Виктор Галданов

Банка для пауков

10 марта. 72-й км Симферопольского шосcе 20:45

— Они появились опять! — с тревогой произнес Григорий, поглядывая на мигнувшие в отдалении за ними фары.

— Ты думаешь, это снова они? — спросил его сидевший рядом чеченец по имени Абди, заросший черной жесткой щетиной по самые глаза.

— Уверен, — Григорий прибавил газу, хотя их «Супермаз» с фурой, на которую был установлен сорокафутовый контейнер, и без того несся под сто. Это был внешне ничем не примечательный грузовик, по документам набитый турецким «сэконд-хэндом». Однако в недрах своих он таил куда как более интересное и ценное содержимое.

— Главное — не ссы. Пусть они нас ссут, суки.

Достав короткий автомат «борс», чеченец передернул затвор и вновь уставился в зеркальце.

И снова Григорий проклял в душе все подряд: и проклятую жизнь, заставившую его согласиться на этот рейс, и эти проклятые деньги. Его худые жилистые руки вспотели и скользили по рулевому колесу, сердце глухо стучало, желудок горел. Наверняка, результатом долгого и тяжелого путешествия из Осетии будет язва желудка с прободением двенадцатиперстной кишки. Григорий читал, что такое случается после долгой и изматывающей нервотрепки. А нервы у него были на пределе. Да что нервы! Он чувствовал, что стареет на год за каждую минуту и за каждый километр пути. После первого же блок-поста и таможенного досмотра он, взмолившись всем богам, поклялся, что если в этот раз не угодит в тюрьму, то никогда в жизни больше не сядет за руль. А впрочем, если у них получится подзаработать, то выручка будет для него целым состоянием, несмотря на все потери и расходы. На эти деньги можно будет купить целый новый дом, с садом, огородом… Приодеться самому, сколотить приданое для дочки… Нет, определенно, напрасно он согласился. Лучше вернуться к прежней работе — гонять в жаждущую матушку-Россию спиртовозы, удовлетворившись меньшей прибылью, но без такой нервотрепки.

Григорий встряхнул головой, отгоняя сонные иллюзии. Преследователи держались в полукилометре от них, видно дожидаясь более пустынного участка дороги. Преследование началось сразу же после Ростова, однако можно было биться об заклад, что следили за ними еще от Моздока, терпеливо передавая один другому. Наверняка у них есть радиотелефоны, и где-то впереди их ждет засада… Поэтому старая сигарообразная «ауди» не прибавляла ход и не убавляла, а держалась в отдалении, не особенно, впрочем, скрываясь.

Неожиданно из за поворота вынырнула стоявшая на обочине милицейская машина и двое гаишников в канареечной робе пошли к ним, указывая на обочину жезлами. Григорий сбросил газ.

— Не останавливайся! — прошипел Абди, крепко сжимая руки на автомате.

— Послушай, это ГАИ! — закричал Григорий, — Если не остановиться сейчас, то они по рации сообщат вперед, и там нам устроят пробку…

— А ты этой пробки не увидишь, потому что я прострелю тебе брюхо! — заорал в ответ Абди. — Не останавливайся!..

Григорий снова нажал педаль газа, проклиная все и вся.

И тут неожиданно с извилистого выходящего на шоссе поселка выскочил потрепанный старенький «форд-эскорт» и попытался пристроиться справа от них.

— Не давай ему дороги! — рявкнул Абди.

Григорий крутанул руль и фура прошлась по дороге как помело, едва не смахнув чудом увернувшийся от махового движения прицепа «жигуленок».

Но к тому времени их уже нагнала «ауди» и предпринимала отчаянные усилия зайти с правого бока, в то время как «форд» норовил обогнать слева.

— Так! — сказал Абди. — Значит, твоя задача — этот «форд». Что хочешь делай, но не пропускай его мимо себя. А я займусь этими кашкалдаками… Смотри, наверно 89-года тачка, а как новая. Эх, люблю я красивые машины…

«Ауди» между тем неслась по обочине справа от них, чем то похожая на стремительно распластавшуюся гончую, устремившуюся за вожделенной добычей — большущим жирным медведем. А тот знай себе — улепетывает без оглядки. Открыв окно. Абди высунулся наружу, и тут же из «ауди» показалась рука с пистолетом. Пуля со звоном пробила крышу кабины, пройдя в сантиметре от носа чеченца. Следующая пуля разбила зеркало заднего вида.

— Ну делай же ты чего-нибудь! — закричал водитель. — Они нам сейчас по скатам начнут лупить, и тогда нам киздец!

— Ладно, начинай тихо-тихо тормозить, — распорядился чеченец и, достав из бардачка белую тряпку, помахал ею в окно.

Рука с пистолетом спряталась. «Форд» с ревом пронесся мимо них и перегородил дорогу метрах в ста от них.

«Ауди» тоже дали дорогу и она стала плавно обходить их справа. Но в тот момент, когда она поравнялась с кабиной, Абди одним толчком ноги распахнул дверцу и влепил пол-рожка из «борса» в бочину автомобиля преследователей. Как раз в то место где виднелась аккуратно зализанная под обводы корпуса крышка бензобака. «Ауди» моментально отстала, и остаток рожка Абди послал в водителя и человека, сидевшего рядом с ним.

Из-под багажника «ауди» вырвалось пламя; еще секунда и оно охватило всю машину. Какой-то человек вывалился оттуда и побежал — спина его была охвачена пламенем. Он упал на обочину и стал кататься по земле, чтобы сбить с себя языки пламени.

— Не сбавляй газ! — рявкнул Абди, сменив рожок и передернув затвор. Автомат в его широкой и крепкой руке казался игрушкой. Высунув руки наружу, Абди стал в упор расстреливать стремительно приближавшийся «форд». Там моментально вылетело лобовое стекло и фары, пули зацокали о капот, так что у сидевшего за рулем (а всего там сидело двое) попросту не выдержали нервы, и сознавая, что через секунду приближающийся «Супермаз» сомнет их в лепешку, он резко сдал назад и влево, объехал фуру и помчался к своему сотоварищу, которому уже удалось сбить пламя и он выползал из кювета на обочину. «Форд» подобрал его и быстро скрылся из виду». Красавица «ауди» полыхнула еще раз, и раздался взрыв. Наверное у кого-то из ребят, решивших поживиться чужим товаром, была припасена граната.

— Да, — усмехнулся Абди. — Держал он гранат для нас, а пригодился ему самому. Ну-ка, ты номер этого сволоча запомнил? — спросил он. — Запиши.

— «Форда»-то запомнил, а вот ентого…

— Давай-давай назад, я сам посмотрю.

Фура задним ходом подъехала к объятой пламенем «ауди». Григорий не мог без содрогания смотреть на три обугленных тела в салоне. Его стошнило. Чеченец же индифферентно походил вокруг машины, записал номера, найденные на отлетевшей крышке багажника и забрался в машину.

— Ну ты, мля, мужик — без нервов, штоп твою мать! — нервно сказал Григорий садясь за руль и включая зажигание.

— Еще один слово про моего мать скажешь, пулю получишь, — нейтрально обронил Абди.

Григорий хотел было возмутиться, но прикусил язык. Слова у этого угрюмого типа с делом явно не расходились. И какой черт понес его в этот рейс?

Тот же день. Москва. Измайловский гостиничный комплекс, корпус «Дельта». 22:30

Ночь была безлунной, темной и ничто не говорило за то, что принесет она больше радостей, чем приносила обычно.

Молодой человек тридцати с лишним лет от роду по имени Валико Сулаквелидзе, не зажигая света, сидел в гостиничном номере и пристально следил за ночной улицей и за всем прилегающим к ней пространством. При этом пальцы его машинально и бережно, как холку любимого пса поглаживали маслянистый металл и дерево винтовки, лежавшей перед ним на ручках кресла.

В этой ночи, обычной, безмятежной московской ночи была разлита тревога. Кто знает, сколько пьяных драк, убийств и ограблений совершается в эту минуту за стильными металлическими рамами гостиничных окон? Люди в этом мегаполисе поминутно колются, обворовывают друг друга, играют и убивают. Какие только хищники не таятся в этих джунглях из стекла и бетона. И все это ночью. Днем же столица вновь приобретает цивильный вид и те, кто ночью норовил вцепиться тебе в глотку, днем улыбаются тебе.

Валико постарался максимально расслабиться, с комфортом разместившись в кресле возле приоткрытого окна. Свои привычные кроссовки он снял и отложил в сторону. Его расстегнутая спортивная рубашка обнажала крепкую жилистую шею тяжелоатлета, не скрывая стальных мускулов и заросшей густой порослью волос груди. На полу позади него лежала небрежно брошенная кожаная сумка, застегнутая на все замки. Несмотря на кажущуюся небрежность, сумке этой (а вернее ее содержимому) отводилась весьма значительная роль во всем предстоящем мероприятии.

За стеной послышался тягостный стон и кряхтение. Бойко заскрипела и задвигалась кровать. Не бесстрастном лице молодого человека не дрогнул ни единый мускул, а в глазах его не отразилось ни единой мысли.

Несмотря на вынужденное бездействие, Валико не скучал, поскольку не умел скучать. Чем бы он ни занимался, ожидал ли чего, вырезал ли по дереву или вел машину, мозг его был постоянно занят некой напряженной работой, и ему всегда находилась пища для размышлений. Вот и сейчас он машинально, но бережно водил рукой по цевью винтовки Драгунова новейшей модели, грозному оружию со складным прикладом, способному работать и как снайперская винтовка, и как десантный автомат. Его двоюродный брат Тамаз посмеивался над страстью Валико к столь неудобному оружию (сам он предпочитал такое, чтобы умещалось в ладони и могло свалить слона), но с советами не совался, во-первых потому, что Валико давно вышел из возраста, когда слушают советы родных, а во-вторых потому, что как выяснилось из разговоров, в оружии он разбирался гораздо лучше Тамаза.

Терпеливо ожидая намеченного часа, он наблюдал за лежащей внизу улочкой, по которой поминутно несмотря на позднее время проносились автомобили. В руке он вертел колоду неновых карт, лениво тасовал их и выбрасывал на подоконник по три. Короткий пасьянс не требовавший много места на столе, но требовавший внимания и памятливости, не складывался. Вот четыре короля, главы четырех основных мастей, вокруг которых лежали кучки карт, таивших в себе массу значений. Вот дамы — советчицы, вот валеты-воины, вот десятки, девятки — поддерживающие пирамиду, вот восьмерки и семерки, финансовая подпитка, вот шестерки, которым суждено молча служить и погибать. И все они должны лечь одна на другую, красненькое на черненькое, а потом разбрестись по своим тузам-основам и выстроиться основанием колодезного сруба в четыре масти, которое ничто не могло поколебать. Кроме разве что двух джокеров, которые должны были выступить в надлежащий момент, и если лягут удачные карты, то мирно лечь рядом, а если неудачно — то побить друг друга. И выскочивший некстати черный джокер вдруг лег на черного же короля, что моментально смешало всю игру. Валико смешал карты, отбросил их в сторону и, скрестив руки, уперся взглядом в окно.

Справа от него по Щелковскому шоссе несся один сплошной поток огоньков автомобильных фар, после напряженного рабочего дня горожане направлялись в спальные районы Щелково и Гольяново. Теперь кого-то там ждет привычный ужин, телевизор, выпивка, а кого-то порция наркоты, ночной промысел и пробуждение в милицейском «обезьяннике». И к той и к иной участи Валико относился бы стоически (если бы имел в своем лексиконе такое слово). В невозмутимости его ожидания проглядывало что-то крестьянское. И несмотря на то, что в Москве он жил уже почти два года, ничто не могло разбавить в его жилах кровь горских пастухов. Он был чужим в мире бетонных высоток и асфальтовых проспектов, по которым носились стада разномастных автомобилей. Это было ясно написано на его грубом, словно из камня высеченном лице с хищным ястребиным носом; привычка к грубой физической работе сквозила во всей его низкорослой коренастой фигуре, коротких и сильных руках и ногах.

Большая часть из тридцати двух лет его жизни прошла в основном в ожидании. И чем как не ожиданием можно назвать перегон многотысячной отары овец с одного пастбища на другое, когда дни наполнены зноем, блеяньем овечьих глоток и вонью помета, а ночи изливают с небес сверкание мириадов звезд? Таким же ожиданием были наполнены месяцы учебы в автошколе, когда сельский сход решил, что пастухов в деревне достаточно и надо одного парня отправить в Большой мир — и коренастый мальчонка спустился с гор и покорно явился в военкомат. Армия тоже оказалась сплошным ожиданием, а война научила Валико не просто ожидать, но еще и ценить мгновения, отведенные жизнью на ожидание.

Он стал снайпером. И не просто снайпером, а охотником на снайперов. Возможно, в этом было его призвание. Когда идет противоборство снайперов, обычно тот, кто пошевелится первым и обнаружит себя, живет недолго. Как правило после того как он пошевелится, срок его жизни исчисляется секундами. Про Валико говорили, что «этот парень будет лежать неподвижно, даже если мимо него проедет танк и отдавит ему ногу». Наверное, сложись обстоятельства иначе, он мог бы стать хорошим наемным киллером. Он не испытывал страха или смущения при мысли о том, что ему предстоит убить человека. Мир и все живые существа в нем делились для Валико на «ядущих и ядомых» и он как непреложный принимал тот факт, что работает на лиц первой категории. Но он и не испытывал удовольствия при виде крови и страданий другого существа, будь то ягненок, идущий на шашлык или человек с пистолетом, случайно выросший у него на пути. Первый вид его деятельности не допускал проявлений страха, нужно было разве лишь воображение. Но он обладал тем терпением, которое проявляют рыбаки, долгие часы просиживающие над поплавком — не только ради поимки рыбы, но и испытывая удовольствие от игры в ожидание.

За стеной теперь слышались короткие тонкие вскрики-всхлипы, женщина словно захлебывалась, на мгновение выныривая из омута и вновь с головой уходя в перипетии любовной схватки.

Комната, в которой восседал Валико, была гостиной заурядного двухкомнатного гостиничного номера. Пять огромных корпусов гостиницы производили на Валико впечатление огромных ульев, в которых никогда не прекращалась жизнь. Все население этих ульев по утрам устремлялось на вещевые рынки, муравейниками раскинувшиеся вокруг Измайлова, а по вечерам возвращалось обратно. Как правило это были челноки со всей страны и перекупщики их товаров. И не смотря на то, что и среди первых, и среди последних попадались очень богатые особы, обслуживание в гостинице было довольно среднего уровня. Да и публика была не самой притязательной.

Из одного номера на их этаже уже слышалось протяжное русское пьяное пение «что-стоишь-качаясь». Внизу под их окнами послышались звуки драки, потом заливисто хлестнула трель милицейского свистка. Так что за стенкой моментально прекратились скрип и стон, но спустя несколько секунд вновь возобновились. Теперь женщина стонала в голос. Ее протяжные стоны «а-ах!» производили впечатление, что она укачивает ребенка…

Неожиданно заработало сетевое радио. Валико выключил его и выдернул из розетки. И комната вновь наполнилась эротическими звуками и скрипом кровати. Валико почувствовал непроизвольную эрекцию и сплюнул. Следовало признать, что его сегодняшний напарник умел развлекаться.

В душе он завидовал этому юнцу. Сам Валико, когда был на работе, избегал отвлекаться на посторонние темы. На это время его сексуальные, эстетические, духовные потребности как бы выключались. А сейчас он был именно на работе. Бабам здесь категорически было не место. И откуда она тут взялась? Обычная гостиничная подстилка? Тенгиз явился с ней из путешествия по корпусу, тут же отправил в ванную и подмигнул Валико. Тот покачал головой и отвернулся. Эта шалава совершенно случайно могла стать причиной осложнений. А зачем им осложнения на пустом месте?

Беда с этим Тенгизом — младшим представителем фамилии Марагулия. Вообще-то он нравился Валико. Учитывая скорость, с которой Тенгиз гонял по городу на своем джипе, было неудивительно, что он был частым гостем в автосервисе у Тамаза. Там он познакомился с Валико, они подружились на почве общей любви к красивым автомобилям и гонкам Формулы-1. Тенгиз был быстрым и резким в движениях, остроумным и веселым парнишкой. Но бывал и шальным, и просто безответственным. В свои двадцать пять лет мог быть и посерьезнее и не допускать глупых выходок, подобных этой. Впрочем, в горах, где женились в пятнадцать лет, спрос по полной программе шел уже с тринадцати.

К сегодняшнему мероприятию Валико отнесся с крайней серьезностью — в немалой степени оттого, что обставлено оно было с куда большей таинственностью чем все прочие, какие ему доводилось выполнять. Ему вместе с Тенгизом было поручено найти надежное место, с которого они могли бы следить за автостоянкой и прилегающим к ней участком улицы. Судя по тому, что на автостоянке размещались большегрузные автомобили, им надлежало встретить какой-то груз. Какой? Валико предпочитал не спрашивать. В любом случае лучше корпуса «Дельта» для наблюдения за автостоянкой нельзя было придумать. К тому времени, когда Валико обнаружил, что в номере, кроме них с Тенгизом, будет находиться еще и неведомая девица, было уже поздно подыскивать что-либо другое. Сплавлять ее отсюда тоже не имело смысла, поскольку в случае провала или облавы она могла настучать на них. Лучше было оставить ее здесь до утра. И вообще, не его делом было указывать Тенгизу как выполнять указания его родного батюшки. А задание было крайне серьезным, раз Вано Марагулия мог доверить выполнение его только родному сыну, да к тому же удалив его с собственных именин.

Так что, возможно, девушка была частью какого-то общего плана… Теперь она закричала отрывисто, тонко-тонко и часто. Лоб Валико покрылся испариной. Он выругался. Ни для чего. Просто так. Этот Тенгиз — богатенький наследник семейного дельца — мог позволить себе выкинуть сто баксов на эту шлюшку. Да и не на шлюшку. Он мог снять себе любую красотку в ночном клубе, даже стриптизершу, даже фотомодель. Мог напоить ее коктейлем по пятьдесят баксов за стакан, а потом укатить с ней на своем джипе «сузуки-самурай», и оттрахать ее прямо там, или в гостинице, или в своей изолированной квартире (подаренной папочкой к совершеннолетию) в свое удовольствие. Или увезти куда-нибудь в сауну и там ее… Валико скрипнул зубами. Черт бы побрал этих проклятых мегрелов — Марагулия, Цурцумия, Гогия, Берия, Шмерия… Из-за них нет жизни настоящим грузинам, фамилия которых кончается на «швили» или на «дзе». Вот как у него. Впрочем, в глубине души Валико прекрасно осознавал, что все дело было не в том, кто человек по нации — мегрел, сван или там пусть даже осетин, а в том, что у него за душой. За душой у отца Тенгиза, почтенного Вано Марагулия была жизнь, полная страданий и приключений, и несгибаемый, кремню подобный характер.

Тот же день. Балашиха. Дворец Молодежи. 22:15

Гуляние продолжалось вторые сутки и обещало продлиться еще на неделю. Для празднования шестидесятилетнего юбилея «вора в законе», профессионального налетчика и главы столичной наркомафии был арендован недавно отстроенный спортивно-оздоровительный Дворец молодежи. Столы были поставлены вокруг главной спортивной арены, а в центре ее был устроен невысокий подиум для поющих, танцующих и выступающих.

Сейчас популярный телеведущий объявил выступление Миши Голубинского. На сцену под бурю аплодисментов вышел небритый толстячок и проникновенно запел про «мальчиков-налетчиков». Незатейливый мотивчик был аранжирован и саккомпанирован Большим оркестром государственного радио и телевидения.

Благообразный седоусый мужчина в папахе и бурке, сидевший в центре стола, одобрительно закивал головой, услышав знакомые куплеты. Этот день был днем его триумфа, покоренная столица наконец-то легла в его постель и услужливо раздвинула ляжки.

Недавно отпел Детский хор имени-кого-то-там, телевизионщики снимали юбиляра полдня, он дал пять или шесть интервью, был награжден памятной медалью и дипломом от Госкомитета по физкультуре и спорту (за щедрое спонсирование недавно прошедшей Общегородской спартакиады), наконец, как вершину триумфа, ему принесли номер самой желтой их всех возможных газетенок, в котором его на всю страну поздравляли со славным юбилеем. Все бы хорошо, если бы так часто не повторяли его старую, уже полузабытую кликуху, так, не кликуху даже, а скорее указание на место рождения — Вано Батумский. Или просто Батум. Он уже устал объяснять этим репортерам, что ничего криминального в этом нет, что это просто так говорят у них в Грузии, указание на место рождения — нечто вроде фамилии. Это даже не совсем слово «Батум», сколько русифицированное слово «батоно» — что-то вроде «господина». Так в Грузии обращаются к старшему, уважаемому человеку. А эти дурачки все — «вы полагаете, что центризбирком вас пропустит на выборы в Государственную Думу?

— А почему бы и нет? — пожимал плечами «батоно Вано».

— Но ведь вы же… э-э-э… сидели… — смущаясь (глупышка, она смущается!) спрашивала корреспондентка в короткой юбчоночке (надо бы пацанам сказать, чтобы пощупали, что там у тебя под юбчоночкой-то, сучка ты голенастая).

— Уважаемая, — елейным голосом отвечал ей «батоно Вано», — я и сам знаю, что я сидел, и из этого никакой тайны не делаю. А вы спросите — за что сидел? И я вам с гордостью отвечу — за «незаконную предпринимательскую деятельность». «Незаконную» в то время в СССР, и законную во всем остальном мире. Другими словами «за торговлю валютой», то есть за то «преступление», каким уже десять лет занимаются все банки нашей страны. И кроме меня в той же стране и в той же тюрьме сидели и другие вполне уважаемые люди — некоторые из них вообще стали губернаторами. А я, кроме того, как вам известно, не только отсидел весь срок, но еще и был амнистирован после отсидки. Так что чаяния и страдания простого народа я знаю не понаслышке… (последнюю фразу он зазубрил с подачи своего имиджмейкера, и вворачивал ее теперь где надо и где не надо в предвыборных своих речах).

На самом деле батоно Вано несколько лукавил в своих ответах. Сел он не столько за валюту, сколько за то, что со своими «орлами» контролировал сбыт и торговый оборот всех незаконных валютчиков в столице. В те годы московская фарца вызубрила одно твердое правило: хочешь промышлять валютой или шмотками — отстегни долю Батуму, и торгуй хоть у «Метрополя», хоть у «Интуриста». Тогда, в далекие семидесятые годы Батум первый познакомил столицу с тем, что позже прозвали рэкетом. Но в тогдашнем правовом лексиконе такого слова вообще не существовало. Воры у воров если и воровали, то эпизодически, подло и пакостно, и уж никак не возводили это в систему. Вано первый принес этот бизнес на родную землю — и ответил за него по всей строгости тогдашней свирепой социалистической законности. Поскольку статьи против рэкета в уголовном кодексе не нашлось, а сами фарцовщики о вымогательстве и не думали заявлять, Вано вчинили иск по другой статье и на основании обнаруженных случайно при обыске (а может, подброшенных) двух сотен долларов влупили десять лет за торговлю валютой. Самое смешное, что к тому времени этим товаром вовсю торговали уже все официанты, бармены и проститутки Москвы. И хотя для Вано установили оранжерейные условия содержания и выпустили, не дав отсидеть и трети срока, однако с той поры он возненавидел коммунистов ярой ненавистью и ныне слыл пламенным защитником демократических свобод и завоеваний.

* * *

Ирочка Надеждина поблагодарила его за интервью и поспешила вместе со своим оператором Сашей Здобиным к своей зеленой «шестерке», чтобы успеть передать репортаж в вечерний выпуск «экспресс-новостей».

— Ну, рисковая же вы дама, — покрутив головой сказал Саша. — Такому типу и такое ввернуть.

— Ты полагаешь, что я сказала ему что-то не то? — собственный корреспондент «ТрансТВ» Ирина пожала плечами. В свои двадцать восемь лет она побывала практически во всех горячих точках планеты, бывала и под бомбежками и под снайперскими пулями. Она не привыкла скрывать свои мысли ни от кого. Все, что ни делала, она делала импульсивно, откровенно, как дышала, разговаривала, снимала репортажи, спорила с начальством, водила машину. — Сань, я считаю, что мне в моем родном городе стесняться и заискивать перед всякими там абреками просто не пристало. Пускай они стесняются.

Она гнала «шестерку» по слякотному после дождя шоссе и нервно курила.

— Просто ты своими вопросами дала ему понять, что такому типу, как он, место в тюряге, а не среди порядочных людей, — продолжал гундеть Саша.

— А ты считаешь, что ему самое место в Госдуме? Или вообще в президентском кресле? — окрысилась Ирина.

— Ой, Ириш, да это же вообще не наше с тобой дело… — взволнованно запыхтел Саша. — Но по мне уж лучше президент-уголовник. Все-таки хоть имеешь представление, что от него можно ожидать, чем такой, как наш нынешний, право, слово…

Именно в это время черный джип «тойота-лендкрюйсер» обошел их справа и пристроился прямо перед ними.

* * *

— Третий, третий, как слышно? — послышался приглушенный помехами голос в наушнике.

— Нормально слышно, — вполголоса отвечал лейтенант Алексей Иващенко, стоя в проходе. И вдруг неожиданно для себя выругался. — Суки, мля…

— По какому поводу мат? — осведомился голос капитана Сорокина.

— Потому что, видимо, я ни хрена не понимаю в этой вашей столичной жизни! — буркнул лейтенант, сам с Орловщины, прикомандированный к столичному ГУВД по случаю ожидания чеченской диверсии. — Мы же их, блин, ловить должны, а мы их охраняем.

— Отставить! Отставить посторонние разговорчики по радио! — вмешался резкий и до содрогания громкий голос полковника Ковалева. — Слышь, ты, орловский рысак, после дежурства зайдешь ко мне на беседу.

— Слушаюсь, товарищ полковник…

Измайловский гостиничный комплекс, корпус «Дельта». 22:45

Валико больше не беспокоился из-за девушки, ее присутствие он принял просто, как факт, несколько добавляющий им работы. Если что-нибудь пойдет не так, может встать необходимость убрать ее. А что если мокруху придется выполнять ему, Валико? Ну что же, грех этот будет на совести Тенгизи, а не на его. А ты, Валико-джан, раз назвался груздем… Он взглянул на светящийся циферблат часов. Несколько минут осталось до полуночи. Почти время.

* * *

В четверть первого ночи фура с осетинскими номерами въехала в город. Место назначено было слева, Григорий вел машину, повернул направо.

Сидевший рядом с ним Абди ворочался на своем месте. Его сощуренные глаза следили за разворачивавшейся перед ними панорамой улиц, и в то же время он наблюдал в половинку оставшегося зеркала улицы, остававшиеся позади, пока автомобиль поворачивал с одного перекрестка на другой.

Галогеновые фары автомобиля, следовавшего позади них во время въезда в город, исчезли из поля зрения.

— Можешь отдохнуть, — сказал он Григорию. — Эти не преследуют нас.

Тот взглянул в зеркало заднего вида.

— Может, они выключили свет.

Еще минуту чеченец изучал улицу позади них.

— Нет. На это у них ума не хватит.

— Хватило же у них ума на нас напасть по дороге! — сердито возразил водитель. — А если они нас преследовали, то они могли по радио связаться с другой машиной. Предположим…

Чеченец спокойно прервал его:

— Это все тебе мерещится. Шарахаешься от каждой тени всю дорогу.

— Да, тени. Эти тени могут оказаться похуже, чем менты…

— Хорошо, — философски заметил чеченец. — Значит будем стрелять.

Он вынул из наплечной кобуры и положил на колени здоровенный длинноствольный «маузер». Подобные Григорий видел только в фильмах про басмачей.

— Откуда такая седая древность? — бросил он. — Наследство от бабушки?

— Женщины в нашем роду оружия в руках не держат, — буркнул Абди. В дополнение к автомату «борс» этот маузер составлял весь их арсенал. В его семье маузер и впрямь хранился уже без малого сто лет и торжественно переходил к очередному главе семьи после похорон прежнего. Абди обернулся назад, изучил пространство позади и положил свой пистолет в расстегнутую деревянную кобуру на сидении, а затем взял карту города и стал изучать ее, поглядывая на плафоны с названиями улиц.

— Здесь поверни налево.

Григорий крутанул баранку.

— Снова налево, — буркнул чеченец через два квартала.

— Не учи ученого, я эти места знаю, — откликнулся тот.

* * *

Движения на улицах в это время почти не было, но Григорий вел машину не торопясь, избегая любых встреч с автоинспекцией. Он еще более снизил скорость, когда они приблизились к назначенному месту. Глаза чеченца пристально шарили по домам, выстроившимся по обеим сторонам улицы. Через каждый квартал он оборачивался назад.

Было половина первого, когда трейлер свернул на пустынную улицу, за которой следил Валико.

Григорий еще больше снизил скорость и остановился на светофоре, а чеченец изучал местность во всех направлениях.

— Вроде бы, тут все спокойно, — сказал он.

Водитель слизнул соленый пот с верхней губы и, подкатив к стоянке, затормозил у небольшой будки у входа.

Когда показался заспанный сторож, чеченец спрятал оружие под куртку.

— Надолго к нам? — осведомился сторож, проглядев их документы и запустив машину на стоянку.

— День-два, — сказал чеченец. По-русски он говорил хоть и с сильным акцентом, но вполне понятно. — Возможно, до завтра, а возможно, и дольше.

— Задаток сотка. Вы получите сдачу, если пробудете меньше суток. Если останетесь дольше, будете платить за каждые двенадцать часов.

— Успокойся, нам и самим тут без толку торчать неинтересно.

Чеченец достал из кармана несколько банкнот. Там были и рублевые бумажки и доллары. Ему потребовалось некоторое время, чтобы разобраться в валюте. Наконец, он протянул через окно cотенную бумажку. Сторож показал ему место у забора.

— Здесь можете встать.

— Спасибо.

Григорий въехал на указанное место и выключил мотор. Чеченец передвинул автомат под правую руку. Его палец лег на спусковой крючок, кожаную куртку он набросил на руку, маскируя оружие. Он вышел из машины и медленно осмотрелся. Он еще продолжал этим заниматься, пока Григорий ставил машину и выключал свет. Двор был забит такими же фурами, водители которых предпочитали отсыпаться в приветливо искрящейся огнями гостинице. Пара безродных собак издали поурчали на него, но связываться не решились.

Григорий выбрался из фургона, закрыл левую дверь, проверил правую. Абди продолжал изучать стоянку, затемненные улицы и аллеи.

Он не заметил никого, кто мог бы следить за ними. Однако он знал, что профессионала, ведущего слежку, обнаружить визуально практически невозможно, и остается лишь надеяться на то эфемерное шестое чувство, которое зовется интуицией и которое так часто выручало его в привычном ночном промысле. Вот и теперь червячок сомнения подсказал ему, что за ними следят. Хотя чувства явной опасности не было. А следить мог кто угодно: второй охранник, механик какого-нибудь трейлера, ночной воришка или кот, сидящий на заборе. Он чувствовал на себе этот взгляд, но не в силах был определить его природу. Оставалось лишь надеяться, что это кого-нибудь из тех, кто, должен был их встретить.

Он посмотрел на водителя, который, топтался у фуры.

— Пошли в гостиницу? — с надеждой спросил тот.

— Никакой гостиницы, — отрезал чеченец. — Ночуем в машине.

Усевшись, и надвинув кепку на глаза, Абди, передернул затвор автомата и угрюмо уставился в темноту. Кому бы не принадлежал этот взгляд из ночи, ему придется крепко постараться, прежде чем он завладеет их драгоценным грузом, рассованным по мешкам с ношенным турецким тряпьем.

* * *

Из окна гостиничного номера Валико следил за тем, как они поставили фургон на стоянку, он продолжал наблюдать за стоянкой и прилегающими к ним улицами. Иногда мимо проезжала машина или проходил пешеход, торопящийся домой. Ночью — тем более в этом районе — подобное происходит не так уж часто. Гораздо чаще в родную гостиницу сползается пришлый люд разной степени подпитости.

В десять минут первого из-за угла вышел пьяный бомж. Он спотыкался на протяжении всего своего утомительного пути вдоль улицы. Когда он дошел до стены кафетерия, примостившегося за корпусом, он, казалось, запнулся о собственные ноги и свалился у стены.

Валико поднял полевой бинокль, лежащий на столе рядом с его винтовкой, и направил бинокль на него.

Бомж выглядел очень убедительно. Заторможенный вид, разорванная грязная армейская шинель, заросшее бородой и грязью лицо. Пьяница оттолкнулся от стены и начал свой неустойчивый путь вдоль тротуара, качаясь из стороны в сторону.

Валико перевел бинокль на машину, занимаемую Григорием и чеченцем. Там не чувствовалось ни малейшего движения. Валико методично прошелся биноклем по всем остальным фурам на стоянке, затем по окнам небольшой шоферской гостинички при стоянке и столовой, а потом по крышам прилегающих гаражей. Наконец, он осмотрел темные аллеи и подъезды.

Если на этой территории еще и был кто-нибудь, то он, очевидно, чертовски осторожен. Во всяком случае, не любитель. Валико положил бинокль рядом с винтовкой и стал ждать.

Что же прибыло в российскую столицу с солнечного Кавказа? Очередная партия контрабандных сигарет? Оружие? Наркотики? Что бы то ни было, невозможно доставить большую партию груза без того, чтобы слухи о его прибытии не достигли ушей блюстителей закона. У каждого в этом городе была своя крыша. А наркотики, тротил, оружие — все это вносило свою лепту в оборот городской экономики. Правда какою-то частью контрабанды приходилось делиться с господами-блюстителями, однако, страдали, в основном, стихийные перевозчики. Те же, кто поставил дело на поток, в первую очередь позаботился о безопасности своего бизнеса. Поэтому поставка наркотиков в клан Марагулия осуществлялась со всеми мыслимыми предосторожностями, весь путь транспорта подстраховывался со всех сторон, а благополучное прибытие знаменовалось щедрыми премиями в адрес руководства МВД. Конечно, бывали и накладки. Менее чем год назад, партия наркоты, почти триста кило гашиша, была захвачена ментами, оказавшимися совершенно случайно в назначенном месте. В результате в городе сменился начальник горотдела милиции, но остатки товара пришлось торжественно предать сожжению. Вся братва ругалась страшными словами, а сам Вано плакал, когда по телевидению показывали со свалки чудовищные кадры сожжения такого товара. Поэтому для Валико было совершенно непонятно, для чего они с Тенгизом оказались здесь — ведь обычно за наркоту отвечали совершенно другие люди, и обстоятельства сдачи-приемки груза были совершенно иными.

Любители детективов были бы совершенно разочарованы. Как правило, все совершалось на крупном таможенном терминале, в центре города, среди бела дня. Таможенники даже не заглядывали в пришедшую из братского Таджикистана фуру, а молча ставили печати в сопроводительные документы и удалялись, сжимая в потных ладошках заветные зеленые бумажки с портретом Бенджамина Франклина. Спустя пару часов слетевшиеся на терминал легковушки растаскивали товар по цехам, где он перепаковывался на разовые дозы и разносился по ночным клубам, барам, дискотекам и притонам. Даже если кто-то из торговцев попадался, идеально отлаженная организация продолжала работать как могучий, хорошо смазанный (в прямом и в переносном смысле) механизм.

Впрочем, идеальных механизмов в природе не бывает. Рано или поздно кому-то из влиятельных людей осточертеет смотреть, как его ребенок превращается в бродячий овощ, и он начнет бить тревогу, тогда же и начнется бум, может быть, и посадят кого-то из влиятельных «авторитетов». Но ядро организации слишком сильно, оно слишком срослось с властью, чересчур распространилось по всем звеньям городского управления, чтобы быть уничтоженным извне. Оно должно само разложиться и дать гниль для того, чтобы процесс разрушения стал необратимым.

Однако сейчас организация была крепка как никогда. Если бы некая могучая сила (не Закон, нет, тот был давно и надежно проплачен) вышла на охоту за ними, Валико давно бы уже это почувствовал. Существует масса способов унюхать опасность. О том, что их «пасут» можно догадаться по легким, почти неуловимым признакам — визгу тормозов случайно проезжавшей мимо и вдруг сбросившей скорость машины, чьему-то неосторожному слишком пристальному взгляду, непривычным ноткам в чьем-то голосе. Если менты готовят против них операцию, то старик Вано об этом узнает первым. Но и налет людей в масках — ОМОНа, РУОПа или СОБРа никого не пугал, как не пугали и постоянные проверки документов на улицах и облавы на кавказцев на рынках столицы. Ну, дадут пару раз по ребрам, ну на снег положат, в участок заберут — ко всему этому кавказские ребята привыкли так же быстро, как к случайному стихийному бедствию. Не обижаться же на дождик, в самом деле! Посадят на пару часов в обезьянник — так потом сами же выпустят да еще и извинятся. Иногда выходки какого-нибудь руоповского генерала приводят к некоторым финансовым убыткам, но, по крайней мере, никого не упекут надолго. Уж об этом-то старик Марагулия позаботится. Иначе в очередной свой приезд на родину родня арестованных будет плевать ему в лицо. Но вот, если на тропу войны вышли какие-нибудь отморозки… Почему отморозки? Да потому что нормальному человеку и в голову не придет воевать с организацией Вано. Это хуже чем плевать против ветра. Это значит подписать самому себе смертный приговор… Хотя до исполнения его смертники сумеют попортить всем много крови.

* * *

Двери спальни открылись. Тенгиз Марагулия, молодой красавец, сложенный как античный бог, с правильным греческим носом и шапкой черных вьющихся волос, вышел, нагой как Адам в первый день творения и потянулся с явным удовлетворением. В нем текла та же грузинская кровь, что и в Валико, но он выглядел совсем иначе. Его глаза были темно-голубыми и глубоко посаженными, кожа была белой, словом, он вполне оправдывал свое прозвище — Рэмбо, прилипшее к нему еще со школьной скамьи. В обычной жизни он был добродушный весельчак и кутила с задатками азартного карточного игрока. Впрочем много проиграть ему не удавалось, потому что все хозяева городских и пригородных казино имели насчет этого юноши весьма четкие и самые конкретные указания. Поэтому за игорный стол он отправлялся обычно, когда у него кончались карманные деньги и не хватало, чтобы заплатить за обед с устрицами для очередной своей пассии. Выигрывая, он веселился как ребенок и совал фишки за вырез платьев официанток. Хотя Валико видел у этого котенка задатки матерого тигра. Очень редко, временами в прищуре глаз этого юноши проглядывал жесткий характер его отца, но жизнь еще ни разу не показывала ему клыки, поэтому чаще всего он был расслаблен и добродушен.

Он закрыл за собой дверь спальни, прошел в маленькую ванную и повернул краны, набирая ванну.

Валико сказал:

— Слушай, может, ты отправишь ее куда-нибудь?

— Что? — Тенгиз выглянул наружу.

— Я не хочу, чтобы она шлялась тут.

— Она не выйдет оттуда, — сказал Тенгиз, в голосе его смешались бравада и гордость. — О ней не беспокойся — я ей там мозоль натер. Сейчас она дрыхнет, как мертвая.

— А об ней я и не беспокоюсь. Хотя для сына такого человека, как батоно Вано, ты ведешь себя довольно глупо.

Тенгиз усмехнулся. Он своего телохранителя и шофера не боялся. Валико это знал. Ему и в голову бы не пришло докладывать старику о подвигах юноши. В итоге настроишь против себя и папашу и сыночка.

— Я считаю, что сейчас я не только потомок старого хрыча, — ответил добродушно молодой человек, — но и продолжатель его лучших традиций. У нас рассказывают легенду, что однажды мой папа поимел сразу шестнадцать телок. Представляешь?

— Не представляю. Такого не бывает.

— А дядя Дато говорит, что бывает. И я ему верю. А было это так. У дяди Моисея должен был поехать за границу целый кордебалет. А папа от этих балерин с ума сходит, просто на них западает (это у нас семейное). Так он обычно, когда балет посмотрит, одну-двух себе заказывает, а тут после одного шикарного канкана он и говорит: хочу всех сразу. Иди, грит, договорись, плачу сколько надо каждой, и двойную таксу тебе. Ну, бабы ты знаешь как, по одиночке каждая готова, но когда они вдвоем-втроем у них появляется солидарность. Когда дядя Мося сделал свое объявление, там поднялась буря возмущения, бабы его чуть не растерзали. А он говорит: девочки, во-первых каждой будет месячная зарплата с премией, а во вторых, кто будет вести себя хорошо, тому светит заграница. А кто не будет — тому не светит. Телки совещались минут двадцать, наконец потребовали ящик шампанского, и чтобы кассир сидел и каждой выходящей денег выдавал. Время было позднее, Моське самому пришлось сидеть за кассира. Вот так все и вышло. Все эти примы-балерины собрались в одной гримерной, расфуфыренные, в своих этих пачках с блестками и павлиньих перьях, пили шампанское из пластиковых стаканчиков, а кто из горла и молча смотрели, как папаша одну за другой подзывает каждую из них к себе, стягивает трусы, ставит в позу и напяливает… Дядя Дато говорит, а он там тоже был, папу охранял, это было… Нечто!

— И как, обошлось без последствий?

— Да, фигня всякая, — отмахнулся Тенгиз, — кто-то там перепился, кто-то блеванул, у одной идиотки после этой ночи вообще крыша поехала. Да и они все там потом поувольнялись. Это все мелочи! Главное не в этом, а в размахе! В полете фантазии! Вот этого у папы не отнимешь. Ну, признайся, ведь тебе тоже кажется, что это — класс!

Валико представил себе эту комнату, битком набитую перепуганными полуодетыми балеринами, в этих своих смешных накрахмаленных пачках, молча ожидающих своей участи. И каждая знает, что и в нее через несколько минут ткнут пальцем, и она выйдет вперед, и какой-то плюгавенький типчик в кепке-аэродроме поставит ее «в позу» на глазах у подруг или заставит облизывать у него «это дело». А девочки будут молча смотреть на нее, прихлебывая дешевое пойло из пластиковых стаканчиков, и лишь встречаясь с ее ошарашенным взглядом будут молча отводить глаза. Н-да… вот для чего служит могучий русский глагол «опустить», подумал он, это значит не просто «изнасиловать», или там… «в извращенной форме», в этом слове заложен гораздо более глубокий смысл, это значит растоптать, унизить, растереть в грязь в глазах друзей и близких. От такого немудрено съехать не только бабьей, но и крепкой мужской «крыше». Неудивительно, что все девчонки после этой ночи поувольнялись. Ведь каждая из них в глазах подруг теперь была «опущенной»…

Но вслух он подтвердил, что все это — да, действительно «класс»!

Тем временем молодой человек налил в стакан воды, бросил в него ручной кипятильник и спросил, меняя тему разговора.

— Что-нибудь произошло?

— Они появились. Сейчас укладываются спать.

Тенгиз подошел к окну и взглянул на стоянку.

— Какая ихина тачка?

— «Супермаз», вон, возле «мерса».

Тенгиз изучил машину в бинокль, затем осмотрел окрестности.

— Ничего подозрительного вокруг?

— Думаю, что пока нет.

— Вот и славненько. Никто не звонил?

— Нет. Думаю, они сейчас никак просохнуть не могут на шашлыке у твоего папаши.

Тенгиз рассмеялся.

— Пускай гудят, мы свое нагоним. На Бермудах.

— Где-где? В Мармудах?

— На Бермудских островах, слышал про такие, деревня? Там круглый год нет ни зимы, ни снега, все ходят в одних трусах и до хрена америкашек и негритосок.

Валико с изумлением покачал головой.

— Ну, ты-то, допустим, поедешь, а вот я…

— А ты как думаешь, я тебя брошу? Меня папа всегда учил — с друзьями надо делиться. Всем. И всегда. И раз мы с тобой за сегодняшнюю ночь получим пятьдесят косых, то надо распорядиться ими так, чтобы никому не было обидно. На эти деньги мы с тобой и поедем на Бермуды. Или на Багамы. Клянусь, я там натрахаюсь на всю оставшуюся жизнь.

— Пятьдесят тысяч? — с неподдельным восторгом протянул Валико. — Баксов?

— Ну не лари же! — рассмеялся Тенгиз.

— За обычное дело таких денег не платят.

— А дело у нас не обычное, — заявил Тенгиз назидательно помахав указательным пальцем. — С одной стороны, мы должны принять товар. Проверить его. Расплатиться с кем надо. Ты уже интересовался содержимым этой сумочки? Можешь ее расстегнуть.

— Я не из любопытных… — пробурчал Валико, не сделав и малейшего движения по направлению к сумочке.

Но Тенгиз сам подошел к ней и одним движением распахнул молнию. Внутри лежали деньги. В американской валюте. Очень много денег. Намного больше, чем Валико мог видеть за всю свою жизнь, даже если суммировать ее день за днем и каждый день иметь по сотне.

— Тут почти поллимона баксов, — гордо заявил Тенгиз. — Но они не наши. Нам следует их отдать.

— Поставщикам товара?

— Вот именно.

— Сколько же стоит сам товар?

— Сколько? — Тенгиз усмехнулся. — А если я тебе скажу — сто миллионов баксов — эта цифра уместится в твоем сознании?

— Такие деньги… — Валики замотал головой. — Таких денег на свете просто не существует.

— Ошибаешься. Миллион граммов. Каждый грамм стоит сто баксов.

— Это что — героин? Тонна героина?

— Метадон. Но его ровно тонна и стоит она именно столько. Это совместная операция чеченских ребят и наших профессоров. Сырье доставили мы, причем вполне официально, купили на фармацевтическим комбинате — здесь в Москве! Лаборатория располагается в Ачхой-Мартане, а химичили наши профессора и студенты. Сбыт мы взяли на себя, поскольку нигде не заработаешь на этом больше, чем здесь.

— Ничего не понимаю. Я знаю, что на наркоте делаются огромные деньги, но чтобы за поллимона получить сто лимонов…

— Видишь ли, это — не продажа. Это — гонорар.

— Гонорар?

— Оплата за жизнь одного человека.

— Одного человека?

— Очень непростого. И очень опасного человека. Его знаешь не только ты. Но и вся Грузия. Весь мир. Этот человек отчаянно цепляется за свою жизнь и уложил уже немало ребят, которые за ним пробовали поохотиться. Так что в самой Грузии охотников на него уже не найдешь. Но желающие увидеть его смерть еще остались. Они отсиживаются здесь, в Москве, и ждут своего часа. Именно поэтому всю операцию и предложили моему старику.

— Значит этим и объясняется вся эта таинственность — и то, что никто из команды не знает о происходящем, и что наркота не идет обычными каналами, и что ее встречаем лишь мы с тобой… — Валико покачал головой. — Но насколько я знаю, в таких делах вперед платится лишь половина суммы… Какова же вся сумма?

Тенгиз рассмеялся и, похлопав Валико по плечу, потянулся.

— А всей суммы гонорара даже я назвать тебе не смогу. У папаши с годами проявляются наполеоновские тенденции. Ты обратил внимание на то, что он начал курить трубку? А как тебе нравится его зеленый френчик вроде сталинского? Готов спорить на миллион баксов и Людку впридачу, что ему самому пообещали пост президента республики! — И оба молодых человека дружно расхохотались.

— Будешь трахаться? — движимый искренней симпатией к приятелю, спросил Тенгиз. — Пока я буду принимать душ, она в твоем распоряжении.

Валико покачал головой и осведомился.

— Ты заплатил ей за ночь вперед?

— Обижаешь! — возмутился Тенгиз. — Эта мне дает по любви. — И скрылся в ванной.

Валико хотел было сказать ему вдогонку, что ни одна женщина не обходится дороже бесплатной, но промолчал, сочтя за лучшее, чтобы жизнь сама учила юношей горьким плодам познания.

Горьковское шоссе. 00:32

Несмотря на то, что Ирина Надеждина считала себя неплохим водителем, подобной нервотрепки она еще не переживала с тех пор как впервые с инструктором самостоятельно выехала в город. Хотя в эту ночь Горьковское шоссе было пустынным, джип, прилепившийся к ним, делал все, чтобы спровоцировать столкновение: подрезал их, резко тормозил и вообще вел себя так, словно за рулем сидел подросток, впервые в жизни державший ногу на педали газа.

Когда она выматерилась в третий раз, Саша Здобин забеспокоился.

— Послушай, Ирочка! — всполошился он. — Сверни, пожалуйста, куда-нибудь отсюда и едем домой.

— Сиди спокойно! — раздраженно бросила ему Ирина. — Я разберусь с ними сама.

В это мгновение джип резко затормозил и сдал назад, и «шестерка» въехала ему прямиком в задний бампер. Удар был несильный, но послышался звон разбитого стекла — у шестерки вылетел подфарник. Четверо парней мигом, как чертики из коробки выскочили из машины.

— Послушай, дорогая! — приветливо улыбнулся юноша кавказской наружности, обнажив не менее десятка золотых зубов. — Ты как ездишь вообще, я не по-онял! Подрезаешь, дороги не даешь, конкретно, дистанцию не держишь…

— Молодой человек, — собрав всю свою выдержку и обаяние, улыбнулась ему Ирина. — Может быть, езжу я и впрямь не ахти — но не лучше же вас!

Второй подошедший, мало обращая внимание на ее кокетство, рывком распахнул дверцу ее машины и за шиворот вытащил Сашу Здобина наружу. После двух резких коротких ударов в живот оператор согнулся пополам и упал на обочину в горку грязного ноздреватого мартовского снега. Третий вышедший из джипа, ни слова не говоря, с размаху стукнул по дверце машины ногой, оставив на боку «шестерки» безобразную вмятину.

Ирина с криком кинулась на него, но застыла, почувствовав леденящее прикосновение острия финки под левой грудью.

— Послушай, красавица, — заулыбался зубастый. — Хоть ты и побила нам машину, мы решили не брать с тебя деньгами, а получить штраф натурой. Поэтому топай в лес и не пытайся пищать.

— А тебе известно, милый, откуда я сейчас еду? — спросила Ирина в надежде выиграть время. — Тебе известно, что кое-кто будет очень недоволен, что «Транс ТВ» не покажет сегодня репортаж с его юбилея?

— Нам про тебя все известно, — заверил ее зубастый. — И что ты задаешь очень наглые вопросы, и что носишь слишком короткие юбки. Вот мы и хотим проверить, что у тебя под юбкой. Сказано пошли, значит пошли. — И он чуть сильнее прижал нож к ее груди.

Вдали мигнули фары приближающегося автомобиля.

— Учтите, что немедленно поеду к батоно Вано и пожалуюсь ему…

— Иди жалуйся хоть самому патриарху, хоть папе римскому, хоть…

— Тогда можете начинать прямо здесь и сейчас, — заявила Ирина и, скинув с плеч дубленку, единым движением стянула с себя кофточку и еще через миг расстегнула лифчик.

С ревом проносившаяся мимо белоснежная фура (с надписью «Белкарго» по всему корпусу) яростно засигналила и сбросила газ. Водитель и его напарник внимательно изучали развернувшуюся перед ними картину: не каждый день увидишь на дороге заголившуюся девицу. В ответ еще яростнее засигналил «Камаз», шедший навстречу, которому из-за этого, чтобы не столкнуться с вылетевшей на встречную полосу фурой, пришлось резко крутануть баранку вправо. Правда, водитель «камаза» забыл, что ведет не свой «москвичок», а грузовик с грузом чугунных чушек, полученных не далее двух часов назад на заводе «Серп и Молот», из которых на заводе в его родном Серпухове должны понаделать отменных сковородок. Тяжело нагруженный прицеп «камаза» развернулся и поехал по шоссе боком-боком, зашатался, оторвался, вылетел на обочину, перевернулся и единым ударом переломил росшую у обочины красавицу-сосну. Из прицепа посыпались перевозимые им чугунные чушки. Высоченная корабельная сосна медленно и торжественно полетела вниз. Ирина как зачарованная смотрела на то, как она переламывается, взмахивает ветвями, словно веточка под ударом исполинского веника, взлетает метров на пять вверх, летит метров десять и всей своей кроной накрывает мирно стоящую у обочины «тойоту-лендкрюйсер».

Пока зубастый парень по имени Гурам и по кличке Змей и вся его команда оторопело смотрели на то, как роскошная машина стоимостью в полсотни тысяч долларов превращается в груду металлолома, Саша Здобин забрался в машину и потянул Ирину за руку.

— Послушай! — воскликнул он. — Долго ты тут будешь сверкать своими прелестями. Честно тебе скажу, это зрелище выдержит не каждый.

— Слабонервных просят удалиться, — отрезала она, садясь в машину и быстро натягивая кофточку. Спустя секунду «шестерка» резко развернулась на месте и двинулась в обратном направлении.

— Ты уверена, что мы едем туда, куда надо? — всполошился оператор.

— Да, уверена, — твердо сказала Ирина. — Я бы хотела заснять еще и конец этого выдающегося юбилея.

Балашиха. Дворец молодежи. 3:30

Дворец молодежи был гордостью Вано Марагулия. Подъезжающим к подмосковной Балашихе издалека было видно это диковинное зелено-красно-бирюзовое здание, выстроенное по новомодному проекту, с круглыми, треугольными и ромбически скошенными окнами, с гордо вздымающийся над центральным фасадом стеклянной башенкой с шатром, с ледовой ареной, теннисными кортами, сауной, кабинами для массажа, бассейном, дискотекой, игорным салоном, баром и прочимыми мыслимыми удобствами. Подходя к своему юбилею и готовясь к прыжку в Большую Политику, старый волк решил сделать что-нибудь стоящее в этой жизни. Вместе со своими имиджмейкерами они недели две решали, что это должно быть. Проект реставрации церкововушки показался малозначительным, шефство над военным кораблем вышло из моды, торговых центров в городе и без того было как грибов. А вот дворец… Проект показался достойным воплощения. Прежде всего Вано за гроши откупил здоровенный, недостроенный и уже успевший обветшать Дом пионеров. Затем он заставил несколько банков и фирм с незапятнанной репутацией взять над ним шефство. На щедрые спонсорские пожертвования Дворец стал расти как грибок после августовского дождика. Снаружи он был отделан каррарским мрамором и золоченым зеркальным стеклом, полированной латунью и мозаичным панно. Крышу венчала стеклянная башенка с шатром. В таком виде Дворец был передан в дар городу и с благодарностью им принят. Вано Марагулия за проявленную щедрость был награжден званием Почетный Гражданин города, а молодежь валом повалила в свое новое пристанище от скуки. Но так же быстро и схлынула, поскольку цены на услуги сауны, баров и дискотек были установлены поистине космические, и позволить себе отдых и развлечения в этом дворце могли только те, для кого, собственно, он и был построен: боевики мафии, бандитские авторитеты и воры в законе. За что дворец был метко окрещен народом Нотр-Дам-де-Ворам или Дворцом Мафиози. Настоящий скандал произошел, когда под таким именем он попал в один английский путеводитель для туристов. Тем не менее все городские официальные лица продолжали делать вид, что это обычная муниципальная собственность и не забывали прославлять щедрых спонсоров, возродивших лучшие традиции русского меценатства…

После выступления воздушных гимнастов под куполом большой арены настала очередь кордебалета. Юбиляр в театральный бинокль на лорнете с интересом рассматривал полуголых балерин в искрящихся бикини и цокал языком.

Моисей Лазаревич Фраэрман, певец и композитор, Герой Социалистического труда и Народный артист СССР, лауреат всех мыслимых премий, член президентского совета по культуре и депутат, известный в узких кругах как Мося, Франт, Фраер и Мошэ, сидел рядом с юбиляром и отчетливо осознавал что теперь его поездка в Израиль находится под большим вопросом. О том, что он связан с мафией и весьма коротко и без того знал весь мир. Мало того, госдеп США из-за этих ничем не подтвержденных слухов в том году не дал ему визы в Америку. За что госдеп подвергся уничтожающей критике всех российских газет. Эта мера рассматривалась как наглое, ничем не прикрытое вмешательство во внутренние дела России, а обиженному в лучших своих чувствах Мосе дали еще одну премию. Но досада в его душе осталась. И вот теперь, накануне выезда в Израиль, где он намеревался открыть еще один филиал своего банка, весь мир узнает о том, что он присутствовал на юбилее главного мафиози России. Хотя… Пусть кинет в него камень тот россиянин, кто не платил бандитским «крышам»

Ишь, как заблестели глаза у Вано при виде красоток… Мося знал, что одна-две, а то и три его «курочки» сегодня ночью составят ему компанию и ничуть не завидовал ему. Во первых, потому что сам был пресыщен мирскими удовольствиями, а во-вторых потому что философски полагал, что у каждого в этой жизни своя стезя. Каждый зарабатывает на жизнь тем способом, какой ему больше по душе. По складу своего характера Мося был далек от наркоты и рэкета. Однако он был предприимчивым, творчески одаренным человеком. Поэтому лет тридцать тому назад, впервые столкнувшись с криминальным миром в образе двух бандитов, которые потребовали от него поделиться с ними полученной только что и вполне заслуженной им Госпремией, он вместо того, чтобы обратиться в милицию, предложил им собственный план ощипывания коллег. Конечно, грабить бедных, пьющих и замурзанных бытом театральных актеров даже бандитам не позволила бы совесть. Но оставались еще и администраторы, в чьих руках была щедрая гастрольная касса. Оставались богатенькие эстрадные певцы, которые не на шутку опасались контактов с иногородними бандитами и предпочитали опеку «своих». Оставалась единственная на всю страну фирма грамзаписи, продукцию которой было очень легко копировать, и тиражи левых дисков раскупались с невиданной скоростью. Существовал очень интересный кружок так называемых «дискачей», этаких левых коммерсантов от зарубежной эстрады, записывающих тысячам меломанов новинки западной рок-музыки. И все они после короткой беседы с двумя-тремя крепышами охотно соглашались ежемесячно делиться доходами. Но главное — существовал шоу-бизнес, манящий мир сцены, мечты о славе, фанатах, деньгах — мир в который рвались сотни тысяч патлатых мальчишек и смазливых девчонок, мир, ворота в который прочно запер Мося Фраэрман. И положил ключик в свой карман. Отпирались ворота лишь в том случае, если соискатель набирал заветное слово. И для мальчиков и для девочек этим словом было «постель». Недаром в тюремной лексике существует очень популярный ныне глагол «опустить»… «Опущенные» Мосей певцы и певички исправно платили ему дань и даже не заикались о том, кем он был на самом деле. Более того, они старели, толстели, сами становились лауреатами, уходили со сцены — кто в министерство культуры, кто в администрирование, кто в бизнес, но и там оставались «опущенными», они по гроб жизни не забывали «опустившего» их (и одновременно открывшего им путь на сцену) Мосю. Правда, ртов им заткнуть было нельзя, и вся страна конечно же знала, какие структуры представлял собой великий певец, лауреат и депутат и какой ценой добился он всего этого, знала, но… молчала!

К одной из своих заслуг Мося относил и то, что ему удалось сломить в глазах русской нации взгляд на преступную среду, как на нечто темное, враждебное, античеловеческое. Он спонсировал поэтов и композиторов, которые сочиняли песенки, прославляющие бандитизм и рэкет и по его указаниям десятки радиостанций крутили эти песенки в эфире, а диск-жокеи запускали их на дискотеках, где люди Вано сплавляли наркоту. Несколько писателей по его заказу (вернее по заказу контролировавшихся Мосей издательств) исправно стряпали романы, где героем был благородный «вор в законе», защитник слабых и убогих. А в кино готовился к выходу фильм, в сюжете которого мафия спасала страну от фашистской диктатуры — сценарий был одобрен лично «паханами».

Одновременно с подачи Моси бывшие «законники» стали отказываться от блатной фени, наколок и романтики малин и шалманов и превращались в банкиров и глав концернов, пересели на «линкольны», стали отдыхать на Бермудах и покупать недвижимость на Гавайях. И лишь один род деятельности не одобрял Мося и категорически не советовал всем своим друзьям по мафиозному клану им заниматься — политику. Ту самую Большую Политику, в которую так страстно и неудержимо тянуло Вано.

— Па-аслушай, — возмущался бывало Вано, — тебе получается можно в депутаты, а другим получается нельзя-да? Вах!

— И другим можно! — своим глубоким баритоном отвечал ему Мося. — Но в двух случаях — либо тебе на весь мир насрать. Либо всем остальным в мире насрать на тебя. В политику нельзя войти внезапно. Ты тихо-тихо в нее вползаешь, жиреешь, растешь, приобретаешь вес в различных комиссиях и однажды становишься премьер-министром. Иного пути не бывает. Просто так с нуля объявить себя политиком нельзя. Ты слишком у многих будешь бельмом на глазу. Тем более что слишком многие знают о роде твоей м-м-н-э-э-э… работы.

— А как же ты? — возмущался Вано. — О твоей работе никто не знает, да? Ты же ведь пролез в депутаты!

— Ой-мама, — фыркнул Мося, — у меня столько званий, что депутатское приняли просто за еще одно. Но ведь я же не создаю новых партий, сижу себе тихо-спокойно, голосую…

— А я, — тихо, но твердо и с пафосом сказал Вано, — создам свою партию. Партию защиты прав заключенных. Пэ-зэ-пэ-зэ! Возглавлю ее и стану президентом.

Мося с изумлением посмотрел на него. Разговор их происходил годом раньше, но здесь же, в полусотне метров от арены, в сауне, в которой парились оба, а за стеной позвякивали бокалы и румяные массажистки, совмещавшие это благоприобретенное ремесло с древнейшим, расставляли закуски и напитки для праздничного стола.

«Охренел ты совсем, мудак старый!» — хотел было схохмить Мося, но, глянув в глаза Вано, прикусил язык. Восприняв дружескую иронию как оскорбление, Вано мог смертельно обидеться, А обиды он привык смывать исключительно кровью обидчика.

— А по-твоему, каким будет твой электорат? — серьезно глядя на него, осведомился Мося.

И Вано-таки обиделся.

— Ай, итить твою мать, ты — сволочь, морда жидовская! — заорал он. — Ты, блин, собака, привык нас подъе…вать тем, что ты, сука, умнее нас всех, гандон ты штопаный…

С обоих сторон к ним подскочили мывшиеся поодаль Дато, брат Вано и Федот Шелковый — глава балашихинской бригады и встали перед Вано, готовым вцепиться в глотку обидчику.

— Успокойся, Вано, — рассмеялся Мося своим знаменитым раскатистым оперным смехом. — Если ты решил идти в политику, к таким словечкам надо привыкать. А если не понимаешь, то делать умное лицо и говорить о судьбах народа. Не понял? Электорат — это и есть народ. Я спросил, ты знаешь, кто за тебя голосовать будет? Вот за коммунистов голосуют старые пердуны, у которых при Советах прошла вся молодость, и которым кажется, что самое большое счастье на свете — это колбаса по два двадцать, водка по три шестьдесят две и партсобрание, когда про директора каждый может выложить что хочешь. А за тебя кто голосовать будет?

Искоса поглядев на державших его за плечи друзей, Вано стряхнул их одним мановением плеча и, подойдя к Мосе примирительно стукнул его по плечу.

— Все зеки — это миллион человек, — заявил успокоившийся Вано и загнул палец. — И все их родственники. — Он загнул еще два пальца и пояснил: — У каждого человека родственников как минимум двое: матушка и еще жена или чувиха. Потом все находящиеся под следствием. — Свое место среди загнутых занял указательный палец Вано. — А потом существует еще и братва, и вольные урки, и еще приблатненные, а их на свете по меньшей мере вдвое больше чем сидит. А также все, состоящие под чьей-либо крышей. — Он, не колеблясь, загнул еще три пальца. — И наконец все бывшие под следствием и ранее сидевшие в тюрьме, потому что такое не забывается, их жены и родители, а также все живущие в России кавказцы и азиаты, потому что будут видеть во мне своего. И еще евреи, потому что все знают, что ты — мой друг.

И оба рассмеялись и обнялись, голые как два пидора, и веселые, как будто «опустили» третьего. Заулыбались и Дато с Федотом, еще не до конца въехавшие в суть происходящего. Они так и не поймут, что стали свидетелями начала кошмарных и трагических событий, которым еще предстоит разыграться. Лишь у Моси скребли кошки на душе, и в ту минуту, и позже, на ужине, и после ужина. Он каялся в том, что знал и не сказал другу главного — того, что восходя на политический Олимп такая фигура как Вано автоматически станет нежелательным соседством для многих по-настоящему сильных и влиятельных людей. Но услышав такое, Вано уж точно смертельно бы обиделся, ибо никогда не прощал тому человеку, который счел бы его фигуру в этом мире малозначительной. Ведь он всю свою жизнь посвятил тому, чтобы утвердиться и значить хоть что-то, пусть отрицательную, но величину.

И он оказался прав. Идея Вано основать партию ППЗ (так сократили ее название и такое звукосочетание оказалось наиболее благоприятным для лиц, знакомых с КПЗ[1]) в течение двух-трех месяцев набрала такие обороты популярности, что в городах и особенно в поселках, где жили люди, отправленные «на химию», стали самостийно открываться местные отделения будущей партии, а фигура Вано, как защитника бесправных и угнетенных зеков стала явственно маячить на политическом горизонте к явному неудовольствию власть имущих. И наблюдали за этим не только в России, но и за рубежом, в маленькой горной республике, совсем недавно объявившей о своем суверенитете и лишившейся поэтому и газа, и электричества, и нефти. Там, где в свое время родились и Вано, и Дато, и другие их родственники, возглавлявшие сейчас мафиозный клан Марагулия.

— Ха! Независимость! — громогласно возмущался Вано. — Далась им эта независимость! От кого независимость? От чего независимость? От денег? От власти? Они там, что ли, не понимают, что настоящую независимость в этом мире дают только бабки? И чем их больше, тем больше свободы и независимости.

— Но послушай, у них же теперь своя валюта! — возразил Дато. — Сколько хошь денег напечатают.

— Какая это на фиг валюта? — брезгливо скривился Вано. — Настоящая валюта — это только баксы. И делать их можно только в России. И скажу тебе почему, если ты не понимаешь. Потому что это большая страна, здесь много лохов, и у каждого есть какие-то бабки. А кроме того русские друг другу завидуют. Если грузин поедет учиться в Оксфорд и вернется в свое Цхинвали или уедет куда-нибудь в Америку, он все равно так и останется дипломированным грузином. А приехав в Россию, он со своим дипломом станет сначала замом, потом начальником, потом акадэмиком и наконец министром. Русские раньше его назначат на должность, чем своего. Потому что своему позавидуют. А нашему — посчитают, что так и должно быть. Сам не пролезет, родственники помогут-да! А сколько грузинских генералов было в России? Все русские молятся на нашего Багратиона и все прекрасно помнят, что когда их страной руководил великий Сосо, тоже кстати, грузин и бывший зек, она была действительно великой и могучей державой. И я тебе твердо заявляю, что если я стану президентом, я восстановлю Советский Союз и сделаю его границы там, где они были в 1940 году. А может быть, и в 1914-м.

Репортеры, присутствовавшие на том банкете старательно записали каждое его слово, и электорат Вано пополнился старенькими отставниками с орденскими колодками, инвалидами и ветеранами войн, пенсионерами и вообще всеми теми истовыми радикалами, которые готовы были голосовать хоть за черта, лишь бы он был достаточно радикален.

Брату его, толстому флегматичному Дато, было искренне непонятно, к чему ему сдалась вся эта шумиха, газетчики и телевизионщики, репортажи, пресс-конференции и теле-марафоны. Не зековское это дело — на люди лезть. Старый домушник Дато, кстати, бывший первым наставником братика в воровской науке, был приверженцем древних блатных «понятий», и всякие новомодные увлечения строго осуждал. Его страстным увлечением был фильм «Место встречи изменить нельзя» и фразы из него он мог цитировать наизусть, хоть главными героями фильма были и не воры, а их антагонисты. «Вор должен сидеть в тюрьме! — любил повторять он, воздев палец в потолок. — Тюрьма — вот дом вора, а воля — лишь место отдыха. Вор не должен иметь семьи, чтобы не оставлять сирот, имущества, чтобы его не конфисковали, жены — чтобы не быть ею преданным…» Что уж тут говорить про интервью, теледебаты и приемы…

Пока кордебалет плясал, Вано, склонившись к Мосе, попросил его прислать к нему после фуршета «вон ту и ту». С улыбкой всепонимания, тот поманил к себе балетмейстера и объяснил ему, что «та и та» сподобились внимания юбиляра и должны постараться отблагодарить его. Тот кисло заулыбался, хотя и понимал, что речь идет о его собственной жене и недавно начавшей танцевать дочке. Мося же был рад, что юбиляру вновь не возжелалось сразу целого кордебалета. Он до сих пор не мог забыть тот безумный, двадцатилетней давности случай, когда ему буквально за неделю до выезда за рубеж пришлось, по милости Вано, набирать новую труппу. Смех и грех! Ну да ладно, в столице и тогда и сейчас было полным-полно безработных полуголодных балерин, готовых ради денег, работы и заграничных поездок пройти по чужим постелям. Таньку, правда, жалко, но тут уж сама виновата. В искусство нельзя идти человеку с неустойчивой психикой. Раз ты артист — будь любезен ко всему относиться артистически. Взялся играть роли — так играй их до конца. Напяль на себя маску нимфоманки. Изобрази, что все это тебе очень нравится. Тебя опускают, а ты сострой какую-нибудь рожицу, подай себя так, чтобы все видели, что ты морально выше тебя опускающих.

Мося, хоть и привык к славе и был избалован вниманием прессы, не провоцировал повышенного к себе внимание и никогда не выпячивал своей персоны, скромно принимая тяжкое бремя славы. Сам же он был хозяином нескольких сотен фирмочек, магазинов и студий (кстати и этот вот усердно дрыгающий ногами перед юбиляром кордебалет — тоже его), — но ни в одной платежной ведомости, ни в каких уставах не числился даже как бухгалтер — и везде получал свою долю наличности. Так что, в отличие от Аль-Капоне, он не мог быть привлечен к суду даже за неуплату налогов.

Отпела свое пышногрудая Марина Сыкина, помахала платочком. В молодости она была поистине лакомым кусочком, и звания народной артистки добилась не через моськину постель. А через другие. С половиной политбюро пришлось ей переспать, пока тогдашняя министерша культуры согласилась включить ее в список на госпремию. Однако и ее Моська сумел привлечь в число своих друзей — записал ей пару лазерных дисков, поддержал ее молодого любовничка по пути на эстраду, когда же тот возгордился, то низверг его, а примадонне подсунул другого — посвежее. Узнав же, что та балуется кокаином, Фраэрман взыграл душою и стал ее главным поставщиком. Ее могучим арбузообразным бюстом пробивалась дорога к многочисленным госкомитетам, управляющим раздачей званий и наград. Редкий государственный деятель, включая президента и премьера мог отказать в приеме столь титулованной и любимой народом артистке.

Присутствуя на одной с ней тусовке, приободрился весь бомонд, до той поры неуютно себя чувствовавший среди рэкетиров и наркоторговцев, воровских авторитетов и их боевиков.

— …и хоть меня называют народной артисткой, — проникновенным глубоким голосом завершала свою краткую речь Сыкина, — есть на свете звание и более высокое. Это звание — народного заступника и защитника. Звание, которое с гордостью носит дорогой мой и любимый Вано. Дай, я тебя расцелую, голубчик ты мой!..

И зал взорвался аплодисментами. «Молодец, Сыкуха, — одобрительно подумал Мося, — хорошо отрабатываешь свою трудовую понюшку…»

Тут все поднялись и зааплодировали. Мося встретился взглядом с низкорослым пожилым мужчиной, стоявшим поодаль от него, с той стороны стола. Его словно облитые смолой волосы были прилизаны и облегали всю голову. Лицо его было морщинистым и походило на печеное яблоко. Таков был один из соучредителей мафиозного концерна — Агакиши Мирзаджанов, известный в миру под кличками Мирза, Мирза-ага, Султан — глава и лидер всех рынков столицы, владелец торговых баз, лотков и магазинов, плодо-овощной король столицы. Никто в этом мире ему в этой сфере не создавал конкуренции. Любой прибывший в столицу азербайджанец совершенно точно знал, что как только он начнет работать, надо будет нести свою долю Мирзе. Для этого вовсе не стоило куда-то ехать. Кто-надо сам ежемесячно обходил все торговые точки и собирал дань с соотечественников. Однако неожиданно под старость лет Мирза стал проявлять совершенно непонятный интерес к прямо противоположным сферам деятельности. Все были ошарашены, когда он вдруг купил себе крупнейшую киностудию страны и затем вложился в раскрутку популярной теперь рок-группы. Мося болезненно отнесся к такому вмешательству в его епархию и теперь ночи проводил без сна, думая, как бы ему смешать с дерьмом своего соперника. Впрочем, это не мешало обоим целоваться при встречах и пить за здоровье друг друга на банкетах.

* * *

После проникновенного спича певицы выступление мэра города, Егора Абрамовича Дубовицкого, не казалось чем-то таким уж особенным или губительным для его репутации, чего тот крайне опасался. Мэр появился в зале с пышной свитой и сразу же приветливо распахнул руки для объятия, Вано тоже встал и с распростертыми руками пошел к мэру. Оба обнялись и троекратно по-русскому обычаю расцеловались. Что ж, философски рассудил Моисей, с кем же еще и целоваться мэру, как не с человеком, который привел его в мэрское кресло, заботливо устранил (кого убил, кого купил, а кого и попросту скомпрометировал) всех его возможных противников и соперников.

Глядя на их объятия, Мося пригубил рог с «киндзмараули», того самого вина, которое давят в затерянной в горах деревеньке, и которое на всю страну и весь мир прославило маленькую родину грузин. Винограда этого хватает всего лишь на десять тысяч бутылок ежегодно, а все остальные миллионы декалитров были всего лишь грубой подделкой под гордую марку и одним из основным источников обогащения местной диаспоры.

Рог, который он держал в руке, был изготовлен по специальному заказу и загодя привезен. Он обладал двойным дном с клапаном, который при нажатии поглощал все содержимое, так чтобы никто и не подумал, что пьющий пьет не до дна.

Мэр начал издалека. С той, уже сокрытой под мраком времен романтичной послевоенной поры, когда трое юношей возымели благородную решимость покорить столицу тогдашней советской державы.

— Встреча эта была случайной, кажется, в кино, — с добродушной улыбкой вещал мэр, — и стали они судить да рядить. Как им сделать наш город еще красивее и лучше? Первый из них сказал: люди здесь много работают и почти не отдыхают — давайте веселить их! Второй сказал: люди здесь плохо одеваются — давайте оденем их! И третий сказал: у этих людей нет еды — давайте накормим их! Так они и сделали. И научили всех нас красиво одеваться, веселиться и питаться хорошими… э-э-э витаминами…

* * *

Мэр столицы понимающе переглянулся с Вано и тот согласно закивал. Оба они присутствовали на той памятной встрече «троих кавказских юношей», только происходила она ни в кино, ни в парке, ни в музее, ни в концерте, а в камере следственного изолятора Матросская тишина. Вано «вертел углы» (что на тогдашней фене означало: воровал чемоданы) на Павелецком вокзале, Егор фарцевал товаром, выклянченном у туристов в гостинице «Украина», а Тигран Мурадян был домушником, но «шили» ему лишь скупку краденного, поскольку он был мал годами, не вышел ростом и вообще очень смахивал на пацана-второгодника. Следователь не мог поверить, что этот тощий напуганный ребенок с большими оттопыренными ушами и сливообразными печальными глазищами был главарем банды из шести человек, которая чрезвычайно дерзко и изобретательно планировала все свои проделки.

Всем троим было лет по восемнадцать-двадцать, и они, оказавшись в одной камере с двадцатью матерыми уголовниками решили держаться вместе, чтобы не быть опущенными. Тогда же и состоялся памятный всем троим и вошедший в анналы преступного мира разговор.

— Все, пацаны, — с печалью в голосе сказал Вано, — решился я завязать на хрен. На этом дерьме денег ни шиша не заработаешь. Целый день ищешь как кого бы лопухнуть, а цепанешь угол — там смена белья да дохлая курица. А не с одним фрайером, так с другим завалишься обязательно.

— Вор к таким делам должен относиться философски, — со знанием дела заметил Егор, который был самым образованным среди них, поскольку учился в институте. И пропел популярные куплеты: — «Поворую-перестану, может быть богатым стану…»

— Может, станешь, а может, закончишь жизнь на лесоповале, — буркнул Тигран. — Нет, Вано прав. Но прав в другом. Воровать надо — не вкалывать же идти. Но воровать надо по-другому. По-умному. Ты воруешь у тех, кто тут же бежит ментам жаловаться. «Вай! — вдруг завизжал он по бабьи. — Ограбили меня, товарищ минцанер! Последний чемодан звизданули!» И вся ментура, — он перешел на нормальный голос, — тут же начинает тебя искать. Подербанят бомжей, старух порасспросят — а старухи, они знаешь какие глазастые. Они им и говорят: да видали-миндали, вертелся тут пацанчик черножопенький с носом таким и усиками. И на тебя уже готова ориентировка. В следующий раз ты только шаг ступишь на вокзал, а тебя уже секут. Ты еще ничего не взял, а они уже лапы разинули… Так ведь?

— Ну, в точности! — подтвердил Вано. — А что делать? Как еще воровать надо?

— Нет, ребята, воровать надо так, чтобы тот, кого ты обшманал, потом не пошел на тебя жаловаться.

— Мокруху предлагаешь! — скривился Вано. — Не хляет. За мокруху тут вышак светит.

— Ай-да — нет-э-нет! Не мокруха. На хрен нужно. Я имею в виду, что башли надо брать у тех, кто никогда в жизни в ментуру не побежит.

— Ты что, предлагаешь своих братьев — урков грабить? — шепотом осведомился Егор.

— Ослы вы! — воскликнул Тигран. — Ну, соображайте на раз-два-три, у кого в нашей стране можно деньги взять, а он жаловаться не побежит?

— У… у… у завмага!

— Ну смотря у какого. Который от денег с жиру бесится — того можно и пощипать. Так, думайте дальше.

