся угрюмый силуэт старинной, пришедшей в упадок церкви. Викарий проводил здесь службу нечасто. Он приезжал на велосипеде из соседней деревни и всегда расстраивался при виде немноголюдной паствы.

Из-за шпиля церкви выглядывала холодная луна. Внезапно краем глаза Гордон заметил какое-то шевеление в кустах рядом с домом. Наверное, просто играло взвинченное последними событиями воображение. Что теперь может случиться такого, чего ему стоит бояться?

Обогнув крыло дома, он подошел к мрачному, увитому плющом крыльцу, в глубине которого виднелась дверь, и с испугом понял, что в доме горит свет. Электрический свет и огонь в камине.

И лишь спустя несколько минут до него дошло, что его, конечно же, сегодня ждали, хотя и не в теперешнем виде. Скорее всего это миссис Беннет, пожилая домработница, заходила заправить постель, растопить камин и приготовить для Гордона легкий ужин.

Телевизор наверняка тоже работает, придется как следует постараться, чтобы его выключить.

Гравий не хрустел под ногами, когда Гордон приближался к крыльцу. Хотя было понятно, что с дверью ему не справиться, он все же решил для начала попробовать ее открыть. И только потом, если это не удастся, он зажмурит от стыда глаза и пройдет сквозь нее. Гордон поднялся по ступеням крыльца и остановился.

Дверь была приотворена.

Пусть и на полдюйма, но приотворена.

Он испугался. С чего вдруг двери быть открытой? Миссис Беннет никогда бы такого не допустила. Он немного постоял в нерешительности, затем изо всех своих слабых сил нажал на дверь, она недовольно заскрипела шарнирами и медленно, будто нехотя, поддалась. Он вошел в дом и промчался по коридору, по выложенному каменной плиткой полу. Отсюда наверх, в темноту, шла широкая лестница, все двери в коридоре были закрыты. Ближайшая вела в гостиную, где горел камин и откуда доносились приглушенные звуки погони: шел какой-то полуночный фильм. Гордон минуту-другую пытался повернуть медную ручку, однако понес унизительное поражение и с внезапной для самого себя яростью бросился прямиком в дверь.

В гостиной было по-домашнему тепло и уютно. Он ввалился в нее, по инерции пролетел сквозь журнальный столик с толсто нарезанными бутербродами и термосом с горячим кофе, сквозь большое пухлое кресло в камин и дальше, через раскаленную кирпичную стену в холодную столовую.

Межкомнатная дверь, ведущая оттуда в гостиную, тоже оказалась заперта. Гордон потрогал ее онемевшими пальцами и, смирившись с неизбежным, проскользнул назад, на этот раз спокойно и осторожно, впервые обратив внимание на плотную внутреннюю структуру дерева.

Уютная гостиная плохо действовала на него. Он беспокойно слонялся по комнате, не в силах присесть, пропускал сквозь себя жар каминного огня. Согреть Гордона он больше не мог.

Чем же привидения занимаются ночью?

Наконец он сел и уставился на экран. Вскоре гонки завершились, остались только шум да серая рябь, а выключить телевизор он не мог.

Гордон вдруг обнаружил, что сидит в кресле слишком глубоко и уже смешался с его набивкой. Он встал, попытался развлечь себя, взобравшись на стол, однако это нисколько не подняло неумолимо стремящееся вниз настроение.

Возможно, ему надо поспать?

Возможно.

Его не тянуло в сон, просто страшно хотелось забыться. Он прошел сквозь закрытую дверь в темный коридор, откуда в большие, мрачные спальни вела широкая лестница.

По ней он, невесомый, и поднялся.

Гордон прекрасно понимал: все усилия тщетны. Если тебе не удается открыть дверь в спальню, на кровати ты тоже не уснешь. Проскользнув через дверь, он улегся в холодную кровать. Впрочем, холода он не чувствовал. Луна светила прямо на него, бесплотного, лежащего с открытыми глазами. Не получалось даже вспомнить, что такое сон и как в него погрузиться.

Его охватил ужас: отныне и вечно по ночам ему придется лежать не сомкнув глаз.

Идти ему некуда, заняться тоже нечем. Он никого не сможет разбудить, не напугав при этом до смерти.

Самое страшное из пережитого сегодня – мгновение, когда он увидел лицо Ричарда, белое как полотно. Сейчас он отчетливо вспомнил это лицо, а рядом с ним – бледную фигуру, отразившуюся в лобовом стекле.

Именно тогда угасла последняя согревавшая его душу искорка надежды, что ночной кошмар скоро кончится. Наступит утро, он встретится с людьми, и все встанет на свои места. Гордон снова и снова воскрешал в памяти то мгновение.

Он увидел Ричарда, а Ричард – совершенно точно – увидел его.

Ничего больше не будет как прежде.

Раньше, когда по ночам его что-то беспокоило, он спускался вниз поискать вкусненькое в холодильнике. Так он решил поступить и сейчас. В кухне веселее, чем в залитой лунным светом спальне: можно погрохотать кастрюлями.

Он съехал вниз по перилам, частично пропустив их сквозь себя, без лишних раздумий пронесся через кухонную дверь и минут пять сосредоточенно, прилагая все возможные усилия, зажигал свет.

Наконец выключатель поддался, и обрадованный Гордон сперва решил отметить успех баночкой пива, однако, провозившись с ней довольно продолжительное время и уронив несколько раз на пол, отказался от этой затеи. У него не было ни малейшего представления, как отогнуть на крышке кольцо и дернуть за него. И потом, если ему все-таки удастся открыть банку, что делать с ее содержимым (кстати, уже изрядно вспененным)?

У него нет тела, куда бы он мог его влить. Он швырнул банку, она закатилась под буфет.

Он заметил, что способность брать в руки предметы иногда усиливается, а потом медленно угасает. То же самое происходило и со зрением. Периоды активности наступали неравномерно, а возможно, результаты одних действий больше бросались в глаза, чем результаты других. Сейчас ему показалось, что его сила перешла на стадию роста.

Во внезапном приступе активности он пытался сдвинуть как можно больше предметов на кухне или заставить их работать: открывал дверцы шкафов, выдвигал ящики, бросал на пол ножи. Изверг недолгое стрекотание из кухонного комбайна, опрокинул кофемолку, включил, но так и не сумел поджечь газовую конфорку, изрубил разделочным ножом хлеб. Попытался засунуть куски в рот, однако они падали на пол. На запах хлеба выбежала мышь, но шерсть на ней тотчас встала дыбом, и она поспешно скрылась.

Наконец ярость иссякла, и эмоционально изнуренный Гордон в оцепенении сел у стола.

Как поведут себя люди, узнав о его смерти? Кто огорчится больше всех?

Разумеется, сначала известие о его кончине вызовет шок, но постепенно все утихнет, и в сердцах останется только легкая печаль, люди вернутся к своим делам, будут вспоминать о нем лишь изредка и при этом думать, что он ушел туда, где рано или поздно окажется любой человек. От этой мысли его пробрал леденящий страх.

Он никуда не ушел. Он все еще здесь.

Гордон посмотрел на один из шкафов, который ему не удалось открыть – ручка была слишком тугой и не поддавалась. Он схватил банку консервированных томатов и швырнул ее в шкаф. Дверца открылась, и на пол вывалилось его собственное внезапно исчезнувшее окровавленное тело.

До сих пор Гордон не знал, может ли призрак упасть в обморок.

Оказалось, может.

Очнулся он только пару часов спустя, когда на кухне взорвался газ.

Глава 16

Следующим утром Ричард просыпался дважды.

В первый раз он по ошибке решил, что еще слишком рано, перевернулся на другой бок и опять провалился в сон. А через несколько минут подскочил в постели как ужаленный, вдруг вспомнив о том, что произошло ночью.

В дурном настроении Ричард спустился вниз и кое-как соорудил себе завтрак. Все валилось у него из рук. Он сжег тост, расплескал кофе, собрался намазать на хлеб апельсиновый джем и вспомнил, что вчера забыл его купить. Оставив безуспешные попытки впихнуть в себя еду, он подумал, что сегодня вечером, пожалуй, все же стоит пригласить Сьюзан в ресторан и извиниться за вчерашнее.

Если, конечно, удастся ее уговорить.

Гордон, который знал толк в ресторанах, горячо рекомендовал им какое-то место, говорил, что они обязательно должны туда сходить. Ричард на минуту задумался, постучал карандашом по зубам, но, так и не вспомнив название, пошел в кабинет и вытащил из-под стопки компьютерных журналов телефонный справочник.

Вот оно! «L’Esprit d’Escalier».

Он набрал номер и попытался заказать столик, но когда сообщил, что столик нужен сегодня, на другом конце провода едва не покатились со смеху.

– Нет, месье, – сказал метрдотель. – Мне жаль, но это невозможно. Сейчас мы принимаем заказы за три недели вперед. Пардон, месье.

«Неужели находятся люди, которым точно известно, чем они будут заниматься через три недели?» – удивился Ричард. Он поблагодарил метрдотеля и повесил трубку. Ладно, может, тогда по пицце? Эта мысль заставила его вспомнить о вчерашней несостоявшейся встрече. Ричард колебался секунду-другую, но любопытство победило, и он вновь потянулся к телефонной книге.

Джентльмен…

Джентлз…

Джентри.

Никаких Джентли там не было. Ни единого. Он просмотрел и другие тома – все, кроме последнего, начинающегося с буквы «С»: по какой-то неведомой причине домработница его постоянно куда-то прятала.

Разумеется, ничего даже отдаленно напоминающего фамилию Чьелли в книге не нашлось: ни Жентли, ни Дгентли, ни Дьентли, ни Дзентли. На всякий случай Ричард решил проверить букву «Т» и позвонил в справочную, но ни о ком, чья фамилия писалась бы как Тьентли, Тсентли или Тзентли, там тоже не слышали. Он сел, опять постучал карандашом по зубам и уставился в монитор, на котором медленно вращалось изображение дивана.

Как странно, что всего за несколько часов до разговора с Дирком им так живо интересовался профессор.

Если вам очень нужно кого-то найти, как вы поступите?

Ричард попробовал дозвониться в полицию – тоже тщетно. Ну, ничего не поделаешь. Он предпринял все возможные попытки, разве что не нанял частного детектива. Однако время и деньги лучше потратить на что-нибудь более толковое. А с Дирком они все равно еще встретятся, как это случалось до сих пор.

Ричарду не верилось, что кто-то может заниматься частным сыском.

Что это за люди такие? Как они выглядят, где работают?

Будь вы частным детективом, какой бы галстук вы предпочли? Наверняка тот, в котором вас никто не признал бы за частного детектива… С самого утра в голову лезут какие-то глупости.

Просто из любопытства, а заодно чтобы подольше не садиться за кодировку «Гимна», он стал перелистывать «Желтые страницы».

Частные детективы… Частные сыскные агентства…

Он быстро просмотрел книгу. Ну и конторы дают объявления в солидном деловом справочнике! Химчистки, клубы собаководства, зуботехнические лаборатории, сыскные агентства…

Зазвонил телефон, и Ричард ответил слегка раздраженным тоном. Он не любил, когда его отвлекали.

– Что-то случилось, Ричард?

– Ой, извини, Кейт. Ничего не случилось, просто я задумался.

Кейт Ансельм была вторым выдающимся программистом в компании «Новейшие технологии» и работала над созданием искусственного разума. Этот долгосрочный проект в глазах любого здравомыслящего человека выглядел абсолютным бредом до тех пор, пока Кейт не начинала о нем рассказывать. Гордону такие рассказы требовались регулярно – отчасти потому, что он нервничал по поводу вложенных в проект денег, а отчасти из-за того, что ему просто нравилось слушать речи Кейт, и в этом ни у кого не возникало ни малейших сомнений.

– Не хотела тебя беспокоить, – сказала Кейт, – но никак не получается дозвониться до Гордона. Не берет трубку ни в лондонской квартире, ни в коттедже, ни в машине. На пейджер тоже передавала сообщения – не отвечает. Немного странно для Гордона, он ведь без связи никуда. Ты в курсе, что ему даже в релаксационной капсуле телефон установили?

– Я с ним вчера разговаривал, – заверил Ричард. А потом вдруг вспомнил о записи на автоответчике Сьюзан и понадеялся, что ничего важнее вздора про зайцев там нет. – Он собирался в коттедж, но где он сейчас, я не знаю. Ты не пробовала позвонить в… – Путные идеи в голову почему-то не шли. – Э-э-э… Ух ты, обалдеть!

– Ричард?

– Ну и дела!..

– Ричард, в чем дело?

– Ни в чем, Кейт. Просто я только что прочел удивительнейшую вещь.

– Правда? А что ты читаешь?

– Ну, вообще-то телефонный справочник…

– Неужели? Нужно срочно купить и себе такой. Надеюсь, права на экранизацию еще не выкуплены?

– Прости, Кейт. Давай я тебе перезвоню. Я не знаю, где сейчас Гордон, и…

– Не переживай. Я все понимаю, тебе не терпится читать дальше. Эти детективы держат в напряжении до самой последней странички. Приятных выходных.

Она повесила трубку.

Ричард тоже положил трубку и уставился на рекламное объявление в «Желтых страницах».

ХОЛИСТИЧЕСКОЕ ДЕТЕКТИВНОЕ АГЕНТСТВО

ДИРКА ДЖЕНТЛИ

Раскрываем преступления

Ищем и находим людей

Звоните сегодня, и мы решим все ваши проблемы

(Специализируемся на поиске пропавших котов и сложных разводах)

33а Пекендер-стрит, Лондон Н1, 01-354 9112

До Пекендер-стрит было рукой подать. Ричард быстро записал адрес, накинул пальто и спустился по лестнице, на секунду задержавшись у дивана. Наверное, он не замечает чего-то абсолютно очевидного. Диван застрял на повороте длинного и узкого лестничного марша. В этом месте череда ступеней прерывалась небольшой площадкой, под которой этажом ниже располагалась такая же квартира, как у Ричарда. Впрочем, и на этот раз ничего нового он не увидел, перелез, как всегда, через диван и вышел на улицу.

В Ислингтоне брошенный в любую сторону камень обязательно попадет в три антикварные лавки, агентство по недвижимости и книжный магазин. Привычно рассекающая по Аппер-стрит полицейская машина, взвизгнув тормозами, остановилась, Ричард обошел ее сзади и пересек дорогу.

День был холодный и ясный, такую погоду Ричард всегда любил. Миновав сад Ислингтон-Грин и площадку сгоревшего мюзик-холла, он прогулялся по Кэмденскому пассажу, где любого американского туриста обдирали как липку. Постоял у витрины антикварной лавки, полюбовался парой сережек, которые могли бы понравиться Сьюзан. Впрочем, в этом он не был уверен. Немного погодя они разонравились и ему самому, он махнул рукой и пошел дальше. В одном из книжных магазинов на глаза попалась антология стихов Кольриджа, и он, повинуясь какому-то порыву, купил ее.

Отсюда он свернул на извилистую боковую улочку, пересек по мосту канал, прошел мимо муниципальных кварталов, по нескольким нешироким и нескольким совсем маленьким площадям, пока не достиг Пекендер-стрит. Оказалось, расстояние досюда от его дома намного больше, чем он предполагал.

На улицы такого типа по выходным в своих огромных «ягуарах» слетаются алчные застройщики. Здесь полно магазинов с истекающим сроком аренды, промышленных зданий викторианского периода, приземистых, разрушающихся домов георгианской эпохи, которые так и просятся под снос, чтобы уступить место современным бетонным коробкам. Бросая друг на друга подозрительные взгляды, всюду снуют агенты по недвижимости с планшетами на изготовку.

Дом номер тридцать три обнаружился ровно посередке между домами номер тридцать семь и сорок пять. Он отчаянно требовал ремонта, как, впрочем, и остальные здания по соседству.

На первом этаже располагалось бюро путешествий, на витрине за пыльным треснутым стеклом висели выцветшие рекламные плакаты Британской авиакомпании трансокеанских воздушных сообщений. Под звонком на соседней двери, довольно небрежно выкрашенной в малиновый цвет, виднелась нацарапанная карандашом записка: «Доминик. Уроки французского. 3 этаж».

Однако самым заметным атрибутом этой двери была прикрученная по центру блестящая медная табличка с выгравированной надписью: «Холистическое детективное агентство Дирка Джентли».

И больше ни слова. Выглядела она новехонькой, даже болтики все еще сверкали на солнце.

Дверь легко поддалась, и Ричард заглянул внутрь.

Маленькая лестница вела из узкого затхлого коридора наверх. В дальнем конце виднелась дверь, которую вряд ли кто-то открывал хоть раз за последние несколько лет. Там же громоздились старые металлические стеллажи, огромный аквариум, а на нем – велосипед без колес. Стены, пол, лестница и дверь в конце коридора выкрасили в серый цвет – наверное, чтобы с минимальными затратами придать помещению божеский вид. Однако краска уже изрядно пооблупилась, а на отсыревшем потолке проглядывали темные круги плесени.

Ступив на лестницу, Ричард услышал сердитые голоса. Где-то наверху параллельно друг другу велись два жарких спора.

Внезапно препирательства иссякли – по крайней мере с одной стороны. По лестнице, тяжело топая ногами, спустился разгневанный тучный мужчина в плаще с поднятым воротником. На третьем этаже кто-то оскорбленным голосом продолжал изливать упреки на французском языке. Проходя мимо Ричарда, мужчина небрежно бросил:

– Побереги деньги, приятель. Сплошное надувательство. – И вышел на улицу.

О чем шел второй спор, разобрать было невозможно. Потом где-то хлопнула дверь, и все стихло.

Поднявшись по лестнице, Ричард заглянул в первую попавшуюся открытую дверь. Она вела в тесную приемную. Внутренняя же дверь была плотно закрыта. Молодая, с пухлыми щечками секретарша в дешевом синем пальто доставала из ящика стола тюбики с косметикой и упаковки бумажных носовых платков и нервно бросала их в сумку.

– Это детективное агентство? – нерешительно спросил Ричард.

Девушка кивнула, закусила губу, но так и не подняла головы.

– А мистер Джентли на месте?

– Может быть, – ответила она, отбросив назад волосы, слишком короткие для такого жеста. – А может быть, и нет. Меня это больше не касается. Пусть теперь сам сообщает клиентам, где он.

Она извлекла последний пузырек лака для ногтей и хотела было захлопнуть ящик, но сделать это помешала застрявшая в нем толстая книга. Девушка повторила попытку – безуспешно. Тогда она достала книгу, выдрала едва не половину страниц, сунула ее обратно. На этот раз ящик легко и с грохотом закрылся.

– Вы его секретарь? – осведомился Ричард.

– Бывший секретарь и надеюсь таковым остаться, – хмуро отозвалась она, защелкнув сумочку. – Вместо того чтобы заплатить мне жалованье, он тратит деньги на дурацкие медные таблички. Ни минуты больше здесь не останусь, премного благодарна. «Это пойдет на пользу делу». Я вас умоляю! Вовремя отвечать на телефонные звонки – вот что пойдет на пользу делу. Интересно, как с этим справится его замечательная табличка? А теперь, если позволите, мне пора!

Ричард посторонился, и она пулей вылетела из приемной.

– Скатертью дорога! – донеслось из-за закрытой двери.

В кабинете зазвонил телефон, трубку немедленно сняли.

– Да? – сказал раздраженный голос.

Девушка опять появилась в приемной, на цыпочках, чтобы не услышал босс, пробралась к столу, схватила забытый шарф и вышла.

– Да, это «Холистическое детективное агентство Дирка Джентли». Чем мы можем вам помочь?

Французская речь на третьем этаже смолкла. Повисла напряженная тишина.

– Вы совершенно правы, миссис Сандерленд, мы специализируемся на сложных разводах, – послышалось из кабинета.

Последовала пауза.

– Да, благодарю вас, миссис Сандерленд. Этот развод не совсем сложный.

Трубку положили, тут же раздался следующий звонок.

Ричард окинул взглядом тесную и мрачную приемную. Обставлена она была довольно скудно: допотопный, отделанный шпоном стол, серый картотечный шкаф и зеленая корзинка для бумаг. На стене – постер группы «Дюран-Дюран» с надписью красным фломастером: «Снимите это, пожалуйста». Ниже другой рукой кто-то вывел ответ: «Нет». Далее: «Я требую, чтобы вы сняли плакат». Ниже: «Ни за что». Еще ниже: «Вы уволены». Еще ниже: «Отлично!» На этом проблема, похоже, себя исчерпала.

Ричард постучал в дверь кабинета, однако ему не ответили – продолжался разговор по телефону:

– Очень рад, что вы об этом спросили, миссис Роулинсон. Слово «холистическое» в названии агентства отражает мою полную убежденность в фундаментальной взаимосвязи всех явлений. Меня не заботит такая чепуха, как отпечатки пальцев или подошв, а также крошки в карманах. Решая проблему, я рассматриваю всю картину целиком. Отношения между причиной и следствием подчас бывают более тонкими и сложными, чем мы с нашими грубыми представлениями об окружающем мире можем себе вообразить, миссис Роулинсон. Позвольте привести один пример. Если вы придете на прием к иглотерапевту с зубной болью, он введет вам иглу не в зуб, а в бедро. Вы знаете почему, миссис Роулинсон? Не знаете. И я не знаю. Примерно это мы и выясняем. Приятно было с вами побеседовать, миссис Роулинсон. До свидания.

Как только трубку положили, зазвонил другой телефон.

Ричард приоткрыл дверь и заглянул в кабинет.

Перед ним предстал Свлад (или Дирк) Чьелли. Слегка располневший, с немного обвисшим подбородком, припухшими веками и красноватыми глазами, но все тот же, каким Ричард его запомнил, когда восемь лет назад он с мрачной ухмылкой садился в полицейский фургон.

На нем был мешковатый светло-коричневый костюм, который выглядел так, будто в далеком прошлом его надевали исключительно для участия в операциях по прореживанию зарослей ежевики, под костюмом – красная клетчатая рубашка и зеленый галстук в полоску. Костюм, рубашка и галстук совершенно не сочетались друг с другом и наотрез отказывались составить единый ансамбль. На носу сидели очки с толстыми стеклами в металлической оправе, чем, возможно, и объяснялся столь безвкусный выбор одежды.

– А, миссис Блатхолл, очень рад вас слышать. – Дирк продолжал отвечать на телефонные звонки. – Меня так огорчило известие о кончине мисс Тиддлз. Печальная новость, да. И все-таки, и все-таки… Неужели мы позволим, чтобы скорбь заслонила благословенный свет тех мест, где отныне пребывает ваша кошечка? Думаю, нет. Слышите? Кажется, это мяукает мисс Тиддлз. Она взывает к вам, миссис Блатхолл. Говорит, что нашла покой и умиротворение. И что ей станет еще покойнее, если вы, миссис Блатхолл, оплатите кое-какие счета. Это вам ни о чем не напомнило, а, миссис Блатхолл? По-моему, месяца три назад я посылал вам какой-то счет. Не он ли не дает упокоиться с миром вашей любимице?

Заметив Ричарда, Дирк энергичным жестом пригласил его войти и указал на смятую пачку французских сигарет, до которой сам не мог дотянуться.

– Тогда в воскресенье вечером, миссис Блатхолл. В восемь тридцать. Адрес вы знаете. Да, я уверен, с мисс Тиддлз вы еще встретитесь, и чековая книжка тоже отыщется. До свидания, миссис Блатхолл, до свидания.

Не успел Дирк отделаться от миссис Блатхолл, как телефон зазвонил вновь. Он схватил трубку, одновременно прикуривая помятую сигарету.

– А, миссис Зоскинд! – воскликнул он. – Вы моя самая старая и – могу сказать с уверенностью – самая ценная клиентка. Добрый день, миссис Зоскинд, добрый день. Мне очень жаль, но пока о малыше Родерике никаких новостей. Однако мы не опускаем рук, поиски переходят в завершающую стадию. Смею вас заверить, пройдет несколько дней, и вы сможете крепко обнять своего негодника, он вновь будет ласково мяукать у вас на коленях. Ах да, вот еще что: вы получили счет?

Смятая сигарета никак не раскуривалась, Дирк прижал трубку плечом к уху и снова открыл пачку, но она оказалась пустой. Тогда он взял огрызок карандаша, что-то написал на клочке бумаги и протянул его Ричарду.

– Да, миссис Зоскинд, я весь внимание, – сказал он в трубку.

«Попроси секретаршу сбегать за сигаретами», – прочел Ричард.

– Это верно, миссис Зоскинд, – продолжил телефонную беседу Дирк, – но уже в течение семи лет я пытаюсь донести до вас, что смотрю на такие вопросы с точки зрения квантовой механики. Исходя из моей теории ваш кот не потерялся, просто произошел временный коллапс волновой функции, которую нужно восстановить. Шрёдингер, Планк… Ну, вы помните.

«У тебя нет секретарши», – нацарапал Ричард и протянул записку Дирку.

Тот какое-то время молча смотрел на нее, затем написал: «Черт бы ее побрал!» – и снова отдал листок Ричарду.

– Да, миссис Зоскинд, – беспечно продолжал Дирк, – девятнадцать лет для кота – почтенный возраст. Но давайте спросим себя: разве можем мы предположить, что Родерик его так и не достиг? И вправе ли мы на закате его жизни бросить его на произвол судьбы? Сейчас он как никогда нуждается в нашей поддержке. Пришло время удвоить усилия, и с вашего позволения, миссис Зоскинд, именно этим я и намерен заняться. Как вы при встрече посмотрите ему в глаза, зная, что не сделали для него даже этой малости?

Ричард покрутил в руках записку, пожал плечами, нацарапал: «Сбегаю сам» – и передал Дирку.

Тот усердно замотал головой, но потом все же черкнул: «Ну и замечательно». А когда Ричард прочитал это послание, забрал у него листок и добавил: «Деньги возьми у секретарши».

Ричард задумчиво посмотрел на бумажку, взял карандаш, поставил галочку там, где его рукой уже было написано «У тебя нет секретарши», и вновь подвинул листок Дирку, который, едва взглянув на него, тотчас поставил галочку у надписи «Ну и замечательно».

– Что ж, возможно, – продолжал Дирк уговаривать миссис Зоскинд, – вам стоит пересмотреть счет и несколько шире взглянуть на те пункты, которые вызывают у вас недоверие.

Ричард вышел из кабинета.

Спускаясь по лестнице, он столкнулся с короткостриженным юным дарованием в джинсовой курточке. Мальчишка настороженно смотрел вверх.

– Ну как? – спросил он Ричарда.

– Это нечто, – пробормотал тот. – Просто невероятно.

В газетном киоске поблизости он купил две пачки сигарет для Дирка и свежий номер «Мира персональных компьютеров» с портретом Гордона Вэя на обложке.

– Жаль его, правда? – печально произнес киоскер.

– Что? А, да…

Ричард частенько жалел Гордона, однако был удивлен, что люди тоже разделяют его чувства. Прихватив заодно и «Гардиан», он расплатился и вышел.

Дирк все еще не закончил беседовать с миссис Зоскинд. Когда Ричард вернулся в кабинет, он сидел, закинув ноги на стол, и явно получал удовольствие от разговора.

– Согласен, поездка на Багамы повысила расходы, миссис Зоскинд, так всегда бывает. На то и деньги, чтобы их расходовать.

Он взял протянутые ему пачки сигарет, не скрывая разочарования, что их всего две, однако поблагодарил Ричарда, приподняв на мгновение брови, и указал ему на стул.

Сверху опять донеслась сердитая французская речь.

– Разумеется, я объясню еще раз, зачем потребовалось срочно ехать на Багамы, – мягко произнес Дирк Джентли. – Ничто не доставит мне большего удовольствия. Как вы помните, миссис Зоскинд, я верю в фундаментальную взаимосвязь всех явлений. Так вот, я произвел триангуляцию векторов взаимосвязи и отследил их до одного из Багамских пляжей, куда мне в ходе расследования надлежит время от времени наведываться. Лично я этому отнюдь не рад, потому что страдаю аллергией на солнце и ромовый пунш, но ничего не поделаешь. Каждый должен нести свой крест, вы согласны, миссис Зоскинд?

Трубка негодующе зажурчала.

– Вы меня огорчаете, миссис Зоскинд. Ах, если бы ваш скептицизм взбадривал меня и вселял энергию. Я истощен, миссис Зоскинд, истощен полностью. Кажется, в счете имеется пункт, указывающий на это. Давайте-ка взглянем.

Он взял лежащую перед ним копию счета.

– «Выявление и триангуляция векторов взаимосвязи всех явлений – сто пятьдесят фунтов». Здесь все понятно. «Вывод последних на пляж Багамских островов, проезд и проживание». Всего каких-то полторы тысячи. Гостиница, разумеется, самая скромная… Ах да, вот оно! «Борьба с изнуряющим скептицизмом клиента, напитки – триста двадцать семь с половиной фунтов». Как бы я хотел, чтобы этого пункта не было в счете, дорогая моя миссис Зоскинд, но недоверие к моим методам только усложняет работу, а чем выше сложность, миссис Зоскинд, тем выше расходы.

Тем временем обстановка на верхнем этаже накалялась. Француз был на грани истерики.

