Сергей Самаров

Последний день Славена. След Сокола. Книга вторая. Том первый

© Самаров Сергей Васильевич, 2014

* * *

788 год

…Если ты любишь вольную птицу,

если ты любишь чистое небо –

то и через много-много лет

ты сможешь увидеть в этом небе

след той птицы…

…Если ты любишь Родину…

Вторая книга серии «След Сокола» рассказывает об отношениях между двумя славянскими князьями – Годославом и Гостомыслом. Первого, старшего по возрасту, история называет отцом будущего основателя династии русских князей и царей Рюрика, второго же, младшего, в рукописях называют дедом Рюрика. Каждая из этих исторических личностей известна по-своему, но, не будь между двумя князьями дружбы, история России, возможно, предстала бы иначе…

Наряду с известными по первой книге цикла героями, такими, как король франков Карл Великий и его ближайшее окружение, помощники Годослава, князь-воевода Дражко и волхв Ставр с подчинёнными ему разведчиками, читатель познакомится и с новыми героями, восточными и западными славянами, такими, как отец Гостомысла неукротимый князь Буривой, варяжский князь Войномир, будущий князь острова Руян и Поморского княжества, впоследствии один из лучших полководцев Карла Великого, покоритель грозных аваров, и с другими.

Хронологически действие происходит через три с половиной года после событий первой книги. Карл Великий сначала окончательно присоединил к своему королевству Баварию, а потом, прежде, чем вступить в серьёзную, на его взгляд, и долговременную войну против постоянной угрозы для всей Европы с юго-востока – Аварского каганата, решил обеспечить себе спокойствие в тылах. Для этого Карлу было необходимо окончательно усмирить ненадёжную Саксонию, и покончить с княжеством вагров, в котором правил князь Бравлин Второй.

Но, чувствуя устремления Карла, поднимала голову и обеспокоенная Византия. Византии много неприятностей доставлял Аварский Каганат, висевший над северными греческими провинциями постоянной угрозой. Тем не менее, если сменить одного опасного соседа на другого, не просто опасного, но и страшного своей силой, упорством и организованностью – на королевство франков, угроза станет стократ сильнее… Это в Константинополе прекрасно понимали…

Глава первая

Левый, глубокий и более быстрый рукав реки там, где она огибает Кукушкин остров, как словене звали по-своему остров Кекки-саари, в эту необычайно мягкую и позднюю для здешних мест зиму почти не промёрз, и изобиловал неширокими, но опасными полыньями. Словене построили на острове крепость Карелу и город Бьярму, ставшую новой столицей отвоёванной у варягов-русов[1] земли Бьярмии[2]. Но именно с этой стороны, через левый рукав, по льду шла главная дорога к обитым металлическими полосами крепким крепостным воротам. Только лишь по ночам полыньи время от времени лёгким морозцем вроде бы и накрепко схватывались, но к полудню опять оттаивали. Но ночью же ветер, по ледяному простору всегда гуляющий непрестанно, заносил свежий ледок позёмкой, и горе тому, кто, не зная дороги, решится двинуться к крепостным подъездам и стенам. По доброму-то, стоило и вешки заметные выставить, цветными крашеными снопами их разукрасить, как обычно делается и у словен, и у варягов-русов, чтобы путь обозначить, но князь Буривой, обдумывая какие-то собственные замыслы, и собираясь их в жизнь притворить, пока категорически запретил и крепостной страже, и горожанам это делать. Если прибывал обоз в крепость или в город, сопровождавшие обоз дружинники громко трубили в берестяные рожки, подавая ведомый страже сигнал, и к ним отправляли в провожатые ледового смотрителя, который знал каждую полынью нынешней зимы, и умел найти обход.

Как оказалось, князь, зная, что варяги ко всему готовы, опасался не зря…

На десятый день овсеня[3], когда Китоврас, по преданию, украл для Месяца по его приказу жену Хорса Зарю-Зареницу[4], в особо чёрную ночь накануне новолуния[5], привратная стража подняла тревогу от невнятного, но тревожного шума, идущего с реки. Такой шум хорошего не предвещает, но неприятности принести в состоянии большие. Потому причину выяснили спешно. Сразу поставили на длинные лыжи, способные полынью перекрыть, и не дать провалиться, и выслали на реку троих воев во главе с опытным разведчиком-десятником. А для пущей безопасности ещё и в руки им сунули длинные шесты, Обычно вои пользуются лыжинами короткими и привычными, удобными для хождения по лесу и по склонам многочисленных здесь оврагов. На таких не бегают, а просто ступают. Но по ночному льду без длинных лыжин и шестов в такую пору не устоявшейся зимы ходить попросту опасно. Отряд разведки и числом невелик и на ногу лёгок, скоро обернулся, и десятник, дымя потным паром, торопливо доложил, что они увидели. И тотчас к реке вышло уже три десятка оружной охраны вместе с десятком стрельцов, одновременно побежал посыльный к князю, чтобы не заставлять того, не здорового, самого выходить к воротам. Княжеский терем с постовой сторожкой почти рядом. Через небольшую бревенчатую площадь перейти, и все звуки, издаваемые охраной, до терема доносятся явственно.