— У зубных врачей золото есть… Еще-еще…

— Эх вы, сазаны, — засмеялся Тигран. — Да из трех десятков человек, которых мы с ребятами обшманали едва лишь шестеро в ментуру стукнули, а остальные в тряпочку молчат. И сказать тебе почему? Да потому что они ментов больше, чем нас боятся. Взять того же моего дядьку! У него бабки дома прессами по углам валяются. Он такие туфли шьет — «Цебо» там и не лежало.

— Адресок дашь? — небрежно поинтересовался Вано.

— Дурак ты, Вано, — рассердился Тигран. — Ну, гробанешь ты моего дядьку один раз. Потом еще раз придешь — снова гробанешь. На третий раз он переедет на новую квартиру и ищи-свищи его. А тебя найдут по какой-нибудь безделушке, которую ты не по жадности, а скорее по глупости из его квартиры утащишь — и тебя лет на десять упекут как рецидивиста. Нет ты подумай, а ведь по Москве таких сапожников, и портных, и врачей, которые аборты делают — десятки и сотни. И даже тыщи. И грабить их нет надобности. Просто приди, попроси по-хорошему — сами тебе денежки отдадут, да еще и попросят снова прийти.

— Так-таки и попросят? — с иронией переспросил Егор.

— Очень даже попросят, — с убежденностью подтвердил Тигран. — Потому что всем спать спокойно хочется. Взять хотя бы обувщиков. Обуви они шьют много, втихаря по магазинам развозят, налетают и на облавы, и деньги им порой не возвертают, и в ментовскую иногда сучат…

— Так ты что, предлагаешь нам к им в охрану идти? — догадался Вано. — А мне больше нравится другое. Вон Егорка сигаретами фарцует. Люди от них кайф получает. А знающие люди говорят, что от марафета гораздо больший кайф люди ловят — в тыщу, в мильон раз больше кайфуют. Поэтому они за марафет любые башли отдадут.

— Не знаю, — с сомнением протянул Егор, — я вон за одни сигареты как влетел, теперь небось из института исключат… Нет, будь моя воля, я бы у нас в институте шмон навел.

— Среди бедных студентов?

— Студенты разные бывают. Шмон надо наводить среди фарцов. Которые джинсами торгуют, дисками с джазухой, жвачкой… Есть, которые валютой промышляют — они вообще все как боги живут.

— Ну вот, — с одобрением сказал Тигран, — уже соображаешь.

— Послушай, — сказал ему Резо, — если ты такой умный, то почему же ты здесь с нами баланду хлебаешь, а не шашлык в «Арагви» лопаешь?

— А потому что я еще маленький — с некоторым смущением признался Тигран. — Мне еще только-только шестнадцать исполнилось. И вообще я сюда недавно приехал, у меня в этом городе никого знакомых из путевых ребят нету. Вот с одними ишаками связался — и влетел. А что было делать? Жрать хотел, вот и влетел.

— Знаешь, Егор, он умные вещи говорит, — сказал Вано, стукнув приятеля по плечу. — Слышь, Тиграныч, если ты по малолетству раньше меня выйдешь, ты меня найди, а? У меня тут брат Дато. Он тебя к работе пристроит, пока я не выйду. А выйду я — мы с тобой какое-нибудь дельце обмозгуем.

— Меня тоже в свое дело берите, пацаны! — горячо воскликнул Егор, который давно уже зачитывался Бабелем и не переставал примерять на себя лавры Бени Крика. — Сдается мне, что вы двое — самые путевые мужики, которые встречались мне в жизни. И мы этот вшивый городишко еще поставим на уши.

— И завяжем эти ушки бантиком, — подхватил Тигран, горячо пожимая им руки.

Но в этот самый момент пришел вертухай и повел Вано к следователю. Там судьба-индейка вновь доказала, что благоволит прохвостам, поскольку владелец чемодана, сдуру крикнувший «держи вора!» теперь наотрез отказывался и от чемодана и от его содержимого. Оказывается, там нашли несколько золотых безделушек и два отреза твида — видно краденные. И теперь его уже вовсю трясли на Лубянке за другое, гораздо более серьезное дело. Вано же с момента своего ареста не уставал твердить, что просто увидел бесхозный чемодан и, когда его схватили с поличным, нес его в стол находок.

Тиграна и впрямь скоро выпустили по малолетству, а Абрам Самуилович Дубовицкий, узнав об аресте сына, просто позвонил начальнику горотдела милиции, которому лечил зубы, и попросил за непутевого сынишку. Того и выпустили в тот же день, слегка пожурив.

Вскоре трое друзей встретились в гараже у Дато и стали рисовать планы покорения столицы. В этом городе проживало множество людей, которым позарез требовалась опека и защита, и которые ни в коем разе не обратились бы за ней в милицию — фарцовщики, спекулянты, рыночные торговцы, проститутки и наркоманы. И вскоре все они почувствовали, что их оберегают железные лапы Вано и Тиграна — Егор же вскоре откололся от друзей и избрал себе иную стезю. Вместо него пустующую нишу в триумвирате занял как нельзя кстати появившийся Мирза. Он помог обеспечить надежной крышей всех рыночных торговцев. Совершенно новую отрасль деятельности открыл для концерна Мося Фраэрман. Таким образом, вне сферы влияния концерна осталась разве что оборонка, но и ее оказалось возможным прибрать к рукам, если умно контролировать финансовые потоки.

* * *

Красненький зайчик медленно полз по верхним сиденьям спортивной арены, что амфитеатром спускались к полю, на котором буквой П были установлены пиршественные столы. Крохотный, в копеечку размером, он неспешно перепархивал с кресла на кресло, прошелся по пустынным трибунам, быстро миновал зачем-то приглашенный духовой оркестр, на секунду задержался на жирном трясущемся затылке мэра, который продолжал что-то говорить, но проследовал дальше — по скатерти, уставленной закусками и выпивкой. За программу фуршета отвечал некий бодрый старичок Сулико — владелец сети ресторанов грузинской кухни, казино и ночного клуба. Он же в те романтические шестидесятые был владельцем первой чебуречной, которую стали рэкетировать Вано со товарищи. Постепенно они стали вкладывать деньги в его бизнес — и вот результат! — через месяц или около того в Америке должен будет открыться первый в ее истории ресторан грузинской кухни, принадлежащий официально Сулико, а неофициально мафии. Беззубый Сулико не мог насладиться всеми прелестями стола, накрывать который были приглашены лучшие повара столицы, а руководил ими повар-патриарх кормивший еще Сталина. К сожалению попробовать его стряпню сам Сулико не сможет. Зубы его стали частью славной истории клана Марагулия — их ему еще двадцать лет назад выломал рукоятью пистолета совсем еще юный тогда Тамаз Сулаквелидзе, популярно объясняя чебуречнику все прелести работы под их опекой. Поэтому Сулико с немалым сожалением созерцал куски дымящегося мяса молодого барашка, которые ему только что преподнесли во время очередной перемены блюд. Внезапно ему показалось, что сквозь мелко нашинкованную зелень, которой был посыпан шашлык, просачивается кровь — он резко придвинул тарелку к себе. Если шашлык в самом деле подали сырым, то он рисковал лишиться кроме зубов еще и головы… Но это было лишь видение. Какой-то идиот пускал по залу красных зайчиков…

Луч этот исходил из лазерного прицела, привинченного к винтовке с глушителем, которую твердо и уверенно держал в своих руках мужчина в черном обтягивающем тело лыжном костюме. Голову его плотно облегала лыжная шапочка с гребешком, поскольку март был холодный. Мужчина находился на дне стеклянного стакана, подвешенного в центре зала под самой крышей. Под ним качались цирковые трапеции, еще от него отходили несколько тросов, служивших подъему знамен и смене рекламных транспарантов. Завершался «стакан» уже на крыше — башенкой со стеклянным шестигранным шатром.

* * *

«Шестерка» резво развернулась на площади перед дворцом. Ирина вышла из машины и сказала:

— Быстрее доставай камеру!

Оператор вышел из машины и настроил «Бетакам».

— Три-два-начали! — Произнесла Ирина в микрофон. — Дорогие телезрители! Эта передачу мы начинаем совсем не так, как задумывали. Мы начинаем ее уже после того, как отсняли и практически смонтировали весь материал. Мы готовили ее как репортаж с юбилея почетного гражданина нашего города. Этот человек известен всем, он ничуть не стесняется своего имени — имя этому человеку — Мафия. Да, многие газетные и журнальные материалы, появившиеся в последние годы указывают на то, что этот человек стоит за десятками кровавых убийств и злодеяний, сотрясающих наш город. И этот человек не сидит на параше, не жрет тюремную баланду, не пилит дрова на Колыме, нет сейчас он возглавляет банкет в свою честь во Дворце молодежи и принимает поздравления от самых знаменитых личностей нашего города…

* * *

— …и лично вы, дорогой Вано Авессаломович, — прочувствованно завершал мэр, — стали для нашего города и другом, и защитником, и кормильцем! Вашими усилиями и заботой наши юноши становятся мужественными и закаленными!..

«И активно пополняет ряды бандитов и рэкетиров…» — в тон ему пробормотал лейтенант Иващенко.

— Хорошеют и расцветают на глазах наши девушки! — восклицал мэр.

«…которых вы потом продаете в арабские бордели…» — подхватил лейтенант. В наушниках ему отозвалось несколько смешков его коллег, охраняющих покой мероприятия.

— Благодаря вам непрестанно ширится меценатство среди наших банков и торговых фирм…

«… которых вы обложили нещадной данью…»

«Тишина в эфире! Кто там пиз…т?» — строго произнес в наушниках голос майора Зайцева.

Неожиданно ему ответили три слова. Три непечатных слова, которые русские дети выучивают сразу же после слова «мама».

«… твою мать…» — тихо сказал лейтенант Иващенко. И еще раз повторил, но уже чуть громче.

«Лейтенант! — опешил майор. — Вы соображаете, что говорите со старшим по званию?..»

«В зале снайпер, товарищ майор! Ей-Богу, снайпер! Я вижу луч от лазерного прицела. Мамой клянусь, вон он сидит…»

И лейтенант Иващенко, проследивший за движением красного зайчика указал пальцем как ребенок на воздушный шарик на человечье тело, раскорячившееся под куполом арены. Он даже не слышал, что на самом деле истошно выкрикивает эти слова в полной тишине, поскольку отвлеченный его голосом мэр оторвался от своей бумажки и тоже воззрился на него, а потом (по его пальцу) наверх.

И сам юбиляр, услышав этот вопль, совершенно неприлично прервавший речь мэра, резко обернулся в сторону портала, откуда тот доносился. Затем он перевел взгляд на мэра, собираясь видно жестом успокоить его — но мэр не смотрел на него. Он запрокинул голову и уставился носом вверх. И туда же были устремлены взоры всех в этом зале. А там, в вышине, чернело что-то, похожее на гигантскую муху в паутине тросов, в освещенном стеклянном стакане. И эта муха искрилась красным. Совершенно непринужденно рубиновый лучик блеснул прямо в глаза Вано, потом перепрыгнул и преломился в стакане с водкой, которую тот держал в застывшей руке. Затем он скакнул на несколько сантиметров вверх и… Вано будто физически почувствовал, как он уселся на его переносице. Он сморгнул, чувствуя себя совершенно голым и беззащитным под взглядами сотен людей — и увидел как в полусотне метров от него из дула винтовки блеснул огонь.

В те доли секунды, которые потребовались пуле, чтобы долететь до головы Вано и впиться в переносицу между густыми сросшимися бровями, он не успел бы пошевелить и мизинцем. И в то же время перед взором его пронеслись поразительно богатые и насыщенные яркими красками и впечатлениями картины. Он увидел себя крохотным мальчонкой, описавшемся в классе, прямо на уроке — и мальчишки плясали вокруг него, и хохотали, и тыкали в него пальцами; и еще он увидел себя подростком, ворующим со двора соседское белье, развешанное через двор от окна к окну (ох и досталось же ему тогда от родной мамашки); и юношей, впервые познавшим женщину в облике вокзальной проститутки в компании с шестью дружками, которая всех их наградила триппером; и убийцей, когда он впервые купил «вальтер» и пристрелил того козла, подонка, который все никак не хотел отдавать ему деньги, и все тянул и тянул c возвратом долга… как же его звали?.. И еще он увидел себя мужчиной, когда принимал на руки только родившегося красненького сморщенного Тенгизика, какой он был крохотный, какой нежностью и заботой, и гордостью преисполнилось сердце отца при виде наследника… Этих самых мгновений, едва хвативших ему, чтобы еще разик моргнуть, вполне хватило и пуле для того, чтобы преодолеть разделявшие их полторы сотни метров, разворотить ему надбровную дугу, пробить мозг, произведя в нем буквально взрыв, и, выхватив из затылка часть черепа шириной в два кулака вылететь вместе с мозгами и кровью прямо в лица остолбеневших за спиной Вано «секьюрити» из его же частной охранной фирмы.

Зал только ахнул. И пока половина зала лезла правой рукой в левые подмышки за своими пистолетами, снайпер выскочил из стеклянного стакана и, положив руками в черных перчатках свою винтовку, как перекладину, на натянутый трос, быстро-быстро заскользил, буквально понесся по нему вниз и вбок, к стене. И пока две сотни пуль взрывали вдребезги стекло стакана, он все быстрее несся к стеклянной стене зала.

— … здесь мы видим автомобили правительства города, министерства внутренних дел, обороны и иностранных дел! — продолжала неистовствовать Ирина.

— Послушай, Ирк, успокойся, — Здобин опустил камеру, — ну ты что-то совсем разошлась!.. Нельзя же так. Не пропустят твой материал!

— Я тебе сказала — снимай! — в ярости закричала на него журналистка. — Снимай или завтра ищи себе другую работу! Снимай!

Оператор поднял камеру и она застрекотала как раз в тот самый момент, когда в зале перестал слышаться гулкий голос мэра в динамиках. Затем наступила пронзительная тишина, затем еле слышный хлопок, на который моментально ответил шквал выстрелов из пистолетов и автоматов, и вот наконец под грохот канонады под ударом разогнавшегося тела взрывом осколков вылетело наружу целое окно, а само тело, совершив в воздухе двойное сальто, приземлилось на обе ноги возле Ирины.

Мужчина, затянутый в черное, затравленно взглянул на женщину, затем на оператора, подобрал винтовку, упавшую рядом, пробежал мимо них вбок, куда-то за дом, где еще стояли строительные леса и была хорошо замаскированная дыра в заборе. Очевидно, его машина стояла там наготове, поскольку рев мотора раздался буквально спустя секунду после этого, когда из Дворца молодежи повалила толпа. Среди расфранченных гостей были дамы в вечерних платьях и норковых манто, их сшибали с ног, рвали наряды, топтали, повсюду виднелись быкоподобные молодые парни с занесенными вверх наизготовку пистолетами, а кто-то был и с пистолет-пулеметами в руках. Мэр с трудом протискивал свое дородное тело сквозь полуголых визжащих шансонеток, милицейское и эфэсбэшное начальство торопилось к выходу отдавая взаимоисключающие приказы, очень много было людей, которым вдруг срочно потребовалось утереть пот со лба ладонями, локтями или носовыми платками, некоторые просто прятали лица и отворачивались, а их «секьюрити», сопровождая своих господ, отталкивали друг друга, махая перед носами пистолетами. И один вдруг пальнул в воздух, затем раздался еще один выстрел и еще, усилив общий визг и панику — и всех, всех их засняло всевидящее око «Бетакама».

Измайловский гостиничный комплекс. 6:14

Шесть утра. Холодное солнце еще силится подняться над соснами Измайловского парка, а эти женщины уже вышли на работу. Накануне, часов в девять вечера, все они приплелись домой, наскоро обстирали детей, полаялись со своими мужьями и быстренько уснули. И редко кому довелось во сне почувствовать пристраивающееся к ним поудобнее мужнино тело. Поскольку в четыре утра все они поднялись, на скорую руку бросили на сковородки жарить заранее размороженные куриные окорочка, выуживать из бульона полночи проварившуюся картошку, укладывать все это в судки и термосы и бежать к заветной аллейке у правой стены станции метро «Измайловский парк». Там бабы садятся друг напротив друга, образуя этакий живой коридор и предлагая торговцам и прочим командированным, выбирающимся из гостиничного комплекса поесть горяченького. Некоторые просиживают в аллейке всю ночь — авось кому-то вздумается раздобыть горячей закусочки (выпивку-то можно купить в любой палатке, которые россыпью раскинулись вокруг гостиниц, а вот с едой там туговато — одними чипсами сыт не будешь). Но шесть утра — это самое время челноков, отправляющихся на рынки, ближе в девяти появляются торговки контейнерных рынков, к десяти — пойдут офени-коробейники на рынок-вернисаж, а там и начнут подваливать со всех девяти московских вокзалов приезжие, тоже люди небедные, раз могут себе позволить остановиться в гостинице. И каждого на подходе к заветным корпусам встречает дружный женский хор: «Окорочка! Картошка! Окорочочки горяченькие свеженькие жареные! Ка-а-артошечка! А вот кому пирожки с картошечкой! Котлеты-котлетыкотлетыкотлеты…»

В минуты, когда поток прохожих схлынивает, бабы утомленно умолкают. Молчание длится минут пять, десять, они мало общаются между собой, хотя за годы работы узнали друг дружку ближе самых близких родственников. Да и с кем поделиться думами о наболевшем, поговорить о доме-семье, о шалопаях-детях и мужьях-извергах, о скотской жизни нонешней, как не с той, с кем сидишь рядышком по восемнадцать часов в день, и в дождь, и в снег, и на морозе и на солнцепеке? Но они чаще молчат, поскольку за день буквально обалдевают от звуков собственных и соседских выкриков.

Но вот в конце аллеи появляется парень-крепыш в спортивном костюме, на вид кавказец. Но без кепки, и пиджака, а в спортивном костюме и кроссовках, с кожаным рюкзачком за плечами. Он бежит тяжело, спортивной трусцой, чувствуется, что весьма устал от длительной пробежки — и аллейка взрывается приветственными кликами: «Окорочка! Картошка! Окорочка-окорочка горячие, сочные! Картошечка с маслице… котлеты-котлетыкотлетыкотлеты…»

Но на их глазах парень вдруг кидается вперед словно в последнем порыве к финишу. Вот он будто разрывает грудью финишную ленточку — и начинает приплясывать, подпрыгивать, протягивать руки приветствующей его и рукоплескающей ему толпе, становится на колени и целует беговую дорожку. Эта картина кажется женщинам настолько дикой, что они замолкают, а некоторые хватаются за свои судки и корзины, готовые в любой момент, подхватить их пуститься в бегство. Они ко всему приучены, место-то бойкое, базарное, толкучка, она и есть толкучка, тут ведь и стрельба начиналась, и облавы нередки, и пьянь всякая чудить вдруг начнет — да и психов тоже повидать пришлось.

Но Валико, а это был именно он, послав всем воздушные поцелуи, вновь сгибает руки в локтях и спортивным шагом пускается в завершающий забег по направлению к гостинице. Его утренний променад завершен. К этой его дурацкой привычке бегать по утрам ни свет ни заря долго не мог привыкнуть Тамаз, да и Тенгиз все никак не мог взять в толк, как это он после ночных возлияний и бдений в казино ухитряется еще и побегать поутру. Но Валико объяснил ему, что хорошее дыхание — это самый большой кайф, какой только может испытывать человек. Ну, а раз человек — кайфист — то это наш человек!

Корпус «Дельта». 6:30 утра

Гостиница мало-помалу оживала. Заработали лифты, захлопали двери в коридорах. Появился и основной типаж, населяющий Измайлово — озабоченный человек с насупленным испитым лицом, от которого исходит запах перегара, с двумя клетчатыми баулами в руках. Мужчины ли, женщины, какого угодно возраста, русской, азиатской или кавказской национальности — все они походили на родственников, братьев-сестер от одной матери и десятка отцов; на каждом лежал отпечаток заботы о хлебе насущном, желательно с маслицем, и все они разбегались по рынкам.

Валико открыл дверь номера и вошел. Похоже, что сладкая парочка еще и не думала вставать. Пора будить. Он вошел в ванную, не обращая внимание на то, что пластиковый занавес был задернут, и встал к унитазу помочиться.

От того, что он долго сдерживался (не будешь же в самом деле поливать деревца посреди улицы) звонкая струйка теперь дарила незабываемые ощущения. Валико замурлыкал мелодию и вдруг, скосив глаза, обнаружил, что за процессом, которому он предавался, наблюдает еще одна пара глаз — блестящих и насмешливых, принадлежащих миловидной девушке лет двадцати, которая пребывала в наполненной водой ванне и доселе ничем не обнаруживала свое присутствие.

— Ты что здесь делаешь? — спросил Валико.

— А ты как думаешь? Угадай с трех раз! — ответила девушка. Хихикнула и предложила: — Да ты продолжай, а то мочевой пузырь лопнет. Или у тебя началась эрекция? — Она мелодично засмеялась и потянулась. — Уважаю мужчин с устойчивой эрекцией. Вот единственное ваше качество, действительно достойное уважения.

Эта граничащая с идиотизмом глупость взбесила Валико.

— Тогда зачем тебе вообще тратить время на мужчин! — ядовито произнес он. — Обойдись краковской колбасой. У нее всегда эрекция.

Он вышел, сердито стукнув дверью, услышав за спиной ее возмущенное «За собой промывать надо…» — но не вернулся, а вошел в комнату, где дрых Тенгиз и резко растолкал его.

— Слушай, ты вообще где эту лахудру подцепил, а? — спросил он.

— В баре, — невинно отвечал молодой человек. — А что, тебе тоже ее хочется? Ну, пойти, потрахай…

— Нет, у тебя явно все мозги из головы в головку перетекли! — возмутился Валико. — Уже без двадцати семь, нам сейчас будут звонить, а тут эта…

— Успокойся, старик, тут все под контролем, — заверил его Тенгиз, вставая. В эту минуту в комнату вошла девушка из ванной. На голове ее был тюрбан из полотенца, второе полотенце обтягивало ее тело наподобие юбки от плеч до бедер. — Какого хрена ты тут шляешься? — зарычал на нее молодой человек. — Чего вынюхиваешь? Шпионить за нами подослана?

— Да ты чего, Тенг, миленький! — Девушка опешила. — Я просто пошла в туалет, ну заодно и искупнулась. Но я же не могла к тебе грязной ложиться!

— Ты только посмотри на эту обезьяну! — Тенгиз одним рывком сорвал с нее полотенце и взору Валико предстало наверное самое стройное и прекрасное тело из всех, какие он только видел.

Девушка была еще очень молода, не старше восемнадцати лет, груди ее были небольшими и не только не отвисали, но торчали вверх, будто целились в него розовыми кнопочками сосков-пушечек. Без одежды, бижутерии, туфель и грима она казалась совсем ребенком, случайно оказавшимся во взрослой компании.

— Хочешь ее? — спросил Тенгиз у Валико. Тот ничего не ответил, лишь жадно пожирал девушку глазами.

— Зато я его не хочу! — возмущенно воскликнула девушка, вырвала свою руку из руки Тенгиза, быстро подобрала полотенце и прикрылась им, став от этого еще более соблазнительней.

— Почему это ты его не хочешь? Не хочешь, так перехочешь.

— Не захочу, значит не дам!

— Ах ты сука! Так ты тут еще и выеживаешься! — дернув ее за руку, молодой резко притянул ее к себе и, схватив за волосы, задрал ей голову, так что она завизжала от боли. — Какого хрена ты тут выпендриваешься как муха на гавне. Чего, думаешь, если ты сейчас под него не ляжешь, я тебе денег дам? Ни хрена ты от меня не получишь!

— Мне твои деньги не нужны! — со слезами на глазах отвечала девушка. — Я тут не ради денег, а только ради тебя.

— А я тебе на хрен усрался?

— Я… я люблю тебя, а ты…

— Че-во?.. — поморщился Тенгиз. — Лю-ю-блю… блю… блю…

— А тебе не шлюха какая-нибудь! — выкрикнула девушка и, получив крепкую пощечину, горько зарыдала.

Эти слезы вывели Валико из себя.

— Ну ты, фуцин! — заорал он на Тенгиза. — Ты что, хрен отрастил — мужчиной себя почувствовал? Дай ей столько денег, сколько обещал и пошли. А она пускай сидит здесь еще пару часов и забудет, что нас видела.

В расстроенных чувствах Тенгиз, почувствовавший, что его унизили, но еще не понимал как, вынул из кармана брюк стодолларовую бумажку, секунду подумал, потом выдернул еще одну и протянул девушке.

— Вообще-то в этой гостинице крайняя такса — сотка, — пояснил он Валико.

— Мне не нужны твои деньги! — прошептала девушка, отвернувшись.

— Ну ладно, сука, раз так, я дам тебе еще сотку, только не делай такую физию, как будто…

— Я пошла с тобой не ради денег! — твердо заявила девушка. — Я сделала это только ради тебя. Ты видно ничего не помнишь, как ты со мной танцевал, и какие слова говорил, а я… Я тебе поверила! Я подумала, что ты — тот единственный парень, которого я ждала всю жизнь…

В комнате повисло неловкое молчание. Тенгиз, весь шарм которого сводился к стандартному набору острот и анекдотов (их вполне хватало на то, чтобы увести с дискотеки какую-нибудь разбитную студентку или стриптизершу из ночного клуба) почувствовал себя не в своей тарелке. До сей поры никто не отказывался от его денег. Этот вопрос неожиданно как-то сам по себе вставал поутру после ночных утех и страстных поцелуев. «Кстати, миленький, — внезапно спохватывалась кинозвездочка с крохотными брильянтиками в ушах, садясь в свою ярко-алую «хонду», — ты мне не подкинешь денежку, в автосервис заскочить? Что-то у меня инжектор чихает, мастер говорил…» «Тэнгии-и-и-с, — шептала поутру грациозная балеринка из Большого, водя по его обнаженному плечу тонким, манящим, точно жалящим язычком, — мне пора-а-а на занятия. Помнишь, я тебе говорила про маму? Ну, что ей надо лекарства купить…» У другой оказывались проблемы с оплатой учебы, приобретением платьев, духов, лечения папы, сестры, подруги… Как правило все эти проблемы укладывались в скромную для Тенгиза сумму — сотню, ну, две долларов. Сейчас же он почувствовал себя даже до некоторой степени обманутым. Девушка была как девушка, в смысле, не девственница, но и не крутая профессионалка. Конечно, вначале они потанцевали, он немножко попудрил ей мозги, она посмеялась и отправилась с ним в постель без каких-либо рассуждений о смысле жизни. Они прекрасно провели вдвоем ночь…

— Ну, и как тебя зовут? — поинтересовался Тенгиз.

— Лю… Люла… — сквозь слезы прошептала та.

— Люла?

— Нет, Люда.

— Угу, значит Люда. И давно ты, Люда, промышляешь в этой гостинице?

— Я вообще не промышляю, я сюда просто приехала. В театральный поступать.

— Ага, значит, артистка.

— Я вообще-то пою. Я бы хотела стать певицей. Но… мне бы хотелось еще научиться держаться на сцене.

— И поэтому ты живешь в гостинице и ходишь в училище?

— Ну ты что? Откуда у меня деньги на гостиницу? — искренне поразилась она. — Я живу у подруги, работаю в театральных и киношных массовках, готовлюсь к поступлению… А сюда нас с подругой пригласил один ее парень. Он пришел с приятелем и повели нас в казино. А что тут такого, я молодая девушка, не могу же я вечно в четырех стенах сидеть. Ну, мы и пошли. А они как уселись эту рулетку вертеть, так совсем про нас с Нинкой забыли. Ну, мы и пошли с ней попрыгать в кабак, там музыка живая. А потом я тебя увидела… и подумала — вот и он, мой Сильвестр Сталлоне…

Из глаз девушки вновь потекли слезы, но Тенгиз уже не сердился. Он пальцами утер с ее щек соленые дорожки и взъерошил волосы. Стоя перед ним на коленях, девушка поглядела на него каким-то особенным, собачьи-преданным взглядом, в котором светились и надежда, и любовь, и что-то еще, трудовыразимое. И Тенгиз притянул к себе ее голову, и кратко чмокнул ее в губы, потом поцеловал повторно, еще раз, и наконец их уста слились в таком долгом и страстном поцелуе, что Валико почувствовал себя в этой комнате явно лишним и поспешил выйти и прикрыть за собой дверь.

Как он и ожидал, одним поцелуем они не ограничились.

Когда Тенгиз вышел из спальни и с каменным лицом проследовал мимо него в ванну, Валико не отрывался от пейзажа, расстилавшегося за окном. Спустя минуту из ванной послышался град ругательств.

Валико обернулся и увидел, что Тенгиз входит в комнату, брезгливо неся за антенну сотовый телефон, с которого капали на ковролин капли и ручейки мыльной воды.

— Какая б… оставила в ванной воду? И положила телефон на краю!

— Вот насчет б… — это ты в самый раз, — язвительно отвечал Валико.

Разъяренный Тенгиз с тем же вопросом направился в спальню, откуда вскоре послышался его возмущенный голос, робкие оправдания девушки, затем звук пощечины и звуки рыданий. После этого Тенгиз принялся ее утешать. Рыдания стали на миг чуть погромче, и неожиданно переросли в глухой стон, затем повторились… и стали повторяться чаще…

Валико схватился за волосы. Поистине, у этого юноши мозги расположены где-то в другом месте. Сейчас эти типы начнут звонить, а их «моторолой» хоть гвозди заколачивай.

И они позвонили. В спальне запищал пейджер. Валико вошел и нажал кнопку, стараясь не глядеть на два обнаженных тела, сплетшиеся, фырчащие и кряхтящие, словно в упорной борьбе за первенство.

«У вас 5 минут чтоб нарисоваться» — значилось на экранчике.

Тенгиз уставился на протянутый ему пейджер мутными от кайфа глазами и тряхнул головой, чтобы согнать наваждение.

— Скажи им… скажи им, чтобы подождали… — только и смог пролепетать он.

— Поздно, Дуся, вы полюбили вора… — огрызнулся Валико и, зайдя к кровати с другой стороны, выдернул из-под недовольно вздрогнувшего женского тела подушку, а вместе с подушкой вывалился Тенгизов пистолет — увесистая «беретта» калибра 9 мм.

Увидев, на чем она занималась любовью, Люда тихо вскрикнула, но Валико выразительно приложил палец к губам. Уходя, он крепко шлепнул счастливого любовника по заднице и предупредил, что в его распоряжении ровно десять минут.

Он зашел на стоянку, провожаемый недобрым ворчанием трех шелудивых псов самой редкостной окраски, и двинулся прямо к замеченному им ночью трейлеру с известным ему номером на торце фуры. Валико подошел к кабине и взялся было за ручку дверцы, но медлил открывать.

— Чего стоишь? — спросил за его спиной человек, взгляд которого он почувствовал шестым чувством. — Можешь и вторую руку поднять.

Валико покосился на него. Чеченец с короткой бородкой и маузером в руке стоял в недосягаемости от попыток сопротивляться. Маузер, словно попавший сюда со съемок фильма «Белое солнце пустыни», был способен сделать в человеческом теле дырку диаметром в стакан.

Валико выронил сумку и, подняв вторую руку, оперся о дверцу кабины. С другой стороны кабины вышел договязый водила с монтировкой в руке.

— Что за питичка к нам пирлетел? — спросил он.

— Думаю, что мент, — заявил Абди. — У меня на ментов очень хороший нюх.

— Да? Ты — мент? — поинтересовался Григорий.

— Я такой же мент, как ты китаец! — раздраженный бросил ему Валико. — Слушай, ты мне на пейджер звонил, я и пришел-да! На хрен тогда звонил?

— Я звонил не тебе, — отрезал Абди. — Кто тебя прислал?

— Сын Вано. Тенгиз. Он сейчас сам подойдет. И хули ты меня держишь здесь, как лашпекта, с поднятыми руками? Чтобы первый же увидевший нас козел в «контору» стукнул?

— Ты пришел на чужую встречу, — заявил Абди. — Я звонил — телефон не отвечал. На пейджер позвонил — ты прискакал. Пароля не знаешь. Имен не знаешь. Я имею полное право тебя здесь положить и сваливать.

— Давай, вали-вали! — засмеялся Валико. — Ты свободно по Москве ездишь только потому, что мы вас прикрываем. А на звонок не ответили потому, что мобильник утопили.

— Как утопили?

— В ванной утопили, блин!

— А почему другие ваши телефоны не отвечают?! — разозлился чеченец. — Где Вано? Где Дато? Где все?

— А я только за свой телефон отвечаю, — отрывисто пролаял в ответ Валико.

— Ну ладно, пацаны, успокойтесь вы, честное слово… — начал утихомиривать их Григорий и нечаянно встал между двумя спорщиками.

Валико моментально обернулся, перехватил его руку с монтировкой и одной рукой прижал шею долговязого водителя, который таким образом стал прекрасным щитом между ним и чеченцем. Другой рукой он извлек «беретту» и навел на Абди.

— Клади оружие! — заорал он, — Иначе я его сейчас пристрелю.

— Да стреляй сколько хочешь, — рассмеялся тот, — такого добра тут много на свалках валяется. А вот я если выстрелю, я вас обоих насквозь прошибу. И тебя уложу. И его.

— Послушай! — возмутился Григорий. — Такой вещь не говори, Абди, ведь мы с тобой один хлеб-соль кушали, как ты можешь такие слова в мой адрес говорить, вай! Не понимаю! Слушай, — обратился он к Валико, — правильно говорят, что эти чеченцы как волки. У них и на знамени волк нарисован…

— А вы осетинские горные козлы! — взбеленился Абди. — И вас надо не стрелять, а резать как козлов…

— Вай, Абди, зачем шумишь! — в бурную ткань их беседы вплелся со стороны ленивый и небрежный голос. — Что вы по-человечески разговаривать не умеете? Кричите тут, ворон пугаете…

Полуавтоматическая винтовка Драгунова в руках подходившего к ним Тенгиза казалась игрушечным, почти декоративным сувениром.

— Ну, давай, давай, что ты тут стоишь как памятник Горгасали, — прикрикнул он на чеченца, — Вытянул свою пукалку и стоит. Ты — что, ее из музея Ленина скоммуниздил-да?

— Вот что, — утихомирившись, чеченец сунул маузер за пояс, — мы с твоим паханом так не договаривались. Все должно быть четко! Я позвонил, ты ответил, башли принес, товар забрал. Базар есть? Базара нет! А ты сначала на меня ростовских напускаешь, потом хрен знает кого посылаешь…

Валико отпустил Григория и с улыбкой извинения возвратил ему монтировку. Тот плюнул и пошел в кабину за свое рабочее место.

— Каких еще ростовских, — нахмурился Тенгиз. — Тебе же был обеспечен спокойный проезд до Москвы. Мы же тебе все прогарантировали…

— Это ты мне тоже прогарантировал? — издевательски поинтересовался Абди, указав на следы пуль на кабине и контейнере. Один явственный след виднелся на топливном баке. — Слава Аллаху, что у этих сволочей мелкашечный пистолет был, а то твой товар уже ушел бы туда, на юг. Ты мне за это еще двадцать процентов прибавишь, потому что это от вас нас кто-то просучил. Вот эти номера были на их машинах, видишь? — Абди дал ему бумажку с записанными номерами. — Одну машину с тремя кашкалдаками я уже к Аллаху отправил. Теперь вторую найдешь и с сам с ними разберешься.

— Ладно, — пробормотал Тенгиз, пряча в карман бумажку, — разберемся.

— Хочешь — разбирайся, не хочешь — не разбирайся, мой не дело, — парировал Абди, — а я свой дело сделал, базу привез, башли — получим. Пока башли не увижу, говорить не буду. А получу — съездишь к папе и мне еще двадцать процент привезешь.

— Ты кончай меня лечить, борода! — окрысился Тенгиз. — Че ты мне тут про проценты свои сраные талдычишь? Ты что не знал, что твоя работа с риском связана? Или ты думал, что цветочки в Москву повез? Короче, я пришел — играй по моим правилам. Сначала товар примем, бабки сколько надо тебе дадим, об остальном пускай твои старшие с нашими старшими договариваются. А то начал здесь процент-мроцент! Давай, поехали!

— Башли на стол или я никуда не поеду! — уперся чеченец.

— Так, давай сумку! — велел Тенгиз Валико. — Расстегни ее!

Валико положил сумку на ступеньку автомобиля и расстегнул ее. От горы запечатанных банковскими ленточками пачек стодолларовых банкнот у него опять зарябило в глазах.

Абди полез в сумку рукой и перелистал одну из пачек.

— Еще надо посмотреть, что это за деньги, — проворчал он.

— А-да, натуральные! — заверил его Тенгиз, — Весь вечер с мы ребятами их рисовали, всю ночь раскрашивали, все утро на батарее сушили. До места доедем — ты их получишь.

— Нет, братишка, мы договаривались по-другому, — заявил чеченец, выхватывая из подмышки автомат «борс» и передергивая затвор. — Сначала я заберу деньги. Проверю их и посчитаю. Потом я уточню условия и позвоню тебе.

Теперь он стоял прямо напротив Тенгиза и Валико буквально в трех шагах от них, и дуло его автомата глядело прямо им в глаза. А затем он услышал звонкий женский голос:

— Ну ты, азик, пушку-то положь!

— Я не азик, я Абди… — проблеял чеченец.

— А… все вы азики! — заявила Люда, выходя из-за машины. Вытянутыми вперед руками она держала «кольт спешиэл» — любимую машинку Тенгиза, которую тот вечно носил на ноге в специальной фирменной кобуре, точно такой же, как у его любимого киногероя — Кобры.

— Нет, ты — точно идиот! — по-грузински сказал Валико и резким движением отобрал автомат у чеченца. — Что нам с ним теперь сделать?

— Сделай так, чтобы он больше не возникал по меньшей мере с полчасика, пока будем ехать.

— Ты слышал? — спросил Валико у Абди. Тот кивнул. В следующую секунду тот резко схватил его за загривок и с силой ударил головой о дверь «Супермаза». Кабина жалобно загудела — на двери возникла вмятина. Распахнув дверь, Валико двумя руками (за штаны и за шиворот) забросил бесчувственное тело Абди в кабину. Увидев своего напарника в таком состоянии, Григорий почувствовал себя до некоторой степени отомщенным и рассыпался в благодарностях.

Вскоре трейлер вырулил со стоянки на улицу. Его уже поджидал джип «Сузуки-самурай», поморгал ему задними поворотниками и машины двинулись к Шелковскому шоссе по Проектируемому проезду.

Справа и слева по улицам тек сплошной людской поток. Одна часть тысяч людей с баулами равномерно двигалась к рынкам, другая — также равномерно и неспешно брела с них. Повсюду разгружались фуры и «Газели», носильщики с кипами товара пересекали проезд, сновали под колесами грузовиков и легковушек, повсюду поминутно останавливались такси и частники, то выгружая народ, то принимая клиентов. Джип продвигался на первой скорости, за ним в отдалении маячил «Супермаз».

— Ты что — не понимаешь, что делаешь? — сурово как мальчишку отчитывал Тенгиза сидевший за рулем джипа Валико. Люда сидела за ними — на заднем сиденье и глазела по сторонам. Разговор велся по-грузински. — Ты не соображаешь, что она теперь — лишний свидетель, с которым надо что-то делать? А если она нас в ментовскую сдаст?

— Послушай! — окрысился Тенгиз. — В этой девушке я уверен больше чем в самом себе. Это первая женщина в жизни, кроме моей матери, к которой я испытываю какие-то чувства. К тому же, если бы не она, мы бы сейчас валялись на той стоянке с пулями в башке. Потому что деньги просто так я чеченцу никогда не отдал бы.

— Так что — между старшими уговор был деньги вперед, а ты не послушался!? — изумился Валико. — Вай-да-дан-вай! Слушай, Валико, раз старшие так договариваются — слушайся их-да!

— Послушай, я тоже не младенец, и у меня есть право голоса на совете…

«Вай-вай! — думал Валико, яростно сигналя чуть не въехавшей в них «Газели». — Что бабы делают с человеком! Бог ее знает, откуда она появилась — еще полчаса назад он предлагал мне ею попользоваться — а теперь он готов на нее молиться, как на икону какую-нибудь…»

— И все равно ты должен был ее оставить там! — сказал он вслух. — Незачем было тащить ее с нами.

— Она сама напросилась. Как увидела пистолет, так и сказала: «Хочу, мол, погибнуть вместе с тобой!» Ну, я ее и взял для подстраховки.

— А теперь для подстраховки выгрузи ее и пусть катится к маме…

— Подожди, я обещал ее в одно место свозить. Она посидит в машине, а мы там быстро управимся.

«Ну как еще назвать такого человека?» — внутренне возопил Валико, но вслух только шумно вздохнул.

Щелковка была забита транспортом в обе стороны. Милиция и автоинспекторы проверяли все подряд легковые машины, обыскивали водителей и пассажиров, перетряхивали багажники, обшаривали салоны.

— Что они озверели с утра? — скрипнул зубами Валико. Под ложечкой у него неприятно засосало — начни их обыскивать, с их-то арсеналом, и не помогут никакие спецномера.

— Видать прикнокали кого-то ночью темной, — рассмеялся Тенгиз. — Банкира какого-нибудь взорвали или фрайера какого отстрелили

— Жизнь показывает, что фрайеров в этой стране не отстреливают. Их Бог хранит. Отстреливают тут серьезных и деловых ребят.

— Козлов отстреливают! — авторитетно заявил Тенгиз. — Потому что подставились. Настоящий охотник опасность горбом чувствует и не подставляется.

К счастью им не пришлось выезжать на само шоссе, где их неминуемо бы тормознули, достаточно было пересечь его и углубиться в пересечение заводских и складских улочек, изобилующих лужами и залитых жирной грязью, в которую легковушки проваливались по самые оси, мир обезличенных бетонных стен и торцов ангаров, не имевших ни названий, ни указателей, ни номеров.

Люди, видевшие Москву из окон такси и экскурсионных автобусов, бродившие по центральным улицам с их ресторанами, соборами, торговыми центрами, шикарными офисами фирм, посещавшие многочисленные исторические места и памятники — они не видели Москвы. Красота занимает всего лишь процентов десять всех городских площадей. Всю остальную ее площадь составляют необъятные пустыри, утыканные однообразными семнадцатиэтажными ульями, так называемые «спальные районы», а также невероятной протяженности кварталы, сплошь застроенные гаражами, ангарами и складами, пустыри и трущобы, заводские дворы и свалки, гигантские пустые пространства, огороженные тщательно побеленными стенами. Иногда такие стены тянутся на многие километры и поверху их бежит колючая проволока. С трудом можно установить, что конкретно здесь находится и кому именно принадлежит. Имея точный адрес, можно плутать часами в поисках нужного склада. Там вполне можно организовать портативное кладбище лохов, цех по розливу подпольной водки, хранить контрабанду или штамповать без лицензии сидюки, словом ускользать от карающей руки Закона долгое, очень долгое время. Хотя и не вечность. Поскольку необозримость пространства во время все же не переходит.

Один из таких дворов некая фирма, работавшая на клан Марагулия, арендовала в свое время под склад контрабанды. Но сейчас поставки временно были перенесены на другой склад, а этот Вано зарезервировал под прием иного товара. Теперь Валико понимал какого. Склад был устроен на площадке над обрывом, который выходил прямиком на кольцевую автодорогу. Неподалеку на МКАД выходило и Щелковское шоссе, от которого ответвлялось несколько замысловатых развязок — понять куда ты выедешь, если будешь следовать указаниям стрелок, мог только уравновешенный, обладающий недюжинным абстрактным мышлением человек.

Подъехав к воротам, которые по внешнему виду не открывались со времен первой мировой войны, Тенгиз ткнул кнопку на ручном пульте вроде телевизионного. Ворота бесшумно отъехали в сторону.

Валико, не заезжая внутрь, отогнал джип в сторону от ворот и поставил на обочине. Тенгиз показал «Супермазу», чтобы заезжал в ворота и попросил Люду обождать его в джипе минут десять-пятнадцать.

— А если я замечу что-нибудь подозрительное? — волнуясь, спросила она.

— Деточка моя, — Тенгиз ласково пошлепал ее по щеке и поцеловал, — люди с которыми я работаю, проколов не допускают.

Фура остановилась во дворе, заросшим сухой крапивой и травой. Тут и там из зарослей вонючки и груд мусора высились ископаемые проржавелые останки каких-то диковинных железных монстров. Это был двор какого-то заброшенного хозяйства или совхоза, рядом с длиннющим полуразрушенным сараем.

Чеченец вышел первым, держась за голову и осматриваясь по сторонам. Валико вытащил свой пистолет и вошел с чеченцем в открытую дверь сарая.

Внутри было достаточно света, проходящего через большие щели в стенах. Сарай был пуст. Валико поднялся по лестнице на чердак и осмотрел его.

— Здесь никого, — сказал он, спускаясь вниз. Они вышли, и Абди помахал рукою водителю, что все в порядке и он может заводить в сарай фуру. Водитель принялся совершать по двору сложный маневр, пытаясь загнать торец фуры прямиком в двери сарая.

Тенгиз и Валико стояли рядом и наблюдали, за ним. Они не могли не отдать должное его водительскому искусству. Развернуться на пятачке и подать стоящую буквой «Г» машину прямиком в ангар было посложнее, чем, стоя спиной к баскетбольному кольцу, кинуть мяч и попасть точно в сетку. У него это получилось с первого раза. Затем они смотрели, как Григорий снимает пломбу и открывает задние двери фуры. Сумка с деньгами стояла между ними. Внутри фура была вся завалена объемистыми баулами, обмотанными серым скотчем.

— Тридцать шестой ищи! — велел Абди. Григорий полез внутрь фуры, подсвечивая себе фонариком и минуты через три пропихнул наружу тюк.

Чеченец извлек из кармана финку, вспорол мешок, наружу выпростались поношенные джинсы, потом мятый белый пиджак, мужская розовая сорочка. Он терпеливо выбрасывал все это наружу, потом в сердцах раскроил тюк вместе с вещами напополам — и из тюка посыпались килограммовые пакеты с серым порошком.

Тенгиз постукал ногой один из пакетов и заявил:

— Похоже на низкосортный цемент.

— А ты попробуй! — предложил поставщик.

Тенгиз посмотрел на Валико.

— Я в этих делах не шарю, — ответил тот.

Тогда молодой человек сам взял у Абди нож и аккуратно надрезал край одного из пакетов и взял горку порошка на кончике ножа.

Для того, чтобы проверить качество метадона, у него были с собой лакмус и пробирки с реактивами. Однако он применил не менее точный, но опасный способ проверки. Он поднес кончик ножа ко рту и лизнул порошок.

И сразу же на него нахлынули почти забытые воспоминания — этот горький вяжущий вкус напомнил ему запретные юношеские бдения в подвалах и на тусовках, детские шалости с пентоталом и эфедрином, потом были марочки, и лишь когда Вано обнаружил, что его сынок балуется героином, он забил тревогу и немедленно отправил мальчика (было ему тогда четырнадцать лет) на лечение в Швецию. В Щвеции ребенка лечили именно метадоном, долго-долго снимали с иглы, отучали от психологической зависимости от наркотиков. Он оказался достаточно сильной личностью для того, чтобы излечиться. Он излечился почти полностью. Почти. Никто не знал, что мечта о наркотиках была самой заветной в жизни этого крепкого, атлетически сложенного молодого человека. Сильнее этой мечты был только страх перед родным отцом, который собственноручно зарезал его друга, бескорыстно делившегося с Тенгом наркотиками и пообещал, что точно так же поступит и с сыном, если тот будет повторно уличен в употреблении наркотиков. Поэтому Тенгиз глубоко похоронил свою заветную мечту, уложил на дно самого заветного тайника своей души, но внутренне готовил себя к тому, что однажды этот тайник раскроет перед ним свои заветные сокровища.

Метадон… Изобретение гитлеровских врачей — создан специально по приказу наркомана-Геринга, когда англичане перекрыли традиционные каналы поставки опия. Заветное утешение человеку, лишившегося героина — и в то же время действующий в десятки раз продолжительнее его. Забавно, что его можно даже растворять в воде и пить, хотя это лишь слегка утихомиривает ломку. Но если кольнуться им, то наслаждение длится долго… не несколько часов как от героина, а сутки и сутки… Мечтательно закатив глаза, Тенгиз утвердительно кивнул головой. Пока он «под колпаком», никто не должен не только знать — но даже догадываться о его мечте.

— Давай следующий! — сказал он. По его указанию Валико оттащил пакеты с наркотиком в сторону и аккуратно сложил. Всего было десять пакетов. Десять килограммов. Десять тысяч граммов. В розничной продаже по 200 долларов за грамм. Но паханы будут продавать его оптом, хватит и по сотне. Итак, только что, подсчитал Валико, он собственноручно перенес из угла в угол миллион баксов. А всего фура доставила старику Марагулия сто миллионов. Славный подарочек за жизнь какого-то грузина. Или не просто какого-то, но вполне достойного и влиятельного грузина — пусть так, но все равно, что-то получается многовато. Если учесть, что в теле каждого человека находится в среднем пять литров крови, то получается по двадцать тысяч зеленых за каждую каплю крови (если принять каплю равной одному миллилитру). Вах! Все равно многовато…

— Сорок второй! — сказал чеченец. Осетин вновь полез внутрь, посвечивая фонариком.

Чеченец сказал:

— Пора считать деньги.

Тенгиз приглашающе стукнул ногой по сумке.

И в это мгновение Валико краем глаза заметил во дворе постороннее движение. Он прильнул к щели в стене. Там не должно было находиться никого, никого, и ворота оставались запертыми. Но они все же появились — с десяток человек в камуфляжной форме и в черных масках. Они сыпались со стен, на которые быстро вскарабкивались по перекидным лесенкам, и бежали к ним, в бронежилетах и автоматами наперевес.

Он только и успел сказал Тенгизу: «Шухер!»

Фура перекрыла доступ внутрь склада, но омоновцы (или руоповцы, кто их разберет) кинулись вниз, между колесами фуры, вверх — через кабину, по крыше фургона, с боков в пространство ангара.

Так бы им и пропадать — никто не успел среагировать на тех ментов, кто сумел проползти по крыше фуры под притолоку ворот, если бы чеченец не схватился за свой «борс», который Валико ему честно вернул, а Тенгиз не заколошматил из полуавтоматической десантной винтовки. Отступая, чеченец начал поливать огнем фуру и все пространство вокруг нее — с краев, снизу и сверху. Своим огнем, отступая, ему помогали Тенгиз и Валико. Шофер Григорий, получив пулю в живот, скорчился на полу под колесами.

— Отходим! — приказал Тенгиз. — Это подстава.

— А как же этот? — Валико указал на чеченца, который один принял отчаянный бой насмерть.

— Пусть прикрывает, — скривился Тенгиз. — Он свои деньги за риск получил.

В дальнем углу склада оказался маленький железный люк, откинув который они оказались в бетонированной трубе диаметром с человеческий рост. С одного ее конца метрах с двадцати от них ярко светило солнце. Выбежав наружу, Валико убедился, что прямо перед ними расстилается кишащая автомобилями кольцевая автодорога, а у обочины их дожидается родной джип «судзуки». Его капот был открыт и белокурая девушка деловито изучала внутренности машины.

— Послушай, а она как здесь оказалась? — спросил Валико, пока они сбегали вниз по оврагу.

— Она здесь потому, что я ее так попросил. Я так и сказал: если ты услышишь стрельбу, шум, гам, отгони машину вон туда и жди нас.

— А как ты узнал, что она водит машину?

— Спросил!

Теперь они уже поднимались вверх по откосу оврага, и шоссе было в считанных метрах от них.

— Слушай! — сказал другу Валико. — Ну, а если бы ты не подцепил бы ее, если бы она тебе так не понравилась, если бы ты подцепил другую, которая не умеет водить машину, что бы мы тогда делали?

— Вах! — сказал Тенгиз. — Большое дело. Пошли бы пешком.

В машине он обнял и поцеловал Люду, которая ответила ему страстным поцелуем. Валико сел за руль.

— Куда едем? — спросил он.

— Поехали к Мимино. Надо посидеть, подумать, решить как быть дальше. Явно они нам устроили подставу. Но кто, как и почему?

МКАД-ЮГ. 12:00

Это придорожное кафе не имело никакого отношения к герою популярного фильма Данелия, кроме одного, содержал ее грузин Кето, и жарил он своим посетителям цыплят табака. Один из обедающих как-то раз увидел упаковку и спросил: «Ай Кето, что Мимино этих кур голландских к тебе привозил?» Все бывшие тогда в кафе рассмеялись, а прозвище к хозяину кафе так и прилипло.

Увидев знакомый джип, Мимино выбежал встречать дорогих гостей. Они сели за отгороженный с одного боку стол, своего рода кабинетик. Мимино принес хозяину радиотелефон (а семейству Марагулия и принадлежал, собственно, этот ресторанчик, как и сотни многих других придорожных ресторанчиков на всех дорогах при въезде в столицу и выезде из ее пределов). Тенгиз набрал один номер. Тот не отвечал. Потом другой — та же история.

В этот момент стоявший возле них Мимино выглянул в зал и позвал Тенгиза:

— Батоно Тенгиз, там батоно Вано по телевизору показывают.

— Ну-ка, ну-ка… Сделай погромче…

Тенгиз, Люда и Валико вышли из-за стола и встали напротив телевизора, установленного над барной стойкой как раз в тот момент, когда бармен прибавил звук. Во весь экран красовалась яркая цветная фотография улыбающегося Вано с букетом цветов в руках. Фотография была сделана год назад на вручении Вано музыкальной премии своего имени. Но услышанное совершенно не вязалось с этой праздничной фотографией.

— … трагически погиб на банкете в честь своего юбилея, — сказала Марианна Шмуткова. — Предполагается, что он был убит снайпером во время тоста. Вано Марагулия был видным деятелем отечественного спорта, — она читала по бумажке, заботливо подсунутой ей кем-то, — основателем партии защиты прав тюремщиков…. простите заключенных… э-э-э… видным меценатом, покровителем культуры… — Затем она решительно отложила в сторону бумажку и сказала, глядя прямо в кадр: — А сейчас режиссер сообщает мне, что готов репортаж с места события из подмосковной Балашихе,

— Перед вами здание дворца Молодежи, где сегодня ночью произошло зверское заказное убийство известного всей стране человека — Вано Марагулия. — заявила миловидная молодая женщина, стоя на фоне треугольных окон и лиловых колонн. — К сожалению, силами нашей доблестной милиции у нас конфисковали пленку, на которой был заснят сам убийца. Однако у нас и без этого осталось достаточно материала об этой памятной ночи. Ни для кого в нашем городе не секрет, что Вано Марагулия давно подозревался в связях с мафией. Как нам сообщили в ФСБ, против него были заведены дела по обвинениям в организации торговли наркотиками, руководстве организованными преступными группами и отмывании грязных денег…

До той минуты стоявший остолбенело, Тенгиз вдруг зашатался, Валико поддержал его, чтобы он не упал, но тот и не думал падать, а выхватил свой «спешиэл» и разрядил всю обойму в экран телевизора. От того только хлынуло пламя да брызнули осколки стекла. Редкие посетители кафе попадали на пол. Затем он, пошатываясь, вышел из кафе, приговаривая:

— Ах ты подлая сука! Ну, я тебя найду…

Валико поймал молодого человека уже на шоссе, когда он выходил на встречу стремительно несущимся автомобилям, повернул к «самураю». Там их догнала Люда и сунула Тенгизу записку, несколько раз повторила: «Ты позвони, слышишь? Только обязательно позвони!»

Выруливая на дорогу, Валико в зеркальце заднего вида подсмотрел, как она метрах в сорока от них подходит к краю шоссе и небрежно слегка отводит в сторону от тела вытянутую руку. Там оттопырены буквально два пальца, со стороны и не скажешь, что она «голосует». Отчего-то это не очень понравилось Валико. Может, жест этот показался ему слишком уж профессиональным. Не таким ли жестом тормозят машины клиентов московские проститутки на «уголке» у «Метрополя»?

14 марта. Москва. Спорткомплекс «Зарядье». 9:20

Слегка пробежавшись по утру по территории теннисного корта и там же приняв душ и переодевшись, Егор Абрамыч отказался от партии в теннис и, погрузив свое большое и грузное тело в лимузин, велел ехать в мэрию. Ни в церковь, ни на кладбище провожать своего старого друга он ехать не собирался, слава Богу, город и так потратился на этих похороны и в финансовом и в моральном отношении более чем достаточно. Без малого тридцать лет прошло с тех далеких деньков, когда он, московский студентик оказался в одной камере с двумя кавказскими уголовниками. Папаша тогда вытащил его, но науки хватило на всю оставшуюся жизнь.

— Это ж ведь не твой мир, Жоржик! — ласково убеждал он сына. — Ну, разве ты — русский, чтобы сидеть на параше и хлебать баланду? И что в ней хорошего, не понимаю. Ну, разумеется, среди нашего народа тоже всегда были подвижники, фанатики, коммунисты, но тюрьма для них не была любимым видом спорта, а скорее необходимым периодом отдыха и раздумий средь бурной повседневной жизни.

— Но папа, поверь, я тоже вовсе не стремился в тюрьму, — со смешком отвечал Егорушка.

— Нет, ты стремился туда, и ты-таки туда попал. Зачем тебе надо было светиться по всему институту с этими проклятыми сигаретами и жувачкой? Ты что — офэня? Я так понимаю, что ты молодой парень, тебе нужны деньги на карман, чтобы сводить в кино этих своих жутких деревенских девиц, но ты же ведь еще и играешь в карты с шулерами. Так научись делать фокусы, выработай ловкость рук, засунь пять тузов в рукав, потом садись и играй, но только не забудь, что после выигрыша ты окажешься у них на пэре! А пойдешь с ними воровать, так они же потом тебя и сдадут. А сказать тебе почему? Да потому что ты всегда будешь чужим в их мире — раз, среди их нации — два. Да посмотри на себя, ты ведь не создан для того, чтобы быть уголовником. Евреи вообще не уголовники по натуре.

— Но папа, а Беня Крик, — вяло защищался сынок, — а этот американец Нудли…

— В каждом народе есть выродки. Почему среди русских почти нет сапожников, зато полно деревянных изб и бараков? Потому что сапоги лучше шьют армяне и ассирийцы. У русских лучше получается махать топором и лопатой. А мы должны заниматься деньгами, сын мой, как итальянцы песнями, французы — гастрономией, а англичане — морем.

— Что мне тогда, идти на факультет бухучета? Я же ни черта не понимаю в математике.

— Во-первых, там не математика, а арифметика. А во-вторых, легче всего сделать деньги на твоей специальности — на строительстве.

И папа объяснил сыну, что в точности так же, как он, зубной техник, заявляет государству одно количество приобретаемого золота и сделанных из него зубов, а делает впятеро больше, и строитель-прораб, имея одно количество цемента и песка, может продать его дважды и трижды и за совершенно чумовые деньги. Тем более легко это делалось в стране, где любой рабочий, начальник любого цеха и завода только и мечтали, как бы побольше украсть у рабоче-крестьянского государства. Разумеется, и тут оставался риск сесть в тюрягу. Но тут ты по крайней мере знал за что садился. Это тебе не за фарцованную жвачку сесть, не за чемодан сворованный. Для хороших «чистых» клиентов у государства были свои комфортабельные лагеря. А для того, чтобы не сесть, надо было делиться с теми, кто тебя покрывал. И сынок, вдохновленный папиной наукой, перевелся на вечерний, и пошел на стройку к одному папиному клиенту. Вначале был учетчиком, потом помощником прораба, к пятому курсу уже сам был готовым прорабом, два армейских года строил дачи генералам, весь генштаб за ним охотился, потому что у Егорки такие проекты были уникальные, не дачки, а «венецианские палаццо в мавританском стиле», как говорил один маршал.

Одно время Егор всерьез подумывал остаться в военно-инженерных войсках, поскольку связи у него к концу службы были обалденные, деньги крутились немерянные, а учета никакого вообще не существовало. На каждую дачку он заказывал вдвое и втрое больше материалов, чем требовалось и отправлял их «налево» таким же дачникам и за наличный расчет. Однако в ту пору случился некий громкий процесс, который военная прокуратура возбудила против одного такого же деятеля, полковника, правда, тот был по хозяйственной части и сплавлял налево продовольствие. Когда Егор узнал, сколько тому впаяли, он счел за лучшее дембельнуться, но со званием и с благодарностями по службе. С армейских лет осталась у него еще и некая заветная записная книжечка, благодаря которой он держал всех этих генералов в кулаке, и которые, он это твердо знал, будут теперь всегда и во всем поддерживать все его начинания.

Не раз выходили на Егорку и старые его дружки по камере, Вано и Тигран, но он был слишком занят для того, чтобы тратить время на какой-то там рэкет и бандитизм. Он открывал для них столы в ресторанах, оплачивал девочек, бронировал номера в гостиницах для прибывающих курьеров, но сам в преступный бизнес не лез до тех пор, пока не открылась возможность легализовать собственные, одному ему ведомым путем нажитые капиталы. Он к тому времени был уже в горсовете, занимался отводом земель под строительство. Он-то и объяснил Вано какой «клондайк» сейчас к ним грядет в виде ежедневно возникающих контейнерных продуктовых рынков. Спустя короткое время во взаимоотношениях торговца и бандита наступила разительная перемена: примитивный рэкет сменился обычной платой за аренду контейнера. Правда, плата была грабительской, далеко превышающей все разумные пределы, но и прибыль торговца все же была изрядная. А то, что в конечном итоге за все приходилось расплачиваться бедолагам-москвичам, никого не волновало. «В конце концов, за удовольствие жить и работать в таком чудесном городе можно приплатить», — сказал Егор в своей речи на открытии роскошного бизнес-центра на Якиманке. Западные бизнесмены с кислыми физиономиями вяло похлопали этой сентенции: за такие деньги они могли бы оплачивать вдвое большую площадь где-нибудь в Лондоне.

И все-таки… все таки это было жутко. В глазах у Егора до сих пор стояла эта чудовищная картина — красненький зайчик-лучик, примостившийся на носу у Вано, плавно смещается к переносице, сидит там ровно одно мгновение, потом на этом месте оказывается маленькая черная дырочка, и затем до боли знакомая голова вдруг взрывается ало-белым фонтаном крови и ошметков мозгов… А потом начинается настоящий ад — грохот выстрелов, смертоносный шквал пуль, проливной дождь стеклянных осколков (ведь стеклянный стакан, в котором сидел убийца, находился прямо над головой мэра!). Он поежился. Усилить охрану, что ли? Так ведь не поможет. Главное — понять: за что? Вычислить — кто? Дубовицкий терялся в догадках, не в силах понять, у кого поднялась рука на столь чудовищное и бессмысленное преступление.

Да, Вано, без сомнения, был бандитом номер один в стране, он был основателем отечественного рэкета и главой столичной мафии, заказчиком нескольких десятков громких убийств, насильником и грабителем, но разве за одно это можно убивать человека? Стрелять в него было все равно, что стрелять в папу римского — католиков от этого меньше не станет, и церковь не ослабеет, а только еще более сплотится.

И ведь бессмысленно увеличивать охрану, ставить на лимузин броню, менять маршруты, летать вертолетами — случай с Вано лишний раз и со всей очевидностью доказывал, что если тебя захотят убить, то убьют, где бы ты ни находился, влепят в тебя пулю, гранату, подложат бомбу, сунут нож… Будь ты среди толпы людей, в каменном бункере, за бронированным стеклом — охотник всегда имеет перед тобой преимущество, просто потому что он — охотник, а ты — дичь.

14 марта. Москва, Колонный зал дома Союза. 11:30

Моисей Фраэрман, народный артист, лауреат и депутат (по кличке Мося, Фраер, Франт, и Мошэ) стоял у гроба своего старинного и закадычного друга и, не стыдясь своих слез, слушал последнюю речь выступавшего. На отпевание, которое он, Мося, расстарался и организовал в самом лучшем и самом красивом зале страны было много народа. Правда, на этот раз здесь почти не было всего того расфранченного бомонда, который был на юбилее у живого Вано, но мертвого Вано пришли почтить многие из тех, о существовании кого он и не знал, а знал бы — побрезговал бы подать руку. Это был, по меткому выражению Федота Шелкового, «парад блатных и нищих». Нищих было и впрямь многовато, со всех папертей Москвы, что ли съехались?.. Но они не портили общей картины — море цветов, громадный цветной портрет у входа, масса свечек, непрерывно играемые реквиемы, почетный караул у входа — все создавало такое впечатление, что здесь хоронят не вора в законе, заказчика десятков убийств и главу наркомафии, а по меньшей мере министра государственного ранга, главу одной из важнейших отраслей народного хозяйства. Хотя, кто его знает, может, так оно и было, в последнее время Вано намекал, что его просят инвестировать средства в промышленность некоторые весьма и весьма влиятельные лица в правительстве.

«Да, да, — говорил оратор у гроба. — Вано умер совсем молодым. Но это — прекрасная смерть. Он умер как настоящий… (выступающий избегал терминов слов «вор», или «авторитет») словом, как мужчина, пал на поле битвы, сложил голову не от старости и болезней, а как истинный джигит, во время набега, от пули достойного соперника. Теперь его родственники объявят кровную месть его врагам и не успокоятся, пока не отомстят…»

«А вот в этом ни черта-то хорошего по настоящему и нету, — подумал с тоской Мося. — Война банд — это взрывы, поджоги, похищения, расстрелы невинных и посторонних, это страшно… Но это и закономерно. Когда какая-нибудь громоздкая структура перерастает саму себя, она стремится разделиться. Вот так развалились под бременем собственного гигантизма империи Александра Македонского и Тамерлана, Австро-Венгрия и Советский Союз, лопнули Тверьуниверсалбанк, Уралмашзавод, теперь вот настала очередь организации Вано Батумского».

А ведь Моисей давно предупреждал друга, что тот ведет чересчур уж светский образ жизни. Кой черт понес его в эту политику? Для чего ему потребовалось организовывать собственную партию, когда он и так мог на свои деньги купить любого депутата? Моисей, наверное, как никто другой сознавал, как много врагов было у покойного Батума. Его убийц можно было искать и среди родственников тех, кого он устранил со своего пути, идя к власти. И среди членов «сходки», среди беспрекословно подчинявшихся ему паханов было много и давно недовольных распределением прибылей и попранием основных воровских «понятий». Еще бы, что за бред — общаковские деньги ложатся в банк под проценты? Но ведь это же неприкосновенно, это святое для любого истинно правоверного вора! Или — утопить, подставить под ментовскую дубинку своего же брата-вора. Если тебе кто-то из своих не нравится: забей с ним стрелку, договорись честь по чести, не понял он — убей его, но не в ментуру же сдавать! А Вано полагал, что дешевле расправляться с собственными друзьями руками Закона, чьи услуги он весьма щедро оплачивал. Словом, не любили Вано в своей среде. Но мог его заказать и кто-то из людей в погонах, которые давно жили на его взятки и которых он порой чересчур крепко прижимал… Вызвали из воинской части молодца, «отличника боевой и политической», дали ему чистенький ствол и сказали: «попадешь — вот тебе и дембель!» Однако существовали и некие таинственные высшие государственные сферы, в кои Мося был не вхож, однако оттуда до него доносились слухи о существовании некоего «Черного эскадрона», отряда из полусотни профессиональных диверсантов, подготовленных по указанию Андропова в недрах старой госбезопасности специально для устранения неугодных государственных деятелей за рубежом. Теперь новый президент мог решить воспользоваться их услугами для того, чтобы убрать с политической сцены неугодных ему деятелей, произвести, выражаясь модным нынче словом, «зачистку».

От этой мысли и от осознания того, что и он в любой момент может оказаться на мушке у киллера, Мося Фраэрман поежился и втянул голову в воротник. Хотя что он, лично он, Мося, плохого в своей жизни и кому сделал? Разве он кого-нибудь когда-нибудь заказал? Разве торговал наркотой или растлевал молодежь? Впрочем, если и растлевал, то совершеннолетних и с их полного на то согласия. Некоторые просто мечтали прыгнуть к нему в постель, лишь бы подпустил их на телеконкурс, где он был ведущим. Ну да, есть у него фирмы и магазины, но за это сейчас не убивают. Ну да, знается он с блатными, а кто сейчас не знается? Вся страна под крышей…

Началось отпевание. Печально было то, что не приехал католикос-патриарх, но пришел худенький грузинский попик из церковушки что возле их постпредства, и они с митрополитом (патриарх тоже сказался больным) весьма дружно отслужили панихиду. Хотя всем было известно, что покойник при жизни своей бурной ни в сон ни в чох не веровал, если и бывал в церквах, то лишь чтобы покрасоваться перед телекамерами возле патриарха, который при слухе о том, что Вано готов подарить матери-церкви еще одного упитанного златого тельца живо прощался со всеми своими болезнями и бежал его благословлять.

Впрочем, с Богом у Вано были взаимоотношения примерно такие же, как с начальником городской милиции — почтительно-предупредительные. Желая подстраховаться на случай того, что «там все же что-то есть» Вано не снимал золотого массивного креста, висевшего на цепи старинной работы, увешал всю свою резиденцию иконами, даже в сауне, хотя упорно путал какой же рукой надо креститься, поскольку правой привык держать либо рюмку, либо свечку.

В этом отношении Моисей Фраэрман был гораздо более последовательным. Как только еврейства перестали стесняться, он тут же начал ходить в синагогу и даже выучил несколько слов на иврите, организовал конгресс еврейской культуры и был инициатором грандиозного проекта постройки Храма всех народов. В этом величественном проекте стоимостью в пять миллиардов долларов должно было быть пять приделов, каждый из которых должен был быть изукрашен в соответствии с требованиями каждой из великих мировых религий, и в каждом из приделов в дни великих празднеств должны были одновременно служить свои службы раввин, кюре, мулла, поп и лама… Не проект, а сказка! Уже и архитектурное решение было готово, и придворный скульптор мэрии великий Самвел Ассатиани сотворил грандиозный макет бронзовой скульптуры Творца, и деньги на нулевой цикл были спущены из бюджета, и «Манхэттен-Бэнк» готовил ссуду под залог Красной площади. И Егорушка Дубовицкий уже мысленно клал себе в карман свой перспективный миллиард, на который хотел купить себе остров в Эгейском море. И тут заупрямились попы! Они, видишь ли, посчитали для себя неуместным одновременно служить службы своим богам, который на самом-то деле по большому счету един. Поистине, почем опиум для народа?

В полдень гроб погрузили на катафалк и процессия направилась на кладбище. Похороны Вано Марагулия вылились в пышное празднество, одно из самых заметных в истории города.

Венки из живых цветов несли по центру города на протяжении двух километров. Потом их перегрузили и доставили на кладбище на одиннадцати похоронных фургонах. Лимузины и «Икарусы», везшие участников похорон, растянулись на добрый десяток городских кварталов. Со всех краев понаехали «законники» и «авторитеты», своих делегатов прислали екатеринбургцы, тамбовцы, питерцы; солнцевские выставили делегатов аж от тринадцати бригад. На кладбище, расположенном в центре города, где хоронили героев страны, маршалов и писателей (где в глубине души надеялся быть похороненным и сам Мося), стояло плотное кольцо оцепления, конная милиция и патрули, было море венков и цветов, казалось вся белокаменная собралась для того, чтобы проводить одного из самых непутевых своих сыновей. Тут были венки от Думы, мэрии, было множество артистов, писателей, политиков, государственных деятелей.

Москва. Ваганьковское кладбище. 12:15

— Беомать! — увидев эту грандиозную процессию протянул в изумлении лейтенант Иващенко. — Надо ж, блин! Гагарина, наверно так не хоронили.

— Хоронили, Леш, — подхватил куривший рядом с ним его коллега из Тамбова лейтенант Вася Кленов. — Именно так его и хоронили. Долетался.

— Все правильно, — подтвердил, стоявший неподалеку насупив брови, начальник опергруппы майор Игорь Манилов. — Страна должна знать своих героев. В своем роде Вано Марагулия был уникальной личностью. Это был просто настоящий Сталин криминального мира. Под его неусыпным оком преступность в Москве еще удавалось сдерживать в каких-то рамках. Что будет теперь, после него — я об этом боюсь даже подумать. Ну, так, ребята, рассредоточились и пасем наших авторитетов, снимаем, кто, с кем, о чем. В семь оперативка.

С одной стороны Алексей был рад и горд тем, что ему доверили работу в опергруппе по раскрытию этого громкого, грандиозного, и даже, как выразился генерал Корольков, «эпохального» убийства. С другой стороны он понимал, до какой же степени малы и эфемерны шансы найти киллера. Месяца через два-три местное начальство спохватится: а что же здесь делает этот орловский рысак и отправит его обратно на родную Орловщину, крутить хвосты местной братве, выявлять самогонщиков да воевать с цыганятами, которые нахально торгуют марафетом прямо в городском парке. Хотя в деле этом было множество случайностей. Одной из них было то, что три дня назад, выпрыгнув в окошко вслед за киллером он столкнулся с Мирей Дарк, его любимой кинозвездой, которой он грезил с малолетства, по полсотни раз сбегал с уроков смотреть фильмы про Фантомаса и ревновал ее к Жану Марэ. А увидев ее уже в зрелости в новом фильме расстроился — постарела старушка за двадцать-то истекших с фантомасовых дней лет. И тут вдруг перед ним стоит она, молоденькая, беленькая, красивенькая, заиндивевшая на ночном нешуточном морозце, смотрит на него своими волшебными глазами и с надеждой и мольбой во взоре, поднося ему шарик микрофона, спрашивает:

— Скажите, что там произошло?

— Бандита убили! — отрывисто выкрикнул он. — Вы видели куда он побежал?

— Да, он скрылся за забором, сел в машину и поехал во-он туда! Кого убили?

— Да грузина этого.

— Вано Марагулия! — не веря своим ушам, спросила Ирина Надеждина, а это была именно она.

И в этот момент из парадных ворот повалили люди.

— Снимай! Снимай! — закричала Ирина и, вытянув в руке микрофон, понеслась наперерез толпе. Ее тут же смели. Какой-то верзила из охранной фирмы двумя руками оттолкнул ее в сторону, так что она отлетела и неминуемо бы упала, если бы вдруг не оказалась в объятиях поймавшего ее лейтенанта. Тот прижал ее к себе и стоял так минуты две, покуда поток не схлынул.

Руки у него были крепкие, словно стальные, и держал он ее бережно, не столько за талию, сколько за ребра, почти что за бюст. Но ей это прикосновение не было неприятно. Скорее наоборот, в сердце ее поселилось спокойствие и уверенность в том, что отныне ничего такого кошмарного вроде стычки со златозубым на «тойоте» больше в ее жизни не произойдет.

И тут вдруг неожиданно для самого лейтенант поцеловал ее, совсем по детски, в щеку. Ирина, никогда и нигде не терявшая головы, отстранилась от него, обернулась и спросила:

— Вы — что, с ума сошли?

— Простите, — смешался лейтенант, — но вы похожи на мою любимую киноактрису.

— Ну да, знаю, на Мирей Матье. Меня даже в ее фильм приглашали. Но это ведь не повод лезть ко мне с поцелуями.

— Простите, — покраснел лейтенант. — Это произошло против моей воли.

— Отснял? — спросила Ирина у Здобина.

— Ну да, снимешь тут, — отозвался тот. — Ты гляди, что творится.

А творилось вокруг поистине нечто невообразимое. Повсюду люди грузились в свои лимузины и иномарки и поспешно покидали место недавнего торжества, ревели моторы, пищали мобильники, сотни голосов говорили и кричали одновременно.

— Послушайте, — с надеждой спросил лейтенант, — а может, вы и убийцу засняли?

— Ну разумеется засняли! — гордо сказал оператор. — Буквально с двух метров!

— Отдайте мне пленку, — потребовал лейтенант.

— Чего?

— Отдайте пленку! Это вещественное доказательство. — Лейтенант Иващенко протянул руку к камере, но тут в него со спины вцепилась Ирина.

Стряхнув ее одним движением плеча, как медведь стряхивает вцепившуюся в него собаку, он выхватил из рук Здобина камеру, открыл ее, выхватил кассету — и тут на него насели с двух сторон. Оператор и его репортерша принялись лупить его руками и ногами. Иващенко могло бы прийтись совсем худо, если бы вдруг не раздался громкий начальственный окрик:

— Лейтенант! Орловский, как вас там, Иванько!

— Иващенко! Слушаюсь товарищ полковник!

Его непосредственный начальник полковник Ковалев смотрел на него своими глазами навыкате. Рядом с ним стоял какой-то штатский низкого роста, но с явной армейской выправкой.

— Почему покинули пост?

— Бросился задерживать убийцу, товарищ майор.

— Задержали?

— Никак нет, но нашел вещдок — вот на эту пленку его засняли с расстояния двух метров.

— Молодцом! — воскликнул штатский, выхватывая из его рук видеокассету. — Майор, пиши рапорт, представим парня к награде.

— Но подождите, послушайте! — воскликнула Ирина. — Вы не имеете никакого права! Это наша кассета, на ней записан наш репортаж, у нас сейчас эфир в конце концов.

— Ага, — штатский остановился на полуобороте, что-то соображая, — так вы своими глазами видели убийцу?

— Ну да, конечно.

— И видели куда он побежал?

— Вон туда. За забор. Затем оттуда раздался звук отъезжающей машины.

— Так. — соображал штатский. — Не вводите нас в заблуждение! Он просто не мог туда поехать. Вот же Горьковское шоссе, единственная дорога на Москву. Мы его и перекрыли. Может, вы с ним в сгороре и пытаетесь ввести следствие в заблуждение? Ты что-нибудь понимаешь, полковник?

Ковалев почесал в затылке.

— В принципе там есть проселок, выводящий на Щелковку.

— Так какого же хрена ты молчал! — разозлился штатский. — Значит так, перекрыть Щелковское шоссе в обе стороны. Большое, огромное вам спасибо барышня, и вам спасибо, молодой человек, правда, придется вас обоих задержать до выяснения…

Штатский оказался муровским генералом Саблиным. По его приказу и на Щелковском шоссе сразу же ввели план «перехват», однако ни там, ни на Горьковском не нашли ни подозрительных, ни бесхозных машин.