– Я прекрасно вас понимаю, миссис Зоскинд, и мне очень неприятно, что затраты на расследование несколько отклонились от первоначальной сметы, – продолжал увещевать Дирк, – но и вы, в свою очередь, должны понять, что семилетний труд оплачивается вовсе не по тем тарифам, которые применяют к работе, занимающей полдня. Мне приходится то и дело пересматривать смету и сравнивать предполагаемую и фактическую сложность поставленных передо мной задач.

Трубка зажурчала еще возмущеннее.

– Дорогая моя миссис Зоскинд. Можно, я буду называть вас Джойс?… Нет? Ну и ладно. Так вот, дорогая миссис Зоскинд, знаете, что я вам скажу? Чем так расстраиваться, лучше выбросьте-ка вы этот счет из головы. Зачем, спрашиваю я, сдался вам этот источник беспокойства? Просто стисните зубы и оплатите его.

Он убрал ноги со стола и потянулся к телефону.

– Как всегда, очень рад был с вами поговорить. А теперь всего хорошего.

Дирк положил трубку, но затем вдруг снова снял ее и швырнул в корзину для бумаг.

– Мой дорогой Ричард Макдафф. – Он достал откуда-то из-под стола большую плоскую коробку и подвинул ее к Ричарду. – Вот твоя пицца.

Тот в изумлении отпрянул:

– Э-э, спасибо, не надо. Я завтракал. Съешь ее сам.

Дирк пожал плечами:

– Как хочешь. Я им пообещал, что до выходных ты ее оплатишь. Кстати, добро пожаловать ко мне в агентство. – Он обвел рукой обшарпанный кабинет. – Свет есть. Земное притяжение работает, – сказал он, бросая на пол карандаш. – С остальным мы как-нибудь справимся.

Ричард откашлялся.

– Что это значит?

– Что именно?

– Все! – воскликнул Ричард. – Что это за «холистическое детективное агентство» такое?

– Я предоставляю уникальные услуги, – начал Дирк. – Слово «холистическое» отражает мою убежденность в фундаментальной взаимосвязи всех…

– Да-да, слышал, – перебил его Ричард. – По-моему, ты просто злоупотребляешь доверием добросердечных старушек.

– Злоупотребляю доверием? – Дирк вздернул бровь. – Ты был бы прав, если бы хоть одна из них мне когда-нибудь заплатила. Поверь, мой дорогой Ричард, не существует ни малейшей угрозы, что такое произойдет. Мы живем, как говорится, одними надеждами и упованиями. Я надеюсь на интересные и выгодные заказы, моя секретарша надеется получить жалованье, ее домовладелец надеется, что она внесет деньги за квартиру, энергоуправление ждет, когда он оплатит счета… По-моему, очень оптимистичный подход к жизни. Тем временем благодаря мне очаровательные и бесхитростные пожилые леди получают отличную возможность повозмущаться. К тому же я гарантирую свободу их кошкам. И вот я спрашиваю (вообще-то спросить должен был ты, но ведь ты знаешь, как я не люблю, когда меня перебивают): существует ли в мире дело, где потребуется применить хотя бы тысячную долю моих – не мне напоминать тебе об этом – исключительных умственных способностей? Нет. Впал ли я в отчаяние? Снедала ли меня тоска? Да, так и было. Пока, – добавил он, – не наступил сегодняшний день.

– Рад это слышать, – сказал Ричард, – но что за вздор ты нес о кошках и квантовой механике?

Вздохнув, Дирк одним щелчком ловко отбросил крышку с коробки, с некоторой грустью взглянул на холодную круглую лепешку и оторвал большой ломоть. По столу разлетелись крошки.

– Я уверен, Ричард, что тебе знакомо понятие «кошка Шрёдингера», – произнес он и откусил пиццу.

– Разумеется, – ответил Ричард. – Более или менее.

– Можешь пояснить, в чем оно заключается? – спросил Дирк с набитым ртом.

Ричард поерзал на стуле.

– Оно иллюстрирует, как на квантовом уровне все события подчиняются вероятностям…

– На квантовом уровне, а следовательно, и на всех остальных тоже, – перебил Дирк. – Впрочем, на любом уровне выше субатомного кумулятивный эффект таких вероятностей при нормальном ходе событий неотличим от эффекта обычных физических законов. Продолжай.

Он запихал в рот еще один кусок холодной пиццы.

Ричарду вдруг бросилось в глаза, что из-за поглощаемой Дирком пищи и неумолчной болтовни рот его практически не перестает двигаться. Уши же при этом остаются почти неподвижными, будто они не нужны для участия в разговоре.

Если Ламарк прав, то вполне возможно, что привычки, свойственные нескольким поколениям людей, в конце концов приводят к радикальным изменениям их внутренней организации.

Ричард продолжил:

– Суть не только в том, что вероятности управляют событиями на квантовом уровне. Вероятности не превращаются в события, пока их не измерят. Или, если использовать фразу, которую ты давеча употребил в довольно странном контексте, акт измерения приводит к коллапсу волновой функции. До этой точки все возможные пути развития для, скажем, электрона сосуществуют. Пока не выполнены измерения, ничто не определено окончательно.

Дирк кивнул.

– Примерно так, – пробубнил он, откусывая следующий кусок. – Ну а кошка-то при чем?

Ричард решил, что есть лишь один способ отвлечься от жующей физиономии Дирка – доесть пиццу самому. Свернув оставшуюся часть в трубочку, он для начала отгрыз совсем чуть-чуть от краешка. На вкус неплохо. Он откусил смелее.

Дирк недоуменно следил за его действиями.

– Итак, – произнес Ричард, – эксперимент с кошкой придуман Шрёдингером, чтобы показать, как эффекты вероятностного поведения на квантовом уровне будут действовать на уровне макроскопическом. Или, другими словами, в повседневной жизни.

– Да, верно, – сказал Дирк, с беспокойством глядя, как исчезают остатки пиццы.

Ричард откусил еще и весело продолжил:

– Так вот, представим себе, что в герметичном ящике заперта кошка. В ящике также имеется крохотное количество радиоактивного вещества и колбочка с ядовитым газом. Параметры мы подбираем так, чтобы за определенный период времени шансов, что атом радиоактивного вещества распадется или не распадется, было пятьдесят на пятьдесят. Если атом распадется, то сработает детектор, произойдет выброс газа, и кошка погибнет. Если нет, кошка останется жива. Пятьдесят на пятьдесят, в зависимости от того, распадется или нет единственный атом.

Смысл, как я понимаю, вот в чем: поскольку распад атома – событие квантового уровня, оно не определено до тех пор, пока не выполнено наблюдение. А поскольку наблюдение невозможно, пока мы не откроем ящик и не увидим, жива кошка или нет, то результаты эксперимент дает довольно необычные.

Пока ящик не открыт, кошка пребывает в неопределенном состоянии. Вероятность того, что она жива, и вероятность того, что она мертва, – две разные волновые формы, перекрывающие друг друга в закрытом пространстве ящика. Шрёдингер придумал это, чтобы проиллюстрировать абсурдные, по его мнению, положения квантовой теории.

Дирк встал и побрел к окну. Не затем, чтобы полюбоваться открывающимся оттуда видом на убогий старый склад, который очередной разбогатевший клоун принялся вдруг переделывать в шикарные апартаменты. Его расстраивал вид тающей на глазах пиццы.

– Именно так, – подтвердил он. – Браво!

– Но при чем здесь детективное агентство?

– Ах да… В общем, ученые как-то проводили такой эксперимент и, открыв ящик, обнаружили, что кошка не жива и не мертва, а попросту исчезла. Они обратились ко мне с просьбой провести расследование, и мне удалось установить, что ничего страшного не произошло. Кошке, по всей видимости, надоело, что ее то и дело запихивают в ящик и грозят отравить газом, и при первой подвернувшейся возможности она слиняла через окно. Я всего-навсего поставил на подоконник миску с молоком и ласковым голосом позвал Бернис – это имя кошки, ты понимаешь…

– Так, подожди минутку… – попросил Ричард.

– …и кошка вскоре прибежала. Ничем не примечательный случай, однако в некоторых кругах обо мне заговорили, одно повлекло за собой другое, как это обычно бывает, и вот тебе результат – преуспевающее предприятие.

– Погоди, погоди минутку, – не унимался Ричард, стуча ладонью по столу.

– Да? – Дирк с наивным видом захлопал глазами.

– Послушай, Дирк, ты о чем мне сейчас рассказываешь?

– А что не так?

– Даже не знаю, с чего начать, – нахмурился Ричард. – Ладно. Ты сказал, что кто-то там ставил этот эксперимент. Какой вздор! Кошка Шрёдингера всего лишь служит иллюстрацией, пояснением некой позиции в научном споре. Никто не проводит такие опыты над кошками.

Дирк очень внимательно смотрел на него.

– Неужели? – наконец изрек он. – А почему бы нет?

– Само испытание тут вообще ни при чем. Суть идеи – до получения данных наблюдения задаться вопросом, что же на самом деле случится. Нельзя знать наверняка, что происходит в ящике, не заглянув в него. Но как только мы туда заглянем, волновой пакет разрушается, и вероятности преобразуются в события. Эксперимент обречен на провал. Ставить его бесполезно.

– Все, что ты сейчас рассказал, разумеется, сущая правда, – ответил Дирк, возвращаясь на место.

Он вытянул из пачки сигарету, несколько раз постучал ею о стол, наклонился вперед, направил фильтром на Ричарда и продолжил:

– Но подумай вот о чем. Допустим, для участия в таком эксперименте тебе предстоит привлечь медиума, экстрасенса, обладающего способностями к ясновидению, который может рассказать о состоянии кошки, не открывая ящика. Человека, испытывающего к кошкам некое чувство сопереживания. Что скажешь? Возможно, это позволит нам глубже понять проблему квантовой физики?

– Они что, этим занимались?

– Именно.

– Дирк, это полный бред.

Дирк вызывающе вскинул брови.

– Ладно, ладно, – уступил Ричард, подняв вверх руки. – Просто подведем итог. Даже если представить, что ясновидение существует (с чем я не соглашусь ни на секунду), это ничуть не повлияет на невыполнимость эксперимента. Как я уже говорил, нужно понять, что происходит в ящике до момента фактического наблюдения. Не важно, каким образом осуществлять наблюдение: вскрыть ящик или – раз уж ты настаиваешь – прибегнуть к ясновидению. Если оно работает – значит, это всего лишь другой способ заглянуть в ящик. Если нет – какой вообще смысл о нем говорить?

– Зависит от того, как относиться к ясновидению…

– Правда? А как относишься к нему ты? Интересно было бы знать, учитывая твою историю.

Дирк еще раз постучал по столу сигаретой, прищурился и посмотрел на Ричарда.

Затянувшаяся пауза прерывалась лишь криками на французском откуда-то сверху.

– Я отношусь к нему так, как относился всегда, – наконец произнес Дирк.

– Это как же?

– Я не ясновидец.

– Неужели? – удивился Ричард. – Тогда что ты скажешь об экзаменационных билетах?

Глаза Дирка Джентли потемнели.

– Совпадение, – сурово промолвил он. – Странное, трагическое стечение обстоятельств, не более того. Из-за него меня к тому же упекли в тюрьму. Совпадения подчас бывают пугающими.

Дирк опять окинул Ричарда долгим оценивающим взглядом.

– Я внимательно за тобой наблюдаю, – обронил он. – Для человека в твоем положении ты ведешь себя слишком непринужденно.

Ричард на секунду задумался: с чего вдруг сделано столь неуместное замечание? А потом, как ему показалось, все понял.

– Ах вот в чем дело! До тебя он тоже добрался?

Теперь настала очередь Дирка удивляться.

– Кто? – озадаченно спросил он.

– Гордон… Да нет, не может такого быть… Гордон Вэй. Он постоянно просит кого-то надавить на меня и заставить заниматься тем, что он считает важным. Мне показалось… Впрочем, пустяки. Так что ты имел в виду?

– Ах, значит, вот как поступает Гордон Вэй?

– Да. Терпеть этого не могу. А что?

Дирк долго и пристально смотрел на Ричарда, слегка постукивая по столу карандашом. Затем откинулся на спинку стула и произнес следующую речь:

– Сегодня утром, еще до рассвета, полиция обнаружила тело Гордона Вэя. Он был застрелен, задушен, а его дом сожжен. По версии следствия, застрелили его не дома, потому что там не найдено ни одной гильзы. Зато гильзы найдены у принадлежащего мистеру Вэю «Мерседеса-500», стоявшего на обочине в трех милях от дома. Это наводит на мысль, что домой его перенесли после убийства. Кроме того, по мнению врача, душили мистера Вэя уже после того, как застрелили, что позволяет предположить наличие у убийцы психического расстройства.

По странному стечению обстоятельств сегодняшней ночью полиции довелось побеседовать с одним джентльменом, пребывавшем в весьма обескураженном состоянии. Он утверждал, что испытывает комплекс вины, потому что совершил наезд на своего работодателя.

Человек этот назвался Ричардом Макдаффом, а его работодателем был покойный мистер Гордон Вэй. Далее можно предположить, что мистер Ричард Макдафф – один из двоих людей, которым выгодна смерть мистера Вэя, поскольку компания «Новейшие технологии» теперь почти наверняка перейдет в его руки. По крайней мере частично. Второй человек – единственная родственница покойного, мисс Сьюзан Вэй, в чью квартиру проник сегодня ночью мистер Ричард Макдафф. Полиция об этом, разумеется, не знает. И не узнает, если мы ей не поможем. Тем не менее взаимоотношения этих двоих, естественно, теперь будут привлекать самое пристальное внимание. В новостях по радио уже передавали, что полиция срочно разыскивает мистера Макдаффа, который якобы должен помочь им кое-что выяснить. Но по тону диктора было понятно, что мистер Макдафф – первый подозреваемый.

Я беру двести фунтов в день плюс расходы. Расходы обсуждению не подлежат, хотя непосвященным порой могут показаться не имеющими отношения к делу. Но все они необходимы и, как я уже сказал, не обсуждаются. Ну что, работаем?

– Прости, – сказал Ричард, кивнув едва заметно. – Повтори все это еще раз, пожалуйста.

Глава 17

Электрический монах больше не знал, во что верить.

За последние несколько часов он перепробовал невообразимое число систем доверия, но ни одна не принесла сколько-нибудь долговременного духовного умиротворения, на вечные поиски которого он был запрограммирован.

Как же ему все это надоело! Честное слово. Он устал. И пал духом.

В довершение всего – чему он немало удивился – он вдруг заскучал по лошади. По этому несомненно глупому, смиренному животному, вряд ли достойному внимания того, чье предназначение – думать о высоких материях, недоступных разумению обыкновенной лошади. Тем не менее монаху ее не хватало.

Ему хотелось сидеть на ней. Трепать ее гриву. Чувствовать, что она ничего не понимает.

Интересно, где она сейчас?

Безутешный монах болтал ногами в воздухе, сидя на ветке дерева, где он провел ночь. Он вскарабкался сюда в погоне за какой-то непонятной фантастической мечтой, да так и застрял до утра.

Даже сейчас, при свете дня, он все еще гадал, как будет спускаться на землю. На мгновение он едва не поверил в довольно опасную идею полететь, но вовремя включилось устройство ускоренного обнаружения ошибок и выдало команду не совершать глупостей.

Проблема пока не имела решения.

Пламя веры, подарившее крылья надежды и вознесшее его на дерево в волшебные ночные часы, почему-то не снабдило его инструкциями, как отсюда слезть, а наутро исчезло, прихватив с собой и огненные крылья.

И если уж он заговорил – или скорее подумал – о пламени, стоило упомянуть, что сегодня в предрассветный час совсем недалеко отсюда что-то очень ярко горело.

Пламя полыхало в той стороне, откуда пришел монах, гонимый неким глубоким духовным влечением к этому чрезмерно высокому, но в остальном самому обычному дереву. Ему очень хотелось пойти и поклониться огню, его священному сиянию, но пока он отчаянно соображал, как спуститься на землю, прибыли пожарные машины и погасили божественный свет, отобрав у него еще один символ веры.

Солнце взошло несколько часов назад, и хотя он провел их с пользой, веря в облака, в ветви, в удивительные формы пролетающих мимо жуков, сейчас он был убежден, что с него довольно, и к тому же уверен абсолютно точно, что уже проголодался.

Почему он поступил так непредусмотрительно и не прихватил себе немного еды из жилища, куда ночью отнес священную ношу, чтобы захоронить в шкафу? Тот дом он покинул в порыве неземной страсти, веря, что такая банальность, как пища, не имеет значения и дерево ему что-нибудь даст.

Оно и дало.

Дало ветви.

Монахи ветвями не питаются.

Честно говоря, вспоминая сегодня о том, во что верил вчера, он ощущал некоторую неловкость. В конечном итоге вера вылилась непонятно во что. Он слышал четкую команду «пли» и был вынужден повиноваться. Возможно, он все же зря так стремительно исполнил приказ, данный на языке, который выучил всего две минуты назад: застреленный им человек реагировал на происходящее как-то уж чересчур эмоционально.

Когда такое случалось в его мире, те, в кого стреляли в упор, возвращались через неделю, чтобы повторить все снова. А этот человек вряд ли вернется.

Порыв ветра раскачал дерево, отчего закружилась голова. Монах стал потихоньку спускаться. Первая часть пути оказалась относительно легкой, поскольку ветви располагались близко друг к другу. Непреодолимое препятствие возникло в конце, когда ветвей не осталось. Если просто спрыгнуть вниз, внутри обязательно что-нибудь сломается, и он начнет верить в по-настоящему странные вещи.

Неожиданно его привлекли голоса, доносившиеся с дальнего края поля. Там на обочине остановился грузовик. Монах внимательно посмотрел в ту сторону, но не разглядел ничего, во что можно было бы поверить, и вновь занялся самоанализом.

Он вспомнил, что ночью в нем сработала одна странная функция, с которой он до сих пор не сталкивался. Называлась она вроде бы «сожаление». Он вдруг испытал жалость к застреленному, который остался вот так вот просто лежать у дороги, и, уже отойдя на значительное расстояние, монах решил вернуться. На лице у мужчины застыло такое выражение, будто с ним произошло нечто странное, не укладывающееся в привычные рамки. Монаха беспокоило, что он испортил человеку вечер.

И все-таки, подумал он, всегда надо делать то, во что веришь. Это самое главное.

Дальше он уверовал в следующее: раз вечер человеку он уже испортил, то должен хотя бы отнести его домой. Торопливо исследовав карманы убитого, он обнаружил адрес, пару карт и ключи. Путь был не из легких, однако монаха поддерживала вера.

Неожиданно с поля донеслись слова «ванная комната».

Он опять посмотрел на грузовик вдали. Человек в темно-синей униформе что-то объяснял рабочему в спецовке. Тот, казалось, был сильно раздражен. Ветром принесло обрывки фраз: «пока не найдем хозяина» и «разумеется, не в себе». В конце концов пусть и неохотно, но рабочий согласился на уговоры.

Через некоторое время из грузовика выпустили в поле лошадь. Монах захлопал глазами. Его электрические цепи в изумлении затрепетали. Наконец-то в награду за безмерную, хоть и довольно спорадическую преданность свершилось нечто поистине чудесное, во что он мог верить.

Лошадь шла спокойным, терпеливым аллюром. Она давно приучилась не обращать внимания на окружающую обстановку, куда бы ее ни привели, но на этот раз решила отступить от собственного правила. Здесь было чудесное поле. Здесь была трава. И ласкающая взгляд живая изгородь. И достаточно места, чтобы пуститься рысью, если захочется. Люди уехали, предоставив ее самой себе. Лошадь пошла иноходью, затем остановилась – к черту иноходь! Теперь она могла делать все, что ни заблагорассудится.

Как приятно!

Какое необычное и чудесное ощущение!

Лошадь неторопливо окинула взглядом поле и решила распланировать день, чтобы провести его в свое удовольствие. Часиков после трех она побегает рысью. Потом поваляется в густой траве в восточной части поля. А там можно и об ужине помечтать.

В обед же лучше всего оказаться на южном краю, где течет ручеек. Обед у ручья. Черт побери, какое счастье!

Замечательно будет побродить просто так полчасика слева, полчасика справа. А с двух до трех, наверное, лучше всего помотать хвостом или немного подумать. Если захочется – не вопрос, можно заняться и тем и другим одновременно, а рысью побегать чуть позже. А еще она приметила великолепное место у изгороди, где она проведет пару изумительных предобеденных часов.

Хорошо.

Отличный план.

А самое замечательное в нем то, что на него можно плюнуть и забыть. И лошадь побрела под единственное на поле дерево.

Тотчас с криком, подозрительно напоминающим боевой клич индейцев, из ветвей на ее спину спрыгнул электрический монах.

Глава 18

Пока Дирк Джентли кратко пересказывал основные факты, мир Ричарда Макдаффа медленно рушился и тонул в разверзшемся прямо у него под ногами холодном темном море, о существовании которого он даже не подозревал. Дирк закончил, в комнате повисла тишина.

– Откуда ты это узнал? – спросил наконец Ричард.

– По радио передавали, – ответил Дирк, едва заметно пожав плечами. – По крайней мере суть дела. Об этом трезвонят во всех новостях. А подробности… Ну, поспрашивал тут и там. Как ты, наверное, догадываешься, у меня есть пара-тройка знакомых в полицейском участке в Кембридже.

– Даже не знаю, верить тебе или нет, – пробормотал Ричард. – Можно позвонить?

Дирк достал из мусорной корзины телефонную трубку и любезно передал ее Ричарду. Тот набрал номер Сьюзан.

Она ответила почти сразу:

– Алло?

– Сьюзан, это Ри…

– Ричард! Где ты? Ради Бога, скажи, где ты? У тебя все нормально?

– Не говори, где ты, – предупредил Дирк.

– Сьюзан, что происходит?

– А ты не знаешь?…

– Мне сказали, что с Гордоном что-то случилось…

– Что-то случилось?… Он мертв, Ричард, его убили…

– Положи трубку, – встрял Дирк.

– Сьюзан, послушай, я…

– Положи, – повторил Дирк, перегнулся через стол и нажал на рычаг. – Телефон скорее всего прослушивают, – объяснил он, выхватил трубку и снова бросил ее в корзину.

– Нужно идти в полицию! – воскликнул Ричард.

– Это еще зачем?

– А что мне остается делать? Нужно пойти в полицию и сказать, что убийца не я.

– Сказать, что убийца не ты? – скептически переспросил Дирк. – Ага, тогда точно все будет в порядке. Жаль, доктор Криппен [4] до такого не додумался. От скольких бы хлопот это его уберегло.

– Но он был виновен!

– Да, так казалось со стороны. В твоем случае тоже все так и выглядит.

– Но ведь я этого не совершал, черт возьми!

– На всякий случай напоминаю: перед тобой человек, который отсидел в тюрьме за то, чего не совершал. Я тебе говорил, что совпадения бывают пугающими. Поверь, куда лучше самому найти железобетонное доказательство своей невиновности, чем чахнуть в камере, надеясь, что такое доказательство станет искать полиция после того, как она уже решила, что ты виновен.

– У меня в голове все смешалось, – пожаловался Ричард, прижав ладонь ко лбу. – Подожди, дай немного подумать…

– Если я могу…

– Дай подумать!

Дирк пожал плечами и переключил внимание на сигарету.

– Бесполезно, – спустя пару минут сказал Ричард. – Не могу сообразить. Все равно что заниматься тригонометрией, когда тебя колотят по голове. Ладно, говори, что, по-твоему, я должен делать.

– Использовать гипноз.

– Что?

– Ничего удивительного, что в теперешних обстоятельствах ты не в силах собраться с мыслями. И тем не менее именно это сейчас крайне необходимо. Нам обоим будет намного проще, если ты позволишь мне погрузить тебя в гипнотический сон. Подозреваю, у тебя в голове полно информации, которую не удастся извлечь, пока ты пребываешь в таком возбужденном состоянии. Вдобавок ты не вполне осознаешь значимость этих сведений, а потому можешь и совсем их не вспомнить. С твоего позволения сейчас и начнем.

– Тогда все решено, – отозвался Ричард, вставая. – Я иду в полицию.

– Отлично, – сказал Дирк, откинулся на спинку стула и положил ладони на стол. – Желаю удачи! По пути, будь любезен, попроси секретаря принести мне спички.

– У тебя нет секретаря, – бросил Ричард и вышел.

Очнувшись от раздумий спустя некоторое время, Дирк предпринял героическую, но тщетную попытку затолкать коробку из-под пиццы в мусорную корзину, затем подошел к шкафу и достал метроном.

Выйдя на солнечный свет, Ричард зажмурился, немного постоял на верхней ступеньке и решительно шагнул вперед. Шел он слегка приплясывающей походкой, вполне соответствовавшей кружению мыслей в голове. С одной стороны, ему просто не верилось, что у него не получится доказать свою полнейшую невиновность; с другой – приходилось признать, что все это выглядит довольно странно.

От мысли, что Гордон убит, в голове возникала жуткая мешанина, начисто лишавшая его способности рассуждать ясно и рационально.

Ричард вдруг с завистью подумал, что нажавшего на спусковой крючок не успело захлестнуть всепоглощающее чувство вины, но тотчас устыдился. Честно говоря, его кидало в ужас от того, что лезло в голову. Мысли, неуместные и недостойные, в основном касались его теперешних перспектив в компании.

Он заглянул в себя и попытался отыскать чувство глубокой скорби или печали. Похоже, оно пряталось где-то очень далеко, за гигантской стеной потрясения.

Ричард не заметил, как добрался до Ислингтон-Грин. При виде патрульной машины у своего дома его словно ударило молотком по голове. Он резко крутанулся на каблуках, уставился на витрину греческого ресторанчика и стал лихорадочно читать меню.

Долмады.

Сувлаки. Острые греческие колбаски.

Не поворачивая головы, Ричард попытался мысленно восстановить открывшуюся перед ним картину. На улице, насколько он помнил, стоял полицейский, и боковая дверь, откуда лестница ведет в его квартиру, вроде была открыта.

У него дома полиция… Фасолиа плаки! Рагу из фасоли с овощами в томатном соусе.

Он скосил глаза и слегка повернул голову. Полицейский смотрел прямо на него. Ричард опять вперил взгляд в меню и попытался отвлечься на фрикадельки из нежнейшего фарша, перемешанного с картофелем, сухариками, луком и травами, зажаренные в масле. Полицейский, наверное, его узнал и уже переходит дорогу, чтобы схватить и затолкать в фургон, как они проделали это в Кембридже с Дирком несколько лет назад.

Ричард сжался, ожидая удара, но ничего не последовало. Он вновь быстро обернулся: страж закона беззаботно смотрел в другую сторону. Стифадо…

Проанализировав свое поведение, Ричард пришел к совершенно очевидному выводу: он ведет себя вовсе не как человек, желающий сдаться в руки полиции.

Что же теперь делать?

Оторвавшись от витрины, он преодолел напряженной походкой еще несколько ярдов в сторону дома, потом вдруг резко повернул назад и пошел к Кэмденскому пассажу, ускоряясь и тяжело дыша. Куда идти? К Сьюзан? Нет. Полиция уже там или неподалеку. В Примроуз-хилл, в офис «Новейших технологий»? Нельзя – по той же причине. Что же, черт побери, остается? Пуститься в бега?

Ричард уверял себя (как только что уверял Дирка), что ему не стоит скрываться от полиции. С самого детства его учили: полиция для того и создана, чтобы помогать невиновным и защищать их. При этой мысли он так припустил, что едва не столкнулся с довольным новоиспеченным обладателем уродливого старинного торшера.

– Простите, – пробормотал Ричард, – извините.

Удивившись, как можно приобрести такое, он сбавил шаг и тревожно оглянулся по сторонам. Даже давно знакомые витрины антикварных лавок с блестящей медной посудой, деревянными статуэтками и японскими гравюрами, изображающими рыбу, казались грозными и агрессивными.

Кому понадобилось застрелить Гордона? Этот вопрос внезапно ударил ему в голову, когда он наконец вышел из пассажа. До сего мгновения его заботило лишь, что он сам не причастен к убийству.

Но кто это сделал?

Уйме людей Гордон не нравился, но одно дело испытывать обычную легкую антипатию – ладно, так уж и быть, сильную неприязнь! – и совсем другое – застрелить человека, задушить, утащить через поле в дом и поджечь тот самый дом. Благодаря этому различию большинство людей до сих пор живы.

Неужели обычный грабеж? Дирк вроде не говорил о пропавших вещах, но так ведь Ричард его и не спрашивал.

Дирк. Его нелепая, но все же внушительная фигура, похожая на большую жабу, развалившуюся за столом в обшарпанном кабинете, никак не шла из головы. Ричард вдруг понял, что опять идет в агентство к Дирку, и намеренно свернул направо, а не налево.

Так можно и свихнуться.

Ему нужно место, где бы он мог все обдумать, собраться с мыслями.

Итак, куда теперь идти? Он остановился, повернул назад и снова остановился. Вспомнил о долмадах и вдруг почувствовал голод. Неплохая мысль – спокойно зайти в ресторан и поесть чего-нибудь. Он покажет Судьбе, кто здесь главный.