Буривой шум, должно быть, и вправду услышал загодя, потому что спал, как говорили, последнее время плохо – боли донимали, и встретил посыльного в дверном проёме, закрывая необъятными своими плечищами весь проход. Сам роста чуть выше среднего, но такой необъятно широкий и мощный, что выглядел великаном.

Со спины князя освещало только пламя, играющее в устье раскрытой печи – Буривой любил долгими зимними ночами на пламя смотреть, и красный играющий свет чётко обрисовывал его почти квадратный силуэт.

– Что там? – Буривой даже шагнул вперёд, словно собрался уже, не надев своей знаменитой большущей шапки из шкуры лохматого ошкуя[6], к воротам двинуться.

Посыльный довольно переступил с ноги на ногу.

– Сирнане[7], княже. Оружные. Лоси в полынью угодили. Лёд волосатым брюхом ломают…

– Много?

– Десятка с два будет… Разведка, небось… Хотели, должно, в обход нас к городским воротам пробраться… Лоси-то их по косому льду без подков проходят…

Сирнане народ зверовой, и с любой животиной ладят. И, в отличие от славян, всегда предпочитают лошади верхового лося. Лось не так быстр в дороге, не так неутомим в дальнем пути, но лучше ходит по глубокому снегу и, что ещё важнее, в бою сам всегда, как добрый вой, участвует. Рогами своего всадника, как щитом, и от меча, и от стрелы, защищает, да ещё, порой, специальный щит на рогах носит, и чужого конника вместе с лошадью, всем своим весом ударив, напрочь валит. Дикой ярости лесному великану не занимать. А уж копытами бьёт, никто встать перед ним не пожелает. И щит не спасёт[8]…

– Разведка, значит… – задумался князь.

В этот раз, если посыльный прав, лосиную разведку послали потому, что князь Буривой загодя приказал на зиму все подходы к городу от реки водой под уклон залить так, чтобы оставалась только косая покатая поверхность, и оставить для ходоков только один путь, через крепость. Что пешему, что коню, даже подкованному, по покатому льду не пройти. А вот лось со своими широкими копытами, если не торопясь и с натугой, то вполне, надо думать, и сможет. Варяги искали пути подхода к городу и крепости.

В начале войны сирнане словен с добром и с силами поддерживали. И продуктовые обозы слали, и воями в схватках помогали, и разведчиками слыли лучшими, чем в любом войске сыщешь – оно и понятно, зверовики[9] – где ползком, где и бегом, и незаметно для постороннего глаза ходят. Но потом, когда варяги-русы, собрав силы с разных концов, на Кумени-реке наголову разбили войско Буривоя, переметнулись на противоположную сторону, и теперь помогают варягам со всем своим природным усердием. Понять сирнан можно, и обвинять в неверности трудно – какая уж тут верность или неверность… Кому? Они платят дань тому, кто в этой войне победит, а кто победит – это для них не так и важно, потому как платить всё одно приходится. А берут что одни, что другие – всё больше и больше. Долго Буривой побеждал, они ему платили и ему служили. Отвернулись от словенского князя спехи[10], отвернулись и сирнане, всегда к движению спехов чуткие, и свою выгоду соблюдающие. Молодой варяжский князь Войномир, возносящий дары Родомыслу[11], показался им более способным к тому, чтобы править страной завтра, чем часто непонятный и необузданный Буривой. Правда, власти у молодого князя перед другими варяжскими князьями было не слишком много, но он с каждым днём забирал её всё больше и больше, потому что его дружина считалась среди варягов лучшей. Поговаривали, что и в самой Русе он имеет уже немалое влияние, и собирается в будущем и Русу к рукам прибрать, чтобы объединить всех варягов-русов под одним щитом. Естественно, своим…

* * *

Посыльный от крепостных ворот ногами перебирать перестал, и застыл, ожидая, когда Буривой примет какое-то решение.