— Кстати, — сказал он в ту же ночь на оперативке у начальника горотдела, когда пытались вычислить преступника по горячим следам. — Есть у Ковалева один толковый паренек. Киллера, правда, не поймал, малого не хватило, зато пленочку вот эту обнаружил. Хорошо бы усилить опергруппу талантливой молодежью.

— Усилим, — сказал его заспанный заместитель, делая галочку в своем блокноте. — Шеф сказал в восемь утра пресс-конференцию устроить. Выступите?

— Выступим раз надо, — усмехнулся Саблин. — Раз начальство велит, мы им и спляшем, и споем. У нас ведь не работа, а все тридцать три удовольствия…

Так он и сказал окружившим его журналистам на вопрос «Что вы испытываете при мысли о том, что вам придется распутывать такое сложное и загадочное преступление?»

— Удовольствие! — заявил он с отеческой улыбкой. И пояснил: — Истинное удовольствие я испытываю всегда, когда сталкиваюсь в настоящим профессионализмом в чем бы то ни было. В литературе. В искусстве. В ремесле. И в преступлении. Совершивший это преступное деяние, кем бы он ни был, является профессионалом высочайшего класса. Он не оставил нам ни единого следа, ни единой зацепки, ни отпечатка пальцев, ни окурка, ни плевка — и даже винтовку с собой прихватил. Честно скажу, приятно иметь дело с таким профессионалом. Правда, у нас все же оказались некоторые следы (генерал имел ввиду капли масла на земле, да отпечатки протекторов на цементе, где стояла машина), но это чисто оперативная информация, разглашать которую я не имею права. Все силы столичной милиции и других регионов брошены на поиски заказчиков и исполнителей этого кровавого и беспримерного по своей дерзости убийства. К сожалению, могу предположить с точностью девяносто девять процентов лишь одно — непосредственные исполнители преступного заказа, скорее всего, уже мертвы.

Ирина Надеждина не присутствовала на этой достопамятной пресс-конференции, поскольку уже давала показания в Лефортовской тюрьме. Содержали ее в одной камере с проститутками, детоубийцами и квартирными аферистками.

* * *

Проехавшись по центру столицы, поразив обывателей своей пышностью, силой, сплоченностью и влиятельностью криминальные похороны достигли своего апогея на кладбище. Несколько часов звучали поминальные речи. Матерые воры, убийцы и рэкетиры плакали, не стесняясь своих слез, будто прощались с родным отцом. Хотя было там много и простых горожан, присоединившихся к процессии просто из любопытства. Толпа была значительно разбавлена милиционерами в штатском и репортерами. Правда фото- и видеосъемку запретили, но скрытых камер было много. Репортеры газет и телевидения удерживались на почтительном расстоянии сердитыми постовыми.

Фраэрман подумал, что в свои пятьдесят девять он выглядит намного моложе и гораздо лучше, чем многие присутствующие здесь его ровесники и коллеги по преступному бизнесу. Некоторые из них уже в сорок лет выглядят полными развалинами. А все почему? Потому что не бросают привычек своей забубенной юности. Кто водку глушит стаканами, кто гергерыча всласть колет, иные на девок запали и «виагрой» травятся, ночами с девок не слезают, а потом сандалии откидывают… А вот он следит за своим здоровьем. Уже в сорок лет он отказался от выпивки и мясного. Трудно было поначалу, но к счастью в этом мире кроме мяса есть много калорийной и вкусной пищи: спаржа, артишоки, моллюски, морской гребешок, лососина, устрицы… Он установил над собой самоконтроль. Пил только немного вина, разбавленного водой, обычно перед обедом. Не курил. У него в доме был оборудован превосходный спортзал с тренажерами и бассейном. Его жена больше не интересовалась половой жизнью, но и Мосю уже не тянуло на постельные подвиги с каждой что подвернется. Слава богу, сейчас ему было достаточно открыть журнал «ТВ&Кино-ревю» и ткнуть пальцем в любую приглянувшуюся физиономию, и ее (его) к нему доставят в течение часа. Не потребуется даже охраны и лимузина. Сам (сама) прискачет, как только узнает, что его (ее) желает видеть сам великий Фраэрман. Однако он в отличие от покойного Вано не сластолюбив, и чтобы удовлетворить свою мужскую потребность, ему вполне хватает двух девушек, одна виолончелистка из консерватории, другая студентка из Гнесинского (и той, и другой он оплачивал квартиры и платил вполне щедрую зарплату, чтобы они пока не думали о замужестве и вовремя делали аборты). Жил он на даче, в лесу, у озера и ежедневно совершал моцион: прогуливался, дышал лесным воздухом перед завтраком и вторично перед сном.

Моисей Фраэрман всегда был привлекательным человеком и с годами не обзавелся пивным брюхом, а только слегка раздобрел, что только подчеркивало его крепкое здоровье. Ему еще не стыдно было показаться на пляже в компании с молоденькой студенткой — еще вполне сходил не за дедушку, а за папу. И что единственное по настоящему огорчало его в этой жизни — это чрезмерное внимание к собственной персоне со стороны посторонних и в частности прессы, внимание, которое было логически необходимой добавкой ко всему его образу жизни. С одной стороны всенародная слава приятно тешила душу, придавала значимость его персоне. И вообще, для чего он в свое время шел на сцену? Плох тот артист, который не мечтает стать «народным» или «заслуженным». Но слава славе рознь, и Мося как никто другой понимал, что в большей части устремленных на него взглядов сквозит не восхищение, а зависть и ирония. С одной стороны, ему на это было наплевать. Но с другой… Мог же кто-то из таких вот фанатиков-правдоискателей нацелить роковой ствол на светлую голову несчастного Вано?

* * *

Гроб с телом Вано Марагулия был установлен между могилой великого врача, который своим подвижническим трудом завоевал любовь московской бедноты еще до революции и юноши-летчика, который протаранил фашистский «юнкерс», несший груз смертоносных бомб на столицу. Моисей Фраэрман стоял у гроба в узком кругу родственников: вдовы Вано, его брата, мужа сестры и сына. Он был уверен, что его горе глубже, чем у них.

Фраэрман обернулся и посмотрел на Тенгиза Марагулия, стоящего рядом с матерью. Глаза юноши были полны слез. Ему было приятно видеть, что тот плачет. Хорошему, любящему сыну не грех поплакать на могиле отца, это не признак слабости, а скорее дань чувствам. Фраэрман желал бы, чтобы его сын тоже плакал о нем, когда он умрет. Но, к несчастью, у него родными были только две дочери, уже взрослые, а приемный сын, Олег, хоть и оставался правой рукой отца, был все же не родной, и с годами становился все более секретарем, чем сыном.

* * *

Подошедший к молодому человеку низкорослый мужчина с безволосым, морщинистым, как печеное яблоко, лицом и черными, прилизанными, словно облитыми смолой волосами, взял его за локоть, и, когда тот обернулся, обменялся ним сочувственным рукопожатием.

— Дядя Мирза… — со слезами в голосе сказал Тенгиз.

Тот поднес палец к губам и с постным лицом устремил глаза на гроб. Мирза подошел специально, как только увидел, что молодой человек привел на похороны отца какую-то чужую девку. Подойдя поближе, он сумел подробно ее разглядеть. Миловидное русское личико, заплаканный печальный взор, макияж крайне умеренный, но все же есть. Черное резко контрастирует с белоснежной кожей ее лица, рук — Господи, неужели он вздумал привести на похороны родного отца одну из своих шлюх? Силы небесные! Мирза был потрясен. И не только он. Он видел осуждающие взгляды окружающих, каменное лицо матери Тенгиза, насупленные брови Дато, слеза висела на его крупном щетинистом носу, похожая на соплю… Поистине Вано сейчас переворачивается в гробу…

* * *

Ростовский авторитет Александр Буров по кличке Санька-Бурый закончил последние слова своей речи, настолько уснащенной лагерной феней, что не сидевший в тюрьме человек вряд ли смог бы его понять. Один Бог знает сколько еще продлятся эти клятые похороны…

Да, приходилось констатировать, что хотя Тенгиз и был хорошим сыном и частенько папаша давал ему «порулить», по-настоящему он не был ни достаточно мудр, ни достаточно силен. И его появление на похоронах отца с этой лахудрой лишний раз доказывает, что корабль Марагулия остался без капитана. Какой вывод из этого следует сделать маленькому еврею? Скоро начнется дележка. И делить будут не деньги, а отрасли. Сферы влияния. Может быть, регионы. И в этой связи труднее всего придется вам, Моисей Лазаревич. Потому что вы научили этих Япончиков отмывать деньги, учреждать банки и консорциумы, играть на бирже и переводить деньги за рубеж. Огромная часть общака прошла через ваши талантливые пальцы, голуба, композитор вы наш, и растворилась в недвижимости на Майями, превратилась в некий уютный замок в Испании, универмаг в центре Сингапура, легла уставным капиталом в банчике на атолле Паго-Паго, стала стадом скаковых лошадей, платой за обучение дочек в Оксфорде и компенсировали провалившиеся гастроли вашего мюзик-холла на Тихоокеанском побережье США. И первым вопрос об этом поставит Булгахтер. И поставит он этот вопрос ни перед кем иным, как перед Тиграном Мурадяном. Последний сегодня не присутствует, может, правда, смотрит репортаж о похоронах из своей камеры по телевизору. Бутырка отсюда недалеко, так что когда обсуждали маршрут, которым должен был проезжать траурный кортеж, некоторые горячие головы предлагали даже проехать мимо тюрьмы и в момент проезда всем машинам кортежа засигналить и зажечь фары…

«Идея блестящая, но Вано бы ее не одобрил, — тихо, но твердо заявил им Мося. — Ни к чему вам привлекать излишнее внимание к Мурадику.» А про себя он сказал, что подобная выходка станет прямым намеком на то, что именно Мурадик по выходу из тюряги займет главенствующее место в бандитской иерархии. А это было еще ой как спорно!

Почтенный Тигран Суреныч влетел в тюрьму три года тому назад и все из-за того что не слушал его, Мосиных, советов. Тебе же говорили, дурень старый, забудь ты о своем проклятом прошлом, о том, что ты вор в законе, обо всяких там блатных «понятиях» и «законе зоны». Ты уже перерос все это, ты — банкир, учредитель холдинга, глава корпорации, чать, несолидно тебе на джипе по городу носиться, козлов отстреливать. Нет же, мало того, что носится, но еще и людей сбивает, еще и с места происшествия удирает, еще и гаишную машину задевает, так что она с места в кювет, еще и гаишное начальство в ней оказывается. И начинаются гонки по всему городу, как в голливудском фильме — со стрельбой, перевернутыми машинами, автоматными очередями, но все гораздо кровавее, грубее, грязнее и совершенно не киногенично, потому что все же не в Голливуде все это поставлено, а живьем — безо всяких дублей. И тут уж как ни пытались титулованные адвокаты доказать, что Мурадик ни грамма не пил, а если и пил, то за рулем не сидел, а если и сидел, то другой машины, а если и этой, то никакой погони не было, он оказался просто в состоянии аффекта и мчался по зову души на дачу, где умирала его старушка-мать… — гаишники как один уперлись рогом и в случае оправдания лихача-убийцы пообещали организовать грандиозную забастовку. И чуть было не организовали. Так что бедняге дали-таки пять лет, хотя и обещали скостить треть срока за примерное поведение. Черт бы его побрал, а какое еще может быть у него поведение, сидючи в персональной камере с телевизором, холодильником и мобильником под рукой? Иногда, правда, когда в тюрьме происходят проверки, его переводят в общую камеру, а его апартаменты вновь превращаются в то, чем были призваны служить изначально — комнату отдыха и политпросвещения работников охраны.

Моисей Фраэрман не был бандитом в полном смысле этого слова, он никогда не совершал никаких налетов, не грабил сберкасс и квартир, он в жизни не держал в руке оружия, разве что газовик поносил одно время, когда это было модно. Однако он варился в среде бандитов, он делал один с ними бизнес, имел долю в их бизнесе и, как следствие, одну с ними философию и психологию. Более того, он обладал одним из крупнейших состояний в стране и прекрасно сознавал, что всем этим он обязан своим связям с бандитами. Он вдруг увидел, что безвременно ушедший Вано уступил свое место именно ему, Мосе. Возможно, конечно, что ему некоторое время придется делить власть с Мурадиком, но тот даже если скоро выйдет из тюрьмы, снова по глупости и недалекости своей куда-нибудь влетит. И тут уже хлопать ушами будет нельзя. Мося готов был ждать своего часа с безграничным терпением. Он знал, что если проявит твердость и гибкость, то в скором времени приобретет неограниченную власть. Но для этого ему потребуется обзавестись когортой преторианцев, которые пойдут за него в огонь и в воду. Впрочем, у него есть своя частная охранная фирма, в которой работают такие головорезы, что будь здоров. Есть еще бригады, которые «пасут» музыкальные киоски города, их тоже человек тридцать… или пятьдесят. Хватит ли этого, чтобы контролировать город? Весь этот город?

Хотя Тигран в общем-то был другом Мосиного детства и никогда ничего плохого ему не делал. Разве что однажды позарился на его премию и прислал тех самых двух бандитов, с которых началось сотрудничество Моси с мафией. Потом уж пришел сам, повинился, распили мировую, набросал список тех, кого можно было начать рэкетировать — и дело закрутилось. Поэтому Мося предпочитал подождать и посмотреть, что произойдет. Но он понимал, что во всех группировках города есть люди, которые работали на Вано и с нетерпением ждали конца этой опеки. Они делились с Вано своими доходами с продажи наркоты, женского тела, контрабанды, левой водки, сидюков, шмоток. Они не были намерены ждать. Они рвались к самостоятельности, к безграничной власти над своим бизнесом. И если Вано они панически боялись, то его родственники их не пугали. В любом случае Мося должен быть настороже. Страх перед Вано был вполне оправдан, долгие тридцать лет он вел с криминальным миром столицы самую настоящую войну, гораздо более жестокую и бескомпромиссную, чем вела милиция, поскольку та все же отрабатывала свои грошовые зарплаты во имя светлого будущего всего человечества. А он, Вано, благодаря этой войне имел миллиарды добрых, старых, полновесных хоть и деревянных рублей и воевал за светлое будущее своего семейства.

На этой войне каждый из них терял своих людей в войнах с местными «шишкарями», «паханами» и «буграми», каждый из которых располагал своей более или менее крутой бандой с большим или меньшим количеством стволов. Вано потерял своего старшего сына и племянника, Тигран Мурадян, который так никогда и не женился — дядю, который вообще ни в чем не был виноват и мирно шил себе сапоги и туфли. Моисей Лазаревич, правда, еще ничего не терял, но у него взорвали машину — прекрасный белый «кадиллак» — и сожгли одну дачу. Но, в конце концов, большая численность кавказцев, суровая дисциплина и, главное, сплоченность, беззаветная готовность всем идти драться за одного своего обиженного (качества, отсутствовавшие у русских бандитов) привела их к победе. Десять лет назад они отпраздновали триумф, подчинив себе весь город.

Главенство Марагулия признали все группировки города и стали вносить свои доли в его «общак». Мося и Мурадик — также были назначены паханами под контролем Вано. «Пахан»… слово-то какое. На самом деле Мося считал себя чем-то вроде министра в этом королевстве. Министр по делам культуры и искусства. Хотя, если считать пиратские компьютерные си-ди-ромы, то можно прибавить сюда и науку. Он контролировал это весьма немаловажное в финансовом отношении направление деятельности, и его работа приносила очень значительные прибыли. Ничуть не меньшие, чем наркотики и рэкетирование палаток и оптовых рынков.

Со смертью Вано Мося и Тигран остались наиболее значительными фигурами в преступном мире города. Но Тигран сидел в Бутырской тюрьме и сидеть там ему оставалось еще по меньшей мере восемь месяцев. Это давало Фраэрману преимущество, по крайней мере, выигрыш времени.

Фраэрман посмотрел на стоящего на той стороне могилы плотного низенького вислоносого человечка в помятой шляпе, прикрывавшей лысый с кучеряшками по бокам череп, Гранта Меновазяна, по прозвищу Рантик и по кликухе Булгахтер. Он был помощником Тиграна по финансовым вопросам, его главным советником во всех делах. Он же был единственным, кто мог помешать Мосе. Впрочем, оставался еще и Егорушка Дубовицкий, но тот витал в слишком высоких сферах… Хотя со своей-то высоты орлу виднее каждую мышку…

14 марта. Москва, мэрия, 12:40

Лимузин въехал во двор мэрии, и Дубовицкий решил подняться к себе с заднего крыльца, но к лифтам приходилось выходить в фойе, и тут его настигла орава журналистов. Пришлось дать краткое интервью. Да, он считает, что преступный мир бросил вызов всему цивилизованному сообществу, и ответ прокуратуры и органов милиции будет вполне адекватным. Преступный заказчик и исполнители будут в кратчайшие сроки найдены и наказаны. Нет, он не считает, что Вано Марагулия сам был преступным авторитетом, поскольку ни судом, ни прокуратурой, ни ФСБ ему никогда не предъявлялось никаких обвинений. Более того, на этот счет есть их совместный ответ бельгийской прокуратуре, которая попыталась было предъявить Марагулия какое-то там хлипкое обвиненьице и даже там что-то конфисковать, но утерлась, пришлось еще и за моральный ущерб платить. Да он был на юбилее у Вано в ту памятную ночь, но не считает, что совершил что-либо компрометирующее себя. Поскольку тот является почетным гражданином города и внес свой личный, большой, очень большой вклад в строительство объектов соцкультбыта, он был лидером меценатского движения, учредителем премии «Меценат года» и… и… и разных других тоже.

С этими словами мэр поторопился к лифту, в который журналюг не пустила его охрана и поднялся в свой кабинет, где у него была еще со вчерашней ночи назначена встреча с начальником милиции города генералом Дмитрием Патрушевым.

За неполных два года, истекшие с момента прихода его на пост начальника городской милиции Дубовицкий и Патрушев сдружились, сработались, бывали друг у друга в гостях, встречались на корте, поскольку и генерал был страстным теннисистом. Однако в занятиях бизнесом генерал не участвовал, поскольку коллекционирование денег не было его хобби. Он обожал охоту, рыбалку, у него была молодая любовница из его секретариата, поэтому его нельзя было заснять на видеопленку в бандитском притоне с голыми шлюхами. Трудно было взять его за живое и в вопросах получения материальных благ, ибо и роскошную квартиру и столь же роскошную дачу, и машины, и лодки — все это генерал получил практически даром из необъятного кремлевского распределителя. Именно там жил его незримый покровитель и режиссер всех его удивительных служебных перемещений. Именно оттуда некогда никому неведомый майор Патрушев был назначен вначале на пост начальника кремлевской охраны, потом стал начальником столичного уголовного розыска, потом побыл некоторое время замминистра внутренних дел и наконец пересел в кресло начальника столичной милиции, пост явно не меньше министерского,

— Что скажете Пал Сергеич? — спросил мэр, энергично входя в свой кабинет и бросаясь в свое необъятное кресло, лишь одно и способное принять его раздобревшую за десять последних лет фигуру. — Позор ведь. На всю страну, на весь мир… Что люди нам на это скажут?

— Смотря какие люди, — усмехнулся генерал. — У нас ведь в народе с давних пор есть поговорка «поделом вору и мука». Нет, поймите меня правильно, убийц я не поддерживаю и не поощряю. Но по большому счету, в каждом лесу должен быть свой санитар. Так что убийца и выступил в роли своего рода санитара.

— Может быть, вам и искать-то его не охота по большому счету? — испытующе глядя на него, осведомился Егор Абрамыч.

— Мы ищем его денно и нощно, — голос генерала напрягся, он почувствовал, что его провоцируют. — У нас есть определенные версии, которые мы отрабатываем. И будет отрабатывать каждую, пока они не отпадут.

— Какая из них наиболее вероятная?

— Наркотики. Чеченский след. В ночь, когда произошло убийство, сын Марагулия, Тенгиз, встречал транспорт с огромной партией наркотика «метадон». Там была чуть ли не тонна. Оперативниками была получена эта информация, когда фура с наркотиками уже разгружалась. Никто из руководства не был поставлен об этом в известность, и начальником отдела было принято решение брать преступников немедленно. Однако операция не была тщательно продумана, и потому преступникам, сыну Вано и его дружку удалось уйти. Чеченец был убит, второй тяжело ранен.

— Когда это произошло?

— Одиннадцатого, примерно в половине двенадцатого дня.

— Проснитесь, генерал, — мэр стукнул кулаком по столу, — Вано был убит в ночь с десятое на одиннадцатое! Я не знаю, чем там занимался его сынок, хотя думаю, что он не из тех кто занимается такими делами, он не стал бы подставлять отца, которого он боготворил, но вы идете в совершенно неправильном направлении. Если бы эта история со стрельбой случилась в десять вечера, а в половине второго ночи Вано замочили, тут хронологически все верно и чисто по-бандитски оправдано: ты нас подставил, не обеспечил безопасность сделки, и мы тебя за это мочим. Но тут же все было сделано совершенно наоборот. Тогда уж логичнее предположить, что грузины отомстили чеченцам за это убийство.

— Вам, наверное, виднее, кто кого «замочил» и за что, — нейтральным голосом заявил Патрушев, — но у нас есть своя оперативная информация, и мы ее проверяем. Да и у бандитов, наверно, есть свои следователи. Так что особенно долго ждать не придется. Как начнутся первые отстрелы, можете считать, что мы вышли на след убийцы.

— Послушайте, генерал, — Егор Абрамыч старался, чтобы его голос звучал как можно более нейтрально, чтобы генерал не дай Бог не заподозрил, что он и в самом деле чего-то такого опасается. — А что вы думаете обо всех этих слухах — про «черный эскадрон» и всякое такое вокруг него…

— Вы имеете в виду секретный диверсионный отряд? — переспросил генерал более для того, чтобы выиграть время.

— Да, тот самый, которому якобы поручено произвести отстрел мафиозных лидеров?

У Патрушева так и зачесался язык выложить ему: «Да если бы он, отряд этот, существовал, тебя бы, дорогой ты наш голова, отец-благодетель-хозяйственник, отстрелили бы первого!» Однако вместо этого он затарабанил пальцами по столу, потом почесал щеку, потом внимательно и испытующе посмотрел на своего собеседника и ответил:

— Отряд такой действительно существует. Только он не так называется. У него есть свое кодовое цифровое обозначение, как у каждой воинской части. В общем-то, это и есть воинская часть в миниатюре, со своим полигоном, казармами, знаменем, генералом и рядовыми. Это последняя оставшаяся из воинских частей бывших войск НКВД-ОГПУ-МГБ. Однако ни кто ею командует, ни где она расположена, ни направлений ее деятельности нам не известно.

— И очень напрасно, — заметил мэр. — И это кажется мне весьма странным. У нас, в столице существует некое, совершенно непонятное воинское подразделение, которое чем-то таким непонятным занимается, а мы о нем ничего не знаем, не ведаем… Вы поинтересуйтесь, Пал Сергеич. У вас же, наверное, везде есть своя агентура, а не только в тюрьмах. Кто руководит, кто спускает приказы на устранение, персоналии, громкие дела… Кто знает, может быть мы с вами у них в плане на апрель значимся?

И мэр с начальником милиции недобро усмехнулись.

Тот же день. Москва, Ваганьковское кладбище. 13:55

У Мурадяна имелась тоже своего рода мини-империя, справиться с которой было непросто, на тех направлениях, где работал он, отстреливали запросто. С армянской братвой мог справиться только такой крутой и бескомпромиссный тип как Мурадик, который недовольных пристреливал, не вынимая руки из кармана, сквозь кожаную куртку. Поэтому когда его дела на время отсидки принял на себя толстомясый аморфный Рантик, тем более скомпрометировавший себя скандальным браком, все решили, что дело кончится крахом. Однако он неожиданно оказался более крутым и оборотистым бизнесменом, чем можно было предположить и именем своего невидимого из тюрьмы шефа наводил порядок железной рукой. Внешне же Булгахтер оставался таким же вялым и жирным дядькой с рыбьим взглядом и пухлыми слюнявыми губами, и Фраэрман никогда не любил его и не доверял. Он был чересчур уж скользким типом и по-настоящему был близок только рядом со своей бесценной половиной.

Рядом с Булгахтером, крепко держа его под руку, как собственность, словно боясь, что его уведут, стояла его жена, Эсмеральда, откликавшаяся на сокращенное Эсмира, вся одетая в черное. Она нравилась Мосе еще меньше, чем ее муж, и это было одной из причин его неприязни к этой семейке. Вот уж поистине «сладкая парочка».

Эта сорокалетняя женщина, с крупным носом из тех, которые называют «армянскими шнобелями», с чересчур набеленным и нарумяненным лицом и крашенными рыжими, буквально красными волосами, появилась в Москве в середине семидесятых. Она начинала, как проститутка, обслуживая шоферов в мотеле «Солнечный». Затем стала бандершей, сколотила отряд шлюх и промышляла в центре. Кликуха ее была Лошадь. Ее знакомство с Рантиком произошло на даче у Вано, которому срочно потребовалось пять девочек. У Лошади оказалось свободных только четыре, и ее саму взяли как говорится, «до кучи». Привезли их в Малаховку и запустили прямо одетыми в сауну, где отдыхали Вано, Тигран, его верный счетовод Рантик и еще трое их гостей из курганской группировки.

Рантику она сразу же приглянулась. Веселая, дерзкая, разбитная, мастерица рассказывать перченые анекдоты, строить глазки и петь армянские и цыганские песни своим низким хрипловатым голосом, аккомпанируя себе под гитару. Вано же поднял ее на смех, поскольку она была вдвое старше чем ее девочки. Он счел счел себя оскорбленным в своих лучших чувствах, вызвал своих «гонцов» и заорал, что, мол, вы мне сюда старух возите? Перед гостями меня, гандоны сраные, лажаете? Щас мы, мля, вам самим штаны спустим и отпидорасим как фуцинов… Гонцы побелели от страха, а Эсмира в ярости встала перед ним руки-в-боки и подняла самый настоящий армянский «хай!» Типа: ара, ты, старый мерин, ты чего здесь себе позволяешь перед женщинами? Какая я тебе, мля, старуха, ара, мне еще сорока нет? И что ты вообще в женщинах понимаешь? Что ты с этими малолетками (она показала на свою «гвардию») делать будешь? Что они вообще в сексе понимают? Что у этих сосок есть, чего у меня нету? Только сиськи потолще, ляжки пожирнее да жопы поширше? Да я одна всех вас шестерых удовлетворить смогу так, что вы тут у меня летать будете!

Все это бандерша прогнусавила единым духом, не дав никому и слова вставить так, что бандиты только расхохотались и решили проверить — действительно сможет или нет. Расчистили стол по ее требованию. Она разделась, распустила волосы. И вправду, в голой Лошади ничего особенно сексуального не было. Была она тощей, все ребра можно пересчитать, живот впалый, лобок невыбритый. Но было нечто в ее глазищах, сверкавших антрацитом из-под красно-рыжих косм, что пугало какой-то дикой страстью. Один бычок из курганских, уже готовый к совокуплению, поскольку ему было все равно с кем совокупляться: с мужчиной ли, с женщиной или вообще с лошадью, лег на дощатый влажный стол (в сауне было жарко и признак его пола торчал и цвел как бутончик на лужайке), и, взбираясь на него, Эсмира обернулась к своей «гвардии» и сказала со своим непередаваемым акцентом: «Учитесь, дюри, пака я жьивайа!» Именно так: «жьивайа!» Это Грант запомнил на всю оставшуюся жизнь. Стоя вокруг стола, мужчины с интересом наблюдали за разворачивающимися перед ними действом. И каждого из них она моментально возбудила, кого взглядом, кого прикосновением, кого улыбкой, кого, плотоядно облизнувшись на его достоинства. И затем она дала такого жару одновременно с шестью мужиками, так их всех выжала, вымотала, высушила, оттрахала, оттянула, отодрала, иссосала, измучила, истерзала, излюбила, измочалила, что после нее они бревнами повалились в бассейн и больше за весь тот вечер на ее «гвардию» так и не взглянули. С Эсмирой же они все очень вежливо попрощались, как, наверное, каратэисты прощались бы со стареньким сэнсэем, который, встреченный поначалу насмешками, несколькими ударами и бросками доказал им, что все они еще дети в большой и сложной науке, учиться которой им предстоит всю жизнь. А дня через два Грант с жутко дорогим букетом пунцовых роз пришел на «уголок». Эсмира послала его куда подальше, поскольку был самый разгар рабочей ночи, девочек надо было отправлять, деньги получать, ментам и крыше платить. И так вот он, как дурак, простоял с букетом возле нее всю ночь и был счастлив, потому что видел ее живьем, а до этого она ему двое суток снилась и являлась в видениях. Он понял, что пропал, погиб, бросил жену и троих детей (старушка-мать его после этого его прилюдно прокляла и велела, чтобы к ней на похороны его не пускали). А он взял и женился на этой… этой… Назвать ее «шлюхой» просто язык не поворачивается. Это было чудовище плоти. Однажды Мося весьма неосторожно назвал ее «ходячим клитором». Это она ему запомнила на всю жизнь.

Сейчас она владела самым раскрученным публичным домом, который функционировал под вывеской мотеля и открыто давал объявления о своих услугах и в газете, и по телевидению, и имел даже свой порносайт в Интернете. Тот факт, что сам Грант Меновазян тоже жил в этом мотеле, среди шоферов и проституток, сильно отражался на его характере. До знакомства с Эсмирой он был просто жуликом с весьма изобретательным умом по части всяких лотерей, торговых афер и лохотронов. Однако с ней рядом он терял голову и становился буквально маньяком. И слухи о том, что они с этой его «младой женой» вытворяют, весьма раздражали Фраэрмана.

Позади них находился Тамаз Сулаквелидзе. Кажется, у него был еще брат, Валико, но его что-то не видно, наверно, его оттеснила толпа. Лично их Фраэрман считал наименее ощутимой силой. Если бы все грузины были такими, их можно было бы не опасаться. Кроме строительной фирмы, которая у них имелась, они имели автосервис, гаражи. Правда, работал там весьма шалый народ, который очень быстро мог сплотиться в самую настоящую банду. Кстати, их частенько использовал покойный Вано. Единственное успокаивало Мосю, что братья Сулаквелидзе совершенно не стремились ни к лидерству ни к криминальному промыслу и предпочитали зарабатывать деньги стройкой и ремонтом машин.

* * *

Наконец-то! Толпа расступилась, пропуская только что доставленного из аэропорта епископа, направленного сюда из Грузии специально по распоряжению католикоса-патриарха, который очень извинялся, что не сможет самолично прибыть на похороны, но обещавший денно и нощно молиться за упокой души блаженного Вано. Старенький епископ был ни жив ни мертв. Никогда еще и никого из дипломатов и глав государств не возили из аэропорта «Внуково» через всю столицу так, как везли его — на скорости двести километров в час, не соблюдая светофоров, с мигалками и ревом сирен.

Тот же день. Окрестности Ваганьковского кладбища. 14:30

«Добрый день, мы ведем наш репортаж, с Ваганьковского, центрального кладбища столицы, где похоронены величайшие деятели нашей армии, науки и искусства. Здесь похоронены величайшие актеры нашего театра и кино: Павел Мочалов, Михаил Царев, Олег Даль, Андрей Миронов, Леонид Енгибаров, Юрий Завадский; знаменитые художники: Василий Тропинии, Василий Суриков, Алексей Саврасов, Василий Пукирев; писатели и поэты: Владимир Даль, Сергей Есенин, Рюрик Ивнев, Юрий Тынянов, Борис Житков, Вениамин Каверин; Здесь же расположена наверное самая известная на всю страну могила Владимира Высоцкого. И сегодня здесь хоронят тоже выдающуюся в своем роде личность… Кстати, давайте спросим у прохожих, знают ли они, кого здесь сегодня хоронят? Добрый день, вы не согласитесь ответить на один вопрос: как по-вашему, кого здесь сегодня хоронят?

Пожилая женщина поглядела на оцепление, сплошную толпу людей, яркие пятна венков, не умещавшихся на кладбище и потому вывешенных снаружи на ограде и беспомощно пожала плечами:

— Не знаю… какого-то артиста, что ль… Вообще-то я приезжая…

Но Ирина уже потеряла интерес к ней и кинулась к двум молодым людям, которые брели по лужам, взявшиеся за руки, поглощенные друг другом.

— Не знаю, какой-то деятель. Политик что ли? — парень вяло наморщил нос.

— Ой нет, я знаю, это какой-то бандит, да? — смеясь спросила девушка и быстро схватила парня за руку, — Идем отсюда.

— Это… очень известный… в некоторых кругах человек, — сказал хорошо одетый мужчина лет сорока в кашемировом пальто. — Можно я больше ничего говорить не буду?

— Это — ваша цар! — смеясь сказал один из двух проходивших мимо мужчин кавказской национальности.

— Ала, гедтык тез-ол[2]! — быстро сказал ему второй, дергая его за рукав.

— Яваш-яваш[3], — отозвался первый и снова повернулся к Ирине. Он улыбнулся недоброй улыбкой, и она с замиранием сердца увидела, как во рту его сверкнул золотой зуб. — Ты понила-да? — переспросил он. — Вот такой, как он, нужно, чтобы у вас цар был!

Не в силах отделаться от гадостного осадка, оставшегося у нее на душе после этой встречи, Ирина машинально ткнулась с микрофоном к высокому светловолосому стриженному парню в пуховике, который брел по улице, лениво тыкая носком рифленого ботинка ледышку.

— А вы как полагаете, кого здесь хоронят?

— Я полагаю, что здесь снимать запрещено, и вы это прекрасно знаете.

С этими словами Алексей Иващенко быстрым движением схватил камеру за объектив и крепко сжал.

— О Боже, это опять вы! — с ненавистью воскликнула Ирина, моментально узнав того, кто стал причиной всех ее несчастий. — Отпустите немедленно камеру.

— Отпущу, если пообещаете не снимать.

— Ах да, вы же у нас доблестный защитник мафии.

— Я вас защищаю, учтите, именно от них. Разрешение вести съемку получила только одна группа.

— Ага, вы боитесь, как бы в объектив не попали некоторые «авторитетные товарищи», ваши кормильцы и покровители! — кипела Ирина.

— До чего же вы глупая, недалекая женщина! — возмутился лейтенант. — Да я же на самом деле боюсь только одного: что вас сейчас окружит стайка пацанов, и вашему оператору раскокают камеру, а вам располосуют лицо бритвой! Непонятно? Потому что у нас уговор — сегодня в Москве день без преступлений. Мы не создаем проблем им, а они нам. Непонятно?

— Мне непонятно другое: здесь хоронят одного из величайших преступников мира со времен Аль Капоне, а вы их боитесь снимать.

— Почему это мы их боимся снимать? — удивился лейтенант. — Да здесь, если хотите знать, свыше двух десятков скрытых камер. И визуальное наблюдение ведется. — И он вытянул из рукава длинную ленточку с двумя рядами фотографий, но она была на резинке, и как только он отпустил, моментально вновь скрылась в рукаве.

— Ой, это вам всем такие роздали? — заинтересовалась Ирина.

— Нет, — засмущался молодой человек (совсем еще мальчик, отметила она, года двадцать два-двадцать три) и опять так смешно покраснел, — это мое институтское изобретение: опер-шпора называется. Вы уж меня извините за тогдашнее. Но я не мог поступить иначе. Видеоинформация, снятая в момент совершения преступления является оперативной и подлежит изъятию.

— Да… — кивнула Ирина. — Только если бы вы ее у меня не отняли, убийцу увидела бы вся страна, и его наверняка удалось бы поймать.

— Не думаю, скорее всего, его бы немедленно устранили. А так, мы надеемся, что сегодня он будет здесь.

— Почему?

— Так…Одна из версий. Простите, большего говорить я не имею права. — Он неловко поднял руку, словно собираясь козырнуть на прощание, но вовремя вспомнил, что не при форме, и махнул рукой.

— Послушайте, молодой человек, — моментально поймала его за рукав Ирина. Сделала она это даже несколько против своей воли, сработал сидевший в ней профессионал, — могли бы хотя бы извиниться за то, что по вашей милости мы с Сашей провели ночь в кутузке.

— Ради Бога, извините!

— От незнакомцев я извинений не принимаю. Я — Ирина.

— Алексей! — представился молодой человек. Женщина его юношеской мечты смотрела на него выжидательно. Сердце молодого человека заколотилось. — Я бы с-с удовольствием пригласил вас куда-нибудь в кафе… У меня смена кончается в шесть.

— Думаю, что порция трехцветного мороженого с шоколадом и сиропом сможет искупить вашу вину, — многообещающе улыбнулась Ирина, — но давайте все же не будем торопиться. Я вам позвоню. — И, взяв у него жиденькую бумажную визитку (отшлепанную на матричном принтере), отправилась с оператором на стоянку к своей машине. Погода была холодная, откуда-то летели снежинки, солнце спряталось, но на душе ее была весна, пели птички и цвела сирень: кажется ей в руки шла желанная дичь — информатор из опергруппы по расследованию знаменитого убийства.

* * *

Мобильник затрезвонил так громко и резко, что Мося вздрогнул. И сразу же расстроился. Ведь предупредил же всех, чтоб не звонили. А кого не предупредил, и без того должны же понимать. И когда звонят — в минуту, когда кумир и суперзвезда отечественной эстраны Хаим Зоммерфельд запел с надрывом хит, сочиненный им только что в самолете, которым он летел сюда из Питера. Хит назывался «Потеряла братва пахана».

Потеряла братва пахана

Угодил он под глупую пулю

Видишь, вешние льды всколыхнулись…

То рыдает по нем вся страна.

— задушевно начал он, перебирая гитарные струны, и его хрипловатый мужественный голос под звон меди поплыл над крестами, которые видели и поэтов, и маршалов, и ученых.

А ведь был он удачлив и смел,

Не склонял головы пред Законом,

— пел лысенький бывший зубодер из районной поликлиники, которого он Мося, некогда выдернул из безвестности и наставил на путь истинный. Указал, чт ему отныне надо петь и кто будут его истинные заказчики. И во многом благодаря талантливой поэзии Хаюшки задорный и веселый вор, отважный налетчик и бесстрашный мужественный киллер стали любимыми народными героями. В самом деле, не брать же пример с клоунов-«ментов».

Он карал и дарил непреклонно,

А теперь — «удалился от дел»…

Десятки диктофонов тянулись к нему, и Хаим выложился весь, отчетливо сознавая, что через час эта песня, растиражированная тысячами пиратских студий станет абсолютным хитом номер один в стране, а еще через час он подпишет на нее эксклюзив тысяч на пятьдесят баксов — за такие деньги можно и постараться.

Телефон позвонил вновь, и Мося раскрыл его: уж если не поговорить сейчас, то позже будет совсем неудобно.

— Я тебе не помешал? — осведомился Егор Дубовицкий.

— Но ты ведь понимаешь, где я нахожусь? — коротко и тихо спросил Мося.

— Все понимаю, Моська, ты мне скажи, этот щенок вановский далеко от тебя?

— В общем-то нет…

— Так скажи ему, пускай линяет, контора ему дело шьет.

— Ты что?

— Фуйче! Он у них в разработке. Говорят он тонну наркоты разгружал как раз в тот момент, когда папашку его улупили. И интересно другое, не была ли эта тонна платой за хорошую работу. РУОП это дело как-то просек и торговлишку им сорвал, но засветился он капитально. Мне нужно пару недель, чтобы отвести следаков от этой версии.

— Они что-нибудь выяснили? — осторожно спросил Мося. — У них есть какой-нибудь след?

— Как только будет что-нибудь конкретное, я дам знать. А пока подъедь-ка вечерком к Сулико, обсудим ситуацию Сдается мне, что кое-кто берет на себя больше чем нужно. Все.

А песня все продолжалась.

Так давай поклянемся, братки…

По понятьям его проводивши!

— истово возрыдал автор сорока дисков и лауреат премии «Герой России»

Что мы этого гада отыщем

Чтобы в землю его… закатить!

И хотя успех был полный, и стаи ворон взлетели от бури аплодисментов, и слезищи с воробьиное яйцо величиной градом покатились по обветренным красным лицам суровых отставных зеков, а ныне паханов и глав группировок, и несколько женщин от восторга попадали в обморок, а может сдавила их толпа, в едином порыве дернувшись к любимому Хаюшке — а все-таки внутри у Моси царила гадливость. Ну, нельзя так у гроба, не место тут театральному закатыванию глаз и трагическому пришепетыванию. Не место тут зарабатывать себе дешевую популярность. Тут, у врат вечности, надо либо тихо сказать что-то идущее от сердца, либо промолчать, никто тебя за это не осудит.

И словно соглашаясь с ним, сначала исподволь, мерным рокотом, словно земля содрогнулась, зароптали барабаны, потом ударили литавры, потом грянули трубы, тромбоны и валторны, и над кладбищем поплыл «Реквием» в исполнении Большого сводного оркестра центрального штаба армии. Настала пора прощания.

Все же Мося успел отдать приказание своему секретарю связаться с Хаюшкой сразу после похорон и утащить на переговоры по передаче прав на песню.

Жена Моси, Соня, которая была на шесть лет моложе его, но выглядела старше, заплакала. Он положил ей руку на ее плечо. А второй рукой он поддерживал вдову Марагулия, заплаканную Рену. С другой стороны ее хотел поддержать молодой Тенгиз — но она отдернула локоть, и к ней подошла ее сестра. Все они смотрели, как роскошный полированный с золочеными накладками гроб с телом Вано Марагулия был специальным механизмом плавно опущен в могилу. Того, что отвалили за гроб и за американский механизм с лихвой хватило бы на то, чтобы похоронить человек сто простых смертных, а на те деньги, что были уплачены за все похороны, начиная с аренды Колонного зала, и кончая памятником, можно было бы совершенно бесплатно хоронить все столичных покойников в течение трех лет. Но сегодня с расходами никто не считался — люди калибра Вано помирают не каждый день. И кроме того, все прекрасно понимали, что самому-то покойничку по большому счету на все на это глубоко наплевать, лишь бы закопали поживей да не тревожили его грешную душеньку. Но похороны его больше нужны были живым. Они словно говорили всем: «смотрите, как мы сильны, как мы сплочены, как мы богаты, и до какой степени мы всех вас, лохи вы сраные, не боимся. Вы бойтесь нас!» И ради того, чтобы сказать это лохам, чтоб лохов передернуло от ужаса, чтоб в случае наезда не в милицию шли они, а на поклон к бугру бригады, его район опекающей, чтоб ни во чью очкастую головенку и мысли не могло залезть о сопротивлении, и отвалила братва столь щедрый пай из своего общака. Еще позавчера, наутро после того как о смерти Вано узнала вся страна, по всем лоткам, ларькам, будкам, комкам, магазинам и магазинчикам, булочным, обувным, одежным и компьютерным, фирмам, товариществам и корпорациям побежали шустрые гонцы с девизом: «Скидываемся на проводы Вано!» Попробуй откажи. Напуганные лоточники давали по десять баксов, завмаги по сто, гендиректора по триста. Еще до обеда собралась такая сумма, что можно было похоронить трех генсеков. Так что на всей этой процедуре братва же еще и заработала.

После похорон Мося подошел к Тенгизу и крепко пожал ему руку. Стоявшая рядом девушка молча и вопрошающе смотрела на него.

— Сегодня пожалуйста никуда от матери не выезжай, а завтра я бы хотел тебя увидеть, — негромко сказал Фраэрман. — Есть разговор. Позвони мне завтра утром.

* * *

Грант Меновазян покинул кладбище в своем новом «мерседесе» S300, неописуемо красивой машине перламутрово-серебристого цвета с круглыми фарами, кондиционером и компьютером. За рулем сидела его жена. Эсмира прекрасно справлялась с управлением, водила быстро и резко, но уверенно, как опытный гонщик. Булгахтер никогда в жизни не сидел за рулем, поскольку его голова была слишком занята всякими умными мыслями и он постоянно думал о чем-то своем. Тигран никогда и никому не признавался, что этот рыхлый обрюзгший человечек с унылым грушеобразным носом, висевшим вниз как кишка у индюка, был, как выразился бы Мося, «главрежем и худруком всей его труппы». Идеи афер, мошенничеств, тайных операций и преступных сделок сыпались из него как из рога изобилия. Без него Мурадику очень скоро пришлось бы вновь заниматься привычным бизнесом — тупо и прямолинейно грабить магазины с фомкой и волыней. И уж давно бы пилил дрова где-нибудь, словами Аркаши Северного, «на заполярном курорте под интимным названием Ябулдинский-спец». Но добрый Рантик являлся самолично в какой-нибудь здоровенный давно некрашенный центровой универмаг, выкупленный коллективом теток-продавщиц, уверенных, что деньги им будут нести за просто так, где по пустым полкам шлялись скучающие тараканы, а мыши вешались в заплесневелых подвалах. Он являлся, напялив кепку-аэродром, в сатиновой тенниске навыпуск, в роли доброго глупого ленинаканского армяшки с во-от такой пачкой денег и канючил-просил-умолял всего-то лишь сдать ему часть магазина в аренду. А за это обещал дать всем много-много денег, и сделать ремонт, и оплатить завмагу поездку в Диснейленд с женой и сыном. Правда, надо будет подписать вот тут и тут. И действительно делал за неделю умопомрачительный евроремонт и набивал магазин сногсшибательными товарами. «Только когда поедешь, дарагой, печать оставь своему заму, он же должен товар принимать…» А спустя две недели вернувшийся из Диснейленда завмаг с изумлением узнавал, что его магазин оказывается получил банковский кредит в десять миллионов долларов сроком на три месяца под триста процентов годовых, и еще на миллион баксов понабрал товара на реализацию. Излишне уточнять, что и кредитные деньги, и дефицитные товары, и зам, и, конечно, сам Рантик к моменту возвращения завмага испарялись в неизвестном направлении. Впрочем, спустя некоторое время Рантик появлялся, разводил руками и предлагал готовому уже лезть в петлю завмагу вполне разумную схему: мы берем на себя все твои проблемы, а ты нас вводишь в состав учредителей твоего универмага; сам же пишешь заявление об уходе. Обращаться в милицию было бессмысленно, потому что вообще-то вся операция начиналась с подкупа зама, и во всех документах не стояло ни единой рантиковой закорючки.

Сидя рядом с женой, Рантик наблюдая, как разъезжаются остальные участники похорон. Его лицо было задумчивым.

— У нас осталось полгода на то, чтобы что-то сделать, — сказала Эсмира. — Если ты не сумеешь что-то сделать до того, как выйдет Мурадик, можешь забыть обо всех своих планах.

— Забыть, — эхом отозвался Рантик. — покойники и так ничего не помнят. Им нечего забывать. У меня и так уже нет никаких планов.

— Ну же, дурак! — резко воскликнула Эсмира, обращаясь непонятно к кому, то ли к нему, то ли к подрезавшему ее «опелю». — Тебе еще рано себя хоронить. В конце концов ничего не произошло.

— Ага, ничего, кроме двадцати миллионов…

— Ты ему приносил гораздо большие суммы!

— Тиграну на это наплевать. Ты его не знаешь. Он лично убивал людей, которые от него рубль утаивали, а тут…

Он положил пальцы на глаза, чтобы не расплакаться. Он всегда знал, что эта жуткая, всепоглощающая, безумная страсть когда нибудь сведет его в могилу. Нет, не он положил глаз на Эсмиру, а она на него. Еще тогда, когда она трахалась в бане с ними шестерыми, она нащупала в нем слабинку. Остальные-то ее просто драили как швабрами, а он весь трепетал от наслаждения видеть, созерцать все происходившее. После этого она еще несколько раз на него смотрела, и еще пела, выразительно поглядлывая на него. И еще погадала ему. С этого момента он оказался у нее на крючке. У него просто не было сил противостоять ее железной воле и безапеляционности. Пока Мурадик был на воле, Рантик редко-редко запускал руку в его карман. В конце концов он был сборщиком, он же составлял отчеты, он и ведал движением финансов по всем подконтрольным направлениям. Однако Эсмира быстро вникла во все его дела и вскоре он уже не понимал, как мог раньше принимать решения не посоветовавшись с ней. Их вечера начинались с его финансовых отчетов перед нею о сегодняшнем положении дел. И стоило Тиграну угодить в тюрьму, как Рантик оказался не у дел. Всем стала заправлять Эсмира. И первым ее стратегическим решением было инвестировать общаковые деньги в ценные бумаги. Как дважды два объяснила она мужу, что деньги омертвляются, лежа в сейфе, и потому на них надо купить какие-нибудь облигации или акции, или фьючерсы, или форвардсы под 200–300 процентов годовых. «Этот Мурадик твой долбанный никогда ничего не узнает. Если он завтра выйдет из тюряги и скажет: а где мои бабки? — ты предъявишь ему все эти ГКО и скажешь: Мурадик, я заставил твои деньги работать и принес тебе 200 процентов годовых! Да он тебя за это просто расцелует! А если не выйдет, то ты просто сам получишь эти деньги и его капиталы останутся в целости и сохранности. Пойми ты, дурачок, что государство специально придумало эту кормушку для своих богачей, чтобы отмывать западные кредиты…»

А кроме ГКО деньги направлялись еще и за рубеж, еще и играли на бирже, еще и пошли на проплату форвардных контрактов… Словом, когда грянуло 17 августа 1998 года, в бюджете группировки Тиграна Мурадяна, составной частью входившей в группирорвку Вано, образовалась зияющая дыра размером в 20 миллионов долларов. И заткнуть ее было нечем, разве что где-нибудь отыскался бы дядюшка-миллиардер, который оставил бы Рантику наследство такого размера. Однако все армянские родственники Рантика пасли коров в Карабахе, а зарубежные занимались сапожным ремеслом кто в Бейруте, кто в Чикаго и звезд с неба не хватали.

Ни Тигран, ни Вано, ни кто-либо другой из главарей группировки не принял бы в расчет его оправданий, что никто не мог ожидать от родного государства такого циничного коварства и подлости. Именно этого-то и следовало ожидать от любого правительства, памятуя сталинско-хрущевско-павловские денежные реформы, гайдаровскую шокотерапию и чубайсовские урезания нулей. В стране воров и министры воры, от них следовало ожидать любой пакости и потому держать деньги в золоте, валюте, недвижимости, земле… Рантик мог ожидать над собой справедливого суда братвы. Но суд этот был бы кратким, а приговор — строгим, решительным и необратимым.

От этого приговора он не смог бы даже удрать за рубеж, потому что у Тиграна действительно имелись хорошие друзья и очень влиятельные родственники и в Америке, и во Франции, и в Ливане, и в Израиле. И опального своего «булгахтера» он отыскал бы в два счета.

— Послушай, но ты же умный мужик! — воскликнула Эсмира со смешком. — Ты же всегда что-нибудь придумываешь. Твоя голова вечно занята какими-то планами, прожектами, махинациями… Надо придумать что-то такое, чтобы все про эти баксы забыли.

— Да? Забыли? — кисло промямлил Рантик. — Про двадцать ми…

— Да именно про двадцать миллионов! Убей Клинтона, взорви Кремль, затопи метро! У тебя есть еще достаточно бабок, чтобы запустить ракету на Луну, значит на них можно что-то сделать.

— Ну, уж ты скажешь — ракету…

Однако ракету не ракету, а миллиончиков-то десять еще имеется. И конечно, казна ежедневно пополняется. Свои деньги приносят девочки, игральные автоматы, казино, ресторанчики. Не так много как хотелось бы, но приносят. Плохо другое. У него нет армии. У него нет надежных, исполнительных ребятишек с автоматами, которые, не раздумывая, уложили бы каждого на кого он укажет. Охрана не в счет, они только и способны затирать следы их редких семейных развлечений. А нанимать боевиков с улицы еще более опасно — тогда уж точно Мурадик, у которого кругом глаза и уши, поймет, что его старый Булгахтер готовит ему бомбу замедленного действия.

— Я хорошо понимаю, что что-то делать надо, — пробормотал Рантик. — Вопрос лишь в том, что. И как. И когда. Против человека, подобного Мурадику или Мирзе, первое ошибочное действие будет и последним. Между прочим, на той неделе готовится сходка.

— Где?

— Наверное у Моси. Или у Тиграна. Знаю, что хотят даже уговорить тюремное начальство выпустить Мурадика на денек. Надо готовить залог, думаю, миллиона хватит.

— Но он не сможет за это время пронюхать, что ты влетел на эти двадцать…

— Что мы влетели на эти двадцать! — поправил супругу Рантик. — Нет, не сможет. Там надо недели две с аудитором разбираться, чтобы что-то понять. Но вот потом… Потом всем станет ясно, что его капитально обули.

— А что за вопрос будет на сходке?

— Не знаю. Может быть, будут назначать «смотрящего»? Или решать, что делать с имуществом Вано.

— Ты хочешь сказать, что его могут отобрать? — изумилась Эсмира.

— Извини, а что ты думаешь? Что мы все работали в поте лица, рискуя жизнью столько лет, чтобы какой-то молокосос, бабник и наркоман, проматывал со своими шалавами общаковые деньги?

— Думаешь, сын Вано — наркоман?

— Уверен, для этого достаточно посмотреть в его зрачки. Поверь мне, когда Мурадик этими делами лет десять назад начал заниматься и налаживать связи, я на эту публику порядком насмотрелся.

— Что решит сходка и что произойдет в действительности — далеко не одно и то же, — веско обронила Эсмира.

Такие «сходки» — собрания главарей группировок, так называемых «старших» — были нечасты. Предпринимались они главным образом для того, чтобы короновать какого-либо уважаемого вора и тем самым его поощрить, и одновременно привязать его с его бригадой к себе. Порою сходки собирались для того, чтобы предотвратить или завершить войну, которая так часто возникает на почве дележа лакомых кусочков. Именно для того, чтобы не допустить смертоубийства и беспредела из числа каких-нибудь старых заслуженных «законников» (или отставных бандитов) в городе назначается «смотрящий». В его функции входит следить за порядком, быть третейским судьей во время возникающих споров, контролировать пополнение воровской казны-общака. Последний смотрящий в городе был найден лет десять тому назад в собственной квартире с петлей на шее. После этого его функции как-то автоматически перешли к Вано Марагулия, и никто так и не удосужился поинтересоваться, а собственно на каком основании. А кто удосужился, тот уж больше ничего не удосуживался.

В преступном мире существовала своя иерархия и свое понятие о демократии. Причем гораздо более жесткое, чем в свободном мире.

В тайне Булгахтер давно вынашивал планы возвышения, выжидая подходящего момента. Он знал, что этот момент пришел, так же как знала это и его жена. Если он захватит власть до выхода из тюрьмы Мурадяна, то сможет контролировать весь город. Но для этого он должен подчинить себе Фраэрмана, или уничтожить его до того, как появится Мурадян. Можно было быть почти уверенным, что еще одно влиятельное лицо в группировке — Мирза — останется в этом конфликте как всегда нейтральным. Он слишком богат и влиятелен, слишком занят своими рынками, чтобы обращзать внимание на мышиную возню где-то там, в параллельной группировке. Время для выступления было было наиболее подходящим. Пока отдельные ветви семьи Марагулия остались без руководства, надо было решительно действовать.

Как бы читая его мысли, Эсмира сказала:

— Если ты хочешь что-нибудь сделать, перестань мечтать. И перестань думать, давай действуй.

— А ты перестань болтать, — неопределенно сказал Булгахтер.

В душе он был согласен с ней, хватит размышлять, пришло время играть, импровизировать и действовать. Хотя следовало внимательно обдумывать свои действия. Он должен действовать так, чтобы Фраэрман не узнал ничего до тех пор, пока не будет слишком поздно.

* * *

Моисей Фраэрман ясно представлял всю сложность сложившейся ситуации, когда покидал кладбище в своем семиметровом черном «таункаре» с темными тонированными стеклами и хвостом с крылышками, приделанном на багажнике. Он думал обо всем, происходящем вокруг империи Марагулии, возвращаясь домой.

Его жена, Софа, сидела рядом с ним. Глядя в окно на сиденье напротив устроился его телохранитель, Зураб Шенгели.

На переднем сиденье сидел один из зятьев Фраэрмана, Сандро Гаркави, молодой человек, создавший себе репутацию человека, хорошо владеющего оружием, которое постоянно носил под курткой. Один Бог ведал, что Леночка нашла в этом чудовище, в этом головорезе. Но он ей нравился. И его сватом выступил сам Вано. И все равно Мося бы не поддался на давление, если бы Софа не намекнула ему прозрачно, что девочка-то уже на третьем месяце… К сожалению, родить она так и не сумела.

Рядом с ним за рулем сидел Гурам Пацация, один из наиболее доверенных людей Фраэрманов. Впервые за двенадцать лет Моисей Лазаревич ехал с такой большой охраной.

Уверенный в своих способностях справиться с ситуацией. он был готов к любым действиям со стороны любого из взбунтовавшихся паханов. Впрочем, если он ошибается и никто не замышляет захвата власти, он приготовился ждать выхода из тюрьмы своего старого друга Мурадика, чтобы разделить с ним власть.

И хотя давно уже подмывало его бросить всю эту суету и уехать куда-нибудь на Запад, пожить под пальмами, он и сам часто об этом говорит, Моисей Фраэрман знал, что он слишком уж сросся с этой страной и с этим миром, чтобы так вот запросто расстаться с ними. Даже живя во Франции, в Швейцарии, не говоря уж об Израиле или Австралии, он для всех навсегда останется «русским маффиозо». Его там никогда не пригласят на правительственный прием, не вручат хотя бы самого завалященького орденка. Там люди не станут затаив дыхание слушать его песни или речи, он не сможет просто общаться со сталеварами и шахтерами в окружении дирекции, готовой с него пылинки сдувать, одним словом, за границей он мигом превратится в обычного «нового русского», удравшего из родной страны с наворованными миллионами. И живущие по соседству доны, сэры и синьоры никогда не позволят ни себе ни своим детям подать ему руку, а тем более принять в свой гольф-клуб. И что ему останется тогда? Ужинать в кабаках, играть в казино и петь в баре под караоке? Нет, от такой жизни недолго начать играть в русскую рулетку.

В конце концов, может быть, именно такой человек как он, умный, таланливый, грамотный, широкоэрудированный должен руководить этим конгломератом преступности, чтобы придать ему человеческие черты. Да и вообще, положа руку на сердце, он находится гораздо ближе к президентскому креслу, чем находился покойный Вано, когда собрался в политику.

Нет, он не откажется от той власти, которая буквально идет к нему в руки. Мурадику по выходу из тюрьмы придется удовольствоваться вторыми ролями, расплачиваясь за то, что оставил своим заместителем такого ненадежного человека, полностью подпавшего под влияние своей жены-бандерши. А кто еще по своему интеллекту и широте связей способен составить ему конкуренцию в этом городе?

Не этот же мальчишка, который умудрился на похороны отца привести свою б…ь, чем окончательно скомпрометировал себя в глазах окружающих?

Москва. Тот же день. Лялин переулок, 16:43

Ресторанчик «Имерети», владение старичка Сулико был экзотическим местечком, куда грузинские толстосумы любили водить своих зарубежных и иногородних гостей. Нигде так не готовили сацибели, нигде не было такого выдержанного вина, ни в одно заведение не возили барашков для шашлыка на самолетах. А форель вообще жила там, в центральном зале, в фонтанном бассейне, в быстрых струях специально отстаивавшейся в цистернах воды. Кстати сказать, этот подвальный ресторанчик не давал Сулико и десятой доли того дохода, что он имел от расположенной на бойком месте, возле самого Курского вокзала, чебуречной.

Но главным достоинством ресторанчика было то, что вход в него сразу после гардероба разветвлялся и уводил вновь пришедших в отдельные кабинетики (из некоторых можно было созерцать общую залу) или в уютные двухместные кабинки (где можно было спокойно разложить женщину на диванчике и напрыгаться в свое удовольствие) или же в общую залу, где царил вечный полумрак и по стенам висели картины под Пиросмани. В этот-то ресторанчик и поехал Моисей Лазаревич после похорон. Его охрана отправилась в общий зал, где вскоре забегали официанты с графинами и зеленью, сам же Мося, перекинувшись двумя словами с метрдотелем, прошел в дальнюю кабинку для особо важных гостей, откуда кроме основного существовало по меньшей мере еще два потайных выхода.

Дубовицкий ждал его уже добрых полчаса, грызя зелень и потягивая красненькое.

— Надеюсь, все закончилось без эксцессов? — холодно осведомился он.

— Какие уж там эксцессы… — бросил Мося, садясь напротив за небольшой резной столик и бросая в рот веточку ароматного тархуна. — Самый главный эксцесс мы уже пережили.

— Ты полагаешь? — Дубовицкий скривился. — А мне кажется, что смерть Вано еще долгое время будет всем нам откликаться.

— Да что за трагедия? — удивился Мося, полагая, что Дуцбовицкий расстроен из-за того, что не смог прийти на похороны.

Но тот не на шутку разъярился и выложил на стол рапорт милицейского начальства о том, что позавчера утром в город прибыла тонна опаснейшей наркоты. Более того, пришла так, что если бы не случайный донос, эта наркота потоком хлынула бы на все рынки, вокзалы и злачные места столицы. И замешан в это дело уважаемый покойничек и его родной сынок.

— Кто сдал-то? — небрежно, как бы между прочим спросил Мося, но в ответ мэр схватил его за плечо и притянул к себе. В его исказившемся лице Мося впервые видел столько ярости и неприкрытой брезгливости.

— Кто бы их не сдал, он поступил совершенно правильно! Потому что нормальные люди не гадят там, где жрут! Я отдал вам город в подчинение. На откуп можно сказать. И я рассчитывал, что вы совершенно спокойно сможете здесь жить, зарабатывать бабки и делиться с кем нужно. Три года назад я похерил приказ прошлого мэра и снова разрешил вам организовывать казино. Я велел ментам не трогать борделей и почти легализовал проституцию, я разрешил вашим ставленникам поставлять левую водку в Москву, если только от нее никто не отравится, я отдал вам на откуп рынки, вокзалы, гостиницы, дороги, вдоль которых вы понастроили свои шашлычные, и наконец самые лакомые муниципальные строительственные заказы. И что же я получил взамен? Вы теперь хотите превратить мой город в сточную канаву? Затравить наших детей этим дерьмом?

Слушая его тираду, Мося молча кивал, пожимал плечами, разводил руками и думал о том, что лежавший у него в кармане диктофончик намотает сегодня вечером хороший компромат против почтенного Егорушки. Он понимал и истинные причины его ярости. В кои-то веки своя братва вздумала кинуть его, их покровителя и одного из главарей мафиозного клана Марагулия. И кинуть не на миллион-другой, а на сто миллионов гринов. Причем кинуть грязно, на затертых и заплеванных наркоманских деньжатах. Добро бы, на левой водяре или каких-нибудь сигаретах. Он припомнил Мосе и хладнокровное убийство торговца, отказавшегося платить рэкетирам дань. После этого стихийные толпы кавказских торгашей два дня устраивали в городе демонстрации. Кто как не Егорушка спустил все дело на тормозах, так, что убийц не только не привлекли, но и вообще представили все как несчастный случай. А те двести тонн позапрошлогоднего грузинского чая (со вкусом лежалого веника), который мэр велел растаможить, и его под видом «Липтона» и «Маброка» кинули в торговлю, «кинув» таким образом весь город, равно как и гостей столицы.

— Но меня-то по крайней мере ты в чем обвиняешь? — в упор спросил Егора Мося. — Ты же знаешь, что у меня совершенно иная сфера бизнеса.

Мэр знал и эту сферу бизнеса, ведь именно благодаря его прямому приказу по всей столице свободно продавались миллионы пиратских лазерных дисков с музыкой и компьютерными программами.

Тем временем им принесли прохладное терпкое «ахашени», немного пряное, ароматное, пропитанное ореховым маслом сациви, затем пришла очередь шашлыка из мяса молодого ягненка. Сочное мясо на ребрышках буквально таяло на зубах, Мося с сожалением обсасывал их, впоминая, как еще совсем недавно зубами перемалывал ребра молодых баранов.

— Твоя сфера бизнеса — хапать то, что плохо лежит., — столь же откровенно отвечал ему мэр. — И это ты делаешь лучше других, любой ширмач позавидует. Я знаю, что не сегодня-завтра у вас будет проходить стрелка. Или сходка. Или как там это у вас называется. Так вот, либо ты будешь держать в рамках этих оглоедов. Либо кто угодно другой. Но разгула стихии я не допущу. Если в столице начнется беспредел — я спущу на вас всю ментуру и пусть ни Мурадик, и никто другой не обижаются.

— Послушай, Егор, — как можно более убедительно постарался сказать Мося. — О каком беспределе ты говоришь? В этом городе все под полным твоим и нашим контролем. Единственное, о чем я тебя прошу — найди ты этого подлого снайпера, который пристрелил Вано. Пока он на свободе, никто из нас не может чувствовать себя спокойно. Все друг друга подозревают. Дай же ты хоть какую-нибудь гарантию…

— От снайперской пули? — осведомился мэр с иронией глядя на него.

— Неужели ты даже не подозреваешь, кто это может быть?

— Подозреваю. Основная версия следствия, что это дело рук тех же людей, кому принадлежат следы пуль на бензобаке и бортах трейлера. Шофер трейлера очнулся и уже дает показания. За Ростовом за ними устроили погоню с привлечением некой непонятной милицейской машины и ряженых ментов. Однако в Ростовском ГИБДД никто и ничего про этот инцидент и не знает. Делай выводы.

— Значит обратиться к смотрящему по Ростову?

— Решай сам. Не мне тебе советовать. Но я думаю, что тот, кто осмелился устроит Вано такую подлянку, вполне способен нанять для него и киллера. Все складывается очень логично: вначале убрать Вано, затем увести наркотики, а дальше прибрать к рукам весь его бизнес.

— Но так чужой бизнес к рукам не прибирают, — возразил Мося.

— Тебе виднее, как прибирать к рукам чужое, — усмехнулся мэр. — Просто выводы уж больно напрашиваются.

17 мая. Днем.

Ателье индпошива одежды номер 5456 находилось в одном ряду с длиннющим забором, который шел вдоль Перовской улицы и скрывал бесконечные ряды однообразных гаражных клетушек. Ввиду того, что рядом, буквально за стенкой начинался его автосервис, Тамаз Сулаквелидзе посчитал, что это достаточный повод для того, чтобы предложить коллективу ателье пересдать ему помещение. Однако коллектив взял стойкую оборону вокруг своих рабочих мест и не собирались отдавать помещения ни за какие деньги. Бойкие бабульки, всю жизнь проработавшие закройщицами и портнихами, не купились ни на доллары, ни на обещание пожизненных пенсий. Наоборот, наняли милиционера, чтобы охранял их от кавказских парламентеров.

Некоторое время Тамаз с Валико и ребятами всерьез обсуждали какие действия будут более действенными: пристрелить парочку наиболее крикливых старух, похитить дочку директора ателье или просто поджечь его, чтобы ни вам ни нам.

Узнав про эту проблему, Тенгиз посмеялся и попросил их подождать, пока он не посоветуется со знающими людьми. Моисей Лазаревич, узнав про проблему, тоже рассмеялся и пообещал решить ее в два счета. И решил. Первым делом в ателье явился инспектор пожарной охраны и запретил эксплуатацию здания, сославшись на его пожароопасность. А затем Комимущество выставило здание на торги, где его на вполне законных основаниях приобрел Тамаз. И обошлось ему это дешевле, чем он предлагал коллективу ателье, поскольку уплатил за него Мосгорбанк Иосифа Айзенблюма, фактически переложив деньги из кармана в карман. Должок (чисто номинальный) остался, но эта фактическая рассрочка шла целиком в карман Мосе.

В прекрасном двухэтажном здании ателье теперь во всю кипела работа по благоустройству и капремонту. Сбоку уже навесили канадские автоматически поднимающиеся ворота, вот-вот должна была вступить в строй автоматическая мойка. Правда раза два или три перед зданием собирались безработные теперь старухи-закройщицы с плакатами, ну да их дело маленькое. Подъезжавший по вызову Тамаза наряд милиции со щитами и дубинками живо отучил бабулек портить воздух, особенно после того, как им влупили штрафы за несанкционированные митинги и шествия.

Когда Валико подъехал к сервису и заехал внутрь, Тамаз похаживал вокруг роскошного некогда джипа «тойота-лендкрюйсер» с помятой крышей и сморщенным, как бабье лицо, капотом.

Рядом с ним топтался парень с лошадиной челюстью по имени Гурам (по кличке Змей) и, сверкая своими золотыми зубами, пытался втолковать Тамазу, что тот должен сделать машину максимум к послезавтрашнему утру.

— Слушай, дарагой, — возмутился Тамаз, — а почему ты тогда в «тойотский» автосерсис не поехал? Зачем сюда приехал? Потому что тебя оттуда послали, да?

— Нет, — протестовал тот, — потому что ты — человек Вано. А машина пострадала потому, что нас послал Вано.

— Ага, он вас послал, чтобы вы стукнулись в эту елку, да?

— Нет, он нас послал за этой чувихой!

— Какой еще чувихой?

— Которая ему что-то не то сказала. Привет, Валико! — сказал Гурам, увидев Тамазова брата.

— Привет, Змей, — ответил тот, подойдя. И спросил Тамаза: — Тысяч на восемь-девять?

Сосредоточенно рассматривая машину, тот покачал головой.

— На десять штук — минимум. И еще надо думать, что с компьютером делать. А один кузовной ремонт чего стоит? Чего ты хочешь? Фактически, я вам должен сделать новую машину.

— Не сходи с ума! — возмутился Гурам, — Какие на хрен бабки? Это машина Вано!

— А я тебе что? завод «Тойота»? Что у меня на все это деньги есть? — неожиданно зарычал Тамаз. — У меня вот эти руки и есть, а больше ничего, — он поднес к самому его лицу свои громадные волосатые ручищи, покрытые толстой коркой грязи и масла. — Я сейчас тебе адреса дам, а ты поезжай и договорись с ними, чтобы мне все новые запчасти бесплатно дали. Тогда я в память Вано все для тебя бесплатно сделаю!

— Хватит вам орать! — негромко сказал Валико. — Всегда есть кто-то, кто виноват в аварии. Если вы кого-то подрезали, значит, виноват тот, кто вас стукнул, а раз вы спокойно стояли на дороге, то значит на вас кто-то наехал. С него и получите деньги и отдайтеТамазу.

— Этот долбанный «камаз» был государственный. И беларус тот, что ехал ему навстречу и заставил его съехать в кювет — тоже государственный.

— Они что, столкнулись?

— Нет, просто эта сучонка, которую мы по приказанию Вано должны были поучить, рубашку на себе сняла и им сиськи показала. Вот они оба и охренели, клянусь честным словом!

Весь автосервис грохнул от хохота.

— Вот вот! — горестно закивал головой Гурам. — Вы все смеетесь, а мне чего делать?

— Ты же сам говоришь, что виновница баба! Вот найди ее и получи с нее свои десять штукарей. И спокойно расплатись с Тамазом.

Тамаз одобрительно похлопал Валико по плечу. Парнишка ему определенно нравился. Во-первых, он был не только компанейским, но еще и работящим парнем, во-вторых прекрасно разбирался в стрелковом оружии. А в-третьих никогда не терял головы, потому что не пил. Тамаз вообще мало знал своего двоюродного брата, поскольку до встречи в Москве в последний раз видел его в семилетнем возрасте, а с селом, где жил и рос Валико, почтовой и телефонной связи практически не существовало. Поэтому, когда молодой человек заявился вдруг в его гараж в Перово, Тамаз его и не признал. Но потом, за стаканчиком крепкой, пахнущей виноградными косточками чачи, бочонок которой привез с собой Валико, братья вспомнили всех своих друзей и родичей до десятого колена, спели свои любимые песни, и Валико настолько пришелся по душе Тамазу, что тот, узнав, что парень только что с вокзала и жить ему негде, предложил вообще поселиться у него, в просторной трехкомнатной квартире на 2-й Владимирской. Как к этому отнесется его жена Нелли и трое его детей, Тамаза не интересовало. И Валико поселился на его большой, как комната, кухне, заняв топчанчик напротив плиты. Промозглыми зимними вечерами, когда работы в автосервисе не было, у него было вдоволь времени для размышлений.

Размышлял он и сейчас, забравшись под капот растерзанного джипа и резглядывая покуроченный инжектор. Однако мысли его были далеки от технических. Гораздо больше волновало его то, как теперь сложится расклад карт в колоде. Вано, Мурадик, Мося и Егор — таковы были короли четырех основных мастей в колоде. Наркотой и угонами автотранспорта заведовал Вано, рэкетом и лохотронами Мурадик, искусством и «науками» Мося, а Егор был главой административно-чиновничьей мафии, прикрывавшей все их проделки. У каждого из них были свои дамы-советчики, свои валеты-воины, свои десятки-командиры и множество шестерок-исполнителей их воли. Но были у каждой масти и свои тузы. Это были капиталы, банки, некие тайные пружины, которыми они приводили в движения разных влиятельных лиц. Например, Валико знал, что если бы мэр города не приказал бы в свое время двум своим должникам-генералам ввести войска в город, то скорее всего сейчас в стране снова царил бы генеральный секретарь, а на Первое мая вся страна вышла бы с красными знаменами. Сейчас же пасьянс складывался совершенно непредсказуемо, поскольку один король пал, другой в отсидке, третий партию возглавить не сможет, четвертый авторитетом не пользуется. И что получается? Что во главе поставят семерку? Быть такого не может, пока в колоде есть еще валеты и дамы.

Размышляя так, Валико и думать забыл, что в колоде имелись еще и джокеры, которым надлежало выступить в надлежащий момент и решить исход партии.

2-мя днями позже. Москва. Улица Бутырский вал. 19:22

Место, в котором должна была проходить сходка, решающая судьбу группировки Марагулия находилось в самом центре Москвы, там, где Новослободская улица, вытекая из-под моста, превращается Бутырскую, в обширном и мрачном здании, насчитывающим уже две сотни лет. Оно называлось Бутырской тюрьмой.

Уже с шести вечера, когда здание покинули воспитатели, надзиратели и большая часть охраны, оставив только вечернюю дежурную смену, к зданию стали съезжаться автомобили разных марок, объединенные общей категорией — лимузины. Здесь были представлены все новинки мирового автомобилестроения. Массивные тяжеловесные джипы с бронированными корпусами соседствовали с длинными элегантными сигарами «линкольнов», легендарные «600-тые мерсы» парковались рядышком с акулообразными «БМВ». Выходившие их них личности были под стать своим средствам передвижения, и если бы у каждого из них по доброму старому русскому обычаю были вырваны ноздри или выжжено на лбу клеймо с надписью «воръ», это не смогло бы лучше характеризовать их род деятельности, чем кожаные плащи, золотые кольца и браслеты, кирпичеобразные грубые лица, взгляды исподлобья, резкие движения. Некоторые направлялись к небольшой железной дверце у центральных ворот тюрьмы, другие оставались ждать, ни минуты не расставаясь с мобильными телефонами и пейджерами, приняв все меры предосторожности против возможной засады.

Те же, кто проходил за дверцу, внутренне напряженные и клянущие про себя тех, кто решил собрать их именно в этом месте, внутри встречали прием, совершенно не свойственный для такого рода учреждений. Внутренняя охрана тюрьмы, если не вымерла, то во всяком случае попряталась так старательно, словно их и не было. Гостей встречали специально назначенные люди из числа заключенных и провожали их во второй этаж в довольно обширную и старательно вымытую и свежепобеленную камеру, все население которой было заранее распихано по другим камерам. В тюрьме царила какая-то неземная, необычная настороженная тишина и порядок, за которые старший каждой камеры отвечал головой (в полном смысле этого ветхозаветного выражения).

Войдя в камеру, каждый подходил к сидевшему на койке у окна худощавому мужчине с большим горбатым носом и удивительно большими ушами, целовал его в обе щеки и садился на заранее уготованное ему и подписанное место. Уши у Тиграна Мурадяна были сломаны и вытянуты еще в раннем детстве, когда он в шесть лет что-то стянул у дядьки. Но наука впрок не пошла, видать страсть к разбою в нем была заложена генетически. Поэтому когда он объявил местом очередной сходки Бутырскую тюрьму, его могли заподозрить в чем угодно, но не в намерении сдать друзей властям.

Если бы у преступников существовала такая же иерархия, как в райских кущах, можно было бы сказать, что здесь присутствовали все архангелы и серафимы криминального мира, исключая однако Всевышнего, поскольку таковой в этом мире явление временное.

В принципе, наверное, Мурадику удалось бы договориться с тюремным начальством, чтобы его отпустили из тюрьмы на сходку, но по здравому размышлению он решил не рисковать. Кем был снаряжен неведомый снайпер? ФСБэшным руководством, которому надоел разгул преступности в городе? Мэром, которому давно осточертело быть на крючке у Вано? Милицейским начальством, которое могло опасаться компромата, наверняка имевшимся у Вано? А быть может, каким-нибудь политическим деятелем, которому претили политические амбиции Вано? Или наконец кем-то из заграничной братвы — сицилийской мафии, неаполитанской каморры, японской якудзы, которым прискучило безучастно взирать на действия посланцев Вано? В любом случае для Мурадика, как для правой руки и друга Вано, одного из распорядителей и учредителей его директората, нигде в подлунном мире не нашлось бы более безопасного места, чем в этой прекрасной, комфортабельной, прочной и неприступной крепости. Ведь за двести лет существования этой тюрьмы по преданию лишь одному Дзержинскому удалось бежать из нее.

С другой стороны, людям, которые пришли навестить своего друга в тюрьме (пусть и в неурочное время) власти не могли ничего инкриминировать. На время заткнувшая глаза и уши охрана получила щедрую компенсацию, а начальнику тюрьмы просто подарили маленький домик на черноморском курорте.