Между тем Судьба тоже не сидела сложа руки. Разумеется, она не пошла в греческий ресторан вкушать долмады (хотя… почему бы и нет?), но и на самотек происходящее пускать не собиралась. Ноги безжалостно несли Ричарда по извилистым улочкам, через канал…

Ненадолго остановившись у магазина на углу, он вновь заспешил мимо муниципальных кварталов, пока не оказался перед домом номер 33 по Пекендер-стрит. К тому времени как Судьба, допив бокал рецины, вытерла бы рот и задалась вопросом, не заказать ли на десерт пахлавы, Ричард стоял возле викторианского здания с закопченными сажей стенами из красного кирпича и неприветливыми массивными окнами. Неожиданно сильно дунул ветер, и перед Ричардом вдруг возник какой-то мальчишка.

– Эй, ты! – чирикнул он и осмотрел Ричарда с ног до головы. – Мистер! Не отдашь мне свой пиджак?

– Нет! – бросил Ричард.

– А почему?

– Потому что он мне тоже нравится.

– Чего в нем хорошего? – процедил мальчишка и добавил: – Ну и пошел ты!

Швырнув камнем в кошку, он поплелся дальше.

Ричард опять вошел в здание, неуверенно поднялся по лестнице и заглянул в приемную.

За столом, скрестив на груди руки и опустив голову, сидела секретарша.

– Меня здесь нет, – заявила она.

– Понятно, – сказал Ричард.

– Вернулась только убедиться, что он заметил мое отсутствие, – пояснила она, не отрывая сурового взгляда от какой-то точки на столе. – А то он может и забыть.

– Он на месте? – осведомился Ричард.

– Кто его знает. Разве это кому-то интересно? И вообще спрашивайте у тех, кто на него работает. Лично я – нет.

– Пропустите его ко мне! – рявкнул из своего кабинета Дирк.

Она сердито посмотрела на Ричарда, встала, распахнула дверь в кабинет и сказала:

– Сами пропускайте!

А затем захлопнула дверь и вернулась на место.

– Давайте-ка я сам себя пропущу, – предложил Ричард.

– Я вас не слышу, – сообщила бывшая секретарша Дирка. – Как я вас услышу, если меня здесь нет?

Ричард сделал умиротворяющий жест, который был успешно проигнорирован, и прошел через приемную. Открыв дверь в кабинет, он удивился царившему там полумраку. Жалюзи были опущены, на стуле, откинувшись на спинку, развалился Дирк. На его лице играли тени от странного устройства из нескольких расставленных на столе предметов: серой велосипедной лампы, отбрасывающей бледный свет на негромко постукивающий метроном. К маятнику была привязана начищенная до блеска серебряная ложечка.

Ричард бросил на стол два коробка спичек.

– Садись, расслабься и смотри на ложку, – приказал Дирк. – Твои веки смыкаются…

У дома Ричарда, взвизгнув тормозами, остановилась еще одна полицейская машина. Угрюмого вида человек выбрался из нее, подошел к дежурившему у подъезда констеблю и помахал у него перед носом удостоверением.

– Инспектор Мейсон, уголовный розыск Кембриджшира, – представился он. – Здесь живет Ричард Макдафф?

Констебль кивнул и указал на боковую дверь с узкой лестницей, ведущей к квартире на верхнем этаже. Мейсон торопливо вошел в дом и тотчас вновь появился на улице.

– Там посреди лестницы стоит диван, – сообщил он констеблю. – Уберите.

– Уже пытались, сэр, – с тревогой ответил тот. – Похоже, он застрял. Все лазают прямо через него, сэр. Простите, сэр.

Мейсон пробуравил его еще одним мрачным взглядом из своего широкого, отработанного за долгие годы ассортимента: от самого недоброжелательного и угрюмого, чернее тучи, до смиренно-усталого и лишь немного мрачноватого – таким он одаривал своих детей в дни рождения.

– Уберите, – зловеще повторил он, снова вошел в дом, на ходу задирая полы пальто, чтобы перелезть через диван.

– Ну как, не нашли его? – осведомился водитель, вылезая из машины. – Сержант Джилкс, – представился он. Вид у него был утомленный.

– Насколько мне известно, нет, – изрек констебль, – но мне никто ничего не сообщает.

– Знаю, каково это, – поддержал водитель. – Стоит только вмешаться уголовному розыску, и тебя тут же заставят возить их туда-сюда. А я, между прочим, единственный, кто знает, как он выглядит. Я останавливал его на трассе сегодня ночью. Мы только что из дома Вэя. Там ужас что творится.

– Тяжелая выдалась ночь?

– И не говорите, чего только не произошло… То убийство, то какие-то лошади в ванной… У вас, я гляжу, такие же драндулеты, – добавил он и указал на автомобиль, в котором приехал сам. – Как же он меня бесит! Печку включаешь на полную, а все равно холодно. Радио врубается и вырубается, когда само захочет…

Глава 19

В это утро Майкл Вентон-Уикс проснулся в странном расположении духа.

Знай вы его достаточно близко, то догадались бы, что сегодня настроение его было странным в чрезвычайной степени, поскольку он и без того всегда казался слегка чокнутым. Впрочем, близко знали его немногие. Пожалуй, лишь мать. Но между ними теперь шла холодная война, и последние пару месяцев они друг с другом и словом не перекинулись.

Еще у Майкла был старший брат Питер, добившийся невероятных высот на службе в морской пехоте. Если не считать встречи на похоронах отца, Майкл не видел Питера со времен Фолклендской войны, откуда тот вернулся в блеске славы и в орденах и смотрел на младшего брата с высокомерным презрением.

Питер пришел в восторг, узнав, что руководство издательским домом «Магна» взяла на себя мать, и по этому поводу послал Майклу рождественскую открытку. Для него самого величайшим наслаждением в жизни было упасть в грязный окоп и хотя бы минуту пострелять из пулемета. Британское газетное производство и издательское дело даже в теперешнем своем смутном состоянии вряд ли принесли бы Питеру столько же удовольствия – по крайней мере пока на их суверенитет не посягнули бы, к примеру, какие-нибудь австралийцы.

Сегодня Майкл очнулся очень поздно после кошмарно холодной ночи и беспокойных видений, не отпускавших его и сейчас, почти в середине дня.

Во сне его мучили знакомые ощущения утраты, одиночества и вины, к которым по непонятной причине примешивалось еще и невообразимое количество грязи. Это одиночество, неизменно сопровождаемое грязью, тянулось несусветно долго, а потом вдруг начали «твари слизкие ползти из вязкой глубины» [5]. Этого он уже вынести не мог и подскочил в липком, холодном поту.

Он не понял, при чем тут грязь, но чувства потери, одиночества, а главное – жгучей обиды, желание все вернуть быстро нашли пристанище в его душе.

Даже слизкие твари казались странным образом знакомыми и продолжали маячить на задворках памяти, пока он сооружал себе поздний завтрак, чистил грейпфрут и заваривал китайский чай, просматривал колонку об искусстве в «Дейли телеграф» и неуклюже менял повязку на порезанной руке.

Покончив с этим, он задумался, что предпринять дальше.

Как ни удивительно, ему удалось взглянуть на события вчерашнего вечера холодно и беспристрастно. Он все сделал четко, правильно и вовремя. Однако это ничего не решало. Все самое главное было впереди.

Что – все? Ему не понравился этот непонятный ход мыслей.

Обычно к этому времени дня он уже добирался до своего клуба, где его всегда посещало необычайно приятное чувство предвкушения множества дел. Теперь же ни в клубе, ни в каком другом месте заняться ему было нечем, а потому дни тянулись медленно и тяжело.

Допустим, он отправится в клуб и – как всегда – позволит себе джин с тоником, поболтает со знакомыми, пролистает литературное приложение к «Таймс», «Оперу», «Нью-йоркеру» или что там еще попадется на глаза. Теперь все это не доставит ему такого наслаждения и удовольствия, как раньше.

Затем наступит время обеда. На сегодня не запланировано никаких встреч, поэтому на обед он скорее всего останется в клубе, съест кусочек слегка подрумяненной на гриле рыбы с отварным картофелем и петрушкой, на десерт – огромный кусок бисквита со взбитыми сливками. Бокал-другой французского вина. И кофе. А там – посмотрим.

Однако в клуб сегодня почему-то совсем не хотелось. Майкл поиграл мускулами на порезанной руке, налил себе еще чаю, безучастно взглянул на большой кухонный нож рядом с чайником из тонкого английского фарфора и немного подождал, не произойдет ли чего. А потом поднялся наверх.

Интерьер его дома отличался холодной строгостью и совершенством. Именно так выглядит идеальное жилище в глазах людей, покупающих подделки под антикварную мебель. Разумеется, с тем исключением, что все предметы обстановки здесь были оригинальными – хрусталь, серебро, красное дерево – и лишь казались фальшивыми и безжизненными.

Он прошел к себе в кабинет – единственную комнату в доме, где не царил стерильный порядок, где книги и бумаги валялись всюду и как попало, выдавая полное небрежение хозяина. Все вокруг покрывал тонкий слой пыли. Домработнице было отдано четкое распоряжение не сметь сюда соваться, а сам Майкл не работал здесь уже несколько недель, с выхода последнего номера «Гипотезы». То есть последнего под его редакцией.

Майкл поставил фарфоровую чашку на пыльный стол, осмотрел старинный проигрыватель, обнаружил пластинку с записью одного из концертов Вивальди для духовых инструментов, включил, уселся и стал ждать, чего ему захочется дальше. И вдруг совершенно неожиданно понял, что он уже кое-что делает, а именно – слушает музыку.

Лицо его удивленно вытянулось, стоило ему осознать, что никогда раньше этим не занимался. Нет, он, конечно, много раз слышал музыку и, более того, считал ее приятным фоном для обсуждения новых концертных сезонов, однако ему и в голову не приходило, что ее можно слушать просто так.

Он сидел, до глубины души пораженный переливами чудесной мелодии и мыслью, что она не имеет ничего общего с пыльной пластинкой или старой воспроизводящей головкой.

Но почти одновременно с этим открытием пришло разочарование, и он запутался еще больше. Музыка неожиданно перестала его удовлетворять. Его потребность в ней будто возросла и в один момент оказалась неизмеримо больше способности самой музыки приносить наслаждение.

Он изо всех сил пытался понять, чего ему не хватает. Музыка представилась ему в виде птицы, которая не умеет летать и даже не осознает, чего лишена. Вместо того чтобы парить, взмывать ввысь, совершать лихие виражи и бросаться вниз, вместо того чтобы радоваться головокружительному полету, она ходит себе по земле и не глядит в небеса.

Майкл посмотрел вверх.

Через некоторое время до него дошло, что он просто уставился в потолок. Он тряхнул головой. Видение поблекло, оставив легкую тоску и головокружение. Но не растворилось полностью, а погрузилось в глубины его сознания, так глубоко, что он не мог до него дотянуться.

Музыка все еще играла. Теперь она превратилась в достаточно приятный поток звуков, но более не волновала его.

Ему захотелось разобраться, что за чувство его посетило, и в голове вдруг мелькнула идея, где найти подсказку. Майкл долго и сердито от нее отмахивался, но любопытство все же победило, и он вытащил из-под стола большое мусорное ведро. Поскольку домработнице было строго-настрого запрещено входить в кабинет, то мусор не выносили давно, и под слоем окурков он обнаружил искомое – порванный в клочья журнал.

Превозмогая отвращение, Майкл с мрачной решимостью собирал вместе ненавистные страницы, кое-как соединяя их между собой скотчем, который то и дело скручивался и прилипал то сам к себе, то к толстым пальцам, то к столу. С грехом пополам ему удалось восстановить экземпляр «Гипотезы». Под редакцией этого мерзавца Э.К. Росса.

Какая гадость.

Он переворачивал тяжелые, криво склеенные страницы с таким видом, будто ковыряется в куриных потрохах. Ни строчки о Джоан Сазерленд или Мэрилин Хорн. Ни единого упоминания арт-галерей на Корк-стрит.

Серия публикаций о Россетти закрыта.

Раздел «Слухи из гримерки» – тоже.

Майкл скептически покачал головой и нашел нужную статью.

«Музыка и фрактальные пейзажи», автор: Ричард Макдафф.

Просмотрев по диагонали несколько вступительных абзацев, он стал читать:

«Математический анализ и компьютерное моделирование показывают, что формы и процессы, с которыми мы встречаемся в природе – например, наблюдая, как растет дерево, разрушаются горы или течет река, как обретают очертания снежинки или острова, как играет на ровной поверхности солнечный свет, как вливается и смешивается с кофе молоко, как волной катится по залу смех, – все эти необыкновенно сложные на первый взгляд вещи можно описать взаимодействием математических процессов, простота которых представляет собой еще большее волшебство.

Формы, воспринимаемые нами как случайные, на самом деле – результат сложного движения разнообразных чисел, подчиняющегося простым правилам. Термин «естественный», под которым мы зачастую подразумеваем нечто неструктурированное, по сути описывает формы и процессы, кажущиеся нам столь непостижимо сложными, что мы не можем осознать, как работают эти простые законы природы.

Все они могут быть описаны при помощи чисел».

Почему-то сейчас эта идея показалась Майклу не такой возмутительной, как при первом, беглом просмотре статьи.

Он продолжил чтение с удвоенным интересом:

«Известно, что мозг человека способен воспринимать эти факты во всей их сложности и простоте. На рассекающий воздух мяч действует сила броска, сила тяжести, сила трения, на преодоление которой тратится энергия, воздушная турбулентность, а также скорость и направление вращения самого мяча.

Даже тот, кому трудно умножить 3 × 4 × 5, моментально справится с дифференциальным исчислением и выполнит целый комплекс связанных с ним расчетов, что позволит ему протянуть руку и поймать летящий мяч.

Словом «инстинкт» люди лишь дают этому явлению название, ничем его не объясняя.

Мне кажется, что точнее всего люди выражают свое понимание естественных сложностей в музыке. Это наиболее абстрактное из искусств, в нем нет ни иного смысла, ни иной цели, кроме как быть собой.

Любое музыкальное произведение можно представить в виде чисел. От организации целой симфонии, от тона и ритма, составляющих напевы и лады, динамики, влияющей на исполнение, до тембров самих нот, их обертонов, их изменения во времени, – иными словами, все элементы, отличающие звучание флейты-пикколо от грохота ударной установки, – все это можно выразить комбинациями и иерархиями чисел.

По моему опыту, чем больше существует внутренних взаимосвязей между комбинациями чисел на разных иерархических уровнях – какими бы сложными и тонкими ни были эти взаимосвязи, – тем приятнее и, скажем так, целостнее звучит музыка.

Более того, чем тоньше и сложнее эти взаимосвязи и чем труднее их уловить человеку, тем больше действующая на инстинктивном уровне часть человеческого разума – та самая, что позволяет молниеносно выполнить дифференциальное исчисление и поймать на лету мяч, – тем больше эта самая часть мозга получает наслаждения.

Мелодия любой сложности (даже песенка «Три слепых мышонка» по-своему сложна, если для ее исполнения выбрать инструмент с особым тембром) проходит мимо рассудка и попадает прямиком в руки живущего в каждом из нас математического гения. Именно он, обитая у нас в подсознании, реагирует на все внутренние сложности, взаимосвязи и взаимоотношения, о которых, как нам кажется, мы ничего не знаем.

Кое-кто возражает против такой точки зрения и считает, что тем самым мы сводим музыку к математике, не оставляя места чувствам. На это я бы ответил, что музыки без чувств просто не бывает.

Вещи и явления, затрагивающие наши эмоции – форма цветка или греческого сосуда, рост и развитие ребенка, ласковое дуновение ветерка, движение облаков в небе, их причудливые очертания, блики солнца на водной глади, трепетание лепестков нарцисса, то, как вскидывает голову любимая и как струятся ее волосы, как стихает последний аккорд, – все это можно описать потоком чисел.

И это никак не попытка упрощения – вот в чем красота такой идеи!

Спросим Ньютона.

Спросим Эйнштейна.

Или поэта Китса, который утверждал: то, что воображение постигает как красоту, по-видимому, и есть истина.

Он вполне мог сказать то же самое о руке, ловящей мяч, но не сказал, потому что, будучи поэтом, предпочитал игре в крикет прогулки в саду с флакончиком лауданума в кармане».

Эти слова о чем-то напомнили Майклу, но о чем именно – он не мог так сразу сказать.

«Это и составляет основу взаимоотношений между нашим «инстинктивным» пониманием формы, очертания, движения, света, с одной стороны, и нашим чувственным их восприятием – с другой.

Именно поэтому я верю, что природе, любым природным объектам и процессам присуща своя форма музыки. Эта музыка будет такой же блистательной, как любая естественная красота, а наши самые глубокие чувства в конце концов тоже есть форма естественной красоты…»

Майкл закончил читать и медленно оторвал взгляд от страницы.

Интересно, слышал ли он когда-нибудь столь прекрасную музыку? В поисках ответа на этот вопрос он залез в темные уголки своей памяти, однако в каждом из них звучало лишь угасающее эхо мелодии, которую ему не удавалось ни уловить, ни расслышать. Он вяло отложил журнал в сторону и вдруг понял, о чем напомнило ему имя Китса.

О слизких тварях в сегодняшнем сне.

На него снизошло холодное спокойствие, как только он приблизился к пониманию чего-то важного.

Кольридж – вот кто это написал!

И твари слизкие ползут

Из вязкой глубины.

«Поэма о старом мореходе»!

Потрясенный Майкл подошел к книжной полке и снял с нее томик стихов Кольриджа. Потом вновь сел за стол и с некоторой тревогой отыскал начало поэмы.

Старик Моряк, он одного

Из трех сдержал рукой…

Слова казались очень знакомыми. Но чем дальше он читал, тем сильнее они будили в нем странные и ужасные воспоминания, которые – он знал это точно – были не его, чужими. Внутри росло ощущение потери и одиночества, так созвучное с его собственным удрученным состоянием, что ему не оставалось ничего другого, как полностью поддаться этому чувству.

И слизких тварей миллион

Живет; а с ними я.

Глава 20

Жалюзи с громким треском открылись, Ричард сощурил от света глаза.

– Ну и замечательный же ты провел вечер, – изрек Дирк Джентли. – Впрочем, самые захватывающие моменты, похоже, полностью ускользнули от твоего внимания.

Он вернулся на свое место, откинулся на спинку стула и сложил руки на животе.

– Только не разочаровывай меня вопросом «Где я?», – заявил он. – Посмотри вокруг и все поймешь.

Ричард в замешательстве оглянулся. Он будто прибыл сюда после долгого путешествия на далекую планету, где царили умиротворение, свет и музыка, и чувствовал себя таким расслабленным, что не хотелось даже дышать.

Деревянная головка на шнуре жалюзи несколько раз стукнулась об окно, и повисла полная тишина. Метроном замер. Ричард посмотрел на часы – начало второго.

– Под гипнозом ты провел чуть меньше часа, – пояснил Дирк. – За это время я узнал множество интересных вещей, а кое-что меня озадачило. Об этом я и хочу сейчас поговорить. Свежий воздух поможет тебе взбодриться, поэтому давай пройдемся вдоль канала. Там тебя никто не будет искать. Джанис!

Тишина.

Ричард хмурился: он все не мог прийти в себя. Мгновение спустя воспоминания протиснулись в голову, как слон в дверной проем, и он в ужасе подскочил на стуле.

– Джанис! – вновь крикнул Дирк. – Мисс Пирс! Черт бы побрал эту девчонку…

Он раздраженно извлек из корзины телефонную трубку и водрузил ее на место. Затем схватил потертый кожаный портфель, поднял с пола шляпу, нахлобучил ее на голову и встал.

– Идем, – сказал он и быстро вышел в приемную, где мисс Джанис Пирс свирепым взглядом буравила карандаш. – Пошли отсюда. Из этой поганой дыры. Будем думать о немыслимом и совершать невыполнимое. Подготовимся к схватке с невероятным и посмотрим, удастся ли нам его победить. А теперь, Джанис…

– Замолчите.

Дирк передернул плечами и взял со стола книгу, испорченную ею при попытке закрыть ящик, с недовольным лицом пролистал и, вздохнув, положил на место. Джанис вернулась к тому, чем она, по всей видимости, занималась чуть раньше, – стала строчить карандашом длинную записку.

Ричард молча, будто со стороны, понаблюдал за ними и тряхнул головой.

– Сейчас произошедшее может показаться тебе запутанным клубком событий, – обратился к нему Дирк. – И все-таки у нас есть за что зацепиться. Из всего, о чем ты мне поведал, только два явления физически невозможны.

– Невозможны? – переспросил Ричард и нахмурился.

– Да, – сказал Дирк, – невозможны целиком и полностью.

И улыбнулся.

– К счастью, – продолжил он, – со своей любопытной проблемой ты пришел по адресу. Потому что я не приемлю слова «невозможно». В моем словаре его нет, – добавил он, потрясая испорченной книгой. – Более того, в нем, похоже, отсутствуют все слова от «мармелада» до «селедки». Благодарю вас, мисс Пирс, вы оказали мне еще одну неоценимую услугу. При успешном исходе дела я даже попытаюсь вам заплатить. А сейчас нам нужно многое обдумать, поэтому я ухожу и оставляю контору в ваших надежных руках.

Раздался телефонный звонок, Джанис ответила:

– Добрый день. Плодоовощная база Вэйнрайта. Мистер Вэйнрайт не может подойти к телефону, он рехнулся и считает себя огурцом. Спасибо, что позвонили.

Она со всего маху опустила трубку на рычаг. Дверь за ее работодателем и его озадаченным клиентом беззвучно закрылась.

– Невозможно? – вновь удивленно повторил Ричард.

– Абсолютно невозможно, – настаивал Дирк. – Ну хорошо, пусть будет «необъяснимо». Зачем называть «невозможным» событие, совершенно очевидно имевшее место? Однако объяснить мы его ничем не можем.

Свежий ветерок у канала Гранд-Юнион привел Ричарда в чувства. К нему вернулась способность рассуждать, но мысль о смерти Гордона не давала покоя. А вот Дирка это, похоже, волновало меньше всего. Как на перекрестном допросе выпытывал он у Ричарда самые незначительные подробности невероятных событий сегодняшней ночи.

Бегун и велосипедист никак не могли поделить узкую дорожку и едва не столкнули друг друга в мутные, неспешно текущие воды канала. За сценой настороженно наблюдала пожилая леди, тянущая за собой на поводке неповоротливого старого пса.

Вдоль противоположного берега выстроились огромные пустые склады с остатками разбитых стекол в окнах. На волнах покачивалась сгоревшая баржа, рядом в грязной воде плавали бутылки из-под машинного масла. По близлежащему мосту, сотрясая фундаменты соседних строений и извергая в воздух черные клубы выхлопных газов, пронеслись грузовики. Мамаша с коляской в страхе отпрянула от края дороги.

Дирк и Ричард отошли на милю от детективного агентства и направлялись от окраины Южного Хэкни к центру Ислингтона, где, насколько было известно Дирку, у ограждения канала висели спасательные круги.

– Но черт возьми, это был лишь фокус, – сказал Ричард. – Профессор их постоянно показывает. Ловкость рук, только и всего. Да, кажется, что это невозможно, но на самом деле ничего сложного, если попросить фокусника раскрыть секрет. Однажды в Нью-Йорке я видел, как человек…

– Я знаю, как это делается, – перебил Дирк.

Он вытащил из носа две зажженные сигареты и большую глазированную инжирину, которую тут же подбросил вверх. Инжирина почему-то не вернулась на землю, исчезнув в воздухе.

– Ловкость рук, обман, внушение. Этому можно научиться, затратив совсем немного времени. Прошу прощения, мэм, – обратился Дирк к хозяйке собаки и вытянул у пса из-под брюха длинную гирлянду цветных флажков. – Думаю, теперь гулять ему будет гораздо удобнее.

Он вежливо приподнял шляпу и двинулся дальше.

– В фокусах все достаточно просто, – сказал он сбитому с толку Ричарду. – Распилить женщину легко. Распилить, а потом снова соединить – немного сложнее, но тоже можно, если потренироваться. Описанный тобой трюк со старинной вазой и солонкой, – Дирк сделал паузу, чтобы подчеркнуть значимость своих слов, – абсолютно необъясним.

– Наверное, я упустил из виду какие-нибудь детали…

– Это бесспорно. Однако опрос под гипнозом позволяет гипнотизеру разглядеть событие гораздо подробнее, чем видел его сам опрашиваемый. Возьмем, к примеру, девочку Сару. Помнишь, во что она была одета?

– Нет, – неуверенно ответил Ричард. – Наверное, в какое-то платье…

– Цвет? Ткань?

– Не помню. Кажется, темное… Она сидела далеко, я на нее почти не смотрел.

– Платье темно-синее из хлопчатобумажного бархата со сборками у заниженной талии, рукава «реглан» с манжетами, белый воротник в стиле Питера Пэна и шесть перламутровых пуговиц спереди. С третьей пуговицы свисает ниточка. Длинные темные волосы перехвачены на затылке красной заколкой-бабочкой.

– Если ты скажешь, что узнал все это, как Шерлок Холмс, взглянув на мои ботинки, боюсь, я тебе не поверю.

– Нет-нет, – улыбнулся Дирк, – все гораздо проще. Ты мне сам рассказал это под гипнозом.

Ричард замотал головой:

– Неправда, я понятия не имею, что значит «воротник в стиле Питера Пэна».

– Зато ты очень точно его описал. Как и фокус. И этот фокус невозможен в той форме, в которой он был проделан. Поверь, я знаю, о чем говорю. Есть еще кое-что, касающееся профессора, о чем я хотел бы узнать. Например, кто нацарапал найденную тобой на столе записку и сколько вопросов на самом деле задал Георг Третий, но…

– Что?

– Думаю, лучше всего было бы спросить об этом самого профессора. Хотя… – Дирк сосредоточенно нахмурился. – Хотя, будучи в некоторой степени тщеславным, я бы предпочел знать ответы заранее. Но я не знаю. Абсолютно не имею понятия…

Он посмотрел вдаль и прикинул, сколько осталось до ближайшего спасательного круга.

– Вторая невозможная вещь, – продолжил Дирк, не дав Ричарду вставить ни слова, – или как минимум совершенно необъяснимая – это твой диван…

– Дирк, – раздраженно перебил его Ричард, – позволь напомнить, что Гордон Вэй мертв, а меня подозревают в убийстве! Все, о чем ты говоришь, никак с этим не связано, и…

– А я в высшей степени склонен верить, что связано.

– Какой вздор!

– Я верю в фундаментальную взаимо…

– Ах, ну да! – воскликнул Ричард. – Фундаментальная взаимосвязь всех явлений! Дирк, я не доверчивая старушка и не собираюсь оплачивать твои поездки на Бермуды. Если ты действительно хочешь мне помочь, тогда ближе к делу!

Дирк возмущенно вскинул голову.

– Как любой последователь принципов квантовой механики, я верю, что все события между собой непременно взаимосвязаны. Но я также верю, что некоторые вещи взаимосвязаны между собой гораздо больше остальных. И если два невероятных события и ряд в крайней степени необычных событий происходят с одним и тем же человеком, которого к тому же внезапно начинают подозревать в совершении весьма неординарного убийства, то, на мой взгляд, решение следует искать во взаимосвязи этих событий. А связываешь их ты, и, между прочим, ты в последнее время тоже ведешь себя очень странно и эксцентрично.

– Ничего подобного, – запротестовал Ричард. – Да, со мной произошло кое-что странное, однако я…

– Прошлой ночью я видел, как ты вскарабкался по стене и влез в квартиру своей девушки, Сьюзан Вэй.

– Этот поступок мог показаться необычным, – признал Ричард, – возможно, даже глупым. Тем не менее он абсолютно логичен и рационален. Просто я хотел кое-что исправить, пока это не привело к печальным последствиям.

Дирк на мгновение задумался, затем ускорил шаг.

– Ты думаешь, это совершенно нормальное и разумное решение проблемы с оставленным на автоответчике сообщением – да-да, ты рассказал мне об этом под гипнозом, – и любой на твоем месте сделал бы так же?

Ричард нахмурился, словно не понимал, из-за чего сыр-бор.

– Может, и не любой, – сказал он. – Наверное, я мыслю немного логичнее большинства людей, поэтому и пишу программы для компьютеров. Это было логичное и четко выверенное решение.

– Ты не считаешь, что слегка хватил через край?

– Мне ведь было очень важно не разочаровать Сьюзан.

– Значит, по-твоему, этот поступок вполне обоснован?

– Да, – упорствовал Ричард.

– Знаешь, что говорила моя незамужняя тетка из Виннипега? – спросил Дирк.

– Нет, – ответил Ричард.

Он быстро снял с себя одежду и прыгнул в канал. Дирк схватил спасательный круг, к которому они только что подошли, и бросил барахтающемуся в воде, перепуганному Ричарду.

– Держи, – крикнул Дирк, – сейчас я тебя вытащу!

– Все в порядке, – захлебываясь, ответил Ричард. – Я хорошо плаваю.

– Нет, плавать ты не умеешь! Скорее хватайся!

Ричард попробовал выплыть сам, но быстро сдался и уцепился за брошенный круг. Дирк подтянул его к берегу, наклонился и подал руку. Ричард, отфыркиваясь и отплевываясь, вышел из воды, дрожа от холода, присел на землю и положил руки на колени.