Перед гостями на лавках лежали разложенные и нарезанные закуски — колбаса, огурцы, сыр. Имелась и водка, но ею не злоупотребляли. Все прекрасно понимали, что слишком серьезен был предстоящий разговор. Уже стемнело, когда гости приступили к беседе. Пока шел обед, о деле не было сказано ни слова. Все это время специально натренированные нюхачи обшаривали все уголки этой камеры и окрестных в поисках подслушивающих устройств. Все было чисто! И тут был виден тончайший расчет: подслушивающие устройства могли быть заложены где угодно, но только не в камеру, где еще три часа назад было сто человек народа. Если милиция и следила за происходящей воровской сходкой, то откуда-нибудь издалека, не давая себя увидеть. Это значило, что по крайней мере никаких неприятных сюрпризов на сегодня не было заготовлено. Камера была тесной даже для собравшихся тридцати человек, постоянно же в ней содержались около сотни. Гости сидели на нарах, перед ними стояли дощатые лавки, на которых стояли пепельницы.

Тенгиз и Дато Марагулия заняли почетные места справа от председательствующего Мурадика. Валико скромно уселся позади: ему на столь ответственных заседаниях право слова не предоставлялось

Приехавший последним Моисей Лазаревич меньше всего хотел оказаться в таком месте и в такой компании, но делать было нечего: требование мэра было решительным и бескомпромиссным. Что бы ни происходило, а бандитских разборок в столице допустить было нельзя. Слишком дорогой ценой досталось городу звание европейской столицы. В любой момент напуганные стрельбой инвесторы могли отозвать свои капиталы обратно. Такого мэр допустить не мог.

Сев в уголке слева от Мурадика, Моисей Лазаревич притворился невидимым. Иногда это у него хорошо получалось — потупив взор, он часто мог просидеть до конца какого-нибудь заседания совершенно незамеченным. Напротив него сидели члены собрания, могущественные хозяева своих территорий: два представителя из Питера и Екатеринбурга и восемь от разных районов страны. Один из авторитетов Завен Папазян, был председателем. Не менее заслуженный авторитет Мирза-ага не возражал, хотя терпеть не мог армян вообще, и Папазяна в частности. Захоти он побазарить, и в его арсенале оказалось бы множество аргументов, чтобы смешать Завена с дерьмом, особенно в присутствии коллег. Во-первых, Завен был бандит и беспредельщик, во-вторых за ним числилось изнасилование малолетней, в-третьих он был должен всем кучу денег, но не каждый с него мог решиться потребовать свой долг, поскольку в прошлом году еще одного его кредитора (уже третьего по счету) нашли в подъезде с шилом в сердце. В четвертых он вообще был армянином, что могла исправить только могила, однако и Мурадик был армянином, а его Мирза не мог не уважать, каким бы националистом ни был. Столица вообще располагает к забвению межнациональных распрей перед общей опасностью оказаться вдруг под гнетом русского национализма. В глазах постовых и патрульных, все они, что армянин, что грузин, что дагестанец, что аварец, что таджик, что молдаванин, словом любой брюнет был уже нежелательным элементом, «чернотой», «тараканом», и не дай Бог ему выйдя на улицу позабыть паспорт дома или в этом паспорте не окажется вдруг бланка регистрации. Перед лицом общей опасности преступный мир не мог не сплотиться вокруг своих лидеров. А лидерами были они, все, присутствовавшие в тот вечер в одной из камер третьего этажа.

За обедом, пока шла проверка, они беседовали только о личных делах. Сейчас настало время для делового разговора.

Дато Марагулия, бывший заместителем покойного во всех его делах, заговорил первым.

— То, что случилось — мы все знаем, — пропыхтел он. — Все вы провожали Вано в последний путь. А кто не смог прийти, тот помянул его. Но жизнь продолжается. Бригады работают. Кого-то обижают, их надо охранять, финансы должны работать… А стадо без чабана быть не может…

— И кто же это у тебя за козлов будет? — поинтересовался Федот Шелковый.

— Слушай, кто сказал про козлов? — побагровел Дато. — Я такой вещь не говорил… Ты к словам не цепляйся! Мы и так могли бы Тенгиза сделать старшим. Но решили сначала посоветоваться с уважаемыми людьми…

— Слава Богу, что нас в этом доме еще кто-то уважает, — заметил сильный и жилистый тип, профессиональный бандит и рэкетир Руслан Гараев по кличке Гора.

— Мы уважаем всех, кто нас уважает! — веско сказал Дато. — Ладно, я закончу, а вы решайте как хотите. Кто-то должен принимать решения, кого-то должны слушаться все остальные. Иначе начнется бардак. А когда начинается бардак — это то же самое, что пожар. Кто хочет на нем погреться — руки себе сожжет. Короче, я мог бы предложить себя. Или кого-нибудь другого. Тебя, тебя, тебя… — Он ткнул пальцем в нескольких сидевших напротив него авторитетов. — Но по справедливости на этом месте должен сидеть вот этот молодой парень, — он указал на Тенгиза, — потому что он — одна кровь с Вано, он его сын, его люди будут слушать. Но вопрос крови — это не главный и не единственный. Второй вопрос — это вопрос финансовый. Тенгиз наследует отцовские деньги и ценности. Он в курсе всех наших дел, он знает как там и чего, знает, что у нас и где лежит. Вполне закономерно, что он должен унаследовать и отцовскую должность.

— Вообще-то должности не наследуются, — заметил Руслан, — на должности назначают. А наследуют титулы: скажем, граф, герцог, король… Нет, слушай, никто не против того, чтобы Тенгиз получил папин дом, сад, машину, дачу. Он может и любовницу папину взять. Но мы ему не бляди, чтобы ему наши ж… подставлять. Не так разве?

Собравшиеся зашумели. Тенгиз побагровел.

— Нет, пускай он сам скажет: он сам хочет занять папино место? — спросил Папазян.

Тенгиз посмотрел на председателя.

— Что за вопрос? Хочу — не хочу! Я его займу, потому что это место мое. Оно принадлежит мне. Я имею во всех делах братвы с пятнадцати лет. Отец готовил меня к руководству и я буду руководить, чего бы это мне не стоило.

— Тенгизик, мальчик мой, — со всей возможной мягкостью сказал Мирза-ага, — будь благоразумным. Никто не говорит, что ты глупый или наглый, или не умеешь руководить. Может быть, ты и станешь со временем хорошим руководителем. Но, пусть тебе подтвердят все здесь присутствующие, что никогда не сможет руководить тот, кто не умеет подчиняться. Ты был активен, да, но ты никогда не был руководителем. И никогда никому не подчинялся, кроме своего папы. Мы знаем также, что ты никогда серьезно не занимался делом.

— Я начну им заниматься сейчас.

— Но у тебя нет еще опыта, — возразил Папазян. — Если ты претендуешь на право управлять такими важными делами, то ты должен еще и уметь управлять. Возможно, ты и имеешь эти способности, но это не доказано, ты их еще ни в чем не проявил. Возможно, со временем, ты их проявишь, но мы должны все решать здесь и сейчас.

— А я тебе говорю, что я умею управлять людьми! — выкрикнул юноша едва ли не со слезами в голосе.

— Вот и управляй людьми, — в тон ему бросил Гора, — а собой я буду сам управлять.

Это была серьезная угроза, поскольку Гора отвечал за сбор дани с проституток нескольких самых фешенебельных отелей.

Моисей Фраэрман ничего не говорил. Он ждал, когда за него все скажут остальные.

— Это правда, — ударив кулаком по лавке сказал Дато Марагулия, — что мой племянник не имеет опыта, но у меня он есть. Я был советником у Вано, буду советником и у Тенгизи, мы оба этого хотим.

Снова Фраэрман промолчал, так как видел, что готовится выступить Булгахтер и похоже сейчас все сделает за него.

— Дато, — сказал Булгахтер, — мы все доверяли вам. Вы были ценным советником дорогого Вано, но ведь вы не были руководителем. А ваши, но есть, наши, люди нуждаются сейчас в руководителе, сильном и опытном.

— И чистоплотном, — добавил Федот, выпустив из обеих ноздрей две струи табачного дыма.

— Что ты сказал? — изумился Мурадик.

— А что я такого сказал? — переспросил Шелковый. — Ничего. Я просто сказал, что нормальный руководитель не должен левачить от своих подчиненных.

Тенгиз смотрел на него так, что если бы все они не сдали оружие при входе, за жизнь Федота никто не дал бы гроша.

— Сейчас только бабушки на рынке не знают, что в ночь, когда его убили, Вано, получал трэк с «базой». И встречал трэк его сынок. А «базы» было совершенно безумное количество — то ли пять тонн то ли десять. Все это делалось втайне от братвы. И этот, мля, будущий руководитель и слова не сказал ему, что, мол, батяня, нехорошо так поступать, не по понятиям. Делиться, мол, надо с теми, кто за тебя свою грудь под стволы подставлял…

Рука Валико на его плече казалась Тенгизу буквально каменной. И чем сильнее он напрягался, пытаясь вскочить и броситься на Федота, тем тяжелее эта рука казалась.

Затем слово взял Моисей Лазаревич и прочувствованным голосом произнес, что не думал, дожить до такого позора.

— Я все мог пережить, — бурно возмущался он, — но не эту гнусную минуту, когда услышал столь чудовищные обвинения в адрес нашего покойного друга. Не успела еще высохнуть земля на его могиле, как на его грешные кости излился шквал столь низкой клеветы, что я подумал: а те ли это люди, что ели с нашим Вано шашлыки и пили вино, крестили своих детей, целовались с ним при встрече… Да как у тебя только язык повернулся, Федька, бессердечный ты щенок, я ведь тебя помню пацаном, как ты торговал планом на Дорогомиловском рынке! И ты думаешь, что наш Вано утаил бы от нас эти деньги? Да, он пустил товар не обычным путем. Но почему — кто-нибудь задавался мыслью? Да только потому, что хотел спасти чьи-то жизни — может и твою Федька. Потому что товар обложили сразу же, как только трейлер вышел на трассу. Их несколько раз могли уложить по дороге, но когда они все же оторвались, то суки решили со злости замочить Вано. И прежде чем делить его кресло и бабки, может, сначала имеет смысл выяснить у кого поднялась рука на нашего друга? Ведь пока мы не выясним этого, никто из нас не сможет считать себя в безопасности.

Мурадян сделал ему знак помолчать и оглядел собравшихся.

— Бурый? — полуутвердительно спросил кто-то.

— Санек Буров? Не может быть, — возразил другой. — Это мужик правильный.

— На что только не пойдешь ради лавы? А лава там немеряна…

— Это с другой стороны, — подытожил размышления Мурадян. — Это те, кому их сдали. Но были и те, кто их сдал. Слышишь, Тенгиз, кто еще был на переговорах по этому делу?

— Я и дядя Дато, — сказал растерянно юноша. — Но вы же не будете подозревать нас?

— Нет, конечно, — согласился Тигран. — Но такую операцию невозможно было осуществить без прикрытия. Вот кто ее прикрывал, тот ее и сдал. И мы это выясним. Теперь насчет организации. Ты пойми, Тенгиз, лично против тебя никто и ничего не имеет. То прежде чем Вано стал паханом, он имел за плечами тюрягу и не одно КПЗ, он вволю похлебал баланды на лесоповале и лишился почти всех зубов после одного допроса. Он с ребятами ходил под пули и имел несколько дырок в шкуре. Поэтому Вано его ребята просто должны были слушаться. Тебе же они ничего не должны. Ты не потратил годы на завоевание этого города. Ты также не имел за плечами таких дел, которые заставили бы их почувствовать твой авторитет. И ты ничем не убедишь их в том, что ты — хороший. Матах, твой отец сказал бы тебе то же самое, что и я, он просто не успел этого сделать. «Не пытайся схватить чемодан, сказал бы он, если не уверен, что сможешь его дотащить». Для твоей собственной пользы, поверь мне, ты еще не в состоянии, взять на себя руководство всеми нами.

Тенгиз попытался ответить, но его дядя удержал его.

— И теперь ты возьмешь это на себя? И будешь руководить нами прямо из Бутырки? — произнес он, с ненавистью глядя на Мурадика.

Тот лишь развел руками.

— Как видишь, у меня получается тут даже сходки устраивать. Но я никогда не рвался на первые места, и сейчас не рвусь. Слава Богу, под подушкой у меня спрятано немножко деньжат, а Рантик? Мне их на остаток жизни хватит. Но я думаю обо всех вас. О том, что завтра один скажет: «этот район мой и сюда чтоб никто не заходил». Другой скажет, «эти лотки мои», или «этот рынок мой». А в чужих руках, как известно, и х… толще кажется. Один себе прихватит чужой рынок, другой — наедет на чужой банк. Это что получится? Получится базар. Получится война. Это мы уже проходили. Кому охота брюхаво под пчел подставлять? Поэтому все оставляем как есть. Никого друг другу навязывать в начальники не будем. Сколько раньше в общак сдавали, столько и будут сдавать. Каждый молодой подчиняется своему старшему, а старший — сходке. Рантик, контролировать финансовые поступления и особенно отчисления будешь ты. Поскольку мы не должны терять тех, кого прикормил Вано.

Он помолчал секунду, а потом посмотрел на Тенгиза.

— Как ты это воспримешь, мальчик мой? Никто над тобой командовать не собирается. Я не буду влезать в действия твоих бригад: работай и дальше, зарабатывай себе авторитет. Я хочу сказать, что он у тебя и так есть, но пусть его будет побольше. В конце концов, куда нам торопиться? И что нам делить? Все и так уже давно поделено, пусть только кто попробует против нас залупнуться. Наши действия будут независимыми, но ты и твои люди будут входить в бригаду Мурада и в мою. Пройдет два-три месяца, ты покажешь себя настоящим руководителем, я уже немолод и за место держаться не буду.

Тенгиз задумался. Было видно, что предварительно Мошэ не говорил с ним, сработал на чистой импровизации. И наконец он кивнул.

— Я согласен.

Но Булгахтер-Рантик был недоволен.

— Я не согласен, — заявил он. — Пока вы там трескаете шашлыки и катаетесь с шалавами, наш Мурадик здесь баланду хлебает.

Фраэрман с интересом посмотрел на него.

— Во-первых, это касается Тиграна и он сам может сказать за себя.

— Он не станет позориться перед ребятами. Да, я выступаю за него. И я хочу для него большей доли. Вдвое большей! И объяснить тебе почему, Мося? Да потому что ни к кому иному все эти люди в тюрьму бы не пришли! И ни от кого иного они бы указаний не слушали.

Моисей обвел присутствующих внимательным взглядом, развел руками и улыбнулся.

— Азохэн-вэй, рази ж ми против? — деланно по-жидовски прокартавил он. — Давайте пустим шапку по кругу, проголосуем, вот у меня спички; один человек одна спичка. Если «за» то, чтоб Мурадик получал вдвое больше прежнего, пусть спичка останется целая, если нет — то пусть поломают.

После этого Тигран Мурадян понял, что он теперь не только вдвое большей доли, но и рубля сверху не поимеет. Предварительно с большинством присутствующих было оговорено, что после того, как ему присудят получать вдвое больше, то и он для них потребует увеличить долю. А люди не забывают тех, благодаря кому повысили доходы хоть и не вдвое, а в полтора раза больше прежнего. И тогда игра и общая расстановка сил резко бы повернулась в его, Тиграна, сторону. Теперь же чертов Мошэ все повернул так, что вся сходка стала настроена против него. После этого Тигран даже не допустил голосования, наорал на Рантика и объявил сходку закрытой.

Расходились тихо и быстро, шли разными путями, провожаемые безучастными провожатыми из числа зеков. Беспроволочный зековский телеграф отреагировал на известие об окончании сходки лязганьем железных дверей и чьим-то долгим воем. Жизнь в тюрьме возвращалась к своему обычному, веками заведенному распорядку. И только слухи об удивительной воровской сходке, проведенной в крупнейшей европейской тюрьме под самым носом у властей, мигом попали в крупнейшие западные газеты и еще долго продолжали нервировать милицейское начальство и заставляли их выступать с кучей опровержений и заявлений. Объективно же эта сходка явилась еще более убедительной демонстрацией силы и сплоченности преступного мира в противовес слабости коррумпированных государственных и правоохранительных органов.

Как сказал один из влиятельных членов МВФ на встрече в Давосе, происшедшей спустя пару недель после памятной сходки: «Мы даем кредиты русскому правительству, и они моментально переводятся назад за рубеж. Может быть, нам стоит дать денег русской мафии, и она сумеет ими лучше распорядиться?»

В ту же ночь на Каширском шоссе

Нелли Сулаквелидзе, жена Тамаза, встретила Валико неприветливо. Троих детей (младшего мальчика и двоих девочек восьми и шести лет) она уже уложила и теперь штопала белье. В свои тридцать пять лет она выглядела на все пятьдесят и не снимала старенького застиранного салатового цвета платьица с лиловыми цветами.

— Тамаз не с тобой был? — ворчливо спросила она.

Валико покачал головой.

— Он не звонил? — спросил он.

— Разве он домой звонит? — вопросом ответила женщина. — Ведь ему наплевать, есть у него этот дом, нету, живы мы все или сгорели…

«Ну вот, опять завелась, — подумал он, проходя мимо нее на кухню. — Хоть бы ночами не ворчала».

У Тамаза была большая трехкомнатная квартира с кухней размером с комнату, где на топчанчике ночевал Валико, и обширным коридором, где детишки его катались на велосипеде. В ее приобретение он вложил столько средств, что на ремонт и обстановку уже не осталось. Поэтому ему пришлось выклянчивать по друзьям-знакомым старую мебель, благо транспорт был свой. Даже телевизор в квартире был допотопный «рекорд» с подсевшей трубкой, который его хозяин выменял на пару тормозных колодок.

Когда Валико лег на свой топчанчик, погасил свет и при свете ночника развернул газету, чтобы поглядеть перед сном объявления, на кухню вошла Нелли и спросила:

— Ты почему не кушаешь?

Валико пожал плечами. После тюремной колбасы (а может быть и хлеба) у него началась изжога. На душе было как-то пусто и противно.

— Мне ведь тоже кусок в горло не лезет, — со слезой в голосе пожаловалась Нелли. — Я все думаю, как он там, где он там?..

— Ой, да все нормально у него! — воскликнул Валико. — Он сидит себе в своем гараже, машины ремонтирует-да! Что еще с ним сделается? («Он же не мотается на джипе в шоферах у разных придурочных наркоманов и папенькиных сынков, поминутно рискуя получить пулю!» — мог бы добавить он, но, разумеется, ничего добавлять не стал).

Давно начавший пить, особенно после рождения второй дочки, Тамаз, то ли обидевшись на непредсказуемый организм супруги, то ли потеряв интерес к деторождению, вдруг резко углубился в работу. Раньше его занюханный автосервис в районе перовских гаражей был способен только на слесарку и постановку машины на подъемник. В последние два года, оторвав себе новый офис на месте отвоеванного ателье, он стал выполнять и сварочные, и кузовные работы, даже решил поставить компьютерную диагностику сход-развала. Все это требовало больших денег. И вместо того, чтобы купить детям обновку или комод какой-нибудь, Тамаз покупал баллоны с аргоном и поношенный тельфер, чтобы не таскать моторы вручную. А поскольку клиент все больше шел небедный, приходилось оставаться на сверхурочные ночные работы, плавно переходившие в попойки. Ведь всухомятку ночной закусон в рот не полезет, а круглосуточных ларьков в округе было предостаточно. Разумеется, Тамаз и не думал ей изменять, горячо заверил женщину Валико, но при этом вспомнил, что несколько раз, когда он оставался в ночную смену, ребята приводили молодых женщин из расположенного неподалеку от гаражей общежития асфальто-бетонного комбината. И эти женщины за какие-то пятьдесят рублей с носа и стакан водки с бутербродом согласны были обслужить хоть бригаду мужчин.

— Хорошо, — согласилась Нелли. — он занят, он работает круглые сутки, деньги зарабатывает, только уж не знаю, на что он их тратит, а мне теперь что прикажешь делать? Я же женщина, я тоже человек. Ты ведь не хочешь, чтобы я стала изменять ему, стала шляться к какому-то вечно пьяному Кольке с первого этажа…

— К Кольке! — ужаснулся Валико, вспомнив испитую физиономию ханыги-соседа, который вечно таскался к нему стрелять чирики. — Ты с ума сошла!

— А он ко мне уже клинья подбивал. Мол, приходи, поговорим, выпьем… Ну я то знаю, он меня только ради выпивки приглашает, думает, что я ему ради этого дела налью. Но ради того, чтобы почувствовать рядом мужчину, я готова даже на это…

— Погоди! — воскликнул Валико. — Ничего больше не говори. Я завтра же переговорю с Тамазом…

— И думать не смей об этом! — выкрикнула Нелли. — Чтобы он меня опять избил, как в прошлый раз? Тогда я точно заберу детей и уеду назад, в свою деревню. А ты будешь разрушителем нашей семьи.

— Но я-то здесь причем? — изумился молодой человек.

— Как причем? Ты ведь младший брат. По обычаю гор, если старший брат погибает, младший берет в жены его жену.

— Но ведь Тамазик живой!

— Для меня он все равно что умер! — отрезала Нелли. И сказала уже мягче: — Послушай, я ведь от тебя не требую там любви, поцелуев. Не хочешь — не целуй. Я сама все сделаю.

— Что — сама?

— Твое дело — лежать как лежишь, а все остальное я сделаю сама. Да, и глаза закрой.

— Послушай, Нелли, ты что-то не то придумала, — запротестовал он, но смолк, почувствовав, как ее рука скользнула ему под одеяло и легла на трусы.

— Тише, — шепнула она и погасила ночник, — молчи, детей разбудишь.

Пальцы ее осторожно трогали его, периодически сжимаясь и разжимаясь.

— Ну вот видишь, и никакой любви не надо, ты и так готовый.

Он вдруг с ужасом понял, что и впрямь готов, как жеребец почуявший кобылицу. Тем более, что кобыла была совсем рядом, исходящий от нее запах дурманил его, буквально сводя с ума от желания. Она откинула с него одеяло и задрала свое уродское цветастое платьице, обнажив широкие крутые бедра, затем села на него верхом — и он моментально оказался в ней. Так началась упоительная скачка, в которой каждый стремился достичь высшей степени наслаждения.

В момент, когда он уже готов был разрядиться, в коридоре раздалось топанье босых ножек и в дверях показались две любопытных девичьих головки. Почувствовав его напряжение, Нелли обернулась.

— Мама, — сказала девочка постарше, — там, у Мишки живот разболелся. Он плачет.

— Ладно, иди к нему, скажи, что я сейчас приду и почитаю ему сказку. Кому сказала, иди быстрей.

Девочки — топ-топ — скрылись в коридоре.

— Ну, давай, быстрее кончай. — шепнула женщина. — Ты меня уже уморил, Тамаз никогда не был со мной так долго. Или ты уже все?

— Кажется, все.

— Противные девчонки, весь кайф сломали, — расстроилась она, спрыгивая с него.

— Послушай, — вдруг отчего-то предложил он, может, для того, чтобы извиниться за свою неуклюжесть, — хочешь, я тебе поцелую?

— Ты? Меня? Ну, не знаю, как хочешь. Тогда уж лучше я тебя.

Женщина нагнулась над ним, и их губы соединились в долгом поцелуе, которого она не смогла вынести стоя, села рядом с ним, и Валико ощутил под рукой ее худые, высосанные тремя детьми, но все равно чуткие к мужской ласке груди.

Почувстовав прикосновение его рук, она резко отпрянула и спросила.

— Ты что, решил на второй заход пойти?

— А ты будешь против?

— Разумеется! — шепотом возмутилась она. — Во-первых, слышишь, там ребенок надрывается. А во-вторых, одно дело исполнить мужской долг, а совсем другое — превращать это дело в разврат!

Изумленный до глубины души ее логикой, Валико откинулся на подушке и сразу заснул. Ночью ему приснилось прикосновение женских губ к его губам, и осторожная ласка возбуждающе чутких пальцев и вкус маячащих над его лицом сосков, но он спросонья так и не понял, был то сон или явь, и только утром обнаружил, что лежит без майки и трусов, в то время как в такое время года он обычно этих деталей туалета с себя не снимал — на кухне было прохладно.

В начале девятого утра дома никого не было, жена Тамаза повела младшенького в детский сад, а девочек в школу, сама же на обратном пути зайдет на рынок, в два-три магазина и начнет готовить обед. И так до половины первого, пока не придет пора сходить за девочками, а потом к пяти — за младшеньким. Жизнь вернулась на круги своя. Стряхнув с себя ночное наваждение, Валико быстренько сполоснулся и поспешил к машине. Бог с ним с утренним бегом — достаточно ночной гимнастики.

У него была купленная по случаю за 200 долларов и литр осетинской водки «копейка» с перебранным им самолично движком, достаточно затрапезная, чтобы не вызвать интереса у автоинспектора и достаточно приличная, чтобы можно было в вечернее время подхалтуривать на дороге — не последний источник его доходов.

19 марта. Трасса Ростов — Баку. 76-й километр. 18:15

Джип «ниссан-патрол» с московскими номерами мчался по трассе, стремительно обгоняя все попадавшиеся по пути автомобили. Сидевший за рулем Руслан Гараев был озабочен выпавшим на его долю заданием. Указания Мурадика были точными: провести расследование. Но дров не ломать. Значит, оружия надо было брать с собой по минимуму, и людей — тоже. В качестве боегового сопровождения ему был придан представитель семьи Марагулия, рослый двухметровый дебил по имени Гиви, сын какой-то там тетки Тенгиза, которая все мечтала, ввести свое чадо в дело. Этот гигант с остановившимся взглядом безучастно смотрел на дорогу перед с собой и не переставал ритмично сжимать в обеих руках ручные резиновые эспандеры.

Руслан уже начал жалеть, что взял с собой этого идиота, у которого отсутствие извилин в голове отчасти компенсировалось горой мускулов и ростом. Решив подстраховаться, он лишь только выехав, а выехали они с утра, провел с гигантом разъяснительную беседу.

— Никогда не вмешивайся в мой разговор, — объяснял ему Руслан, пока они ехали. — Потому что я могу начать кричать, угрожать, или мне могут начать качать права. А я для виду могу сидеть и кивать головой. Это все ничего не значит. Понимаешь?

Подумав, Гиви покачал головой.

— Не понимаю.

— Чего ты не понимаешь?

— Ты говоришь «все» и сразу же «ничего». — Эти две философские категории с трудом уживались в мозгу гиганта.

— Вот что, — нашелся Руслан. — Когда я слушаю или говорю просто так: это — ничего, значит ничего не надо делать. А вот когда я скажу «все!» — вот так, резко «все!» — значит надо всех мочить…

* * *

Как чайки, кричащие над морем, хвосты зеленых водорослей и прочее плавающее дреколье безошибочно дает знать морякам, что впереди суша, пусть до нее еще далеко, и не видать ее на сумрачном горизонте, так и о приближении большого города опытному водителю становится известно загодя. И не стоит ради этого глядеть на указатели, они могут и соврать. Лучшеми определителями приближения большого города служат длинные ряды бабок, усевшихся вдоль дороги с абрикосами и вишней летом, грибами и картошкой осенью, с пирожками и рыбкой в любое время года. А где-то там зарплату выдали хрустальными графинами и станканами, или керамическими сервизами или чайниками, или цветастыми подносами по дешевке — бери-не хочу.

В 70 км от Ростова по обеим сторонам шоссе выстроились уже не отдельные бабки, а целые торговые ряды с прилавками под навесами, плавно переходящие в целые будочные квартальчики, где продавались и сигареты, и вино, и пиво, и жарились шашлыки, и окорочка, и уже образовывались целые площадочки из будочек, где спокойно могла припарковаться проходящая машина, и водитель с пассажирами сможет культурно посидеть за столиком, поесть хот-дожину с кетчупом, запить все пивом, водкой или лимонадом, приобщиться к культуре, поглазев на телевизор или, перемигнувшись со слоняющейся поодаль дивчиной в миниюбке, дать ей «отстрочить» у себя в закутке между будками.

— Вот что значит культура быта! — сказал довольный Васька Рыбин (по кличке Карась), выходя из закутка и застегивая штаны. — Не подъехали еще? — спросил он у своего друга Мишки Тарана, сидевшего за столом и безучастно хлебавшего лимонад, поскольку был за рулем.

Тот ткнул пальцем в подъехавший джип «ниссан-патрол».

— По-моему это они.

— Точно они. Ну, я пошел.

И он направился навстречу Руслану Гараеву, который прищурившись при свете заходящего солнца, наблюдал за приближением своего старинного дружка, сидевшего с ним в одном лагере лет десять тому назад, и теперь ставшему одним из лидеров местной группировки. «Одним из…», но далеко не первым.

Руслан и еще один кавказец, гигант двухметрового роста с огромной, словно из пня вырубленной головой, сидели за столиком в кабинете, который предоставил им хозяин палаток, и жевали шашлык, слушая Карася вполуха.

— Это все туфта! — возмущался он. — Санек Буров — кристальный парнишка! Своих он никогда не сдаст!

— Значит ты говоришь, — уточнил Руслан, — что у вас тут по дорогам ездиют всякие там отморозки на «фордах» и «ауди» и грабят кого ни лень, а вам доли не платят? Это что — беспредел, получается? Может, нам подключиться, порядок тут у вас навести? Но тогда на хрен вы тут сидите?

— Нет, братан, мы что тебе лягаши, чтобы за всем городом и за каждым урком смотреть? — искренне удивился Карась.

— Если вы называете себя братвой, значит вы должны контролировать здесь все! — воскликнул Руслан.

В ту же секунду Гиви с похвальной резвостью схватил обоих уркаганов за головы и стукнул их одну о другу. Обе головы после удара свалились в тарелку.

— Силы небесные, зачем ты лезешь в мой разговор! — заорал на него Руслан.

Но Гиви ему с удивлением ответил:

— Но ты же сам сказал: «все».

— Ну ты даешь! — только и смог с изумлением произнести Руслан.

Две головы лежали в тарелках еще минут пять, пока Руслан поливал их минералкой и пытался привести в себя. Потом голова Тарана приподнялась и он выдал:

— Свободненские на «ауди» ездют…

— Чи-иво? — протянул Гиви. Но Руслан сделал ему знак пальцем — помолчать и попросил:

— Ну-ну, давай конкретно, братило.

Поселок Свободный, громадный конгломерат бараков, где жили бывшие работники уже закрывшейся шахты, издавна пользовался дурной славой. Во-первых, шахтеры были злы на весь белый свет из-за того, что сидели уже третий год без зарплаты. Их шахту, которая в последний раз похоронила пятьдесят человек, закрыли по аварийности. В дополнение к тому, что их лишили рабочих мест, шахтерам еще и отрубили свет и газ за неуплату, поэтому над поселком целый день висели столбы черного дыма из угольных отвалов — топились печки-буржуйки.

Тем не менее поселок как-то ухитрялся жить, там работала школа и гастроном. Кормились в основном, как они говорили «с трассы», то есть с междугороднего оживленного шоссе, проходившего мимо поселка. В каждом доме хозяйки гнали самогон и носили его к трассе, по вечерам девушки собирались стайками и по трое-четверо выходили на трассу — подхалтурить, «построчить» у проезжавших мимо шоферов. С голодухи и безнадеги человечья мораль ломается быстро. Этот девичий бизнес в поселке уже не считался чем-то зазорным, напротив появилось даже выражение «настрочить денег», и частенько в летние вечера над поселком летали фразы вроде: «Девчонки, айда с нами, деньжат настрочим!». Парни из поселка частью подались на заработки в столицу, а частью также промышляли по трассе. Местную братву центровые не любили — они вели себя скрытно и независимо, на совместные мероприятия не шли, долю в общак не отстегивали. В общем-то давно уже следовало поставить их на место, да больно уж отчаянный народ там подобрался. В свое время эти парни ежедневно играли в рулетку со смертью, спускались в забой, предварительно попрощавшись со всей родней — так что страх смерти и инстинкт самосохранения у них отсутствовали совершенно.

Въехав в поселок «Ниссан-патрол» и «камаро», где сидели Таран с Карасем, остановились у придорожного кафе фасона «стекляшка», где был припаркован далеко не новый «джип-чероки»

— Я с Узбеком сам поговорю, — сказал Карась, когда вышел из машины и пошатываясь добрел до «ниссана». После удара Гиви у него до сих пор звенело в ушах и все кружилось перед глазами. — Я его знаю немного.

— Он что из Узбекистана? — поинтересовался Гиви.

— Нет, сидел там, на зоне. Я щас, быстро.

Карась чувствовал себя явно не в своей тарелке. Он вообще не понимал что происходит. Для чего-то его старый дружбан притащился сюда из белокаменной, для чего-то вытащил из дому, не позволив даже предупредить Бурова. И еще этот двухметровый идиот с мозгами двухлетнего ребенка. Что-то тут явно затевается, и похоже без пары пуль тут дело не обойдется. Минуты через две он вышел наружу и сказал пассажирам «патрола», что народ ни в каких «стрелках» не нуждается, и что если есть разговор, готовы поговорить прямо здесь и сейчас.

Руслан и Гиви вышли и направились в стекляшку. Сидевшие внутри шестеро крепких плечистых парней не походили на маменькиных сынков. Они безучастно выслушали историю об обстрелянным «супермазе» и сгоревшей «ауди», переглянулись и ухмыльнулись. Затем их лидер, блондин по кличке Узбек улыбнулся и сказал:

— Понимаешь, брат, ты приехал сюда права качать, а одного не понимаешь — никаких прав у тебя здесь нет. Права есть у тех, кто здесь правит, потому что им права дадены. И еще у нас, потому что у нас вообще никаких прав ни на что нет, и мы их сами на что хошь берем. Взбрело нам в голову, что «ауди» красивая машинка, мы ее и угнали у одного лоха. Признаю, наша машинка, и номерные знаки наши. Понимаешь?

— Понимаешь, — сказал Руслан, соображая, когда лучше открыть стрельбу: сейчас или позже. Позже — можно было опоздать вообще.

— А потом, — с улыбкой продолжал Узбек, — те, у кого было больше прав, у нас эту машинку забрали и на гаишную стояночку поставили. И стояла она там добрых две недели, пока не пришла пора нас подставить. Хорошо еще, что у тебя хватило ума сначала приехать и нас спросить. А то ведь мог бы начать с другого бока. И выходило бы, что это мы вам нагавнять пытались.

— Значит, начальник областной автоинспекции генерал Тупицын? — полуутвердительно спросил Руслан.

— Я не знаю, кто у вас на службе, — отрезал Узбек, — и кого вы из рук кормите. Мы с ментами не якшаемся и по кабакам их не водим.

— А Бурый водит? — спросил Карася Руслан.

— Насчет кабаков я не знаю, — вставил Таран, — а вот когда я гаишникам бухой попался, Бурый при мне Тупицыну позвонил и все уладил. А ведь мне срок светил.

Все сходилось, как картонки в «паззлах». Именно генерал Тупицын, как сказал Дато, курировал прохождение груза по ростовской трассе, хотя и не мог, конечно, знать характера груза. Он же поделился секретом с Бурым и даже выдал с милицейской стоянки ворованную «ауди», чтобы в случае чего подозрение пало прямиком на свободненских.

— Значит генерал вас и подставил, — объяснил свободненским Руслан. — Поймите, мы-то едучи сюда, уже и так знали, на кого была записана эта машина. Мы не знали другого, что к тому времени, когда ее пустили в дело, она уже была у вас конфискована. Ладно, мы будем обсуждать это дело с товарищами…

— Ну и обсуждайте. А мы пока разберемся с генералом, — весьма прямолинейно заявил Узбек. — Он у нас уже давно как чиряк на жопе. Пора давить.

— Зачем давить? — улыбнулся Руслан. — Вырезать надо. Хирургическим путем действовать, понимаешь. Но вообще, Карасик, ты за этого человека держись, — он указал на Узбека. — За ним будущее, понимаешь?

— Понимаю, — пробормотал тот, хотя еще ничего толком не понимал. Понимал лишь, что ввязался в далеко не самое лучшее приключение, согласившись привести Руслана к этим ребятам.

— И вообще, я думаю, что на той неделе надо будет назначить сходку и на ней все обсудить. И ты будешь, Узбек, и Карась, и наш смотрящий приедет, и мы все-все с вами обсудим.

О Буром он даже не упомянул. И все приняли это как должное.

— Ну все! — заявил довольный Руслан, уже собравшийся вставать, но замер и посмотрел на гиганта Гиви, который все это время просидел рядом с ним с угрюмым видом, подперев руками подбородок.

— Нет, не все! Ничего! Совсем ничего! Нигде ничего! У-успокойся, Гиви, это наши друзья.

Гиви, с шумом вздохнул, оторвал руки от подбородка и подкинул в руке гранату-лимонку. Все присутствующие так и отпрянули при виде нее.

— А это еще зачем? — переменившись в лице, спросил Узбек.

— Так-да. Цытрус, — невозмутимо ответил тот.

— Подарок из солнечной Грузии, — пояснил Руслан. — На случай, если разговор не получится.

* * *

Дом на окраине Ростова в однообразном ряду одноэтажных бревенчатых изб производил впечатление ангара. Он был вдвое длиннее и шире прочих домов, сложен из кирпича и обнесен высокой трехметровой стеной. Проект его отличался непередаваемым уродством, на фоне которого еще более нелепыми казались пластиковые окна и металлочерепица на крыше. Чувствовалось, что хозяин дома непременно желает произвести впечатление на соседей, выделиться из них своим богатством, но в то же время не может избавиться от своего крестьянского нутра, и потому держал вместо клумбы огород с парником, во дворе кур, уток и нутрий, откармливал пару свинок. Да и почему бы не откармливать, если корм ему бесплатно доставляют из совхоза, а рабочей силы (батраков) в округе и того больше, любой стремится подработать хоть на огороде, хоть в свинарнике. Нет, определенно Санька Бурый был доволен нынешними временами. Помнилось еще как лет двадцать тому назад промозглыми ночами они с маманькой калили на газе кирпичи и таскали в маленькую свою тепличку. В те времена действовало строжайшее постановление партии и правительства о запрещении отапливания теплиц. А соседи (дед с бабкой, старые выжиги) пронюхали об этом ихнем нарушении и сообщили в милицию. Те и явились среди ночи щупать камни… Из-за этого в ту памятную ночь погибла вся рассада. Семья осталась без куска хлеба. На третий день, чтобы раздобыть хоть немного еды для матери и сестренок Санька пошел на свое первое дело. И получил первый срок.

Ну что же, когда Санька вернулся домой уже коронованным вором, соседи до дна испили горькую чашу его мести. Деда подкараулили зимней ночью, когда он пошел на соседнюю улицу с ведрами за водой. Постукали его Санькины ребята, да и вылили на него несколько ведер воды, так что он простудился и в одночасье сгорел как свечечка. А бабка теперь носу за порог не высовывает и боится собственной тени. По приказу Саньки ей теперь во двор регулярно подкидывают черных кошек, да огород ее выкорчевывают — чтоб жизнгь медом не казалась. А она, дура, знай все подглядывает сквозь дыру в заборе, да записывает, кто и когда к нему, Саньке, приезжает. Да стучит на него его же закадычным друзьям в ментовку! Смех и грех!

Правда, в последние дни и Санька стал чего-то опасаться. Нервный какой-то стал. Вон и охрану себе поставил во дворе. Каждые двенадцать часов ребята с автоматами сменяются. И хоть ребята были надежные, их и кормили хорошо, и платили щедро, а на душе у Саньки было неспокойно.

Беспокойство его еще усилилось, когда в девятом часу вечера (уже стемнело) из города позвонил Карась и сказал, что свободненские его сейчас прижали, чего-то там бакланят, на стрелку приглашают. Конкретно какую-то маляву для него передали, а он, Карась должен ответ привезти.

Санька велел жене Марине быстро собираться, брать с собой детей и идти к матери. Потом позвонил Зубру, но тот был уже выпивши и приезжать не захотел, однако сказал, что завтра будет в том районе и заедет к Узбеку, разберется.

Тем временем у ворот раздался сигнал. Охранник выглянул и увидел стоявший у ворот «камаро». Он сказал второму охраннику, и они вдвоем стали раскрывать тяжелые створки ворот. Однако вместо «камаро» во двор влетел до той минуты прятавшийся за углом «патрол», а «камаро» въехал следом и притулился рядышком как щеночек возле суки. Двое кавказцев, вышедших из джипа, один жилистый смуглый, с татуированными руками, ни слова не говоря, направился к дому, второй — двухметровый верзила с лицом, словно вырубленным топором, вытянул руку, в которой блеснул огонь и раздался хлопок. Пистолет с глушителем сработал безупречно — прекрасное, беззвучное современное оружие марки «питон»

Тем временем вышедшие из «камаро» Карась и Таран вырубили второго охранника и замешкались во дворе, решая вопрос: кто должен перерезать ему глотку.

Увидев двух входящих в дом кавказцев, Бурый переменился в лице, но себя не уронил, пригласил в дом. Правда, он не думал, что охранников уже нет в живых, решив видно, что Карась их там отвлекает («ну погоди, сплавлю я чуреков, ты у меня кровью умоешься!» — думал Бурый).

Не думая признавать за вошедшими ни силу, ни правоту, Бурый развалился в кресле и не скрывал, что не понимает и не извиняет столь наглого и неожиданного вторжения. В то же время он опасался и напирать на визитеров. Предмет, который выпирал из под куртки Руслана уж больно напоминал рукоять пистолета.

— Главное, что мы хотим от тебя услышать: имена, — убеждал Саньку Руслан. — Ты же не сам придумал, что по дороге трэк идет. Кто-то же тебе сказал?

Услышав звук шагов, Санька напрягся, однако дуло пистолета с глушителем, направленное ему в лоб с расстояния двух метров, остановило его. Метнувшийся в прихожую Гиви, толчками впихнул в комнату перепуганную Марину и десятилетнюю дочку Ксюшу. «Где Гришук?» — билось в мозгу у Саньки. Все мысли его были о семилетнем сыне. Он не знал, что его своенравный сыночек не хотел на ночь глядя идти к бабке и спрятался.

— Са-аня-я-я… — рыдающим глосом протянула Марина. Придавленная тяжелой лапищей Гиви, она упала на колени. Девочка обхватила ее плечи обеими руками и напуганно глядела то на папу, то на гиганта Гиви, который улыбаясь, поглядывал на нее и чистил ногти здоровенным тесаком с зазубринами на тыльной стороне лезвия.

— Отпустите их, и я все скажу, — глухим голосом произнес Санька.

— Ты с нами не торгуйся и условия не ставь! — веско заявил Руслан. — Выкладывай конкретно: чей был заказ на трэк.

— Я точно не знаю. — Увидев, как насмешливо переглянулись кавказцы, — Санька заорал: — Да не знаю я! Мне позвонили и сказали: даем пятьдесят штук гринами! Из них десять авансом! Кто бы отказался от таких денег? Тем более работы-то — связать двух лохов и отогнать трейлер на стоянку. Чирик дали сразу. В момент расчета мы должны были получить еще сороковку. Пятьдесят косых считай что на халяву. Должен был приехать вот этот тип на белом «линкольне». Зовут его Мерза что ли… — Он суетливо вытряхнул из женской коробки для рукоделия две фотографии человека с безволосым, морщинистым лицом. — Вот его фотки. Он должен был нам привезти бабки, а мы ему с рук в руки передать товар. У нас с моим ментом расчет был вообще, не пачкаясь, отправить лохов в СИЗО и там придержать на недельку, пока груз не испарится. Правда, лохи оказались не лохами…

— Договор был у вас с генералом Тупицыным? — уточнил Руслан.

— А что ему стоило тормознуть любую машину и послать кого угодно в «обезьянник»? Однако у него тоже сорвалось. Тогда пришлось подключаться нашим. Но и у них не получилось. Эти мужики на «супермазе» оказались какими-то бешенными…

— Не бешенными, а правильными, — поправил Руслан. Затем он обернулся к Гиви и спросил: — Ну, вроде бы все?

Тот беззвучно, рывком за волосы задрал голову женщины к потолку и поднес нож к ее горлу.

— Нет! — заорал Санька.

Но бритвенно-острый «рэмбовский» тесак одним движением вскрыл сонную артерию, и обливаясь кровью женщина повалилась на пол. Девочка истерически завизжала. Гиви зажал ей рот рукой и тоже поднес нож к горлу.

— Подожди! — заорал на него Руслан. — Мы же еще не выяснили, кто передал ему деньги? И кто сказал ему, чтобы он убил Вано.

— Но ты же сам сказал: «все», — оправдывался гигант.

— Слышишь? — спросил Саньку Руслан. — Кто тебе передал деньги? А? Не понял! Как зовуть того кто тобой связывался. Ты же не связался бы со всякой шушерой. Это какой-то доверенный авторитетный человек, которого ты лично знал… Если ты нам все скажешь, мы девочку отпустим. Если не скажешь, то у Гиви знаешь какой член? Гиви, скажи.

— Двадцат восем с половиной сантымэтров! — гордо заявил тот.

— Вот, слышал? Это не человек, это жеребец! Представляешь, как он твою дочку на такой-то член насадит? Он же ее пополам порвет! Усвоил?

— Все усвоил, — негромко произнес Санька, стараясь не глядеть на перепуганного ребенка. — Этот человек мне позвонил на мобилу. Сказал что знает многих ребят с зоны. И в самом деле знал их, я проверил. Сказал, что есть заказ: угнать фуру с поношенным шмотьем. Оплата наликом: двадцать процентов аванс и остальное после передачи фуры. Мы встретились с ним в городе, на вокзале. Он сошел с проходящего поезда, передал мне деньги, все инструкции и маршрут поездки, фотографию заказчика и снова сел в поезд. Он мне свое имя не сказал, но я решил подстраховаться и нанял двух человек из охранного агентства. Они сфотографировали нашу встречу и каждый его шаг. Так что сейчас вы сами узнаете его.

Он сделал шаг к серванту и, открыв стеклянную створку, двумя пальцами взял из хрустальной чашки стопку фотографий и протянул их Гиви. Тот шагнул вперед, на секунду отпустив девочку.

Тогда с криком «Ксюха, беги! Спасай Гришеньку!» Санька следом за фотокарточками выудил из чашки пистолет и всадил три пули в грудь Гиви.

В ответ пистолет Руслана трижды содрогнулся. Одна пуля из «питона» угодила Саньке в голову, а две другие, хоть и тоже попали, были несмертельными. Первой для него оказалось достаточно.

Руслан поднял голову Гиви.

— Эй, братан, — прошептал он, — не хандри. Все будет хорошо, ты слышишь?

— Все… — откликнулся тот и навеки закатил глаза.

Вбежавшим Тарану и Карасю Руслан велел отыскать детей и без лишнего шума придавить. Сам же он взял из безжизненных пальцев Гиви фотографию мужчины в шляпе и, моментально узнав его, прошептал:

— Ах ты, сука! Ах ты, гнида! Я ж тебя своими руками разорву на части…

Таран и Карась, хоть детей и не нашли, полагали, что те спрятались на чердаке, в доказательство чего показали детскую туфельку. Больше там ничего найти было невозможно, так как дом свой Бурый еще не достроил и света на чердак еще не провел. Руслан велел отнести труп Гиви в багажник, а сюда принести заранее заготовленную канистру с бензином, хорошенько тут все полить (и в особенности на чердаке) и поджечь. На душе его было пакостно и гадливо. Только что он полностью и совершенно, до глубины души разуверился в людях. Да и кому еще в этом мире можно доверять, если самый близкий тебе человек готовит против тебя нож за спиной?..

Только это расстройство чувств не позволило ему проявить обычную сообразительность и проверить цокольный этаж дома, где и прятались оба ребенка. Гришенька — потому что всегда только туда и прятался, когда хотел напугать маму (а туфельки свои он по всему дому разбрасывал, чтобы к бабке не ходить), а Ксюша потому, что последними словами папы были «Спасай Гришеньку».

А ввиду того, что цокольный этаж был еще недостроен, в нем имелись дыры в кирпичной кладке, так что когда дом занялся, дети выбрались из него и побежали к бабке Дарье, старой, подлой бабе, которая и в самом деле постоянно шпионила за Санькой через дырку в заборе. Доходило до того, что она записывала номера машин, которые к Саньке приезжали.

Поэтому, когда вместе с пожарными приехала милиция, старая ведьма выдала им номерные знаки машин, стоявших во дворе у Саньки, тех самых машин, на которых скрылись убийцы. А семилетний Гришенька не колеблясь заявил, что одна машина — «ниссан-патрол», а другая — «камаро», на которой постоянно ездит «дядя Вася-Карасик».

Словом, не успел Руслан выехать на московскую трассу, как его прижал к обочине белый милицейский «форд» и толстый вальяжный мент, подойдя к машине, потребовал у него документы. Руслан и не подумал выходить из машины (он прекрасно знал, что ничего не нарушал). Держа одну руку на руле, он другой полез в бардачок за документами, как вдруг мент одним взмахом руки приковал его руку наручниками к рулевому колесу и сунул ему под нос пистолет.

Смутное чувство удовлетворения Руслан Гараев ощутил лишь той же ночью, когда узнал, что Карася и Тарана взяли только что, причем как раз в тот момент, когда они тащили к Дону тяжеленный труп гиганта Гиви. Он тут же стал валить все три убийства на них и выдумывать мотивы, но в комнату для допросов ввели двоих детей. И девочка, с ненавистью глядя на него, вытянула пальчик и сказала:

— Вот он в папу стрелял!

— И в маму! — подхватил мальчик.

И тут только Руслан сорвался и заорал:

— А вот этого не было! Не было, гражданин начальник! Я его маму пальцем не трогал! Не было этого сопляка во время нашей разборки!

— Вот и пишите как все было! — обрадовался следователь, предупредительно подставляя бандиту авторучку и лист бумаги.

Руслан собрался с духом, закурил и начал писать. И начал он со сходки, прошедшей недавно в Бутырской тюрьме.

Москва, Таганская площадь, 14:40

При виде молодого человека, открывшего им дверь, Люда ойкнула и спряталась за спину Тенгиза. Стоявший на пороге мужчина был более чем знаменит. Он был личным другом всех знаменитостей. Внешне мужчина с копной соломенных кольцами завитых волос, ниспадавших на плечи на манер париков петровских времен, производил впечатление королевского пуделя. Его так и хотелось почесать за ухом.

Когда-то Рональд Музгин умудрился спеть одну-единственную выдающуюся песенку «Хэй, отрада!.. Мне больше ничего не надо!», песенку, которая побыла хитом ровно три дня и обладала главным достоинством любого эстрадного шлягера: под нее инстинктивно хотелось дрыгать ногой. И Рональд (вообще-то Ромка по паспорту) сумел выжать из этой песни все. Он с ней пробился на телевидение, снял клип, спел с ансамблем и хором главного оркестра вооруженных сил, записал лазерный диск и кучу компакт-кассет и даже уломал какого-то владельца видеостудии выпустить видеокассету, где эта песенка занимала бы ведущее место. Последним писком было турне по городам и весям России, где публика, изголодавшаяся по кумирам, с восторгом принимала все, под чего можно было поорать и попрыгать.

После этого у Рональда хватило денег на то, чтобы с годик пожить в Сан-Франциско и достало ума сообразить, что еще месяца через два он рискует пополнить общину местных бездомных. Америка неласково принимала чужеземных бездарей… Он вернулся в Россию, быстро набрал растраченный капитал и, поняв, что места на музыкальном Олимпе уже распределены, стал заниматься тем, чем не переставал заниматься никогда: посредничеством. За краткий срок своего бытия эстрадной звездой, он сумел перезнакомиться со всеми что-либо значащими в шоу-бизнесе личностями, и теперь активно собирал плоды своей коммуникабельности. Он и раньше умел привлечь к себе тучу талантливых, но бесталанных музыкантов и на их фоне выглядел и прослушивался в общем-то неплохо (чем в сущности и объяснялся успех его альбомов и дисков). Теперь же он открыл собственную студию и поставлял звучащий товар на фирмы звукозаписи, продюсировал молодые таланты. Вечерами же он тусовался среди музыкальной богемы и выискивал спонсоров для выпуска собственного диска.

С Тенгизом он восторженно обнялся, на его же девушку поглядел одним из своих бойких взглядов, от которого бывало впадали в раж провинциальные девицы.

— Да! — сказал он, улыбаясь. — Вы и есть то самое юное дарование? Наслышан о вас.

— Да, Ромик, — сказал Тенгиз, — если можно, послушай ее. Девушка рвется на сцену. Вдруг у нас тут прячется новая Алла Пугачева?

— Я принесла кассету, — девушка, покраснев, полезла в сумочку, но Рональд остановил ее жестом.

— О, что вы, что вы! Какие еще кассеты? Мы ведь живем в двадцать первом веке. Для искусства важно не то, как звучит ваш голос, а то, как вы выглядите, двигаетесь, чувствуете, сопереживаете… А все остальное вполне достижимо средствами техники. Вон как рванула вперед эта американская армянка-Шэр, и все лишь благодаря тому, что, когда она не вытягивала ноту, ее компьютерщик ей исказил голос. Я кстати, заказал себе такую плату, так что если захотите, можете петь голосом робота… Прошу вас в кабину.

В пустынном помещении было тесно от аппаратуры, в углу за компьютером сидел какой-то волосатый парень и играл в «шарики». Люда вошла в кабину, помещение, отгороженное от основного большим, во всю стену стеклом. Сердце ее радостно забилось. Сколько раз в мечтах она представляля сабя здесь, перед этим здоровенным микрофоном, с огромными наушниками на голове. Она, поет, а там, за стеклом, благоговеющие японцы (после мадонновского клипа песенки «Дождь» весь персонал студии мог в ее представлении быть только японцами) сосредоточенно колдуют над микшерскими пультами и компьютерами… А потом она выходит из кабины, и ее встречают восторженные аплодисменты. Она же с чарующей неземной улыбкой отстраненно проходит мимо них всех, и скрывается в недрах белоснежного лимузина.

Что же, первый шаг уже сделан, правда вместо лимузина «сузуки-самурай», а вместо япошек вот этот пудель, к которому ее привел славный Тенгизик. Но до чего же долго пришлось его уговаривать!

— Что будем петь, миледи? — раздался голос из динамика.

— Я… не знаю, — она пожала плечами, всматриваясь в темноту за стеклом, где маячили две фигуры: Тенгиза и Рональда. Еще одна незримо присутствовала поодаль. Там, прислонившись к дверному косяку стоял этот угрюмый крепыш с толстенными бицепсами — Валико. Его Люда нелюбила и побаивалась. Он с Тенгизом вечно говорил по-грузински, сердито косясь на нее, наверно, какие-то гадости. Самое странное, что он и по-русски говорил без малейшего намека на грузинский акцент. Но по-настоящему она удивилась, когда однажды увидела, что он, стоя у киоска, читает сквозь стекло английскую газету, и даже усмехается, читаючи. Правда, перехватив ее взгляд, тут же сделал тупое лицо и сунул руки в карманы…

— Ну, есть же у тебя кто-то из эстрадных кумиров? Ты ведь поешь их песни? — допытывался Рональд.

— Да, конечно, — спохватилась Люда. — «Позови меня с собой». Вы сможете мне наиграть?

— Ну разумеется, миледи, только ее мы и играем.

В кабине зазвучала музыка.

— А с какой громкостью петь? — закричала девушка.

— О господи! Да с какой угодно, мы тут все смикшируем…

Музыка опять началась с начала, и Люда запела.

Рональд сорвал наушники и, убавив звук до минимума, обернулся к Тенгизу.

— Слушай, старик, тут глухой номер!

— Ты хочешь сказать, что она э-э-э… не совсем хорошо поет? — холодно осведомился Тенгиз.

— В наши дни это вовсе и не требуется от человека, чтобы вылезти на эстраду. У половины наших певичек нет ни голоса ни слуха. Но ведь она же не умеет и держаться на сцене, не умеет двигаться… Слушай, кстати, у меня сейчас есть дуэт сестер-близняшек, вот это девки! И поют, и пляшут, а как сосут…

Однако крепкая рука Тенгиза неожиданно сгребла его за шиворот и подтянула повыше, и свистящий шепот в самое ухо произнес:

— Ну ты, козлиная рожа, когда мне потребуется, я себе сосок сам найду, а не найду, ты мне это сделаешь. Так вот, эта девочка хочет петь. И пусть поет! И ты это для меня сделаешь, если хочешь еще жить в этом городе.

Не на шутку струхнувший Рональд, тем не менее поправил рубашку и сказал:

— Разумеется, все будет как ты хочешь, Тенгиз. Только кто за все это будет платить? — И, встретив ненавидящий взгляд молодого человека, затараторил: — Да-да, удовольствие сделать из человека звезду стоит денег. Надо нанять учителя пения, учителя по движению, учителя по хореографии. Это полторы тысячи баксов в месяц. Сам я, как ты знаешь, ни танцевать ни петь не умею, но я и не лезу. Дальше, ей надо написать песенку и слова. Это еще две штуки. Ты же не хочешь, чтобы я брал стихи каких-то бездомных студентов Литинститута? Снять клип стоит 10 тысяч баксов, а запустить его по телевидению — еще 20 тысяч. Записать сингл — опять 10 тысяч… Но самое главное — если хочешь, чтобы раскрутка была серьезной — нужно нанять крутое рекламное агентство, которое начало бы сватать ее в крутые журналы, в МТВ, организовало бы ей несколько концертов, заказало бы несколько газетных статей, организовало бы показ всего этого на Западе… У меня при всем моем желании нет таких денег, Тенгиз, — мягко подытожил он. — Все, что у меня есть — вот эта студия.

— И сколько на все это потребуется денег? — держа себя в руках осведомился Тенгиз.

— Тысяч триста-четыреста… — промямлил Рональд.

— Ты мне в баксах говори, — оборвал его Тенгиз. — Сколько это будет тысяч долларов?

— Я тебе и сказал в баксах. Все это будет стоить триста или четыреста тысяч долларов.

— Вот как? — изумился Тенгиз. — А сколько же тогда получают эти… артисты?

— Артисты получают сущие пустяки, поверь мне. А вот те, кто их раскручивает — действительно имеют десятки и сотни миллионов долларов, как твои друзья, Мося и Мирза, — мечтательным тоном произнес Рональд.

Музыка кончилась, и Тенгиз сделал Люде знак выйти.

— Все прекрасно, малышка! — сказал он с улыбкой. — Ты просто классно поешь, и Ромик хочет тебя записать на пленку. Правда, старикаша? — спросил он с теплой улыбкой. Рональд с заискивающей улыбкой закивал. — Теперь вот осталось только подобрать тебе хорошую песенку. Ромик берется найти нам классного композитора и стихоплета. На той неделе мы ему позвоним…

Распрощавшись с хозяином оба вышли на улицу. Люда оживленно рассказывала, как лет пять назад Рональд, тогда еще звезда, приезжал к ним в городок с гастролями. Тенгиз же был мрачен и отвечал односложно. Жизнь опять напомнила ему о финансовых проблемах. Несмотря на то, что он был членом могущественнейшего мафиозного клана, он вовсе не купался в деньгах. Конечно, раз в месяц, когда он отправлялся на сбор дани с порученных ему «грядок» (так они с ребятами между собой называли торговые площадки), он без особого доклада прикарманивал три-четыре тысячи долларов, которых ему в обще-то хватало на то, чтобы потратить в течение месяца, и лишь в конце месяца ощутимо чувствовалась некоторая нехватка средств. Теперь же, когда в жизни его появилась Люда, денег просто ни на что не хватало. Ей очень к лицу были хорошие модные вещи, они умела носить их, у нее был прекрасный вкус, но какой-то простенький плащик из бутика стоил добрых полторы тысячи, квартирка на Пресне — пятьсот, кое-какая меблировка — две… Не говоря уже о том, что надо было еще и чем-то питаться, а нормальный (по его понятиям) ресторанчик обходился в две сотни долларов на двоих.

Голод при этой мысли явственно напомнил о себе, и пошарив взглядом по сторонам, Тенгиз велел Валико остановиться у модерного здания с полированными окнами иссиня-зеленого стекла и помпезной искрящейся зелеными же огнями вывески «Казино иЗУМРУД». Это казино было названо по имени Зумруд-ханум, жены Мирза-аги, и Тенгиз был здесь частым гостем.

Поставив джип на стоянку, Валико поспешил за хозяином. Как ни странно, он все еще стоял в фойе и «разорялся» перед тремя охранниками — здоровенными неграми, которые, по-видимому, не собирались его пропускать.

— Ми не можно пускай, — объяснил один негр с седыми прядями в волосах. — Лутс пут хиз ган!

— Убери от меня свои черные лапы, черножопый! — заорал на него Тенгиз.

Подоспевший метрдотель поспешил успокоить его и объяснил, что в прошлом месяце в казино поднялась стрельба и поэтому они получили категорический приказ Мирзы-аги не пропускать внутрь казино ни какой железки тяжелее зажигалки.

Разъяренный Тенгиз хотел было удалиться, но донесшийся из ресторана аромат жареного мяса настроил его на миролюбивый лад и он положил на золоченый поднос, который перед ним услужливо держал негр «кольт-спешиэл» и свою любимую «беретту».

Валико тоже пришлось положить на поднос свой «макаров», и он прошел в зал, держась позади Тенгиза, который выспрашивал у метрдотеля, а с чего это Мирзе вздумалось заменить белую охрану неграми.

— О, только из соображений престижа, — отвечал тот. — Нашим людям нравится чувствовать себя плантаторами. Мы еще и официанток заменим на негритосок.

— Ну, тогда уж ноги моей здесь точно не будет! — отрезал Тенгиз.

Как обычно, Валико уселся поодаль от него, заказал себе минеральную воду, хлеб и люля. Но как выяснилось, за время, пока они сюда не заезжали, казино поменяло не только расовую, но и кулинарную политику и предлагало исключительно французскую кухню.

Почесав в затылке Валико заказал отбивную котлету с гарниром, и официант облил его ледяным презрением. Между тем перед столиком, где сидели Тенгиз и Люда разыгралось настоящее представление. Возглавлял парад метрдотель, стоявший с чопорным видом поодаль. Седовласый мужичок (очень иностранного вида) представлял через переводчика батарею вин, выстроившуюся на столике-каталке. Взволнованно тараторя что-то по-французски, он расхваливал «божоле» 1968 года, затем перешел на «Малезан Бордо» 1972 года. Он накапывал в рюмки то из одной бутылки, то из другой, взбалтывал бокалы, разглядывал на свет и предлагал Люде, затем Тенгизу. Девушка была восхищена таким обхождением, и просто вся светилась от удовольствия. Тем временем другие официанты продолжали загромождать стол судками, тарелками и соусниками. Еще некий чародей, подкатив к ним золоченую сферу, подпалил ее и в ярком столбе пламени стал обжаривать какое-то кушанье.

На все это Валико взирал со стоической выносливостью — котлета ему попалась жесткая и холодная. Ему уже давно осточертела вся эта лакейская служба, о тех месяцах, когда ему целыми днями и вечерами приходилось лежать под машинами, он вспоминал с ностальгией. Между тем вступал в свои права вечер, ресторан все более наполнялся публикой. Время от времени по залу с видом чрезвычайно озабоченным дефилировали четыре проститутки (из числа штатной обоймы казино), Впрочем, проституция не была их основной профессией, главным занятием для них было склонить ресторанного ухажера поставить на кон фишку-другую, и ежевечерний заработок девушек строился на проценте от проигрыша клиентов.

Появилась и «живая музыка» — гитарист и скрипач, про одного из них сказали, что он лауреат какого-то конкурса. Они запели нежными бархатистыми голосами что-то очень классическое, какой-то романс. Затем оба отправились в путешествие по залу. Валико они напрочь проигнорировали, зато у стола его хозяина оба остановились и исполнили итальянскую канцонетту с перезвоном бубенчиков и даже что-то станцевали. Тенгиз вальяжно сунул в карман скрипачу стодолларовую купюру. Валико только скрипнул зубами при виде этакого снобизма. И подумать только, этот человек час назад пожадничал, экономя даже на бензине. Вместо того, чтобы заправляться на обычной бензоколонке, он велел ехать к бензоколонке дяди Дато, где можно было заправиться на халяву. Валико с трудом на последних каплях бензина и на финальном чихе мотора дотянул до колонки (едва хватило длины шланга, чтобы воткнуть пистолет в бензобак). Хотя он даже и врагу бы не пожелал заправляться у Дато, поскольку все знали, что на заправках у Дато продавался «левый» бензин. Настолько «левый», что некоторые особо нежные машины, хлебнув его, издыхали на следующем же километре.

После черепахового супа подали петуха в вине, после петуха артишоки в малаге, после артишоков мусс из кленовых листиков по-акаденски и «пылающую мирабель». А еще были крабы с авокадо, сотэ из гусиных зобов, яйца «Сен-Жермен» под соусом айоли и черт-те знает что еще. Наконец ни Тенгиз, ни Люда не могли уже ничего ни съесть, ни выпить. Люда пила кофе и ковыряла ложечкой в пломбире с розовыми лепестками, а Тенгиз закурил сигару и поманил к себе официанта. С глубоким поклоном тот положил перед ним серебряный подносик со счетом. Предчувствуя, что там будет явно больше трех сотен, и зная, что в кармане у него осталось только две, Тенгиз полез во внутренний карман пиджака за карточкой, но поднес к глазам счет, и в тот же момент челюсть его отвисла, он хрипло и громко на весь зал выматерился. Официант так и подскочил на месте. Метрдотель кинулся исправлять положение.

— Что у вас, касса испортилась? Лишние нули бьет? Какие еще на хрен 12 тысяч? — возмущался Тенгиз.

Метрдотель разделял его возмущение и послал официанта на кассу, назад тот вернулся с покаянным видом и с новым чеком.

— Да, вы правы, — сознался метрдотель, — мерзавец ошибся на сорок восемь центов. Таким образом с вас не 12 тысяч восемьсот сорок долларов тридцать восемь центов, а всего 12 тысяч восемьсот тридцать девя…

— Какие еще, в манду, 12 тысяч? — возмутился Тенгиз, схватил его за ворот. — Да ты сам со всеми твоими потрохами не стоишь 12 тысяч баксов.

— Я-то, конечно, не стою, — пропищал метрдотель, — но вы же сами заказывали «Шато де Пап-Клеман» урожая 1936 года, а оно ей же Богу таких денег стоит.

— А еще петух в красном вине… — жалобно проблеял официант.

— Да я сейчас самого тебя опетушу тут, петух ты гамбургский! — взвился Тенгиз.

— Тенгиз, я тебя умоляю, я больше не могу этого слышать! — закричала девушка. — Позволь мне уйти!

— Сиди! — рявкнул Тенгиз и, схватив со стола трубку, по которой за вечер сделал уже несколько звонков, быстро набрал номер. — Ало, Мирза-джан, ты? У меня для тебя есть свежий анекдот. Слушай. Едет Мамед в метро. Стоит. А рядом негр сидит. Ну, Мамед ему и говорит: «Ну ты, черножопый, давай подвинься». А негр ему отвечает: «А вы знаете, что меня на моей родине зовут господином?» «Вах, — говорит Мамед. — Я по сравнению с тобой белий лебядь, а меня на моей родине чушкой зовут…» К чему я это тебе говорю? А к тому, что меня твои негры за осла приняли. Или за идиота. Сам поговори с ними и разберись.

Метрдотель принял трубку из рук Тенгиза и, держа ее двумя руками и кончиками пальцев, поднес к уху, не прижимая.

— Слушаю вас, Агакиши Джанкишиевич… Да, Агакиши Джанкишиевич. Нет, Агакиши Джанкишиевич. Будет исполнено, Агакиши Джанкишиевич.

И возвратил трубку с почтительным поклоном.

— Все в порядке? — осведомился Тенгиз.

— Ну разумеется.

Тенгиз победоносно взглянул на Люду, подмигнул Валико, который строил ему отчаянные рожи — котлета со стаканом газировки обошлась ему в пятьдесят долларов. Тенгиз распорядился и на счет него.

Они вышли в фойе и направлялись к гардеробу, но задержались, ожидая, пока Люда навестит дамскую комнату. Тут их догнал метрдотель с подносом, на котором высилась горка игральных фишек.

— Простите великодушно! Но наш хозяин так расстроен. Он просил вам передать вот это. Его подарок. Здесь фишек на 500 долларов. Вы, конечно, можете их сразу обменять в кассе…

— Я бы на твоем месте так и сделал, — быстро шепнул парню Валико.

— Вот поэтому ты и находишься на своем месте, — веско возразил ему Тенгиз. — А я — на своем.

И взяв под руку подоспевшую Люду, он отправился вместе с ней в игорный зал. Валико же как всегда тенью держался за их спинами.

В первые минуты Люда была ослеплена позолотой, зеркалами и канделябрами, сладкой музыкой звучали в ее ушах стрекотание колеса рулетки, бесстрастные объявления крупье, перестукивание собираемых со столов фишек.

В покере и «блек-джеке» она понимала мало, но рулетка была ей по душе. Они сели за обширный стол. Тенгиз королевским жестом придвинул к ней половину всех фишек. Они сделали ставки. Валико встал за их спинами и принялся за работу. Смотреть по сторонам, думать и анализировать, изображая из себя бессловесный столп, было такой работой, как и вождение, как любая другая. Игорный зал жил своей повседневной трудовой жизнью. В зале постоянно находились пять «секьюрити» и трое бандитов для решения внештатных ситуаций. Четыре проститутки, которых он уже видел в ресторане, изображали из себя азартных светских львиц. То и дело одна-другая обращались к подвыпившим мужчинам с просьбой сделать за них ставку. Совершенно бесплатно, разумеется. Лох моментально выигрывал для них небольшую сумму и начинал ставить уже свои деньги. Одного почтенного джентльмена с седыми бакенбардами, слонявшегося по залу с видом принца крови и изгнании, Валико определил как карманника. Он тут же дал знак «секьюрити». Те сразу все поняли, оттеснили принца в дальний угол и затолкали в неприметную дверку, откуда он уже не вышел. Судя по всему, рассвет ему предстояло встречать в больнице.

Тем временем Люда радостно вскрикнула и захлопала в ладоши. Ей выпало счастливое число. Тут же к их столу кинулись люди и принялись ставить на те же номера, что и она.

Вечер вступал в свои права. Посетители ресторана и завсегдатаи бара после еды и выпивки спешили в игорный зал, наверстать проеденное и пропитое. Но спустя четверть часа публика сместилась уже на другой конец стола. У Тенгиза с Людой на двоих осталось три фишки, и появилась надежда, что они вот вот поднимутся из-за стола. Но в этот момент рядом со столом появился давешний ресторанный метрдотель и, пригнувшись, зашептал что-то на ухо Тенгизу. Тот рассеянно кивнул и подписал что-то в предложенном ему счете. Метрдотель поспешил к кассе и вернулся с полным подносом фишек. Тенгиз поставил одновременно на девять номеров, и один из них выиграл. Толпа снова сместилась на их половину. Но счастье было недолгим. Спустя минут десять поднос опустел, и вновь появилась пронырливая физиономия метрдотеля. Валико решил было преградить ему путь, но ему помешали два широкоплечих «секьюрити». Валико подмывало затеять с ними драку и тем самым уберечь Тенгиза от куда больших неприятностей, но он почувствовал прикосновение к спине некоего твердого предмета, затем негромкий голос сказал ему на ухо:

— Еще дрыгнешься, и схлопочешь двух пчелок в печенку.

— Я на работе, — объяснил он. — Охраняю вот его.

— Мы — тоже на работе, — негромко пояснили ему. — Охраняешь — и охраняй. Но зачем же мешать человеку выигрывать? Тем более, что ему как раз масть пошла.

Увидев, что Тенгиз потянулся за очередным подносиком, Валико подошел к нему и, схватив за плечи, встряхнул и, приподняв, заорал ему в саморе ухо:

— Слушай! Уходим отсюда быстро-да! Ты что, не видишь, что тебя тут как лоха на живца ловят?

— Слушай, ты! — в ответ заорал Тенгиз. — Исчезни отсюда, ты понял? Исчезни на хрен, в бога душу твою мать…

С каким удовольствием Валико вышел бы сейчас из зала, сел бы в машину и укатил к себе на Каширку, забрел бы на кухню, прилег бы на заветный свой топчанчик и задал храпака. До какой степени надоело ему быть нянькой у этого великовозрастного дитяти… Еще несколько раз подходил к Тенгизу метрдотель с полным подносом фишек, и всякий раз Тенгиз подписывал очередной счет и с считанные минуты спускал всю горку фишек. Наконец, когда в десятом часу последняя фишка оказалась сграбастанной алчной лопаточкой крупье, какой-то лощеный тип в белом смокинге склонился над его ухом и сообщил, что Тенгиза приглашает к себе главный менеджер казино.

С чувством невероятной опустошенности в душе, словно с большого похмелья, молодой человек поднялся и сначала велел было Валико проводить девушку в машину и отвезти домой. Но Люда крепко ухватилась за его локоть и сказала, что не отойдет от него ни на шаг. Валико осталось только последовать за ними.

Рамиз Годжаев, верный выкормыш Мирзы, при виде их встал, крепко пожал руку Тенгизу и предложил сесть. Тенгиз отказался.

— Скажи, что хотел, и я поеду, — заявил он. — Я тороплюсь.

— Вай, аллах, это секундное дело! — сказал Рамиз. — Просто ты задолжал нашему казино сто тридцать девять тысяч долларов…

— Сколько? — спросил Тенгиз, не веря своим ушам.

— И двенадцать тысяч ресторану. Круглым счетом — полторы сотни косарей, чтоб не мелочиться.

— Но ведь Мирза-ага…

— Мирза-ага дал тебе возможность выиграть деньги и расплатиться за обед. Мы не виноваты, что ты этой возможностью не воспользовался.

В это мгновение на столе у него заверещала трубка. Рамиз раскрыл ее, послушал и передал Тенгизу.

— С вами хочет поговорить Мирза-даи.

— Тенгиз, сынок, здравствуй! — приветливым тоном заговорил Мирза. — Анекдот хочешь свежий? В Тбилиси один грузин у другого спрашивает: «Слушай, кацо, вчера суд был, судили армянина с азербайджанцем. Чем закончилось, знаешь? — Чем? — Нашему прокурору пять лет дали…»

— Хороший анекдот, — ответил Тенгиз. — Это из тех анекдотов, что нашли в пирамиде у египетской мумии. Там был список древнейших анекдотов. В этом списке твой был вторым.

— Ну, куда уж нам за тобой угнаться! Ладно, парень, я без твоих денег как-нибудь обойдусь. Просто напиши сейчас расписку и езжай домой. А я попрошу своих ограшей тебя не задерживать. Дай трубку Рамизу.

Рамиз выслушал пожелание хозяина и достал бумагу и авторучку.

Тенгиз со вздохом сел и стал писать…

20 марта в тот же вечер

Презентация нового альбома «Саши-энд-Леши» была назначена на 9 вечера в клубе «Трипль-Сек», что на «Добрынинке», и Моисей Лазаревич постарался быть там загодя, чтобы проверить, как все подготвлено к приему журналистов. Дуэт двух жизнерадостных фальцетящих педерастов был для него проектом года, поскольку в их раскрутку было вложено почти полмиллиона долларов. И лишь малая толика этих денег пошла на родных кровососов с телевидения и радиостанций. По настоящему хлебным обещало стать турне по всем ведущим гей-клубам Европы и Америки, концерт на гей-фестивале в Кельне и выпуск совместного диска с кем-нибудь из ведущих гей-звезд. Подбивались клинья к Бою Джорджу.

При виде него официанты забегали резвее: не каждый день хозяин самолично заявлялся в клуб.

С восьми вечера гостей разогревали попсовики «Пурпурные» и команда стриптизерок. К десяти подвалила основная толпа народу, журналисты ведущих столичных газет и элитных журналов и две бригады телевизионщиков, одна из которых все готовила к прямому эфиру. Одна эта презентация обошлась почти в сто тысяч долларов.

Обнаружив, что на презентацию неожиданно, как мухи на свежее дерьмо слетелись все педерасты и трансвеститы города, Фраэрман поморщился. Напрасно он вообще сюда пришел. Того и гляди его и самого примут за такого… В глазах братвы это будет непростительным уроном для престижа блатного мира. Дикость, конечно, ведь он лично знал немало жестких, крутых и донельзя криминализованных людей из числа гомосексуалистов, однако, пока будешь объяснять им разницу между геем по убеждениям и лагерным «петушком» из числа насильно опущенных, тебя и самого опустить могут.

Моисей Лазаревич неохотно общался с прессой, не желая признавать за собой продюсерства этой знойной парочки, которые выступали в нарядах унисекс, более женских, чем мужских, в распашонках, просторных шелковых брюках, больше похожих на платья, и большущих лиловых шляпах. Они пели уже второй свой хит «Девочка А-Ха Я Не Твой», в отношении которого их администратору пришлось давать официальное разъяснение прессе (он уверял, что показанный в клипе поцелуй взасос между мужчинами еще не является признаком гомосексуализма и в пример приводил знаменитые брежневские поцелуи), когда Мося увидел пробивающегося к нему сквозь толпу Тенгиза. Он тянул за собой девицу, которая давеча была с ним на кладбище. Позади мрачной тенью маячил Валико, с некоторых пор ставший неразлучным с Тенгизом.

При мелькании зайчиков от зеркального шара, подвешенного под потолком и мигании огней цветомузыки девушка с короткой стрижкой, одетая в короткое декольтированное платьице, казалась школьницей, почти ребенком. Сходство лишь усиливалось, если обратить внимание на ее небольшие, еще совершенно не отвисающие груди. И эти трогательные косточки на ее грудине, худенькая шейка… И такой взгляд… Где это он читал название «Девушка с голодными глазами»?

— Познакомьтесь, дядя Мося, — сказал Тенгиз. — Это Люда — девушка моей мечты.

— Мне очень, очень приятно, — заулыбался Моисей Лазаревич, протянул девушке руку, взял ее ладошку и поцеловал пальчики.

Она смотрела на него снизу вверх, как на сфинкса и улыбалась своими пухлыми губками. «Ну и губки, прямо бутончики», — отметил он. — Хотя… у всех у вас губки, и ножки, и пальчики, а как узнаешь поближе — остается одна голодная вагина, в которую кидай не кидай деньги, золото, брюлики — все канет как в бездну».

— Ее зовут Люда. А это старинный друг нашей семьи, друг папы — дядя Моисей…

— Зовите меня просто Мошэ, — с улыбкой сказал Фраэрман. — Ну, отдыхайте, веселитесь. Вам нравится здесь?

— В общем-то ничего, — отвечала девушка, — только слишком много голубых.

Мимо как раз проходили двое чудил в миниюбках с гипертрофированными подложенными грудями и воздушными шариками-сердечками в руках.

— Это сейчас модно, — отозвался Фраэрман. — Но их тут не так уж и много. Просто они слишком бросаются в глаза. Бедняги. А как еще сделать так, чтобы вас заметили? Всем хочется как-то выделиться из толпы. Это слабость многих бездарных натур. Кто не может ни петь, ни танцевать, надевает юбку, просто чтобы показать что он не такой как все. Все выпендриваются. Даже талантливые люди. Просто чтобы их не забывали. Ну, отдыхайте, веселитесь. Кстати, вы уже были в моем спортклубе «Атлетика»? Заезжайте как-нибудь, там есть бассейн. Поплавайте.

Они, поблагодарив, отошли, и Мося вдруг почти помимо воли обнаружил, что впервые за сколько-то лет заинтересованно глядит на женские нижние конечности. Кстати, будучи некогда признанным оценщиком женской красоты, он не смог не отметить, что у этой соплячки они казались почти совершенными.

В этот момент Люда пискнула и вся подалась вперед, увидев кумира толпы, певца Шер-хана, как всегда со львиной гривой начесанных волос, в тигровой накидке и с очередной ослепительно красивой моделькой под ручку. Мало кто, знал о том (но Мося был в их числе), что моделям он платил почасовую таксу за эскорт-услуги, сам же служил наложником для одного директора нефтяной компании. Увидев Мосю, Шер-хан картинно приложил руку к сердцу и послал ему воздушный поцелуй. Баловник! Мося слегка улыбнулся ему, чтобы показать, что заметил его. Но вот еще одна звезда эстрады — ниспровергатель канонов Агафон в своей стильной поддевке и кацавейке и с картузом на затылке. Его последний этюд в стиле «а ля Рюсс» на балалайке с фузом и квакером произвел фурор среди поклонников попсового народничества и привел его в верхние этижи хит-парада.

Когда же буквально рядом с собой Люда увидела Примадонну Эстрады, которая расцеловалась с Мосей и царственно отправилась в игровой зал (она в последнее время баловалась рулеткой), когда мимо нее к Мосе подошла откланяться в полном составе рок-группа «ЗуЗу», когда сам Николай Юрьев, ведущий диск-канала «Клиппер-шоу», бросив все, подбежал к нему здороваться, она взглянула на Тенгиза полными слез глазами и спросила его жалобным голоском:

— А почему ты не сказал ему, что я пою?

— Ах ты, Боже мой, а я что, должен был ему сказать, что ты поешь? Может быть еще и размер твоего бюста сообщить?

— Размер моего бюста и так всем виден! — расстроенная, воскликнула Люда. — А о том, что я пою не знает никто. И никогда не узнает. И я по твоей милости останусь домохозяйкой. Или судомойкой. А кем я еще могу быть без прописки в вашей благословенной Москве? Еще проституткой, да? Это ты хочешь сказать?

— Послушай, хватит-да! Я тебе ничего не хотел сказать и хватит меня… нервничать.

— Это не я тебя нервирую. Это ты меня просто убиваешь. Да! И еще используешь. Ты пользуешься мной как вещью! Как надувной куклой для траханья!

С этими словами она, залившись слезами, убежала с вечера. Расстроенный Тенгиз поплелся было за ней, но какой-то элегантный педик в очках с оправой, искрящейся звездами, походя предложил ему:

— Не грусти — пососи!

— Чего? — угрожающе переспросил Тенгиз, схватив его за грудки и притягивая к себе. — Что ты сказал?

— Я говорю, пососи марочку, сразу легче станет на душе.

— Что у тебя за марки? — спросил Тенгиз, отпуская его, но придерживая рядом.

— «Лабиринт». Хай-квалити. Прямиком из Штатов.

На душе у Тенгиза было противно и пусто. Самое подходящее настроение для того, чтобы пососать марку, пропитаннную ЛСД-25.

Они проследовали в туалет, где в обмен на двадцатидолларовую бумажку Тенгиз получил другую бумажечку — квадратик в полсантиметра сечением с изображением лабиринта — и немедленно отправил ее под язык. Не успел он дойти до двери, как почувствовал «приход», выразившийся в покалывании бесчисленных иголочек в мозгу и невероятной легкости во всем теле, и поплыл… поплыл… поплыл… по зале среди гама и пестроты, танцевального безумия и мигающей игры разноцветных огней, провожаемый брезгливым взглядом Моси.

— Что ты ему дал? — спросил он у звездно-очкастого.

— Для затравки «лабиринт», — негромко сказал тот.

— Но я ведь сказал…

— Это для затравки, шеф. Он сразу же поймал «приход». А когда он прибежит завтра, я предложу что-нибудь посерьезнее. Чем основательнее в это дело входишь — тем туже слезаешь.

— Мне нужно, чтобы он вообще оттуда не слез, — буркнул Моисей Лазаревич и, разведя руки, с улыбкой счастья на лице направился на встречу руководителю ансамбля «Виртуозы столицы», который во главе своих титулованных скрипачей в эту минуту входил в залу, полную народа.

21 марта, особняк на Рублевке

Тенгиз был бы готов провалиться сквозь землю от стыда, оказаться на Красной площади без штанов, в чистом небе без парашюта, лишь бы не оказаться сейчас на этом семейном судилище, где председательствовала его родная мать — Рена. Еще совсем молодая (ее выдали замуж в пятнадцать лет, а в шестнадцать она уже родила Тенгиза) она в своем черном платке и платье производила впечатление шестидесятилетней.

— Мы все жалеем нашего Вано, говорим, как ты рано ушел, зачем ты покинул нас… А я вам скажу, что он — счастливец! Он очень вовремя умер…

— Мама!

— … чтобы не видеть, как его сын позорит фамилию Марагулия

— Я тебе не мать! — взвизгнула Рена. — Я не хотела рожать идиота, потому что когда Вано-покойник делал тебя, он был пьян в стельку! Но он заставил меня родить, пому что хотел наследника. И вот теперь на, получи, Вано, — она возвысила голос, глядя в потолок, и по ее примеру все прочие родственники фамилии Марагулия, сидевшие в кружок вокруг стола, поздели взоры в натяжному беккерелевскому потолку, изображавшему синее облачное небо, по которому клинышком летели журавли. — Твой сын тебя опозорил! Мало того, что его приволокли домой, так что он лыка не вязал, а это уже само по себе позор для любого грузина, сколько бы он не выпил. Он же еще и разорил тебя, Вано! Он просрал в карты этому азику… мильярд!

— Мама!

— Что, мама? — выкрикнула Рена. — Какая я тебе мама? Да я завтра лягу в больницу и отрежу эти сиськи, которыми выкормила тебя!

Это был удар ниже пояса. У нее нашли опухоль груди и врачи предлагали операцию, которой все (и она в том числе) жутко боялись.

— Ну, Рена, ты как все женщины, чересчур перегнула палку, — примиряюще возразил дядя Дато. — Во-первых, не мильярд, а только половину. Во-вторых, не в карты, а в рулетку, а в-третьих…

— Не азику, а чушке, — вставил старший брат Тенгиза Сандро.

Тенгиз понятия не имел откуда все узнали о его позоре. Впрочем разведка в стане Марагулия работала исправно, и так было лучше, чем втихую от всех оказаться на крючке у Мирзы-аги. Но Мирза, конечно, дорого ему заплатит за свою проделку. Но вначале нужно с ним, конечно, расплатиться. И Тенгиз, понял, что кажется знает, как это сделать…

— А мне кажется, что Тенгизу надо временнно куда-нибудь уехать, — говорила его тетка, сестра Вано, Нина. — Может быть на юг, в Сочи?

— А какой в этом будет толк, если он и туда возьмет с собой свою девку? — возмутилась Рена. — Он из-за нее совсем потерял голову.

— Я сам знаю, куда мне надо ехать, — поднялся Тенгиз, внезапно словно повзрослев. — Прошу прощения у старших если чем обидел. Но мои долги — это мои долги, и я их отдам сам.

Он вышел из комнаты, ни с кем не попрощавшись. Верный Валико ждал его в прихожей их здоровенного дома на Рублевке.

— Как ты насчет того, чтобы прокатиться? — спросил его Тенгиз.

— Далеко?

— В Аджарию.

— Когда?

— Прямо сейчас. Только вот домой на минутку заедем…

«Домой» у молодого человека теперь значило в маленькую квартирку на улице Подбельского, где было свито первое в его жизни семейное гнездышко, и где так сладко ворковалось ему и его очаровательной подружке.

— Мне нужно масло поменять, — безучастно сказал Валико. — И хорошо бы — тормозные колодки. И еще карбюратор после вчерашнего бензина…

— Ну вот, как ехать, все у него барахлит. А что, раньше не мог сказать?

— Я сто раз говорил, что у Дато заправляться может только тот, кто свою машину не любит и не жалеет!

— Не смей оскорблять моего дядю!

— Дядя у тебя — чистое золото, но бензин у него — чистое гавно!

Они полетели на самолете.

22 марта, Грузия, Батуми

Батуми встретил их знойным солнцем и ласковым морем. Когда они улетали из Москвы, апрель преподнес кратковременную пургу с градом. Здесь же их кожаные куртки были совершенно неуместными, и на двоих молодых людей в теплой одежде все смотрели как на эскимосов. В Батуми, в старом квартале с узенькими улочками, где междо домами было натянуто белье, а в лужах играли чумазые дети, жил двоюродный брат Вано старенький дядя Гоги. Он встретил Тенгиза и Валико с распростертыми объятиями. Правда жил он со своей старухой до того бедно, что Тенгизу самому пришлось заказывать угощение и накрывать стол для всего двора.

Началось паломничество к сыну знаменитого родственника. О деяниях великого Вано Батумского был наслышан весь город. Лучшим показателем его популярности были похороны, которые ему закатила сталица, и которые показывали по местному телевидению гораздо подробнее, чем по ОРТ. На вторые сутки пиршество продолжилось, и Валико понемногу стал уставать от нескончаемой череды тостов, песен, еды, новых тостов… Лишь на третий день поутру Тенгиз собрался пройти по неким адресам, которые ему незадолго до смерти называл Вано, словно предчувствуя свою скорую кончину.

В районе порта, где у причалов ржавели старые катера, они навестили одну хибарку, где тощий щетинистый и седовласый старец в капитанской фуражке, едва услышав имя Вано, кинулся в объятия Тенгиза. А потом начался долгий разговор о приливах и отливах, о режиме пограничной службы и о том, легко ли утлой лодочке так заблудиться в море, чтобы в тумане причалить прямиком к Турции.

Причалить-то можно, отвечал старик, только вот отчалить будет трудновато. В Турции за наркоту расстреливают. Ну зачем же говорить про наркоту? — удивлялся юноша. — Кто говорит про наркоту? Никто не говорит про наркоту. Есть некоторые химические препараты лечебного почти что назначения, которых тут днем с огнем не найдешь, а там они есть. Ну что же раз лекарство, то дело это благородное, соглашался старик, только видишь ли, моторы на катере совсем поизносились. Шиш уйдешь от пограничников на таких моторах. Надо бы смазать моторы, перебрать. Если тысяч пять лари подкинешь, сынок, к твоему возвращению недельки через две аккурат сделаю. Ой, старый капитан, ты никак еще и хибарку свою за мой счет починить вздумал? И хотя молодые люди приехали в Батуми на последние 200 баксов, Тенгиз полагал, что такому человеку, как сын великого Вано, получить тут кредит будет несложно.

23 марта, Москва, Рязанский проспект, 11:15

Раздавшийся поутру звонок поднял девушку с постели. Люда взяла трубку и сказала:

— Привет!

Она решила, что это ее Тенгиз решил проверить, дома она или проводит ночь в каком-нибудь злачном месте.

— Привет, деточка, — раздался в трубке глубокий раскатистый бас. — Ты что, по запаху меня узнала?

— Ой… — растерялась Люда. — Моисей Лазаревич, это вы?

— А кто же еще? Вспомнил вот, что Тенгиз просил меня заняться твоим пением. Думаю, хорошо бы устроить прослушивание.

— Когда, прямо сегодня?

— А хотя бы прямо сейчас. Я нахожусь в клубе «Атлетик». Это надо ехать по Ленинградке и перед указателем….

В тот же день, спорткомплекс «Зарядье», 13: 20

Девушка, забравшаяся на вышку для ныряния, была почти обнажена. Мирза-ага с интересом наблюдал за узким зеленым бикини, едва прикрывающим ее стройное, изящно изогнутое загорелое тело. Ее лицо было закрыто спутанными рыжими волосами, глаза были такими же зелеными, как и бикини. Она была еще очень и очень молода, а главное, очень энергична и полна жизни. Это было главное качество, которое немолодой уже Мирза-ага ценил в девушках. Впрочем, вкусив от этой жизни столько наслаждений, сколько успел изведать он, трудно было ожидать чего-то новенького, пусть даже от такой смазливой девицы, как та, что сейчас покачивалась, стоя на крае доски.

Ее Мирза-ага изучал скорее академически, как осматривал бы новый спортивный автомобиль, какую-нибудь элегантную «ламборджини», сознавая, что она вполне достойна его гаража и в то же время чересчур хороша, чтобы гонять ее по разбитым столичным улочкам. Он считал себя мусульманином, поскольку имел четырех жен и посещал мечеть, однако он был передовым мусульманином, поскольку пил спиртное, ел свинину и не соблюдал постов. Однако в будущем году он собрался посетить Мекку. Единственное, что смущало его, он не понимал, можно ли будет во всей этой толпе паломников разместить охрану. А охранял себя он круглосуточно. Особенно после того случая в прошлом году, когда в него стреляли.

Несмотря на то, что Мирза-ага был владельцем рынков, супермаркетов и нескольких казино, он был в общем-то прекрасным семьянином и домоседом. Он любил своих двух сыновей и трех дочерей (один мальчик был уже достаточно взрослым и учился в Принстоне). В доме его, просторном коттедже с садом, расположенном на берегу озера, царил образцовый порядок, там было много слуг и охраны. И вообще Мирза-ага чувствовал себя полноправным султаном в своем небольшом царстве, где все было подчинено его воле.

Конечно, иногда он бывал вынужден покидать свое царство, бывали случаи, где без его личного вмешательства решить проблему было невозможно. Но в конце концов он распорядился расставить по всем своим объектам телекамеры, устроил себе в бункере командный пункт слежения и когда где-нибудь начиналась проверка документов, облава или комиссия торгинспекции, ему достаточно было набрать номер мэрии, и все улаживалось как по мановению волшебной палочки. Поистине, техника значительно облегчила работу султанов. Тем не менее, не смотря на пресыщенность мирскими благами, он все же понимал толк в красивых девушках. А эта была очень даже ничего.

Вот она подпрыгнула и, на секунду изогнувшись впополам, резко вдруг выпрямилась и стрелой вошла в воду. Послышались аплодисменты.

Мирза-ага повернул голову. Рядом с ним стоял Рантик и аплодировал.

— Люблю красоту, — пояснил он. — Все-таки, что может быть прекраснее юности?

— Почтенная и обеспеченная старость.

— Ты считаешь себя стариком? А вот я поневоле забываю про свои годы, когда встречаюсь с такими прелестными…

— Но после первой же палки возраст о себе волей-неволей напоминает, не так ли, а?

— Ради такой красотки можно и виагру попить. Но я бы тебе не советовал пробовать ее на зубок. Хороша Маша — но не наша.

— Это еще почему? — удивился Мирза.

— Это подстилка младшего Марагулия. Наследничек очень ревнив.

— Во-первых, он наследник ушей от дохлого осла, а во-вторых он должен мне кучу денег, — заявил Мирза. — А чего он ее сюда прислал?

— Мося собирается заняться ее музыкальным образованием.

— Странно… на голубого она вроде не похожа

Ребята, Саид и Тофик, из числа его приближенных, услышав последнюю сентенцию, хохотнули.

Выбираясь из воды, Люда услышала их смех и слегка скосила глаза. Разумеется, обсуждали они ее. И, разумеется, ни с кем из них она заигрывать не собиралась. Ни с этими громилами, ни с этим типом с безволосым лицом морщинистым, как печеное яблоко. А клуб был просто отличный. Превосходный бассейн, солярий, сауна. Хотя, конечно, стоило бы спросить разрешения у Тенгиза, прежде чем идти сюда. Но он так далеко… Почти что в другой Вселенной.

К ней подошел официант в красном пиджаке со словами:

— Шеф велел проводить вас в студию.

— Да, я сейчас, только приму душ.

Стоя под сильными, колющими струями душа, Люда зажмурилась, а когда открыла глаза, обнаружила, что в душевой она не одна. Тот самый мужчина с морщинистым безволосым лицом стоил напротив и смотрел на нее.

— Что вам здесь надо! — выкрикнула она. — Уходите!

— Деточка, в этом городе я нахожусь обычно там, где сам пожелаю, — мягко сказал мужчина. — И когда того пожелаю. Я всего лишь хотел убедиться в том, что без купальника вы так же красивы, как и в нем. В конце концов, что решают эти две плоски ткани… — он небрежно стянул с барьера ее лифчик.

Люда выхватила у него из рук лифчик, и моментально надела. Но трусики были далеко, она их бросила в раздевалке. Тогда она решительно схватила полотенце и обвязала его вокруг пояса.

— Теперь вы, может быть, позволите мне пройти! — твердо сказала она, завернув краны, и, не глядя на Мирзу и стоявших поодаль его парней, направилась в раздевалку.

— Клянусь честным словом, — воскликнул Мирза, обращаясь к своей свите, — когда она пила мой «монбазильяк», ела моего «петуха в вине» и играла на мои бабки в моем казино, она была более покладистой.

— Ну, и сейчас еще не поздно сделать ее покладистой, — предложил Тофик.

В это время в раздевалку влетел встревоженный Мося.

— Послушай, Мирза, — взволнованно сказал он. — Девушка находится здесь по моему приглашению, и обижать ее я не позволю.

— Никто и не думает ее обижать. Сексом, как и деньгами, женщину обидеть невозможно, — ответил Мирза.

— Так вот, если ты немедленно не оставишь ее в покое…

— Нет, это если ты немедленно не исчезнешь, — заявил Мирза, — то на всех моих рынках немедленно закроются все твои обменки! И ларьки с кассетами и сидюками. Забыл, соловей, сколько ты мне за одну аренду должен!

Моисей Лазаревич лишь всплеснул руками. На такие доводы у него контраргументов не было. Это был, конечно, скандал, но что делать, если взглянуть философски, вся жизнь наша состоит из череды скук и скандалов. Он поспешил удалиться и из окна второго этажа наблюдать за тем, как трое громил сжав девушку плечами с трех сторон провожают ее к подрулившему к заднему крыльцу «линкольну».

* * *

В это время Грант Меновазян находился в большой спальне мотеля «Солнечный», восхищаясь беспредельными талантами собственной жены.

Наружный красный неоновый слет загорелся ярче, когда на улице стало темнее. Машины подъезжали к стоянке мотеля чаще всего в ночное время. За рулем, как правило, сидели богатые мужчины. Их машины оставались на стоянке разное время, но редко на всю ночь.

Не надо было быть слишком умным ментом, чтобы понять, что мотель «Солнечный» является публичным домом, самым крупным и дорогим во всем городе.

Но мотель располагался в пригороде, где менты получали зарплату меньше, чем в столице. И везунчиком считался тот, кого назначали дежурить возле мотеля. Каждый вечер местные блюстители получали дополнительную плату в мотеле.

Мотель состоял из трех современных зданий, соединенных галереями. Каменное здание было конторой. Большое здание содержало двадцать комнат, где жили и работали девушки. Жена Булгахтера знала, как их набирать. Ее посланники и посланницы обшаривали вокзалы, в основном Киевский, куда приезжали отчаявшиеся во всех и всем, а главное в своих отечествах девчонки с Украины и Молдавии. Старательно обшаривались дискотеки и общаги где селились лимитчики. Для молодых женщин, которые на стройке таскали раствор и махали кистями и мастерками за тридцать долларов в месяц, получить те же самые деньги за полчаса орального секса казалось сказочным заработком. Ведь у каждой из них дома оставались дети и старые родители, а еще оставались мечты когда-нибудь бросить все это к черту и начать новую красивую и достойную жизнь, пусть и на «насосанные» (как они это называли) деньги. Но откладывать чаще всего не получалось, а получалось как раз на дозу сладенького белого порошка, одна понюшка которого наполняла тело легкостью и чувством парения в воздухе, среди легких облачков… Когда девушка начинала приходить на работу с отсутствующим взглядом, терять нить разговора и через полминуты забывать о чем ее спросили, ее выбрасывали на улицу, и она пополняла собой армию придорожных либо привокзальных проституток, держалась еще месяца три, а потом тихо исчезала, либо попав под нож маньяка, либо получив передозировку наркотика, либо просто прыгнув в петлю. Таков был обычный круговорот их жизни. Участвуя в этом бизнесе, нельзя было расслабляться. Ежедневная реклама в центральных газетах, клубных журналах и фотографии голых девчонок в Интернете собирали в мотель сотни клиентов ежедневно. Калейдоскоп голых, возбужденных мужчин сливался в сознании девиц в одну бесчисленную оргазмирующую армию. Для того, чтобы ежедневно созерцать по полсотни половых членов, извергающих сперму тебе в глаза и не сойти с ума без понюшки кокаина или инъекции чего-нибудь покрепче было не обойтись. Эсмира и Рантик предпринимали героические усилия, чтобы не допустить проникновения наркотиков в мотель. Но это было все равно, что разгонять непогоду самолетами.

Проститутки ненавидели своих хозяев и их верную охрану. И не понимали, что по большому счету их следовало бы пожалеть, поскольку оба супруга уже давно были лишены той остроты восприятия друг друга, которая сводила с ума молодых девчонок. Они могли не разговаривать друг с другом целыми днями, могли обменяться вечером лишь двумя односложными словами, да им это и не требовалось. За годы, проведенные вместе они настолько свыклись с присутствием друг друга, что обращали друг на друга не больше внимания, чем человек обращает на собственную руку. Но иногда собственная рука становилась очень соблазнительной и превращалась в источник немыслимого наслаждения.

* * *

— Эти? — негромко спросил Рантик. Официант кивнул.

— Водилы-дальнобойщики из Сибири. Приехали сюда на какой-то завод на «Камазе»

Рантик окинул двух молодых мужчин, сидевших за дальним столиком, оценивающим взглядом. Да, крепкие бычки лет под тридцать…Когда-то и он был таким… Острое чувство сожаления о пролетевших годах лишь на секунду закралось в его сердце, но он тут же прогнал его. В конце концов, годы его прошли недаром. И ослабленный его организм теперь получил возможность распоряжаться жизнями других людей.

— Ребята, извините пожалуйста, — взмолился официант, — но вот этому мужчине был заказан ваш столик, он опоздал, и я посадил вас. А теперь в кабаке нет ни единого свободного места… Если я сейчас его не посажу, меня уволят.

Игорь и Володя переглянулись, потом искоса поглядели на пришибленного лысеватого мужичонку кавказского типа с грушевидным носом, одетого в вечерний костюм.

— Ладно, пусть садится? — сквозь зубы процедил Игорь. — Пить будешь, братан?

— Спасибо, ребята! — заулыбался Булгахтер, присаживаясь. — Вы меня извините, так извините! Мы с женой хотели пообедать, поздно уже сейчас в город ехать. С вечера позвонили, стол заказали, а они…

— Да ладно, не переживай, в лом не будешь! — успокоил его Володя. — Да и мы уже собираемся идти.

— Нет, нет, не надо, не торопитесь! — захлопотал Рантик, и замахал официанту. Тот мигом принес бутылку марочного коньяка и шампанского. — Это что вы кушаете? Гуляш-муляш? Эй, дарагой, неси шашлык.

В это время к столику подошла женщина с огненно-рыжими, почти красными волосами. Ее платье было сильно декольтировано, но тощие груди вряд ли могли вдохновить мужчину на любовные игры. Ее лицо было сильно набелено, искусственный румянец играл на щеках, как два чахоточных пятна. Веки были ярко синего цвета с золотистыми блестками. Она улыбнулась сидящим и сказала Рантику:

— Вай, матах, ты что не мог свободного столика найти?

— Ты представляешь, Эма, они наш столик отдали другим. И места нигде нет. Но вот двое ребят любезно согласились нас принять.

— Правда? — обрадовалась Эсмира. — А вы ребята сами здешние? Москвичи? Нет? А откуда? С Нижневартовска? Ой, и у меня подружка есть в Вартовске, зовут ее Женя. Мы ее звали Жекой. МЫ с ней начинали в одном детском садике: я была воспитательницей, а она играла на пианино. Но потом она однажды привела в садик мужчину… Представляете? День. Тихий час. Дети все спят. А кто-то не спит. А она с ним в музыкальной комнате. И вдруг я слышу скрип-скрип… скрип-скрип… Это ее крутящееся кресло скрипит…

Мужчины хохотали и слушали скабрезные истории с горящими глазами. Поистине, чего Эсмира не могла набрать красотой, то она набирала обаянием и компанейством. Соленых историй и анекдотов было в ее арсенале великое множество. Но вечер только начинался, потом она пошла танцевать с одним мужчиной, и так терлась об него, что его эрекцию можно было подглядеть даже со стороны. Потом она пошла с другим, и тот едва не утащил ее с собой из зала.

Затем, прихватив с собой еще бутылку коньяка и две бутылки шампанского, все вчетвером отправились в номер супругов. Шофера, делившие комнатушку с двумя койками и представить себе не могли, что в этом мотеле мог быть столь роскошный двух- а может и трехкомнатный номер с шикарной обстановкой. Усердно шатаясь, Рантик пересек комнату и, заявив, что больше не может, что он почти сутки просидел за рулем и должен поспать, отправился в спальню.

Эсмира осталась в своей стихии. Она сидела на диване, между двоих мужчин, разрез на платье высоко обнажал ее худую жилистую ногу.

— Он мой бедненький, — рассказывала она, отпивая из бокала шампанское, — Последние два-три года с ним что-то творится. Он, понимаете, со мной как мужчина… ну, не может, понимаете? И из-за этого очень страдает. Поэтому он так много пьет, и пытается забыться. Я его как человек, как жена, понимаю и не осуждаю. Но как женщина я, поймите меня правильно, тоже страдаю.

— Я вас так понимаю, — сказал Игорь, положив руку ей на колено.

Увидев это в дверную щель, Рантик почувствовал острый приступ ревности и… возбуждение.

Володя посмотрел в сторону спальни и сделал другу жест, что намерен удалиться. Увидев это движение, Эсмира сама положила руку ему на бедро и сказала:

— Я вас умоляю, ребята! Вы настолько оба мне нравитесь, что я готова вам рассказать чистую правду. Вы знаете, до чего довел меня муж? Я когда вижу нормального живого мужчину, просто с ума схожу. А что делать? У меня же это место тоже не железное… Мне нравится, когда у мужчины хорошая стойкая эрекция. Вот, как у вас Игорь. Сразу видно что вы настоящий мужчина. Можете показать мне это дело. Не стесняйтесь меня, я ведь бывшая медсестра. Работала в призывной комиссии. Я столько этих ваших дубинок понасмотрелась. И знаете, меня специально использовали, чтобы определять, насколько у ребят это хорошо работает. Я так наклонюсь перед ним сисьсками вперед, беру двумя пальчиками и головку открыва-аю… А он как сумасшедший, не знает куда ему деться — у него ведь стоит, как у танка!

Подобная откровенность возбуждала, шокировала, доводила до умопомрачения — особенно Рантика. Шофера хохотали, тем более, что свои описания дамочка тут же охотно демонстрировала на них. Единственное, чего они не понимали, так это ее болтливости. Для чего надо, садясь верхом, восклицать: «Ох, какой у тебя здоровый член! Он пронзает меня насквозь! А ты не убирай свой далеко, я хочу почувствовать вкус твоей спермы…»

Но эти восторги она адресовала не им, а своему дорогому Рантику, который уже давно не в состоянии был возбудиться ничем, кроме подобия того зрелища, которое его так очаровало при их первой встрече. До оргии в бандитской сауне он был вполне заурядным мужем и весьма средним любовником. Увиденное так его поразило, что наложило отпечаток на всю его дальнейшую жизнь.

Эсмира исследовала этот феномен с пристрастием. Рантика не в силах была подвигнуть на секс ни женщина, ни мужчина, ни ребенок, ни даже групповые зрелища. Она мастурбировала перед мужем, устраивала лесбийские игрища и заковывала в кандалы. Но одно лишь способствовало его сексуальной разрядке: подглядывание за тем, как она развлекается с другими мужчинами. И Эсмира поняла, что если не пойдет ему навстречу, то потеряет мужа. А вместе с ним и все деньги и влияние, и даже работу с девочками. Потому что, однажды подглядев за другой и обнаружив, что он способен обходиться без нее, Рантик, разумеется, постарается стереть ее из памяти. А лучше всего и с лица земли. Все-таки недаром у него в дружках самые свирепые бандиты города и всей страны…

…Оргазм накатывал на нее и сзади и спереди, брызгал острыми волнами наслаждения, и обрабатывая распаленную самку с двух сторон, эякулируя ей в лицо и на ягодицы, молодые мужчины не услышали, как тихонько приоткрылась дверь спальни, и к ним вышел еще один голый мужчина с пистолетом в руке.

Эсмира услышала хлопок, который она давно уже ждала, стон и тяжелый звук осевшего сзади нее тела. Затем она попыталась отпрянуть в сторону, но второй мужчина, которого она ублажала ртом, схватил ее за тощие костистые плечи, попытавшись прикрыться ею — не успел. Он повалился на пол, содрогаясь в конвульсиях, а Эсмира, буквально сотрясаемая оргазмом от вида хлещущей крови и пистолета, встала на колени и приняла в себя своего любимого и желанного супруга. И пусть минута их близости была краткой, но сладостных воспоминаний о ней у них хватало надолго — недели на две-три…

Потом наступало отрезвление. Эсмира шла в душ и нежилась под нежными струйками теплой воды, еще раз переживая приятные воспоминания вечера. А Рантик вызывал неболтливых парней из охраны и просил их избавит его от типов, которые попытались приставать к его супруге («вон они лежат, под ковром… да. И ковер тоже выбросите… И потом здесь надо помыть пол шваброй… Мерзавцы, не ценят хорошего отношения, их как людей приглашают в гости, а они хамят, хозяйку оскорбляют…»). Молчаливая охрана довольствуется премиальной тысячей долларов и, поместив тела незадачливых любовников в мусорные баки, загружает их в принадлежащий Рантику мусоровоз и отвозит на ближайшую свалку, где исправно чадит мусоросжигательный завод итальянского производства. Кстати, тоже принадлежащий Рантику. Таким образом, свои сексуальные проблемы супруги решают в узком семейном кругу.

25 марта, Грузия, Батуми, 15: 20

Серго Джангулидзе был некогда вором, висело на нем и два убийства, и ограбление сберкассы. Однако в период перестройки выдвинулся он в политические деятели, побыл недолго замначальника армии самообороны. Но когда период самовластия и анархии окончился, он тихо удалился в отставку и зажил себе на родине в премилом особнячке из 26-ти комнат с садом и аллеями, посыпанными толченым кирпичом. Именно с ним договаривался Вано о поставке транспорта с метадоном.

Он принял Тенгиза в своем кабинете, под портретом Сталина и, когда молодой человек вошел, приветственно поднялся, тепло пожав ему обе руки.

— Мир много потерял с твоим отцом, — сочувственно сказал он. — С Вано ушла целая эпоха. В чем-то он был похож на нашего Сосо, — он с уважением покосился на портрет Сталина. — Он тоже был вождем, гением и лидером… Но… своего мира. И всем нам известно, что бывает, когда такой человек безвременно уходит. Мир погружается в хаос и анархию.

— Я бы не хотел этого допускать, дядя Серго, — сказал Тенгиз. — Вы знаете, как мой отец хотел, чтобы все оставалось на своих местах. Он умел держать людей в узде. И не только силой слова. Но и делом. Девизом папы были два слова «Стабильность и процветание». Люди не смогут спокойно жить и зарабатывать деньги (а ведь для этого мы все живем) если не уверены, каким будет курс доллара, какой будет зарплата и будет ли она вообще? А ведь зарплата — это не только выпивка или развлечение, в России это и еда, и свет и тепло…

— Хо-хо! — замахал руками Серго. — Мы уже и думать забыли, что существует еще какой-нибудь свет кроме керосинок. А зимой приходится дом отапливать мебелью. Клянусь! Пришлось покупать японскую электростанцию, воровать для нее солярку, чтобы хоть немного осветить дом…

— Но разве ради этого вы с папой сидели в тюрьмах? — проникновенно сказал Тенгиз. — Разве ради этого страдал великий вождь и учитель и русского и грузинского народов? — И он с поволокой в глазах посмотрел на портрет «вождя и учителя». — Мы не можем допустить, чтобы наш народ, его лучшие представители, ютились в нищете.

— Мы дали шанс его лучшим представителям выйти из нищеты…

— Но вы же в курсе дела, что произошло? Ментовка вышла на нас и села на хвост…

— Но кажется, основным условием проекта было то, что вы сами разбираетесь со своей ментовкой, — жестко сказал Серго. — Вы же не спрашиваете у нас, каким образом нам удалось договориться с чеченцами.

— Очень просто, вы отсыпали им мешок наркоты и все тут!

— Держи язык за зубами! — нервно воскликнул Серго, встал и выглянул в окно, затем задернул штору и снова сел в кресло, налил коньяка себе и Тенгизу. — Конечно, мне тут бояться некого, все тут проплачено и куплено. Но… Лишний раз подстраховаться не помешает. Короче, то, что было вчера, сегодня уже устарело. Лабораторию накрыло залпом из установки «Град». В Чечне больше работать невозможно. В Грузии — опасно. Можно в Абхазии, но грузинам там находиться просто небезопасно.

— А в Турции? — нейтрально спросил Тенгиз.

— Ты что, с ума сошел? Ставить лабораторию в загранице? И вообще, там за наркоту… Слушай, у меня есть другое предложение. У тебя сейчас время есть? Съездим в одно местечко.

— Куда скажешь, только вот что, дядя Серго, ты не мог бы подкинуть мне деньжат? А то я так быстро собирался, что все оставил в другом пиджаке…

— А мама отнесла его в химчистку? — сыронизировал Серго и, пожав плечами, достал из ящика стола стандартный пресс стодолларовых купюр. — Здесь десять тысяч, — сказал он. — Вернешь пять.

Вынув из пачки одну купюру, Тенгиз взглянул ее на нее на просвет, встряхнул ее и передернул в руках.

— Послушай, с виду ремарки классные, но почему-то не хрустят.

— Ох Боже ж ты мой! — воскликнул, закатив глаза Серго. — Какой ты дотошный! — И он достал из того же ящика баллончик с аэрозолем. — Попшикаешь на бумажку перед сдачей лоху — и все будет в порядке.

Тенгиз попшикал. Бумажка и впрямь захрустела как новенькая.

— Только, чур, в Батуми их не меняй, — предупредил Серго. — У меня с полицией на этот счет договоренность строгая. Я где ем — не воняю, а они мне кислород не перекрывают.

Дожидавшийся в холле Валико, при виде их покорно поднялся с места.

* * *

Замызганное стандартное административное здание с вывеской «Филиал Тбилисского института фармакологии» давно нуждалось в штукатурке и самой элементарной побелке. Внутри, в обширном фойе был открыт самый настоящий маленький базарчик, сидели обмотанные платками женщины с тюками и баулами, вокруг них толпились дамы в белых халатах, покупали чулки, белье, лампочки, картошку и зелень.

— Это специфика нашей жизни, — пояснил Серго. — Тут одно из немногих в нашем городе мест, где люди получают хоть какую-то зарплату.

Они поднялись на два этажа вверх и подошли к дверям, на которых был пришпилен кнопками листочек с надписью «Лаборатория проф. Квиселидзе».

Профессор, нискорослый и широкоплечий дяденька в очках с линзами чуть ли не в полсантиметра встретил их с распростертыми объятиями. Особенно обрадовался, когда Серго достал из кармана бутылку коньяка.

— Профессор, — сказал Серго, — наш друг из далекой Москвы интересуется вашей установкой.

— Да-да, пожалуйста, — сказал профессор, широко улыбаясь. Один его глаз смотрел на Валико, другой — на Тенгиза. — Пожалуйте сюда. — Он провел их в соседнюю комнату.

Там на двух лабораторных столах расположился приборчик, внешне похожий на аппарат для приготовления поп-корна: стеклянный аквариум с порошком, в него были подведены несколько трубок. Профессор включил аппарат. Немного погревшись, тот замигал лампочкой. Профессор нажал кнопку. Тут же на одном из двух аппаратов заработал винт, похожий на винт стиральной машины. Когда порошок слегка осыпалась и на винте обнаружилась надпись «малютка», Тенгиз понял, что насчет происхождения винта он не ошибся.

— В предварительном сборнике происходит перемешивание метилен-диокси-метамфетамина и метокси-метилен-диокси-метамфетамина. Смесь порошков поступает в термокамеру. В термокамере происходит нагрев и синтез МДМА и ММДА, — пояснил професор.

— Ну и что? — нетерпеливо спросил Тенгиз. — А дальше-то что? В чем ваш сикиш?

Подведя его к концу стола, профессор показал ему на небольшой лоточек, на который одна за другой стали высыпаться одинаковые желтые таблетки с крошечной молнией посередине.

— Эта группа производных амфетамина на Западе называется Экс-Ти-Си, — объяснил профессор. — Они были разработаны в целях повышения работоспособности человека, его энергичности, снижения утомляемости. Но к сожалению, опыты не были доведены до конца, и препарат был запрещен. Мы разработали эту мини-установку по заказу чеченских полевых командиров. Дело в том, что таблетки эти пользовались большим успехом у защитников Грозного. Глотнул одну и можешь хоть целые сутки строчить из автомата…

— Так это «экстази»! — с горящими глазами воскликнул Тенгиз.

Перед ним были заветные таблетки, которые целыми килограммами распространялись в московских ночных клубах и на дискотеках. Глотнул одну — и можешь ночь напролет трястись в рейве, ничего не соображая. Они вызывали совершенно дикий приток энергии. Тенгиз видел однажды, как один щупленький подросток, глотнув «экстази», одним ударом уложил наземь здоровенного вышибалу и расшвырял еще троих, пока его не успокоила пуля. Больше того, одна-единственная таблетка вызывала столь стойкое привыкание, что человек после уже не мог и пальцем пошевелить, если не глотнет дозу.

— При этом метокси-метилен и диокси-метилен, вещества, хоть и ядовитые, но не подпадающие в разряд наркотических, как и метамфетамин, а отличие от обычного амфетамина, — объяснял профессор. — То есть вся эта установка совершенно законна (на 3/4). Криминал, то есть синтез ХТС совершается лишь на финальной стадии.

— То есть вы теперь на совершенно законных основаниях купаетесь в деньгах? — предположил Тенгиз, переглянувшись с Валико. На московских дискотеках одна крошечная таблетка «экстази» стоила 50 долларов. Пока они беседовали, установка наштамповала их тысяч на пять.

— У нас возникли проблемы со сбытом, — мрачно сказал Серго. — В Сочи зимой народу мало. В Тбилиси двух наших дилеров просто убили. В Краснодаре эти дикие казаки поймали парня, который продавал таблетки в кабаках, и выпороли его всенародно. А гадить в своем родном городе, все же что ни говори, не этично. Короче, я могу дать тебе на пробу пару пакетиков с таблетками, штук сто-двести. Чтобы ты попробовал их попристраивать в Москве. Если там найдутся покупатели, мы пришлем тебе пару чемоданов…

— Я бы не брал с собой эти таблетки, — сказал Валико, встретив испытующий взгляд Тенгиза. — Мы тебе что, наркокурьеры, да? Чего ради задницей рисковать, от таможни их прятать, еще влетишь не дай Бог. Посылай своего человека, пускай их нам привезет.

— Ты что! — замахал руками Серго. — Тут одни билеты стоят двести баксов, а за риск…

— Да, дядя Серго, — заметил Тенгиз, — ты и в самом деле что-то не то говоришь. Какие курьеры, какие таблетки? Это все кустарщина, позавчерашний день. Мы с тобой, вооруженные передовой сталинской идеологией, должны мыслить в глобальном, мировом масштабе…

2 апреля, Москва, аэропорт Домодедово, 12:40

И все же какие-то черты характера старого в бозе почившего Вано в его сыне остались. Во всяком случае умения заговаривать людям зубы и организовывать их вокруг себя ему было не занимать. Валико оставалось это только молча признать. Он-таки сумел убедить Серго и профессора в том, что именно он и именно в Москве сумеет наладить производство и сбыт «экстази». Да и где еще производить, как не в городе тысяч дискотек, где миллионы подростков удавятся за возможность глотнуть вдруг резко подешевевшую таблетку, после которой можно всю ночь бездумно трястись, не уставая. А кроме Москвы оставалось еще и столь же густо населенное Подмосковье, просвещенный город-порт Питер, и вообще вся необъятная матушка-Россия, которая вся за товаром съезжалась в Москву.

— Слушай, — взволнованно говорил он Валико, азартно стукая его по плечу. — Мы завалим всю страну наркотой! Эти таблетки будут продаваться в аптеках как аспирин. Не веришь? У папы остались знакомые в Госдуме, они должны ему кучу денег, они протащат закон, чтобы наркота у нас продавалась свободно, как в Голландии.

Слушая его, Валико улыбался и отвечал:

— Слушай, если все русские повально станут наркоманами, кто же тогда будет работать?

В багажном отделении «тушки» мирно покоилась запакованная в солому и пленку установка по производству вожделенных таблеток. Предварительно через турфирму они ухитрились съездить в Турцию, и там Валико сумел договориться с фармацевтической компанией о поставке метамфетамина в Аджарию, которая формально являлась автономией, значит, за ее проделки Грузия ответственности не несла. И вообще вся наркота была не наркотой, пока к ней не подмешивалась некая суспензия, канистру которой добрый дядя Самвел — старикан в капитанской фуражке — обещался доставлять на своем резвом катерке.

Ну а из Аджарии базовое нарковещество совершенно открыто и с соблюдением всех… ну, почти всех таможенных формальностей проследует в Москву. Творческая мысль Тенгиза продолжала работать. Он пока не говорил своему другу, но по приезде решил скопировать установку и заказать точно такую же, чтобы наладить производство в Польше и Болгарии. Вполне приличные деньги стоят эти таблетки и в Финляндии, и в Дании, и в Швеции. Зачем вешать себе на шею проблемы с таможней и пограничным контролем, когда всю наркоту можно производить тут же, на месте! Да он заработает миллионы только на продаже одних этих установок! Или лучше будет отдавать их в лизинг?..

В аэропорту их встречал Гурам по прозвищу Змей на тенгизовом джипе и Важа, один из его боевиков. Однако они никуда не поехали, пока не растаможили багаж и не убедились, что установка доехала в целости и сохранности. Теперь они стояли у таможенного терминала и ждали, пока «газель» с доставленными ящиками пройдет все таможенные формальности.

Гурам рассказал, что в семье сейчас новый траур по безвременно погибшему идиоту Гиви.

— Клянусь, нашли кого посылать на отстрельное дело! — возмущался Гурам. — Он же в делах житейских был сущим младенцем. Если честно, я хотел, чтобы послали меня, но я в тот момент остался без машины.

— А где «лендкрюйсер»? — поинтересовался Тенгиз. — Еще не починили? Нет денег? Валико, откровенно говоря, твой братец — тоже фрукт хороший. Разве можно со своих такие бабки ломить? Не по-человечески это… — Тенгиз вновь обернулся к Гураму. — Не нашли еще ту суку, которая вас подрезала?

— Найти-то нашли, — буркнул Гурам, — но…

— Что — «но»?

За 2 дня до этого

Все это поначалу было вполне понятно: один — информатор, другой — репортер. Один делится информацией, подразумевая при этом, что за каждый доложенный фактик ему будет заплачено. Другой впитывает информацию, платит за нее и перепродает дальше, в свою редакцию. Которая в свою очередь торгует жареными фактами «как нам стало известно из кругов близких к руководству» и накручивает на этом сотни тысяч процентов. В свою очередь купившие перепродают их своим ежедневным читателям и зрителям, наваривая на этом еще больше. Так происходит ежечасный и ежедневный круговорот в мире информации. Однако предлагать деньги Алексею за рассказы о своих трудовых буднях было как-то неудобно. Ирина даже не решалась ему намекнуть на это. А вот в кафе или ресторан он ходил охотно и уписывал роскошества столичного стола с нескрываемым удовольствием, было сразу видно, что его зарплаты и командировочных на полноценнное питание совершенно не хватает. Он в свою очередь рвался расплатиться за съеденный обед, однако Ирина вполне убедительно объясняла, что не так давно она делала серию репортажей о ресторанах, и многие их владельцы за такую рекламу обязались кормить ее по гроб жизни. На самом деле ей приходилось заказывать и проплачивать столик заранее. Это позволяло ей вести со своим информатором вполне непринужденные беседы. Наверное, он и не догадывался, что все их обеденные разговоры записывались на диктофон. Хотя она в общем-то не скрывала, что интересуется материалом небескорыстно и отстаивала право журналиста в любой момент поделиться со всем белым светом полученными сведениями. Однако рассказы Алексея о царящих в следственной группе порядках, о личностях начальников, о возникающих версиях она пока никак не предавала огласке, тем более, что следствие явно заблудилось в трех соснах. На работе она пока никак не оглашала свой интерес к следствию по делу Вано, муж ее, Володя, писатель и домосед также не особенно интересовался проблемами, возникающими у его супруги на работе, считая эту работу блажью. Или он полагал, что они до сих пор живут на гонорар с романа, написанного им три года назад? Порою перед сном перед глазами у Ирины вставал страшный оскал златозубого бандита и быстро сменялся пристальным взглядом больших, глубоко посаженных глаз убийцы-снайпера, которые она запомнила на всю жизнь — ее от этих воспоминаний передергивало, и она проваливалась в сон как в омут. Спокойный сон ей обеспечивало только общение с Алексеем. От него исходило непонятное ощущение силы и власти, быстро передававшееся другим. Однажды за соседним столиком трое блатоватых парней чересчур громко матерились на весь ресторан. «Ребята, поаккуратнее выражайтесь», — строго сказал Алексей. «Ну ты, фуфлогон! — заорал один, помоложе, — давай выйдем, и там ты меня поучи, как надо выражаться!». Алексей обернулся к нему, внимательно посмотрел на него, затем перевел взгляд на другого парня, постарше. «Все заметано, гражданин начальник, — засуетился тот что постарше, — мы щас, полминуты и уходим». Он что-то шепнул друзьям, они хлобыстнули по рюмке водки и поторопились покинуть ресторан.

— Как тебе удается так влиять на людей? — удивилась она.

— Ну, не на всех… — уклончиво ответил он. — Этот парень уже сидел, поэтому нас различает по одному взгляду.

— Вас?

— Ну, у милиционера, участкового, короче, блюстителя, свой взгляд на человека. Это нам психологи объясняли. В нем сквозит наш профессиональный интерес к человеку: оценка личности, прикидки психологического портрета, перебирание каталогов находящихся в розыске. А зеки, кстати, тоже, отсидев некоторое время, становятся неплохими психологами. Нашего брата они распознают быстро. Поэтому все эти россказни про «подсадных уток» в бандитские круги — на девяносто процентов брехня. Вычислить Шарапова для зека — раз плюнуть. Поэтому мне как-то не особенно верится в этого Ника.

— Какого еще Ника?

— Это… ну, в общем из одного романа, я давно читал, не помню кто автор.

— Не врите мне! — засмеялась Ирина. — Этот что-то касающееся следствия, не так ли?

Он смутился и махнул рукой.

— Только это страшная тайна. Словом, ходят слухи, что Вано перед смертью договорился с кем-то о поставке в Москву совершенно сумасшедшей партии наркотиков. И вроде бы даже должне был ее получать. Но информация об этом неожиданно просочилась — куда бы вы думали? В собез! Не в РУОП, не в отдел по борьбе с наркотиками, а именно в собез.

— А что это такое? Надеюсь, не райсобес?

Он фыркнул.

— Управление собственной безопасности.

— Так что они сами себя охраняют? — Все еще не могла понять Ирина.

— Собственная безопасность — это менты над ментами, — терпеливо объяснил Алексей. — Если собез занялся наркотой, значит, они подозревают, что в ней по уши погрязли сами менты. Поэтому они и запустили своего агента, Ника, который и стукнул о доставке наркоты в город. Собез, конечно, оказался перед дилеммой. С одной стороны хотелось выяснить, кто из милицейского начальства в этом деле замешан. Но с другой стороны, партия была столь огромной (чуть ли не сто кило), что решено было подключать ОМОН и брать наркоту штурмом (у самого-то собеза реальной рабсилы никакой, но власти ого-го!)…

Невероятно, но факт, в его присутствии даже ее старенькая «шестерка» переставала капризничать и лучше слушалась руля. Жила Ирина в районе ВДНХ, там же, в нескольких троллейбусных остановках, одна из гостиниц была передана в ведение МВД, и Алексей добился перевода туда из общаги, поэтому возвращаться им было по пути. Обычно Ирина подвозила его к подъезду гостиницы, но в тот вечер «шестерка» так забарахлила, что пришлось Алексею садиться за руль и он с трудом дотянул машину до дому.

Доехали они, когда уже было темно. Алексей поставил машину на стоянку, расположенную поодаль, сбоку от жилых подъездов и обернулся к Ирине.

— Я чувствую, что говорю глупость, — сказал он, — но… Я хочу сказать, что не имею права больше откровенничать с тобой.

— Почему? — искренне удивилась Ирина.

— Я бы не хотел, чтобы об этом стало известно кому-то еще. Понимаешь, если об этом Нике станет известно, то его тут же вычислят, и убьют.

— Ну, я думаю, что бандиты уже давно подозревают, что их кто-то выдал…

— Подозревать — одно, твердо знать — другое.

— Я вам твердо обещаю, пока вы сами мне того не разрешите, никому не рассказывать о ваших сведениях.

— А чем вы докажете искренность ваших слов? — допытывался Алексей.

— Чем докажу? А какие доказательства вам нужны?

— Неопровержимые и исчерпывающие, — заявил молодой человек, и протянув руку к краю сиденья, дернул на себя рычажок — и спинка сиденья откинулась.

Ирина и глазом сморгнуть не успела, как почувствовало на себе тяжесть тела парня и вкус его губ на своих губах. В первые секунды ей захотелось расхохотаться — настолько идиотской казалась, если глядеть со стороны, эта сцена. Она — с сигаретой в зубах, в вечернем платье, он — в костюме и при галстуке, пытается поцеловать ее и ойкает, обжегши нос о сигарету… Тут не особенно и побрыкаешься, ввиду того, что машина стоит у ее собственного дома. Дело осложнялось тем, что он оказался в самом выгодном положении, скинуть его с себя усилием рук было невозможным, подголовник прочно держал ее голову в положении самом удобном для поцелуя. И поцелуй этот продолжался дольше, чем можно было списать на обычный порыв дружеских чувств. В конце концов Ирина решила дотянуться левой ногой до клаксона. Для этого следовало отвести ее в сторону и поднять, что ей и удалось, однако Алексей воспринял этот жест совершенно превратно, чуть ли не как приглашение. Он оттянул низ ее трусиков — и Ирину захлестнул шквал эмоций. С одной стороны, это была не первая ее супружеская измена, перед рождением Сережки она целых два года делила постель с тогдашним завредакцией. С другой же — каждую свою измену она очень переживала и оправдывало этот разврат в ее глазах только одно — их с мужем-Володей абсолютное и взаимное равнодушие друг к другу. Они были будто членами одной трудовой бригады, в обязанности которой входило совместное воспитание ребенка, походы с ним в ясли-садики, выгул собаки, приготовление пищи, пристраивание рукописей супруга где сможется, покупка серванта, дачного домика, поездки на пикники и…

Резкий звук клаксона на мгновение отрезвил ее. Она отдернула ногу, и тогда Алексей помог ей поднять и вторую. О Господи! Ее бросило в пот. Надо же, прямо перед домом, лежать в машине, задрав обе ноги вверх и уперевшись ими в потолок, в то время как между ними пристроился этот сумасшедший в пиджаке, при галстуке и со спущенными штанами. Надо было немедленно что-то предпринять. И она приняла единственно верное в тот момент решение — задрала наверх его пиджак, сорочку и майку и обвила обеими руками его торс. И все же в нем было что-то мужланское. В тот момент, когда она уже готова была отдаться волнам оргазма, он вдруг отодвинулся и принялся надевать презерватив. Конечно, сделать это без ее напоминания было с его стороны весьма предусмотрительно, но… он мог бы быть и поделикатнее.

И вот, наконец, он разрядился, не очень быстро и не очень медленно, по времени в самый раз. На этот раз на ее толчок руками он отодвинулся и дал ей сесть (опуская ноги, она чуть не высадила стекло), помог поднять сиденье. Только оправив юбку, она почувствовала себя в своей тарелке, поправила прическу и грим и обернулась к нему.

— Послушайте, — резко сказала она. — Как все это, собственно, понимать?

— Ну, не знаю… — засмущался Алексей, — должен же был я как-то отблагодарить вас за этот прекрасный ужин.

— Ага, значит такова, получается, ваша благодарность.

— Надеюсь, что вы вполне прочувствовали как она глубока, — продолжал иронизировать он.

Она размахнулась, желая отвесить ему полноценную пощечину, но он левой рукой схватил ее за запястье, а правой притянул к себе и поцеловал. И опять она почувствовала себя в его полной власти. А он положил ее плененную руку прямо себе на трусы, и она почувствовала пальцами устало лежащую мышцу, одетую в скользкую приторно пахнущую резину. Она проверила кончик презерватива — он был полон и сух. Стянув его, она выбросила использованную резинку за окошко и уже полностью отдалась исследованию давно забытого ощущения — что происходит с женщиной, когда кончик мужского языка путешествует по ее рту. Все это было прекрасно, очень хорошо, но отчего-то ее рука вновь оказалась на мышце, которая моментально напряглась, словно распустился тюльпан, и тут уже в ее пальцах обнаружились эрогенные зоны, и она наслаждалась, потирая, поглаживая, кожицу вверх-вниз, то обнажая головку, то вновь покрывая ее плотью. И наконец, совершенно потеряв голову, кинулась ее исступленно целовать, лизать, сосать, ласкать языком, губами, и каждое ее прикосновение исторгало из груди молодого человека сладостные стоны.

Во второй раз этот процесс длился гораздо дольше чем в первый, и наконец она оторвала голову от его колен и выпрямилась, сидя с наполненным ртом и нашаривая рукой ручку дверцы, чтобы сплюнуть. Неожиданно она увидела перед собой слепящий сноп света от крупного переносного фонаря. И от неожиданности сглотнула.

Алексей тоже заметил нежданных гостей, но даже не пошевелился.

Подошедших было двое — оба с автоматами.

— Старший лейтенант Трофимов, — представился один и поднес руку к козырьку. — Что-то долгонько вы тут сидите. Документики имеются?

Вместо ответа Алексей развернул и прижал к стеклу удостоверение.

— Все ясно, товарищ лейтенант, — сказал Трофимов. — Отдыхаем, значит.

— Проводим следственные действия, — сказал Алексей в приоткрытое окно. — Веду допрос свидетеля

— Ну… желаю удачи, — усмехнулся патрульный.

— Обязательно ею воспользуюсь.

— Чем?

— Удачей.

— Все, финиш. — обреченно сказала Ирина. — Это из нашего отряда ребята.

— Из какого «вашего»?

— Охрана телебашни. Они тут все вокруг патрулируют. Мне теперь на работе показаться нельзя будет.

— Наоборот, если ты поделилась тайной с ментом, будь уверена, что он тебя не выдаст.

«А как же Ник?» — вертелось у нее на языке, но она его прикусила.

— Послушай, мне чрезвычайно неудобно тебя выгонять, но мне пора, — шепнула она.

— А как ты завтра будешь без машины?

— Муж починит. А я поеду на троллейбусе, мне здесь рядом. Но чтобы не вляпаться в историю, мне надо вначале слегка прибраться в машине — ну что тебе все объяснять?

— Нет, я понял самое главное, что домой ты не торопишься, — лучезарно улыбнулся молодой человек и, прежде чем Ирина успела как-то отреагировать, вновь дернул за рычажок на этот раз своего, водительского сиденья, и, откидываясь назад, притянул ее к себе. И все повторилось опять…

Наконец-то они распрощались. Прибирая в машине, Ирина едва не заснула, присев на секунду в кресло, настолько ее сморило. Тело ее было преисполнено истомой, а сердце пело. Волею судеб все ее прошлые мужчины были старше нее, и она привыкла к их неторопливой искушенности, рассудительности, размеренности. Поэтому оказаться в объятиях юноши, почти мальчика, энергичного, напористого, порою поспешного стало для нее настолько новым впечатлением, что женщина даже почувствовала себя в чем-то обманутой. Другие мужчины, хотя и демонстрировали ей прелести орального секса и «технику Карецца», оставались при этом невыразимо скучны и пресны. С Алексеем Ирина почувствовала себя девчонкой, впервые с однокашником пробующей что такое телесная близость. Странным было и то, что и губы ее, и все тело отчетливо помнили все поцелуи и прикосновения Алексея. Больше того, его лицо поминутно вырисовывалось перед ее мысленным взором. Прибравшись в машине, проветрив ее и опустошив пепельницы, она уже собиралась домой, но неожиданно для самой себя, присела на сиденье и вдруг расплакалась, не от боли, а от полноты чувств — кажется, впервые за столько-то лет (в последний раз это было лет в тринадцать) — она влюбилась.

Спустя три минуты, подойдя к двери подъезда и доставая ключи (было уже поздно и она не хотела, чтобы в квартире зазвонил домофон), она вдруг ощутила себя в лучах прожектора. Свет мощнейших галогеновых фар и верхних четырех прожекторов джипа буквально ослепил ее. Крепкие мужские руки схватили ее с двух сторон, и на нее надвинулась тень, расширяющаяся с каждым шагом.

— Вах, красавица, — сказал голос, при одном воспоминании о котором ее бросало в дрожь, — вот удача! Опять встретились-да! А вы не помните, что за вами ма-аленький должок.

Ирина хотела истошно закричать, но крик умер внутри нее, так и не родившись, подавленный мощной лапищей с тряпкой, пропитанной хлороформом, который моментально парализовал ее тело, и волю, и разум, и способность к сопротивлению…

* * *

— Но — что? — поинтересовался Тенгиз.

— Во-первых денег у нее нет. Ну — по жизни нет. А ее телеканал раздул шумиху вокруг ее исчезновения, да все свалил на президентскую администрацию, про которую она вроде как готовила передачу. Так что теперь менты и эф-эс-бэшники тормозят любую машину, чуть покрасивше горбатого «запора» и перетряхивают все подвалы в городе.

— Нет, ты погляди на этих дилетантов! — возмутился Тенгиз. — Вы и телку не могли вертануть так, чтобы не поставить на уши весь город. Теперь еще и мокруху на душу брать придется — она ведь не будет держать язык за зубами, так ведь?

— Говорит, что будет… — уклончиво пробормотал Гурам, но видно было, что он и сам не особенно в это верит.

— Так ты думаешь, у нее и впрямь денег нет?

— Она уверяет, что нет. Но говорит, что ее телеканал богатый и с удовольствием заплатит за нее эти вшивые сто баксов — такие суммы они имеют в день на одной рекламе.

— Так ты заломил за нее сто тысяч баксов? — изумился Тенгиз.

— Ну да. А я посчитал так: десять штук Тамазу за ремонт тачки, да еще ребятам за работу и за то, что выследили ее — по штуке, плюс столько же тем, кто ее в багажник сували и охраняли — статья-то за это крутая. Это двадцатка. Ну вот. А оставшиеся семьдесят штук мы с тобой поделим.

— А я-то тут причем? — пожал плечами Тенгиз. — На хрен я вообще вам уссался? Вы дело сделали, денежки раскидали, они ваши — я к ним не примазываюсь. Мне-то что? Мне кружку пива нальете — и за это спасибо.

— Да нет, Тенгиз, — засмущался Гурам, почуяв подвох, — мы же в тобой вроде как…

— Чего?

— Ну, вроде как одна семья…

— А раз семья — то не хрен держать меня тут за бедного родственника! — заорал Тенгиз, схватив его за плечо. — Кто тебе дал право распределять бабки? Старшие? Ты им хоть говорил, что собираешься вертануть девку? Ты посоветовался, какую сумму за ее возвращение требовать? Может, там и миллиона баксов маловато — на два потянет. Кто тебе вообще посоветовал ее похищать? Может, мне хватило бы просто ее прирезать?

— Вот! — Гурам ткнул пальцем в Валико. — Он так нам и сказал: «по ее вине вы пострадали, пусть и отдает деньги».

— Наше дело предложить — ваше дело отказать, — сквозь зубы процедил Валико.

— Нашел что и кому предлагать, — поморщился, Тенгиз, — ты этому ослу предложи за сто рублей родную бабушку зарезать, он и не поморщится. Ну, все, едем! — воскликнул он, увидев выезжающую из ворот терминала «газель».

* * *

Поначалу Тенгиз, еще обиженный на «старших» за выволочку трехнедельной давности, решил не посвящать их в детали своего проекта, и поэтому установку решил пока оборудовать на территории Тамазовского автосервиса. Валико помалкивал, предчувствуя грозу. Тамаз хоть и был полноценным членом семьи, и некогда одним из лучших ее боевиков, давно уже отошел от криминальной деятельности и предпочитал бизнес, хоть и менее прибыльный, но и более спокойный и не угрожающий длительным отдыхом на спкецкурортах республики Коми.

Так и произошло. Увидев Тенгиза, старший Сулаквелидзе выдал ему все что думал о его наполеоновских планах. В автосервисе не было ни сантиметра свободного места. Вот тут должно было начаться строительство, это уже давно расчистили под склад, тут будет подъемник, а тут — яма…

— А в этой яме закопают тебя! — заорал Тенгиз, брызжа слюной. — Если в оборудование, находящееся в этих ящиках, попадет хоть одна капля воды, я тебе отрежу яйца и велю из них приготовить шашлык!

Настроение у него было дурное, он срывал свой гнев на каждом, кто попадался ему под руку. Валико догадывался, почему. Люда уже третий день не подходила к телефону. Вообще-то раньше у Тенгиза просто не было времени позвонить, и было слишком много деловых встреч. Но с тех пор, как у него все вроде бы стало налаживаться, появилось время подумать и о личной жизни, а значит возвратились и мысли о Люде. И мысли невеселые. Она могла не подходить по тысяче самых разных причин. Могла, например, попасть под машину. Или уехать к умирающей матери. Или завести себе хахаля. Любая вновь придуманная причина была хуже предыдущей. Можно было только посочувствовать тому человеку, на котором он решит сорвать свою боль. Этот человек сидел и ждал своей участи на старом водочном складе.

* * *

Для того, чтобы «левая» водка пошла в продажу, ее надо было не только сделать. Ее следовало еще и расцветить акцизными марками, термоколпачками и голографическими этикетками. Никакая полиграфия не в состоянии была сделать фальшивые этикетки так, чтобы их невозможно было отличить от настоящих. Поэтому старый мудрый Вано решил лепить на продукцию своих подпольных заводов этикетки самые настоящие. Для этого достаточно было зарегистрировать лишь одну легальную фирму по торговле водкой и под нее заказывать вполне легальные марки и этикетки. Ну, скажем, примерно еще вдвое больший объем поставлялся из числа запланированных излишков. Однако следовало где-то перегружать левую продукцию, лепить на нее этикетки и марки, перепаковывать коробочки. Для этих целей и служил «старый водочный завод». Однако легальная фирма понемногу набрала столь хорошие обороты, что уже ей самой стала мешать подпольная торговля. И поэтому деятельность его свернули. Сейчас там скучал только старичок-сторож. С недавних пор к нему прибавилось еще двое парней, которые играли в карты в подвале, сидя за столом под одинокой болтавшейся на проводе лампочкой.

При виде вошедших Тенгиза, Гурама и Валико, они повскакали с мест.

— Молодцы, — иронически проскрипел Тенгиз, — так вы и РУОП встречать будете? Где она?

Ирину Надеждину содержали в чулане размером полтора на два метра. Она сидела на узкой койке, прикованная за запястье наручниками.

Она подняла глаза на вошедших и отшатнулась, встретившись взглядом с горящими глазами Тенгиза.

— Ты не знаешь меня? — ядовито осведомился Тенгиз. — Я сын того человека, которого ты на всю страну назвала вором и бандитом.

— Извини, — прошептала Ирина, — наверное, я была неправа. Но я думала, что об этом и так знает вся страна.

И тут же сообразила, что сморозила глупость.

— Нет, ты не женщина — ты — чудовище… — прошептал Тенгиз и потянулся в левую подмышку. Однако ни кобуры ни пистолета там не оказалось, поскольку он этого с собой не брал, а по приезде еще не успел вооружиться. Он протянул руку к Гураму и сказал:

— Дай пушку! Я ее сейчас своими руками…

— Ты ведь руководитель! — воскликнул Валико. — Зачем тебе вешать на себя мокруху? Что у тебя мало проблем без этого?

Подержав в руках пистолет, Тенгиз отдал его Гураму со словами:

— Ты ее сюда приволок, ты от нее и избавляйся.

— А почему я? — удивился тот. — Я, во-первых, ее мочить не подряжался, я хотел с нее деньги получить. На ремонт машины.

— Потому что я так сказал, — жестко бросил Тенгиз.

— Вся эта херня вышла из-за тебя! — возмущенно заорал Гурам, с ненавистью глядя на Валико. — Потому что ты хотел, чтобы твой братец на нас десять штук заработал. Вот сам ее и убивай!

— Ради Бога, хоть сейчас.

— Только не здесь и не сейчас, — вмешался Тенгиз. — Нам еще этот склад пригодится. И вообще, где кушают, там не серют. Ладно, пусть еще посидит, может, на что и сгодится нам.

Вечер 2 апреля, Каширское шоссе

Когда Валико заявился домой, Тамаза еще не было. Нелли кинулась собирать на стол и подогревать еду. Уставший как собака Валико опустился в горячую ванну и замер, блаженствуя. Огромные глаза профессора из под толстых лиз очков, пронзительный и хищный взгляд Серго, расширенные от кокаина зрачки Тенгиза, расширенные от ужаса глаза Ирины — все это закружилось перед ним калейдоскопом, и он едва не заснул в ванной.

Однако спать ему не дали. Нелли вошла в ванную и принесла ему трубку мобильника.

Искоса взглянув на нее, он взял трубку.

— Люду похитили!

Услышав эти два слова, произнесенные Тангизом, Валико сказал именно те слова, каких от него ожидали:

— Сейчас еду.

В ту же ночь в особняке на Рублевке

На этот раз семейство Марагулия собралось в полном составе. Кроме Дато присутствовали еще и двое дядей Тенгиза по матери — Зураб и Реваз, сводный брат покойного Вано — дядя Мамука, правая рука Вано — дядя Автандил, советник по финансовым делам — дядя Теймураз, главный наркодилер Вано — дядя Амиран, ну и глава бригады киллеров — почтенный Анзор Иосифович.

Все они и так были в доме по поводу приезда Тенгиза, который весьма бурно делился своими впечатлениями от поездки. Все одобряли предстоящую операцию с установкой по производство таблеток, один лишь дядя Амиран высказал осторожное опасение, а стоила ли эта установка того, чтобы подписываться за нее под миллионом долларов.

В этот момент запищали пейджеры. Сразу у трех-четырех человек. Все, немало удивившись, достали их и прочли одну и ту же таинственную фразу:

«Очень красивую девушку Люду отдали старому шушинскому верблюду».

— Шушинский — это какой? — удивился Зураб.

— Шуша — это Шуша. А кого у нас зовут «хан шушинский»?

Из-за крошечного высокогорного городка Шуша, что в Нагорном Карабахе, издавна спорили Азербайджан и Армения. Помимо того, что городок этот был прекрасным курортом и славился своим вином, он был родиной ряда величайших азербайджанских поэтов, писателей, певцов и композиторов. Поэтому прозвище «хан шушинский» намертво прилипло к Мирза-аге, едва лишь он начал хоть что-то значить в этом мире. А значил он теперь очень много.

Шушинское происхождение подразумевало свободное владение тремя основными кавказскими языками, а также аварским, лезгинским и чеченским, а значит и взаимопонимание и свободное общение с каждым из членов этих диаспор, невзирая на национальную рознь, которая проявлялась где-то очень далеко от столицы. Никто не понимал, зачем «хану шушинскому» потребовалась еще одна пассия в сераль. Однако все знали, что он с его деньгами мог позволить заказать себе в постель хоть Ладу Дэнс, хоть Бритни Спирс…

— А этот Луда… он чей дэвушка вообще, э? — спросил дядюшка Мираб. — Это Тенгизи девушка, да? А зачэм он взял нашу дэвушку?

— А затем, что он козел шушинский! — заорал Тенгиз, чуть ли не плача от ненависти и ревности.

Сочувственно посмотрев ему вслед, Дато объявил общий сбор «старших» членов семьи.

Все были настроены весьма решительно и все понимали серьезность сложившегося положения. Всем им было глубоко плевать на судьбу девушки, ее эмоции, страдания, как впрочем и на ее нравственный облик. Между собой они ее иначе, как «эта русская блядь» не называли. Однако эта тварь, это человеческое дерьмо, эта «грошовая шлюха» принадлежала Тенгизу, сыну незабвенного Вано, а значит покушение было направлено на самое святое, на подрыв системы распределения сил и влияния в группировке.

— Сегодня он своровал нашу девушку, какой бы бля… она ни была… — разорялся дядя Зураб.

— Зурик! — укоризненно посмотрел на него дядя Дато.

— Нет-э-э-э! Ты не понял! Я говорю «к примеру». Допустим, пусть она даже «такая», но она ведь — наша! Она девушка Тенгиза, а значит это — запрет для всех в мире даже глядеть на нее, не то что свою вонючую шушинскую пасть разевать.

— Все знают, что я эту девушку не любила, — сказала Рена. — Но это оказалась единственная из подружек Тенгиза, которая решила пойти на похороны его отца. Это тоже что-то значит.

— Формально он где-то прав, — проскрипел дядя Автандил, — Тенгиз же ему должен э-э-э-э… некоторую сумму.

— Если я ему должен, пусть наезжает по понятиям! — воскликнул Тенгиз. — Пускай забивает стрелку и вызывает свою братву без базара. Что мы его пацанам на базар ответить не сможем?

— То, что сделал Мирза-ага, по всем закона моря называется беспределом, — авторитетно заверил тучный Дато.

— Если сейчас ему это спустить, — сказала мама Рена, — то завтра он отберет нашу гостиницу, потом оттяпает универсам и наконец заберет ипподром!

При последнем слове все возроптали. Ипподром был любимым детищем Вано, и он в последние годы прилагал огромные усилия, чтобы как-то раскрутить его. За ипподром полегли лучшие джигиты клана Марагулия, отбивая его у тюменской братвы. Ипподром для клана Марагулия стал Сталинградом, после чего прибрать к рукам весь остальной город стало уже делом времени. Вспоминать ипподром в таких обстоятельствах было сравнимо с американским кличем «Помни Аламо!» Разумеется, дерзкого следовало немедленно окоротить, поскольку его поступок граничил не только с неуважением к дому Марагулия, но и с элементарным презрением к заветам «старших». Даже если бы Мирза-ага сегодня же вернул бы девушку с извинениями, ему было бы не избежать наказания. Но он никого и ничего возвращать не собирался.

— Вчера к нам приехал человек из Ростова, — устало сказала Рена. — Рассказал о смерти нашего дорогого Гиви. В морге у нашего мальчика нашли вот эту фотографию. Это человек, который заказал, чтобы у нас отняли грузовик. Во всяком случае, именно он должен был оплатить его доставку.

Фотография пошла по рукам. И взгляд каждого, кто держал ее в руках, изливал свою порцию ненависти и проклятий на безволосое морщинистое лицо.

* * *

Это была девушка-персик, настолько же юная, насколько и порочная. Похищение она восприняла как еще один вираж в своей богатой приключениями жизни.

— Послушай, дедок, а чего ты меня похитил, — захихикала она, едва оказавшись в «линкольне». — У тебя че на меня, запало, да? У тебя на меня эрекция, да? Слушай, я тащусь на мужиков с эрекцией. Идешь так по жизни, никого не трогаешь, примус починяешь, глядь, а у он к тебе начинает приставать, знакомиться, всякую фигню пороть, это, видите ли, потому что у него на тебя — бабах! — эрекция, это если по-научному. А грубо по-русски говоря — стоит.

— Э-да! Балаболка! — возмутился Мирза-ага. — Ты заткнешься когда-нибудь?

Он вообще-то был человеком без комплексов, но между ним и его охранниками, которые сидели рядом, одни с ним, другой — с сидящей напротив с Людой, разделенные мягким плюшевым барьерчиком — между ним и всеми его подчиненными, слугами, женами, детьми, словом, всем остальным миром существовала некая незримая грань, стена, преодолеть которую не в силах был никто. Даже перед сильными мира сего, перед тем же Дубовицким, который регулярно получал свою мзду за рынки, Мирза-ага не лебезил, но держал себя по меньшей мере на равных, как президент сопредельного, крошечного, но все-таки независимого государства.

И в этой роскошной десятиметровой машине на месте Люды перебывало предостаточно дам света и полусвета, певицы и кинозвезды, звезды эстрады и балета, актрисы и поэтессы, бизнес-вуман и просто шлюхи. Но ни одна из них не вела себя столь — нет, не нагло, наглость у многих женщин органично сочетается с красотой, — а органично и естественно, словно все в этом мире, как и этот «линкольн» было создано специально для нее и лишь для того, чтобы служить к ее удовольствию.

— Слушай, Азик, а ты будешь меня поить шампанским? — спросила она с деликатностью лисы, обнюхивающей цыпленка.

Мирза-ага сделал знак, Рустам полез во вделанный в сиденье бар и достал бутылку «Асти Мондоро».

— Фи, итальянское! Экономишь на французском, да? — оживилась девушка. — Ну-ну, пои меня своей шипучкой, может, я большего и не стою. Хотя нет, наверно, стою раз у твоих парней на меня так стоит. — Она откровенно взглянула на Чингиза, который под сверлящим взором шефа от смущения не знал куда деться. Да и у какого нормального двадцатипятилетнего парня не встало бы при виде таких крутых, столь откровенно оголенных микроюбкой бедер и таких остреньких, чуть ли не в лицо ему глядящих коленок. Мирза-ага скосил глаза на его штаны и убедился что девушка была совершенно права.

— Пересядь, — коротко бросил он и взял телефонную трубку, соединяющуюю его с шофером.

«Таункар» плавно причалил к тротуару, и молодой человек перебрался поближе к шоферу.

* * *

Заказывая себе загородный особняк, Мирза-ага потребовал, чтобы это было «круто, как дворец ширваншахов и вместе с тем модерново, как отель Редиссон». Погрузившись на время в изучение истории ширванских шахов, архитектор выдал наконец дворец в мавританском стиле, где купола были крыты металлочерепицей, на стенах, покрытых глазурованной итальянской плиткой, красовались финские стеклопакеты, а во внутреннем интерьере шведские раздвижные двери соседствовали с натяжными французскими потолками и испанской мебелью.

У Люды, когда она шествовала по этой помеси офиса с резиденций, создалось впечатление, что тут было собрано в кучу слишком уж много всего: мебель, картины, безделушки, коллекции фарфора и ковры. Словно оказался внутри комиссионки по продаже мебели и антиквариата.

Конечно производил впечатление роскошный сад, в котором прохаживались павлины и фазаны, и негры в тюрбанах и шелковых шальварах, которые у Мирзы-ага служили камердинерами. Сказав несколько слов своим охранникам, хозяин дома удалился.

Ее проводили в дальнюю часть дома, которую с основной соединяла одна-единственная стальная дверь с кодовым замком. Возле нее уныло слонялся парень, под мышкой у которого явственно читалась рукоять пистолета.

При открывании двери сработала сирена и зажглась красная лампочка. Люда вошла внутрь и неожиданно оказалась в куда более уютной обстановке. Много ковров, мягкой мебели, сквозь стеклянную крышу проникал приглушенный фильтром дневной свет. В центре обширной залы бил фонтан.

К ней подбежали двое детей: мальчик и девочка лет четырех-пяти.

— Тетя-тетя, вы к кому пришли? Вы новая папина жена? — наперебой закричали они.

— Лала! Эльмарчик! Идите сюда. — К ним тяжелой походкой подошла молодая и очень полная женщина в халате и с полотенцем в руках. — Здравствуйте, а вы к кому? — спросила она Люду.

— Ей-Богу, не знаю, — честно призналась та. — Я себе спокойно купалась в бассейне, вдруг меня окружили какие-то азики и повели в машину.

— Азики? — не поняла толстушка. — Ты имеешь в виду: Азэр и его брат?

— Я не знаю, как его зовут, этого морщинистого дядьку с лысой мордой. Но он-то и был среди них главный.

— Нушаба! — крикнула женщина из помещения, где слышался шум воды и доносились вкусные запахи. — Там кто пришел?

— Иди познакомься, — крикнула в ответ толстушка. — Нашему ослу опять вожжа под хвост попала!

Из кухни вышла дама лет тридцати, столь же полная и выглядящая лет на пятьдесят. Оценивающе взглянув на Люду, она с возмущением воскликнула:

— Надо же! Клянусь, когда мои мама с папой приедут, я им все расскажу. Посмотришь, что мой отец с этим Мирзушкой сделает! Как можно своих кехпя на женскую половину сплавлять. У нас же дети. Где ты их подцепил, там ты их и трахай, сволочь!