– Фу, там такая грязища! – Ричард еще раз сплюнул. – Отвратительно. Тьфу! Вообще-то я неплохо плаваю. Наверное, ногу судорогой свело. Повезло, что поблизости оказался спасательный круг. Спасибо, – поблагодарил он, когда Дирк протянул ему большое полотенце.

Он быстро и тщательно стер с себя грязную воду, а затем встал и покрутил головой.

– Не знаешь, где мои брюки?

– Молодой человек! – обратилась к нему пожилая леди с собакой на поводке. Она только что их догнала и уже хотела было как следует отчитать, однако Дирк ее опередил.

– Тысяча извинений, мадам, – сказал он, – за оскорбление, которое невольно нанес вам мой друг своим видом. Пожалуйста, примите вот это в знак моего восхищения, – добавил Дирк и вытащил из-за спины Ричарда изящный букет анемон.

Старушка палкой выбила цветы у него рук и в ужасе заспешила прочь, волоча за собой собаку.

– Не очень-то любезно с вашей стороны! – крикнул ей вслед Ричард, натягивая под полотенцем брюки.

– Малосимпатичная дамочка, – сказал Дирк. – Частенько ходит здесь, таскает за собой бедную псину и ругается с людьми. Ну как, понравился заплыв?

– Не особо, – ответил Ричард, приглаживая ладонью волосы. – Даже не представлял, насколько там грязно. И холодно. Вот, держи. – Он протянул Дирку полотенце. – Спасибо. Ты всегда его носишь в портфеле?

– А ты всегда после обеда ныряешь?

– Нет, обычно по утрам и только в бассейне в Хайбери-филдз, чтобы взбодриться и заставить работать мозг. А сегодня-то я туда не ходил.

– И… поэтому ты решил нырнуть в канал?

– Ну да. Просто подумал, что немного физической нагрузки мне не повредит.

– То есть ты не видишь ничего странного в том, чтобы раздеться и прыгнуть в канал?

– Нет. Возможно, учитывая состояние воды, это не слишком разумно, но в остальном – почему бы и нет?

– Ты считаешь, у тебя достаточно причин для такого поступка?

– Да…

– Значит, моя тетка тут ни при чем?

Ричард подозрительно прищурился:

– О чем это ты?

– Сейчас расскажу, – ответил Дирк.

Он прошел чуть дальше, присел на скамейку, вновь открыл портфель, аккуратно уложил в него полотенце и достал миниатюрный магнитофон. Затем жестом попросил Ричарда сесть рядом и нажал клавишу. Из крошечного динамика послышался напевный голос Дирка: «Через минуту я щелкну пальцами, ты проснешься и забудешь весь разговор, кроме указаний, которые я сейчас тебе дам. Мы с тобой пойдем вдоль канала, и, услышав от меня слова “моя незамужняя тетка из Виннипега…”»

Дирк схватил Ричарда за руку и силой заставил сидеть на месте.

«…ты снимешь с себя одежду и нырнешь в воду. Ты поймешь, что не умеешь плавать, но не запаникуешь и не утонешь, а будешь просто барахтаться в воде, пока я не брошу тебе спасательный круг…»

Дирк остановил запись и посмотрел на оторопевшего Ричарда. Второй раз за сегодняшний день его лицо стало бледным как полотно.

– Мне интересно, что на самом деле заставило тебя сегодня ночью забраться в квартиру мисс Вэй, – сказал Дирк, – и для чего это понадобилось.

Ричард продолжал в оцепенении смотреть на магнитофон, а затем неуверенным голосом произнес:

– На автоответчике Сьюзан было сообщение от Гордона. Он звонил из машины. Сейчас кассета у меня дома. Дирк, что-то мне страшно…

Глава 21

Из-за фургона, припаркованного неподалеку от дома Ричарда, Дирк наблюдал за дежурным полицейским. Он останавливал вопросами каждого, кто появлялся в переулке перед подъездом, в том числе – как не без удовольствия отметил Дирк – и своих коллег.

Подъехала еще одна патрульная машина, оттуда выбрался полицейский с пилой и пошел к двери. Дирк решительно двинулся следом.

– Все в порядке, это со мной, – бросил Дирк в тот момент, когда дежурный остановил вновь прибывшего, а затем проскользнул в подъезд и стал как ни в чем не бывало подниматься по лестнице.

– Эй! Простите, сэр! – окликнул его полицейский с пилой.

Дирк как раз успел добраться до того места, где лестницу перегораживал диван. Он остановился и резко повернулся на каблуках.

– Стойте здесь и охраняйте диван, – приказал он полицейскому. – Не позволяйте никому даже пальцем до него дотронуться. Вы меня поняли?

Полицейский растерялся.

– Но у меня приказ распилить диван, – пробормотал он.

– Отставить! – рявкнул Дирк. – Берегите его как зеницу ока. Предоставите мне подробный отчет.

Он перелез через диван и спустя несколько мгновений оказался в просторном помещении на нижнем из двух этажей квартиры Ричарда.

– Здесь искали? – набросился он на другого офицера, который сидел за столом и просматривал какие-то записи.

Тот удивленно поднял глаза и встал. Дирк указывал пальцем на мусорную корзину.

– Э-э… да.

– Проверьте еще раз. И как следует. Кто на объекте?

– Э-э, ну…

– Быстрее, у меня мало времени.

– Инспектор угрозыска Мейсон только что ушел…

– Хорошо. Это я его отозвал. Если что, я наверху, но прошу по пустякам меня не беспокоить. Только если что-то очень срочное. Вы меня поняли?

– Э-э, а кто…

– Не вижу, чтобы вы бросились выполнять приказ и обыскали корзину.

– Да, сию минуту, сэр. Я только…

– Ищите как следует, ясно?

– Э-э…

– Поторапливайтесь!

Дирк развернулся и пошел наверх, в кабинет.

Кассета лежала точно на месте, указанном Ричардом: на длинном столе с шестью компьютерами «Макинтош». Дирк уже хотел сунуть ее в карман, но отвлекся на модель дивана, медленно вращающуюся то в одну, то в другую сторону на большом экране. Он сел за клавиатуру.

Некоторое время он изучал написанную Ричардом программу, однако вскоре сообразил, что там не все так просто, и решил покопаться поглубже. В конце концов ему удалось высвободить диван и спустить его вниз по лестнице, но оказалось, что при этом он снес часть стены. Он плюнул и сдался.

На соседнем экране он увидел большую синусоиду, а по краям – несколько мелких графиков, которые позволяли изменять главную кривую. Дирк быстро понял, что это дает возможность строить сложные графики на основе простых. Он наложил простую синусоиду на такую же, при этом высота пиков и глубина впадин удвоились. Затем сдвинул графики на полшага: пики и впадины уравновесили друг друга, оставив прямую линию. Дирк слегка изменил частоту: в каких-то точках пики усилились, кое-где – погасились. Добавление третьей кривой дало суммарную волну, на которой вообще не просматривалась система. Линия то шла вверх, то опускалась, на отдельных участках оставалась довольно пологой, на других, где фазы всех трех волн ненадолго совпадали, круто взмывала и снижалась.

Дирк предположил, что среди столь разнообразного оборудования обязательно найдется устройство для преобразования волны, танцующей на дисплее «Макинтоша», в мелодию. Он залез в меню и отыскал пункт, позволяющий трансформировать волновой шаблон в эму.

Это его озадачило. Он оглянулся по сторонам, не стои2 т ли здесь чего-нибудь наподобие большой нелетающей птицы. Не заметив ничего похожего, он все-таки запустил процесс, а сам решил разобраться, к чему подключен компьютер. Провод от задней панели «Макинтоша» спускался за столом на пол, далее заходил за шкаф, а оттуда шел под ковром и соединялся с большой серой клавиатурой под названием «Эмулятор II».

Похоже, сюда и поступили результаты его экспериментов с волнами. Дирк неуверенно нажал кнопку.

Динамики тотчас издали отвратительный звук, настолько громкий, что он не сразу расслышал возглас «Свлад Чьелли!», донесшийся от двери.

Тем временем Ричард сидел в кабинете Дирка, катал из бумаги шарики и бросал их в мусорную корзину, полную телефонных трубок. От нечего делать он уже переломал все карандаши и отбил на колене соло на барабанах Джинджера Бейкера.

Одним словом, Ричард нервничал.

На фирменном бланке агентства он попытался записать по порядку все события вчерашнего вечера и время, когда они произошли. Его поразило, насколько это оказалось трудно и какой слабой была его сознательная память по сравнению с автоматической, как это доказал ему Дирк.

Чертов Дирк, думал Ричард. Ему не терпелось поговорить со Сьюзан, а Дирк строго-настрого запретил, объяснив это тем, что телефон непременно поставят на прослушку.

– Чертов Дирк! – неожиданно произнес Ричард вслух и вскочил. – У вас не найдется монетки в десять пенсов? – обратился он к сердитой Джанис.

Дирк обернулся.

В дверном проеме темнела высокая фигура.

Человек, которому она принадлежала, очевидно, не пришел в восторг от увиденного. Сказать по правде, он даже разозлился. И не на шутку. Представься ему сейчас возможность свернуть шею десятку кур, он все равно бы не успокоился.

Фигура сделала шаг вперед и материализовалась в сержанта Джилкса из полицейского управления Кембриджшира.

– Ты знаешь, – едва сдерживая гнев, начал он, – когда я вернулся и обнаружил, что один из офицеров с пилой в руках охраняет диван, а второй разбирает на части мусорную корзину, мне пришлось задать себе кое-какие вопросы. И у меня возникло тревожное ощущение, что ответы мне не придутся по душе. По лестнице я поднимался с дурным предчувствием: Свлад Чьелли! Интуиция, как видишь, меня не подвела. Полагаю, ты не намерен пролить свет на то, каким образом в ванной оказалась лошадь? Что-то мне подсказывает, без тебя там тоже не обошлось.

– Я не могу, – сказал Дирк. – Пока не могу. Хотя меня это тоже очень интересует.

– Еще бы, черт побери! Это интересовало бы тебя куда больше, доведись тебе вытаскивать окаянную лошадь из ванной и спускать по винтовой лестнице в час ночи. Какого дьявола ты здесь делаешь? – устало спросил сержант Джилкс.

– Ищу справедливости, – ответил Дирк.

– Тогда не советую путаться у меня под ногами! – бросил Джилкс. – Что тебе известно о Макдаффе и Вэе?

– О Вэе – ничего такого, что не было бы известно всем и каждому. А с Макдаффом мы вместе учились в Кембридже.

– Ах вот оно что… Опиши его.

– Высокий. Высокий и чересчур худой. И добродушный. Немного похож на жука-богомола, только не на хищного. Такой, знаете ли, приятный и дружелюбный богомол, который вместо охоты на других насекомых занялся теннисом.

Джилкс угрюмо хмыкнул, отвернулся и окинул взглядом комнату. Дирк быстро сунул кассету в карман.

– Кажется, это он, – сказал Джилкс.

– Да, – подтвердил Дирк. – И он совершенно не способен на убийство.

– Это нам решать.

– И разумеется, присяжным.

– Еще чего! Присяжным!

– Хотя, конечно, до этого дело не дойдет, потому что факты задолго до суда покажут, что мой клиент невиновен.

– Твой чертов клиент… Достаточно, Чьелли. Где он?

– Не имею ни малейшего представления.

– Да ладно! Куда же ты будешь выставлять счет?

Дирк пожал плечами.

– Послушай, Чьелли. Я веду обычное расследование убийства и не позволю тебе вмешиваться. Считай, что ты предупрежден. Если испарится хотя бы одна улика, я так тебя отделаю, что своих перестанешь узнавать. А теперь отдай мне кассету и проваливай. – Джилкс протянул руку.

– Какую кассету? – Дирк удивленно захлопал глазами.

Джилкс вздохнул.

– Ты умный человек, Чьелли, этого у тебя не отнять, – сказал он. – Но ты совершаешь обычную ошибку многих умных людей – считаешь остальных дураками. Я отвернулся неспроста. Мне нужно было узнать, зачем ты сюда явился. И оставалось всего лишь повернуться вновь и проверить, чего не хватает. Нас этому обучают. По вторникам после четырех часов занятий бессмысленной жестокостью мы полчаса развиваем наблюдательность.

Дирк спрятал досаду за легкой улыбкой и выудил из кармана кожаного пальто кассету.

– Включай, – приказал Джилкс. – Сейчас посмотрим, что ты хотел от нас утаить.

– Ничего я не хотел утаить, – сказал Дирк, пожав плечами. – Просто хотел сперва сам прослушать.

Он подошел к полке и вставил кассету в магнитофон.

– Не хочешь для начала рассказать, что там?

– Это запись из автоответчика Сьюзан Вэй, – пояснил Дирк. – У Гордона Вэя, по всей видимости, была привычка оставлять длинные…

– Да, знаю. А по утрам его секретарше, бедолаге, приходилось собирать кассеты с его болтологией.

– Так вот. Вполне возможно, что Гордон Вэй вчера вечером звонил из машины и оставил сообщение на этой пленке.

– Понятно. Давай послушаем.

Вежливо кивнув головой, Дирк включил магнитофон.

«Сьюзан, привет. Это Гордон. Еду в коттедж…»

– Коттедж! – саркастически усмехнулся Джилкс.

«Сегодня… э-э-э… четверг, сейчас восемь сорок семь вечера. На дороге туман. Послушай, в выходные я жду американцев…»

Джилкс поднял бровь, посмотрел на часы, сделал запись в блокноте.

У обоих по спине пробежал холодок, когда голос мертвого человека произнес:

«…так можно и насмерть разбиться! А на автоответчике осталось бы мое последнее пожелание…»

Не проронив ни слова, они прослушали сообщение Гордона до конца.

«Вечная проблема с этими учеными – выдвинут одну действительно стоящую идею и ждут, что их будут финансировать до скончания века, а сами вычисляют рельеф собственного пупка… Прости, мне нужно остановиться и закрыть багажник. Я сейчас».

Далее послышался приглушенный стук – трубку бросили на пассажирское сиденье, через несколько секунд открылась дверца автомобиля. На заднем фоне все время играла музыка из акустической системы.

Немного погодя явственно донесся отдаленный двойной выстрел из дробовика.

– Останови кассету, – приказал Джилкс и взглянул на часы. – Прошло три минуты двадцать пять секунд после того, как Вэй назвал точное время – восемь сорок семь. – Он посмотрел на Дирка. – Оставайся здесь. Не двигайся. Ничего не трогай. Я запомнил положение каждой частички в этой комнате и узнаю даже, дышал ты или нет.

Джилкс ловко развернулся и ушел. Дирк слышал, как внизу он обратился к кому-то из своих подчиненных:

– Таккет, немедленно отправляйтесь в офис «Новейших технологий», разузнайте все о телефоне, установленном в автомобиле Гордона Вэя: какой номер, к какой сети подключен…

Дальше Дирк не расслышал.

Он быстро убавил на магнитофоне звук и вновь нажал воспроизведение.

Некоторое время продолжала играть музыка. Дирк в расстройстве барабанил пальцами по столу. Музыка все никак не заканчивалась.

Он ненадолго нажал кнопку перемотки. Опять музыка. Дирк явно что-то искал, но что именно? Это заставило его приостановить поиски.

Он совершенно определенно что-то ищет.

И совершенно определенно не знает что.

От мысли, что он толком не знает, чего добивается, Дирк похолодел. Он медленно оглянулся.

В комнате ни души. По крайней мере Дирк никого не видел. Однако ему был знаком этот пощипывающий кожу холодок, он ненавидел его больше всего на свете.

Дирк грозно прошептал:

– Если кто-нибудь меня слышит, то слушайте! Мой разум – моя сердцевина, и за все, что там происходит, отвечаю я. Другие могут верить во что угодно, а я не стану делать ничего, если четко и ясно не пойму причины, по которой я это делаю. Если вам что-то от меня нужно, так и скажите, но не смейте касаться моего разума!

Его трясло от ярости. Холодок медленно и как-то даже робко отступил и словно удалился из комнаты. Дирк попробовал проследить за ним, но тотчас отвлекся: откуда-то долетел слабый звук, похожий на завывание ветра, – глухой, испуганный, растерянный голос, легкий шепот, но все же он присутствовал, был различим на записи с автоответчика.

«Сьюзан! Сьюзан, помоги! Помоги мне ради всего святого. Сьюзан, я умер…»

Дирк резко развернулся и выключил магнитофон.

– Простите, – прошептал он, – но интересы моего клиента сейчас для меня важнее всего.

Он немного отмотал пленку назад и стер голос и все, что следовало далее. Запись поможет установить время смерти Гордона Вэя, однако Дирк не желал делать всеобщим достоянием столь деликатные подробности речи Гордона, даже если они всего лишь служили еще одним доказательством его смерти.

В воздухе неподалеку возникло какое-то возмущение. По комнате, сотрясая на пути мебель, пролетела непонятная волна. Дирк, наблюдая за происходящим, заметил, что волна достигла стеллажа у двери, где стоял автоответчик. Устройство лихорадочно затряслось, но стоило только Дирку приблизиться, как все стихло. Дирк медленно и спокойно протянул руку и нажал кнопку «Ответ».

Волна вновь пробежала по комнате, на этот раз к длинному письменному столу, где среди бумаг стояли два старомодных дисковых телефона. Дирк понял, что происходит, но предпочел наблюдать, не вмешиваясь.

Трубка одного из телефонов упала с рычага. Дирк услышал гудок. Затем очень медленно, отрывисто и с явным усилием диск стал поворачиваться, но вдруг сорвался и съехал в исходное положение.

Последовала пауза. Рычаг утопили, и в трубке вновь раздался гудок. Диск опять начал поворачиваться, еще отрывистее, чем раньше.

И снова съехал назад.

Теперь пауза длилась дольше, и весь процесс повторился.

Съехавший в третий раз диск неожиданно спровоцировал взрыв ярости: телефон подлетел вверх, а затем устремился в противоположный угол комнаты, шнур задел настольную лампу, лампа упала, потянув за собой скопище проводов и опрокинув кофейные чашки и дискеты. Стопки книг обрушились со стола на пол.

Сержант Джилкс наблюдал за происходящим с каменным лицом.

– Сейчас я ненадолго выйду, – угрюмо произнес он, – а когда вернусь, чтобы этого безобразия не было. Понятно?

Он повернулся и исчез.

Дирк бросился к магнитофону и нажал кнопку обратной перемотки. Затем зашептал в пустоту:

– Я точно не знаю, кто вы, но догадываюсь. Если вам правда нужна помощь, не вздумайте больше ставить меня в неловкое положение!

Несколько секунд спустя в комнате вновь появился Джилкс.

Обозрев беспорядок, он изрек:

– Сделаю-ка я вид, что ничего не заметил, чтобы не пришлось задавать вопросы, ответы на которые, я уверен, разозлят меня еще больше.

Дирк сердито посмотрел на него.

Повисла тишина, нарушало которую лишь едва различимое стрекотание перемотки. Сержант бросил взгляд на магнитофон.

– Что с пленкой?

– Перематывается.

– Дай сюда.

Лента успела перемотаться до конца, Дирк вынул кассету и протянул Джилксу.

– Как ни досадно, но твой клиент, судя по всему, абсолютно чист, – сказал сержант. – Оператор связи подтвердил, что последний звонок из машины сделан в восемь сорок шесть вечера, а в это время Ричард Макдафф подремывал за столом в присутствии нескольких сотен свидетелей. Я называю их свидетелями, хотя в основном это студенты. Впрочем, придется предположить, что все разом они врать не могут.

– Хорошо, – сказал Дирк. – Рад, что все прояснилось.

– Честно говоря, мы и сами не верили, что это его рук дело. Не похож он на убийцу. Но ты ведь прекрасно понимаешь: нам нужны результаты. Передай, что мы все равно должны задать ему кое-какие вопросы.

– С удовольствием это сделаю, если найду его.

– Уж будь любезен.

– Что ж, не смею вас больше задерживать, сержант, – беззаботно произнес Дирк и направился к выходу.

– Черт побери, Чьелли, если ты не уберешься через тридцать секунд, я сам тебя задержу! Не знаю, что у тебя на уме, и знать не желаю – мне дорог мой крепкий сон. Вон отсюда!

– В таком случае хорошего дня, сержант. Не скажу, что было приятно с вами повидаться.

Дирк стремительно вышел из комнаты и спустился вниз, с прискорбием отметив по пути, что на месте великолепного дивана «Честерфилд» на лестнице осталась лишь маленькая горка опилок.

Майкл Вентон-Уикс, вздрогнув, оторвался от книги.

Внезапно его охватила решимость. Мысли, образы, воспоминания, намерения зароились в голове, и чем противоречивее они казались, тем чаще совпадали друг с другом.

Мало-помалу идеальное соответствие было найдено, все пары сошлись и выстроились в ряд.

Только потяни – и «молния» закроется.

Каким бы долгим, вечным ни казалось ожидание, когда неудача следовала за неудачей, волнами накатывала слабость и идти приходилось вслепую, ощущая бессилие одиночества, – решение есть, и отныне все станет по-другому. Будут исправлены все роковые ошибки.

Чья это мысль? Какая разница?! Соответствие найдено, и оно идеально.

Майкл посмотрел в окно на холеную Челси-стрит. Ему было все равно, что он там видит: тварей слизких или мистера Э.К. Росса. Главное – им придется вернуть то, что они украли. Росс остался в прошлом. А Майкла теперь волновало куда более глубокое прошлое.

Большие коровьи глаза вернулись к последним строчкам «Кубла Хана». Соответствие найдено, «молния» застегнута.

Майкл захлопнул книжку и положил ее в карман.

Дорога назад открыта. Он знает, что делать. Осталось только кое-что купить.

Глава 22

– Тебя подозревают в убийстве? Ричард, ты о чем?

Дрожащей рукой Ричард немного отодвинул трубку от уха – его не покидало ощущение, что ее недавно обмакнули в китайский суп. Впрочем, все не так уж плохо. Радоваться надо, что таксофон вообще работает. Однако Ричарду уже казалось, что весь мир отпрянул от него, как от героя рекламы дезодоранта.

– Гордон… – нерешительно произнес он. – Гордона убили, да?

Сьюзан помолчала.

– Да, Ричард, – наконец ответила она сдавленным голосом, – но никто не обвиняет в этом тебя. Разумеется, тебе хотят задать несколько вопросов, но…

– Значит, полиция сейчас у тебя?

– Нет, Ричард, – уверила Сьюзан. – Что им здесь делать?

– И вокруг дома они не дежурят?

– Нет! Да с чего ты взял, что тебя обвиняют в… что подозревают тебя?

– Ну, так мне сказал один мой друг.

– Кто?

– Его зовут Дирк Джентли.

– Первый раз о таком слышу. Кто он? Что еще он говорил?

– Он погрузил меня в гипнотический сон и… заставил нырнуть в канал… Вот и все, собственно.

На другом конце провода долго молчали.

– Ричард, – спокойно произнесла Сьюзан, решив, что не стоит усугублять неприятности, – приезжай ко мне. Я хотела сказать, что ты мне нужен, но теперь вижу, что это скорее я нужна тебе.

– Мне, наверное, следует пойти в полицию.

– В полицию сходишь позже. Ричард, прошу тебя. Пара часов роли не сыграет. Я… я даже думать не могу о случившемся. Все так ужасно. Мне нужно, чтобы ты сейчас был со мной. Ты где?

– Ладно, – сказал Ричард. – Буду через двадцать минут.

– Мне открыть окно, или ты попробуешь все-таки войти через дверь? – не удержалась Сьюзан.

Глава 23

– Пожалуйста, не надо, – попросил Дирк, не позволив мисс Пирс вскрыть письмо из налоговой. – У нас и без того есть чем заняться.

Мгновение назад, после нескольких часов напряженных раздумий, он вынырнул из недр своего кабинета в состоянии оживленной сосредоточенности. Чтобы мисс Пирс простила его недавние ничем не оправданные выходки, пришлось подписать чек на выплату жалованья, и если она собралась просто сидеть и вскрывать какие-то письма от налоговиков, значит, его великодушный жест истолкован неверно.

Она отложила конверт в сторону.

– Идемте! – позвал он. – Сейчас я вам кое-что покажу. Меня очень интересует, что вы на это скажете.

Дирк поспешил обратно в кабинет и уселся за стол.

Мисс Пирс послушно вошла следом и села напротив, демонстративно не замечая вызывающие новшества у него на столе.

Вульгарная медная табличка на двери изрядно потрепала ей нервы, но дурацкий телефон с огромными красными кнопками она не посчитала достойным своего внимания. И разумеется, она не собиралась расточать улыбки, пока не получит деньги. В прошлый раз подписанный чек Дирк аннулировал еще до окончания рабочего дня, чтобы, как он выразился, «чек не попал не в те руки», вероятнее всего, подразумевая руки управляющего банком.

Дирк протянул ей листок.

Она взглянула на него. Потом перевернула, осмотрела обратную сторону и положила на стол.

– Ну и как? – осведомился Дирк. – Что вы на это скажете?

Мисс Пирс вздохнула:

– Множество бессмысленных загогулин синим фломастером на клочке бумаги. Похоже, вы их сами нарисовали.

– Да нет же! – рявкнул Дирк. – То есть да, нарисовал я, но только потому, что это решение задачи!

– Какой задачи?

– С фокусом! – возопил он и хлопнул ладонью по столу. – Я вам рассказывал!

– Да, мистер Джентли, несколько раз. Думаю, это всего лишь фокус. Их показывают по телевизору.

– С той лишь разницей, что данный фокус совершенно невозможен!

– Будь он невозможен, факир бы с ним не справился. Вот и все.

– Точно! – воскликнул Дирк. – Все верно! Мисс Пирс, вы на редкость прозорливы и наблюдательны.

– Благодарю вас, сэр. Мне можно идти?

– Погодите! Я еще не закончил, отнюдь нет. Вы продемонстрировали мне свою прозорливость и наблюдательность, позвольте же и мне продемонстрировать вам мои способности.

Мисс Пирс вновь безропотно села.

– Думаю, это произведет на вас впечатление, – сказал Дирк. – Смотрите. Перед нами неразрешимая задача. Пытаясь найти ключ к разгадке, я хожу кругами, довожу себя до исступления, раз за разом мысленно проделывая одни и те же действия. Совершенно ясно, что я не могу думать ни о чем, пока не найду ответа, но, с другой стороны, чтобы получить ответ, мне необходимо разорвать этот круг. А теперь спросите меня как.

– Как? – послушно, но без энтузиазма спросила мисс Пирс.

– Записав ответ на бумаге! – воскликнул Дирк. – И вот вам, пожалуйста!

Он победоносно хлопнул ладонью по листку и с довольной улыбкой откинулся на спинку стула.

Секретарша молча уставилась на синие каракули.

– А теперь, – продолжил Дирк, – теперь я могу сосредоточиться на новых, еще более любопытных проблемах, как, например…

Он схватил листок, исчерканный бессмысленными палочками и закорючками, протянул ей и спросил тихим, таинственным голосом:

– На каком языке это написано?

Мисс Пирс продолжала тупо смотреть на бумажку.

Дирк отбросил листок, закинул ноги на стол и заложил руки за голову.

– Понимаете, что я сделал? – спросил он потолок, который даже как будто слегка вздрогнул, услышав, что его втягивают в разговор. – Трудную и, возможно, не имеющую решения задачу я преобразовал в обычную лингвистическую загадку. Хотя, – поразмыслив немного, добавил он, – не менее трудную и тоже, по всей видимости, не имеющую решения.

Он убрал ноги со стола и выжидающе посмотрел на Джанис Пирс.

– Ну же, давайте, – потребовал он, – назовите это вздором – должно сработать!

Джанис Пирс кашлянула.

– Это вздор, – сказала она, – поверьте.

Дирк отвернулся, плечи его поникли. Наверное, так никли плечи у натурщика, когда Роден, ваяя «Мыслителя», на минутку отлучался из мастерской.

Он будто пал духом.

– Знаю, – устало произнес он, – что-то тут в корне не так. Я должен отправиться в Кембридж и все выяснить. Но я бы так не беспокоился, если бы…

– Пожалуйста, можно мне уйти? – взмолилась секретарша.

Дирк бросил на нее хмурый взгляд.

– Да, – вздохнул он, – только сначала… скажите… – Он коснулся записки кончиками пальцев. – Что вы об этом думаете, а?

– Мне кажется, все это по-детски наивно, – искренне ответила мисс Пирс.

– Но… но… но… – Дирк от отчаяния стукнул кулаком по столу. – Как вы не поймете: чтобы во всем разобраться, нам надо быть наивными. Только ребенок видит вещи со всей ясностью, потому что у детей нет фильтров, которые не дают нам рассмотреть то, чего мы не ожидаем увидеть.

– Тогда почему бы вам не задать свои вопросы ребенку?

– Спасибо, мисс Пирс, – провозгласил Дирк, надевая шляпу. – Вы вновь оказали мне неоценимую услугу, я вам очень благодарен.

И устремился к выходу.

Глава 24

Выйдя из телефонной будки, Ричард заметил, как испортилась погода. Небо, с утра такое яркое и вдохновляющее, потеряло кондицию и вернулось к своему привычному для Англии состоянию: посерело и стало похожим на старую мокрую кухонную тряпку. Ричард поймал такси и спустя несколько минут оказался у дома Сьюзан.

– Их всех пора депортировать! – бросил водитель, остановив машину.

– А? Кого депортировать, простите? – спросил Ричард, внезапно сообразив, что не слушал таксиста.

– Э-э… – отозвался таксист, тоже сообразив, что его не слушали, – да всех подряд. Нужно избавиться разом от всей этой банды, вот что я вам скажу. А заодно и от их проклятых тритонов, – добавил он.

– Наверное, вы правы, – пробормотал Ричард и поспешно скрылся в доме.

Из-за двери доносились звуки виолончели – медленная, величавая мелодия. Он обрадовался, что Сьюзан играет. Она проявляла потрясающую выдержку и всегда контролировала эмоции при условии, что рядом есть инструмент и она может на нем играть. Ричард заметил странную и удивительную взаимосвязь между Сьюзан и музыкой. Взволнованная или опечаленная, она садилась за виолончель и, предельно сосредоточившись на исполнении какого-нибудь музыкального произведения, обретала бодрость и спокойствие. Однако временами от той же музыки она выходила из себя или теряла присутствие духа.

Стараясь ступать как можно тише, чтобы не помешать ей, Ричард вошел в квартиру.

На цыпочках он пробрался мимо маленькой студии. Дверь была приоткрыта, он остановился, посмотрел на Сьюзан, едва заметно кивнув, чтобы она продолжала играть. Она выглядела бледной и усталой, но все же улыбнулась ему и энергичнее заводила смычком по струнам.

Внезапно солнце, весьма редко отличающееся безупречным выбором момента, решило ненадолго вырваться из обложивших небо серых дождевых облаков и заиграло в ее волосах и на темно-коричневом дереве деки. Ричард смотрел как завороженный. Все потрясения дня вдруг отступили на почтительное расстояние.

Ричард не знал, чья это пьеса. Похоже на Моцарта. Сьюзан вроде говорила, что ей нужно выучить что-то из Моцарта. Он бесшумно прошел в другую комнату, сел на диван и стал слушать.

Наконец мелодия стихла, и спустя минуту в дверях появилась Сьюзан. Она на миг прикрыла глаза, улыбнулась, крепко и трепетно обняла Ричарда, а потом положила на рычаг телефонную трубку. Она всегда ее снимала, когда репетировала.

– Прости, мне нужно было доиграть до конца, – сказала Сьюзан и смахнула с ресниц слезинку. – Как ты, Ричард?

Он пожал плечами и вместо ответа посмотрел на нее растерянным взглядом.

– Не знаю, как я буду жить с этим дальше, – вздохнула она. – Увы. Какой же я была… – Она покачала головой. – Кто мог это сделать?

– Не знаю. Какой-то психопат. По-моему, вряд ли это имеет значение.

– Да, – согласилась Сьюзан. – Ты уже обедал?

– Нет. Ты продолжай играть, а я пока поищу чего-нибудь в холодильнике. За обедом мы все обсудим.

Сьюзан кивнула.

– Хорошо, – сказала она. – Только…

– Что?

– В общем, я не хочу говорить о Гордоне. Пока все не уляжется. Было бы проще, если бы мы с ним были ближе друг другу. А так мне даже неловко, что я почти ничего не чувствую. Поговорить можно, только придется использовать прошедшее время, а это немного…

Сьюзан прижалась к Ричарду ненадолго и тихо вздохнула.

– В холодильнике почти ничего нет, – сказала она. – Йогурт и банка рулетиков из селедки. Можешь открыть. Уверена, если постараешься, у тебя получится. Главное – не уронить на пол и не намазать на селедку джем.

Она обняла его, поцеловала, печально улыбнулась и вновь пошла к инструменту.

Зазвонил телефон, и Ричард снял трубку.

– Алло?

Ответа не последовало, донесся лишь шум, похожий на далекое завывание ветра.

– Алло? – повторил Ричард, немного подождал, пожал плечами и опустил трубку на рычаг.

– Ответили? – крикнула из студии Сьюзан.

– Нет.

– Такое уже случалось пару раз, – сказала она. – Думаю, это какой-то любитель подышать в трубку.

Она продолжила игру.

Ричард пошел в кухню и открыл холодильник. В отличие от Сьюзан он не был ярым приверженцем здорового питания, поэтому обнаруженные там продукты особого восторга у него не вызвали. Он поставил на поднос тарелку с рулетами из селедки, йогурт, рис, положил несколько апельсинов и постарался выкинуть из головы мысль о паре пышных гамбургеров и картошке фри. Еще он нашел бутылку белого вина и вместе с подносом унес ее на маленький обеденный стол.

Вскоре к нему присоединилась Сьюзан. Она вела себя очень спокойно и сдержанно и, немного поев, спросила, что за история случилась у канала.

Ричард недоуменно потряс головой и попробовал объяснить, упомянув о Дирке.

– Как, ты сказал, его зовут? – нахмурившись, спросила Сьюзан, когда он с грехом пополам закончил рассказ.

– Дирк Джентли… э-э… как бы.

– Как бы?

– Ну да, – с тяжелым вздохом отозвался Ричард.

Почему-то как только речь заходила о Дирке, непременно требовалось делать какие-то прозрачные намеки и странные оговорки. Даже на официальном бланке детективного агентства после его имени шел целый перечень таких намеков и оговорок. Ричард достал из кармана лист, на котором давеча пытался привести в порядок мысли.

– Я… – начал он, но тут в дверь позвонили.

Ричард и Сьюзан переглянулись.

– Если это полиция, – сказал Ричард, – тем лучше. Надо скорее с этим покончить.

Сьюзан подошла к двери и сняла трубку домофона.

– Алло?… Кто? – Она нахмурилась, а затем повернулась к Ричарду и посмотрела на него исподлобья. – Поднимайтесь, – неприязненно добавила она и нажала кнопку. – Твой друг, мистер Джентли, – сказала она, вновь сев за стол.

День у электрического монаха выдался на славу, и он радостно пустился галопом. То есть он радостно пришпорил лошадь, а та – безрадостно – пустилась галопом.

Этот мир монаху пришелся по душе. Он в него просто влюбился, хотя не знал, что это за мир и кому он принадлежит. И тем не менее он как нельзя более подходил для того, кто обладает такими исключительными и экстраординарными способностями, как монах.

Его талант оценили. Весь день он только и делал, что подходил к людям, завязывал с ними разговоры, выслушивал их проблемы, а потом тихо произносил три волшебных слова: «Я вам верю».

Эффект неизменно был потрясающим. Не то чтобы в этом мире люди никогда не говорили друг другу эти слова, однако они редко произносили их с той проникновенностью и искренностью, на которую был запрограммирован монах.

В собственном мире его воспринимали как должное. От него требовалось верить и не путаться у людей под ногами. Как только кто-то выступал с новой идеей, вносил предложение или даже придумывал новую религию, его тут же отправляли к монаху. А монах садился, выслушивал, безропотно во все верил, и дальнейший интерес к нему сразу терялся.

Здесь же, в этом в остальном безупречном мире существовала одна-единственная проблема: стоило ему произнести свои волшебные слова, как разговор быстро скатывался к деньгам, а у монаха их, разумеется, не было. Недостаток, который омрачил ряд весьма многообещающих знакомств.

Может, ему удалось бы достать немного денег – но где?

Монах натянул поводья, лошадь моментально и с благодарностью остановилась и принялась пощипывать травку у обочины. Она понятия не имела, зачем понадобился весь этот галоп, он ей был неинтересен. Интересовало ее лишь обилие еды под ногами. И лошадь решила наилучшим образом воспользоваться случаем и как следует перекусить.

Монах пристальным взглядом окинул дорогу. Она о чем-то ему напомнила. Он проскакал немного выше и посмотрел еще раз. Лошадь, остановившись, тотчас вновь принялась за еду.

Да. Монах был здесь минувшей ночью.

Он четко помнил это место. Ну, или почти четко. Во всяком случае, он верил, что четко помнил, а это главное. Вот здесь он брел, совершенно сбитый с толку, а сразу за поворотом, если он не ошибается, стоит какое-то придорожное заведение, где ему удалось залезть в багажник машины, принадлежавшей приятному мужчине – тому самому, что впоследствии так странно среагировал на выстрел в упор.

Может, там ему дадут немного денег? Что ж, сейчас увидим. Он вновь заставил лошадь прервать пирушку и поскакал к заправочной станции.

Там он заметил довольно бесцеремонно припаркованный автомобиль, явно прибывший сюда не с такой прозаической целью, как заливка горючего в топливный бак. Выглядел он чересчур важно, чтобы стоять в сторонке. Остальным желающим заправиться приходилось немало помучиться, пытаясь его обрулить. На белом с синими полосами автомобиле горделиво красовались полицейские эмблемы и мигалки.

У терминала монах спешился, привязал лошадь к бензоколонке, подошел к будке кассира и заглянул внутрь. Там спиной к нему стоял человек в темно-синей униформе и фуражке с козырьком. Пританцовывая, он крутил пальцами в ушах, чем производил сильнейшее впечатление на кассира.

Монах наблюдал за происходящим с благоговейным трепетом. Человек, так проникновенно что-то доказывающий, определенно должен быть богом. Любой приверженец сайентологии удивился бы, насколько легко и непринужденно уверовал в нового бога монах. Он уже хотел было пасть ниц, как человек в униформе обернулся, вышел из будки, заметил монаха и остановился как вкопанный.

Монах сообразил, что бог ожидает от него совершения акта поклонения, и принялся усердно пританцовывать и крутить пальцами в ушах.

Бог пристально посмотрел на него, а затем вдруг грубо схватил, повернул спиной к себе, распластал на капоте и тщательно обыскал на предмет оружия.

Дирк ворвался в квартиру небольшим приземистым торнадо.

– Мисс Вэй! – приветствовал он, схватив Сьюзан за руку и сняв свою несуразную шляпу. – Невыразимо рад знакомству с вами, жаль только, что происходит оно при столь трагических обстоятельствах, поэтому примите мое глубочайшее сочувствие и самые искренние соболезнования. Поверьте, ни за что на свете я не посмел бы явиться к вам в час скорби, если бы не серьезность и значимость вопроса, ради которого я сейчас здесь. Ричард! Я разгадал, в чем фокус. Он просто уникален!

Дирк метнулся через гостиную, сел за обеденный стол и положил перед собой шляпу.

– Тебе придется извинить нас, Дирк… – холодно произнес Ричард.

– Нет, боюсь, это вам придется извинить меня, – возразил Дирк. – Задача решена, и решение поразительное: его мне подсказал семилетний мальчишка на улице. Однако в том, что решение верное, сомнений нет. Ни единого! «И в чем же оно?» – спросите вы, то есть спросили бы, будь у вас шанс ввернуть словечко. Поскольку такого шанса у вас нет, я задам этот вопрос сам и сам же на него отвечу: не скажу, потому что вы мне не поверите. Лучше вместо ответа я вам продемонстрирую наглядно и прямо сейчас.

Будьте уверены, это все объясняет. Объясняет, в чем фокус. Объясняет найденную тобой записку – я должен был сам догадаться, когда услышал о ней, но у меня не хватило ума. Кроме того, это объясняет, каков был отсутствующий третий вопрос, точнее – и в этом суть – каков недостающий первый вопрос!

– Что еще за недостающий вопрос? – Воспользовавшись паузой, Ричард спросил первое, что пришло в голову.

Дирк посмотрел на него как на слабоумного.

– Разумеется, тот, что задал Георг Третий, – сказал он.

– Кому задал?

– Что значит – кому? Профессору! – раздраженно ответил Дирк. – Ты что, меня не слушаешь? Все же очевидно! – воскликнул он и забарабанил пальцами по столу. – Настолько очевидно, что увидеть решение сразу мне помешал сущий пустяк – убеждение, что такое совершенно невозможно! Как говорил Шерлок Холмс, исключите все невозможное, и то, что останется, даже самое невероятное, будет истиной. Тем не менее невозможное исключать я не стану. А сейчас – идем!

– Нет.

– В чем дело? – Дирк сердито посмотрел на Сьюзан, которая неожиданно – по крайней мере неожиданно для него – оказала сопротивление.

– Мистер Джентли, – голос Сьюзан звучал резко и холодно, – зачем вы ввели Ричарда в заблуждение и заставили думать, что его ищет полиция?

Дирк нахмурил брови.

– Его искала полиция, – отозвался он. – И до сих пор ищет.

– Да, но только затем, чтобы опросить! И не в качестве подозреваемого.

Дирк потупил взор.

– Мисс Вэй, – сказал он. – Полицию интересует, кто убил вашего брата. А меня, при всем уважении к вам, – нет. Согласен, вполне возможно, данный вопрос имеет отношение к обстоятельствам дела, но скорее всего это преступление совершил обычный маньяк. Что касается меня, я хотел – и до сих пор очень хочу – узнать, почему Ричард прошлой ночью полез в окно вашей квартиры.

– Я же тебе рассказал почему! – возмутился Ричард.

– Рассказанное тобой лишь подтверждает, что ты сам не осознаешь причин своего поступка. Черт побери, я думал, что достаточно убедительно продемонстрировал тебе это на канале!

Ричард еле сдерживал гнев.

– Я за тобой наблюдал, – продолжил Дирк, – и было совершенно очевидно: ты не понимаешь, какой опасности подвергаешься. Заметив тебя, я сперва подумал, что это безмозглый хулиган решился на первую и, возможно, последнюю в своей жизни кражу. Но ты обернулся, и я узнал тебя, а ты, насколько мне известно, человек умный, рассудительный и сдержанный. Неужели это Ричард Макдафф? Безрассудно рискует сломать себе шею, карабкаясь ночью по водостокам? Мне кажется, столь отчаянный поступок ты мог совершить, только если страшно волновался о чем-то чрезвычайно важном. Как по-вашему, мисс Вэй?

Он внимательно посмотрел на Сьюзан. Та медленно опустилась на стул, в глазах ее сквозила тревога, и Дирк понял, что достиг цели.

– Однако утром ты выглядел абсолютно спокойным и собранным. Привел мне массу разумных возражений, когда я понес вздор о кошке Шрёдингера. Так не ведет себя человек, не далее как сегодня ночью переживший глубокое потрясение и совершивший отчаянный поступок. Сознаюсь, именно в тот момент я решил немного преувеличить грозящую тебе опасность – с той лишь целью, чтобы удержать тебя.

– Это тебе не удалось. Я ушел.

– Ты что-то задумал, однако я знал, что ты вернешься. Приношу глубочайшие извинения, что заставил тебя… э-э… в какой-то степени заблуждаться, но передо мной стоял очень серьезный вопрос, поисками ответа на который полиция не стала бы себя утруждать, а именно: если, карабкаясь ночью по стене, ты был не в себе, то… кто ты? И зачем тебе это понадобилось?

Ричард передернул плечами. Пауза затянулась.

– А с какого боку тут фокусы? – спросил он наконец.

– Чтобы узнать это, нам необходимо сейчас же отправиться в Кембридж.

– Но почему ты так уверен?…

– Это меня беспокоит, – изрек Дирк и помрачнел.

Его словоохотливость вдруг странным образом улетучилась, продолжил он будто против воли:

– Меня очень беспокоит, если я что-то знаю, но не понимаю откуда. Возможно, это тот же самый инстинкт, что помогает поймать мяч на лету, когда ты почти не успеваешь его заметить. А возможно, это еще более глубинный и необъяснимый инстинкт, что позволяет почувствовать, как за тобой следят. Оказывается, столь презираемое мной в других людях легковерие присуще мне тоже, и это величайшее оскорбление для моих умственных способностей. Вспомнить хотя бы ту злосчастную историю с экзаменационными билетами…

Внезапно он опечалился и сник. После нескольких минут мучительных размышлений он заговорил снова:

– Умение умножить два на два и получить четыре – это одно. Умение вычислить квадратный корень из пятисот тридцати девяти целых семи десятых, а заодно найти косинус двадцати семи целых четырехсот тридцати двух тысячных и получить… что бы там ни было – это, согласитесь, совсем другое. А я… Впрочем, сейчас я приведу вам пример.

Он наклонился вперед.

– Ночью я наблюдал, как ты лез в эту квартиру, и понял: что-то идет не так. Сегодня я заставил тебя рассказать все происшедшее до малейших подробностей, и в результате, используя в качестве инструмента лишь свой интеллект, я открыл, возможно, величайший секрет на нашей планете. Клянусь, я не лгу и могу это доказать. Ты должен мне поверить: творится неладное. Нечто ужасное и совершенно возмутительное. Нам необходимо все разузнать. Ты едешь со мной в Кембридж?

Ричард растерянно кивнул.

– Хорошо, – ответил Дирк и указал на стоящую перед Ричардом тарелку: – Что это?

– Маринованная селедка. Хочешь?

– Спасибо, не надо. – Дирк встал и принялся застегивать пальто. – У меня в словаре нет слова «селедка», – добавил он, направляясь к двери и увлекая за собой Ричарда. – Всего хорошего, мисс Вэй. Пожелайте нам удачи.

Глава 25

В небесах прогрохотало, зарядил нескончаемый мелкий дождь. Такой приходит с северо-востока и сопровождает важнейшие события в мире.

Ежась от холода, Дирк поднял воротник пальто, но даже непогода была не в силах помешать его дьявольскому веселью.

– Колледж Святого Седда, Кембридж! – воскликнул он, впервые за последние восемь лет взглянув на огромные ворота двенадцатого века. – Основан в таком-то году таким-то и назван в честь кого-то, чьего имени я тоже не припомню.

– В честь святого Седда? – предположил Ричард.

– Знаешь, кем я его считаю? Одним из самых унылых Нортумберлендских святых. А его братец Чед был еще унылей. Тот, в честь кого назван собор в Бирмингеме, если тебе это о чем-то говорит. Эй, Билл, рад тебя видеть, – окликнул Дирк привратника, который тоже направлялся в колледж.

Тот оглянулся.

– Мистер Чьелли, добро пожаловать к нам снова, сэр. Помнится, у вас случились небольшие неприятности. Надеюсь, все уже позади?

– Да, Билл, как видишь, я жив, здоров и упитан. Как поживает миссис Робертс? Ее так и беспокоит нога?

– Нет, ногу уже ампутировали. Спасибо, что спросили, сэр. Но между нами, по мне, так лучше, если б ампутировали миссис Робертс, а ногу оставили. Стояла бы себе на камине. Но что уж тут поделаешь… Мистер Макдафф, сэр, – добавил он, коротко кивнув Ричарду. – Кстати, ту лошадь, о которой вы давеча спрашивали, пришлось убрать. Профессору Кронотису она мешала.

– Я интересовался просто из любопытства, э-э… Билл, – сказал Ричард. – Надеюсь, она не принесла вам много хлопот.

– Ничто не приносит мне хлопот, сэр, лишь бы меня не заставляли носить платья. Терпеть не могу, когда парни выряжаются в платья, сэр…

– Если лошадь снова тебя побеспокоит, – перебил Дирк, похлопав привратника по плечу, – отправляй ее ко мне. Я с ней поговорю. А теперь, раз уж ты сам упомянул нашего замечательного профессора Кронотиса: у нас к нему дело. Он дома?

– Не могу знать, сэр. У профессора сломан телефон. Почему бы вам самим не проверить? Его квартира в дальнем левом углу второго дворика.

– Я помню, Билл, спасибо. И передавай привет тому, что осталось от миссис Робертс.

Они вошли в ворота и стремительно пересекли первый дворик. Во всяком случае, Дирк сделал это стремительно, потому что Ричард вышагивал своей обычной походкой цапли, морщась от холодного, противного дождя.

Дирк, само собой, не преминул выступить в роли экскурсовода.

– В колледже Святого Седда, – изрек он, – учились поэт Кольридж и сам сэр Исаак Ньютон, с именем которого связано изобретение насечек на краях монет и дверцы для кошек.

– Для кого? – переспросил Ричард.

– Для кошек! Устройства хитроумного и одновременно простого. Понимаешь, это такая дверь в двери…

– Да, – кивнул Ричард. – А еще такой пустяк, как закон всемирного тяготения.

– Закон всемирного тяготения, – повторил Дирк, передернув плечами. – В общем, наверное, да. Хотя это всего-навсего открытие. С ним и так все ясно.

Он вынул из кармана монетку и бросил на гравий у края асфальтированной дорожки.

– Видишь? – сказал он. – Этот закон работает даже по выходным. Рано или поздно кто-то просто обязан был заметить и открыть. А вот дверца для кошек – совсем другое дело. Изобретение, исключительно творческая работа.

– По-моему, довольно очевидно. Кому угодно могло прийти в голову.

– О, редкий ум способен воплотить в жизнь не существовавшую доселе идею. Заявление «мне бы тоже такое пришло в голову» очень популярно и обманчиво – потому что не пришло, и в этом-то все дело. Если я не ошибаюсь, нам сюда? Поднимемся?

Не дожидаясь ответа, он взбежал по лестнице. Ричард неуверенно пошел следом и, добравшись до верхней площадки, увидел, что Дирк уже стучит во внутреннюю дверь. Наружная была открыта.

– Входите! – донеслось из квартиры.

Дирк толкнул дверь. В кухне мелькнула седая голова профессора.

– Я завариваю чай, – крикнул он. – Хотите чаю? Проходите и присаживайтесь, кто бы вы ни были!

– С удовольствием, – ответил Дирк. – Нас двое.

Он прошел в гостиную, Ричард последовал за ним.

– Индийский или китайский?

– Индийский, пожалуйста.

В кухне зазвенели чашки и блюдца.

Ричард окинул взглядом гостиную. Неожиданно она показалась ему скучной. В камине медленно догорал огонь, не добавляя света серости дня. Хоть все и осталось как прежде – старый диван, заваленный книгами стол, – удивительное очарование, царившее здесь вчера вечером, исчезло. Комната будто вскинула брови и невинно спрашивала: «Ну как?»

– Молоко? – крикнул профессор из кухни.

– Да, пожалуйста, – ответил Дирк и улыбнулся Ричарду, едва сдерживая волнение.

– Один кусочек или два? – вновь крикнул профессор.

– Один, пожалуйста, – ответил Дирк. – И две ложки сахара… если не возражаете.

В кухне повисла тишина. Через мгновение в дверях появился профессор.

– Мать честная! Свлад Чьелли! – воскликнул он. – Быстро же вы управились, юный Макдафф! Мой дорогой друг, как я рад вас видеть, как чудесно, что вы зашли ко мне.

Он вытер руки о кухонное полотенце и бросился к гостям.

– Мой дорогой Свлад!

– Называйте меня Дирком, если не возражаете, – попросил Дирк, тепло пожимая руку профессора. – Дирк Джентли – под этим именем я сейчас веду дела. Мне оно больше нравится. Напоминает о шотландском кинжале. К тому же мне хотелось бы дистанцироваться от некоторых событий, имевших место в прошлом.

– Конечно. Прекрасно вас понимаю. В четырнадцатом веке происходило довольно много суровых событий, – серьезно произнес профессор.

Дирк хотел было его поправить, но решил не тратить зря время и, чинно сложив шарф и шляпу на подлокотник дивана, спросил:

– А как дела у вас, мой дорогой профессор?

– Скажем так, последнее время выдалось интересным. Точнее, скучным. Но скучным по интересным причинам. Ну, усаживайтесь поудобней, отогревайтесь у камина, а я пока принесу чай и все вам расскажу.

Он вновь вышел, мурлыча что-то под нос.

Ричард склонился к Дирку.

– Я и понятия не имел, что ты так хорошо с ним знаком, – сказал он, кивнув в сторону кухни.

– Отнюдь, – отозвался Дирк. – Мы встретились один-единственный раз, на каком-то обеде, но сразу почувствовали родство душ, и между нами возникло взаимопонимание.

– Почему же вы больше не встречались?

– Он сознательно меня избегал. Если у тебя есть тайна, близкие отношения с людьми опасны. А насколько я понимаю, тайну он хранит важную. Хотелось бы мне узнать, – тихо добавил он, – есть ли на свете что-то важнее.

Он многозначительно посмотрел на Ричарда и протянул ладони к огню. Поскольку предыдущая попытка выяснить, в чем заключается тайна, к успеху не привела, Ричард решил на этот раз не поддаваться на уловку. Он откинулся в кресле и обвел взглядом комнату.

– Я уже предлагал вам чай? – спросил профессор, вернувшись в гостиную.

– Э-э… да, – кивнул Ричард, – мы уже об этом говорили и, кажется, согласились выпить по чашечке.

– Хорошо, – растерянно произнес профессор. – По счастливой случайности он уже заварен. Вам придется меня простить. У меня память… как… как та штука, через которую просеивают муку… О чем это я?

С озадаченным видом он развернулся и опять ушел в кухню.

– Очень интересно, – тихо сказал Дирк, – на самом ли деле у него плохая память?

Он вдруг встал и прошел по комнате. Его взгляд упал на канцелярские счеты, притулившиеся на большом захламленном столе красного дерева.

– Записку о солонке ты нашел на этом столе? – вполголоса спросил он Ричарда.

– Да. – Ричард тоже подошел к столу, взял путеводитель по островам Греции и пролистал его. – Она выпала вот отсюда…

– Да, да, конечно, – нетерпеливо перебил Дирк. – Тут все понятно. Меня интересует, этот ли был стол.

Он с любопытством провел ладонью по краю столешницы.

– По-твоему, профессор и девочка сговорились? – спросил Ричард. – Мне кажется, это невозможно.

– Разумеется, нет! – вспылил Дирк. – И это ясно как божий день.

Ричард пожал плечами, сдерживая недовольство, и положил книгу на место.

– Странное совпадение, но книга…

– Странное совпадение! – фыркнул Дирк. – Ха! Мы еще посмотрим, совпадение ли это! И насколько оно странное. Я бы хотел, чтобы ты, Ричард, спросил нашего друга, как ему удалось проделать фокус.

– Ты вроде говорил, что уже знаешь ответ.

– Я-то знаю, – сказал Дирк. – Надо, чтобы он подтвердил.

– А, понятно, – усмехнулся Ричард. – Нет ничего проще, да? Заставить профессора все объяснить, а потом сказать: «Да, именно так я и думал!» Прекрасно, Дирк. То есть мы сюда пришли, чтобы он объяснил, в чем фокус? Это возмутительно!

– Пожалуйста, сделай, как я прошу, – вскинув голову, зло процедил Дирк. – Ты видел фокус, ты и должен о нем спросить. Поверь, тут кроется большая тайна. Я знаю, в чем она заключается, но хочу, чтобы ты все услышал от него.

Дирк обернулся, когда в дверях вновь возник профессор с подносом в руках. Он обошел диван и поставил поднос на низенький столик у камина.

– Профессор… – обратился к нему Дирк.

– Просто Кронотис, пожалуйста, – поправил его профессор.

– Хорошо, Кронотис…

– Сито! – воскликнул профессор.

– Что?

– Штуковина, через которую просеивают муку. Сито. Я все вспоминал это слово… не помню только зачем. Не важно. Дирк, дорогой мой, у вас такой вид, будто вы того и гляди взорветесь. Почему бы вам не присесть и не устроиться поудобнее?

– Благодарю, но я лучше буду ходить по комнате, если позволите. Профессор…

Он пристально посмотрел старику в лицо и поднял вверх палец.

– Хочу признаться, я знаю вашу тайну.

– Ах да… правда? – пробормотал профессор, опустил глаза и стал возиться с чашками и чайником. – Понимаю.

Чашки неистово дребезжали.

– Да, я этого боялся.

– И у нас есть к вам несколько вопросов. Должен сказать, я жду ответов с величайшим нетерпением.

– Да, да, – забубнил профессор. – Я и сам не знаю, что стоит за последними событиями, и я… весьма напуган. Ну что ж. Спрашивайте все, что сочтете нужным.

Он посмотрел на Дирка пронзительным взглядом.

Дирк быстро кивнул Ричарду, отвернулся и заходил по комнате, глядя в пол.

– Ну… в общем, – начал Ричард, – я хотел бы узнать, как вы проделали фокус с солонкой вчера вечером.

Вопрос, казалось, удивил профессора и привел в немалое замешательство.

– Фокус? – переспросил он.

– Ну да, фокус, – подтвердил Ричард.

– О, – смутился профессор, – не уверен, могу ли я… Правила «Магического круга» [6], знаете ли, строго запрещают разглашать секреты фокусов. Очень строго. А ведь вам понравился фокус, не так ли? – хитро спросил он.

– Да, – ответил Ричард, – сперва мне показалось, все элементарно, однако теперь, когда я… о нем думаю, приходится признать – я восхищен.

– Да, – сказал профессор, – это ловкость рук. Практика. Создается лишь видимость простоты.

– На самом деле все так и выглядело. – Ричард продолжал вспоминать свои ощущения. – Фокус меня заворожил.

– Вам понравилось?

– Очень впечатляюще.

Дирк начал терять терпение и метнул на Ричарда сердитый взгляд.

– Я прекрасно понимаю, – упрямо произнес Ричард, – почему вы не можете рассказать секрет. Только поинтересовался, и все. Простите.