Она яростно заколотила обеими кулаками в стальную дверь и заорала как резанная свинья. Открывшему ей охраннику дама выдала тираду столь повышенной интенсивности, из которой, правда, Люда не поняла ни словечка, что тот только и мог что оторопело взирать то на нее, то на Люду. Неожиданно зала наполнилась женщинами. Здесь содержалось их человек пятнадцать, все как одна молодые и довольно хорошенькие, две негритянки, одна кореянка. В их веселую компанию легкую дозу дегтя добавляли две старухи, одна сгорбленная впополам, другая — бодренькая и с веником. И все они заговорили одновременно, часть из них орали на охранника, другие оживленно беседовали между собой и обсуждали Люду. Детишки запрыгали вокруг нее. Люда заметила, что охранник во все глаза смотрел на одну из молодых женщин. Та отвечала ему весьма пылким взглядом, затем чмокнула кончик указательного пальца и помахала им в сторону молодого человека. Тот зарделся как маков цвет. Тем временем, к нему присоединился мужчина лет сорока с большим пузом и в белой рубашке с засученными рукавами и почему-то в галстуке. Послушав галдение женщин в течение минуты, он в свою очередь заорал на них и захлопнул дверь.

— Нет-э, на этого идиота посмотрите! — продолжала возмущаться женщина. — Сколько можно сюда своих шалав возить!

— Ой, блин, Бенька, можно подумать, шо он тебе сюды не так привез! — закричала девушка с толстой черной косой, обмотанной вокруг головы. Акцент явно выдавал уроженку Херсонщины.

— Нет, не так! — гневно возразила та, кого она назвала Бенькой. — Я его законный жена. И я тебе не Бенка, а Бэновша-ханум, так меня и называй, если не хочешь, чтобы тебя базарным охранщикам отдали.

— Ты мне этим с утра грозишь, по-моему, ты сама только об этом и мечтаешь! Привет, давай знакомиться, меня Наталкой зовут, — сказала Люде украинка. — Так ты русская или откуда?

Наталка была одной из десяти полуофициальных наложниц Мирза-аги в дополнение к его официальным четырем женам: Нушабе, Бэновше, Зумруд и Фатиме. Нушаба и Зумруд проявили к судьбе Люды самое живое участие. Зумруд быда дочкой дипломата и до замужества была аспирантом кафедры английской литературы при университете, объездила пол-мира и жутко тосковала в этом серале, она же переводила подружкам фильмы, которые шли по спутниковому телевидению. Фатима была журналисткой и часто писала стихи и читала их вслух. Нушаба, тоже дипломированный педагог, воспитывала детей, своих и чужих. Мирза-ага, чье образование застопорилось на втором классе, любил дипломированных и ученых женщин.

— А эта ваша Бенька — исключение? — поинтересовалась Люда.

При этих словах жены и наложницы Мирза-аги расхохотались. Оказалось, что эта раздавшаяся вширь крикливая матрона до тех пор, пока не погрязла на кухне, была певицей и выпускницей консерватории по классу вокала. К сожалению она оказалась бесплодной, и поэтому заняла место старшей, но нелюбимой жены. Та, от которой у него были старшие дети умерла в прошлом году. Оказалось, что она попыталась сбежать. И ее затравили собаками. Сейчас в роли любимой выступала Нушаба, несколько лет назад принесшая двойню. В том году родила Фатима — очень хилого мальчика. В остальном же жизнь в серале была хоть и сытной, но скучной.

3 апреля, Москва, особняк на Симферопольском шоссе

Поутру, когда дворец просыпался, он наполнялся звуками кухни: стуком ножей о доску, блеянием очередного готовящегося к закланию барашка, шумом воды, когда в гараже мыли машины. Мирза-ага, проснувшись, мерял себе давление, скудно завтракал, плескался в теплой ванне и к девяти утра спускался на пульт управления, где уже вовсю кипела работа. Персонал привозили на рейсовом автобусе из пригорода столицы.

Старший менеджер подавал ему листы с отчетами по каждому рынку. Приход и расход, накладные расходы, происшествия… Если на каком-то рынке процент происшествий вдруг начинал возрастать, то в этом явно виднелись происки конкурентов, и тогда за дело бралась суровая и беспощадная служба безопасности.

За старшим менеджером подъехал менеджер казино Рамиз. С ним Мирза-ага хотел переговорить особо, в последнюю неделю в одном казино резко подскочило количество выигравших. И поскольку тут проштрафился не какой-то один крупье, вставала мысль об увольнении всего персонала, включая управляюшего.

Но тут к шефу вновь подошел старший менеджер рынков и сообщил, что Даниловский рынок еще не начал работать.

Это сообщение прозвучало настолько же дико, как если бы он заявил, что с рассветом произошли неполадки, и солнце не встало. Крупнейший овощной рынок столицы не мог не начать работать в восемь утра. Ибо все можно истребить, но не истребишь в душах людских стремления купить подешевле и продать подороже. Точно так же, как не истребить и жажды вкусно поесть-попить.

— Где Кязим? — брызжа слюной, завопил Мирза-ага. — Разыскать мерзавца! Я из его задницы шашлык сделаю!

Между тем Кязим Агаларов, теневой директор рынка, подъехал к своему рабочему месту на черном «мерседесе» и обнаружил, что рынок с трех сторон окружили однообразные цыплячьего цвета «икарусы», в которых сидели однообразные люди в камуфляжной одежде и с черными масками на лицах. Несколько секунд Кязим созерцал эту картину, потом махнул рукой и, подавив в себе инстинктивное желание оказаться как можно дальше от этого места, заставил себя войти на рынок. Несмотря на то, что официально рынок никто не закрывал, а прилавки были полны товаров, он был пуст.

— Маруся, так твою мамку! — закричал Кязим, едва увидев директрису рынка. — Какого хрена тут случилось?

— А хули вы тут раззвизделись Казым Мурадович! — всплеснула пальцами, унизанными золотыми кольцами дородная дама в очках. — Это же ваши кадры, вот вы с ними и разбирайтесь. Все говорят, будет «проверка паспортного режима», но никто ничего толком не знает. Может быть еще ничего и не будет. Эти «маски-шоу» разве что скажут?

Немудрено, что едва завидев приметы намечающейся облавы, с рынка сбежали все азербайджанские торговцы, все их продавщицы-украинки, да и малое количество русских, хоть и имели в паспортах вкладыш с российским гражданством, сочли за благо собрать товар и переместиться в места поспокойнее. Все знали, что означает выражение «проверка паспортного режима», оно подразумевает, что любого непонравившегося им человека какого бы гражданства он ни был люди в масках имеют право избить до полусмерти, бросить в камеру и отобрать все деньги. Если же он проявит непонимание и начнет возмущаться или не дай Бог грозить преследованием, требовать адвоката и комиссию по правам человека, то в его карманах вдруг самым поразительным образом обнаруживался пакетик с героином и именно на глазах у понятых.

В кармане у Кязима резко зазвонил телефон, он достал его, открыл крышку и, зажмурившись, отодвинул телефон подальше от уха.

* * *

Разъяренный Марза-ага вызвал машину и стал подниматься, чтобы ехать на Петровку, 38 и там дать по мозгам своим ментам, которые исправно получали от него зарплату и в обязанности которых входило разгонять все тучи на безмятежном небосклоне рыночного бизнеса, а о тех, которые не удавалось разогнать, хотя бы предварительно извещать.

Однако в тот момент, когда он поднимался с кресла, неожиданная боль вдруг вступила в его поясницу, оставив его в скрюченном положении — то дал о себе знать его застарелый радикулит, память о первом сроке и о лесоповале.

Его на руках отнесли в кровать и вызвали врача и массажиста. Лежа ничком, он инструктировал своего старшего менеджера Алияра.

— Так этому генералу и скажешь, что если он не организует снятие ОМОНа, то мы сегодня же передадим его расписки в руки самому продажному журналюге из самой продажной и желтой газетенки Москвы… После этого поедешь в мэрию прямиком к самому Игорке. Пусть собирается и едет с тобой на рынок…

Алияр, скромный и аккуратный молодой человек, выпускник Академии народного хозяйства методично делал пометки в блокнотике, порой переспрашивал.

— Какую мне машину взять? — спросил он напоследок.

— Джип на ходу? — спросил Мирза-ага у своего маячившего в коридоре шофера, Бахадура, едва не рыдая под сильными пальцами массажиста.

— Нет, Мирза-даи, — отвечал тот, — опять инжектор засорился. Опять Велишка на той проклятой заправке заправлялся и опять они ему дерьмо подсунули вместо бензина.

— Я за этот джип восемьдесят пять кусков отвалил, — зарычал Мирза-ага, чувствуя, что еще секунда и его позвоночник переломится. — Он обязан не только на бензине и солярке, на мазуте ездить, сикким-маузерррр! — Неожиданно боль отпустила его, и все тело наполнили легкость и блаженство. — Ладно, — благодушно сказал он, — езжай на «линкольне», пускай все видят, от кого человек к ним приехал.

Взволнованный столь неожиданной честью, Алияр вышел во двор и подошел к белоснежному, надраенному до глетчерного сияния десятиметровому красавцу-лимузину с затемненными стеклами и взялся за рукоять задней дверцы. Он был счастлив и горд этим поручением. В конце концов, Даниловский рынок давал почти половину всего оборота рыночной мафии; хотя бы кратковременная приостановка его работы грозила крахом всему отлаженному механизму кредитов, займов и платежей, что составляет основу любого экономического организма, даже криминального. И то, что именно ему, Алияру, лысому в свои двадцать пять лет и сутулому очкарику, доверили разобраться в этой сложнейшей проблеме, говорило очень о многом. О том, что не зря он не спал ночами, занимаясь в кредитно-финансовом техникуме, что не зря его отец возил в Москву баранов на каждую сессию, и что…

— Ала! — окликнул его шофер Бахадур. — Какого хрена ты ручку дергаешь? Себя за одно место подергай. Эшшак!

— Но ведь шеф поручил мне ехать… — жалобно проблеял Алияр.

— Но он же не сказал, что ты можешь занять его место! Давай, садись спереди.

И молодой человек, кляня про себя грубого хама-шофера, занял место рядом с ним на переднем сиденье, а «линкольн» выехал в поднявшиеся ворота и, набирая скорость, устремился по направлению к столице.

32-й км Симферопольского шоссе, 9:47

Наконец-то раздался долгожданный писк карманной рации, которую Важа тут же поднес к уху.

— Едут! — радостно сообщил он Валико. — Примерно на скорости сто-сто двадцать. Через пять минут будут здесь.

Валико кивнул и принялся поудобнее пристраивать на плече гранатомет РПГ-18, именуемый в просторечии «мухой». Простая, легкая и удобная в обращении машинка была сделана из прессованного и пропитанного эпоксидкой картона, безотказна в работе и могла использоваться неоднократно, хотя и рассчитывалась как одноразовое оружие.

— Спроси в последний раз, он хочет Мирзу убить или просто попугать? — спросил Валико.

— Сейчас, — сказал Важа и набрал номер на сотовом телефоне. — Ай, Тенгиз-джан, он сейчас появится. Друг спрашивает, его мочить или просто попугать? А? Да? Он сказал, не задавай идиотских вопросов, Валико. Это как понимать?

— Вот так и понимай.

Валико заткнул в оба уха по ватной затычке, раздвинул телескопический ствол, вложил в него реактивную гранату и припал к прицелу. Он поймал в прицел появившийся на горизонте белый «линкольн» и «повел» его вдоль трассы, затем выбрал его заднюю половину, сделал упреждение, скидку на боковой ветер и плавно нажал на спуск.

Гранатомет громыхнул так, что у Важи заломило в ушах. Все вокруг немедленно заволокло дымом. Спустя секунду «линкольн» переломился пополам, его передняя половина, кувыркаясь, понеслась в кювет, а задняя половина отвалилась и тут же исчезла в пламени взорвавшегося бензобака.

— Отлично сработано! — воскликнул Важа.

C ним был совершенно согласен и Алияр, который считал отныне себя заново родившимся и шофера Бахадура почитал теперь за второго своего отца.

В тот же день, мотель Солнечный, 13:22

— Как, куда бьешь, дура!?

Девушка, одетая в черные кожаные ремни с заклепками и нацистскую фуражку с заломленным верхом, вздрогнула и обернулась. Еще недавно производившая впечатление фурии-садистки, она яростно обрабатывала плетью манекен. Наблюдавшая за этим Эсмира обернулась к наблюдавшему за этой картиной из положения лежа супругу, который нежился под теплыми лучами ультрафиолетового искусственного солнца.

— Эта дура полагает, что мужчина получает кайф, если его долбануть плетью по яйцам! Идиотка, да если он даже трижды мазохист и извращенец, он от такого удовольствия на стенку полезет и еще ментов на тебя напустит. А нет, так попросту пристрелит. На колени, тварь!

Надя Дымку, выпускница техникума связи из молдавского городка Бендеры (с красным дипломом), отдала Хозяйке плетку и, чуть не плача, встала на колени. Она ничего не соображала в этом идиотизме, и приехала в этот кошмарный город только с одной целью: помочь маме как-то поставить любимых братиков на ноги, одеть их и приобуть. В первые дни она устроилась работать на лоток с фруктами, и ее в первый же вечер изнасиловал хозяин лотка Исмаил вместе со своим братом и его другом, затем она пошла убирать в мужской туалет, но и туда ее не приняла надменная столица, поскольку у нее не было регистрации, и во время очередной проверки ее там же в туалете в извращенной форме изнасиловали трое «муниципалов». После этого ей стало как-то все равно чем заниматься. «Что тебе платят гроши и имеют во все дырки, — философски заметила ее соседка по комнате, — что платят баксы, и так же имеют». Москва указала Наде ее место среди отбросов общества. Там, на помойке человеческих страстей ее подняли, почистили и, оценив ее красоту и витавшую над ней трогательную ауру невинности (а мальчишки в классе когда-то писали в ее честь стихи, а в техникуме она победила на конкурсе красоты и головокружительная карьера Клавки Шиффер уже маячила на горизонте…), пристроили к делу. Работа у Эсмиры была высшей ступенью карьеры «жрицы любви». Все же не мерзнуть на улице, рискуя попасть под нож маньяка или на «субботник» к бандитам, а поступить в стабильный, практически легальный публичный дом, где платят пусть мало, но стабильно, хорошо кормят, лечат… Хотя и требуют, конечно, по полной программе. Курсы «госпожи-рабыни» были обязательными, как и обучение лесбийской любви (хотя она искренне не понимала, какое удовольствие можно получать от однополой любви), и неприлежание тут каралось строго.

Удар плетки с семью плетеными косичками по ягодицам был столь обжигающе-острым, что девушка завизжала от боли, но осталась стоять на четвереньках. Стоя над ней, сжав ее талию коленями, Эсмира снова занесла плетку и с силой опустила. На этот раз одна из косичек задела половые органы, и девушка завизжала и задергалась. Ее ягодицы, уже покрасневшие после первого удара, окрасились кровью, алые струки побежали по атласной коже. Возбужденная Эсмира ударила ее еще раз и еще…

— Послушай, родная, остановись! — попытался призвать ее разуму супруг. — Все-таки девочка красивая, не порти товар.

— Дурачок, ты ничего не понимаешь в сексе! — усмехнулась его супруга. — Кожа заживет как на собаке, зато останется память об удовольствии и наука. Ладно, иди сюда, — она дернула за цепь, приклепанную к ошейнику надетому на шею рыдающей девушки и потащила ее в соседнюю комнату.

Рантик переключил интенсивность на положение «пасмурно» и решил полежать так еще минут пять, ультрафиолет хорошо прогревал усталые мышцы спины. Все же ему повезло с новой супругой. Он никогда ни на минуту не пожалел, что развелся со свой добродетельной коровой Шушаник и связал жизнь с таким тайфуном плотских страстей, каким оказалась Эсмира. С ней он испытал такую бурю запретных экстремальных страстей, что теперь мог лишь с насмешкой слушать рассказы о сексуальных подвигах своих дружков. Ни одна женщина в мире не в состоянии была дать мужчине того, что могла учудить Эсмира.

Его Эсмира никогда не соглашалась называть проституцию «работой» или «профессией». Как и вышивание, это дело в ее глазах было ремеслом на грани искусства, требующим высокого профессионализма и самоотдачи. Ее девушки были самыми молодыми и красивыми проститутками в округе. И после короткого обучения под руководством Эсмиры, они были наиболее обученными и способными на всякие извращения. К сожалению, Булгахтер не был способен оценить их мастерство и профессионализм.

Зазвонил телефон. Булгахтер посмотрел на него, наполовину занятый своими фантазиями… Затем поднял трубку.

— Да, слушаю? — проворчал он. — Да, да, это я, Дато… Что ты, говоришь, случилось? Не может этого быть! Вах!.. Нет, э-э-э! Вах! Вах! — Отодвинув лампу, он сел на кровати, поднялся и прошел в соседнюю комнату.

Картина, представшая там его глазам, была способна возбудить даже кастрата. Эсмира сидела на диване, подтянув колени к подбородку, а девушка, стоя перед ней на коленях, старательно ублажала ее губами и языком. Супруга была близка к оргазму, это было видно по ее затуманившемуся взгляду и испарине, выступившей на крупном пористом носу, из которого она уже устала выщипывать короткие черные волоски, и по ее хриплому тяжелому дыханию. Это зрелище неожиданно так возбудило Рантика, что он живо опустился на колени за спиной девушки и мигом овладел ей, едва ли соображая, что делает. Эсмира тоже была ошеломлена, ведь за последние десять лет, что они живут вместе, это был едва ли не первый вполне нормальный половой акт, который произвел ее супруг на ее глазах и с посторонней женщиной. Оргазм накатил на них одновременно, Эсмира, содрогаясь от приступов оргазма, обхватила шею девушки своими короткими мускулистыми бедрами, свела колени, передернула ими — раздался хруст и короткий стон.

Еще примерно с полминуты супруги провели, застыв в этой позе и продлевая мгновения наслаждения. Наконец, Рантик откинулся и привалился к спинке кресла. Эсмира разжала ноги и села в более приличной позе. Безжизненное тело Нади Дымку повалилось на пол, голова с переломанным шейным позвонком с глухим стуком ударилась о ковролин.

— Ну, и какой у нас сегодня праздник? — спросила Эсмира.

— Праздник? — удивился он.

Она улыбнулась и указала глазами на радиотелефон, зажатый в его руке.

— Должен же быть какой-то повод, что ты прискакал сюда с трубкой и начал трахать все, что шевелится.

Постепенно на его лице появилась улыбка.

— Да, повод попить шампанское у нас и в самом деле есть. — Он поднялся. — Это сработало. Мирза-ага только что получил гранату в задницу.

Эсмира завизжала как девчонка, захлопала в ладоши и кинулась Рантику на шею. Расцеловав его в обе щеки, она ощутила легкий дискомфорт, обнаружив, что стоит на надиной ноге, и увлекла мужа в большую комнату.

— Ну, рассказывай! — жадно потребовала она.

Как он и надеялся, когда сочинял сообщение на пейджер для семьи Марагулия, покушение на Люду было воспринято, как попытка завладеть их собственностью, когда же на свет появилась фотография Мирзы-аги, как главного заказчика нападения на трейлер с наркотиками, судьба его была решена.

Наконец он сказал в трубку:

— Все в порядке, Дато. Я однозначно на вашей стороне. Уверен, что и Мурадик вас поддержит. Но ты ведь понимаешь, что этот вопрос прежде всего финансовый. Пока у команды Мирзы есть деньги от рынков, они могут нанять себе целую армию и выдвинуть в лидеры кого-то из его родственников. Но теперь, когда у нас имеется такая мощная заявка от Тенгиза, многие очень даже задумаются, куда и кому нести деньги. Ты можешь привезти Тенгиза сюда? Я хочу лично поговорить с ним, прежде чем решу, что делать.

Он положил трубку и взглянул на жену.

— Нам повезло, — сказал он с возбуждением.

— Тенгиз убил Мирзу?

Булгахтер улыбнулся.

— Они его долбанули из гранатомета. Только что. На 32-м километре Симферопольского шоссе. Теперь нам остается только убрать еще и Мосю…

— Но если Мурадик узнает об этих проделках…

— Он благословит нас! Представь, он выходит из тюряги, а мы ему уже расчистили место.

И все же Эсмира нервничала.

— Но… так вот сразу приглашать пацана сюда? Слушай, это может привезти нас к беде. Ты бы лучше позвонил Мирзе и узнал как там и чего?

Он засмеялся.

— Боишься?

— Боюсь, конечно, но я надеюсь, что ты знаешь, что делаешь?

— Не волнуйся, эту шахматную партию я давно просчитал до последнего хода.

Но он не рассчитал только одного, что мертвый Мирза оказался живехонек. И был полон сил и злобы.

Дато Марагулия положил трубку и посмотрел на племянника, который наполнял свой стакан пивом.

— Полегче с выпивкой, Тенгиз. Булгахтер просит приехать и поговорить с ним. И я думаю, он тебе поможет.

Тенгиз сделал большой глоток.

— На хрен он мне нужен?

— Потому что он стоит у финансового руля. Он направляет денежные потоки. От того, чью сторону он займет в этом вопросе, очень многое зависит.

— Послушай, раньше я считал, что мой отец ни от кого в этом мире не зависит. А теперь вдруг оказывается, что есть какой-то армянский жулик, которого мы обязаны спрашиваться.

— Потому что у тебя превратные представления обо всей системе. Да, все мы независимы друг от друга. Но, чтобы менты в один прекрасный день нас всех не повязали, мы всех их кормим. А чтобы наши продажные менты не получали от каждой группировки по куску ежемесячно, мы складываемся и проплачиваем им одну зарплату от всех. Так складывается ментовская касса. Затем, каждому из нас надо решать массу вопросов в мэрии. Это землеотвод, покупка домов и магазинов, отмазывание от торговых проверок, закармливание санэпидстанций — и всем чиновникам надо давать на лапу. Ты представляешь, какие это финансовые объемы, если вся Москва поделена на зоны влияния, все магазинчики и универсамы, рынки и торговые центры принадлежат кому-то из братвы? Ну представь себе, что где-то в Реутово парень Вася открывает свою лавку по продаже автозапчастей. Братва терпеливо пасет его и спустя две недели пара крепких ребятишек является к нему с предложением поделиться выручкой (если этот парень, конечно, не лох и заранее не познакомился с теми, кто опекает район). А тот говорит: «Пацаны! Какая на хрен выручка? Я закрываться собираюсь! Вы гляньте что происходит! Санэпидстанция влупила мне штраф за то что клиент разлил лужу масла перед входом, пожарник штрафанул за непокрашенную фанерную дверь, торгинспекция за то что номер на чеке не четко виден, а Москомимущество вообще заявило, что мне участок выдан неправильно и что на его месте должна быть детская площадка, и поэтому меня выселяют, и никто мне мои бабки возвращать не собирается!» И ведь таких магазинчиков по городу миллион! Ты себе представляешь, какие деньги делали эти «бедные» чиновники раньше, когда мы были разобщены и каждый греб под себя? Теперь же, когда у магазинщика возникают проблемы, он звонит своей братве, братва звонит «старшим», «старшие» звонят в нашу адвокатуру или риэлтерскую фирму, или в наш нотариат, и те моментально бегут к нашим людям в префектурах и все вопросы утрясают непосредственно с давно проплаченным начальством. Для этого мы держим взяточную кассу. Конечно, то что положено магазинщику уплатить, он уплатит, но уплатит уже нам.

Дальше, после того как грохнулся «Надым-голден-банк» и несколько общаков улетели как дым, нам пришлось согласовывать, где держать деньги и как и куда направлять инвестиции. Даже если держать общак в баксах, они все равно лежат без движения и омертвляются. Мы инвестируем их в недвижимость, в строительство, половина домов в этом городе строится сейчас на наши деньги. То есть, одного общака на проект застройки микрорайона — конечно маловато, и двух тоже. Но как только мы объединяем капиталы, мы тут же можем начать строительство и при себестоимости метра жилой площади 50 долларов, продаем его по 500. Так что твоя вшивая наркота и в подметки не годится легальному бизнесу. К тому за занятие этим бизнесом не сажают, а напротив благодарят. Вон как незабвенному Вано за строительство этого кошмарного Дворца молодежи выдали медаль и звание почетного гражданина…

Звонкая трель звонка прервала его разглагольствования, он поднес к уху «моторолу» и при первых же звуках голоса поморщился так, словно целиком разжевал лимон.

Затем он брезглибо отбросил свой телефон так, словно тот оказался заляпанным дерьмом.

— Он выжил, Тенгиз, мальчик мой! Его в тот момент даже не было в машине! Это звонит Мося и уверяет, что вся ментовка уже на ногах, мэр в курсе, а сам Мирза рвет и мечет и вот-вот объявит джихад.

Тенгиз потянулся за трубкой.

— Куда ты хочешь звонить?

— Ребятам.

— Никуда не надо звонить! — дядя решительно отобрал у него трубку. — Сейчас тебе надо выждать время. Давай съездим к Рантику и попросим его выступить посредником между нами и Мирзой.

— Но он организовал налет на трейлер.

— Это еще не доказано. Но даже если это и так, то убирать его надо было с первого удара и не так поспешно, как это сделали вы с Валико. Теперь вы встали в положение дичи, а он — охотника. Поедем к Рантику и попросим его содействия.

— Откуда у Булгахтера силы защитить меня от Мирзы?

— Мы не просим его защиты. Тебя ведь надо только спрятать и помочь отстаивать твою сторону перед «старшими». Никто не будет искать тебя у него, это даст нам время переговорить со всеми. Мы скажем, что ты организовал нападение по своей инициативе, и поступил как настоящий мужчина, у которого похитили женщину. Хотя если честно, я бы постарался все это свести к шутке и с хохмочкой сказать: «он у меня увел шлюху, а я ему сжег машину. И все, мы квиты». А ведь это выход, Тенгиз! Представляешь, ведь именно сейчас подворачивается случай закончить это дело миром!

— А как ты замнешь новые обстоятельства по ростовскому делу? Значит, не Мирза подсылал на наш трейлер похитителей, не он сдал нас ОМОНу? Хотя Бог с ним. Он — гад, гадом и останется. Но как у него пасть открылась на Людку?

— Ну вот, опять двадцать пять…

— Знаешь, будь она даже совершенно не такой, какая она есть на самом деле, а самой обычной гостиничной шлюхой, — сказал Тенгиз, — в любом случае, я поступил бы так же. Он ведь знал, что она моя девушка. И поэтому вполне заслужил свою гранату.

— Бабы — кошки, Тенгизи, — сказал Дато. — А кошки гуляют сами по себе. Она тебе что — жена? Сестра? Невеста? Она — мотели; кто ей платит, перед тем она и раскрывается.

Тенгизи допил бокал.

— Но ведь тогда и ему не хрен из-за шалавы мочить меня?

— Да, но это уже его шалава, а не твоя. А это совсем другое дело.

— Лучше мне сейчас самому поохотиться за старым негодяем, чтобы убить его, чем сидеть здесь и ждать, пока он разыщет меня.

— Лучше усмири свой нрав, Тенгизи. Или мы уже никогда не выпутаемся из этого.

— Дядя Дато, я чувствую, что это будет нелегко.

— Мирза, какой бы сволочью ни был — нормальный рассудительный человек. Немало людей из его окружения хорошо относится к тебе. И он, как разумный человек, скоро поймет, что нет смысла из-за личных дел разрушать семью. — Он забрал пустой стакан из рук племянника. — Поехали, малыш.

На улице уже стемнело. Дато выключил свет в доме и пошел к выходу. В этом старом сталинской постройки доме, в просторной квартире, объединенной еще с двумя, он жил последние 20 лет в полном одиночестве. Его жена умерла десять лет назад, детей у них не было. Он остановился у подножья лестницы и посмотрел на Тенгиза.

— Ты знаешь, до чего одиноко жить здесь одному? Может быть, после того, как мы уладим это дело, ты переедешь ко мне? Комнат много. Можешь даже сюда приводить своих девчонок. Я не возражаю.

Тенгиз засмеялся.

— Может, мы пока займемся делом?

— Ладно, малыш. — Старый Дато открыл входную дверь.

Его машина его стояла у подъезда. Он ездил на «танке», как он любовно именовал свою старую «победу», сохранившуюся в прекрасном состоянии, сверкающую хромом и никелем, с которой не согласился бы расстаться ни за какие «кадиллаки» и мерседесы» мира. Он дал Тенгизу ключ и пошел к машине.

— Поведешь ты. Мои глаза уже неважно видят ночью.

Тенгиз пошел к машине.

Дато, идущий следом за ним, первым увидел японскую машину, внезапно стремительно выскочившую из-за угла. Дато был стар, но в ситуациях, когда нет времени на обдумывание, привык действовать быстро. Он схватил молодого человека рукой за затылок и с криком «Беги!» — с силой бросил его на землю. Тот упал в лужу воды у колес «победы». Это падение спасло ему жизнь.

В тот же момент загромыхала очередь из АКМ. Четыре пули разворотили грудь тучному старику, и тот, зашатавшись, тяжело осел на тротуар.

В то же мгновение Тенгиз привстал и, держа обеими руками пистолет, одну за другой выпустил в «мазду» пять пуль. Искры полетели от кузова. В машине кто-то заорал от боли. Затем машина прибавила ходу и скрылась за поворотом.

В тот же вечер в доме на Каширском шоссе

Гостиная в доме Тамаза Сулаквелидзе была освещена только экраном телевизора. У экрана сидели трое взрослых. Тамаз восседал в большом кожаном кресле, которое когда-то принадлежало его отцу. Ботинки он сбросил, но тапочки не надел, и ноги отмокали в тазу с горячей водой. Его жена Нелли сидела на диване, подложив под себя обнаженные ноги.

Валико, сидевший на другой половине дивана, откинулся на спинку и потягивал холодное белое вино, которое Нелли всегда хранила для него. Тамаз и его жена были увлечены «мыльной оперой». Валико — нет. По некоторым причинам телевидение не могло его увлечь надолго, разве только новости. Но он не думал об этом. Он чувствовал себя хорошо с Тамазом и особенно с Нелли. Это был его дом, его семья, он начал чувствовать себя чересчур удовлетворенным, чтобы идти и проводить время с какой-нибудь алчной сучкой с «уголка». Постоянной женщины у него не было. Как только он добивался своего у девушки, его уже больше не интересовало получить то же самое. Кроме того, сегодня он обленился. Сегодня, он чувствовал, в его биографии произошел некий этап. Из обычного работника, водилы, с функциями охранника, он перешел в разряд киллеров, стал особо доверенным лицом «семьи». Порученное ему задание — убить обидчика Тенгиза и врага номер один семьи Марагулия, он воспринял без особых внешних эмоций. Он сделал все, что от него требовалось. Каким-то особо почтительным стало вдруг и обращение с ним Тамаза. До сих пор старший мужчина — Тамаз был главой семьи и фирмы и вел себя соответственно, мог нахамить, покричать, выругаться. Теперь же и голос его стал тише, и даже при разговоре с женой от перестал выражаться, и время от времени поглядывал на Валико, словно ожидая его поддержки или молчаливого одобрения своим претензиям.

Валико мог бы не обращать на это внимания, но отчего-то жена Тамаза стала вести себя с мужем совершенно наплевательски. Она после принятия ванны вышла в ужасно коротком махровом халатике и с тюрбаном из полотенца на голове. Усевшись на диване возле Валико, подобрав под себя ноги, она уставилась в экран, лузгая семечки. Халатик ее при этом задрался чуть ли не до самого зада. Единственное, что прикрывало ее, была расстеленная на коленях газетка, на которую она плевала шелуху.

— Вода для тебя еще не слишком холодная! — спросила она.

— Да, холодная, — буркнул Тамаз, — но я больше не буду парить!

— Вот еще! — возразила она. — У тебя же жуткий насморк! Давай я еще ведерко горячей воды подолью. — Она убрала с колен газетку и встала с дивана. — Кошмар! Представляешь, у нас первыми во всем квартале горячую воду отключили. Нам теперь месяц предстоит мыться у друзей. Идем, Валико, поможешь мне ведро снять с газа.

Валико отправился на кухню и потянулся к ведру, стоящему на плите. Но Нелли дернула его за локоть, и, когда он обернулся, кинулась ему на шею и впилась в его рот жадными губами.

Он оттолкнул ее, но она продолжала прижиматься к нему, шепча:

— Когда он заснет, я приду к тебе!

— Ты — сумасшедшая.

— Я дала ему снотворное. Он будет до утра спать как убитый. Посмотри на меня, я тебе нравлюсь? — Она распахнула халатик. — Чтобы больше тебя нравиться, я побрила это место…

— Не будь идиоткой.

Будь проклята та ночь, когда она впервые явилась к нему! Теперь, вкусив ранее запретного плода и обнаружив, что от нее на протяжении тридцати лет скрывали тайну женского счастья, прежде целиком и полностью погруженная в хозяйственные заботы и воспитание детей, Нелли вдруг ударилась в противоположную крайность. Она доняла всех своих подруг разговорами «об этом», она пересмотрела все порнокасеты из их интимных коллекций и перечитала все эротические книжки от «Философии в будуаре» де Сада до сочинений Эдички. И добро бы она только читала, все это она стремилась немедленно проверить на практике, и единственным способом сделать это, было, уложив детей, явиться к Валико. Вначале его это развлекало, затем стало утомлять и наконец — достало!

Поездка в Аджарию явилась для молодого человека долгожданным отдыхом от чересчур интенсивного исполнения обязанностей неллиного мужа. В командировке он о ней почти не вспоминал, и лишь вернувшись и взглянув на нее, понял, насколько она по нему изголодалась.

Оттолкнув женщину, он вернулся в гостиную. Когда он вошел, Тамаз, держа в руках телефонную трубку, встал и посмотрел на Валико.

— Ты знал, что Мирза-ага остался жив?

Валико покачал головой.

— Нет. Как ему удалось спастись? Граната-то была кумулятивной, такой танк можно поджечь.

— Его вообще не было в той машине.

— Но ведь все же знают, что он ездит только в ней, в своем бронированном «линкольне» и никому его не дает!

— На этот раз дал.

Вновь зазвенел телефон. Тамаз поднес трубку к уху.

— Да?

Его лицо мрачнело по мере того, как он слушал. Потом он сказал:

— Ладно, — и повесил трубку.

Он посмотрел на свою жену, растерянно стоявшую в дверях.

— Свари-ка ты мне кофе, а то я что-то спать ужасно хочу, глаза слипаются…

Нелли заторопилась на кухню. Разговоры братьев — это не ее дело. Тамаз взглянул на Валико и сказал:

— Это звонил Рантик Булгахтер. Он хочет, чтобы мы приехали к нему в мотель.

— Для чего?

— Там Тенгиз. Нашего Дато только что убили.

В ночь на 6-е апреля. Мотель «Солнечный»

Полчаса говорил, в основном, Булгахтер. Они сидели в его конторе: Эсмира, Тамаз, Валико и Тенгиз. Меновазян обрисовал ситуацию мягким спокойным голосом.

Валико следил за Тенгизом, который был мало похож на того улыбчивого сексапильного паренька, которого он знал. Этот юноша, ожидая конца речи, спокойно сидел, держа себя в руках.

Сначала Валико был удивлен его видом. Затем он понял, где он видел такое. Отец молодого человека, покойный Вано, всегда выглядел так же спокойно и уверенно, когда случалась большая беда.

Тамаз перебил Булгахтера, обращаясь к Тенгизу:

— Ты уверен, что это были люди Мирзы?

— Да, уверен, — спокойным голосом сказал Тенгиз.

Тамаз покачал головой.

— Хан Шушинский, должно быть, совсем постарел. Выжил из ума. Делать это так открыто! Зачем ему вся эта война?.

Грант Меновазян сказал ему сердито:

— Он стареет, здесь ты прав. Когда старик сходит с ума из-за молоденькой девушки… — Он покачал головой. — Это означает только одно. Он больше не может занимать то положение, какое он занимает. Вы согласны?

Тамаз быстро взглянул на него и потом сказал:

— Продолжай.

— Я думаю, что пришла пора взять город в свои руки более молодым людям, вроде вас, которые имеют энергию и мозги. Сейчас для этого самое время. Даже сходка «старших» согласится, что начал все это Мирза, а не вы. Он скорее всего организовал убийство Вано, убил Дато, пытался убить Тенгиза.

— И не надо акцентировать на том, — назидательно сказала Эсмира, — что киллера вы ему подослали в общем-то из-за какой-то девки, даже не жены.

Валико повернулся в кресле и посмотрел на женщину, которая сидела, высоко задрав ногу на ногу и курила кубинскую сигариллу.

— Она не должна здесь находиться, когда мы говорим о подобных вещах.

Эсмира гневно заявила:

— Бога ради, Валико, не стоит казаться большим мудаком, чем ты есть. У мужа от меня нет никаких секретов, ты это знаешь.

— Это неправильно, — настаивал Валико. — Женщина не должна слышать таких разговоров.

— Валико… — Булгахтер посмотрел на Тамаза. — Эсмира уже знает, что произошло. Она знает, что Тенгиз здесь.

Тамаз медленно кивнул.

— Полегче, Валико. Все в порядке. Эсмира сейчас не женщина. В смысле, не просто женщина. Она часть организации.

Валико пожал плечами и замолчал.

Булгахтер подвел итоги дискуссии.

— Дело в том, Тамаз, что я не могу защитить Тенгиза, а вы можете.

— Почему мы? — спросил Тамаз, с любопытством глянув на Валико. — Мы же не главные в семье. Существуют еще «старшие», Зураб, Автандил, мама-Рена…

— Тамаз, — мягко сказал Тенгиз, — если тебе нравится быть водилой и слесарем, будь им. Пока у власти будет находиться мама и ее братья, ты так и будешь тем, что ты есть сейчас, хозяином автосервиса, а по сути главным слесарем. И ты будешь всегда чинить наши машины за бесплатно.

— Послушай, я никогда не метил в президенты. У меня в руках есть свой кусок хлеба и мне этого достаточно, — заявил Тамаз. — Мне нравится, что мы с братом вполне самостоятельны и делаем свой маленький бизнес… И я не против чинить ничьи машины, если только за это, конечно, платят. В общем-то ты — сын Вано и это для меня главное. Любой, кто на тебя зубы оскалит, будет мне враг. И Валико тоже, правда, брат? Но, — Тамаз вдруг воздел свой толстый как сосиска указательный палец, — Если я тебе помогаю, то мне не нравится, что я еще должен выполнять приказы какого-то там Зураба, или Автандила, или в тот день Моська мне свой «мерс» пригнал, там у него компьютер полетел, три дня с ним провозился, а он еще не доволен, я про деньги говорю, а он мне: «за деньгами к Вано обращайся»…

— Если ты будешь работать со мной, у тебя в подчинении будут все автосервисы города. Больше того, к тебе перейдут все бензоколонки Дато, и можешь разливать там любой бензин, какой захочешь. В этом вопросе «старшие» мне не указ. До сих пор в городе было три основных группировки, — говорил Тенгиз. — Сейчас — это армии, оставшиеся без полководцев. Если мы будем действовать быстро и решительно, то я получу бригаду моего отца и захвачу все рынки Мирза-аги. Грант — всю империю Мурадяна, а ты — получишь весь бизнес того же Моси Фраэрмана.

Тамаз рассмеялся, но глаза выдавали его заинтересованность.

— Легко сказать.

— Никогда не было легче получить власть над людьми, чем сейчас. Мой отец умер, Мурадян — в тюрьме, а с Мирзой можно расправиться. Остается только Моська, но он трус, его останется лишь припугнуть.

Булгахтер согласно кивнул:

— Мирза остался совсем один.

Тамаз взглянул на него с сомнением.

— Азербайджанцы не будут подчиняться грузинам.

— Послушай, рыночные торговцы своего Мирзу и в глаза ни разу не видели. Им все равно кому платить дань, лишь бы им никто не мешал торговать.

— У него довольно большая армия… — продолжал сомневаться Тамаз

— Ты со своим братом — стоите ста человек.

— Может быть. Но это означает войну. У мирзы много денег, чтобы нанять больше людей, а я таких денег не имею. И если дойдет до сражения, большая часть нашей организации придет в упадок. Упадут доходы.

Булгахтер прочистил горло.

— Я могу помочь деньгами. У меня есть один банкир. Он может дать примерно полмиллиона баксов. Под приличный залог, разумеется.

— Недостаточно. А кроме того у нас нет залога на такую сумму.

— Я могу внести залог, — спокойно сказал Тенгиз.

Тамаз и Булгахтер посмотрели на него. Он рассказал им о своих достижениях в Аджарии.

— Ни Фраэрман, ни Мирза, никто, кроме Дато не знал об этом. Если кто и узнает, его доли здесь не будет. Через месяц, когда установка будет смонтирована и придут препараты, у меня будут огромные деньги. Если ты, Грант, дашь мне деньги, я согласен на год заложить одну треть прибыли. Вы с Валико тоже получите одну треть, если поможете мне подняться.

— Третья часть — это, конечно, вдохновляет, — сказал Рантик, слегка прочистив горло, — но сколько это может быть в суммарном выражении?

— Исходя из сегодняшней потребности московских дискотек я оцениваю примерную прибыль в миллион долларов, — скромно сказал Тенгиз. — И это только начало.

— Но как ты можешь требовать на год полмиллиона, когда годовая прибыль у тебя составит всего миллион? — изумился явно поскучневший Рантик. — В таких делах залог может составить пятьсот, семьсот процентов от просимой суммы…

— Ты — старый карабахский ишак! — медленно и отчетливо произнес молодой человек. — Я разве сказал, что ожидаю получить этот миллион в течение года?

— Ну, пусть даже в течение месяца…

— Миллион баксов в день, ослиная ты рожа!

Все примолкли, подавленные колоссальностью этой суммы.

— Послушай, — робко начал Рантик, — а ты уверен, что это будет именно столько?..

— При сегодняшней стоимости таблетки «экстази» в пятьдесят баксов за штучку, у Автандила его ежемесячных поставок из Голландии по 2–3 кило, этого количества хватает лишь на 2–3 дня работы.

Тамаз и Валико посмотрели друг на друга. Булгахтер поглядел на супругу, которая прикуривала очередную сигариллу, поджигая мундштук, затем поперхнулась, вдохнув дыма пластмассы и, плюясь и отфыркиваясь выбежала из комнаты.

— Причем, все эти деньги, — с легкой улыбкой продолжал Тенгиз, — натуральная наличка, одна проблема, бери и отмывай.

— Я думаю, что он в состоянии будет дать такие деньги под такой залог.

— Лимон сегодня под залог ежедневных трехсот тысяч баксов в течение года? Я думаю. Любой дурак бы дал. Но это — твой друг. А что сможешь сделать ты, Рантик?

— Я не в состоянии участвовать в вашей борьбе открыто, но в этом есть положительная сторона — если все будет выглядеть так, что я к этому не причастен. Если Мирза будет убит, то состоится толковище, на которое соберутся авторитеты со всей страны. И тогда я выступлю арбитром в вашу пользу, как хранитель общака — а эта должность что-то значит. Я буду доказывать, что Мирза начал войну из-за личных причин.

— И если дело затянется, — сказала вернувшаяся к тому времени Эсмира, — Грант будет в состоянии хотя бы убедить их не оказывать помощи этим чуркам против тебя, Тенгизик.

Булгахтер кивнул, глядя на Тамаза.

— Конечно. К тому времени, когда Мурадик выйдет из тюрьмы, уже ничего нельзя будет изменить.

Тамаз повернулся к Тенгизу.

— Наш лучший шанс — действовать быстро, — сказал он спокойно, — долгая война на пользу Мирзе.

Тенгиз старался не показать своего триумфа. Он кивнул.

— Мы вначале сосредоточим свои усилия лично на Мирзе. А это значит, нам надо знать обо всех его передвижениях. Или выманить его из дворца.

— Необходимо вступить в контакт с кем-то, кто ошивается рядом с ним, — сказал Булгахтер. — Что вы скажете о Мосе? Я слышал, что у него какие-то споры с Мирзой.

Тамаз покачал головой.

— В этом отношении Мося не смешивает бизнес с мандой, я извиняюсь, — добавил он, глянув на Эсмиру. — И все же он является влиятельным лицом. Он все-таки из «старших».

— А мне говорили, — сказал Булгахтер, — что именно он выманил Люду из дому и пригласил в свой бассейн. Оттуда ее и увел этот старый мерин.

Валико посмотрел на Тенгиза.

— Ты имеешь что-нибудь против того, чтобы его привлечь?

— Не больше, чем против его жены или педиков, которых он спонсирует. Он просто выполнял приказ.

— Я встречусь с ним позже. Помнится, он на той неделе был недоволен, жаловался, что Мирза его подставил, правда не говорил каким образом.

Никто из них не сказал вслух, что они согласились начать войну, и они уже планировали первую битву.

6-е апреля, 11:10

Капитан Лыков из отдела по борьбе в организованной преступностью выскользнул из переполненного зала заседания районного прокурора.

Нервничая, он посмотрел на большие часы на стене. Было одиннадцать часов.

Он подошел к своему отделу, постоял у двери, оглядывая коридор. Убедившись, что его никто не видит, он вошел в отдел и запер за собой дверь. Здесь был телефон. Он набрал номер.

Мужской голос, которого он не узнал, ответил:

— Да?

Лыков прижал трубку ко рту.

— Я хочу поговорить с Мирзой, — тихо сказал он. — Скажите ему, что звонит Петров. Это очень важно.

— Подождите.

Он ждал, молясь, чтобы никто больше не вошел в этот момент.

— Да, — сказал голос с кавказским акцентом.

— Тенгиз Марагулия полчаса назад явился к прокурору. Он сказал, что слышал, будто его ищет милиция. Он сейчас у прокурора и дает показания.

Наступила пауза.

— Что он говорит?

— Ничего. Заявил, что не знает, кто убил его дядю и пытался убить его. Он не мог узнать их, так как было темно. Он не имеет представления, кто это может быть. Он сказал прокурору, что это могли быть грабители.

— Вы не сможете усадить его в СИЗО?

— Это невозможно. Мы не можем доказать, что он как-то тут замешан. Прокурор пытался уличить его, но не смог. Его скоро выпустят.

— Как скоро?

— Через час или около этого.

Снова пауза.

— Спасибо. Завтра по почте вам придет телеграмма.

Трубку повесили.

Когда Тенгиз вышел из здания прокуратуры, Тамаз Сулаквелидзе сидел за рулем его недавно восстановленного джипа «тойота». Валико стоял около открытой задней дверцы, и внимательно следил за окрестностями.

Он сел в машину следом за Тенгизом и закрыл дверь. Тамаз тронул машину.

Вторая машина, тоже джип «судзуки-самурай» развернулась и последовала вслед за ними. В ней были три боевика. Водителем был коротенький мужчина по имени Автандил. Двое других на заднем сидении были вооружены. Арсен Берадзе, девятнадцатилетний темный парнишка, имел один пистолет калибра 9-мм под мышкой, а второй в кармане куртки. Омари Ламишвили держал на коленях автомат, накрытый плащом. Автандил следил за дорогой сзади через зеркало заднего вида. Берадзе и Омари следили за соседними улицами.

Уже в машине Тенгиз посмотрел назад через заднее стекло.

— Если кто-то и преследует нас, то я не вижу их.

— Но они здесь, — сказал Валико, не глядя назад.

Тамаз ехал кратчайшим путем к безопасному родному району. Повернув на площадь, он заехал за свой дом, не глядя назад. Двумя кварталами дальше был автосервис.

Двери сервиса были закрыты. Рядом с гаражом располагался офис их скромной фирмы — комнатушка с двумя столами, заваленных кипой бумаг. Слесарь Тариел увидел знакомую «тойоту» и машину прикрытия, он нажал на кнопку открывания ворот и быстро что-то сказал по рации.

Дверь гаража открылась и Тамаз заехал внутрь. Когда машина прикрытия тоже заехала в гараж, двери тотчас же закрылись. У двери находились Важа и Гоги, оба вооруженные. На небольшом балконе сидел крупный человек на вращающемся кресле, Амиран, вооруженный ручным пулеметом.

Тамаз поставил машину между грузовиком с «краном-рукой» и «фордом». Тенгиз вышел из машины первым. Валико вышел за ним и взял его за руку.

— Пойдем. Я покажу тебе, где мы будем прятаться, пока не кончится весь этот бардак.

Он провел Тенгиза через заднюю дверь гаража и стал спускаться по узким ступенькам.

Братья Сулаквелидзе имели два предприятия. Один гараж располагался в пригороде. В нем до неузнаваемости переделывались украденные машины. Вторым был этот автосервис в черте города.

Второй этаж бывшего ателье служил чем-то вроде клуба для членов банды Марагулия. От обоих гаражей Тамаз имел приличный доход. Но он был меньше, чем получала группировка Мурадяна от проституции, баров, игральных автоматов. Истинные доходы Мурадика на самом деле даже превышали доходы семейства Марагулия. Надо было очень сильно постараться, чтобы разорить столь выгодный бизнес. Это было под силу только столь эффективной машине разрушения, как государство.

Но и Булгахтер, и братья Сулаквелидзе получили бы больше, если бы им удалось устранить Мирзу, как они договорились в «Солнечном». Булгахтер и его жена получили бы доход от торговли и воровства в аэропортах и на железной дороге. Тенгиз сохранил бы за собой контроль за торговлей наркотиками и наложил бы руку на рынки.

Но для этого надо было устранить Мирзу.

Комната, в которую Валико провел Тенгиза, была маленькой и плохо обставленной. Стол, стул, две кровати с матрацами. Высокий человек спал на одной из кроватей.

Валико тронул спящего за плечо.

Резо открыл глаза, посмотрел на них и снова заснул.

— Гурам и Нугзар будут за стеной. Я и Тамаз в комнате рядом с туалетом. Немного тесновато, но зато мы будем готовы ко всему.

Тенгиз понял. Все боевые силы братьев Сулаквелидзе были собраны в этом здании, превратив его в крепость для врага.

При этом квартира Тамаза на Каширке оставалась без прикрытия и без охраны. Это было нерушимым правилом, враждующие стороны не нападали на семьи другой стороны. Легче легкого было бы расправиться с женами и детьми, отцами и матерями.

Тенгиз подошел к единственному окну и отодвинул плотную штору, выглянув на улицу.

— Лучше держи штору задернутой, — посоветовал Валико.

Тенгиз кивнул и опустил штору на место.

— Что насчет крыши?

— Они не смогут там пройти. Наше здание самое высокое в округе. Между прочим, Нугзар сейчас на страже. Когда стемнеет, его сменит Гоги.

Они вышли из комнаты, тихо закрыв за собой дверь.

— Я хотел бы забрать одежду из дома, — сказал Тенгиз. — Бритвы, зубную щетку и тому подобное.

— Будет лучше, если это сделает кто-то другой. Ты можешь позвонить матери.

— Ты прав. Откуда я могу позвонить?

— Здесь внизу.

Тенгиз прошел к телефону и набрал номер. Голос мамы Рены был настороженным.

— Все в порядке, Тенгиз?

— У меня все хорошо. Я с Валико и Тамазом. Они хорошо заботятся обо мне. Но я не думаю, что мне стоит идти на похороны дяди. Мне очень жаль…

— Ты прав. Лучше побудь с ребятами, отдохни. — Она еще в молодости привыкла к тому, что трагедии и неприятности являются частью жизни. — Тамаз и Валико хорошие ребята. Скажи им, что я буду молиться за них.

— Ма, кто-нибудь заедет к тебе за моими вещами.

— Гоги, — подсказал Валико.

— Гоги, — повторил Тенгиз в трубку. — Ты знаешь его?

— Маленького Гоги? Конечно.

— Тогда собери некоторые мои вещи: бритву, зубную щетку, белье…

Она перебила его:

— Ты считаешь, что я не знаю, в чем ты нуждаешься?

Он рассмеялся.

— Ладно. Сложи все в небольшой чемодан. Хорошо?

— Конечно, маленький мой. Будь осторожен.

— Не беспокойся, обязательно буду. Я позвоню тебе снова, как только смогу.

Когда Тенгиз повесил трубку, Валико сказал:

— Пойду скажу Гоги, чтобы он съездил.

— Может ты мне сперва дашь оружие?

Валико посмотрел на Тенгиза.

— Никаких проблем. В этом у нас нет недостатка.

Двумя часами позже черный «мерседес-600» остановился возле автосервиса братьев Сулаквелидзе.

За рулем сидел Ованес Айрикян, один из глава службы безопасности Моси Фраэрмана. Он остановил машину и остался за рулем. Два человека выбрались с заднего сидения. Они были старше и лучше одеты. Старший сын Моси Фраэрмана, Олег, был его заместителем во всех делах и ведал подпольным водочным бизнесом в семействе Фраэрманов. Соломон Айзенблюм был главой банка «Росинвесттраст» и по общему мнению, умел превращать в золото любое дерьмо, какое попадалось ему на пути. Они пересекли улицу и вошли в контору автосервиса.

— Мы хотим видеть Тамаза, — сказал Олег Тариелу.

— Конечно, — Тариел уже информировал Тамаза об их прибытии и получил указания. — Пойдемте.

Олег и Айзенблюм последовали за ним. Дверь им открыл Нугзар.

Тамаз сидел за столом, лицом к двери. Тенгиз стоял, прислонившись к стене сунув руки в карманы брюк. За поясом у него торчал пистолет. Айзенблюм нервно взглянул на них.

— Мы слышали, что ты здесь. Есть разговор. Ты не против?

— Да, я здесь, — ответил тот. — Говорите.

Нугзар сказал:

— Я должен обыскать вас обоих.

— Ты же знаешь, что ни я, ни Соломон Давыдович не носим с собой оружия, — нервно сказал Олег.

— Ах, боже ж мой, Олежек, пусть себе шарют.

Тамаз улыбнулся.

— Я знаю, что люди вы мирные, но убедиться все же будет не лишним.

Олег вздохнул и поднял руки. Нугзар его ощупал быстро, легко и профессионально. Когда он проделал это со старичком Айзенблюмом, он сказал:

— Все чисто.

— Тогда подожди снаружи и дай нам поговорить.

Охранник вышел и закрыл за собой дверь. Тамаз показал на деревянную скамью.

— Садитесь.

Когда они сели, Айзенблюм снова посмотрел на Тенгиза.

— Тенгиз, ты, наверно, догадываешься, что мы имеем сказать. Мы говорим не за себя. Я ничего не имею против тебя. Но мы здесь для того, чтобы передать, что сказал Мошэ.

— Я понял, — сказал Тенгиз. Его лицо было безучастным.

Олег поднял глаза на него.

— Моисей хочет знать, как ты мог начать эту бессмысленную войну против Мирзы?

— Я не начинал войны.

— Ты сейчас прячешься от гнева Мирзы…

— Я просто решил временно пожить у моего друга. Разве это предосудительно? Тамаз мой старый друг.

— А разве Моисей Лазаревич не твой друг? — мягко спроси Олег.

— Да — э — да! Я хочу сказать, что надеюсь на это. Именно поэтому я не хочу дать ему возможность совершить ошибку, о которой он потом пожалеет. Подобно продаже мой девушки.

— Он никого не продавал. Это обычная случайность, что твоя девушка попалась на глаза старому Мирзе. Я больше чем уверен, что он уже сожалеет о своем поступке.

— Скоро он будет жалеть еще больше.

— Но ты в конце концов взорвал его членовоз.

— А он пристрелил моего дядю!

— Нет, с тобой невозможно разговаривать. Ты понимаешь, что весь город уже взбудоражен, все только и ждут новых убийств, мэр встревожен, менты получили приказ быть безжалостными…

— Мы тоже будем безжалостны.

— Нет, этот ваш Тенгиз, он сошел с ума, — сказал Олег Тамазу.

Тот кивнул.

— У каждой нации свое понятие о сумасшествии. Если еврею все равно, что его жену имеет какой-то там балерун, но грузин за это может просто убить.

— На что ты намекаешь? — побагровел Олег.

— Слушай, какой там намекаю? — невинно изумился Тамаз. — Я так сказал, к примеру.

Правда и так весь город говорил, а желтая пресса в открытую писала, что жена Олега, известная певица, проводит дни и ночи с неким танцором.

— И все равно, «старшие» в недоумении и не поддерживают вас. Вы устроили покушение на уважаемого челове…

— А уважаемый человек пристрелил второго человека в нашей семье.

— Он не целился в Дато, он его очень уважал.

— А в кого он тогда целился? В этого мальчика? А за что ваш Мирза хотел убить Тенгизи? Разве нельзя было с ним договориться? Это было не по правилам, и вы это знаете.

— Я здесь не для того, чтобы спорить, — тихо сказал Олег. — Я здесь для того, чтобы передать дружеские предложения Моисея выступить посредником в вашем споре.

— Не просто дружеские — братские! — съязвил Тенгиз. — Это после того, как он заманил мою девочку в постель и продал ее этому паскудному старому безбородому коз…

— Подожди, Тенгизи. Дай мне сказать…

— Я не буду давать тебе слова, поскольку ты скажешь неверно.

Глаза Олега остановились на Тамазе.

— Значит, и ты против предложения Мошэ?

— Я не сделаю ничего против него, — сказал Тамаз, — если он будет действовать рассудительно. Если же нет, я предприму что-нибудь.

— Что, например? — холодно спросил Олег.

— Например, обращусь к авторитетам и потребую нового собрания. Сообщу, что Мирза с Мошэ проливают кровь в городе из-за какой-то лахудры.

Тенгиз хотел что-то сказать, но умолк.

Заговорил Айзенблюм.

— Тамаз, ты должен мне много денег, которые занимал для покупки гаражей. Я давал их практически без залога, под честное слово Моси Фраэрмана.

— Разве я не гашу свои проценты каждый месяц? — Тамаз побагровел. — Ты знаешь, что гаражи дают мне хорошую прибыль. Мы даже говорили о новой ссуде, чтобы я мог расширить дело.

— Но я никак не смогу дать тебе новую ссуду, если ты идешь против Моси Фраэрмана, — пробормотал Айзенблюм. — И… я не могу ждать уплаты старого долга. Я хочу, чтобы ты рассчитался со мной за пару дней. Начиная с сегодняшнего.

Кровь отхлынула от лица Тамаза.

— Я не могу этого сделать, — сказал он с трудом. — Ты выдал мне ссуду на год.

— Мы не можем ждать так долго, Тамаз, раз ты выступаешь против Моисея Лазаревича.

Тенгиз сказал без всякого выражения:

— И эти деньги пойдут для покупки моей бренной жизни. Кого вы сюда пришлете: ОМОН, РУОП, «Альфу»? Можешь прямо сейчас стукнуть ментам по мобильнику, что видел у нас оружие, и что ты как законопослушный гражданин обязан об этом сообщить.

— Нет, — сказал Соломон, не глядя на него. — Я ничего такого делатьне собираюсь.

— Ты посмотри на этого старого козлика с бородкой, — воскликнул Тенгиз. — Знаешь была у моей бабушки коза. Стэлкой звали. Все жрала да жрала сено, а никак не раздаивалась Сиськи у нее были здоровые, розовые, аж по земле волочились, а молока давала с гулькин хрен. Вот и пошла козочка под нож. Я это к чему говорю? А к тому что некоторых финансистов бывает проще убить, чем прокормить. Есть Соломошка Айзеблюм — есть проблема, нет Соломошки — нет проблемы.

— Но послушайте, Тенгиз Иванович…

— Нет, это ты послушай, старый потрох, если ты еще раз посмеешь нарушать свои финансовые обязательства в отношении моих друзей, в том числе повышать в одностороннем порядке процентную ставку или сокращать сроки возврата ссуды, то мы тоже нарушим свои обязательства касательно охраны жизни тебя, твоей семьи, твоей аппетитной внучки, которая учится, кажется во Франции. Да? В Сорбонне? Я слышал, что там, в этой Сорбонне ужасная преступность. Эти наркоманы за понюшку кокаина готовы на что угодно. Могут девушке, допустим личико бритвой располосовать… Э, да ты, кажется, побледнел, папаша.

— Па… па… па… па… — только и смог провякать Соломон Давидович. — Па-слушай…

— Нет, это ты послушай! На этой неделе к тебе явится этот вот парень, и ты выдашь ему ссуду столько, сколько он скажет и под такой процент, какой он согласится заплатить.

— Хорошо, — покорно сказал Соломон.

— Вы поедете назад к Мошэ, — сказал Тенгиз. — И пусть передаст этому ублюдку Мирзе, что если ему нравится эта лахудра, то пусть трахает ее сколько ему влезет. Никто его не осуждает — она красивая. Если он считает, что ее сиськи стоют жизни Дато… Пусть считает. Если наши старшие посчитают, что мы квиты — что ж, ради Бога. Я запишусь в кришнаиты и буду вести жизнь праведника, покуривая травку и повторяя миллион раз на дню: Харе-Кришна-Харе-Рама. Но дядя Мося пусть помнит мои слова: кто поднял руку на одного старого друга, не остановится перед тем, чтобы сожрать другого.

* * *

Олег и Айзенблюм посмотрели друг на друга, а затем встали и не говоря ни слова, вышли.

Когда дверь за ними закрылась, Тенгиз сказал:

— Фраэрман не глуп. Его так просто не проведешь.

— Никто и не пытается. — Тамаз откинулся назад в кресле. — Дай мне воды, пожалуйста, у меня что-то неважно с сердцем… Покалывает.

— Когда у грузина болит сердце, он пьет «Киндзмараули», — бросил ему с усмешкой Тенгиз и налил ему полный стакан вина.

— Насчет «Киндзмараули» согласен, — кивнул Тамаз, — но не того пойла, что делает твой второй дядя по матери.

* * *

Валико вернулся через час после того, как стемнело с хорошими новостями.

— Я видел Ованеса, он с нами. — Валико посмотрел на Тенгиза. — Купился на порошок. Он хочет пять процентов от следующей партии героина. И после устранения Мирзы хочет руководить продажей наркотиков для тебя. Короче, я его расколол — он наркоман со стажем. Но если его шеф об этом пронюхает — ему хана. Моисей не будет терпеть в своей банде наркомана. А герик тому нужен уже дозарезу.

Тенгиз подумал и кивнул:

— Мне все равно кто-то нужен для этого.

— Я дал ему наш телефон. Все, что он должен сделать, это дать нам знать, когда и где Мирза собирается напасть (он обязательно сообщит об этом Мосе, чтобы тот постарался оказаться подальше от этого места). И нам остается только ждать.

Именно в это время два человека проскользнули в ветхое полуразрушенное здание, расположенное на противоположной стороне улицы.

6-е апреля, вечер, окрестности Перовского шоссе

Абдул был высокий и худой, с короткой бородкой, второй, Фехри, был почти такой же высокий, но более плотный. На одной стороне его лица был ножевой шрам. Оба сели по-турецки на грязный пол у низкого окна и приоткрыли его. Оба были таджиками из числа наркокурьеров. После пары рейсов оба избрали себе ремесло менее хлопотное и работали грузчиками на рынке, но для каждого из них привычнее было глядеть на мир в прицел винтовки.

Через эту щель они могли видеть фасад здания напротив. Они были на верхнем этаже предназначенной на снос пятиэтажки. В комнате было темно, она освещалась только дневным светом, проникающим сквозь щели в фанере, которой были забиты окна. Время от времени Абдул доставал коробок с веществом, похожим на пластилин, папиросу «беломорканал», высыпал из папиросы табак на ладонь, добавлял туда «пластилин», перемешивал пальцем, а потом вновь начинал заталкивать табак с добавкой назад в папиросу. Делал он это мастерски, папироса получалась такая же плотно набитая, как и раньше, лишь спереди был узелок. После этого начинался ритуал, похожий на курение индейской трубки мира, но наполненный гораздо большим благоговением. Один из них глубоко затягивался папиросой, держа ее в обеих сложенных чашей ладонях. Он глубоко осмыслял совершенный им акт глотания дыма и выдыхал его в ладони друга, также сложенные чашей. Фехри жадно вдыхал этот дым и содрогался, предвкушая наслаждение, которое охватит и его после первой затяжки. Это происходило скоро. После еще двух затяжек, мастырка переходила к нему, и тогда уже Абдул начинал вдыхать благословенный дым.

Слегка отдохнув, оба достали из видавшей виды хозяйственной сумки по нескольку предметов, завернутых в тряпки, размотали их и извлекли несколько железяк. Из них они собрали каждый себе по автомату.

Абдул осмотрел каждое окно в автосервисе братьев Сулаквелидзе в полевой бинокль.

— Осторожничают… Все окна занавесками закрыты.

— От судьбы не убежишь… — сказал Фехри, — Не даром написан «мэктуб».

Каждый из них умел пользоваться оружием. Оба были профессионалами. Именно поэтому им и поручили эту работу.

Возможность долгого ожидания их не пугала. Напротив, оба давно уже не охотились на людей, и сделали бы это даже бесплатно. Награда же, объявленная Мирзой за убийство Тенгиза Марагулия делала их ожидание на редкость приятным занятием. И они были готовы к этому. Кроме сумки с автоматами, у них была сумка с лавашами и логманом, термос с горячим кок-чаем и предостаточно «пластилина».

Перед тем как браться за дело, машина хозяина (микроавтобус «Фольксваген-Каравелла») повозила их по району, дав им возможность познакомиться с окрестностями автосервиса и местом проведения операции. Искомый дом, предназначенный под снос, они сами выбрали, как самую удобную позицию для нападения.

Машина, на которой они приехали, была оставлена у строительного забора с дальней стороны здания. Оба, чтобы не встречаться с патрулями, охочими до парней азиатской внешности, шли по улице не более пяти метров, пока не скрылись в дыре в заборе. Они в своей работе предусмотрели все, кроме одного: другие люди, также тщательно осмотревшие район, избрали именно этот дом в качестве наилучшей позиции для защиты.

В окнах офиса появился свет. Абдул быстро схватил бинокль и навел его на человека, который шел к сейфу. Фехри принес автомат.

Абдул опустил бинокль и покачал головой.

— Не он.

Фехри опустил автомат. Они видели, как Тариел сел за стол и занялся делами.

— Поздновато работает.

— Угу. Как насчет чаю?

— Пожалуй. У нас его хватит на пару дней.

Фехри поднял термос, когда позади них открылась дверь. Он опустил термос и потянулся к автомату. Позади него Абдул уже вскинул автомат и передернул затвор.

Раздался выстрел и Фехри осыпало штукатуркой. Но Абдулу повезло меньше. Пуля пробила ему голову и он мертвым свалился на пол.

Фехри выронил свой автомат и высоко поднял руки вверх. Амиран и Важа вышли из тени. Важа был вооружен автоматом «стенр», а Амиран — ручным пулеметом.

— Идиоты! — с укоризной сказал он. — И вы думали, что сюда можно пройти незаметно?

Важа поднял кожаный хлыст. Фехри хотел защититься руками, но не успел. Хлыст до крови рассек ему большую часть лица. Фехри упал на пол, а Важа продолжал бить его. Спустя десять минут никто из видевших этого человека ранее не смог бы опознать его лицо, превратившееся в кровавую маску.

Часом позже Автандил повернул грузовик на улицу, проходящую мимо главного офиса фирма «Сабах», основного штаба торгового конгломерата империи Мирзы. Газон медленно проехал мимо здания, при этом двери фургона распахнулись, и изнутри вывалились две одинаковых коробки, сделанные из двух картонных ящиков из-под бананов обмотанных скочем. Два аккуратно запакованных в коробки трупа были доставлены к месту их недавнего отправления.

Грузовик уже исчез за поворотом. Охранники еще немного подождали, однако кто-то из-них решил, что это бомба и тогда вызвали саперов, те эвакуировали офис и окрестные здания. Вскоре прибыли пожарные машины и две санитарных. Собака-сапер явственно указывала на то, что в ящиках что-то не то, потом села и завыла на луну. Ждали саперного робота, который едва доехав до места, сломался. Тем временем программа «Завтречко» получила известие от телезрителей о большом столпотворении в районе Ордынки, и туда выехала съемочная бригада. Вся эта суета длилась до самого утра, пока наконец какой-то из солдат-саперов не решился вскрыть ящики ножом, и тогда в сотнях умов родился один-единственный и вполне закономерный вопрос: «А какой м…к решил, что здесь должна быть бомба?»

* * *

Мирза-ага разговаривал по телефону, в то время как Айзенблюм и Фраэрман-младший сидели и следили за ним.

Когда он закончил и повесил трубку, лицо его было мрачным и он казался совсем старым. Но когда он заговорил, голос его был сильным.

— Два этих ваших суперкиллера, которых мы послали к штабу Тенгиза, только что вернулись обратно. В охлажденном виде.

Остальные посмотрели на него и ничего не сказали.

В дверь постучали. Внутрь заглянул Аяз, женоподобный юноша с явно подкрашенными глазами.

— Вы приказали насчет обеда… Обед уже полчаса как на столе. Если не сядете сейчас, то его лучше выбросить.

Фраэрман посмотрел на Мирзу. Есть совершенно не хотелось.

— Идите поешьте, — устало сказал Мирза-ага. — Я приду вслед за вами, только сделаю еще один звонок.

Оставшись в комнате один, он закрыл дверь и постоял немного, прислушиваясь к сильному биению сердца. Он чувствовал себя неважно.

Подойдя к бару, он налил себе стаканчик настоящего коллекционного коньяка. Золотистая жидкость пробежала по жилам, как расплавленное золото. Биение сердца выровнялось. Он знал, что совершил непростительную ошибку. Никто не скажет ему об этом, но никто и не забудет. Когда делаешь дело, подобное этому, то заканчивать его нужно быстро. Вон как было с прошлыми хозяевами рынков. Восемь человек собрались на назначенную им сходку в загородном кафе, и на то, чтобы уладить с ними абсолютно все вопросы хватило двух минут времени и двух автоматных рожков. И хоть бы у кого повернулся язык сказать хоть слово против. Все приняли сделанное как совершившийся факт передела собственности.

Потом, конечно, будут неприятные слова, какие-то бабы в мечетях будут плевать ему в лицо, какого-то пятнадцатилетку с пистолетом отловят возле офиса (сынок одного из тех восьми, видно отомстить решил), да, неприятности еще будут, но как говорится, конец венчает дело! Объективно даже Дубовицкий признал, что объединение власти над рынками, ее централизация — все это послужило на пользу городу, его жителям. Санитария рынков улучшилась. Централизованное снабжение обеспечило бесперебойный завоз продуктов. Преступность снизилась. Нарушений паспортного режима стало меньше. Исчезли бабушки с семечками и деды с яблочками из своего сада, зато появился культурный торговец с голландскими яблоками и киви. Правда, цены на рынках возросли. Но тут уж ничего не поделаешь, экономическое положение в стране трудное. Вот и теперь, пристрели он этого щенка, и город избавится от опаснейшего уголовника. Однако быстро убрать Тенгиза он не смог, и в результате произошло то, чего не вернешь назад.

Он не осуждал Абдула и Фехри за то, что они не сумели убить Тенгиза. Такое бывает, когда действуешь чересчур поспешно. Однако он осуждал их за то, что они сами умудрились подставиться. Их глупая смерть и без того все осложнила.

Посылая этих двоих таджиков, которых братцы Сулаквелидзе вернули назад в сувенирной упаковке, он сделал последнюю попытку закончить дело быстро и без особого шума. Теперь Мирза-ага переключился на борьбу, в которой мог с большими шансами рассчитывать на успех, ибо всегда хорошо планировал ее.

Он больше не сердился на молодого Тенгиза, это даже уже не было личным делом, это была работа. Он включил камеру наблюдения за женской половиной дома.

Ну вот, мальчик упал и заплакал, а его никто не поднимает, бездельницы, будет кто из вас смотреть за ребенком или нет? Негритянка Джейн вошла в туалет и задрала юбки… Что это она даже не присядет? Что, так и будет делать это стоя? Фатима о чем-то шепчется с это старухой… Что у них может быть общего? Может о любовнике договариваются? Как его провести на женскую половину? Надо бы еще добавить микрофончиков.

А вот и эта тенгизовская подстилка. О чем это она разглагольствует перед хохлушкой и Нушабой? Ну-ка прибавим звук.

— Нет, я на вас тащусь, девки! — заявила Люда. — Какого хрена вы тут ловите?

— Это наша женская судьба, — сказала Нушаба, — он наш муж, отец наших детей, по мусульманскому закону…

— Девочки, в двадцать первом веке каждый человек живет по своему закону, как ему нравится. Нормальная женщина имеет право ходить в кафе и рестораны, на дискотеки, концерты, любить того мужчину, какого захочет, а если какой-то ревнивый хмырь начинает ее лупить за это, то она может его сдать в ментуру и навесить на него срок. А вы тут как в тюряге сидите. Воли не видите. А за что? Вы же ни хрена плохого в жизни не сделалb. Ну угораздило нас родиться без кишки на этом месте, так что же эти елдастые имеют право нас гноить, как Ленин буржуазию?

— Да, сама попробуй ему это сказать!

— И скажу! И еще как скажу! Надо же — хан хуинский!

Мирза-ага в ярости плюнул на экран. Явно эта кехпя[4] ему слишком дорого обошлась. У него уже не осталось абсолютно никаких чувств и к Люде, за исключением того, что он хотел быть уверенным, что когда-нибудь он ее сломает, как обломал всех этих… Слишком уж многих бед стоила ему эта авантюра.

Он не питал иллюзий, что сможет все уладить извинениями. Было очевидно, что клан Марагулия раскололся, и молодежь встали под знамена Тенгиза. И братья Сулаквелидзе окончательно решили на чьей они стороне. Было также очевидно, что они решили использовать его ошибку, чтобы свалить его.

Ну что же, значит так они решили и свою участь. Он также не мог оставить их в покое, независимо от того, правы они или нет. И все равно с мамой Реной стоит договориться. Если он позволит Тенгизу и «старшим» объединиться, столкновение будет слишком жестоким.

Он допивал коньяк, когда выработал тактику действия. Его сердце все еще продолжало биться чересчур быстро и в правой ноге ощущалась боль.

Главное, что он не должен оказаться в качестве просителя мира у семьи Марагулия. Это они должны прийти к нему, признать его власть и просить дружбы. Они же должны отдать приказ Тамазу не вмешиваться в борьбу Тенгиза.

Без помощи братьев Сулаквелидзе щенок Вано останется один и беспомощен. Когда это случится, Мирза-ага сможет заключить с ним мир, если только юноша открыто покажет свою покорность. Позднее, не раньше чем через год, с ним случится какое-нибудь несчастье, которое нельзя будет приписать ему, Мирзе, ни кому иному. Может быть, самолет разобьется. Или машина слетит в кювет. Так будет, но это произойдет не из-за какой-то там Люды, а потому что «мэктуб». Так написано. Он сам себе подписал приговор, когда пошел против Мирзы. Факт, что Мирза где-то ошибся сам, неправильно поступил, ничего не изменил. Он — король, султан, падишах. Короли не совершают ошибок. Это называется смена политического курса. Один из них должен будет исчезнуть, и это будет дерзкий мальчишка, которому не хватило мудрости признать собственное ничтожество перед лицом истинной силы и власти.

Мирза-ага встал и взял телефонную трубку, чтобы позвонить Мише Петроченкову (кличка Петруччо). Тот возглавлял в городе службу торгового рэкета. Он платил Мирза-аге определенный процент, получая взамен поддержку в политике и защиту от милиции.

Приветствие Миши по телефону было настороженным, что означало, что он уже слышал о неприятностях.

— Я хочу, чтобы ты приехал ко мне домой для беседы, Миша, — сказал Мирза-ага. — Прямо сейчас.

Последовало некоторое молчание.

— Хорошо. Приеду в течении часа.

Мирза положил трубку. Он был уверен что Петроченков будет сотрудничать за определенную плату. И он имел у себя на службе несколько охранных агентств и достаточно крепких парней, которым пристрелить кого бы то ни было составит одно удовольствие, а если за это еще и заплатят…

Но это была первая половина стратегии Мирзы. Вторая часть состояла в том чтобы сделать вид, что он отступил. Если они поверят этому, то окажутся неподготовленными, когда Мишкины парни ударят по их интересам.

Неожиданная атака будет иметь двойную пользу. Это даст почувствовать братьям Сулаквелидзе, что они уже не в безопасности.

Он уже присоединился к обедающим, когда доложили о приходе Мошэ Фраерамана и его зятя Сандро. Те вошли, поздоровались, и Мошэ, ни слова не говоря, выложил на стол фотографию, сделанную на ксероксе или хорошем лазерном принтере.

Мирза поднес ее к глазам, прикинул оценивающе и сказал:

— Не знаю, где это меня щелкнули. Может, журналюга какой скрытой камерой. Я вообще-то такого не люблю.

— Я не знаю, где тебя снимали, но знаю, где эту карточку нашли. В кармане у убитого в Ростове Гиви Пхакая. Можешь взглянуть и на оборот.

Мирза перевернул карточку. На обороте значилось корявым почерком «Палучатил»

— Это что значит?

— Это значит лишь то, что на тебя повесили попытку отнять у Вано трейлер с героином. Ростовские должны были его угнать, и ты у них его получить. Поэтому ты и значишься тут как «палучатил».

— Фигня какая-то, — Мирза вернул снимок. — Это явная подстава, причем грубо сработанная. Все знают, что я не занимаюсь наркотой. Мне хватает и легальных средств получения денег.

— И вообще, ни на каком героине не сделаешь таких денег, как на вагоне бананов, — вставил волоокий Аяз. — Мы их на базе берем по три рубля, а продаем по тридцать. Зырт[5] этот ваш Автандил или Тенгиз на своем товаре тысячу процентов в день делают.

— Слушай, не встревай в разговор! — заорал на него Мирза-ага. — Иди лучше чайник поставь!

С видом оскорбленной невинности Аяз удалился.

— Отдам-ка я эту карточку на экспертизу, — задумчиво сказал Мошэ. — Может, следаки что скажут.

— Что они скажут! До сих пор не в состоянии выйти на след убийцы Вано. Будь он жив, он бы своего ублюдка держал в руках!

«Н-да, — подумалось младшему Фраэрману, — был бы жив старый Вано, у тебя ты даже глаз не поднялся на девок его сынка посмотреть. Ходил бы ты смирнехонько и по воскресеньям к нему в Балашиху с торговыми отчетами ездил бы.»