– Что ж, – вдруг нерешительно сказал профессор, – если вы пообещаете ни с кем не делиться… Полагаю, вы вполне способны и сами понять, что я использовал две солонки. Никто не заметил между ними разницы. Ловкие руки, знаете ли, обманывают глаза – особенно глаза сидящих за столом. Пока я возился со своей шапочкой и весьма искусно – пусть и нескромно так говорить о самом себе – притворялся неуклюжим и сбитым с толку, я всего-навсего спрятал солонку в рукав. Понимаете?

Старик совсем перестал волноваться и с удовольствием пустился рассказывать.

– Кстати, хоть это и старейший фокус на свете, – продолжал он, – но все же требует определенной сноровки. Потом я, разумеется, вернул солонку, передав ее кому-то из сидящих. Безусловно, уйдут годы, пока этому научишься. Но мне больше по душе уронить солонку под стол. Непрофессионально, конечно. С пола ее не поднять, а пока обнаружат уборщики, пройдет две недели, не меньше. Однажды у меня под стулом целый месяц валялся дохлый дрозд. Фокусы тут, разумеется, ни при чем. Его задушила кошка.

Профессор лучезарно улыбнулся.

Ричард чувствовал, что выполнил порученную ему задачу, но никак не мог понять, что это дало. Он взглянул на Дирка, который, по всей видимости, не собирался ему помогать, и решил продолжать наугад.

– Да, – сказал он, – да, я понимаю, что все это ловкость рук. Чего я не могу понять – это как солонка очутилась внутри сосуда с узким горлышком.

Профессор вновь принял озадаченный вид, будто они говорили о разных вещах. Затем перевел взгляд на Дирка, который вдруг перестал расхаживать по комнате и заинтересованно и выжидающе смотрел на него.

– Ну, здесь… все абсолютно просто, – сказал профессор. – Никакой ловкости рук. Я вышел за шапочкой, помните?

– Да, – неуверенно произнес Ричард.

– Так вот, – продолжил старик, – пока меня не было в зале, я нашел гончара, который сделал сосуд. На это, конечно, понадобилось время. Около трех недель ушло на поиски, и еще два дня ждали, пока он протрезвеет. Потом я еле уговорил его обжечь вазу с солонкой внутри. После этого ненадолго зашел в одно место за… э-э-э… пудрой для лица, чтобы скрыть загар. Ну и, разумеется, как следует рассчитал время возвращения, ведь все должно выглядеть натурально. В передней я налетел сам на себя – этот момент меня всегда смущает, не знаю, куда смотреть… Вот, собственно, и все.

Он печально и беспокойно улыбнулся.

Ричард уже хотел было кивнуть, но вдруг передумал.

– О чем, черт побери, вы говорите? – спросил он.

Профессор удивленно посмотрел на него:

– По-моему, вы сказали, что знаете мою тайну.

– Это я знаю, – победоносно вмешался Дирк. – А Ричард – пока нет, хотя только что получил всю информацию, которая потребовалась мне, чтобы догадаться. С вашего позволения я добавлю кое-какие недостающие штрихи. Чтобы скрыть свое долгое отсутствие от сидящих за столом – ведь для них вы покинули зал всего на несколько секунд, – вам пришлось записать свои собственные последние слова, дабы по возвращении как можно естественнее возобновить разговор. Важная деталь для человека, чья память уже не так крепка, как прежде. Я прав?

– Не так крепка, как прежде, – повторил профессор, медленно качая седой головой. – Я уже не помню, какой она была прежде. Однако да, это вы верно подметили.

– И еще кое-что, – продолжил Дирк. – Это касается вопросов Георга Третьего. Заданных вам.

У профессора удивленно вытянулось лицо.

– Он вас спросил, – Дирк извлек из кармана блокнотик и заглянул в него, – существует ли причина, по которой события следуют одно за другим, и есть ли способ остановить такой ход вещей. А не спрашивал ли он – и не задал ли этот вопрос первым из трех – о возможности вернуться в прошлое… или что-нибудь в этом роде?

Профессор посмотрел на Дирка долгим, оценивающим взглядом.

– Я в вас не ошибся, – произнес он, – вы обладаете редким умом.

Он медленно подошел к окну. Внизу через дворик куда-то спешили люди, ежась под дождем. Кто-то указывал визитерам на достопримечательности.

– Да, – наконец вымолвил он тихим голосом, – именно так он и спросил.

– Хорошо, – сказал Дирк и с самодовольной улыбкой захлопнул блокнот. – Это объясняет, почему ответы были «да, нет и возможно» – в таком порядке. Ну и где же она?

– Где же что?

– Машина времени.

– Сейчас вы находитесь внутри ее, – ответил профессор.

Глава 26

На станции Бишопс-Стортфорд в вагон поезда ворвалась шумная веселая компания. Некоторые молодые люди были одеты в слегка помятые к вечеру костюмы-визитки с бутоньерками в петлицах. Девушки в элегантных платьях и шляпках увлеченно обсуждали свадьбу: Джулия чудесно выглядела в шелке и тафте, а неуклюжесть Ральфа и под фраком не скроешь.

Один из парней высунул голову в окно, окликнул проходящего по перрону носильщика и справился, на тот ли поезд они сели и делает ли он остановку в Кембридже. Носильщик подтвердил, сдобрив ответ ругательством. Юноша добавил, что вся их честная компания не желает оказаться не в том месте, и издал лающий смешок, очевидно, призванный подчеркнуть необычайную остроумность этого комментария, а затем втянул голову обратно в вагон, больно ударившись затылком.

Содержание паров алкоголя в воздухе резко повысилось.

Все, казалось, пришли к общему мнению, что наилучшим образом отметить окончание торжества и дойти до кондиции в этот вечер им поможет набег на вагон-ресторан, где не успевшие надраться в стельку на свадебном банкете получат шанс довести начатое до конца. Под буйные одобрительные возгласы решение было принято, поезд тронулся, и многие из пока еще державшихся на ногах попадали на пол.

Трое молодых людей плюхнулись на свободные сиденья в одном из купе. Четвертое место уже занимал холеный, упитанный джентльмен в старомодном костюме. Большие коровьи глаза его уныло смотрели в окно, в необозримую даль.

Постепенно и очень медленно глаза изменили фокус и вернулись от бесконечности к более близкому окружению – новым незваным соседям.

Трое принялись громко обсуждать, пойти в вагон-ресторан вместе или послать гонца за выпивкой на всех, вслед за чем было высказано предположение, что гонец скорее всего вылакает все сам и остальным не достанется, а если не вылакает, то не сможет устоять на ногах и, чего доброго, прольет все на пол, чем причинит неудобство другим пассажирам.

Совместными усилиями удалось выработать некое общее мнение, однако оно тотчас было забыто. Двое вскочили на ноги, но тут же сели снова, в это время вскочил третий. Затем сел и он. Двое снова встали, решив, что будет проще и разумнее пойти и выкупить вагон-ресторан целиком.

Третий уже собрался было последовать за ними, когда медленно, но настойчиво джентльмен с коровьими глазами наклонился через столик и крепко ухватил его за руку.

Молодой человек в костюме-визитке попытался – насколько это позволило его отчасти спутанное сознание – сосредоточить на нем сердитый взгляд и сказал:

– Что вам нужно?

Майкл Вентон-Уикс пронзительно посмотрел ему прямо в глаза и тихо произнес:

– Я был на корабле…

– Где?

– На корабле…

– Какой корабль, вы о чем? Отпустите руку. Отстаньте же!

– Мы преодолели, – почти неслышно, но настойчиво продолжал Майкл, – чудовищные расстояния. Мы пришли, чтобы построить рай. Рай. Здесь.

Он обвел глазами вагон и бросил мимолетный взгляд в забрызганное дождем окно на сгущающиеся сумерки промозглого английского дня. Во взгляде явственно ощущалась ненависть. Пальцы еще крепче вцепились в руку юноши.

– Послушайте, мне нужно выпить, – заявил свадебный гость, впрочем, весьма неуверенно, потому что и сам уже понял – ему больше этого не хочется.

– Мы оставили тех, кто занят разрушительной войной, – прошептал Майкл. – Наш мир должен стать миром покоя, музыки, просвещения. В нем не будет места ничему мелкому, обыденному, ничтожному…

Притихший повеса изумленным взглядом смотрел на Майкла. Вроде на старого хиппи не похож. Хотя как знать… Его собственный старший брат несколько лет прожил в коммуне у друидов, поедал пончики с ЛСД и считал себя деревом. Сейчас он заделался директором коммерческого банка. Разумеется, разница небольшая: он перестал считать себя деревом (разве что только изредка) и научился обходиться без определенного сорта красного вина, от которого его вновь тянет на подвиги.

– Кое-кто предрекал нам неудачу, – продолжал Майкл голосом тихим, но тем не менее звучащим четко в шумном вагоне, – пророчил, что мы несем огонь войны, но мы были тверды, наша единственная цель – процветание искусства и красоты, величайшего искусства, величайшей красоты – музыки. С собой мы брали только тех, кто искренне в нас верил.

– О чем вы говорите? – спросил свадебный гость, однако уже без вызова, потому что успел попасть под чары соседа по купе. – Когда это было? Где?

Майкл тяжело дышал.

– До вашего рождения, – изрек он наконец, – сидите тихо, и я вам все расскажу.

Глава 27

Тишина повисла надолго. За это время вечерние сумерки за окном сгустились, и в комнате потемнело. В игре света и теней вырисовывался силуэт профессора.

Обычно излишне словоохотливый Дирк молчал. Его глаза с детским восторгом заново обвели взглядом скучную, обшарпанную мебель в гостиной, панели на стенах, потертые ковры. Руки его дрожали.

Ричард еле заметно хмурил брови, будто пытаясь произвести в уме сложные вычисления, затем пристально посмотрел на профессора и спросил:

– Кто вы?

– Не имею ни малейшего понятия, – живо отозвался профессор. – Память моя большей частью поистерлась. Дело в том, что я очень стар. Невероятно стар. Думаю, если бы вы узнали, до какой степени, вы были бы сильно удивлены. Да и я, по всей вероятности, тоже удивился бы, потому что и сам не помню своего возраста. Чего я только не повидал на своем веку! Слава Всевышнему, почти все уже забыл. Беда в том, что в моем возрасте – а я невероятно стар, как я, кажется, успел упомянуть… Я уже говорил об этом, да?

– Да, говорили.

– Хорошо. Я забыл, говорил или нет. Дело в том, что объем памяти с годами не становится больше и многое попросту из нее выпадает. Поэтому разница между людьми моего и вашего возраста не в том, как много я знаю, а в том, как много я забыл. Спустя какое-то время начинаешь забывать, что именно ты забыл, а после – и о том, что вообще нужно что-то помнить и о чем ты только что говорил…

Он беспомощно уставился на чайник.

– А помнишь только… – деликатно подсказал Ричард.

– Запахи и серьги.

– Что, простите?

– Почему-то эти вещи остаются в памяти надолго. – Профессор недоуменно покачал головой и вдруг сел. – Серьги, надетые королевой Викторией в день серебряного юбилея своего восхождения на трон. Жуткое зрелище. Художники, разумеется, постарались изобразить их не такими пугающими. Запах на улицах до того, как появились автомобили. Трудно сказать, что хуже. Вот почему так живы воспоминания о Клеопатре. Ужасающее сочетание серег и запахов… Думаю, это последнее, что останется, когда все исчезнет. Я буду сидеть один в темной комнате – ни зубов, ни глаз, ничего, одна седая головенка… А в ней – воспоминания о сверкающих в золотой оправе чудовищных синих каменьях, о запахе пота, кошек и смерти. Что мне со всем этим делать?…

Затаив дыхание, Дирк медленно обходил комнату, осторожно проводил кончиками пальцев по стенам, дивану, столу.

– А давно это все?… – спросил он.

– Здесь? Около двухсот лет. С той самой поры, как я уволился.

– Откуда?

– Убейте – не знаю. Наверное, с какой-нибудь хорошей должности. Как думаете?

– Вы хотите сказать, что живете в этой квартире… уже двести лет? – пробормотал Ричард. – И никто не заметил в этом ничего странного?

– О, это одно из чудес Кембриджа, – сказал профессор. – Все настолько тонко и неуловимо… Начни мы перечислять здешние странности, не управились бы до Рождества. Свлад… простите, Дирк… прошу вас, пока не трогайте.

Рука Дирка тянулась к счетам, лежащим в сторонке на большом, заставленном книгами столе.

– Что это? – резко спросил он.

– Ничего особенного, старые деревянные счеты, – сказал профессор. – Я все покажу, позвольте только сперва выразить свое восхищение вашей проницательностью. Как вы нашли решение?

– Вынужден признаться, – ответил Дирк с несвойственной ему скромностью, – это не моя заслуга. Я долго думал и в конце концов прибегнул к помощи ребенка. Рассказав ему историю с фокусом, я спросил, как, по его мнению, такое возможно. Он ответил (цитирую дословно): «Фигня! Чего тут непонятного? С помощью машины времени». Получив в знак благодарности шиллинг, сорванец изо всех сил пнул меня по голени и занялся своими делами. Так что загадку разгадал он, а мне лишь оставалось принять решение.

– Но все же вы были достаточно прозорливы, чтобы спросить у ребенка, – похвалил профессор. – Разрешите поздравить вас хотя бы с этим.

Дирк продолжал подозрительно рассматривать счеты.

– Как… это работает? – спросил он, стараясь, чтобы вопрос прозвучал как можно более обыденно.

– По сути, ничего сложного, – ответил профессор. – Как пожелаете, так и будет работать. Видите ли, машиной управляет довольно мощный компьютер. Кстати, он мощнее, чем все компьютеры этой планеты, вместе взятые, включая – вот что интересно – и его самого. Честно говоря, никогда не понимал, как такое возможно. Более девяноста пяти процентов этой мощности уходит на то, чтобы понять, чего вы от него хотите. Я использую всего-навсего счеты, и он прекрасно меня понимает. Мне так удобнее, ведь я с самого детства на них работаю.

А вот Ричард, допустим, предпочел бы задействовать собственный персональный компьютер. Поставь вы его туда, где сейчас лежат счеты, компьютер машины времени возьмет на себя управление и предложит множество удобнейших приложений для путешествий во времени с ниспадающими меню и всевозможными дополнениями на ваш выбор. Задайте тысяча шестьдесят шестой год – и прямо под окнами получите битву при Гастингсе… если, конечно, вам это интересно.

Тон профессора свидетельствовал о том, что в сферу его собственных интересов это не входит.

– В чем-то машина даже занятна, – добавил он. – Безусловно полезнее телевизора и гораздо проще, чем видеомагнитофон. Пропустив какую-нибудь передачу, я всего-навсего возвращаюсь назад во времени и смотрю. Не нужно перематывать пленку, возиться с кнопками – для меня это морока.

– В вашем распоряжении машина времени, а вы ею пользуетесь, чтобы… смотреть телевизор? – ужаснулся Дирк.

– Честно говоря, приловчись я к видеомагнитофону, я бы ею и вовсе не пользовался. Видите ли, путешествия во времени – дело чрезвычайно деликатное. Масса ловушек и опасностей: изменив что-то в прошлом, можно нарушить весь ход истории. Вдобавок это плохо действует на телефон. Мне жаль, что вчера вам не удалось позвонить от меня вашей подруге, – несколько смущенно обратился он к Ричарду. – С Британской телефонной сетью, по-моему, вообще происходит что-то непостижимое – моей машине она почему-то не нравится. С водопроводом, электричеством и даже с газом никаких вопросов: интерфейсы подключения работают на каком-то квантовом уровне, которого я до конца не понимаю. С телефоном же сплошные проблемы. Как только я включаю машину времени – что, разумеется, бывает нечасто как раз по этой самой причине, – телефон тотчас ломается, и мне ничего не остается, как вызывать мастера и чинить. А мастер начинает задавать глупые вопросы, ответов на которые он все равно не поймет. Но в любом случае в работе с машиной времени действует очень строгое правило: никогда ничего не менять в прошлом, – вздохнул профессор, – каким бы сильным ни был соблазн.

– Что за соблазн? – резко спросил Дирк.

– Да так, мелочь, – туманно изрек профессор. – Ничего серьезного, потому что я неукоснительно соблюдаю правило. Хотя, должен признаться, меня это немного огорчает.

– Но ведь вы нарушили ваше правило! – воскликнул Дирк. – Вчера вечером! Вы что-то изменили в прошлом…

– В общем, да. – В голосе профессора прозвучала некоторая неловкость. – Но тут другое. Совершенно другое. Видели бы вы лицо бедной девочки! Такой несчастный взгляд… Она верила, что мир – замечательный, а старые хрычи за столом принялись над ней глумиться, и все потому, что в их глазах мир давно потерял свои краски. Вспомните хотя бы этого безрогого козла Коули, – вдруг добавил он, обратившись к Ричарду. – Как научить его добрее относится к людям? Разве что стукнуть по башке кирпичом. Нет, мой поступок абсолютно оправдан. И это единственный раз, когда я нарушил правило…

До Ричарда вдруг начало кое-что доходить.

– Профессор, – вежливо сказал он, – разрешите дать вам небольшой совет.

– Да, мой друг, я вас внимательно слушаю.

– Если наш общий знакомый предложит вам прогуляться по берегу реки, ни в коем случае не соглашайтесь.

– О чем это вы?

– Ричард хочет сказать, – с серьезным видом пояснил Дирк, – что, по его мнению, названные вами причины несколько несоразмерны совершенному поступку.

– О! Что ж, оригинальный способ выразить это он выбрал…

– Ричард вообще очень оригинальный человек… Видите ли, мы не всегда до конца понимаем причины своих поступков. Как в случае гипнотического внушения… или одержимости.

Внезапно профессор стал бледным как полотно.

– Одержимость… – повторил он.

– Профессор – извините, Кронотис, – мне кажется, вы не просто так хотели меня увидеть. В чем причина?

– Внимание! Станция Кембридж! – раздался энергичный голос из радиорубки.

Шумная толпа гуляк, крича и переругиваясь, высыпала на перрон.

– А Родни где? – спросил один, с трудом выбираясь из вагона-ресторана.

Он и его приятель, тоже едва державшийся на ногах, окинули взглядом платформу. Мимо в сторону выхода проплыла тучная фигура Майкла Вентона-Уикса.

Расталкивая народ, они шли вдоль поезда и заглядывали в окна, пока не увидели своего дружка: тот как загипнотизированный сидел в опустевшем вагоне. Они принялись стучать по грязному стеклу, свистеть и махать руками. Некоторое время он не реагировал, затем внезапно пришел в себя и озадаченно огляделся, будто не понимая, где находится.

– Совсем развезло! – весело заржали приятели, бросились обратно в поезд и вытолкали Родни из вагона.

На перроне он обалдело помотал головой. За оградой в толпе мелькнул знакомый массивный силуэт: Майкл Вентон-Уикс с огромной тяжелой сумкой в руках усаживался в такси.

– Чудеса, – пробормотал он. – Вон тот человек всю дорогу рассказывал мне о каком-то кораблекрушении.

– Ха-ха! – рассмеялся один из его спутников. – Деньги вымогал?

– Что? – озадаченно переспросил Родни. – Нет-нет. Не думаю… А может, и не о кораблекрушении. Кажется, это была авария… Или взрыв?… По-моему, он говорил, что это он виноват. Или скорее он пытался устранить аварию, а в результате произошел взрыв и все погибли. Образовалось ужасно много грязи, а потом приползли слизкие твари… В общем, все так странно…

– Кто бы сомневался! Хотите отыскать сумасшедшего – поручите это Родни!

– Да, наверное, он был не в себе. Пустился вдруг рассказывать про какую-то птицу. Говорил, что кусок про птицу – чепуха и его лучше бы выкинуть, но ничего, он справится. И все будет путем. Почему-то мне стало не по себе, когда я это услышал.

– Надо было идти с нами в вагон-ресторан. Мы там так здорово…

– А еще мне стало не по себе, когда он со мной попрощался. Ох как не по себе…

Глава 28

– Помните, – сказал профессор, – когда вы пришли, я сказал, что последнее время было скучным, но… по интересным причинам?

– Я отчетливо это помню, – отозвался Дирк, – прошло всего-то десять минут. Вы, если мне не изменяет память, стояли на этом самом месте в этой самой одежде…

– Замолчи, Дирк, – шикнул на него Ричард, – дай человеку сказать.

С виноватым видом Дирк слегка склонил голову.

– Вот именно, – сказал профессор. – Вообще, по правде говоря, уже в течение многих недель и даже месяцев я совсем не пользовался машиной времени: у меня было странное чувство, что меня будто специально к ней толкают. Все началось незаметно, со слабейшего импульса, затем желание становилось все сильнее и накатывало волнами. Меня это очень тревожило. Бороться приходилось изо всех сил, потому что меня пытались заставить делать то, чего я и сам хочу. Вряд ли я догадался бы, что давление оказывается чем-то извне, а не моими собственными все возрастающими желаниями, если бы постоянно не одергивал сам себя, чтобы не поддаться искушению. Едва до меня дошло, что мной пытаются манипулировать, все стало еще хуже: по квартире начала летать мебель. Только посмотрите на эти царапины на моем георгианском бюро…

– Так вот отчего вы так испугались вчера, когда услышали грохот наверху? – спросил Ричард.

– О да, – приглушенным голосом отозвался профессор, – еще как испугался. Но это оказалась всего-навсего лошадь… и притом достаточно дружелюбная. Наверное, она пришла сюда, когда я ходил за пудрой, чтобы замаскировать загар.

– Ах вот как! – воскликнул Дирк. – И где же вы взяли пудру? Что-то не припомню я таких аптек, куда могла бы случайно забрести лошадь.

– Есть одна планета в созвездии Плеяд, где пыль как раз нужного цвета…

– Вы отправились на другую планету? – шепотом спросил Дирк. – Чтобы достать пудру?

– О, это недалеко, – весело ответил профессор. – Понимаете, фактическое расстояние между двумя точками в пространственно-временном континууме бесконечно мало по сравнению с видимым расстоянием между смежными орбитами электрона. Честное слово, добраться туда гораздо быстрее, чем до аптеки, к тому же не надо ждать у прилавка сдачу: у меня никогда не бывает с собой точной суммы. Поэтому я частенько отдаю предпочтение квантовому скачку. Единственное неудобство – после него приходится чинить телефон. Но за все нужно платить, ведь так?

На лице профессора мелькнуло беспокойство.

– Но полагаю, вы правы, если подумали о том же, о чем и я, – тихо добавил он.

– А именно?

– Я проделал чрезвычайно сложную работу ради совершеннейшего пустяка. Вынужден признать, что утешение малышки, пусть невероятно очаровательной и грустной, не кажется достаточным основанием для развертывания крупномасштабной операции с перемещением во времени. Без сомнения, было бы куда проще похвалить ее платьице. Возможно, призрак… Ведь мы говорим о призраке, не так ли?

– Думаю, да, – выдавил Дирк.

– О призраке?! – вскричал Ричард. – Да ладно!..

– Погоди, – оборвал его Дирк. – Продолжайте, профессор.

– Возможно… призрак застал меня врасплох. Я так старался не поддаться одному искушению, что он легко вовлек меня в другое…

– А теперь?

– О, теперь все позади. Вчера вечером он меня покинул.

– И куда же, интересно знать, он отправился? – Дирк перевел взгляд на Ричарда.

– Хватит! – взмолился Ричард. – Час от часу не легче. Сначала машина времени, теперь вдруг какие-то призраки…

– Так что же вселилось в тебя и заставило карабкаться по стене? – прошипел Дирк.

– По-моему, ты сам предположил, что на меня оказали гипнотическое внушение…

– Ничего подобного! Я всего-навсего доказал тебе силу гипнотического внушения. Но я считаю, что гипноз и одержимость очень похожи между собой. Тебя могут заставить совершать абсолютно нелепые поступки, а затем с легкостью изобретать для них оправдания. Однако человека невозможно заставить делать то, что идет вразрез с фундаментальными чертами его характера. Он будет бороться! Сопротивляться!

Ричарду вдруг вспомнилось чувство облегчения, испытанное им вчера, когда он под влиянием какого-то порыва вернул кассету в автоответчик Сьюзан. Это был конец сражения, которое он внезапно выиграл. Не покидающее его ощущение другой битвы, где он явно сдавал позиции, заставило его вздохнуть и рассказать о кассете присутствующим.

– Вот именно! – воскликнул Дирк. – Ты бы так не поступил! Уже теплее! Видишь ли, гипноз работает лучше всего, если гипнотизируемый в глубине души и сам готов выполнить то, о чем его просят. Найди подходящего субъекта – и гипноз сделает все остальное. Я полагаю, то же справедливо и в отношении одержимости. Итак. Что мы имеем?

– Привидение, которое хочет что-то осуществить и подыскивает для этого подходящего человека. Профессор…

– Кронотис, – поправил профессор.

– Кронотис, могу я задать вам вопрос очень личного характера? Я пойму, если вы не согласитесь на него ответить, но я все равно от вас не отстану, пока не получу ответ. Вы говорили о каком-то крайне сильном соблазне. Вы хотели что-то сделать такое, чего бы не позволили сами себе, и призрак заставлял вас сделать именно это. Возможно, вам будет трудно признаться, но прошу, скажите, что это?

– Не скажу.

– Поймите, это очень важно…

– Я лучше покажу, – сказал профессор.

В воротах колледжа Святого Седда стояла огромная фигура с объемной черной нейлоновой сумкой в руках. Фигура принадлежала Майклу Вентону-Уиксу, голос, спросивший привратника, дома ли профессор Кронотис, тоже принадлежал Майклу Вентону-Уиксу, как и уши, услышавшие в ответ, что привратнику достоверно не известно, дома профессор или нет, потому что его телефон, по всей видимости, опять испорчен. Однако душа, заключенная в тело и глядевшая глазами Майкла Вентона-Уикса, больше ему не принадлежала.

Он сдался окончательно. Все сомнения, раздумья и растерянность были позади.

В нем окончательно поселился новый разум.

Дух, не принадлежавший Майклу Вентону-Уиксу, окинул взглядом здания колледжа, к которым успел привыкнуть за несколько полных отчаяния и ярости последних недель.

Несколько недель! Всего лишь микросекунды.

Хотя дух, призрак, поселившийся в теле Майкла Вентона-Уикса, знавал долгие периоды почти полного забвения, которые длились порой веками, сейчас ему казалось, что здесь он провел лишь краткие секунды, и всего несколько минут назад сюда прибыли существа, воздвигшие повсюду стены. Большая часть его собственной вечности – вечности не в полном смысле слова, а длившейся каких-то пару миллиардов лет, – прошла в скитаниях по грязи, по бескрайним морям, среди ужасов, когда из «гнили кишащих вод» поползли слизкие твари – и вот они уже расхаживают всюду и жалуются на испорченные телефоны.

Глубоко в душе он знал, что сошел с ума, и случилось это почти сразу после катастрофы, когда он осознал, что натворил, и воспоминания об умерших друзьях не давали покоя все время его странствований по Земле.

Он знал, что, переступив черту, предаст те идеалы, что и без того уже с трудом удерживаются в памяти, но это единственный способ покончить с непрекращающимся кошмаром, который с каждой из миллиардов следующих секунд становится все хуже.

Он подхватил сумку и пошел.

Глава 29

В дебрях дождевого леса, как обычно, лил дождь. На то лес и дождевой.

Не секущий, стремительный ливень – время таких дождей наступит позже. Капельки мелкой бесконечной мороси повисали в воздухе туманом, водяной взвесью, изредка пронзаемой лучом солнца, оседали и блестели на мокрой коре кальварии, а порой на бабочке или неподвижной искрящейся ящерке – зрелище незабываемое.

В вышине под пологом из крон деревьев, будто вспомнив о чем-то, порой вспархивала птица, бешено била меж ветвей крыльями и, отыскав место поудобнее, погружалась в дальнейшие раздумья до тех пор, пока не посетит новая мысль или не придет время подкрепиться.

Воздух полнился нежными ароматами цветов, смешанными с тяжелым запахом устилавшей землю прелой, перегнившей листвы. Сквозь нее на поверхность пробивались поросшие мхом кривые корни.

Посреди окруженной деревьями лесной прогалины тихо, без лишнего шума возникла обыкновенная белая дверь. Спустя несколько секунд, чуть слышно скрипнув, дверь отворилась. Высокий худощавый человек повертел головой, удивленно похлопал глазами и вновь осторожно закрыл дверь.

Еще немного погодя дверь вновь открылась, и из нее выглянул профессор.

– Это все настоящее, – сказал он, – точно вам говорю. Идите и убедитесь сами.

Он вышел на лужайку и жестом позвал за собой двоих других.

Дирк смело шагнул вперед, замешкавшись лишь на мгновение. Однако тут же объявил, что понял, как это работает: очевидно, все дело в недействительных числах, располагающихся между квантовыми расстояниями и определяющих фрактальные изолинии, окружающие Вселенную. И как только он первый до этого не додумался!

– И до дверцы для кошек тоже! – не удержался Ричард, все еще переминаясь у порога.

– Да, совершенно верно, – сказал Дирк, снял очки и, прислонившись спиной к дереву, принялся их протирать. – Ты, разумеется, сразу понял, что я лгу. Это вполне естественно в данных обстоятельствах – надеюсь, ты согласишься. Вполне естественно.

Он слегка прищурился и водрузил очки на нос. Они тотчас запотели вновь.

– Удивительно, – покачал он головой.

Ричард неуверенно поставил ногу на влажную землю и несколько мгновений раздумывал, все еще оставаясь второй ногой в квартире профессора. Затем все-таки рискнул и сделал шаг.

Легкие тут же наполнились опьяняющими парами, а разум поразился прелести окружающего мира. Ричард обернулся и посмотрел на дверь, через которую секунду назад прошел: самая обыкновенная белая рама с самой обыкновенной распахнутой настежь дверью, ведущей в профессорскую комнату. Разве что стояла она посреди леса – вот единственное отличие от других подобных дверей.

В изумлении он обошел дверь кругом, ступая осторожно не столько из-за боязни поскользнуться, сколько из страха вообще потерять опору под ногами. Сзади – самая обыкновенная распахнутая дверь, такую не каждому удастся отыскать в самом обыкновенном дождевом лесу. Ричард вновь прошел через порог, обернулся и увидел в дверном проеме квартиру Урбана Кронотиса, профессора колледжа Святого Седда Кембриджского университета. Отсюда до нее, наверное, тысячи миль. Тысячи? Куда они попали?

Он вдруг заметил, как вдали между листвой что-то мерцает.

– Там море? – спросил он.

– Отсюда вы лучше его рассмотрите! – крикнул профессор. Он уже взобрался немного вверх по скользкому склону холма и пыхтел, прислонившись спиной к дереву.

Дирк с Ричардом последовали за ним, с шумом продираясь сквозь заросли и тревожа прячущихся в листве птиц.

– Тихий океан? – осведомился Дирк.

– Индийский, – покачал головой профессор.

Дирк еще раз протер очки и пристально посмотрел вдаль.

– Ах, ну да, конечно, – сказал он.

– Мы не на Мадагаскаре? – спросил Ричард. – Я там бывал…

– Правда? – удивился профессор. – Одно из красивейших и самых поразительных мест на Земле. Вдобавок для меня там столько… соблазнов. Но нет. – Голос дрогнул, и профессор откашлялся. – Нет. Мадагаскар… Дайте-ка подумать, где у нас солнце?… Да. Вот оно, движется к западу. Значит, Мадагаскар примерно в пятистах милях к западу отсюда. Нас от него отделяет остров Реюньон.

– А это что за место? – неожиданно спросил Дирк и постучал костяшками пальцев по дереву, напугав ящерицу. – Может, Маврикий? Место, где появилась марка.

– Марка? – переспросил профессор.

– Да, вы должны об этом знать, – сказал Дирк. – Очень знаменитая марка. Точно не помню, но она происходит отсюда. С Маврикия. Который известен благодаря своей выдающейся марке, такой коричневой, чем-то заляпанной. Стоит не меньше Бленхеймского дворца. Или я что-то перепутал и думаю о Британской Гвиане?

– Одному тебе известно, о чем ты думаешь, – проворчал Ричард.

– Это Маврикий? – настаивал Дирк.

– Да, – ответил профессор, – Маврикий.

– Но вы не коллекционируете марки?

– Нет.

– Что, черт возьми, все это значит? – вдруг рассердился Ричард.

Но Дирк не отставал от профессора:

– Жаль, а то удалось бы достать несколько чудесных конвертов первого дня [7], да?

– Они меня не интересуют, – пожал плечами профессор.

Ричард спускался с холма следом за ними.

– Тогда чем же так примечательно это место? – спросил Дирк. – Должен признать, оно не оправдало моих ожиданий. Разумеется, по-своему здесь красиво, природа и все такое, но меня, городского жителя, этим не проймешь…

Он опять протер очки, с недоумением оглянулся и вдруг услышал, как идущий рядом профессор странно хмыкнул. Дирк вновь посмотрел вперед: прямо перед дверью, ведущей в профессорскую квартиру, происходило нечто удивительное.

Огромная рассерженная птица уставилась на Ричарда, а Ричард – на нее. Ричард явно увидел в птице необыкновенное существо, птица же смотрела на него так, будто предупреждала: только попробуй сказать что-нибудь обидное о моем клюве.

Убедившись, что Ричард над ней не смеется, птица сменила гнев неким подобием милости, грозящей, впрочем, сорваться в раздражение, если он сейчас же не займется чем-нибудь полезным – к примеру, не покормит ее. Птица отступила на пару шагов назад, сделала еще столько же в сторону, а затем вновь шагнула вперед, покачнувшись на больших неуклюжих лапах, пристально посмотрела на него и издала нетерпеливый, пронзительный крик.

Не добившись реакции, птица поскребла огромным красным клювом землю, словно показывая Ричарду, что неплохо было бы поискать для нее чего-нибудь съестного.

– Она питается плодами кальварии, – подсказал профессор.

Птица с досадой посмотрела на профессора, давая понять, что это и так известно любому идиоту, а потом вновь перевела взгляд на Ричарда и склонила набок голову, будто размышляя, не имеет ли она и вправду дело с идиотом и не пересмотреть ли выбранную стратегию.

– Несколько штук лежат на земле у вас за спиной, – прошептал профессор.

Все еще пребывая в состоянии, подобном трансу, Ричард неуклюже обернулся и увидел горстку больших орехов. Он наклонился, поднял их и посмотрел на профессора. Тот подбодрил его кивком головы.

Ричард нерешительно вытянул вперед ладонь с орехами. Птица тут же склевала их и, поскольку Ричард не успел убрать руку, сердито отпихнула ее в сторону клювом.

После того как Ричард отошел на почтительное расстояние, она вытянула шею, прикрыла большие желтые глаза и, издав непристойный булькающий звук, проглотила орехи.

Теперь птица выглядела хотя бы частично удовлетворенной. Если сначала перед ними был недовольный додо, то сейчас он превратился в недовольного, но сытого додо, а на большее в этой жизни он и не надеялся.

Птица развернулась и пошла обратно в лес медленно, вразвалку, словно предупреждая Ричарда: только посмей сказать что-нибудь обидное о пучке курчавых перьев на моей гузке!

– Я просто хотел взглянуть на эту птицу, – вполголоса сказал профессор, и глаза его, к удивлению Дирка, наполнились слезами. – Не мое дело вмешиваться…

– Это птица додо? – затаив дыхание, спросил Ричард.

– Да, – ответил профессор. – Одна из трех оставшихся к этому времени. Год тысяча шестьсот семьдесят шестой. Через четыре года они все умрут, и больше их никто и никогда не увидит. Идемте отсюда.

За плотно закрытой наружной дверью перед угловым подъездом во втором дворике колледжа Святого Седда, где всего долей секунды ранее мелькнул слабый проблеск и исчезла внутренняя дверь, слабый проблеск повторился, и дверь появилась вновь.

Во тьме возникла тучная фигура Майкла Вентона-Уикса. Он шел по направлению к этой двери, оглядывая угловые окна. Слабый проблеск остался незамеченным среди всполохов каминного пламени, мерцающих в одном из них.

Человек вгляделся в черноту неба, пытаясь рассмотреть то, что совершенно точно там было. Впрочем, он так же точно знал, что нет ни малейшего шанса это увидеть даже в безоблачную ночь. На орбите Земли болталось столько хлама, что на присутствие еще одного предмета – даже такого объемного, как этот, – никто не обращал внимания. Да, так оно и было, хотя порой его присутствие все же проявлялось. Время от времени. В сильную волну. А такой сильной волны, как сейчас, не было почти две сотни лет.

Теперь наконец все на своем месте. Идеальный носитель найден.

Он шел через внутренний дворик колледжа.

Сначала казалось, что на его роль подойдет сам профессор, однако попытка не удалась. Последовало разочарование, ярость… и – идея! А что, если доставить на Землю электрического монаха? Они для того и придуманы, чтобы верить во все подряд, и легко поддаются влиянию. Уговорить такого выполнить задачу – нет ничего проще!

Увы, экземпляр оказался безнадежным. Да, верил он во что угодно. Но не дольше пяти минут, а после становился упрямее профессора, который ни в какую не хотел делать то, что запретил сам себе.

Затем еще одна осечка, и – о, чудо! – вот он, идеальный носитель.

Он уже доказал, что выполнит требуемое без малейшего угрызения совести.

В уголке неба сквозь сырой туман пробилась луна. У окна мелькнула чья-то тень.

Глава 30

У выходящего на второй внутренний дворик окна Дирк смотрел на луну.

– Долго нам ждать не придется, – сказал он.

– Ждать чего? – спросил Ричард.

– Возвращения призрака. – Дирк обернулся и взглянул на профессора. Тот сидел у камина и заметно волновался. – Профессор, у вас не найдется коньяку или французских сигарет? Или хотя бы четок?

– Нет.

– Тогда – увы! Придется нервничать без них, – изрек Дирк и вновь уставился в окно.

– И все-таки я не вполне уверен, что происходящее можно объяснить… призраками, – попытался возразить Ричард.

– Еще бы! Ведь тебе понадобилось воочию увидеть, как работает машина времени, чтобы поверить в ее существование, – парировал Дирк. – Ричард, я ничего не имею против здорового скептицизма, но даже скептик должен быть готов принять неприемлемое, когда выбора не остается. Если птица похожа на утку, крякает, как утка, то нам как минимум приходится учитывать возможность, что перед нами представитель отряда пластинчатоклювых.

– А что такое призрак?

– По-моему, призрак… – задумчиво произнес Дирк, – это некто, умерший насильственной или внезапной смертью и не успевший завершить какое-то дело. Кто не успокоится, пока не доведет это дело до конца.

Дирк вновь посмотрел на своих собеседников.

– Именно поэтому, – добавил он, – машина времени так притягательна для призрака, узнай он о ее существовании. Она, по его мнению, дает возможность уладить то, что было сделано не так, как ему хотелось бы. Снять груз с плеч и освободиться.

Именно поэтому призрак вернется. Сперва он хотел вселиться в профессора, но тот оказал сопротивление. Затем тот случай с фокусом, пудрой для лица и лошадью в ванной, в котором я… – Дирк сделал многозначительную паузу, – в котором даже я пока не в силах разобраться. Потом на сцену выходишь ты, Ричард. Призрак забывает о профессоре и принимается за тебя. Почти сразу происходит нечто странное, но весьма примечательное. Ты совершаешь поступок и тут же о нем жалеешь. Я, конечно же, имею в виду то, что ты наговорил на автоответчик Сьюзан. Призрак не упускает свой шанс и пытается вынудить тебя все исправить. А именно – как бы вернуться в прошлое и стереть запись. Лишь для того, чтобы проверить, способен ты на это или нет. В твоем ли это характере.

Случись оно так, он бы уже полностью тобой управлял. Но в самый последний момент ты взбунтовался и передумал. Вот почему призрак тут же теряет к тебе интерес и ищет другую кандидатуру. Сколько он этим занимается? Не знаю… Ну? Тебе это о чем-нибудь говорит? Ты мне веришь?

Ричард похолодел.

– Да, – ответил он, – думаю, ты абсолютно прав.

– Тогда скажи, когда именно призрак тебя покинул?

От ужаса Ричард едва дышал.

– Когда Майкл Вентон-Уикс вышел из гостиной.

– И что в нем узрел призрак? – тихо сказал Дирк. – Интересно, на этот раз он нашел что искал? Думаю, долго ждать ответа нам не придется.

В дверь постучали.

На пороге стоял Майкл Вентон-Уикс.

– Мне нужна ваша помощь, – просто сказал он.

Профессор с Ричардом поглядели на Дирка, а затем на Майкла.

– Не возражаете, если я куда-нибудь это положу? – спросил Майкл, указывая на сумку. – Тут водолазное снаряжение, очень тяжелое.

– Да, хорошо, – сказала Сьюзан, – спасибо, Никола. Попробую эту аппликатуру. Уверена, он из вредности поставил здесь ми-бемоль. Да, я сегодня весь день за инструментом. Во второй части совершенно не даются шестнадцатые. Но хотя бы есть возможность отвлечься. Нет, новостей никаких. Все покрыто мраком. Не хочу даже думать об этом. Послушай, я тебе еще позвоню, узнаю, как ты. Да, конечно, неизвестно, что лучше – болезнь, антибиотики или бестолковый врач. Береги себя и передавай привет Саймону. Скажи, чтобы поил тебя горячим чаем с лимоном. Хорошо. Ладно, позже поговорим. И одевайся теплее. Пока.

Она вернулась к виолончели и не успела вновь подумать о проблеме с ми-бемоль, как раздался звонок. Весь день трубка пролежала на столике рядом с телефоном, но, позвонив коллеге, Сьюзан забылась и положила ее на рычаг.

Она вздохнула, отставила в сторону виолончель, положила смычок и пошла к телефону.

– Алло!

Опять тишина, только где-то вдали воет ветер. В сердцах она вновь швырнула трубку на рычаг и уже хотела было снять ее и положить на столик, как вдруг подумала, что может позвонить Ричард.

Сьюзан колебалась.

Автоответчик был отключен, потому что установила она его только для удобства Гордона и сейчас не хотела, чтобы что-то лишний раз напоминало ей о нем.

И все же она решила его включить, настроила громкость и вновь вернулась к ноте ми-бемоль, которую Моцарт вставил исключительно для того, чтобы усложнить виолончелистам жизнь.

В темном офисе «Холистического детективного агентства Дирка Джентли» Гордон Вэй, неловко положив трубку на рычаг, в полном унынии опустился на стул. Он даже не заметил, как сползал сквозь сиденье, пока не оказался на полу.

Мисс Пирс задала стрекача, как только телефон самостоятельно снял с себя трубку и принялся набирать номер. Все, хватит с нее этих шуточек, решила она, и Гордон остался в одиночестве. Все попытки выйти на связь окончились ничем. Точнее, попытки выйти на связь именно со Сьюзан, ведь это с ней он разговаривал перед смертью. И теперь ему во что бы то ни стало нужно было поговорить с ней еще раз. Ее аппарат почти весь день был занят, но даже отвечая на звонок, она его не слышала.

Он сдался. Встал с пола и выскользнул из здания в сгущающиеся вечерние сумерки. Бесцельно поплыл по улице, прогулялся по каналу. Это ему быстро надоело, и он вновь выбрался на мостовую.

Больше всего Гордона удручали дома со струившимся из окон теплым светом, поскольку их гостеприимство больше на него не распространялось. Что, если он проскользнет потихоньку в двери и посмотрит телевизор? Хлопот он не доставит.

А еще лучше – в кино.

Уже чуть увереннее он развернулся и пошел по Ноэль-роуд.

Ноэль-роуд… В нем шевельнулось слабое воспоминание. Такое чувство, что совсем недавно он здесь с кем-то встречался. С кем же?

Внезапно мысли Гордона прервал душераздирающий крик. Он остановился как вкопанный. Спустя несколько мгновений неподалеку распахнулась дверь, и оттуда, оглушительно воя, выбежала женщина с округлившимися от ужаса глазами.

Глава 31

Майкл Вентон-Уикс никогда не вызывал у Ричарда симпатии. Теперь же, с призраком внутри, он нравился ему еще меньше. Ричард ничего не имел против призраков как таковых, считал, что нельзя плохо относиться к человеку лишь потому, что он мертв, и тем не менее испытывал к нему неприязнь.

Впрочем, в такой ситуации было трудно не пожалеть беднягу хотя бы чуть-чуть.

Майкл сидел у стола, подперев ладонью щеку. Выглядел он больным и измученным. Очень усталым. И печальным. Призрак поведал им шокирующую историю, закончив рассказ тем, как пытался вселиться в профессора, а потом в Ричарда.

– Да, – заключил он, – вы были правы. Целиком и полностью.

Последние слова были обращены к Дирку. Тот по-морщился, чтобы не просиять от гордости который раз на дню.

Голос вроде принадлежал Майклу, и в то же время это был не совсем его голос. На него наложили отпечаток миллионы лет страха и одиночества. Слушателей охватывал леденящий душу ужас, сравнимый с тем, что испытывает человек, стоя в ночи на краю пропасти.

Он посмотрел на профессора и на Ричарда. Во взгляде его тоже читался страх. Ричард не выдержал и отвернулся.

– Я от всей души прошу прощения у вас обоих, – сказал призрак, – и очень надеюсь, что вы поймете всю безвыходность моего положения и что значит для меня в этой ситуации машина времени. Поймете, почему я так поступил, и найдете в себе силы меня простить. И помочь. Умоляю вас.

– Налейте человеку виски, – хрипло выдавил Дирк.

– Виски нет, – переполошился профессор. – Как насчет портвейна? Еще есть бутылка марго. Лучше бы подержать часок при комнатной температуре, но можно и так, конечно. Я…

– Вы мне поможете? – перебил его призрак.

Профессор суетливо выскочил на кухню за вином и бокалами.

– Почему вы вселились в этого человека? – спросил Дирк.

– Мне нужен голос, чтобы говорить, и тело, чтобы действовать. Это не нанесет ему никакого вреда…

– Еще раз повторяю вопрос: почему вы вселились в этого человека? – стоял на своем Дирк.

Призрак заставил Майкла пожать плечами.

– Он этого хотел. Оба этих джентльмена по совершенно понятным причинам сопротивлялись… скажем так, гипнозу – здесь вы провели довольно удачную аналогию. А этот? По-моему, его самоощущение ниже нижнего порога, и он поддался. Я очень ему благодарен и не причиню вреда.

– Самоощущение ниже нижнего порога, – задумчиво повторил Дирк.

– Вероятно, это правда, – шепнул ему Ричард. – Вчера вечером он был в очень подавленном настроении. Совсем недавно у него отобрали весьма важное для его самолюбия дело, в котором он, впрочем, не особо преуспел. Но был им горд и теперь, подозреваю, крайне рад оказаться хоть на что-то годным.

– Хм-м-м, – протянул Дирк и тут же хмыкнул еще раз. В третий раз он сделал это с чувством. А затем развернулся и гаркнул что есть сил на сидящего человека: – Майкл Вентон-Уикс!

Майкл резко вскинул голову, глаза заморгали.

– Да? – сказал он своим обычным заунывным голосом.

– Вы меня слышите? – спросил Дирк. – Вы можете отвечать сами?

– О да, – пробормотал Майкл. – Наверное, могу.

– Это касается… призрака. Вы знаете, что он в вас вселился? Вы с этим согласны? По своей ли воле вы собрались исполнять его желание?

– Да. Меня до глубины души тронула его история, и я всем сердцем хочу ему помочь. Более того, я считаю, что не могу поступить иначе.

– Ладно. – Дирк щелкнул пальцами. – Ступайте.

Голова Майкла упала на грудь, но через секунду-другую стала медленно подниматься, словно ее надували, как автомобильную шину.

Тело опять занял призрак.

Дирк схватил стул, крутанул его и уселся напротив призрака в теле Майкла, пристально глядя тому в глаза.

– Итак, – сказал он, – расскажите все еще раз. Только вкратце.

Тело Майкла слегка напряглось. Он протянул руку к Дирку.

– Не прикасайтесь ко мне! – крикнул Дирк. – Просто изложите факты. Только попробуйте разжалобить меня – я выбью вам глаз. Пусть и чужой. Так что не теряйте зря времени на чепуху…

– На Кольриджа! – воскликнул Ричард. – «Поэма о старом мореходе» – вот на что это похоже. По крайней мере местами.

Дирк нахмурился:

– Кольридж?

– Я пробовал ему рассказать, – согласился призрак. – Я…

– Простите, – перебил Дирк. – Мне ни разу в жизни не доводилось допрашивать призраков возрастом в четыре миллиарда лет. Мы сейчас говорим о Сэмюеле Тейлоре? Этому Кольриджу вы рассказывали свою историю?

– Иногда мне удавалось… завладеть его разумом. Порой он бывал весьма восприимчив.

– Когда употреблял лауданум? – вмешался Ричард.

– Верно. Под его воздействием он раскрепощался.

– Да уж! – фыркнул профессор. – Временами он раскрепощался дальше некуда… Приготовлю-ка я лучше кофе. – Хохотнув, он направился в кухню.

– Другой мир, – пробормотал Ричард, присаживаясь и качая головой.

– Но увы, когда он полностью владел собой, мне, так сказать, завладеть им не удавалось, – добавил призрак, – поэтому дело провалилось. А в своем сочинении он все переврал.

– Вот как? – удивился Ричард.

– Профессор! – позвал Дирк. – Мой вопрос вам может показаться странным, но… не пытался ли когда-либо Кольридж воспользоваться вашей машиной времени? Если так, то прошу, не стесняйтесь, расскажите об этом.

Профессор выглянул из кухни.

– Однажды он заходил сюда и все вынюхивал что-то. Но, по-моему, тогда он пребывал в слишком расслабленном состоянии, чтобы что-то предпринять.

– Понятно, – сказал Дирк и повернулся к Майклу, чьи плечи внезапно сникли. – Но почему у вас ушло столько времени на поиски нужного человека?

– Потому что в течение многих, очень многих лет я бываю так слаб, что почти совсем исчезаю и не в силах оказать хоть какое-то влияние. Ну и вдобавок машина времени появилась не так давно, а до того у меня и вовсе не было надежды…

– Наверное, призраки существуют аналогично волновым сигналам, – высказал предположение Ричард. – Как интерференционные кривые между тем, что происходит на самом деле и что могло произойти. В виде неравномерных пиков и впадин, похожих на форму волны в музыке.

Призрак зыркнул глазами Майкла на Ричарда.

– Вы… автор той статьи? – спросил он.

– Да.

– Она потрясла меня до глубины души, – проговорил призрак. В его голосе внезапно прозвучала щемящая тоска, которая, судя по всему, стала сюрпризом для него самого не меньше, чем для остальных участников разговора.

– Да что вы? – сказал Ричард. – Спасибо! Когда вы в прошлый раз ее упоминали, я не заметил, чтобы она вам понравилась. Впрочем, это были не совсем вы…

Он откинулся на спинку и сдвинул брови.

– Итак, – сказал Дирк, – давайте с самого начала…

Призрак набрал воздуха в легкие Майкла и произнес:

– Мы были на корабле…

– Космическом?

– Да. Мы стартовали из Салаксалы, это галактика на расстоянии… в общем, очень далеко отсюда. Жестокое и беспокойное место. Наша команда – а нас было около сотни – поставила перед собой цель, как это часто делают люди, найти для себя другой мир. Все планеты в этой системе совершенно для этого не подходили, однако мы сделали здесь остановку, чтобы пополнить запасы некоторых минералов. К несчастью, при приземлении спускаемый аппарат, погружаясь в атмосферу, потерпел аварию. Повреждение было серьезным, но вполне поддавалось ремонту. Как механику, мне пришлось взять на себя контроль за устранением неполадок на спускаемом аппарате и подготовкой к возвращению на основной корабль.

А теперь, чтобы понять то, что я расскажу дальше, вам следует кое-что узнать о природе высокоавтоматизированного общества. Любую задачу решать намного проще при помощи прогрессивных методов машинных вычислений. Существовал ряд довольно специфических проблем, связанных с такой нестандартной целью, как у нашей экспедиции…

– И в чем же заключается эта цель? – резко перебил Дирк.

Призрак моргнул глазами Майкла, будто это и так должно быть понятно.

– Разумеется, в том, чтобы найти новый, лучший мир, где мы могли бы жить в покое, согласии и гармонии, – сказал он.

Дирк вскинул брови.

– Ах, ну да, – насмешливо произнес он. – Полагаю, вы ее тщательно продумали?

– Ее продумали не мы, а за нас. У нас на борту были весьма хитроумные приборы, предназначенные для того, чтобы мы продолжали верить в достижимость цели нашей экспедиции даже в том случае, если что-то пойдет не так. В основном они прекрасно справлялись со своей задачей, однако, по-моему, мы все-таки слишком на них полагались.

– Что же это за приборы такие, черт возьми? – спросил Дирк.

– Возможно, вам будет сложно понять, насколько сильно мы им доверяли. Именно тогда я совершил непоправимую ошибку. Я и мысли не допускал, что взлет может быть небезопасным. И жаждал, чтобы меня убедили в его безопасности. Нет чтобы проверить все самому, я отправил туда одного из электрических монахов…

Глава 32

Медная табличка на красной двери здания на Пекендер-стрит сияла в желтом свете уличного фонаря. На мгновение ее озарила яркая вспышка от мигалок и фар промчавшейся мимо полицейской машины.

Табличка слегка затуманилась, когда сквозь дверь проскользнуло привидение. Затуманилась она неровно, потому что привидение трепетало от страха.

В темном коридоре призрак Гордона Вэя ненадолго остановился. Ему очень хотелось найти опору, прислониться к ней и передохнуть. Разумеется, ничего подходящего не нашлось. Он попробовал взять себя в руки – бесполезно. Его мутило, но не вырвало – желудок был пуст. Он с великим трудом плыл вверх по лестнице, как тонущий, который в отчаянии хватается за воду.

Он проник сквозь стену, стол в приемной, внутреннюю дверь и попытался взять себя в руки и сосредоточиться, стоя у стола в кабинете Дирка.

Доведись спустя несколько минут кому-нибудь войти в кабинет – к примеру, ночному уборщику, каковых Дирк не нанимал по той причине, что им надо было платить, или же, допустим, взломщику, если бы в кабинете хранились хоть какие-то ценности, достойные кражи, – он бы весьма удивился представшей его взору картине.

Трубка большого красного телефона внезапно подскочила и упала на стол. Раздался сигнал готовности линии. Одна за другой семь больших красных кнопок поочередно вдавливались в телефон, и после довольно долгой паузы, предусмотренной Британской телефонной сетью для того, чтобы человек успел собраться с мыслями или напрочь забыть, кому звонит, пошли гудки.

Через несколько гудков раздался щелчок, что-то застрекотало и зашипело, а затем голос произнес: «Здравствуйте, это Сьюзан. Сейчас я не могу подойти к телефону, потому что мне не дается нота ми-бемоль. Но если вы назовете свое имя…»

– Итак, по рекомендации… простите, но мне трудно заставить себя даже выговорить… электрического монаха, – язвительно заметил Дирк, – вы предприняли попытку произвести запуск космического корабля, и, к вашему крайнему удивлению, он взорвался. И с тех самых пор…

– С тех самых пор я брожу в одиночестве по этой планете, – несчастным голосом сказал призрак. – Наедине с мыслями о том, что я сделал со своими товарищами. Один, совсем один…

– Прекратите нытье, – сердито оборвал его Дирк. – Что стало с основным летательным аппаратом? Очевидно, он продолжил полет и поиски…

– Нет.

– Что же в таком случае произошло?

– Ничего. Он все еще там.

– Все еще там?!

Дирк вскочил на ноги и, нахмурив брови, принялся ходить по комнате.

– Да. – Голова Майкла слегка поникла, но он продолжал бросать жалостливые взгляды на профессора и Ричарда. – Вся команда была на спускаемом аппарате. Сперва мне казалось, что за мной по пятам ходят призраки остальных ее членов, но это было всего лишь игрой воображения. Миллионы, миллиарды лет, целую вечность я в полном одиночестве месил грязь. Вы себе не представляете, что я пережил за это время. Затем, совсем недавно, на планете появилась жизнь. Растительность, морская фауна… И наконец люди. Разумная жизнь. И я прошу вас избавить меня от мучений.

Майкл уронил голову на грудь, а затем медленно, неуверенно поднял и вновь уставился на них. Большие блестящие глаза потемнели.

– Отвезите меня туда, умоляю. Отвезите меня на спускаемый аппарат. Позвольте мне исправить содеянное. Всего одно слово, и все пойдет по-другому. Будет сделан ремонт, спускаемый аппарат вернется на основной корабль, мы продолжим путь, мои мучения закончатся, и я больше не буду для вас обузой. Прошу.

Никто не проронил ни слова, некоторое время в воздухе продолжала звучать мольба.

– Но ведь это не поможет, – прервал молчание Ричард. – Сделай мы так, как вы просите, то ничего уже случившегося не произойдет. Разве мы тем самым не породим массу парадоксов?

Профессор вздрогнул и будто опомнился.

– Парадоксов в нашей жизни множество, так что хуже не станет, – изрек он. – Если бы любой неверный шаг приводил к гибели Вселенной, она не просуществовала бы и пикосекунды. Представьте себе человеческое тело. Несколько порезов и синяков не нанесут ему большого вреда. Как и хирургическая операция, если будет сделана с умом. Парадоксы похожи на шрамы. Время и пространство излечивают все вокруг себя, а люди просто запоминают лишь версии событий, в которых смысла ровно столько, сколько в них вложили. Не то чтобы в парадоксах, если они затрагивают человека лично, не было ничего удивительного, но если ваша жизнь проходит без них, то я не знаю, в какой вселенной вы обитаете. Могу сказать точно, что не в этой.

– В таком случае, – вскинулся Ричард, – почему вы так упорно ничего не делали, чтобы спасти птицу додо?

Профессор вздохнул:

– Вы не понимаете. Птица додо не вымерла бы, если бы я не положил все силы на спасение латимерии.

– Латимерии? Реликтовой рыбы? Но как одно связано с другим?