— Я тебе так скажу, — Мирза рубанул рукой воздух. — раз этот молокосос эту липу везде разбрасывает, раз ящики с человеческими телами кидает, то ему надо культурно сиким-башка сделать… в значении «употребить». Где он сидит — все знают, туда надо роту «маски-шоу» и всех их передавить как тараканов. И я тебя прошу на эту тему с мэром переговорить. Хватит превращать краснознаменную столицу нашей родины в арену бандитских разборок, понимаешь!

— Я, собственно, и явился сюда лишь потому, что только что говорил с мэром, — Мошэ отложил нож и вилку и в упор выразительно посмотрел на Мирзу. — Он обещает, что если эти ваши разборки не прекратятся, он вообще все ваши диаспоры за 101-й километр выселит.

— Вот как? — усмехнулся Мирза-ага. — Но кто же тогда будет кормить этот благословенный небесами город и его вечно голодного мэра? Ладно. Тогда я уезжаю. Меня вообще не будет в городе. Где-то около недели. Я не знаю и знать не хочу, чем тут будут заниматься этот щенок и его дружки. Но предварительно я оставлю заявление в прокуратуру, где укажу, что жизни моей угрожает опасность и не стану скрывать, с чьей именно стороны.

* * *

Кавалькада джипов окружала бронированный «меседес» на всем протяжении Симферопольской трассы, пока та не пересекла «третьего кольца», гораздо хуже оборудованной и ветхой дороги, соединявшей в единое целое лучи расходившихся из Москвы трасс. Оттуда процессия на большой скорости двинулась в сторону Горьковского шоссе, прямой и хорошо оборудованной трассы, некогда именовавшейся Владимирским трактом.

Мирза очень кстати припомнил, что во Владимире вскоре должен вводиться в строй новый рынок, в котором львиная доля инвестиций принадлежала ему, а часть — Мошэ. Теперь появился повод навестить объект и заодно оживить знакомство с местными властями. В качестве наблюдателя от Мошэ тот направил своего зятя Сандро.

Тамаз Сулаквелидзе отошел от телефона, когда Валико вошел в комнату в задней части конторы.

— Это звонит Cандро. Мирза рванул во Владимир на открытие нового рынка и забрал всех с собой.

Валико удивился.

— Это не похоже на него.

— Он стареет, Валико. Чересчур стареет. Может быть, это первые признаки начинающегося маразма. Наверное посчитал, что со временем мы потеряем осторожность и он сможет повторить другую попытку. Но у него не будет для этого времени.

— Вот как? И что ты предлагаешь?

— Ты не понимаешь? Это отличная возможность решить все одним выстрелом. Мы должны начать первыми и прихлопнуть его там же.

Валико колебался. Он не любил спорить с братом.

— Хорошо ли это? Владимир — маленький городишко, где все друг у друга на виду. Мы не знаем ни тамошних раскладов, ни местной братвы

Тамаз откинулся в кресле и улыбнулся младшему брату.

— Значит, придется извиниться перед местной братвой. После смерти Мирзы. Я не думаю, конечно, что им понадобятся наши извинения. Но это не вернет его к жизни.

Валико сидел озабоченный.

— А если мы предположим, что это какой-то финт с его стороны? Я думаю, что Сандро за нас, но я не могу поклясться в этом.

Тамаз кивнул.

— Я считаю, что один из нас останется здесь охранять дом. Оставайся ты, если хочешь.

Валико покачал головой.

— Нет, я бывал во Владимире и видел его резиденцию пару лет назад. Помнишь? Я вообще служил под Владимиром, в Покрове и постоянно туда таскался в самоволки, так что знаю там все дыры. Кого мне взять с собой?

— Кого хочешь. Мирза берет с собой Вели, Алишку, Магомета. Сандро там вроде полномочного представителя Мошэ, который тоже вложил деньги в этот рынок.

Валико припомнил географию особняка Мирзы во Владимире, который в бытность его рядовым Советской Армии еще только начинали строить, и стал разрабатывать план операции.

— Я возьму Важу, Амирана, Нугзара и… Тенгиза. Оставшихся тебе достаточно?

— Вполне. Но, Валико, помни одно — не упусти его. Если ты быстро и без шума уберешь Мирзу, я смогу уладить все. Но если ты промахнешься и упустишь его, мы будем в настоящей заднице.

— Не беспокойся, — спокойно сказал Валико. — Мы не упустим его.

Вечер 8 апреля, окрестности Перовского шоссе

Поздним вечером грузовичок с платформой и краном-«рукой» подъехал к зданию автосервиса, везя на крюке очаровательную ярко-красную «хонду-цивик». Парень вышел из грузовичка и подошел к дверям сервиса.

— Ребята, к вам халтура подъехала! — сказал он и кулаком постучал в дверь.

— Какая еще халтура? — буркнул Тамаз, пристально глядя на незваных гостей в железное окошечко в воротах. — Мы не работаем.

В этот момент из грузовичка выскочила элегантная блондинка в умопомрачительном манто и кинулась к окошечку.

— Я вас очень прошу! Просто умоляю! Я взяла машину мужа покататься, и ночью мы ехали в одно место с… другом. А нас какой-то идиот ударил и помял крыло. А завтра возвращается мой муж и он… он будет ужасно расстроен, если увидит вмятину.

— Послушайте, девушка, мы сейчас временно не работаем.

— Но вы-то хотя бы на месте. Ну и где же вы мне прикажете искать другой автосервис в это время?

— Не знаю, это ваши проблемы.

— Я вам хорошо заплачу! — в отчаянии воскликнула женщина.

— Я сказал ни за какие деньги.

— Тысячу долларов.

— За одно крыло?

— Ну тысячу двести…

— Плюс покраска…

— Полторы…

— Кажется у вас еще и бампер отвалился…

— Две! — в отчаянии взвизгнула женщина.

Против такой суммы сердце Тамаза не могло устоять.

— Ладно, — сказал он, — оставьте машину перед воротами, мы ее сами загоним. Деньги сейчас. Всю сумму.

Он получил деньги и сунул в карман комбинезона. Послав ему пылкий воздушный поцелуй и договорившись о завтрашней встрече, дама села в кабину грузовичка и тот отъехал.

Тамаз велел ребятам загнать машину во двор, сам же пошел в контору и предался своему любимому занятию: сел пересчитывать деньги. Доллары приятно хрустели в руках. Правда когда он закончил, то внезапно обнаружил, что его пальцы испачканы зеленой краской. Он растерянно посмотрел на доллары. Бенджамин Франклин кисло улыбался ему с купюр. Физиономия его была явно потертой.

И в этот момент со двора ярко полыхнул взрыв…

В тот же вечер. Владимир, 23:42

Ночное небо над Владимиром было безоблачным и усеянным невероятным количеством звезд, каких никогда не увидишь в Москве или любом достаточно крупном городе. Полная луна освещала воду и небольшой особняк на берегу. Было очень тихо, только иногда можно было услышать редкую ночную птицу, музыку и смех веселящихся прямо у воды людей.

Дом Мирзы был выстроен из красного кирпича, походил на средневековый замок в миниатюре, и фасад его был повернут к пруду. Обратная сторона дома была отгорожена от дороги и леса высокой стеной.

Валико, ожидая, сидел в траве рядом с гаражом и время от времени посматривал в бинокль. Было 11 часов вечера. Мирза должен был прибыть прибыть полтора часа назад.

Тень Тенгиза упала на Валико. Он поигрывал пистолетом, поскольку ожидание действовало ему на нервы.

Нугзар и Амиран спрятались в тени с другой стороны гаража. Важа был вооружен своим любимым портативным автоматом, Нугзар — двумя пистолетами. Нугзар был среди кустов у калитки, готовый прийти на помощь с ручным пулеметом. Около дома с автоматом в засаде сидел Гоги.

Валико решил, что на сегодняшний вечер в общем-то все продумано. Он не видел возможности для Мирзы остаться в живых. Каждый, кто будет его сопровождать и попытается оказать сопротивление, будет убит прежде, чем сумеет вытащить оружие.

Но Мирза не появлялся.

Тенгиз повернул голову и посмотрел на Валико. Он не увидел его лица.

— У меня плохое предчувствие. Похоже, что он что-то пронюхал и не собирается возвращаться.

— Если его даже не будет, — прошептал в ответ Валико, — ничего страшного. Подумаешь, потратили время на приезд сюда и на возвращение.

Конечно, он знал и другое. Если Сандро вел двойную игру, то они могут сами угодить в ловушку. Но он предпочитал думать о других возможностях: Мирза мог остановиться в пути, чтобы повидать кое-кого из друзей, или же решил пообедать в городе, прежде чем приехать сюда. Причины задержки могли быть разные.

Звук приближающейся машины положил конец сомнениям. Валико поднял ствол своей винтовки и положил палец на спусковой крючок. Он услышал как машина остановилась у ворот и весь сжался как пружина, готовый к действию.

Неожиданно всю дорогу осветили слепящие столбы света. На большой скорости приближались два джипа «ленд-ровер» с включенным верхним светом. В их сиянии словно огромные мотыльки порхали летучие мыши. При их приближении поднялись автоматические ворота. Из второго джипа выскочил мужчина с автоматом и быстро осмотрелся по сторонам. Первый джип въехал в ворота. Если въедет и второй, то операцию можно было считать проваленной. И в этот момент в кармане куртки Валико зазвонил радиотелефон…

Не отдавая себе отчета в своих действиях, Валико машинально вынул из кармана куртки гранату, надел ее на подствольный гранатомет и вскинул винтовку.

Граната угодило прямиком под левое заднее колесо. Взрыв был такой силы, что джип подскочил на месте и упал прямо на ворота, выломав их. К тому времени, как он тяжело грохнулся возле джипа, въехавшего первым, Тенгиз, Валико и их маленькая армия уже вбегали во двор, поливая все вокруг себя свинцом. Влетая во двор, Валико перехватил растерянный взгляд мальчика Гоги, который ничего не соображая в происходящем, съежился, как и сидел в кустах. Валико выволок его наружу за шкирку и толкнул вперед.

— Иди, воюй! — распорядился он. — Если сейчас не научишься, всю жизнь прятаться будешь. На рожон не лезь, но и лицо в штаны не прячь.

К тому времени, как у подорванного им джипа взорвался бензобак (а на это ушло секунд десять), нападавшие уже завладели первым этажом и пробивались на второй. В глубине помещения гулко тарахтел ручной пулемет Амирана.

Какой-то человек попытался забраться под веранду, но Валико ухватил его за ногу и выволок наружу. Затем рывком за шиворот поставил его на ноги. Перед ним, весь трясясь, стоял Сандро.

— Ах ты, мерзкий прихвостень, — Валико передернул затвор винтовки.

— Послушай, я ничего никому плохого не делал! — закричал племянник покойного Вано. — Послушай, я же не виноват, что дядя меня женил на дочке Мошэ! А кроме того, наши «старшие» с ним не ссорились. Это вы против него и Мирзы ополчились. А он, кстати, лично против тебя ничего не имеет.

— Где Мирза?

— Он в больнице! — закричал Сандро. — У него случился приступ как раз, когда мы прибыли на рынок. Сердечный приступ!

— Сердечный приступ… — мягко проговорил Валико, изучая его. И решил, что тот не врет. — Говоришь, сердечный приступ?

— Ну… Наверное. Я в точности не знаю. Он был без сознания, когда мы привезли его туда.

Валико переглянулся с подошедшим к нему и слышавшим весь их разговор Тенгизом, и тот с внезапной надеждой подумал, что приступ вполне может оказаться смертельным.

— В какой он больнице? Говори адрес.

— Батоно Тенгиз, — всхлипнул Сандро, — я ровным счетом ничего не знаю. Я понятия не имею, куда его увезли. Нам сказали, чтобы мы все в доме подготовили к его приезду.

— Ну что же, — повеселел Тенгиз, — мы устроим ему хорошую встречу.

— Не делай глупости, — отрезал Валико, быстро уходим. — Через две минуты здесь соберется вся ментура Владимирской области. Кстати, здесь расквартирована целая дивизия МВД. Давай побыстрее смываться.

Выехав с дачи Мирзы, которая спустя несколько минут полыхала, забросанная зажигательными гранатами, Валико не проехал и трехсот метров, как завидел впереди проблески мигалок и услышал уханье сирены. Он мигом свернул в подвернувшуюся улочку и, погасив фары, подкатил к площади перед вокзалом.

— Так, мужики, все оружие по сумкам и за мной.

— Куда?

— На электричку. Теперь все дороги отсюда до Москвы м в люббую другую сторону будут перекрыты.

— Послушай, — возмутился Тенгиз, — я дожил до 25 лет, и до сих пор не знаю как выглядит электричка, не то, чтобы ездить в ней. Это транспорт для русских крестьян.

— Слушай, твой дедушка на ишаке ездил, и не считал это для себя зазорным.

И вся команда, ничуть не пострадавшая во время кратковременного боя, направилась к приближавшемуся ночному поезду. Между тем в городе и области был введен план «Перехват», и счастлив был тот шофер, чья машина находилась поблизости от родного дома, ибо до утра на Горьковском шоссе скопилась огромная пробка в оба конца, у каждого находившегося в машинах любого вида, легковых и грузовых, проверяли паспорта, сообщали данные в центральный компьютер и снимали отпечатки пальцев. Если же у кого при себе случайно не оказывалось паспорта, его немедленно препровождали в ближайшее отделение милиции до выяснения личности.

Между тем тревожные слухи коснулись и дорожной милиции. На электропоездах были введены усиленные наряды милиции. И когда по поезду побежали люди с искаженными страхом лицами, Валико понял, что грядет патруль или контролеры. В этот момент в поезд вошли человек десять-двенадцать цыганок, все как одни в черных кожаных куртках и длинных цветастых юбках, в коричневых пуховых платках на головах, почти у каждой на руках был ребенок. Они ехали в ночь, чтобы застать раннюю утреннюю толпу приезжих на Курском вокзале и напопрошайничать денег. Большая их часть согнала пассажиров с двух параллельно стоящих сидений и расселась, еще две или стали ходить по вагонам и нагло требовать денег. При виде их люди отворачивались.

— Кто со мной не пойдет, тот не мужчина, — скомандовал Валико и его маленькая армия поднялась следом за ним.

Подойдя к цыганкам, Валико указал Амирану на верхнюю полку и тот закинул туда сумку с оружием. Валико подсел к самой старшей и заявил, что его друга бросила девушка, и ему нужен совет, любит она его хоть немного или нет.

Дама лет пятидесяти немедленно подвинулась и принялась рассматривать руку Тенгиза. Между тем и остальные женщины подвинулись, позволив мужчинам сесть рядом и принялись «выцыганивать» деньги, кто начав гадать, кто обещая спасение от всех болезней и бед, кто предлагая за гроши купить мужнин перстень из самоварного золота.

Поэтому появившиеся контролеры в сопровождении десяти солдат внутренних войск с автоматами не обратили на ораву цыган ровным счетом никакого внимания и даже не стали проверять у них билеты, памятуя, как в прошлом году у чересчур настырной смены цыганята выкрали компостеры и, главное, всю сумму собранных за день штрафов.

Лишь один из солдат, окидывая вагон прощальным взглядом, заметил, что эти цыгане могут позволить себе таскаться с сотовыми телефонами.

Между тем сотовый телефон опять зазвонил у Валико. Он поднес его к уху и с посеревшим лицом выслушал сообщение Гурама о том, что их автосервис взорван. Тамаз ранен. Трое ребят погибли.

— Ладно, — хрипло проговорил он. — всем надо разъехаться и затаиться. Спрячьте Тамаза. Я приеду через час.

Между тем проснулась старая цыганка, дремавшая в углу, и ее дочь, лет пятидесяти, попросила ту погадать Валико на счастье.

— Какое еще счастье может быть у лихого человека? — проскрипела та. — Только убить кого или ограбить. Девочки, с кем вы связались? Они же ночные волки, у каждого ствол в кармане и свежая кровь на руках.

Цыганки тут же повскакивали с мест и, собрав детей, поспешили подальше от бригады.

9-е апреля. Москва. Новослободская улица, 11:33

C самых юных лет Леночка Фраэрман не знала отказу ни в чем. В малолетстве у нее были полные наборы кукол Барби, с возрастом у нее появилась первая в столице дубленка, затем самые лучшие джинсы, которые тогда стоили две инженерские зарплаты. Она настолько привыкла к окружавшей ее роскоши, и к тому, что у нее одна из самых лучших квартир, превосходная обстановка, каждый год новая машина, новый курорт, новые бриллианты, что совершенно искренне считала себя несчастнейшей женщиной на Земле. За папины деньги в этом мире можно было купить все, кроме одного и самого для нее главного — мужчины, который мог бы ее удовлетворить. С подростковой поры познав все прелести плотской любви и сделав в 15 лет аборт, она была больше не в состоянии зачать ребенка, но с годами темперамент ее не утихомирился, а еще более развился. К сорока годам она из пухленькой резвушки превратилась в упитанную даму рубенсовских форм и без каких-либо нравственных устоев.

В момент, когда зазвонил телефон, Елена Моисеевна находилась верхом на мужчине в супружеской кровати, и, обратившись лицом к его ногам, делала ему то, что ее муж, Сандро в минуты фривольности называл «игрой на кларнете». И хоть ее сегодняшний партнер устал после первых двух раз, но уже начал чувствовать желание снова. Он не очень помогал этому, поскольку про Лену ходили слухи, что она в состоянии возбудить даже покойника. Она делала все, что знала, а знала она много.

Все вокруг говорили, что дочь Фраэрмана — нимфоманка. Она, без сомнения, была сексуальным агрессором. И у нее никогда не было недостатка в жертвах. В свои 40 лет она обладала маленьким девичьим лицом, пышной фигурой и интеллектом двухлетнего ребенка.

Обнаженная, она вся изогнулась, и все ее прелести были особенно выразительны. Но мужчина, над которым она трудилась, уже достаточно насладился ею.

Он застонал, когда ее пальцы сильно поцарапали его кожу.

В этот миг зазвонил телефон. Он звонил с минуту подряд или больше. Вначале не обратив на него внимания, Лена затем посмотрела на трезвонившую трубку с ненавистью.

— Хорош тебе, Ленок, — подал голос мужчина, — дай мне отдохнуть хоть часик. Или возьми его, или отруби на хрен. Задолбал. — Его голос, доносившийся из-под ее объемистых ягодиц, звучал глухо и недовольно.

Схватив трубку, она яростно рявкнула: «Да!»

Невозмутимый голос отца на другом конце города остудил ее ярость.

— Сандро дома? — осведомился Моисей Лазаревич.

— А чего ради он должен быть дома? Ты же сам услал его куда-то к черту на кулички.

— Это — то да, но он уже должен был давно вернуться.

— Возможно, он пошел к своим грузинам жрать шашлыки и пэть пэсни-да! — последние слова она невольно произнесла с кавказским акцентом. — Наш дом для него не больше, чем общага! Чем реже он тут появляется, тем лучше!

Она с тоской созерцала как эрекция покидает предмет ее стараний, и как инструмент страсти и наслаждения прямо на глазах у нее превращается в крохотный мочепроводящий отросток… Взяв его в руку, она начала его массировать, чтобы понемногу возвратить к лучшей жизни.

— Когда он появится, пусть немедленно позвонит мне…

— Папа, ты прекрасно знаешь номер его трубки, поставь на автодозвон, и как только он поя… — Внезапно, подняв глаза, она увидела, что предмет их беседы в порванном пиджаке, с перемазанным сажей лицом и всклокоченными волосами стоит у двери и смотрит на нее во все глаза. Такого взгляда она у мужа еще не видела. Как она позже рассказывала подругам: «Девчонки, раньше я считала преувеличением выражения типа, у него были квадратные глаза. Тут я поняла, что это выражение даже слабое — они у него были кубические!»

Впрочем, в тот момент настроение у нее было отнюдь не фривольное. Взвизгнув, «Не надо, Сандро, это вовсе не то, что ты думаешь!» — она кошкой сиганула под стол, а ее муж, рывком выдернув из брюк ремень, мигом намотал его на ладонь и огрел ее по всем правилам армейской науки, затем замахнулся на мужчину и обомлел. Он прекрасно знал Армена Орбеляна. Профессиональный сутенер, он поставлял первоклассных девушек для борделя Эсмиры Меновазян. Но самым паршивым было то, что они были друзьями и не раз выручали друг друга в разных делах. Впрочем, в некоторых делах помощи Армена никто не спрашивал.

Орбелян отступил к стене, держа перед собой брюки и трясясь, как осиновый листок.

— Сандро! — закричал он, — это не то, что тебе кажется…

Сандро засмеялся и посмотрел на него так, что заставил Орбеляна сжаться.

— Я ничего не мог сделать, Сандро! — пытался объясниться тот. — Это все она…

— Замолчи, Армен! — сказала Лена, уже успев натянуть на себя халатик и даже махнув щеткой по взъерошенным волосам, — я ведь говорила тебе, что беспокоиться нечего. Сандро очень понятливый муж. — Она улыбнулась Сандро, и грозно сдвинула брови, став вдруг ужасно похожей на своего отца Моисея Лазаревича. — Не так ли, дорогой?

Во взгляде ее Сандро прочел прозрачное обещание всех репрессий и кар, какие только могут свалиться на него, если он посмеет обидеть дочку великого мэтра. Но в эту ночь его уже взрывали, в него стреляли, держали на прицеле и допрашивали в ментовке. Чего ему было еще бояться в этой жизни.

— Иди в ванную и оденься, — спокойно сказал Сандро Орбеляну. — Закрой дверь и сиди там, пока я не позову.

— Все будет так, как ты захочешь, Сандро. Все, что ты скажешь. — Орбелян схватил одежду и убежал в ванную.

Когда за ним закрылась дверь, Сандро снова посмотрел на жену. Улыбка все еще держалась на ее сочных губах.

— Ты должен понимать, что у нас, женщин, такие же права, как и у мужчин. — Объяснила она, присев на пуфик и закурив. — В конце концов, я и от тебя не требую клятвы на верность на крови, но и ты должен сознавать, что мы оба с тобой вполне взрослые мальчики-девочки и каждый из нас имеет право на личную жизнь. И к тому же меня выдали за тебя не по любви, так что ломать трагедию нечего…

Глядя на себя в трюмо, она стала привычным движением обрабатывать уже увядающие шею и грудь пуховкой. Пудра розовыми пятнами оставалась на потной коже.

— Ты достаточно получил от моего папы и денег, и вещей, и вообще, благодаря родству с нами ты из шашлычника превратился в…

А вот этого ей говорить не следовало, поскольку, в молодости Сандро и впрямь был шашлычником в придорожной кафешке. А что тут такого? Ну да, вместо того, чтобы он мотался без дела, отец его на лето поставил поработать с мангалом. Теперь это превратилось в его крест, все вокруг знают, что никто лучше него не жарит шашлыков, так что ему теперь из года в год приходится обслуживать все пикники тестя.

Он подошел к ней сзади и ударил ее. Оплеуха прозвенела как выстрел. Елена Моисеевна свалилась с пуфика и схватилась за щеку. Краска обиды, боли и гнева залила ее лицо.

— Ты — гнида! — взвизгнула она. — Пес бешеный! Я предупреждала, чтобы ты никогда не смел ко мне прикасаться. Ты знаешь, что теперь сделает с тобой мой…

— Твой папа мне уже ничего не сделает! — прорычал Сандро. Он подошел к ней, схватил ее за волосы и поднял. Она обеими руками пыталась освободить волосы. Сандро отвел назад свое колено и ударил им ее в живот. Она упала на колени, пригнувшись так, что ее лоб почти касался пола. Сандро сильно ударил ее по бедрам. Она застонала и упала на пол. Он схватил ее за запястье, подтянул к себе и ударил по лицу. Она на четвереньках попыталась уползти от него.

— Не надо, Сандро! — рыдала она, — Пожалуйста, не надо!

Он избивал ее медленно и методично, используя обе руки. Голова ее моталась из стороны в сторону. Но стоны и просьбы о помощи не трогали его.

Избиение продолжалось целых десять минут. Потом Сандро подошел к двери ванной и сказал:

— Теперь можешь выходить.

Там никто не пошевелился. Сандро открыл дверь и заглянул. Армен Орбелян сидел полностью одетый на унитазе, глядя на него со страхом.

— Выходи. Я не буду тебя бить. Не сейчас. Но если ты еще разик поднимешь на нее взгляд или еще что-нибудь, я тебя просто убью.

— Не буду, Сандро, — каялся Орбелян.

Бочком он выбрался из ванной и взглянул на Лену. Она лежала, согнувшись на полу. Оба глаза ее почти полностью заплыли, обе щеки были красными.

Орбелян буквально вылетел из квартиры. Сандро снова подошел к жене и ударил ее в бок. Она перевернулась на спину, не делая попыток защититься.

Сандро взглянул на нее с удовлетворением.

— Это еще ничего, милая. В следующий раз, когда ты попытаешься вякнуть еще хоть одно слово против меня, я выбью тебе все зубы. Не волнуйся, папа все вставит.

— Быстрее! Плевать на светофоры! — кричал Моисей Лазаревич своему шоферу. В его ушах до сих пор стоял отчаянный и испуганный вопль дочери: «Не надо Сандро!»

Угораздило же его выдать дочь за дикаря-шашлычника, будь он трижды неладен… Хотя в те годы породниться с самим Вано Марагулия считалось большой честью и гарантией абсолютной безопасности на веки вечные. Благодаря этому родству многие тягостные вопросы решились как-то сами собой. Кредиторы моментально соглашались не напоминать о долгах, должники стремились возвратить все долги с избытком, администраторы не только перестали обманывать его, но и сами сообщали, как и где можно сэкономить рублик-другой.

В элитном доме с вечно движущимися телекамерами, с охраной и лифтером все знали Моисея Лазаревича. Весь дрожа от нетерпения он взбежал на второй этаж и с кулаками обрушился на дверь красного дерева, задребезжал звонок. Он прислушался. Из-за двери донесся крик его дочери. Он позвал ее, но ему никто не отзывался.

— Ну, что вы встали, идиоты! — закричал Моисей Лазаревич своей охране. — Выбивайте дверь! Живо!

Двое дюжих громил глянули друг на друга и качнулись одновременно сначала назад, затем вперед и навалились на дверь. В доме, находившемся под круглосуточной охраной, куда даже рекламную листовочку не могли подсунуть без ведома охраны, предосторожности типа металлических дверей были излишни, поэтому Сандро в свое время вполне удовлетворился испанской, из благородного дерева с изящной резьбой. Она сослужила ему плохую службу, поскольку вылетела после первого же напора «секьюрити».

Моисей Лазаревич вместе с охраной вбежал в квартиру, когда из комнаты послышался еще один истошный крик. И лишь вбежав в комнату, сжимая в руках пистолет, он воочию убедился в том, что его зять в состоянии исполнить свой супружеский долг, не прибегая к посторонней помощи. Именно этим он и занимался, находясь позади его дочери, которая, стоя перед ним на четвереньках, издавала вопли, сравнимые с арией мартовской кошки.

— Папа! Какого черта! — запищала Лена, увидев его, но Моисей Лазаревич, не в силах успокоиться, приблизился к зятю и нанес ему сокрушительный удар правой в челюсть.

— Одевайся! — велел он дочери и обернулся к охранникам. Но те предусмотрительно выскочили из квартиры и, стоя на лестничной клетке, рыдали от плохо сдерживаемого хохота.

Когда Сандро, уже одетый и злой, как только может злиться мужчина, застигнутый в его положении, вышел на кухню, Моисей Лазаревич положил руку ему на плечо и сказал:

— Извини меня, пожалуйста, за это сцену. Но мне просто показалось, что ты бьешь мою дочь. И если бы я застал тебя за этим занятием, то просто пристрелил бы тебя на месте.

— Ну вы уж скажете, папа… — побагровел Сандро.

— Вот такой уж я нерадивый отец. Но я приехал не за тем, чтобы тебя пугать. Дело в другом: Мирза-ага — умер.

— Как умер? — изумался Сандро.

— Очень просто. Как умирают все люди. Он же при тебе еще угодил в больницу.

— Ну угодил… — подтвердил Сандро. — Но это ничего не значит. Ему там даже вроде бы лучше стало.

— А потом поплохело. Мне только что позвонили. Тело везут сюда, в мечети состоится прощание и сегодня же до захода солнца его по их обычаю должны похоронить. Мусульмане в этом вопросе чрезвычайно торопливы. Езжай к маме Рене и скажи, что перед смертью Мирза-ага просил у нее и всего ее дома прощения.

15:20, Москва, 52-й километр Рублевское шоссе

Смерть Мирзы-ага, известие о которой принес Сандро, произвела сильное впечатление на Рену и ее домочадцев. С одной стороны, ее нельзя было считать поводом для примирения, но с другой таким образом устранялась последняя преграда на пути к прочному миру. Кто бы ни занял место Мирзы, он не станет продолжать кровавые разборки.

Именно поэтому, мама Рена приняла решение отправиться на похороны и велела подать «мерседес» к подъезду.

Она выехала в сопровождении сестры и двоих ее детей. Их сопровождали два джипа с охраной, которую возглавлял Анзор. На автомобили поставили проблесковые маячки, чтобы никто не посмел останавливать их. Когда процессия выезжала из загородного дома Марагулия на трассу, никто из охранников не обратил внимания на стоявший у обочины трассы «камаз» с откинутым задним бортом, внутри которого лежали ранние узбекские дыни. Один из двоих торговцев, проводив кавалькаду взглядом, поднес к уху радиотелефон.

Спустя две минуты «камаз» двинулся с места и проследовал за процессией, предусмотрительно держась в отдалении, не пытаясь нагнать, но и не отставая. И лишь когда поступил сигнал о приближении основной ударной силы, водитель дал по газам и стал стремительно приближаться к последнему джипу сопровождения.

Десятиметровая фура с двадцатифутовым контейнером и надписью «Сведиш карго» по всей длине контейнера неслась навстречу процессии. Благодаря «мигалкам» различить процессию можно было за пару километров до ее приближения. Хороший водитель может предсказать поведение автомобиля в любой ситуации. И хотя угнанная фура была чужой, но «вольво» хорошо слушалась руля, контейнер был пуст, а Юнус Гаджиев всю жизнь был шофером-дальнорейсовиком, гонял фирменные машины по Европе и прекрасно знал, чего ожидать от машины при любом повороте руля и при любой скорости. Поэтому, когда он кинул свою машину влево, на встречную полосу, а потом резко вывернул руль вправо, машина сделала то, что и было им задумано, а именно: перегородила всю проезжую часть шоссе поперек, мгновенно образовав на пути кавалькады несокрушимый барьер, который невозможно было ни объехать, ни уклониться от встречи с ним, ибо он занимал всю проезжую часть шоссе..

И «мерседес» с двумя женщинами и двумя детьми влетел прямиком под фуру, лишившись всей верхней части кузова. Мчавшийся следом за ним джип успел повернуть, и на большой скорости влепился в фуру боком. Но джип, шедший последним, резко затормозил у самого места происшествия, однако «камаз» с дынями догнал его и ударил в корму с такой силой, что джип улетел с дороги в кювет, который именно в том месте оказался на редкость глубоким.

Буквально через две минуты на месте оказалась автоинспекция, в воздух поднялся спецвертолет, к месту трагедии устремились все оказавшиеся поблизости машины «скорой помощи». Однако водитель фуры и двое торговцев дынями без лишней спешки пересели в подъехавшую видавшую виды «волгу» и скрылись в неизвестном направлении.

В тот же день, Москва, Проспект мира. 17:00

Народа в мечети было много, но Моисей Лазаревич не видел знакомых лиц. «Интересно, а вдруг они в мечетях не отпевают своих покойников? — подумалось ему. — Чего ради я тогда сюда приперся?»

Однако Рамиз Имамвердиев, правая рука Мирзы по игорному бизнесу и всем остальным делам, ясно сказал, что они будут ждать его в этой мечети, и по голосу чувствовалось, что настроен он был вполне серьезно

Подошедший к нему юноша в тюбетейке пригласил Моисея Лазаревича в боковую пристройку к мечети… Он поднялся по лестнице и… встретился лицом к лицу с самим Мирзой, явно не производившим впечатления выходца с того света.

Фраэрман обнял друга и прослезился.

–

Ты не должен был так поступать со мной, Мирза. Я думал, ты… — он не смог закончить.

— Я вполне здоров, — сказал ему Мирза.

Но выглядел он не совсем здоровым, хотя голос его был сильным, как всегда, и самоуверенным. Мося посмотрел на него.

— Что ты думаешь теперь делать?

— Думаю? Я ни о чем не думаю. Я просто уничтожу этих негодяев раньше, чем они подумают прислать мне венок на похороны.

Рамиз засмеялся.

— Они, я думаю, будут очень удивлены. Они считают, что ты еще в морге.

Мирза улыбнулся, но его улыбка была неприятной.

— Скоро они узнают, что я воскрес, — сказал он, — и это будет последней новостью, какую они узнают.

Комнатушка муллы было полностью переоборудована под штаб. Была поставлена мини-АТС, стоял компьютер и спутниковый телефон. Несколько человек в наушниках вели переговоры.

«Разумеется, — подумал Мошэ. — Кому принадлежит связь, тому принадлежит мир. Уже вторую мировую называли войной информаций. В отличие от меня, Мирза сильнее, злобнее, агрессивнее, он ни на секунду не остановится перед тем, чтобы уничтожить мешающего ему человека. Поэтому именно он решил подмять весь город под себя, и у него это получится. Ты же, Мося, слишком мягок, доверчив, интеллигентен, деликатен, ты — человек искусства, а не фомки и кастета, как говорится, «it’s my way»[6], слова из популярной песни американского певца Фрэнка Синатры.

— Что ты сказал? — спросил он, не поняв вопроса, с которым обратился к нему Мирза.

— Я говорю: позвони младшему Марагулия и попроси его сейчас же приехать в ресторан Сулико. При этом вовсе необязательно говорить, что я жив.

— Послушай, Тенгиз — сын моего покойного друга, он мне как родной!

— Вот и реши, кто из нас тебе роднее.

В тот же день, Каширское шоссе, 17:00

Тамаз Сулаквелидзе сидел за обедом в середине дня в своем доме с Тенгизом и Нугзаром, когда им позвонил Моисей Лазаревич.

Дети Тамаза были в школе. Жена его мыла посуду и вытирала тарелки. Несмотря на то, что его контузило при взрыве, Тамаз отказался ложиться в больницу и был доволен, что снова может обедать дома. Это не означало, что братья Сулаквелидзе перестали быть осторожными, но разгром во Владимире был столь внушительным, что теперь вряд ли кто мог сомневаться в победе Тенгиза. И первой ласточкой стал, разумеется Мошэ. Старый лис, он по телефону рассыпался в комплиментах и все представил так, словно с самого начала не сомневался в победе молодого человека.

Когда зазвонил телефон, Тамаз вышел из-за стола и взял трубку. Он послушал немного и посмотрел на жену. Та не сказав ни слова, вышла из комнаты. Ему не хотелось посвящать ее в свои дела.

Мошэ говорил громко и возбужденно и Тамаз не осуждал его, когда услышал, что он говорит.

— Так вот, ребята, я был у Сулико, завтракал, когда старикан сам подошел ко мне. Он беспокоился, как теперь сложится расклад сил. В этот момент подошел один из его официантов и сказал, что по радио передают, что Мирза скончался в больнице.

— Что?

— Он принес радиоприемник и я своими ушами услышал, что Агакиши Мирзаджанов умер в результате сердечного приступа.

— Будь я проклят… — пробормотал Тамаз, подавая трубку Тенгизу.

— Это точно? — выкрикнул молодой человек. — Что с ним случилось?

— Что? Говорят, сердце. Так-то вот, сынок, придет время, и ты узнаешь что это такое…

— Ну хорошо, я ему отходняк закажу, — усмехнулся Тенгиз.

— Погоди, Тенгиз, Сулико готов перейти к вам под крышу со всеми своими людьми. Он считает, что только ты можешь его поддержать. Как тебе это нравится? Ты понимаешь?

— Это хорошо, — ответил Тамаз.

Старик Сулико, кроме того, что имел ресторан, столовую, ночной клуб и магазин, был еще и негласным барометром, выразителем мнения большинства. Если он переходил под крышу Тенгиза, значит он признавал главенство сына Вано во всех делах семьи. Того же следовало ожидать от остальных жертв цивилизованного рэкета. Это означало, что финансовые рычаги переходят в руки Тенгиза. И милым дядюшкам Зурабу, Анзору Автандилу — придется волей-неволей с этим смириться. Не будут же они ополчаться против наследника Вано? Это означало еще и гораздо более важное событие. В скором времени и Мурадяну, и всем остальным придется признать его главенство.

— Разумеется, — говорил Мошэ, — этот вопрос он хочет обговорить лично с тобой.

— Он там?

— Да… Я звоню из кабака. Он сейчас в баре.

— Позови его.

— Подожди немного.

Тенгиз нетерпеливо ждал, ничего не говоря друзьям.

Сулико подошел к телефону и говорил, явно нервничая, что, в общем-то, было естественно.

— Я думаю, Тамаз, может быть, Мошэ кое-что преувеличил. Я ничего не скажу определенно, пока не переговорю с тобой, Валико и Тамазом. Я имею ввиду, что если вы идете к главенству в городе, я хотел бы быть с вами. Но ведь я имею право это услышать прямо от вас. Можете ли вы защитить меня, если я отойду от вашего дяди и стану платить деньга вам? И насколько? И еще, если я перейду к вам сейчас, я не смогу платить вам столько, сколько платил весь последний год. В наши дни штука баксов в месяц — это слишком большая сумма при наших оборотах.

— Мы можем поговорить об этом, — сказал Тенгиз. — Почему бы тебе не приехать сейчас к Тамазу и мы обо всем обстоятельно переговорим?

— Я не могу приехать к вам, — сказал Сулико. — Ребята боюсь, что кто-то из старших пронюхает, что я перекинулся к вам. Они еще могут следить за твоей территорией. Увидят меня в вашем районе и поймут, что я собираюсь делать. А мне в общем-то не климатит быть первой ласточкой. Может, лучше ты приедешь ко мне в ресторан? Сейчас посетителей почти нет и…

— У меня те же соображения, — ответил Тамаз. Он подумал о встрече в нейтральном месте. — Вот что я тебе скажу, Сулико. Ты знаешь эту дурную столовку на Комсомольской — «Америкен Картошка»?

— Да, знаю.

— Встретимся там через час?

Сулико колебался.

— А как с этими твоими братцами — Тамазом и этим твои шофером? Я хочу быть уверенным, что вы все трое согласны с этим и они не переметнутся к Анзору и Автандилу.

— Мы все будем там, — сказал Тамаз, — ровно через полтора часа. Подожди, а ты твердо уверен в том, что Мирза умер?

— Я не знаю, по радио передавали…

Тенгиз повесил трубку и посмотрел на Тамаза и Нугзара.

— Кто-нибудь знает где Валико?

Тенгиз покачал головой. Нугзар ответил:

— Он говорил мне, что ему пора отвести душу с какой-нибудь девицей.

Тамаз вздохнул и покачал головой.

— Мой братец еще мальчишка, — Но он не был по-настоящему расстроен. Сулико прекрасно знал, что он имеет полное право говорить за своего брата.

Тенгиз быстро пересказал друзьям содержание своей беседы. Нугзар засмеялся от удовольствия.

— Старик Сулико — это только первая ласточка, Тенгизик. Посмотришь, как с завтрашнего дня все они побегут к тебе.

Но Тамаз был обеспокоен.

— Может, это ловушка?

— Чтобы Сулико соврал мне? В его возрасте? — Тенгиз покачал головой. — Он знает, чем обязан нашей семье. Без нас его давно бы с потрохами сожрали. Но это не значит, — добавил он, — что мы не проявим осторожности.

Он посмотрел на Нугзара.

— Поезжай в «Картошку» прямо сейчас и осмотрись. Если заметишь что-нибудь подозрительное, тут же звони мне. Если ты не позвонишь, я позвоню тебе за пять минут до того, как мы выедем.

Тенгиз бегло кивнул и вышел.

— Пойдем, подберем для нас машину и, может быть, вторую, для ребят.

— У нас же есть еще полтора часа, — сказал Тамаз.

— Я хочу приехать на четверть часа раньше.

Голубой «самурай» выехал из гаража через двадцать минут. Нугзар сидел на заднем сиденье. У него был с собой автомат, казавшийся почти незаметным под кожаной курткой.

Москва, Комсомольская площадь, 18:50

Ни одна столовка в мире не могла выглядеть более мирной, чем «Америкен Картошка» в половине второго дня. В свое время очереди жаждущих пообедать растягивались от дверей кафе до полусотни метров. Но с тех пор, как справа от него открылся «Макдоналдс», а слева «Русское бистро» число посетителей кафе снизилось почти до нуля, ибо стремительно упало число потребителей холодных пельменей с прогорклым маслом в пользу пожирателей гамбургеров и пирожков… Сиденья за стойкой буфета, были пусты, а одно было занято водителем автобуса, который только что вошел выпить чашку кафе.

Когда зазвенел его мобильный телефон, Нугзар взял трубку и сказал:

— Ес — обэ-ха-эс-эс! Столовая «Америкен Картошка» слушает. Ваш заказ готов, сэр! С вас пять тысяч девятьсот девяносто долларов, сэр! Да… Нет, все чисто. — Он сунул трубку в карман и снова сел за стойку.

Водитель автобуса допил кофе и спросил:

— Где у вас туалет?

Буфетчик показал на дверь. Шофер прошел в туалет и закрыл за собой дверь.

Входная дверь столовой открылась. Нугзар взглянул на вошедшего и разинул рот — это был один из боевиков Мирзы — Имран Велиев.

Нугзар вскочил с места и потянулся под куртку. В это мгновение водитель автобуса вышел из туалета позади него и в упор выстрелил ему в спину из пистолета. Нугзар свалился на пол.

Имран достал пистолет ТТ, длинноствольный из-за наверченного глушителя, прижал его к голове Нугзара и нажал на курок. Сильного звука не было, но было ясно, что работа сделана.

Имран поднял глаза и встретился с перепуганными глазами буфетчика. Тот положил обе руки на стойку, чтобы не упасть. Велиев показал ему пистолетом направление движения:

— А теперь ты иди в туалет.

На шатающихся ногах буфетчик вышел из-за стойки и скрылся в туалете.

— Сиди там ровно час, — сказал ему водитель автобуса и закрыл за ним дверь.

Парой минут позже голубой «лендкрюйсер» достиг Комсомольской в полукилометре от столовой. Тамаз внимательно изучал улицу. Казалось все вокруг было спокойно. Все же Тамаз сказал:

— Проедь еще пару кварталов.

Тенгиз кивнул и поехал вдоль улицы. На следующей улице он свернул налево. Они сделали круг по улице, внимательно оглядывая все углы, но не увидели ничего подозрительного и необычного. Плошадь у трех вокзалов как обычно кишела народом. Толпы людей стояли у экскурсионных автобусов, не меньшие очереди собрались у междугородних. Когда они снова выехали на площадь, Тамаз сказал:

— Давай.

Тенгиз направил машину к столовой. Тамаз повернул голову к Важе и сказал:

— Ты пойдешь первым. Если все спокойно, постоишь и посторожишь, пока мы с Тенгизом пойдем внутрь.

Важа кивнул, когда Тенгиз закричал:

— Тамаз!

Тамаз обернулся назад и увидел грузовичок «газель», выехавший из конца квартала. Машина выехала на середину дороги, загораживая им путь вперед.

— Рвем отсюда, — крикнул Тенгиз Тамазу. Он уже держал в руке револьвер.

Тамаз сдал назад. Тяжелый внедорожник «субурбан» внезапно появился на углу позади них, загораживая им дорогу назад. Выстрелы раздались из всех открытых окон внедорожника. Важа выбил заднее стекло «лендкрюйсера» и начал ответный огонь. Тенгиз почувствовал, как пуля попала ему в шею, когда Тамаз бросил машину в узкий проход между тротуаром и лимузином.

Из «газели» вышел человек с ручным пулеметом и дал длинную очередь по «тойоте». Стекла в машине разлетелись. Что-то горячее обожгло Тамаза сзади. Он сжал зубы и до предела выжал педаль газа.

Пули летели в «тойоту» со всех сторон: из окон лимузина, от пулеметчика, который стрелял теперь с колена, и из столовой, откуда стреляли Имран Велиев и его компаньон.

Важа дал две очереди по лимузину, заставив замолчать оружие внутри него. Потом очередь из пулемета снесла ему верх головы.

Тамаз, с окровавленной щекой, открыл дверцу машины и выстрелил, выпустив три пули в пулеметчика. Пуля из пистолета Имрана попала ему в плечо. Он упал на бок, выронив пистолет.

Джип заехал на тротуар, врезался в столб и остановился.

Тенгиз выскочил из машины, его рубашка была темна от крови. Он прислонился к машине и начал стрелять по двум людям у столовой. Две пули Тенгиза поразили водителя «субурбана», он упал на рулевое колесо и больше не двигался. Упал и Имран. Пуля из лимузина ударила о металл машины в сантиметре от лица Тенгиза. Он отступил к фруктовому магазину и нырнул под прилавок.

Тамаз стоял на коленях с пистолетом в левой руке. Правая рука его обвисла, как плеть. Одна пуля попала ему в бок, а другая в бедро, третья в правую ногу. Он упал на землю.

Тенгиз выстрелил в уже лежащего Имрана Велиева. Ответный выстрел попал в рукав его куртки. Тенгиз пробрался в магазин и через черный ход выбежал на погрузной двор вокзала.

Тамаз лежал на дороге, на пути к овощному магазину. Ему было трудно ориентироваться, но он уже перестал ощущать боль, и пистолет все еще был у него в руке. Он пополз к магазину, используя локти и одну ногу. Ему удалось забраться в магазин и прислониться к стене. В магазине при его появлении раздались женские крики, которые моментально стихли, стоило ему взглянуть невидящими глазами на маленькую очередь.

Он поднял левую руку с пистолетом и ждал. Ему с трудом удавалось держать глаза открытыми.

Бандиты из внедорожника вбежали в магазин с пистолетами в руках. Первый выстрел Тамаза попал одному из них в шею. Во второго он промахнулся, но этого было достаточно, чтобы тот выскочил из магазина.

Имран подобрался к магазину на четверенька и сунул внутрь голову. Тамаз выстрелил в него, но промахнулся. Но Имран не промахнулся. Его пуля угодила Тамазу в челюсть и, пробив ее, пронзила затылочную кость. Вторая пуля сделала маленькую дырочку между бровей Тамаза. Имран Велиев вскочил на ноги. Тамаз Сулаквелидзе все еще сидел у стены, подтянув колени, но теперь его голова безжизненно свешивалась вниз.

Имран подошел поближе и выпустил еще одну пулю ему в голову.

Пятью минутами позже молодой угонщик автомобилей Жорик Бочаров по кличке Бочка въехал на ярко-желтом «фольксвагене-гольф» во второй гараж братьев Сулаквелидзе. Братья давно пользовались его услугами, платя за угнанные машине немного, но стабильно.

Весть о случившемся еще не достигла этой улицы. Гоги вышел навстречу посмотреть на машину.

— Хорошая штучка, — сказал он. — Внешне, по крайней мере. Подгони ее к свету, взглянем на двигатель.

— Потроши ее сам, — сказал Жорик. — Я бегу в туалет. Два часа от ментов уходил.

Гоги посмеялся, увидев, как он поскакал к туалету. Но он бы так не смеялся, если бы был в состоянии видеть, как пацан, минуя туалет, дернул со двора на улицу.

Гоги сел за руль и подогнал машину под большую висячую лампу. Он обошел украденную машину и поднял капот. Взрыв пятисот граммов тротила был слышен за много километров от гаража, он выбил окна в ближайших домах и почти полностью снес здание гаража. Все, что было найдено от Гоги — это кусок его башмака.

10 апреля, Москва, Кузьминки утро…

Гурам по прозвищу Змей спал на своей большой кровати, когда в дверь позвонили. Весь день он отсыпался после ночных бдений. Было часов утра, когда он заснул. Несмотря на это, услышав звонок, он сразу проснулся, одна рука автоматически нашла пистолет на столике у кровати. Он вскочил. Звонок повторился. Он прошел в прихожую.

— Кто здесь? — спросил он через входную дверь.

— Это я, Мишка! Ну, Петруччо. Открывай! Я пытался дозвониться до тебя по телефону. Идем, Гурам! Нам с тобой надо действовать быстро. У нас неприятности!

Змей поморщился. Его репутация страдала от того, что не слышал телефонного звонка.

— Подожди, — пробормотал он, — сейчас я оденусь.

— Поторопись, мы должны ехать.

— Сейчас. — Змей открыл дверь.

Дверь резко хлопнула по его руке. Петруччо вошел с пистолетом в руке.

— Какого х…

Голос Гурама прервался, когда два человека ворвались в прихожую. Он сразу узнал их. Это были сборщики податей из команды Мирзы, крупные взрослые мужики, специализировавшиеся на вышибании долгов и взимании недоимок. Гурам Змей попятился было в спальню, но Петруччо стукнул его по затылку рукояткой пистолета.

Прежде чем Змей опомнился, два сборщика сидели на нем, один из них держал его руки, а второй заткнул рот кляпом.

Он боролся, отчаянно пытаясь вырваться из их рук, но физически он не был силен. Вскоре его руки уже были связаны за спиной.

— Извини, братэлло, тут ничего личного, — пояснил ему Петруччо. — Просто сейчас нет времени разбирать на чьей ты стороне — мочим всех до кучи. Кого увидишь там, — он ткнул пальцем в потолок, — привет передавай.

— Трепачлыг элямя[7]! — сострил один из сборщиков.

Второй раскрыл большой кривой нож и перерезал горло Змея от уха до уха. Когда из артерии забила кровь, он отскочил назад, чтобы не запачкаться. Потом вытер нож о халат Змея, прошел в ванную и вымыл руки. В туалет он не заходил, а то в этой квартире наверняка стало бы на один труп больше. Поскольку там ни жива ни мертва сидела любовница Гурама и про себя молилась всем святым каких только могла вспомнить.

Казино «Изумруд», 13:15

Мирза ходил по кабинету в своей резиденции, как леопард по клетке, в то время как Рамиз принимал по телефону последние сообщения.

Он повесил трубку и улыбнулся.

— Сегодня хороший день: Тенгиз, Тамаз, Змей, Важа, Гоги…

— Хорошо да не очень, — резко бросил Мирза. — Где, черт возьми, этот ограш[8], брат Тамаза?

Мотель Солнечный, в то же время

Между тем Валико, откинувшись назад на спину кровати в лучшей комнате мотеля «Солнечный», курил сигарету, в то время как обнаженная восемнадцатилетняя девушка с соблазнительно торчащими грудями сидела у него на коленях и лизала его пальцы. Он пассивно смотрел на нее и курил. Видя, что ее усилия не достигли успеха, она встала на колени, раздвинула его ноги и наклонилась вперед. Она начала двигать своими плечами. Ее пляшущие груди двигались вверх и вних, касаясь его бедер.

Валико отбросил сигарету и сказал:

— Ну все, милая, похоже, с меня достаточно.

Она робко посмотрела на него.

— Может, еще что-нибудь? Мне сказали сделать так, чтобы ты был доволен…

— Можешь считать, что я доволен.

— Только, пожалуйста, сегодня не заказывай другую девушку, а то они скажут, что я плохо тебя обслужила.

Валико покачал головой.

— Успокойся, на ближайшую неделю я в женщинах не нуждаюсь.

Он находился в этой комнате уже двенадцать часов и имел дело с лучшими проститутками Эсмиры. Это помогло ему стряхнуть с себя напряжение последних дней, и теперь с него было довольно. Он нуждался в горячей ванне, с последующим холодным душем. И потом — пора было покинуть это слачное место и отправиться домой, посидеть поболтать с Тамазом, Нелли и детьми.

Валико соскочил с кровати.

— Принеси мне что-нибудь поесть, — сказал он блондинке. — Четыре яйца всмятку, ветчину и кофе.

— Ладно, Валико. — Она соскочила с кровати, а он прошел в ванную.

Когда она подошла к двери, то дверь открылась и вошел Тенгиз. Она отскочила назад, увидев дикое выражение его лица и засохшую кровь на рубашке.

Он крикнул ей:

— Кыш отсюда!

Она выскочила в коридор. Тенгиз закрыл за ней дверь, когда Валико вышел из ванной. Он замер, увидев Тенгиза.

Тенгиз не ответил сразу. Он с трудом встретился со взглядом Валико.

Выпив почти полбутылки водки, он отставил ее в сторону, а потом он рассказал Валико все, что случилось.

Валико медленно опустился на кровать. Лицо его побелело. Удар был сильнее, чем он мог вынести. Он попытался думать о Тамазе, как о мертвом, но не смог.

Открылась дверь и вошли Булгахтер и его жена. Они выглядели мертвецами. Булгахтер закрыл дверь и прислонился к ней, почти дрожа от страха. Эсмира Меновазян посмотрела на Валико и Тенгиза.

— Мося все наврал. Мирза вернулся живой и невредимый! — сказала она дрожащим голосом. — Он не был ни больным, ни мертвым, это был трюк! Он поймал нас в ловушку!

Булгахтер кивнул.

— Он сейчас звонил. Спрашивал, не видел ли я тебя, Валико. Он ищет тебя и Тенгиза по всему городу.

Лицо у Валико было отсутствующим. Казалось: его глаза смотрели в пустоту.

— Что ты ему сказал? — спросил Тенгиз.

— Я сказал ему, — ответил Булгахтер, — что дам ему знать, если услышу что-нибудь о вас. Но… вам надо уходить отсюда. Если он узнает, что вы были здесь… но я не сказал ему…

Эсмира взглянула на мужа.

— Он узнает об этом, глупенький. Все наши девки знают, что они здесь. И ты знаешь, что нельзя заставить их молчать. Рано или поздно, они расскажут об этом, и Мирза убьет нас обоих.

Страх заставил его быстро думать.

— Я могу сказать ему, как только он спросит, что они были здесь оба, когда он звонил, но они навели на меня оружие. Я даже сам могу позвонить ему, как только они уедут и объяснить, почему я лгал.

— Правильно, — решила Эсмира. — Вроде бы звучит вполне убедительно.

Она повернулась к Валико и Тенгизу.

Но Тенгиз холодно смотрел на нее.

— Только не думайте, что если мы попадемся в лапы к Мирзе, то будем вас прикрывать. Вы во всем этом деле повязаны с нами, нравится вам это или нет.

— Конечно, Тенгиз, — согласился Булгахтер. — Но я ничего не смогу сделать для вас, если Мирза раскусит меня раньше времени. Если же он не будет знать, я смогу помочь через… через сходку. В конце концов, скажу я, хватит стрельбы и взрывов!

Тенгиз признал справедливость этого тезиса.

— Хорошо. Но сперва мне нужно перевязать раны. И еще мне нужны чистая рубашка и куртка.

Булгахтер кивнул и открыл дверь.

— Мы найдем все, что тебе надо, в моей комнате.

Эсмира посмотрела на Валико. Он все еще сидел на кровати, глядя на стену.

— Валико, — сказала она, — ты слышишь нас? Вам обоим надо немедленно одеться и уходить отсюда. Прямо сейчас.

Он медленно повернул голову и посмотрел на нее.

— Выйди отсюда, — сказал он, почти не шевеля губами.

— Пойдем, Эсмира, — нервно сказал Булгахтер. — Дай ему прийти в себя.

Она вышла, не взглянув больше на Валико. Булгахтер последовал за ней, а Тенгиз промедлил у двери.

— Валико… ты… как?

— Не беспокойся, скоро я буду в норме.

— Тогда тебе лучше поскорее одеться. Они правы: Мирза определенно найдет нас здесь.

— Сперва я хочу что-нибудь съесть, — безжизненным голосом сказал Валико. — Яйца, ветчину, кофе.

— И-за твоей ветчины нас обоих тут перестреляют, — сказал Тенгиз и закрыл дверь.

Валико продолжал сидеть на кровати, но мозг его заработал снова. Он взял телефонную трубку и набрал номер квартиры Тамаза. Ответила женщина.

Казалось, она плакала, но это была не Нелли.

— Кто это? — спросил Валико.

— Это я, Анна, сестра Нелли. Это Валико?

— Да. Нелли уже слышала о… Тамазе?

— Да, поэтому я здесь. — Она начала плакать.

— Перестань, — твердо приказал Валико без злобы. — Как она?

— Теперь спокойнее. Я дала ей таблеток, чтобы она уснула.

— Что делают дети?

— Они еще не знают. Вернее, они знают, что что-то случилось, но не знают, что это… с их отцом.

— Скажи Нелли, что со мной все в порядке, но, может быть, некоторое время я не смогу появиться дома. Скажи ей, чтобы заботилась о детях… Скажи ей… — он помолчал, подбирая правильные слова. — Ладно, Анна. Скажи ей, что я люблю ее и детей, и я скоро буду с ними.

— Да, Валико. Ты считаешь, что для них безопаснее быть здесь?

— Не знаю… Может быть, стоит поехать и попроситься пожить у мамы Рены.

— Ты еще не знаешь?

— Нет. Что случилось.

— Мама Рена. И ее сестра. И оба ребенка, и дядя Анзор… Они все погибли в автокатастрофе.

— Когда?

— Сегодня утром.

— Как это произошло?

— Не знаю. Все говорят, что «мерседес» столкнулся с двумя джипами… В общем, они все там в лепешку.

— Все равно езжайте пока туда. Там, на даче все же безопаснее, чем тут.

Он повесил трубку. Следующий звонок был Змею.

Человек, голоса которого он не знал, взял трубку.

— Алло, кто это?

— Друг Гурама.

— А где Гурам?

— Принимает ванну. Откуда вы звоните? Он перезвонит вам позднее.

— Из города Шуша, — тихо сказал Валико и повесил трубку.

Он почувствовал в голосе человека, взявшего трубку, стальные нотки. Итак, в квартире менты. Значит, Змей уже мертв.

Он позвонил в в квартиру Амирана. Тот сразу же ответил:

— Валико, я рад слышать тебя! — прогудел он. — Ты… знаешь о Тамазе?

— Да. Что еще?

— Много еще чего, — с трудом ответил Амиран. Он рассказал Валико о еще одном взрыве в гараже, о смерти Гоги. — Что делается, Валико? Я думал, Мирза…

— Нет, это была ловушка. Он надул нас и снова начал войну.

— Войну? Я бы назвал это иначе. Это называется бойня. За два часа мы потеряли Тамаза и четырех наших лучших ребят. Это разгром. За пару дней они просто перебьют нас.

— Нет, если они не найдут нас. — Валико помолчал и добавил мягко: — Но если хочешь уйти в сторону, то лучше скажи сейчас.

На другом конце провода не было колебаний:

— Ты знаешь, что я с тобой до конца, Валико.

— Это хорошо, — сказал Валико, — потому что всякого, кто изменит мне, я убью. Завтра или через полгода. Неважно, когда это будет, но я убью его.

— Валико, не время сейчас об этом.

Валико знал, что это верно. Но он также видел, что организация Сулаквелидзе еще жива.

— Амиран, помнишь место, где мы укрывали те покрышки с год назад?

— Конечно, а…

— Не говори, телефон могут подслушать. Собирай всех ребят, кого сможешь найти. Звони мне на сотовый. Пусть каждый имеет при себе ствол. Нам понадобится все оружие, какое найдем.

— Что с конторой? Оставим ее пустой?

— Контор у нас больше нет.

— Надолго?

— Не знаю. Откроем, когда закончим войну. А воевать будем столько, сколько понадобится.

Тенгиз вышел из ванны и по лицу Валико понял, что случилось еще что-то неладное.

Узнав о смерти матери, тети и двух племянников, он еще больше побледнел, зашатался и едва не упал.

— Тебе бы надо сейчас в больницу, — заметил Валико.

— Для меня самым лучшим бальзамом будет кровь Мирзы. Я в ней буду купаться, — улыбнулся Тенгиз.

11 апреля, Москва, улица Вавилова, институт Металла, 17:55

Раз в месяц в столице обычный оборот наличной валюты увеличивается в сотни раз, и в ожидании прилива наличных денег кассиры заказывают все новые и новые партии американских долларов, суммарный вес которых к началу месяца исчисляется уже тоннами. Никто об этом не говорит, но все знают, что в конце каждого месяца и в начале следующего наступает время оплаты аренды. Ее платят все, лавочники и лоточники на рынках и в уличных киосках, директора фирм и фирмочек, ЗАО и ООО, миллионы и миллионы людей самого дорогого города планеты раз в месяц покупают валюту и с поклоном подносят ее своим дорогим, очень дорогим чиновникам. Это — так называемая «шапка», ибо официальная часть аренды составляет сущие гроши и проплачена на долгие годы вперед. Разумеется, тут имеется своя доля риска (и что за жизнь без здорового азарта опасности!) однако опасность попасться на взятке все же меньше, чем летать на самолете или ездить в автомобиле и составляет тысячные доли процента.

Для того, чтобы свести эту опасность до возможного минимума и совершенно обезопасить средства, получаемые мэром от мафии, чиновники мэрии разработали остроумную схему превращения грязных захватанных российских рублей, в чистые, акуратные, аппетитно пахнущие доллары. На первом этапе арендная плата от рынков поступала в некий банк, который тут же давал ссуду в валюте другому банку. Этот банк немедленно приглашал мэра Дубовицкого выступить перед собранием акционеров с лекцией по наилучшему использованию этих денег, и по ее завершению выплачивал почтенному лектору гонорар в размере ровным счетом миллион долларов.

Вся операция происходила на территории небольшого обменного пункта, расположенного на территории Института Металла, Стали и Сплавов. Вполне милое и цивильное заведение это ничем особенным не выделялась из длинного ряда столь же однообразных академических строений на улице Вавилова. Весь этот институт, все его помещения были сданы в аренду, в неприкосновенности остался лишь кабинет директора да помещение ВОХРа, а все сотрудники института были отправлены в бессрочные и неоплачиваемые отпуска. Однако эта мера помогла директору остаться в доверенных лицах у мэра и кроме увесистой «шапки» за аренду получать еще награды и премии. Строго говоря все это заведение функционировало лишь с одной-единственной целью: раз в месяц оказывать спонсорскую помощь мэру и уже на этом основнии было вполне окупаемым и даже прибыльным. Расположенный на первом этаже здания, обменный пункт работал до 18 часов.

В 17:55 старичок охранник у турникета потребовал у двух молодых людей кавказской наружности документы и пропуска.

— Ради Бога, деда! — сказал Валико. — Я только что звонил директору и он мне сказал, что немедленно распорядиться выписать пропуск. Ах да, вот же он… — Он извлек из кармана пистолет и продемонстрировал его перепугавшемуся старичку. — Спокойно, деда, залезай под стол и сделай вид, что у тебя сердечный приступ. И чтобы я тебя здесь не слышал.

Он нацепил на себя фуражку и форманный китель старичка, взял со стола его книжку и углубился в чтение.

Спустя пять минут явились инкассаторы: высокого роста мужчины с однообразными брезентовыми сумками. Когда-то Валико довелось также побывать в их роли, он знал, что они, показав вохровцу пропуска, оставят на страже возле него двух милиционеров и отправятся в обменный пункт, находившийся буквально за углом. Там же их должны ожидать доставленные буквально за полчаса до их визита рублевые купюры.

Прошло десять секунд после появления и прохода инкассаторов, двадцать, тридцать… Валико поднялся и сказал милиционерам:

— Ребята, вы тут постерегите, а я сейчас, только схожу отолью.

Милиционеры пожелали ему быть осторожным и не утонуть.

Валико свернул за угол, поднялся на один пролет по лестнице и остановился перед дверью с надписью «Обмен валюты». Дверь была заперта, окошечко занавещено шторой, но внутри горел свет. Изнутри были слышны голоса, работали счетчики купюр.

Валико достал из кармана телефон и постучал в окно. Штора отодвинулась и наружу выглянул какой-то очкастый парень.

— Чего тебе? — почти беззвучно спросил он. Бронестекло гасило звуки, понять значение слов можно было только по губам. Валико отчаянно зажестикулировал, потыкав пальцем вначале в парня, потом в телефон.

— Из мэрии звонят! — гаркнул он что есть силы.

Очевидно убежденный этим доводом, парень пошел открывать, но следующий аргумент, который предъявил ему Валико, был системы «збройовка» калибра 8 мм, и он был тем более весомым, что оказался единственным оружием, полностью готовым к работе.

— Всем лежать на полу, — скомандовал Валико. — Лежать и не двигаться!

— Ну ты парень, видать, не знаешь на кого попер! — сказал один из инкассаторов, тяжело укладываясь на пол.

— Я то знаю, это ваш хозяин Мирза, не знает с кем связался.

Тем временем очкастенький сложил толстые пачки долларов в три сумки и подал их Валико. Тот подошел к окну на улицу. Оно тоже было сделано из бронированного стекла, но открывалось изнутри. Распахнув его, Валико выглянул наружу. Он убедился, что со временем его план нисколько не устарел. Окружавший здение забор действительно был невысок, и стоявшая у забора машина «ВАЗ-2106» была отчетливо видна. А маячивший у машины молодой человек с рукой на перевязи, приветливо помахал Валико рукой. Размахнувшись и прицелившись, тот отправил через забор сначала одну сумку, затем вторую и третью. Они приземлились почти рядом с багажником «шестерки» — сказалась выучка и долгая практика в метании ядра.

— А теперь, ребята, — сказал Валико на прощание, — я вешаю на дверную ручку осколочную противотанковую гранату, и стоит кому-то из вас только пошевелиться…

Когда в помещение обменного пункта ворвались уставшие от долгого ожидания милиционеры, все убедились, что их нагло обманули, и висевшая на дверной ручке граната оказалась на самом деле луковицей, завернутой в женский чулок.

* * *

Уже стемнело, когда зазвонил телефон в доме Егора Дубовицкого. Его квартира располагалась на верхнем этаже правительственной резиденции, рядом с квартирами министров и президента. Здесь было много комнат, и в большинстве из них были телефоны. В большой комнате, обставленной как контора, было два отдельных телефона. Оба начали звонить одновременно. Егор взял одну из трубок. Его племянник, Миша, бывший его главным помощником, взял вторую.

То, что услышал мэр столицы, заставило его мертвенно побледнеть. Он узнал, что в обменный пункт, обслуживавший лично его, вторгся какой-то вооруженный тип. Он положил всех на пол, выкинул через окно деньги и был таков. Но самым худшим было то, что вся сумма было уже обналичена, получена и обменена. В графе «получатель» и приходном ордере значилась его фамилия, как лектора (самого высокооплачиваемого в мире). Ну и разумеется, он предварительно везде расписался в получении.

Дубовицкий швырнул трубку. Для него потеря этого крайне нужного миллиона долларов была самой настоящей трагедией. Оказывалось, что он не в состоянии внести очередной платеж за купленный в рассрочку дом в Майами-бич. Теперь дом пойдет с молотка, у его дочери не будет недвижимости в США, а на носу весна, подходит время платить эти их идиотские американское налоги. И вот теперь он, богатейший в своем роде человек, оказывается заложником своей чистоплюйской должности. Не в состоянии проплатить элементарных сумм только потому, что какой-то жулик обокрал его!..

Мэр поднял глаза на Мишу и увидел, что его племянник держит вторую трубку и смотрит на него испуганно.

— Дядя, это, мне кажется Тенгиз Марагулия.

Дубовицкий выругался, но заставил себя успокоиться, прежде чем взять телефонную трубку.

— Привет, Тенгиз. Как дела?

— Улучшаются, но ты, я слышал, попал на лимончик баксов. Ну что же, мужчина должен уметь проигрывать.

— Ты сукин сын! — закричал Дубовицкий. — Ты умрешь за эти деньги!

— Сперва найди меня, — спокойно сказал Тенгиз. — И пока ты будешь искать, знаешь, сколько твоих обменок я расфигачу? Разве только ты прекратишь помогать Мирзе и займешь нейтральную позицию в нашей ссоре.

— Кто тебе сказал, что я не нейтрален? — сердито спросил Дубовицкий.

— Сулико.

— Сулико?

— Угу. Тот самый козлина, который заманил моего брата в ловушку. Я немного поговорил с ним пару часов назад. Он уверяет, что ты с Мирзой встречался у него в кабаке не позже, чем днем.

Дубовицкий немного помолчал, а потом сказал:

— Я хочу получить назад эти деньги, Тенгиз.

— Нет. Мы учтем это как первый взнос ссуды на восстановление автосервиса имени Тамаза Сулаквелидзе. А об остальном я забуду, если ты только больше не будешь поддерживать Мирзу. Если же будешь… У тебя хороший заработок, есть власть, влияние, но, клянусь, я буду стоить тебе дороже, чем все твои заработки. А когда Мирза будет устранен, то ты последуешь за ним.

— Я не знаю, почему Сулико наговорил тебе таких глупостей. Это неправда. Я не участвовал в войне против вас. И я ничего, абсолютно ничего не имею против тебя…

— Это хорошо, потому что если ты изменишь свое намерение, ты потеряешь больше. Поутру загляни в мусорный контейнер, и ты поймешь, о чем я говорю.

И Тенгиз Марагулия захлопнул трубку.

* * *

Лишь поутру, увидев, что возле мусорного контейнера крутятся типы с ментовскими физиономиями, Егор Абрамович послал Мишу справится что случилось.

Выяснилось, что когда мусорщик открыл задний люк машины, он обратил внимание на предмет, обмотанный тряпкой, лежавший на груде отбросов. Когда он приподнял тряпку, чтобы посмотреть, он обнаружил обнаженный торс человека. Руки, ноги и голова были отрублены и лежали отдельно. Милиция оперативно провела фотосъемки и уже проводила опознание среди жильцов элитного дома. Установить личность потерпевшего оказалось несложно, поскольку все проживавшие в доме хотя бы раз в жизни обедали в ресторанчике Сулико и многих лично обслуживал безвременно почивший хозяин, которого угораздило встать перед выбором будущего хозяина, и он с этим выбором немного ошибся.

12 апреля, Открытое шоссе, плодо-овощная база, 18:00

Имран Велиев ехал на своем стареньком «жигуленке» из маленького овощного магазинчика, расположенного на неприметной части Открытого шоссе, прилепившись к стене гигантской плодо-овощной базы. Этот крошечный магазинчик размером два на три метра тем не менее обладал неимоверной пропускной способностью. За день через него могло пройти несколько железнодорожных составов с бананами, ананасами, манго, цитрусами, не говоря уже о моркови и картофеле. Это было выгодно и дирекции базы, которая не имела никаких проблем с хранением деликатной продукции, и поставщикам, которые имели моментальную выручку за свои поставки, и фирмам-заказчикам, которым сбыт их продукции был гарантирован, но еще больше эта операция была выгодна двоим братьям, хозяевам магазинчика Али и Вели, которые на весь имевшийся на базе товар делали моментальную накрутку в 200 процентов, принимали деньги и отправляли покупателя… на ту же базу, где им по чеку и отпускали товар. И пусть раздосадованный владелец овощного ларька плюнет и попробует, развернув свою «газель», уехать на поиски другой базы. На всех плодо-овощных базах города были свои оптовые магазинчики и свои Али и Вели.

Самое странное, но эта операция была выгодна и горожанам, которые в итоге хоть и платили за плоды земли ресторанные цены, в итоге, как уверял их мэр, имели повышенную культуру торговли и идеальную санитарию торговых помещений.

Раз в две недели Имран объезжал оптовые магазинчики и собирал обернувшиеся средства в большущий потрепанный фибровый чемодан. Одновременно с ним по всем остальным магазинам ездили похожие неприметные автомобили и собирали гораздо меньшие, но все же ощутимые суммы, которые в итоге оказывались в персональном банке Мирзы. Рядом с Имраном сидел Тариел Акперов, держа руку на рукояти АКМ.

Однако даже для него внезапно подставивший им бок «москвич-каблук» оказался полной неожиданностью.

Реакция Велиева была недостаточно быстрой, он повернул, но машина вылетела на тротуар и ударилась в придорожный столб. Имран вывалился наружу и попытался приподняться, но перед его глазами блеснула яркая вспышка, и он умер быстрее, чем осознал что в него выстрелили из пистолета ТТ. Чемодан, который он держал в руках, раскрылся, разбрасывая по тротуару деньги разного достоинства.

Тариел успел сделать два выстрела по «москвичу». Он попал оба раза, но не задел никого из сидящих в ней. Прежде чем он успел выстрелить в третий раз, его переломило пополам очередью из автомата, и двое подошедших мужчин стали деловито кидать внутрь чемодана высыпавшиеся пачки денег.

В ночь на 14 апреля, кафе «Макдоналдс» на шоссе Энтузиастов

Два старых вора-домушника Реваз Закариадзе (по кличке Рев) и Гемо Нианишвили (по кличке Гемо) проголодались к тому времени, когда вернулись в город из очередной операции. Всех-то и делов было, что съездить в Покров и поджечь дом у одного дурачка, который вовремя не понял необходимость поделиться своими доходами с одним их дружком. Вот так, махнули с приятелем за город на выходные, заработали по пятьсот зеленых, чем не заработок для отставного вора? Правда, по радио передавали, что в том пожаре погибли трое детей и старуха-мать… Так то судьба.

Получив гонорар в Балашихе, они на съезде с МКАД заехали в ресторан «Макдоналдс» и хорошо поужинали. Когда они шли к машине, мимо них прошел молодой парень.

Рев остановился и посмотрел на ресторан.

— Послушай, а ведь это Мамедали, нет?

Гемо кивнул.

— Точно, Мирзушкин племяник или внук. Короче, из этой шайки-лейки.

Они сели в свою машину и посмотрели друг на друга.

— Ну и что ты думаешь обо всем этом? — спросил Рев.

— Я не знаю, — Гемо вышел из машины и через стекла заглянул в ресторан. Вернувшись к машине, он сказал: — Он с блядью сидит за угловым столом. Короче, чего хочешь делать — давай делаем-да!

Рев ухмыльнулся.

— Старый пижон! А я так считаю, какого хрена они наших мочат? У нас что — мужчин нет? К тому же, Тенгиз — парень правильный, он нас без куска хлеба под старость лет не оставит.

Они достали из кобур пистолеты, сунули их за пояс и, прикрыв их пиджаками, направились к двери ресторана.

На самом деле Лариса не была дамой легкого поведения, как и Мамедали не был бандитом. Оба были студентами Плешки, и были как и многие студенты в этом возрасте влюблены друг в друга. Больше того Мирза-ага держал своего внучатого племянника в черном теле и не давал денег даже на приличный ресторан, поэтому ему со своей девушкой приходилось ходить в «Макдоналдс». Но обоим там очень нравилось, поскольку, во-первых, оба были всецело поглощены друг другом, а во-вторых, их молодые желудки были способны переварить любое количество гамбургеров и биг-маков.

Они как раз обсуждали животрепещущую тему куда свалить на следующие выходные, когда за спиной молодого человека выросли двое пожилых небритых мужиков. Пистолеты в их руках содрогнулись несколько раз, и кусок биг-мака вывалился изо рта Мамедали, а затем оттуда хлынула кровь, он захрипел и тяжело навалился на стол. Лариса в ужасе закричала и кричала секунду или две, пока еще дымящееся дуло пистолета Гамо не взглянуло ей в переносицу и еще раз не содрогнулось.

В наступившей затем тишине юноша упал на пол вместе со своим стулом. Девушка осталась полулежать на диванчике. Двое убийц неторопливо направились к двери. В конце зала закричала какая-то женщина, но никто не сдвинулся с места, пока Закариадзе и Нианишвили не сели в свою машину и не уехали.

Описания, данные свидетелями, не помогли опознать их. Единственное, что было ясно из описания, что оба убийцы были чересчур пожилыми, чтобы быть членами банды Тенгиза.

Ничего не случилось и на другой день. Из резиденции Мирза-аги снова поступил приказ: найти их. Казалось, что банда Тенгиза играла теперь на нервах, но Мирза-ага не изменил своей тактики. Это было первым признаком, что он стал слишком старым для того, чтобы руководить столь мощной империей.

15 апреля, общежитие университета им. Патриса Лумумбы, 15:12

На следующий день в общежитии университета имени Патриса Лумумбы молодой наркоторговец по кличке Фуфырь заметил Амирана и молодого парня, которого вообще-то звали Теймуразом, но все вокруг кликали Тимкой.

Фуфырь обрадовался своему счастью. Он на той неделе потерял много денег из-за облавы, да и менты его вычислили и устроили у него на квартире засаду. Поэтому он был вынужден жить в маленькой комнатушке в замызганной общаге для иностранных студентов и приторговывать полученной от них наркотой, отдавая им львиную долю, чтобы оплатить еду и жилье. Однако он был в курсе всех событий, которые происходили в городе.

Когда он из кухни увидел Амирана и Тимку, идущих по коридору общаги, первой его мыслью было позвонить кому-то из людей Мирзы. Награда за выдачу Тенгиза и любого из его людей была бы большим подспорьем в тех трудных обстоятельствах, в которых оказался Фуфырь

Но она была ничтожно малой суммой в сравнении с той, которую бы он получил, выследив всю команду Тенгиза.

Он знал, к кому они пришли, разумеется, к жившему на этом этаже парню из Нигерии по имени Мамбо, главе наркодилеров, в руках которого была сосредоточена вся иностранная наркоторговля. Фуфырь, правда, не догадывался, о чем шла речь в их беседе, но об этом было лучше и не догадываться и не вынюхивать, поскольку Мамбо и парни из его бригады, которых прозвали «тонтонами» (они ходили в шляпах и в черных очках) виртуозно владели длинными раскладными африканскими ножами.

Фуфырь проскользнул в холл стал поглядывать то в коридор, то в окно, наблюдая за стоянкой.

Тем временем за стеной Мамбо рассматривал в увеличительное стекло горку высыпанных перед ним таблеток.

— Не настояссе «икстази», — заявил он, отложив лупу.

— Самое настоящее! — воскликнул Тимка. — Обалденное качество! Ты только глотни, всю ночь прыгать будешь.

Мамбо покачал головой. И что-то сказал одному из своих «тонтонов», стоявшему рядом в черных очках и шляпе. Тот вышел. Мамбо продолжал сидеть и, иронически, поглядывая на таблетки, трясти головой.

— Пикчерз — но! Квалити — но! Колор — но!

— Ну его к чертям! — рявкнул Амран, решительным движением намереваясь сгрести таблетки вместе с бумажкой. — И без него найдем кому эту бормоту задвинуть… Безо всякого колору…

Но Мамбо выставил у него перед носом указательный палец. В комнату вошел «тонтон» с каким-то совершенно тощим и страшным негром. Взяв двумя пальцами таблетку, Мамбо приподнял ее. «Тонтон», схватив тощего, нагнул ему голову. Тот покорно высунул язык, проглотил таблетку, постоял с две-три секунды и вдруг начал танцевать.

Иронически поглядев на него, Мамбо благодушно сказал:

— Уан доллар пер уан таблетте.

— Твенти долларс пер таблетте! — возразил недавно отучившийся в английской школе и знавший языки Тимка.

Мамбо выхватил из-за пояса тесак и раскрыл его. Амиран столь же быстро достал пистолет Стечкина и приставил к его переносице.

— Но, но! — смущенно засмеялся тот. — Но скандаль! — Он достал из кармана коробочку и выкатил наружу сиреневую таблеточку с рисунком якорька. Затем он аккуратно разрезал обе таблетки, одну свою и одну, изготовленную на установке Тенгиза.

Его таблетка осталась половинкой, а таблетка Тенгиза рассыпалась.

— Но квалити! Ту долларс пер таблетте!

— Йес, мидл квалити, — согласился Тимка. — Файфтин долларс пер таблетте.

— Хау мени таблеттес?

— Слышишь, — спросил Амирана Тимка, — он спрашивает, скольку у нас таблеток.

— Для начала миллион, — отвечал тот. — Проглотит?

— Йоп вашю мамка! — вдруг воскликнул, вскочив на ноги Мамбо. — Ви откуда иметь такой партия?

— Вот из этой самой мамки…

Ждать Фуфырю пришлось долго. Наконец ребята появились. Они сели в свою машину и поехали на восток, в район, давно освоенный грузинами.

Фуфырь вскочил в свой «москвичок» и поехал следом за ними, оставив между их машиной и своей еще две.

Он следовал за ними до МКАД, они переехали в район Новокосино, потом по другой дороге, пока они не свернули на проселок. Он отстал, но не терял из виду идущую впереди машину. Когда машина свернула на тропинку, ведущую в заросшую лесом местность, Фуфырь вышел из машины и углубился в лес.

То, что он сейчас делал, было гораздо опаснее кражи, но он думал о фантастической возможности заработать: пятьдесят тысяч за Тангиза и Валико и по десятке за каждого члена банды. Итого получалось 160 тысяч.

Он подобрался к тропинке и пошел вдоль нее. Вдруг он услышал шаги. Он замер, его руки тряслись от страха, ему хотелось бежать отсюда. Но он помнил о награде: 160 тысяч долларов. Он хотел их иметь. Он раздвинул кусты и выглянул. Среди деревьев стоял дом, который, казалось, не использовался годами. Но машина Амирана стояла у дома, а чуть поодаль стояли еще две машины.

Дверь дома открылась и на пороге появился человек. Он закурил сигарету. Огонек осветил его лицо. Это был Валико Сулаквелидзе.

Выбравшись из кустов, Фуфырь стал пробираться к дороге. Вскоре он достиг своей машины. Развернувшись, он на большой скорости поехал в город.

Московская область. Окрестности с. Слатыковка, 22:45

Пятнадцать человек на трех машинах приехали той же ночью. Вахид Шарифов, глава службы безопасности Мирзы ехал в первой машине, Самед Гамидов, его заместитель, в последней. Кроме пистолетов, которые имел каждый из пятнадцати, каждый имел еще автомат или помповое ружье.

Они доехали до дороги, которая ответвлялась в сторону деревни и остановились у поворота на лесную тропу, которая должна была вывести их прямиком к дому.

Выбравшись из машин, они осторожно пошли вдоль тропинки, используя тень деревьев. Одну группу вел Вахид, вторую Самед. Каждый держал оружие наготове, держа пальцы на спусковых крючках.

Спрятавшись в тени деревьев, Валико Сулаквелидзе следил за ними, сжимая в руках снайперскую винтовку. Еще в дороге Амиран по сотовому телефону предупредил его, что ними увязался «хвост». И как ни жаль ему было сниматься с насиженного места, но раз враги выследили район их обитания, значит, через день-другой вычислят и точный адрес. Оставалось самим нанести упреждающий удар. Поэтому на одном из крутых поворотов Тимка выскочил из машины и проследил и за тем, кто следил за ними, и за всеми его дальнейшими передвижениями. Он сразу же узнал Фуфыря, который им еще в школе толкал наркотики и рассказал об этом Тенгизу, который в бешенстве позвонил Мамбо.

Негр был жутко удивлен и раздосадован. Он, конечно, и сам был бы не прочь узнать, где они делают наркотики, но сдавать перспективных партнеров раньше времени не входило в его планы.

Когда последний из людей Мирзы проследовал в направлении их убежища, Валико взглянул на часы. Он подождал еще пять минут, а потом вскочил на ноги. За ним поднялись и остальные члены банды. Двое были с пистолетами, но остальные имели автоматы, лучшее оружие для темноты.

Накануне старички Гемо и Рев позвонили Тенргизу, а потом согласно его указанию, заявились сами к Валико с маленьким испуганным человеком по кличке Пушкан, который провел большую половину своей жизни в разных тюрьмах за взломы сейфов. Взрывчатка была его стихией.

Они рассказали Валико, что внесли свою лепту в уничтожение клана Мирзы. Тот с интересом выслушал их и попросил рассказать подробнее. Затем он осведомился, сможет ли Пушкан изготовить такие мины, чтобы взрывы их походили на пистолетные выстрелы. Тот с готовностью раскрыл свой чемоданчик. У него с собой оказались и несколько миниатюрных пультов управления. Просил он за них недорого.

* * *

Валико кивнул в направлении дороги. Рев нес тяжелый саквояж. Пушкан последовал за ним со вторым саквояжем. Сзади шел Гемо с пистолетом в руке. Тимка нес пультики.

Валико подождал минуту, а потом прошел с дороги на тропинку. За ним проследовали остальные.

Вахид и Самед одновременно вышли из леса с противоположной стороны и осторожно перешли на открытое пространство, в любой момент готовые стрелять. Но вокруг дома никого не было видно. И внутри дома не ощущалось присутствия человека.

Но они еще не теряли надежды. Самед скомандовал двум своим боевика и они двинулись в противоположном направлении, осматривая окрестности. Остальные укрылись в тени деревьев.

Прошло 15 минут. Посланные вернулись, не обнаружив никого. Вахид и Самед мрачно посмотрели друг на друга, думая об одном и том же. Но и сейчас они не теряли надежды. Вахид направился к фасаду здания, а Самед со своими людьми двинулся к дому с противоположной стороны. В доме не чувствовалось ни малейшего движения. Вахид первым достиг дома. Он подошел к двери и толчком открыл ее, а потом осторожно вошел в дом. Ничего не случилось. Никто не встретился ему по пути.

Вахид услышал, как хлопнула задняя дверь. Он быстро прошел через темный дом и встретился с Самедом. Вместе они поднялись по лестнице на второй этаж. Там тоже никого не было.

Самед опустил помповое ружье.

— Я знал это! Я говорил, что надо было сразу приехать сюда, когда Фуфырь прискакал к нам.

— Мирза приказал подождать до ночи, — сказал Вахид.

— Ну, так значит он ошибся, и они удрали. И мы потеряли их.

Они направились по тропинке к машинам.

Валико держал палец на спусковом крючке своей винтовки. Он стоял на коленях в кустах у тропинки и только сожалел, что уже стало слишком темно, и нельзя различить лиц людей Мирзы. В первую очередь ему хотелось расправиться с Вахидом.

Валико ждал, когда большинство людей Мирзы пройдут мимо. После этого он плавно нажал спусковой крючок.

Затем началось самое интересное. К дому стали подкрадываться омоновцы. Они приехали на двух автобусах, совершенно беззвучно. Люди в масках, касках и бронежилетах подобрались вплотную к дому, что было прекрасно видно в подзорную трубу ночного видения.

Наконец кто-то из начальства решился и отдал приказ. И сразу же дом оказался освещенным прожекторами и громкоговоритель заголосил:

— Внимание! Дом окружен! Мы предлагаем всем сложить оружие и выйти наружу с поднятыми руками!..

— Слушай! В чем дело!? — воскликнул Вахид, выходя на крыльцо дома. — Мы из служба…

И тогда Валико спустил курок. Вахид тяжело осел, схватившись за правый бок. Тимка затыкал пальцем в пульты, и из каждого окна дома раздался микровзрыв, создавая полное впечатление произведенного выстрела. Омоновцы открыли шквальный огонь. Засевшие в доме отвечали столь же азартным и частым огнем.

Шальная пуля срезала ветку в десяти сантиметрах от лица Валико. Он подобрал ветку, хлестнул ею по руке и, подойдя к машине, сказал:

— Спасибо, девушка, вы нам очень помогли.

Расчет его был точен. Едва лишь Алексей Иващенко услышал в трубке голос Ирины и ее слова о том, что она сейчас находится в логове бандитов, и что они хвастаются, что недавно убили племянника Мирзы, как он тотчас же поднял на ноги все Управление. Сказала она ему и примерный адрес своего местонахождения. Но он ее там, конечно, не нашел, хотя и нарвался на отчаянное сопротивление которое оказали при задержании сотрудники службы безопасности Мирзы.

— Теперь вы меня отпустите? — с надеждой спросила Ирина.

— Сожалею, — сказал Валико, — пока приказа не поступало. Но наверное, скоро отпустим.

И вся бригада выехала на старый водочный завод, где с недавних пор обосновался Тенгиз.

* * *

— Ты думаешь, это конец всей армии Мирзы? — оживленно воскликнул Тенгиз. — Великолепно!

— Если омоновцы их всех не перещелкают, то для последнего Пушкан оставил в доме мину.

— Отлично! — сказал Тенгиз. — Теперь пора нанести визит и самому Мирзе. Но вначале еще одна новость. Приезжает дядя Серго с сырьем для наших драгоценных таблеток. Днем я еду его встречать. Дела налаживаются.

— Тогда, может быть, отпустим эту девицу? — предложил Валико.

— Какую? — изумился Тенгиз. — Эту телевизионную шлюху? Да ты что?

— Она ведь нам помогла, вызвала ментов…

— Ты этим не гордиться, а стыдиться этого должен! — гневно вскричал Тенгиз. — Надо же, счастье какое — братву под ментов подставил. Пусть не наша братва, пусть враги они нам, пусть суки и чушки, но тогда мы и в глазах наших получаемся суками! Скажи, Рев! Как это со священными воровскими понятиями согласуется, Гамо?

— Никак не согласуется. — огорченные, закивали воры. — Если ты своего хочешь мочить — сам бери и мочи, но под ментовку братков подставлять — это последнее дело, это значит ссучиться.

— Поэтому тебе, Валико, от девки было бы лучше избавиться. И поскорее. Чтобы дядя Серго когда приехал, здесь все бы уже чисто было.

И, кстати, Тимку с собой прихвати, пусть осваивает понятия.

— А ему это зачем? — возразил Валико.

— Затем, что уже не ребенок, и пусть понимает, что нечего чужими руками жар загребать! Пускай пацан знает, что наша жизнь — это не только с салонов дань собирать, но еще и быть санитарами общества.

Говоря эти слова, Тенгиз невольно вытянул вверх указательный палец и стал удивительно похож на своего покойного отца. Он скосил глаза на Ирину, но она не могла оценить фразы, поскольку от всего услышанного находилась в глубоком обмороке.

В ту же ночь на Ленинградском шоссе

Очнулась она от тряски. Она лежала на полу под задним сиденьем джипа «судзуки» и была накрыта какими-то старыми одеялами.

Машину вел Тимка, а Валико, сидя с ним рядом, мастерил какую-то конструкцию из реечек, связывал их попарно крестом и потуже затягивал бечеву.

— Чего это ты делаешь, — не выдержав, спросил наконец Тимка.

— Хахматский крест.

— Крест? — изумился тот. — На могилу этой шлюхе?

— Хахматский крест не ставится на могилы. Он делается для жертвоприношения. Хахмати — это древний бог хевсурского народа. Он очень страшный и кровавый бог.

— А ты разве хевсур?

— Хевсуркой была моя бабушка. И не простой хевсуркой, а из очень древнего рода. И каждый ее потомок мужского рода обязан был становиться хуци.

— Ху… — прыснул Тимка, но тут же подавил смешок. — А что это такое?

— Хуци — это значит жрец. Они пользовались очень большим влиянием в нашем народе. Вот сейчас я вижу, что Хахмати явно отвернулся от нас. Вано отстрелили, Гиви… За ними последовала мать Тенгиза, дети, мой брат… Начались раздоры среди «старших». Молодняк тоже бузит. Словом, сейчас как раз самое время принести Хахмати очистительную жертву, умилостивить его. Кстати, очень хорошо, что тебя со мной послали, поможешь мне.

— Я? А при чем тут я?

— Пока я буду читать молитву, ты вот этим ножом, — Валико достал из бардачка и показал юноше тесак размером с саблю с зазубринами по лезвию, — вспорешь ей живот и вырежешь матку…

Юношу передернуло. Джип вильнул влево, вправо и съехал на обочину. Из проносившихся мимо машин полилась отборная матерная брань. Юноша выскочил из машины и недавний обильный завтрак, состоявший из трех чебуреков и литра кефира оказался на земле.

— Что это с тобой?

— Кажется э-э-э отравился чем-то, — объяснил Тимка. — Послушай, ты не мог бы сесть за руль? А то меня чего-то мутит. О, Боже, что эти негодяи кладут в свои чебуреки!

— Пожалуйста.

Они поменялись местами, Тимка заглянул под заднее сиденье и встретился взглядом с расширенными от ужаса глазами женщины. Широкая полоса скотча перетягивала ей рот.

— Послушай! — решительно заявил Тимка. — Я Тенгиза вообще-то очень уважаю. Если он мне приказал убить человека, я конечно убью кого хочешь. Но совершать там какие-то обряды, жертвы… Я вообще христианин, ты знаешь? И это тебе не фигли-мигли. У меня по каратэ черный пояс. Я стреляю: десять из десяти выбиваю! У меня рука не дрогнет человека убить! Я кого хочешь убью: хочешь зарежу, хочешь пристрелю. Но я убиваю по всем правилам. Понимаешь? Как настоящий киллер. Подошел, пристрелил, ушел.

— Так что ты мне предлагаешь, в одиночку приносить жертву?

— Слушай, мне плевать, что ты с ней сделаешь, какой жертва-мэртва, я ничего в этом не понимаю, но участвовать в этом не желаю.

Машина свернула с обочины в лесочек и стала медленно пробираться по грунтовой колее. Тимка отвернулся и смотрел в окно, стараясь упрямо не замечать присутствия Валико. Не смотрел он и тогда, когда Валико выволок из машины тело Ирины и понес ее вглубь леса.

Некоторое время в лесу царила томительная тишина. Даже птицы приглушили свое чириканье, лишь в уши вплетался однообразное гуденье насекомых. Неожиданно тишину леса разорвал настолько громкий и ужасный женский вопль, что юноше стало дурно. Спустя некоторое время к машине вышел Валико. Он вытирал листьями клена окровавленный тесак. Весь обратный путь они не разговаривали и добрались до кольцевой дороги, когда уже совсем стемнело. Валико доехал до Каширки и, передав управление джипом Тимке, поехал домой.

15 апреля, аэропорт Домодедово, 11:45

Бывший друг отца Серго стоял, озираясь в аэропорту, увидев Тенгиза, он радостно раскинул руки. Они обнялись.

— Привез лекарство? — живо спросил Тенгиз.

— Лекарство уже на месте и ждет, — отвечал Серго. — Все уже взвешено, измерено и сегодня ты можешь все получить

— Отлично! Я уже нашел оптового покупателя. Негры дадут за миллион таблеток, как думаешь, сколько? — пятнадцать миллионов баксов

— Не связывался бы ты с этими неграми, у них не поймешь, что написано на морде, — отвечал Серго. — С виду он может, и лопух, а на уме шут знает, что у него там шевелится.

— Не волнуйся, я Мамбу хорошо знаю, он в таких делах парень надежный. Так где лекарства? — продолжал допытываться Тенгиз.

— На складе. Они давно уже приехали, ждали только чтобы я появился.

— И ты мне не доверил самому их получить?

— Эх, сынок, — завздыхал старик, — в бизнесе кто же кому доверяет? Доверяем тому, кто наликом платит.

Машина долго петляла между Параллельным, Проектируемым и Безымянным проездами, пока не остановилась у ржавых железных ворот с амбарным замком на них и надписью «Машин не ставить».

Тенгиз и Амиран вышли из машины. Серго, достав ключи, подошел к воротам и стал отпирать пудовый замок.

— Сейчас, сейчас… — пробормотал он.

Замок упал, и в ту же секунду ворота распахнулись. Внутри возле джипа «субурбан» стояли четверо мужчин с автоматами. Они изрыгнули шквал огня, и тихие безмолвные улочки Проектируемого проезда огласились грохотом очередей и людскими воплями.

— Прости, сынок, — виновато сказал Серго умирающему Тенгизу, — но одно дело пятнадцать лимонов в перспективе, а совсем другое — два лимона наликом. В бизнесе, сам понимаешь, кто же кому…

— Отец, — Байрам вежливо взял старика за локоть. — Мирза-ага приглашает вас к себе. Он хочет оказать вам хермят.

— Чего? — напрягся старый Серго. — Мне от него ничего не надо. Я все, что мне надо от него уже получил.

— Дедушка, в этом городе, когда Мирза-ага просит, ему никто не отказывает, — объяснил подошедший Ибрагим.

У старика сердце упало в пятки, и он покорно проследовал в джип.

Казино «Изумруд» В тот же вечер

Казино «Изумруд» сияло ярко-зелеными кристаллами, переливающимися у входа, внутри сияли зеленоватые лампы, острыми лучами перестреливались лазерные лучи. Старик Серго никогда раньше не видел такой роскоши, хотя и бывал при дворе прошлого их президента, бывал и на роскошных пирах у настоящих миллионеров. Мирза ага встретил его с распростертыми объятиями, Серго в его кургузом дорожном пиджаке и ичигах было неудобно вдруг оказаться среди этих роскошных, сверкающих голыми плечами дам в вечерних платьях и с брильянтами в ушах и на шеях, среди мужчин в этих безумных пиджаках с атласными лацканами, среди этих негров, которые величаво проплывали среди толпы, держа на воздетых руках подносы с фужерами, наполненными шампанским.

Мирза-ага подвел его к легендарному Мошэ, который оказал старику самые почтительные знаки внимания. То один, то другой парень с квадратными плечами и бицепсами, выпирающими сквозь рукава смокингов подходили к ним и почтительно кланялись.

— Федот, глава Балашихинских, — кратко представлял их Мошэ. — Петруччо, глава Химкинских. А это Скок… Скок, да как же тебя по имени?

— А так, Скоком и зови! — хохотнул рукастый парень.

И вдруг все расступились, пропуская приземистого мужчину с круглым лицом, короткой спортивной стрижкой, оотопыренными ушами и бегающим взглядом. Мэра столицы и недавнего кандидата в президенты взяла вся страна, узнал его и Серго.

— Батоно Серго только что прибыл сюда из Батуми, — кратко пояснил ему Мошэ. — И уже оказал всему городу неоценимую услуг.

— Как нет незаменимых людей, так нет и неоценимых услуг, — улыбнулся довольный Егор Абрамович. — Мы постараемся по достоинству оценить ваш вклад, Серго… как по батюшке? Серго Малхазович, ваш вклад в оздоровление нашего города.

— Многим нашим кажется, что он мог бы вполне заменить безвременно ушедшего Вано. Все-таки у него опыт, знание реалий, людей…

— Хм… — недоверчиво наморщил нос Дубовицкий. — А он потянет? Там же не люди собрались, а волки.

— Вот-вот, именно такой вожак этой стае и нужен.

— Ладно, после ужина об этом поговорим.

* * *

Добравшись до водочного завода, Валико обнаружил Пушкана и Тимку, которые безрадостно играли в шашки. Старик уныло курил.

— Послушай, Валек, — сказал он, увидев Валико, — ты уж прости меня, старика, но вы со мной ни хрена не расплатились за взрывпакеты. Ты что думаешь, я свою взрывчатку из воздуха беру? Сам по Полесью ее шукал, с риском для жизни тол из снарядов выпаривал..

— А где все? — удивился Валико.

— Как уехали встречать кого-то там в аэропорт, так и не приезжали.

Недоброе предчувствие зашевелилось в Валико и что-то неприятно засосало под ложечкой. Он набрал номер телефона Тенгиза и тут же отдернул трубку от уха.

— Это кто? — раздался в телефоне громкий голос Мирзы. — Как тебя зовут? Ладно, не говоришь, ну и не надо. Теперь меня слушай. Уже все. Война окончена. Тенгиза больше нету. И никого из ваших больше нету. Война окончена. Понятно? У вас теперь новый пахан, и вы все будете ему подчиняться. Ты меня слышишь?

— А ты меня слышишь? — переспросили у него.

— Слышу, — отвечал Мирза-ага.

— Пралардор… — отчетливо сказала трубка и отключилась.

Сказать, что Мирза-ага пришел в бешенство, значит ничего не сказать. Еще бы, ведь это простонародное азербайджанское выражение означало лишь одно: «никуда не девайся».

* * *

— Сколько я тебе должен, Пушкан?

— Ну, не знаю, — пробормотал тот. — Пульты баксов по двадцать, ну и тол… детонаторы…

— Штуки хватит?

— Чего?

Валико вынул из кармана охапку купюр, отсчитал тысячу долларов и подал Пушкану.

— Спасибо, сынок, — расчувствовался старик, — если что еще нужно, то рассчитывай на меня…

— Нужно, — жестко сказал Валико. — И прямо сейчас. — Ты, — сказал он Тимке, — прямо сейчас едешь в Каширу и найдешь там дядю Гию. Так ему и скажи, что надо подобрать ключик к одному человеку…

В ту же ночь у общежития университета им Патриса Лумумбы

Фуфырь чувствовал сильную усталость, когда добрался до дому. Он не хотел нюхать кокаин, но это было единственным, что могло хоть как-то взбодрить его, придать новые силы. Теперь он, конечно, разжился деньгами и с завтрашнего дня начнет новую жизнь. Прежде всего, имеет смысл на время скрыться и пожить в тихом укромном месте, скажем у бабки в Тамбове. Домик там снять на лето — стоит сущие гроши, а в плане наркоты там натуральная целина, как ребята говорят. Кроме того, там есть пара-тройка путевых пацанов, к которым он обратится, чтобы они его прикрыли и указали проблемные места. Пора себя и ограничить. Отныне только вечерком и ограниченная доза (полкубика не более) чистого гер-герыча, и никакой ханки или винта, так и с крыши съехать недолго.

Было темно, когда он добрался до своей общаги. Улица была пуста, за исключением «шестерки», стоявшей на обочине. Он остановился, когда увидел, кто сидел в машине. За рулем сидел Ибрагим, а рядом с ним сидел Байрам. Оба они были его клиентами и частенько покупали у него гашиш. На заднем сиденье сидели еще двое, их Фуфырь не знал. Сердце его екнуло. Не иначе, как операция сорвалась, и они теперь зовут его на разборки. Или за товаром приехали? Но почему четверо? Лучше слинять отсюда по добру-поздорову.

Фуфырь кинулся за угол, но неожиданно столкнулся с тремя черными фигурами в шляпах и в черных очках. От «тонтонов» Мамбо ничего хорошего ожидать было нельзя. Неужели он узнал, что Фуфырь сдал его гостей?

Фуфырь подавил желание бежать. Если они все знают, он конченый человек. Если же они не знают, а только догадываются, то это вызовет подозрение… Но как и почему тогда они здесь оказались? Неужели случайно?.. Нет, таких случайностей не бывает…

Он заставил себя подойти к машине и улыбнуться.

— Привет, Ибрагим. Как дела, Байрам?

— Сожалею, дружбан, — сказал Байрам и направил на него короткоствольный револьвер.

Фуфырь непрерывно смотрел на темное отверстие револьвера и услышал ужасно громкий звук выстрела. Его тело упало на тротуар, а голова свесилась в канаву.

Байрам вышел из машины, приставил револьвер к его уху и выстрелил еще раз, а потом он сел в машину и закрыл дверцу.

«Тонтоны» безразличными взглядами из-под очков проводили машину и направились к Мамбо сообщать, что задание выполнено.

Для нигерийца такой расклад оказался весьма выгодным, поскольку его армии приходилось несладко между местными уроженцами и пришельцами с Кавказа. Негры тут были чужими для всех, единственными, кто соглашался как-то терпеть их и милостиво принимать взятки, были милиционеры и чиновники мэрии, и то каждый раз, принимая взятку, словно делали для чернокожих одолжение.

Теперь началась война кавказцев друг с другом, и бедному негру надо было решить, какую занять позицию между ними.

Вернувшись к себе в номер, который был отделан по всем правилам евроремонта и услан толстенными коврами, Мамбо обратил внимание на то, что от балконной двери тянет прохладой. Он подошел к портьерам, чтобы закрыть дверь, но они вдруг распахнулись, и к носу Мамбо протянулась рука с пистолетом.

— Ти кто есть? — удивился, но не испугался Мамбо. После того, что он повидал на своей родине во время гражданской войны двух племен, его в этом мире уже ничто не могло напугать. — Бери все сто хосесь и уходи.

— Я не вор. Я хочу с тобой поговорить.

— Тогда пистолет убарай и гавари.

Валико присел к столу и начал так:

— Мне кажется, что мы можем немного помочь друг другу.

— Гавари.

— Я насчет вот этих таблеток, — и Валико показал наркоторговцу те таблетки, которые тот видел накануне, и для выкупа которых его армия уже начала мобилизовывать всю наличность.

— Гавари, — сказал Мамбо, и ноздри его раздулись от ярости. Еще бы, его ребята с таким трудом провозят сюда эти «экстази», глотают презервативы, начиненные этой гадостью, рискуют жизнями, а какие-то там сопляки за просто так торгуют ими по бросовой цене!

— Я могу сделать так, чтобы ни одна из этих таблеток больше не появилась на свет.

— Ти дашь мине этот установка?

— Нет, я просто взорву ее.

— О’кей. Сто долларз.

— Никаких денег! — замахал руками Валико. — Мне надо, чтобы ты тоже помог мне в одном деле.

16 апреля, Казино «Изумруд», 9:56

Казино «Изумруд» работало круглосуточно. Утренняя смена в казино сменяла ночную в 10 утра.

Ровно в 10.00 был подан микроавтобус, в который должна была погрузиться смена негров-камердинеров для того, чтобы поехать в общежитие. Самостоятельно передвигаться по городу ребята не рисковали, поскольку не у всех был вид на жительство, и они опасались связываться с милицией. Этим же автобусов доставлялась дневная смена камердинеров.

Они высыпали из машины и засвистели и заулюлюкали, приглашая своих собратьев поскорее в машину. Двое уроженцев Мали, двое братьев из Бенина, один бурундиец и его любовник из Верхней Вольты в припрыжку направились к микроавтобусу и ничего не успели сообразить, как их затолкали внутрь и пристегнули наручниками в поручням. Затем они обнаружили, что под сиденьями валяется столь же надежно пристегнутая утренняя смена, но без своих смокингов и рубашек.

— Послушайте братья, — сказал парень из Бурунди. — Вы неправильно поступаете! Вы знаете, с каким трудом мы нашли здесь работу, как экономим каждый доллар, чтобы послать эти деньги нашим семьям…

— Послушай, брат! — сказал усевшийся на переднем сиденье тощий негр с пистолетом-пулеметом в руке. — Либо ты будешь сидеть смирно, либо у меня на этом свете станет одним братом меньше.

* * *

— Маша! А Маш! — сказал уборщица Марина Сергеевна полотерше.

— Чего те? — сонно отозвала та, вышагивая следом за полотерной установкой размером с автомобиль «ока»

— Чей-то вроде бы это не наши негры… — с сомнением сказала Марина. — Наши — те потолще и поосанистей…

— А ты с него штаны сними и посмотри у кого толще! — захохотал гардеробщик Гасан.

Между тем двое негров с чемоданчиками в руках прошли в подвальные помещения.

— Вы куда? — спросил Гасан.

— Ин тойлет, — ответил один.

— Пис-пис-пис-пис-пис! — пояснил другой.

* * *

Утреннее совещание проводил Рамиз Алиев, правая рука Мирза-аги по казино.

По правую руку от него сидел Серго.

— Мы пригласили на сходку оставшихся в живых членов семьи Марагулия, — объяснял Рамиз. — Серго-даи поговорил с ними, и они сразу же дали согласие приехать сюда.

— Они уже знают о смерти Тенгиза?

— Да, разумеется, — сказал Серго. — Я не стал конечно все впрямую говорить, но они и так догадываются. Но он для них уже не играет никакого значения. Если лозу отрезать, она обратно прорастет

— А Мошэ с ними говорил?

— Мошэ куда-то отъехал, говорит по политическим делам.

— Политик тоже мне! — раздосадованный бросил Мирза. — Он сейчас должен быть с вами и вводить Серго в курс дела. А где этот шофер?

— Он куда-то смылся.

— Но вы его ищете?

— Его все ищут. И милиция, и мы…

— Тогда милиции я и отдам премиальные бабки.

— Как скажете, Мирза-даи.

— А вас всех пошлю на хрен! Лучше я закажу в Карабахе ишаков и поставлю их на ваши места!

— Мы уже вышли на его след. Мы поймаем его и убьем.

— Верю, конечно, вы постараетесь его уничтожить, — согласился Мирза. — Но как долго это продлится? А сколько вреда он успеет причинить нам за это время? Ох уж этот проныра!..

Вахид, еще под впечатлением отчаянного боя с ОМОНом в Салтыковке и гнева Мирзы после их неудачи, не нашел что ответить.

Он поднялся со стула и выглянул в окно. Они находились на втором этаже казино, главной штаб-квартиры игорной империи Мирза-аги. Именно сюда стекались все доходы игорных салонов и здесь превращалась в купюры звонкая мелочь, скапливавшаяся в кассах игровых автоматов. В Москве обещался быть ясный солнечный день и были видны окружающие районы города, позолоченные купола ближайшего собора. Он подумал, что этот проклятый шофер не иначе как прячется где-то поблизости. Он не из той породы, что при первом рыке валятся на спину, подняв лапки. Это бойцовый пес, который будет драться до последней капли крови. Один человек, чья смерть означала конец всех неприятностей. Человек, за которым охотятся, который может ожидать пули каждую секунду, и который тем не менее еще ухитряется довольно болезненно кусать…

И только здесь, в этом здании он считать себя в относительной безопасности. Никто не мог пробраться в здание казино, которое он превратил в настоящую крепость. Здание снаружи и изнутри просматривалось насквозь. Многочисленные видеокамеры, находясь в постоянном движении, просматривали каждый сантиметр площади ресторана, бара, стриптиз-клуба и игрового зала. Был даже наблюдатель на крыше, он сидел в специальной будке и пристально следил за небом и за окружающими крышами. И все окружающие здания обходились дважды в день бдительной охраной, которая заходила внутрь, прохаживалась по этажам, выглядывала в окна, интересовалась подозрительными жильцами.

Неожиданно он увидел, как с первого этажа по мраморной лестнице к подкатившему микроавтобусу подбежали несколько негров, уселись в него и укатили.

«Что за чертовщина?» — подумалось ему. Затем произошло землетрясение. Во всяком случае, ему показалось, что это землетрясение, поскольку именно такие ощущения испытывал он, когда в бытность свою молодым служил в Ташкенте. Церковь в окне подпрыгнула, окрестные здания дернулись, пол под ногами Вахида заколебался и упал на него.

Ухватившись обеими руками за батарею, Вахид лежал на полу и полными ужаса глазами созерцал, как одна из стен кабинета отвалилась и обнажила стоявший на противоположной стороне улицы магазин игрушек. Под ногами Вахида образовалась пустота и он понял, что находится на одной стенке громадного колодца, образованного четырьмя несущими стенами казино. Все остальные три этажа сложились, словно карточный домик. Под ним, внизу, на месте пола лежала крыша с будочкой охранника. Он сидел на трубе, поджав ноги и судорожно вцепившись руками в батарею отопления. Неожиданно державшая его батарею стена заколебалась и медленно поплыла вниз.

Карточный домик продолжал складываться…

В тот же день, 14:00, 30-й км Волгоградского шоссе

Черный «таункар» с кондиционером и затемненными стеклами подъехал на семьдесят второй километр МКАД и остановился у вывески с аршинными буквами на жестяном щите «Шашлык по грузински». Над стоявшим на обочине павильончиком-стекляшкой вился дымок, лениво курился мангал. Завидев вышедшего из «линкольна» Мошэ, повар кинулся к мангалу, раздувать его. Компания парней, сидевших вокруг двух столов под навесами насторожилась. Они приехали сюда десять минут назад, два их джипа «паджеро» и «гран-чероки» словно при виде Мошэ мигнули фарами и засигналили.

Выбежав из кафе, Сандро раскинул руки и кинулся на шею дорогому тестю. Мошэ с кислым видом подставил ему щеку. Он еще не совсем простил Сандро за побои дочери, и если бы тот слезно не попросил его приехать и помочь в одном деликатном деле, никогда бы не приехал.

Он представил тестю Гию. Бригада, которую возглавлял этот угрюмый законник с запавшими глазами, входила в так называемую «каширскую» группировку, которую возглавляли двое русских, выходцы из Каширы. В войне кланов каширские придерживались строгого нейтралитета. Гия был правой рукой одного из братьев. Раньше он порой выполнял поручения по выбиванию долгов из нерадивых клиентов и отпугиванию чересчур настырных кредиторов.

— Мир вашему дому и всему ходу воровскому, — с улыбочкой сказал Фраэрман традиционное зековское приветствие и, протянув руку Гие и, пожав ее, поцеловал его в щеку. Затем он подал руку парню, стоявшему справа от него. Затем стоявшему справа от правого. Затем еще одному. Так он пожал одиннадцать конечностей, принадлежавших молодым, самоуверенным, стриженым мужчинам. Почти у каждого из них был пистолет. У двоих были компактные автоматы.

— Орлы, орлы у тебя, — одобрительно засмеялся Мошэ, обнажив белоснежные, отполированные американскими дантистами зубы. — Есть кому защищать демократию в России.

— Как раз об этом и пойдет разговор, — услужливо вставил Сандро, — у нашего Гия встал очень крепкий интерес к защите демократии.

— Вот откуда этот интерес встает, оттуда его и полезно выдергивать. Ты что, в политику на старости лет ударился? — засмеялся Мошэ.

Когда он вошел под навес и опустился на пластмассовый стул, который подставил ему один из уркаганов, на горизонте замаячил официант.

— Неси шашлык, если собака была не очень старая, — бросил ему Гия.

Тот кинулся исполнять приказание.

— Сейчас кругом политика, — сказал Гия, присаживаясь рядом с ним за стол. Его приближенные заняли тот же стол и еще один поодаль, — куда ни плюнь угодишь в какого-нибудь политического деятеля. В связи с этим я и пригласил вас, Мошэ…

— Ты же знаешь, что я политикой не занимаюсь, — отозвался Моисей Лазаревич, пожевывая веточку тархуна. — Я — чистый человек искусства, немного бизнесмен, ну а то, что я сижу в Думе — это чисто номинально, ради зарплаты, ну и неприкосновенности, на случай если какой-нибудь писака что-то такое откопает. И вообще. Неприкосновенность, она, брат, никому не помешает.

— Ну что же, — пожал плечами Гия, — если сорок миллионов баксов для тебя не деньги, тогда посоветуй хотя бы кому их передать, чтобы помог…

— Эге, а при чем тут сорок миллионов? — живо насторожился Мошэ.

— Ровно такую сумму должна получить одна политическая партия на подкуп голосов своих козлов-избирателей… — пояснил Сандро.

— Ну где там мой шашлык? — крикнул Гия официанту.

Тот кинулся к мангалу и через минуту вернулся, неся дымящуюся тарелку с мясом, посыпанным зеленью с луком.

— Я извиняюсь, шашлык будет немного с кровью, — проблеял он, становясь поодаль, сложа руки.

Мошэ кивнул и запустил зубы в молодого барашка. Кровь так и брызнула на пальцы. Ну да ничего, сам вызвался. Пока он ел, все одиннадцать каширских беззвучно смотрели ему в рот.

— Это все дешевый треп, — бурчал Моисей Лазаревич с набитым ртом. — Таких денег просто не существует в природе, то есть в России. — Я все расценки на всю политику знаю. И сколько за то, чтобы прошел законопроект, и сколько за место спикера, и за снижение таможенных тарифов… И даже сколько заплатили за то, чтобы импичмент не прошел.

— Но здесь речь идет о другом, — объяснял Сандро, — этой партии пока нет в природе. Но она хочешь зарегистрироваться, сразу посадить своего губернатора в одной области и выдвинуть его в президенты. Кроме того, в ряде округов сейчас должны проходить выборы, так что и там они хотят посадить своих депутатов…

— И таким образом сформировать фракцию в Думе… — закивал, понимая Мошэ. — Но ты же понимаешь, что такие вещи без личного одобрения президента не делаются… Ах вот вы кого купить хотите… — Он понимающе покивал головой. — Конечно, сорок лимонов — в любом случае хорошие бабки, хотя и с ними просто так к президенту не войдешь.

— Учти, что из этих денег что-то должно перепасть и тебе, ну и нам, грешным, — намекнул Гия.

— Вот именно, — подхватил Сандро.

Выслушав их, Мошэ встал, кинул официанту пятисотенную бумажку, несмотря на протесты Гии, встал и поманил его пальцем. Они неспешно прогуливались по лужайке, а мимо с ревом проносились грузовики и фуры, и охрана Мошэ приотстала. Неожиданно они оказались совсем рядом с «паджеро», и Гия, настороженно оглядевшись по сторонам, сказал:

— Ладно, чтобы ты мне поверил, я представлю тебе самое убедительное доказательство того, что эти сорок миллионов действительно существуют, и что они уже в Москве. Я так и сказал пацанам: типа, братва, два лимона на бочку и будем говорить. Потому что я не просто так буду долдонить, я же подключу серьезнейшего человека…

Он открыл заднюю дверцу машины, и Мошэ, привлеченный возможностью получить задаток, доверчиво полез внутрь и вдруг оказался наедине с двумя крепкими мужиками, каждый из которых держал в руке по пистолету, и каждый ствол был уперт ему в лоб. Затем в машину проворно забрался и Гия и «паджеро» рванулся с места.

Охранники Мошэ некоторое время сидели, провожая машину взглядами, потом вдруг засобирались и кинулись к своей машине. Но за истекшие пять минут «мицубиси-паджеро» успел уехать далеко. Очень далеко. К тому же появившийся рядом Сандро объяснил им, что у хозяина могли внезапно возникнуть срочные дела.

На первом же съезде, громадный автомобиль пташкой вильнул вбок и съехал на шоссе. Москва осталась далеко позади. Вскоре они опять свернули — на этот раз на проселок. Не было видно ни машин, ни домов, вообще никаких следов жизни.

Гия сидел на переднем сидении рядом со своим сыном, который управлял машиной. Мошэ, съежившись, сидел сзади между двумя парнями. Гия был небольшого роста, лет шестидесяти. Несмотря на то, что в машине было прохладно, работал кондиционер, лицо Мошэ было красным. А его дрожащие руки лежали на коленях.

Неожиданно в радиоприемники зазвучала песня. Глубокий, насыщенный обертонами голос Фрэнка Синатры заполнил салон. То была песня «Its my way». Впервые услышав ее 15 или 20 лет тому назад, Мошэ настолько был покорен ею, что заказал себе ее перевести и готовил к концертам. Но тогдашняя цензура — Главлит — категорически запретила ее исполнение. Наверное, по той же причине, по какой запрещены были и «Битлз» и «Роллинг Стоунз» и Элвис Пресли.

And now, the end is near;

And so I face the final curtain.

My friend, I'll say it clear,

I'll state my case, of which I'm certain.

I've lived a life that's full.

I've traveled each and ev'ry highway;

But more, much more than this,

I did it my way.

Теперь, когда мой близок час,

Когда покину я всех вас,

Я понимаю, срок настал,

Финальный занавес упал.

Свой век я полной жизнью жил

Деньгами я не дорожил,

Любил играть, любил рискнуть

Таков был мой путь.

Regrets, I've had a few;

But then again, too few to mention.

I did what I had to do

And saw it through without exemption.

I planned each charted course;

Each careful step along the byway,

But more, much more than this,

I did it my way.

Конечно, есть о чем жалеть,

И я не мог всего успеть

Не сделал все, чего хотел,

Не все допил, не все допел,

По карте жизни курс мой шел

Куда меня Господь мой вел,

И я не мог с пути свернуть

Ведь это мой путь.

Yes, there were times, I'm sure you knew

When I bit off more than I could chew.

But through it all, when there was doubt,

I ate it up and spit it out.

I faced it all and I stood tall;

And did it my way.

Бывало время, что и я

Брал слишком много на себя,

И если жизнь давала сбой,

Я рисковал своей судьбой.

Ведь я всегда любил рискнуть

Таков уж мой путь.

I've loved, I've laughed and cried.

I've had my fill; my share of losing.

And now, as tears subside,

I find it all so amusing.

To think I did all that;

And may I say — not in a shy way,

«No, oh no not me,

I did it my way».

Я пел, смеялся и любил,

Я счет потерь свой оплатил,

Теперь, когда я ухожу,

Забавным это нахожу.

Я сделал все, что мог желать

Теперь я так могу сказать,

Мне скажет сын когда-нибудь

«Таков его путь».

For what is a man, what has he got?

If not himself, then he has naught.

To say the things he truly feels;

And not the words of one who kneels.

The record shows I took the blows —

And did it my way!

Цена мужчины — не в словах,

В его свершеньях и делах

И я удары получал

Но на коленях не стоял,

И я не мог с пути свернуть

Ведь это мой путь!

Моисей Лазаревич смутно догадывался, что клан Марагулия не оставит безнаказанным его предательство. Он жил в страхе с того момента, как по его вине погибли близкие ему люди. Он не мог спать, не мог есть, ожидая известий о новых убийствах. Своей гениальной задумкой с собственными похоронами Мирза-ага обвел всех вокруг пальца, и нанес смертельный удар по старшим рода Марагулия. Теперь можно было ожидать мести младших. Но когда прошло несколько дней и ничего не случилось, он начал надеяться. Когда Сандро позвонил ему, сказав, что он весь в одном грандиозном политическом проекте и нуждается в помощи, Мошэ еще больше утвердился, что его невольная подставка сойдет ему с рук.

Когда он увидел, кто находится в машине, ожидая его, он понял, что он уже мертв.

— Гия, друг мой, родной ты мой, — молил он, — я клянусь вам, что не причастен к этому. Я и сам был введен в заблуждение. Я клянусь вам!..

Гия не отвечал. Он даже не повернул головы в его сторону.

Мошэ попытался снова, его голос задрожал и слабел:

— Мы вместе работали столько лет! Вспомни, ты же был на свадьбе у моей дочки. Вспомни!

— Я помню, — сказал Гия, все еще не поворачивая головы.

Джип свернул на заброшенную тропинку. Машина остановилась на полянке между двумя невысокими кирпичными будками. Поодаль дымила свалка. Один из боевиков открыл дверь со своей стороны и вышел, достав оружие из кармана. Второй приказал:

— Выходи!

Мошэ схватился за пиджак Гии:

— Пожалуйста, выслушай меня!

Гия повернулся и взглянул на старого друга семьи Марагулия, к которому и сам еще недавно испытывал почтение, смешанное с завистью. Его лицо было мрачным.

— Послушай, Мошэ, — сказал он с иронией, — ну что ты так переживаешь? Мы же воры, мы должны относиться к жизни философски. Ну что такое эта жизнь, что ты так за нее цепляешься? Как говорил один мой друг-хлебопек, «жизнь — это короткая прогулка перед вечным сном». Клянусь, мне за тебя перед ребятами неудобно. Они скажут, Гия, а когда к тебе безносая придет, ты тоже так плакать будешь? Нет, отвечу я, ведь я же вор, а вору смерти бояться нечего, он и на том свете у черта сковородку слямзит, а смолу продаст… — говоря так, Гия отводил Моисея Лазаревича все дальше и дальше от машины и все ближе и ближе к дымящейся свалке. — Пришло твое время, Мошэ. И я против тебя ничего не имею, просто Мирзушка тебя подставил, и кровь мамы Рены и ее племянников, и ребят оказалась на твоих руках.

— Это не я, это Сандро… — устало пробормотал Моисей Лазаревич.

— А, и его хочешь с собой прихватить? Одному скучно? — Гия вынул из кармана мобильный телефон и одним пальцем набрал номер. — Игорек, — сказал он, — Как там люди Мошэ поживают? Да? Перегрелись, теперь охлаждаются? Слышишь, Моше говорит, что ему будет одиноко без Сандро… Ты понял. Да? Только ты Сандро скажи: пускай не обижается на старика Гию…

17 апреля. Мотель «Солнечный» 12:33

Когда зазвонил телефон, Булгахтер переглянулся с Эсмирой и подозрительно посмотрел на трубку. Та звонила так неистово, словно внутри нее сидел чертик, рвавшийся на волю.

Наконец Рантик осторожно взял трубку и, раскрыв ее, поднес к уху.

— Привет, дружбан! — хриплый, звонкий и веселый голос Тиграна Мурадяна заполнил ухо. — Че трубку не берешь? Пьянствуешь с утра или трахаешься? Как поживает подруга суровых будней — ее еще климакс не хватил? Ну, целуй ее за меня. Сам знаешь, в какое место… Ну разумеется, в лобик! Если она его, разумеется, побрила. А-ха-ха!

— Как твои дела, Мурадик? — ласково спросил Булгахтер, старательно нагоняя на себя веселое настроение, а в голос нагнетая теплоту и приветливость.

— А я тащусь, словно клоп по пачке дусту! — балагурил Мурадик. — И не понимаю я вас, тех, кто на воле. Что это вам там, блин, не живется? И мочите друг друга, мочите, жрете друг дружку поедом! Ну ладно бы за дело — нет же, за баб, за какие-то там тряпки бэушные! Клянусь, слушай, тюрьма в этом отношении гораздо более спокойное место. Тут мочат только в редких случаях. Кого надо — того и замочат, а кого не надо — те живут себе спокойно. Слушай, я вот о чем, тут я послал к тебе одного человечка, он скоро должен будет к тебе подойти. Ты его встреть, чайком напои, маляву прочитай. В каком ты номере? В сто шестнадцатом? А на каком этаже? На первом, значит? А Эсмирка там будет? Как зачем? А затем, что у него есть одно соображение по дамской части. Короче, у него в Бейруте брат живет. Почти что родной. И у него там кабаре организуется. Будет обслуживать тамошних армян, ну, и с прицелом на эмираты. Короче, контингент нужен. Птичек примерно 15–20. За каждую платит по 5 штук зеленью… Что значит — много? В нормальный гарем к какому-нибудь средне-забулдыжному шейху нашу среднюю Марфушеньку-душеньку можно и за сотку косарей продать. Это здесь она на фиг никому не нужна, а на Востоке знаешь как ценят загадочную русскую душу?..

В дверь номера постучали, Эсмира пошла открывать. Рантик продолжал говорить, и вдруг с удивлением заметил, что супруга задом пятится из прихожей, а в комнату следом за ней входит Тигран Мурадян собственной персоной, держа трубку возле уха. По пятам за ним вошли двое плотных спортивного вида брюнетов с одинаково скошенными, переломанными в боях носами. Это были братья Арутюн и Саркис Аракеляны, одни из лучших боевиков бригады, державшей основные торговые центры города.

— А! Разыграл, разыграл! — расхохотался Тигран, указывая на изумленное лицо своего бухгалтера.

Братья Аракелян молчаливыми атлантами подперли дверь и стены, а Мурадик расцеловался с Рантиком и его женой и присел в кресло. Он рассказал, что его выпустили в отпуск на десять дней за хорошее поведение. Лицо его было бледным, но его невысокое плотное тело было столь же сильно, как и прежде. И его темные глаза имели тот же взгляд, глубоко прячущий его истинные мысли.

— И как же это вы, ребята, допустили, что братва друг друга перестреляла, переложила, перевзрывала?

— Ой, это какой-то ужас! Кошмар! — заголосила Эсмира. — Что я тут пережила, ты себе не представляешь! И каждый день, каждый день — то одного пристрелили, то другого взорвали, то на этот дом налет, то там поджог! Слушай, я Рантику говорю, давай уедем к нам в Ленинакан, там хоть считается зона военных действий, но гораздо спокойнее, чем в этом сумасшедшем городе.

— Вот! — Тигран воздел указательный палец к потолку. — Слушайся свою жену, Рантик, она у тебя мудрая женщина.

— Мурадик, что-нибудь выпьешь с дороги? — спросила Эсмира и обратилась к громилам: — Ребята, и вы тоже садитесь, что стоите, как бедные родственники? Мы же все одна семья.

— Ничего, постоят, они на работе, — прикрикнул Тигран, и Саркис, который собирался уже сесть на диван, вновь угрюмо выпрямился и облокотился о дверной косяк.

— Почему я к тебе пришел. Рантик? — задал вопрос Тигран, и сам же себе ответил. — Потому что ты — моя правая рука. В этой комнате бьется сердце моей бригады. Сердце гонит кровь венам, а финансы — кровь любой организации. Выпей кровь — и любое живое существо умрет. Поэтому все на свете так ненавидят вампиров.

Он посмотрел на Рантика долгим, внимательным и мудрым взглядом и сердце Булгахтера екнуло.

— Скажи, как по-твоему, сколько у меня на сегодняшний денег? — осведомился Тигран.

— Ты задаешь очень странные вопросы… — засмеялся Рантик. — У тебя много денег. Очень много. Хотя такие темы обсуждать в присутствии посторонних…

— Эти мальчики для меня не посторонние. Они за меня любого порвут, — уточнил Тигран. — Итак, сколько же у меня денег.

— Вай, Мурадик, как он может так вот прямо сказать? — кинулась на защиту мужа Эсмира. — Он же должен все взять, посчитать, там сальдо-бульдо…

— Слушай, я же не прошу с точностью до рубля. Ты мне скажи с точностью плюс-минус две трамвайных остановки: у моей братвы в общаке сколько сейчас бабок? Миллион баксов есть?

— Ой, ну что ты, Тигран, конечно, есть! — воскликнул Рантик, то бледнея, то краснея в зависимости от того в жар его бросало или в холод.

— А сто миллионов есть?

— Ой, нет, конечно же нет! Откуда у нас такие деньги. Их меньше, гораздо меньше…

— Так, а два миллиона есть?

— Ну конечно, но для того, чтобы сказать тебе точнее, я должен посидеть денек-другой, прикинуть балансы…

— Ну так вот, а я тебе скажу точно, сколько у меня денег есть. Эта сумма состоит из трех букв. На ХЭ начинается, на Й кончается. У меня ни х…я нету, Рантик! — И Тигран продемонстрировал размер своего локтя. — Я, конечно, очень извиняюсь перед дамой.

— Ну что ты говоришь такое! — заголосила Эсмира. — С чего тебе такое в голову пришло? Ты мне как брат, и вдруг ты мне такую вещь говоришь… — Она зарыдала.

— Может, быть, конечно, я ошибаюсь, — сокрушенно покивал Тигран. — Но я проскочил к Айзенблюму, и он мне сказал, что с возвратом ссуды ты тянешь и проценты не платишь уже с полгода. А в мэрии мне сказали, что стройку спорткомплекса ты так и не проплатил, хотя мэрия обещала нам за него по окончании строительства выплатить чуть ли не 5 миллионов баксов. Деньги, которые ты собираешь с точек, растворяются в воздухе, и мои мальчики ходят голодные. И куда же деваются эти деньги? Живешь ты не очень богато, значит, делаю я вывод, либо ты скупаешь брильянты, чтобы драпануть, либо латаешь дыры, чтобы водить меня за нос и дальше.

— Клянусь тебе, это не так! — взмолился Рантик. — С деньгами у нас все в порядке, просто я допустил их некоторое распыление, разброс инвестиций в разные долгосрочные проекты, но если ты требуешь, я их немедленно начну собирать…

— Но долго меня водить за нос тебе никогда не удавалось… — продолжал Тигран, словно не слыша его, — и тогда ты решил устроить большую мясорубку, чтобы замести следы и перетасовать всю колоду. Разумеется после такой драки все пострадают. И тогда в Ростове появляется мужик, который договаривается с местной братвой об ограблении грузовика с наркотой. Так в деле появляется вот эта фотография очень нехорошего человека, а к тому же еще и азербайджанца, Мирза-ага. Вот эта фотография. — Он вынул из кармана ксерокопию фотокаротчки. — Здесь даже пояснение есть: слово «получатель». Но Бурый оказался более предусмотрительным парнем. Он дотумкал сфотографировать своего щедрого заказчика скрытой камерой. И так на свет Божий появилась еще одна фотокарточка. Вот она. И еще одна. И еще. — И Тигран Мурадян выложил на стол словно козыри серию фотографий, на которых в человеке в очках легко можно было узнать Гранта Меновазяна. — Они обошлись нам в очень большую сумму. Примерно в полтора раза дороже, чем ты заплатил за нападение на машину. И еще пришлось приплатить за экспертизу вот этой фотки, над которой поработали лучшие графологи МУРа. — И Рантик показал фотографию Мирзы с подписью. — Эти светилы установили, что написал ее человек явно не русский, поскольку безграмотный русский, конечно, мог бы сделать в одном слове три ошибки, но забыть поставить в конце этого слова мягкий знак мог только человек, который подобные слова со смягчением на конце произносит без смягчения. Словом, как говорится в старом анекдоте, «Дэти, запомнитэ, слова «вилька» и «бутилька» пишутсья бьез мягкому знаку, а «сол» и «фасол» с мьягкому». — Тигран довольный каламбуром, оглядел присутствующих, но никто его шутке не улыбнулся. Может быть, потому, что в руке его неожиданно появился пистолет, большой вороненый ствол немецкого производства, фирмы «Вальтер», оружие гестапо еще военных времен, любимая игрушка Тиграна. И он стал задумчиво накручивать на ствол глушитель.

— Отчего-то эксперты сошлись на том, что автором этого слова «палучатил» была женщина с довольно твердым характером, кстати, несколько осложненным приступами истерии, которые ей весьма часто докучают. Ну и еще одно — они разобрали все буковки до единой и сходятся на том, что эта женщина училась писать не на русском языке, а на другом. И почерк у нее выработался во время писания совершенно иного алфавита. Ни русского и ни латинского. А специфически кавказского и предположительно грузинского. Или армянского. — Тигран развел руками. — Кто это может быть, Эсмира, как по-твоему?

— Понятия не имею.

— И я не имел. Пока не понял, что поставить всех на уши, перессорить всю братву, начать войну, в которой вы сами не будете замешаны, а будете сдавать всех друг дружке, было выгодно только вам двоим. И лишь с одной целью: чтобы к моему освобождению сказать: «Вах, Мурадик, так получилось-да! Никто же не знал, что такое может случица…» И ты знал Рантик, что так и будет. Потому что знаешь, что я старый вор и не буду горевать над потерянными деньгами, я с гораздо большим удовольствием наворую их снова.

— Клянусь, что я опять помогу тебе в этом, — горячо заговорил Рантик. — Ты же знаешь, как у меня это всегда ловко получалось. Клянусь за полгода-год ты наверстаешь все упущенное и еще приобретешь…

— Вот и все, — назидательно сказал Тигран братьям Аракелянам, которые молча стояли у стен. — А вы говорили, «нет, дядя Тигран, дядя Рантик тебя обокрасть не способен. Мать родную обворует, а тебя — никогда».

— У меня на самом деле спрятано очень много денет, — вдруг быстро заговорил Рантик. — Очень много. Все они очень хорошо спрятаны. Только я один знаю где они спрятаны, и этого больше никто не знает и без меня их никто не найдет…

— Вы только взгляните на этого идиота! — сказал Тигран, вставая. — Я — что, когда-нибудь говорил, что мне нужны твои деньги? На хрен мне сдались твои деньги? Ты их заработал, молодец, так держать. Ты их у меня украл — и флаг тебе в руки! Я всегда уважал воров. Ешь теперь, пей свои деньги. Но хамства я людям не прощаю. Ты нахамил не только мне, но и всему ходу воровскому. Я теперь из-за тебя не смогу братве в глаза смотреть. И не смотри ты на этих пацанов с таким страхом. Я тебя к браткам привел, я же тебя в унитаз и спущу. Пока, Рантик.

— Пока… — только и успел прошептать Булгахтер, за мгновение перед тем, как подошедший Саркис залепил ему рот и скотчем обмотал ему руки за спиной. Арутюн положил перед ним здоровенную клетчатую хозяйственную сумку из тех в которых челноки носят товар на оптовые рынки.

Рантик, глядя на Эсмиру глазами, полными слез, вступил обеими ногами внутрь сумки, его усадили, уложили, затем задернули молнию.

Эсмира не пыталась ничего сделать, поскольку глушитель «вальтера» был устремлен прямо ей в лоб. Но то, что мужа не убили сразу, а оставили жить, вселяло в нее некоторую надежду. Но теперь ни за его, ни за ее жизни никто не поставил бы и ломаного гроша. Слова Тиграна долетали до нее как сквозь вату.

— А ты, вампирша, тоже не уйдешь сухой из этой мокрухи. Мы тебя заставим снести яичко, но не простое, а кумулятивное.

Пока Саркис залеплял ей рот пластырем, а Арутюн — привязывал ее к стулу, Тигран извлек из кармана яйцевидную гранату РГД-15 и аккуратно положил на стол.

— Ребята, затолкайте в нее это яичко, и поставьте растяжку на дверную ручку. Так, чтобы первый же, кто войдет, это яичко кокнул.

17 апреля. Особняк на Симферопольском шоссе, 18: 30

Мирза-ага с Егором Дубовицким сидел на берегу в качающемся кресле, глядя на залитый солнцем пруд. С ними были его новый телохранитель и фельдшер.

Они успели обсудить все вопросы, когда подъехал Тигран Мурадян, которого проводили на террасу вместе с его тремя телохранителями и изящно одетой дамой. Мужчины несли две большие хозяйственные сумки. Они все замерли, увидев направленные на него автоматы охраны.

— Ты стал осторожничать, — усмехнулся Тигран, и подойдя, поцеловал его. Мирза-ага не ответил на поцелуй и даже не поднялся. — Старина, — сказал он, — я рад видеть тебя снова. Хотя твои аскеры отобрали у меня и у моих ребят все наши пушки, я не в обиде.

— Люди стали зверями, — буркнул Мирза-ага. — Никому нельзя доверять.

— С выходом на волю, — поздравил Тиграна мэр и поинтересовался. — Тебя что, уже бабы охраняют?

— Это тоже телохранитель, — пояснил Мурадян, покосившись на женщину. — Знает каратэ и все такое. В будущем я вообще буду ходить с охраной из одних телок — это модно и очень впечатляет. Ну и кстати, я нашел того, кто подставил нашего почтенного Мирзу.

Он посмотрел на своего телохранителя и указал на хозяйственную сумку.

— Доставай его!

Молния расползлась, и Булгахтер оказался наружи, подслеповато моргая обеими глазами. С его рта сорвали пластырь, доставив режущую боль.

— Тигран… что ты делаешь? — прошептал он

— Я доверял тебе, Грант, а ты вместе со своей паучихой хотел устранить меня и Мирзу. И что тебе сделал бедняга Мошэ, что ты заложил его каширским?

Булгахтер был в шоке.

— Кто сказал вам это?

— Все твои люди сдали тебя, а твои разговоры давно записывались.

— Это все ложь! Я докажу вам это, Тигран. Я клянусь, это неправда! Разрешите мне сесть и рассказать, как это было!

— Мурадик, — устало сказал Мирза-ага, — я не выношу такого шума.

— И в самом деле, — скривился Дубовицкий, — Мосю этим не вернешь. Кстати, надо бы помянуть его душу. На той неделе я открою мемориальную доску на его доме, а потом поставлю памятник на одной из площадей.

Телохранитель вновь залепил пластырем рот Булгахтера, а второй рукой поставил его на колени внутри сумки. Попытки вырваться из его львиных объятий были бесполезны, хватка тут было железная.

Мурадян взглянул на телохранителей Мирза-аги.

— Я могу тебе его оставить. Делай с ним что хочешь.

Тот брезгливо отмахнулся.

— Тогда вся ваша диаспора заорет, что начались новые армянские погромы. Разбирайтесь уж сами. Запакуй его и можешь забирать обратно.

Рантик снова, рыдая полез в сумку.

— Отнесите его в машину, — велел Тигран.

— Нет, подожди, — остановил его Мирза-ага. — И что ты за него хочешь?

— Так, пустячок, у тебя кажется, задержалась девчонка этого младшего Марагулия…

Мирза-ага подумал и поманив пальцем одного телохранителя, что-то сказал ему на ухо. Тот моментально скрылся в доме.

В это время на бережок двое аскеров в белых смокингах вынесли столик, на него застелили скатерть, на скатерть поставили приборы, блюда с зеленью, сыром, семгой, икрой, лимоном, оливками. Появилось и вино, которое Мирза-ага рекомендовал, как настоящее шушинское домашнего приготовления.

Не прошло и пяти минут, как двое мужчин привели на берег девушку. Дубовицкий с интересом поглядел на нее и отметил прекрасный вкус Мирзы.

— Клянусь честным словом, — сокрушенно сказал тот, — этот цветочек слишком дорого обошелся всему нашему парнику.

— У меня предложение от всех заинтересованных семей, — сказал Тигран, — отвезти обе причины раздора между нами на самый центр озера и затопить их на самой большой глубине.

Мирза-ага согласно и величаво кивнул в знак согласия.

— А я бы не против взять ее к себе в экскорт, — усмехнулся Дубовицкий. — Ну что же, господа, у нас сегодня есть несколько поводов выпить. Есть печальные: гибель прекрасного казино в центре города, разочарование в близких людях… Есть и приятные: я велел арестовать всех членов семьи Марагулия, которые имели глупость подъехать на место катастрофы на назначенную им встречу. С гибелью Серго стало в общем-то все равно, кто возглавит их группировку. Пусть даже я. Дело в том, что рэкет в узаконенных рамках становится уже не рэкетом, а государственной политикой

Мурадик налил рубиновое вино в фужеры из богемского хрусталя и предложил тост — за единство и сплоченность всех воров мира!

— Братки! — взволнованно говори он. — Я давно уяснил для себя, что мир состоит из деловых парней и лохов.

— Я прошу прощения, — сказала прибывшая с Тиграном женщина. — Вы не можете встать так, чтобы камера всех вас взяла панорамой?

За ее спиной один из телохранителей Мурадяна вскинул на плечо громоздкую профессиональную видеокамеру.

— А это обязательно? — недовольно буркнул Дубовицкий.

— Для истории, — заметил телохранитель.

— Вот именно, — воодушевился Тигран. — Сейчас совершается новый поворот в истории города. Братва должна знать своих героев. Эта кассета поставит точку в вопросе, кто у нас главный. Я со своей стороны и со всеми потрохами готов служить тебе Егор, за одну зарплату. Да и всех нас эта кассета будет очень крепко связывать. Так вот, я продолжаю. Так уж случилось, что лохов в этом мире большинство. И потому они установили против конкретных парнишек свои идиотские законы, душат нас и гноят тюрьмах. Кто эти лохи? Это тупое овечье стадо. Они ненавидят нас всех, чисто говорю, в натуре! Однако если волк нападет на стадо один — они его затопчут. И поэтому волки тоже должны держаться стаей. Вот и мы, чтобы противостоять лохам, должны конкретно держаться друг за друга и не допускать беспредела! Сегодня я пью за тройной союз деловых парнишек против лохов!

Мелодично зазвенели три содвинутых фужера, и на двух державших их руках, Мирзы и мэра, сомкнулись наручники.

В следующую секунду виртуозно проделавший это лейтенант Алексей Иващенко, до того сопровождавший Мурадяна в качестве телохранителя, сказал:

— Мужики, вы забыли, что стадо лохов охраняют собаки из породы лягавых. А ну, тихо и не дергаться!

Пистолет, который он достал из сумки с видеокамерой, был нацелен прямиком на голову Мирза-аги. Его телохранители замерли, их руки сомкнулись на стволах автоматов.

Одновременно из той же сумки второй телохранитель Тиграна выхватил винтовку, моментально разложил ее и нацелил на голову мэра. Рубиновый лучик из лазерного прицела глядел прямо ему в лоб.

Тихо стрекотала видеокамера, запечатлевая потрясенные лица участников вечера.

— Знакомый цвет, — сказал Алексей, — зачем ты это сделал?

— Работа такая, — флегматично отвечал Валико.

— Ты кто по званию?

— Лейтенант.

— Этой вашей полиции?

Валико помотал головой.

— Госбезопасности.

— То есть ФСБ?

— У нас это называется по старинке «госбезопасность». А вообще-то, служба охраны президента.

— Добрый вечер, дорогие телезрители, — сказала женщина, повернувшись лицом к телекамере. — Я, Ирина Надеждина, начинаю свой репортаж из логова самых опасных бандитов нашего города…

За 2 часа до этого, в окрестностях с. Крюково, Лениградское шоссе

Алексей Иващенко остановил машину, едва заметив стоявший у обочины проселочной дороги автомобиль. Неподалеку от него прогуливался коренастый мужчина явко кавказской наружности, заросший черной щетиной по самые глаза. «Конечно, подумал Алексей, куда такому без машины, он ведь не сможет пройти пешком по городу и десяти метров, каждый попавшийся ему навстречу мент сочтет своим долгом проверить у него документы».

Что он только не передумал за этот час, пока добирался сюда. Мужчина с кавказским говором предложил ему встретиться, переговорить насчет Ирины. При этом имени сердце Алексея тяжело и часто забилось. Исчезновение любимой стало для него настоящей личной трагедией. Но затем в городе началась полоса убийств и расстрелов, и текучка захлестнула его с головой. И вот сегодня…

Остановив машину метрах в двадцати от кавказца, Алексей вышел. В ту же секунду задняя дверца «копейки» отворилась, и Ирина выбежала ему навстречу, горячо обняла и расцеловала.

— Познакомься! — сказала он, подведя его к кавказцу. — Это Валико, мой спаситель.

Мужчины обменялись крепким рукопожатием.

— Вообще-то ему поручили убить меня… вместе с одним типом. Но он так застращал своего напарника, что тот предпочел остаться в машине, лишь бы не наблюдать за жертвоприношением.

Ирина нервно хихикнула.

— Каким жертвоприношением? — удивился Алексей.

— Ирина имеет ввиду, что то, что происходит вокруг, очень походит на древнее кровавое жертвоприношение, — пояснил Валико. — Должно пролиться очень много крови, чтобы жестокие боги сменили гнев на милость и прекратили полосу несчастий.

— Все это время я провела на даче у брата Валико, Тамаза, — продолжала Ирина. — это здесь неподалеку. Но, правда, он взял с меня слово, что я не выдам его, поэтому я никуда и не могла позвонить. Но зато взамен я взяла у него большое и очень подробное интервью о жизни и деятельности наших основных мафиозных кланов.

— Того, что от них осталось, — с кривой усмешкой сказал Валико. — Думаю, что сегодня вечером можно будет ставить точку.

— Вот насчет этой точки, Леш, я и хотела бы с тобой переговорить, — доверительным тоном сказала Ирина. — В принципе Валико и сам мог бы справиться, но он говорит, что в любом деле главные фигуранты должны предстать перед судом. И если уж ему не довелось усадить на скамью подсудимых «дядю Вано» и его сына, то остаются другие, которых просто так пристрелить было бы мало…

— Дело в том, что мне сейчас предложил встречу один из главных фигурантов по делу.

Так Алексей и согласился принять участие в исторической беседе на берегу, куда он, правда, настоял привлечь команду ОМОНа.

* * *

— …Только что наша камера запечатлела арест двух главарей мафии Егора Дубовицкого, известного больше по должности мэра нашего города и Агакиши Мирзаджанова, больше известного под кличкой Мирза, — продолжала Ирина.

— Ну все, Маврик сделал свой дело, Маврик может конать налево, — пробормотал Тигран, выбираясь из-за стола. — Ребяты, извиняйте, но у меня отпуск кончается, мне пора обратно в камеру.

Издалека послышалось гудение нескольких шмелей. Алексей скосил глаза. Наконец-то! Одна две, три… двенадцать лодок, битком набитых спецназовацами, стремительно приближались к берегу.

— Господа, у вас осталось две минуты для того, чтобы осознать свою вину и написать явку с повинной, — заявил Алексей.

— Все, кацо, — сказал Валико. — И я ухожу. У меня нет желания объясняться с вашим спецназом.

Он нырнул в глубину сада и побежал в сторону высокой и глухой стены. Неожиданно он услышал, как за ним бежит кто-то еще. Он резко обернулся и поймал в руки сломя голову летящую Люду.

— А тебе чего надо? — спросил он.

— Мне тоже надо отсюда выбираться. Ты, наверно, как всегда предусмотрительно заготовил машину за домом. Подбросишь?

— Что бы ты и мне подбросила мне «жучка», как всем твоим мужчинам?

— Ладно, чего обижаться, ведь я тоже на работе.

Тем временем на берегу, как всегда с шумом и криками началась операция ОМОНа.

Валико мотнул головой в сторону стены, и они побежали в сторону укромного места, где в стене торчали несколько выступающих кирпичей, по которым можно было взобраться вверх и спуститься. В овражке, неподалеку от стены, заботливо прикрытый ветками, стоял одинокий «жигуленок» первой модели.

Между тем в доме раздались выстрелы. Очевидно кому-то из аскеров Мирзы-ага пришла в голову не очень удачная мысль поиграть в героя.

Машина вырулила на трассу и устремилась на восток.

— Я высажу тебя где-нибудь у кафе. Там проходят автобусы, могут и тебя прихватить до города.

— Я не тороплюсь в этот город, — безразлично сказала Люда. — Два года назад я мечтала его покорить. Но выяснилось, что хорошо у меня получается только одна вещь…

— Шпионить за мужчинами?

— Меня заставили делать это. Я была девочкой по вызову. Имела все шансы закончить жизнь в тюряге. Прихватили меня на мелочи, пакетике «гер-герыча». И сказали: девочка, либо будешь мотать срок, либо обслужи во-он того парня. В тюрьму мне идти не хотелось. Вот я и превратилась в «спецагента Никиту». Очень романтичная профессия, доложу я тебе.

— Значит ты и сдала тот грузовик с тонной метадона? — полуутвердительно поинтересовался Валико. — В тот самый день, когда…

— В ту самую ночь, когда ты убил папашу Вано, — уточнила Люда.

— Ты всегда это знала?

— Естественно. Уже наутро, когда ты прибежал в гостиницу из Балашихи, я подумала, что ты не иначе, как сдавал марафонскую дистанцию.

— И тогда же ты придумала, как оставить нас без связи?

— С телефоном — это старый трюк.

— А с любовью? Ты так запудрила мозги бедняге Тенгизу…

— Ей-Богу не хотела. Но когда он начал меня предлагать тебе… Надо же было ему что-то соврать. Вовсе не все спецагенты владеют каратэ, как эта Никитка. Ну а потом мне оставалось только продолжать играть свою роль.

— Поздравляю, ты с ней блестяще справилась.

— Вы тоже прекрасно справились с ролью телохранителей этого жулика.

— А, Мурадика… — протянул Валико. — Так он сам предложил мне встречу и хотел меня подарить вместе с Рантиком, во второй хозяйственной сумке. Но получилось так, что в ящик сыграли оба его охранника. И тут мне очень хорошо помог Леша. Поэтому Мурадику оставался выбор между немедленным расстрелом на месте по всем законам пролетарской диктатуры и пожизненными угрызениями совести за сдачу братков. Правда, боюсь, что ему теперь навеки обеспечено место возле параши. Хотя я предпочел бы пулю в голову, чем всю жизнь нюхать дерьмо.

Губы Люды дрогнули и сжались.

— Ты напрасно считаешь, что от роли проститутки и шпионки я получала такое уж большое удовольствие. Единственное, о чем я действительно всегда мечтала — это поскорее развязаться с моими начальниками и смыться куда-нибудь, где можно будет забыть и про них и всю эту мерзость. Поэтому, собственно, я и драпанула с тобой.

— Все это хорошо, но я не могу взять тебя с собой в Тбилиси.

— Почему не можешь? — спросила Люда тоном столь глубокого удивления, что он на мгновение оторвал взгляд от дороги и подозрительно посмотрел на нее.

Они тем временем уже съехали с трассы и ехали по проселочной дороге, на удивление ровной и, судя по всему, бетонированной. Дорога уперлась в ворота, у которых их встретили двое солдат с автоматами. Валико подал одному из них пропуск — желтый бланк с красной полосой наискосок. Солдат взял под козырек, и ворота отворились. Машина въехала на территорию военного аэродрома.

Самолет «Ан-10» тяжело рубил винтами воздух, в наклонный трап, поставленный у кормы, грузили последние ящики.

Валико обменялся рукопожатием со стоявшим у трапа мужчиной в пилотской фуражке. Затем они заговорили на повышенных тонах, словно пытаясь перекричать рев моторов. Валико взял девушку за локоть и провел внутрь самолета. В салоне отсутствовала большая часть кресел, остались лишь два ряда, неподалеку от пилотской кабины.

— Безобразие, — возмущался Валико. — Уже капитализм построили, а бардак в этой стране как был, так и остается.

— Что случилось? — спросила Люда.

— Этим самолетом должны были везти к нам груз гуманитарной помощи. А теперь выясняется, что большую часть груза задержали на таможне, потому что эти ненормальные не договорились вовремя со своими же таможенниками.

— И что, мы теперь никуда не полетим? — встревоженно спросила девушка.

— Полетим, но с заездом в Брюссель… Там наш консул договорился о догрузке. — Между тем трап подняли, пилоты прошли в кабину, винты завертелись еще быстрее, моторы нестерпимо завыли. Валико показалось, что девушка что-то говорит, и он склонился к ней. — Ты что-то сказала?

— Ага! — прокричала она. — Я говорю: всю жизнь мечтала побывать в Брюсселе.

* * *

Примечания

1

Камера предварительного заключения.

2

Эй, пошли быстрее (азерб.)

3

Да погоди ты! (азерб.)

4

женщина легкого поведения (азерб.)

5

Здесь выражение «зырт» употребляется в значении «черта лысого» (прим. авт.).

6

«таков мой путь»

7

Здесь «Хватит болтать» (шутл.)

8

Здесь в значении «рогоносец».

Content

Виктор Галданов
Банка для пауков

10 марта. 72-й км Симферопольского шосcе 20:45

Тот же день. Москва. Измайловский гостиничный комплекс, корпус «Дельта». 22:30

Тот же день. Балашиха. Дворец Молодежи. 22:15

Измайловский гостиничный комплекс, корпус «Дельта». 22:45

Горьковское шоссе. 00:32

Балашиха. Дворец молодежи. 3:30

Измайловский гостиничный комплекс. 6:14

Корпус «Дельта». 6:30 утра

МКАД-ЮГ. 12:00

14 марта. Москва. Спорткомплекс «Зарядье». 9:20

14 марта. Москва, Колонный зал дома Союза. 11:30

Москва. Ваганьковское кладбище. 12:15

14 марта. Москва, мэрия, 12:40

Тот же день. Окрестности Ваганьковского кладбища. 14:30

Москва. Тот же день. Лялин переулок, 16:43

2-мя днями позже. Москва. Улица Бутырский вал. 19:22

В ту же ночь на Каширском шоссе

19 марта. Трасса Ростов — Баку. 76-й километр. 18:15

Москва, Таганская площадь, 14:40

20 марта в тот же вечер

21 марта, особняк на Рублевке

22 марта, Грузия, Батуми

23 марта, Москва, Рязанский проспект, 11:15

В тот же день, спорткомплекс «Зарядье», 13: 20

25 марта, Грузия, Батуми, 15: 20

2 апреля, Москва, аэропорт Домодедово, 12:40

За 2 дня до этого

Вечер 2 апреля, Каширское шоссе

В ту же ночь в особняке на Рублевке

3 апреля, Москва, особняк на Симферопольском шоссе

32-й км Симферопольского шоссе, 9:47

В тот же день, мотель Солнечный, 13:22

В тот же вечер в доме на Каширском шоссе

В ночь на 6-е апреля. Мотель «Солнечный»

6-е апреля, 11:10

6-е апреля, вечер, окрестности Перовского шоссе

Вечер 8 апреля, окрестности Перовского шоссе

В тот же вечер. Владимир, 23:42

9-е апреля. Москва. Новослободская улица, 11:33

15:20, Москва, 52-й километр Рублевское шоссе

В тот же день, Москва, Проспект мира. 17:00

В тот же день, Каширское шоссе, 17:00

Москва, Комсомольская площадь, 18:50

10 апреля, Москва, Кузьминки утро…

Казино «Изумруд», 13:15

Мотель Солнечный, в то же время

11 апреля, Москва, улица Вавилова, институт Металла, 17:55

12 апреля, Открытое шоссе, плодо-овощная база, 18:00

В ночь на 14 апреля, кафе «Макдоналдс» на шоссе Энтузиастов

15 апреля, общежитие университета им. Патриса Лумумбы, 15:12

Московская область. Окрестности с. Слатыковка, 22:45

В ту же ночь на Ленинградском шоссе

15 апреля, аэропорт Домодедово, 11:45

Казино «Изумруд» В тот же вечер

В ту же ночь у общежития университета им Патриса Лумумбы

16 апреля, Казино «Изумруд», 9:56

В тот же день, 14:00, 30-й км Волгоградского шоссе

17 апреля. Мотель «Солнечный» 12:33

17 апреля. Особняк на Симферопольском шоссе, 18: 30

За 2 часа до этого, в окрестностях с. Крюково, Лениградское шоссе

Примечания