– Ну, раз уж вы спросили… Сложная причинно-следственная связь не дает провести анализ. Пространственно-временной континуум напоминает не только человеческое тело, он также похож на плохо приклеенные обои. Воздушный пузырь, если его изгнать из одного места, тут же возникает в другом. Я вмешался – и на Земле больше нет птицы додо. В конце концов я ввел для себя правило, потому что больше просто не мог этого выносить. Когда пытаешься изменить время, единственный, кто по-настоящему страдает, – ты сам. – Профессор грустно улыбнулся и отвел взгляд в сторону.

После довольно продолжительного размышления он добавил:

– Нет, это вполне осуществимо. Я лишь потому скептически настроен, что уже много раз все шло не так. История этого горемыки печальна, и ничего страшного не случится, если мы положим конец его страданиям. Это произошло очень давно на планете, где не существовало жизни. Если мы решимся ему помочь, каждый из нас запомнит это как нечто, случившееся с ним самим. Жаль только, что остальной мир нам не поверит. Впрочем, не в первый раз.

Голова Майкла склонилась.

– Ты чего притих, Дирк? – спросил Ричард.

Дирк бросил на него недовольный взгляд:

– Я хочу увидеть этот корабль.

В темноте красная телефонная трубка упала на стол и судорожно, урывками заскользила по нему. Если бы кто-нибудь здесь присутствовал, ему, возможно, удалось бы рассмотреть стоящую у стола фигуру.

Она едва светилась – слабее, чем стрелки на часах. Скорее это темнота вокруг нее была чуть гуще, чем повсюду в комнате, и призрачная фигура на ее фоне напоминала набухшую рубцовую ткань.

Гордон пытался схватить непокорную трубку. Наконец ему это удалось, трубка упала на аппарат, постепенно переместилась в гнездо на рычаг, и звонок прервался. В то же мгновение призрак Гордона Вэя, завершив последний звонок, успокоился и исчез.

Глава 33

Среди космического мусора, медленно вращающегося по орбите в отбрасываемой Землей тени, вырисовывались темные очертания объекта, имеющего более крупные габариты и более правильную форму по сравнению с соседними обломками. Вдобавок этот объект был куда древнее их.

Четыре миллиарда лет он пропускал через себя поступающую с Земли информацию, сканировал, анализировал, обрабатывал. Некоторые блоки данных он отправлял обратно, если, по его мнению, они могли пригодиться и быть приняты на Земле. Но в основном – наблюдал, слушал, регистрировал. Ни один всплеск волны, ни одно биение сердца не ускользали от его внимания.

В остальном же за четыре миллиарда лет внутри его ничего не сдвинулось с места, лишь до сих пор циркулировал воздух да кружили в бесконечном танце пылинки.

А сейчас вдруг что-то начало происходить. Тихо, беззвучно, как оседающая на лист капля росы, в серой стене, стоявшей на месте вот уже четыре миллиарда лет, появилась дверь. Обыкновенная дверь, отделанная ничем не примечательными белыми панелями, с поцарапанной медной ручкой.

В потоке беспрерывно обрабатываемых данных от внимания космического аппарата не ускользнуло и это тайное событие – появление не только двери, но и тех, кто за ней стоял. Их внешний вид, манера двигаться, их ощущения и поведение – все было обработано, записано, преобразовано.

Через несколько секунд дверь отворили.

Сквозь проем виднелось помещение, не похожее ни на один из отсеков корабля. Комната с дощатым полом, мебель с потертой обивкой, пляшущие отблески каминного пламени. Вместе с ними заплясали данные в компьютерах космического аппарата. И пылинки в воздухе тоже.

В дверном проеме стояла понурая фигура тучного человека, в глазах его мерцал странный свет. Как только он переступил порог, его лицо вмиг обрело спокойствие – явно долгожданное, на которое он уже и не надеялся.

Следующим бодро шагал человек гораздо меньшего роста, с непослушными седыми волосами. Очутившись внутри космического аппарата, он замер и удивленно посмотрел по сторонам. За ним вошел третий посетитель, нетерпеливый и возбужденный, с развевающимися полами длинного кожаного пальто. Он, как и второй, остановился и оглядел все вокруг. С выражением глубочайшего недоумения на лице он принялся расхаживать вдоль серых, запыленных стен древнего космического корабля.

Наконец появился четвертый, долговязый и тощий. В проеме он скукожился, словно проходил не в дверь, а сквозь стену.

В каком-то смысле так оно и было.

Потрясенный, он будто прирос к месту. Изумление на его лице совершенно четко свидетельствовало о том, что с этим человеком происходит самое удивительное событие в его жизни.

Опомнившись, он не то чтобы пошел, а будто медленно поплыл, с любопытством крутя головой. С каждым шагом выражение его лица менялось, его охватывал то благоговейный страх, то удивление. На глаза навернулись слезы, дыхание перехватило.

Дирк обернулся, чтобы поторопить его.

– В чем дело? – крикнул он.

– Музыка… – прошептал Ричард.

Воздух полнился музыкой настолько, что в помещении будто не оставалось места ни для чего более. Каждая частичка воздуха звучала по-своему, и с малейшим поворотом головы Ричард слышал новую мелодию, прекрасно гармонирующую со всеми остальными.

Одна тональность свободно и легко трансформировалась в другую, изумительно гладкие переходы совершались простым поворотом головы. Новые мотивы, новые нити мелодий, великолепно подобранные по размеру, сплетались в непрерывную сеть. Вздымались гигантскими волнами медленные мотивы, сквозь них проникали искрящиеся переливы танцевальной музыки, долгие, витиеватые напевы будто обвивали сами себя, то выворачиваясь наизнанку, то падая сверху вниз, а затем устремлялись вдаль.

Ричард, пошатнувшись, припал к стене. Дирк быстро подхватил его под руку.

– Ну-ка! В чем дело? – грубо сказал он. – Не выносишь музыку? Слегка потише бы, да? Прошу тебя, соберись. Что-то тут не так… Пойдем же.

Дирк потянул за собой Ричарда, разум которого все больше и больше затуманивался под воздействием музыки. Перед глазами плыли миллионы трепещущих, хаотически переплетающихся нитей, и чем сильнее разрастался этот хаос, тем слаженнее он звучал, тем больше обретал гармонии, с которой не в силах был совладать разум.

А потом вдруг все стало проще.

Зазвучал один-единственный мотив, и внимание Ричарда полностью переключилось на него. Тот мотив был сродни магическому потоку, он формировал этот поток, бурлил и пенился в нем, ежеминутно проживал каждую его частичку, составлял самую его суть. Он подпрыгивал и струился, вначале звучал легко и беззаботно, потом замедлился и заплясал вновь, но уже будто преодолевая препятствия, утопая в водоворотах сомнений, а затем внезапно углядел в них первых предвестников новой гигантской волны энергии, радостно рвущейся наружу.

Ричард стал понемногу терять сознание.

Он лежал неподвижно, совсем неподвижно.

Чувствовал себя губкой, которую макнули в парафин и оставили сушиться на жаре. Старой лошадью, палимой нещадным солнцем. Он грезил о масле, легком и ароматическом, и жаждал окунуться в темные морские волны. То, распластавшись на берегу, опьяненный запахом рыбы, белым песком, одуревший от света и воды, он смотрел на проплывающие облака. То вдруг становился насосом, из которого весенним днем хлещет прохладная вода, растекаясь по свежескошенной траве. Где-то вдали, как во сне, затухали почти неслышимые звуки.

Он бежал и падал. В ночи светились огни далекой гавани. Где-то поблизости набегали на песок темные морские волны. Дальше от берега море было глубже и холоднее, он легко погрузился по уши в тяжелую воду, теперь его покой нарушало лишь какое-то отдаленное урчание – где-то звонил телефон.

Ему казалось, это музыка самой жизни. Музыка света, что танцует по водной ряби, музыка жизни в воде и на согретой солнцем суше.

Ричард все еще лежал неподвижно. И отдаленное урчание продолжало его отвлекать.

Наконец он понял, что звонит телефон, и подскочил.

Оказалось, он лежал на узкой смятой постели в маленькой неприбранной комнате. Он раньше видел ее, но не помнил, где и когда. Повсюду валялись книги и обувь.

У кровати надрывался телефон. Ричард снял трубку.

– Алло?

– Ричард! – В трубке звучал полный отчаяния голос Сьюзан.

Ричард тряхнул головой, однако так и не смог сообразить, в чем дело.

– Алло? – повторил он.

– Ричард, это ты? Ты где?

– Э-э, подожди минутку, сейчас посмотрю.

Он положил трубку на смятые простыни, встал с кровати, на негнущихся ногах подошел к двери и открыл ее.

За дверью оказалась ванная комната. Он окинул ее подозрительным взглядом. Это место тоже выглядело знакомым, но чего-то не хватало. Ах да. Здесь должна стоять лошадь. По крайней мере в прошлый раз она точно здесь была. Он пересек ванную, вышел через вторую дверь, слегка пошатываясь, на непослушных ногах спустился по лестнице и вошел в гостиную профессора.

Открывшаяся картина поразила его до глубины души.

Глава 34

Стихли давешние бури, ослабли потоки воды. Разбухшие тучи все еще грозили ливнем, но вечерний сумрак размочила всего-навсего унылая морось.

В сгущающейся тьме пронесся ветер, обогнул низкие холмы, просвистел по долине, посреди которой в непролазной грязи стояла скособоченная башня. Похожая на столб магмы, извергнутой когда-то из глубин преисподней, башня клонилась будто под тяжестью чего-то более значительного, чем ее собственный вес. Она казалась мертвой, причем мертвой уже давно.

Все затихло, лишь по дну долины вяло текло слякотное месиво реки. Через милю-другую поток спускался в овраг и исчезал под землей.

Когда стемнело, стало ясно, что в башне все-таки есть жизнь. Внутри возник едва заметный красный огонек.

Именно эта картина открылась удивленному взору Ричарда из проема маленькой белой двери в нескольких ярдах от башни.

– Не вздумай туда выходить! – предупредил Дирк, подняв руку. – Еще отравишься, чего доброго. Не знаю, что именно содержится в этой атмосфере, но для чистки ковров ее состав, по-моему, подойдет как нельзя лучше.

Дирк стоял в дверном проеме и с глубоким недоверием взирал на долину.

– Где мы? – спросил Ричард.

– На Бермудах. Это сложно объяснить.

– Спасибо, – поблагодарил Ричард и нетвердой походкой побрел обратно.

– Простите, – обратился он к профессору. – Разрешите пройти. Спасибо.

Профессор хлопотал вокруг Майкла Вентона-Уикса: проверял, плотно ли подогнан на нем водолазный костюм, не протекает ли маска и хорошо ли работает регулятор.

Ричард вновь поднялся по лестнице в спальню профессора, сел на край кровати и взял трубку.

– Я на Бермудах. Это сложно объяснить.

Внизу профессор, закончив смазывать соединения костюма и не закрытые маской участки кожи вазелином, объявил о готовности.

Дирк отошел от двери и с крайне недовольным видом стоял в сторонке.

– Тогда вперед, – процедил он. – Скатертью дорога. А я умываю руки. Полагаю, теперь на всякий случай нам надо дождаться пустой тары.

Сердито размахивая руками, он обошел диван. Ему жутко не нравилось происходящее. Абсолютно все происходящее. В особенности то, что профессор знает о времени и пространстве больше его. А еще его бесило, что он не понимает, почему это ему так не нравится.

– Мой дорогой друг, – примирительно сказал профессор, – только подумайте, сколь мизерных усилий нам стоило помочь этой заблудшей душе. Мне искренне жаль, что вас разочаровал результат применения ваших выдающихся дедуктивных способностей. Понимаю, простого акта милосердия для вас недостаточно, однако следует проявлять больше щедрости.

– Щедрости! Я вас умоляю! – воскликнул Дирк. – Я плачу налоги, чего еще вы от меня хотите?

Он плюхнулся на диван, откинул назад волосы и надулся.

Призрак в теле Майкла пожал руку профессору и сказал несколько слов благодарности. Затем на негнущихся ногах подошел к двери, повернулся и отвесил поклон.

Дирк резко повернул голову. Глаза за очками метали молнии, волосы растрепались. Призрак посмотрел на него и содрогнулся от мрачного предчувствия. Повинуясь какому-то инстинкту, он неожиданно трижды описал рукой круг.

– Прощайте, – сказал он, повернулся, ухватился за дверную раму и решительно ступил в грязь, навстречу отвратительному ядовитому ветру.

Он на миг остановился, чтобы проверить, тверда ли под ногами почва, держит ли он равновесие, а затем быстро, не оглядываясь, пошел прочь от них, от слизких тварей, к своему кораблю.

– А это еще что, черт возьми, означает? – проворчал Дирк, с раздражением описав в воздухе три круга.

Ричард с грохотом сбежал по лестнице, распахнул дверь и с безумным выражением на лице ворвался в комнату.

– Убит Росс! – крикнул он.

– Какой еще Росс? – взвился Дирк.

– Этот, как его там… новый редактор «Гипотезы».

– Что за «Гипотеза»?

– Тот самый журнал, где Майкл работал редактором. Ну же, Дирк! Помнишь? Гордон турнул оттуда Майкла и поставил на его место этого типа, Росса. Майкл его терпеть за это не мог. В общем, вчера вечером он пришел к нему и убил! – Ричард перевел дыхание. – По крайней мере Росс убит, а причина его ненавидеть есть только у Майкла.

Он подбежал к двери, посмотрел на исчезающую во мраке фигуру, обернулся и спросил:

– Он собирается возвращаться?

Дирк подскочил на ноги и некоторое время недоуменно смотрел на Ричарда.

– Так вот почему… – вымолвил он наконец, – вот почему Майкл так идеально для него подошел. Вот что следовало искать! Поступок, к которому подтолкнул его призрак, чтобы получить власть над ним, поступок, который он всей душой хотел совершить, который полностью отвечает цели призрака. Боже мой! Он думает, что мы их выжили, и хочет все вернуть. Считает этот мир своим, а не нашим. Именно здесь они собирались обосноваться и построить свой рай, черт бы его побрал. Это согласуется с каждым его шагом. – Дирк обратился к профессору: – Понимаете теперь, что мы наделали? Я не удивлюсь, если эта ваша «заблудшая душа» попытается вернуть планету к той точке, когда на ней начала зарождаться жизнь!

Он перевел взгляд с бледного как полотно профессора на Ричарда.

– Когда ты узнал об убийстве?

– Только что… – ответил Ричард. – По телефону. Наверху.

– Как?

– Позвонила Сьюзан. Не знаю, как ей удалось… Сказала, что услышала об этом из сообщения на автоответчике. Она сказала, что сообщение… Что это сообщение оставил Гордон, но, по-моему, у нее истерика. Дирк, что, черт возьми, происходит? Где мы?

– Мы перенеслись на четыре миллиарда лет назад, – дрожащим голосом сказал профессор. – И ради Бога, не спрашивайте, почему телефон работает в любой точке Вселенной, только не там, где ему положено работать. Это вопрос к «Бритиш телеком», не ко мне…

– К черту «Бритиш телеком»! – вскричал Дирк.

Он подбежал к двери и отыскал взглядом уже едва заметную фигуру, пробирающуюся по грязи к салаксаланскому космическому кораблю.

– Как по-вашему, – уже негромко спросил Дирк, – сколько времени потребуется этому жирному эгоистичному негодяю, чтобы добраться до корабля? Потому что ровно столько времени есть и у нас. Давайте сядем и все обдумаем. За две минуты нам нужно решить, что делать дальше. У меня есть сильные подозрения, что по истечении этих двух минут и мы трое, и все, что нас окружает и о чем мы знаем, – в том числе латимерия и птица додо, уважаемый профессор, – прекратят существование.

Он тяжело опустился на диван, затем снова встал и отодвинул из-под себя пиджак Майкла. Из кармана пиджака выпала книжка.

Глава 35

– По-моему, это вопиющая профанация, – сказал Ричард профессору.

Они сидели за живой изгородью.

Ночь полнилась ароматами летнего сада, время от времени с легким дуновением ветра с Бристольского залива доносились едва уловимые запахи моря.

Вдали над морем плыла яркая луна, в ее свете по южную сторону от них хорошо просматривался Эксмур.

Профессор вздохнул:

– Возможно, но, боюсь, он прав. Деваться некуда. Другого пути, похоже, нет. В стихотворении четко изложены все инструкции, если знать, что ищешь. Этому нужно положить конец, иначе призрак так и будет здесь болтаться. А теперь он еще и раздвоится. Горемыка. Впрочем, он сам виноват.

Ричард нервно вертел между пальцами травинки. Затем поднял руку и полюбовался, как на них заиграл лунный свет.

– Эта музыка… – наконец сказал он. – Будь я верующим, я бы решил, что мне представился случай увидеть Бога. Возможно, так оно и было, и мне следует уверовать. Я не устаю себе напоминать, что музыку никто не создавал, создали только инструменты для чтения партитуры. А партитура – сама жизнь, она повсюду.

Он взглянул на небо и вдруг прочел:

Когда бы воскресил я

Напев ее чужой,

Такой восторг бы ощутил я,

Что музыкой одной

Я воздвиг бы тот чертог

И ледяных пещер красу!

– Хм-м-м, – задумчиво протянул профессор, – надеюсь, он успел.

– Простите, что?

– Так, ничего. Мысли вслух.

– Да уж! Его хлебом не корми – дай поболтать. Уже прошел целый час. Интересно, что там творится?

Ричард встал и посмотрел через изгородь на залитый лунным светом крестьянский домик.

Часом ранее Дирк решительно подошел к нему и постучал в дверь. Ее отворили неохотно, оттуда высунулся слегка заспанный человек. Дирк снял свою дурацкую шляпу.

– Мистер Сэмюель Кольридж? – громко спросил он. – Видите ли, я тут шел из Порлока [8] и подумал, не соизволите ли вы дать мне небольшое интервью? Для приходской газеты, редактором которой я являюсь. Обещаю, это не отнимет у вас много времени. У такой знаменитости, как вы, наверное, столько дел, но я так восхищен вашими творениями, что…

Неизвестно, чем закончилось сие обращение к поэту, потому что к этому времени Дирку удалось проникнуть в дом и захлопнуть за собой дверь.

– Ничего, если я отлучусь ненадолго? – спросил профессор у Ричарда.

– Что? Ах да, конечно. А я схожу пока проверю, что происходит.

Профессор скрылся за деревом. Едва отворив калитку, Ричард услышал громкие голоса и поспешно отступил назад. Дверь в домик распахнулась, на пороге, вертя в руках шляпу, откланивался Дирк:

– Сердечно вас благодарю, мистер Кольридж. Разрешите выразить глубочайшую признательность от себя лично и от своих читателей, вы были столь любезны и щедры, уделив мне время. Уверен, получится отличная статья, и как только она будет готова, я пришлю ее вам, чтобы вы могли прочитать на досуге, высказать свои рекомендации по стилю изложения, советы, замечания, все в этом роде… От всей души благодарю еще раз и надеюсь, что не отвлек вас ни от чего важного…

Дверь с треском захлопнулась.

Дирк повернулся и с торжествующим видом зашагал по дорожке к Ричарду.

– Ну вот, дело сделано, – сказал он, потирая руки. – Полагаю, к моему приходу он уже начал записывать, но теперь не вспомнит ни слова, это уж точно. Где же наш достопочтенный профессор? А, вот же он… Боже правый, я и вообразить не мог, сколько времени прошло. До чего же обаятельный и забавный человек наш мистер Кольридж. По крайней мере был бы таковым, если бы я предоставил ему шанс и не старался и так и эдак очаровать его сам.

Кстати, Ричард, я задал ему твой вопрос. В самом конце нашего разговора я спросил его об альбатросе [9]. Он удивился: что еще за альбатрос? Чепуха, не важно, сказал я. Услышав это, он возразил: что значит – не важно? Какой-то господин врывается среди ночи к нему в дом и спрашивает об альбатросах – выходит, это важно. И он хочет знать почему. Я попросил его выкинуть из головы чертова альбатроса, и тогда он ответил, что было бы неплохо, но он сейчас работает над одной поэмой, и у него возникла идея. Альбатрос, сказал он, намного лучше, чем столкновение с астероидом – в такое уж точно никто не поверит. На этом я откланялся.

Итак, раз уж я только что спас человечество от исчезновения, мне положена пицца. Что скажете?

Ричард затруднился высказать мнение по этому поводу. В этот момент он во все глаза смотрел на профессора.

– Что-то не так? – смущенно спросил профессор.

– Отличный фокус, – похвалил Ричард. – Клянусь, когда вы зашли за дерево, у вас не было бороды.

– Ой. – Профессор потрогал шикарную длинную бороду. – Это все моя невнимательность. Надо быть осмотрительнее.

– Вы что-то задумали?

– Так, всего лишь несколько поправок. Небольшая хирургическая операция, знаете ли. Ничего особенного.

Несколько минут спустя, проведя их через дополнительную дверь, вдруг возникшую в коровнике по соседству, профессор оглянулся и посмотрел в небо: там вдали на мгновение вспыхнул и погас маленький огонек.

– Простите, Ричард, – пробормотал профессор и отправился вслед за ними.

Глава 36

– Нет уж, спасибо, – твердо сказал Ричард. – Какой бы привлекательной мне ни казалась идея угостить тебя пиццей и наблюдать, как ты поглощаешь ее, мне нужно срочно увидеть Сьюзан. Это возможно, профессор? Отправиться сразу домой? А за машиной я приеду в Кембридж на следующей неделе.

– Мы уже на месте, – улыбнулся профессор. – Всего лишь переступите порог – и вы у себя дома. Сейчас вечер пятницы, впереди выходные.

– Благодарю вас… Послушай, Дирк, на днях я зайду к тебе, ладно? Я тебе что-нибудь должен?

Дирк небрежно отмахнулся:

– Мисс Пирс тебе все сообщит.

– Ну и прекрасно. Тогда увидимся. Мне нужно немного прийти в себя. Все это было так… неожиданно.

Перешагнув порог, Ричард оказался на лестничной площадке своего дома, где только что материализовался проем, и уже хотел было подняться к себе, но тут его осенила мысль. Он вернулся и закрыл за собой дверь.

– Профессор, а можно выполнить маленькую просьбу? Я очень хотел бы пригласить сегодня Сьюзан в один ресторан, только не успел заблаговременно заказать столик. Как бы мне обойтись без трех недель ожидания?

– Нет ничего проще. – Профессор сместил несколько костяшек на счетах. – Вот и все. Мы отодвинулись во времени на три недели назад. Где телефон, вы знаете.

Ричард поспешил наверх, в спальню профессора, и набрал номер «L’Esprit d’Escalier». Метрдотель, рассыпаясь в любезностях, принял заказ и заверил, что будет чрезвычайно рад видеть его через три недели. Изумленно качая головой, Ричард спустился в гостиную.

– Теперь мне нужно хотя бы пару дней прочной, незыблемой реальности, – заключил он. – А кто это только что вышел?

– Это привезли твой диван, – ответил Дирк. – Грузчик попросил нас открыть дверь, чтобы им было проще занести его, и мы с удовольствием это сделали.

Несколько минут спустя Ричард уже взбежал наверх по лестнице к квартире Сьюзан. Из-за двери доносились приятные низкие звуки – играла виолончель. Он тихонько открыл дверь и, проходя мимо студии, вдруг остановился как вкопанный. Эту мелодию он слышал раньше. Легкая, быстрая, она то замедлялась, то набирала темп…

На его лице было написано такое изумление, что Сьюзан перестала играть.

– Что с тобой? – с тревогой в голосе спросила она.

– Откуда у тебя эта мелодия? – прошептал Ричард.

– Из музыкального магазина, – пожала плечами она.

Сьюзан не шутила, просто она не поняла вопрос.

– Что это?

– Фрагмент из кантаты, которую я буду играть через пару недель, – ответила она. – Шестая кантата Баха.

– А автор кто?

– Судя по всему, он и есть автор.

– Кто?

– Следи за губами. Бах. Б-А-Х. Иоганн Себастьян. Слышал о таком?

– Нет. Кто он? Он еще что-нибудь написал?

Сьюзан положила смычок, отставила в сторону виолончель и подошла к Ричарду.

– С тобой все нормально?

– Честно говоря, трудно сказать… А что?…

Он вдруг заметил в углу стопку нот. На всех корешках было написано одно и то же имя – Бах. Быстрыми шагами он пересек комнату и принялся торопливо перебирать книгу за книгой. И.С. Бах. «Сонаты для виолончели». «Бранденбургские концерты». «Месса си-минор».

Ричард озадаченно посмотрел на Сьюзан.

– Никогда раньше этого не видел, – сказал он.

– Ричард, милый, да что с тобой? – Она прикоснулась ладонью к его щеке. – Это всего-навсего ноты, произведения Баха.

– Как ты не понимаешь? – воскликнул он, потрясая пачкой нот. – Я никогда, ни разу в жизни их не видел!

– Вот если бы ты не возился столько с компьютерной музыкой… – с деланной серьезностью упрекнула Сьюзан.

Он удивленно посмотрел на нее, затем медленно прислонился к стене и разразился безудержным, истерическим смехом.

В понедельник после обеда Ричард позвонил профессору.

– Ого! У вас работает телефон! Мои поздравления, профессор.

– О, мой дорогой друг! Как я рад вас слышать. Да, только что заходил один очень способный молодой человек и починил телефон. Думаю, что больше он не сломается. Отличные новости, правда?

– Замечательные. Значит, возвращение завершилось успешно?

– О да, спасибо. Вы знаете, после того как мы вас высадили, у нас тут такое произошло! Помните лошадь у меня в ванной? Так вот, она вновь ко мне заглянула, на этот раз со своим хозяином. У них случилась неприятная встреча с полицией, и они очень хотели вернуться домой. И это к лучшему. По-моему, весьма опасный тип, этот хозяин лошади. Ну а у вас как дела?

– Профессор, музыка…

– Ах да. Знал, что вам понравится. Пришлось приложить кое-какие усилия, должен признаться. Я сохранил лишь самую крохотную часть, но и этого обмана достаточно. Все равно больше, чем человек напишет за всю жизнь. Полагаю, никто не воспримет это всерьез…

– Профессор, а можно достать еще немного?

– Нет. Корабль улетел, к тому же…

– Ведь мы можем попасть в то время…

– Нет, говорю же: телефон починили, и отныне он никогда не сломается.

– И что?

– А то, что машина времени больше не работает. Перегорела. Вымерла, как птица додо. Боюсь, что на этом все. Но оно и к лучшему, ведь так?

В понедельник миссис Зоскинд набрала номер детективного агентства, чтобы выразить Дирку Джентли недовольство по поводу присланного ей счета.

– Не понимаю, что все это значит! – возмущалась она. – Только посмотрите, что там понаписано! Вздор какой-то!

– Дорогая моя миссис Зоскинд, – ответил Дирк. – Вы даже не представляете, как я рад вновь поговорить с вами об этом. С чего мы начнем сегодня? Какой именно пункт вас не устраивает?

– Премного благодарна, мистер Джентли, но меня не устраивает ни один пункт. Я не знаю, ни кто вы, ни с чего вы решили, что у меня пропал кот. Мой дорогой Родерик умер у меня на руках два года назад, и я вовсе не хотела искать ему замену.

– Но, миссис Зоскинд, – парировал Дирк, – ведь вы не будете отрицать, что это прямой результат моих усилий… Если позволите, пару слов о взаимосвязи всех…

Дирк замолчал. Какой в этом прок? Он медленно опустил трубку на рычаг.

– Мисс Пирс! – крикнул он. – Если вас не затруднит, прошу, отошлите нашей уважаемой миссис Зоскинд исправленный счет. Вставьте туда пункт «Спасение человечества от полного исчезновения – бесплатно».

Дирк надел шляпу и отправился домой.

Примечания

1

Букстехуде, Дитрих (1637–1707) – датско-немецкий композитор и органист эпохи барокко. Оказал влияние на творчество И.С. Баха.

2

Кольридж С. «Кубла Хан, или Видение во сне», цитируется в переводе К.Д. Бальмонта.

3

Отсылка к победному выступлению под знаменитую музыку Равеля фигуристов из Ноттингема Джейн Торвилл и Кристофера Дина на XIV зимних Олимпийских играх в Сараево.

4

Американский врач-гомеопат, известный как преступник-женоубийца.

5

Здесь и далее цитаты из «Поэмы о старом мореходе» С.Т. Кольриджа в переводе Н. Гумилева.

6

Английское общество фокусников и иллюзионистов.

7

Конверт, проштемпелеванный в первый день выпуска марки в обращение.

8

Этот эпизод отражает историю, связанную с созданием С.Т. Кольриджем поэмы «Кубла Хан»: запись пришедших поэту во сне (возможно, после принятия опиума) стихотворных строк была прервана сообщением слуги о том, что к нему пришел человек из Порлока. После этого поэт не смог вспомнить окончание сна, и произведение осталось незавершенным.

9

В «Поэме о старом мореходе» большой альбатрос выводит корабль из льдов. Один из моряков случайно убивает альбатроса стрелой, чем обрекает корабль и команду на гибель, а себя – на долгие мучения.

Content

Дуглас Адамс
Детективное агентство Дирка Джентли

Предисловие автора

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Примечания