– Беги, передай… Непременно пленника захватите… – распорядился Буривой. – Лучше двух или трёх, и чтоб они промеж себя сговориться не успели, проследите… И ко мне их сразу… Здесь и оттают…

Он шагнул за порог, и посыльный, собравшийся уже перебежать площадь, чтобы вернуться к воротам, заметил, что князь опять сильно хромает. Минувшей сухой и тёплой осенью, как раз в самую пору разноцветного листопада, в бою за маленькую крепостицу-острог, принадлежавшую сирнанам-охотникам из влиятельного княжеского рода Турусканы, сразу три варяжских стрелы попали Буривою в бедро, одна рядом с другой, словно кто-то специально так стрелял. Большую бедренную кровяную жилу калёные наконечники не задели, иначе князь не выжил бы, но серьёзно раздробили кость. Нога срослась, хотя и не так быстро, как Буривою хотелось, но порой рана, когда Мара[12] снова поворачивала к князю своё чёрное лицо, начинала гноиться и болеть. Тогда Буривой, измученный невзмогой, бывал особенно зол и неистов. Сердился на себя, а доставалось многим – и людям и зверям. За памятью ходить не далеко… Вот только полторы недели назад, когда, на пиру в честь новой свадьбы старшего сына Буривоя, двадцатисемилетнего княжича Гостомысла, первая жена которого умерла год тому как, привели для любимой забавы князя недавно поднятого с берлоги и пойманного в цепяную сеть живого ведающего мёд[13], князь, в этот день страдающий от раны и оттого смотрящий недобро, вышел, как обычно, к дикому зверю сам. Без оружия, как выходил всегда, но сильно при этом прихрамывая. И хромоту заметили все. Служки отпустили цепи, и бросились врассыпную такой опрометью, что только пятки засверкали. А зверь взревел от недавних оскорблений силы так, что у гостей волосы под шапками зашевелились, встал на задние лапы, и, ни мгновения не сомневаясь, стремительно пошёл прямо на князя, стоящего перед ним, выставив вперёд здоровую левую ногу, и слегка присев на раненую правую. Буривой ждал удобного момента, рассчитывал расстояние, и только в самый последний миг сам шагнул вперёд. И одним ударом тяжёлого кулака в грудь он убил матёрого зверя. Гости свадебного пира и ахнуть не успели, как из горла ведмедя потоком хлынула кровь, и сам лохматый увалень свалился к князю под ноги. Но, по правде, никто этому не удивился. Не впервой словенам наблюдать примерную картину. От такого удара, как знали те, кто тушу потом разделывал, у ведмедя лопается сердце. И только одна Прилюда, молодая жена молодого княжича, испугалась, всплеснула руками так, что зерно с её головы посыпалось[14], и громким шёпотом спросила Гостомысла:

– А ежели человека так?

– И человека… Так же… – ответил княжич твёрдо, потому что не однажды видел, как тяжёлая рука отца, оружная или даже нет, обрушивается на врага. И не видел ни разу воя, даже самого крепкого, который бы после полновесного удара князя остался в живых. Нечеловеческая сила Буривоя равнялась его необузданной ярости, и не имела измерения человеческим умом. Хотя сам отец всегда мудро говорил, что надо бить не только сильно. Таких, кто сильно бить может, – множество. Необходимо точно знать, куда бить следует. Он и сыновей этому учил. Чтобы хорошо знали, куда бить, и как бить… И человека, и зверя, и дружину врага…

С тех пор молодая княжна смотрит на приобретённого родителя с нескрываемым страхом, и в его присутствии слова молвить не смеет, словно у неё язык отнимается. Краснеет, глаза долу опускает, и молчит, не решаясь ответить, даже если сам князь у неё что-то спрашивает. Буривой над этим посмеивается…

* * *

– Гостомысла позови. Пусть поторопится…

Буривой послал дворового человека за старшим сыном, и, дожидаясь его, остановился у окна, оперевшись рукой на тонко рубленный внутренний оклад, плотно подбитый по щелям и краям высушенным и скрученным жгутом мхом, чтобы в зимнюю стужу с улицы не поддувало, и в морозные ночи из горницы тепло не вытягивало. Само окно было туго затянуто двойным – для зимы! – слоем бычьего пузыря, который здесь, в крепости, как, впрочем, и в самом городе Бьярме, использовали пока ещё вместо стекла. Молод город, как молода крепость, и стекло сюда пока ещё не возят. Будут дела идти хорошо, из Славена доставят. Но пока дела идут не хорошо, хотя сказать, что они совсем уж безнадёжны, тоже нельзя. Сколько раз такое бывало, что Доля[15], казалось, совсем отвернулась от Буривоя, но он и тогда руки и голову в покорности не опускал, а потом, как-то вдруг, неожиданно, в награду за ожидания и веру, Доля возвращалась вместе с победой, и озаряла своей улыбкой…

Буривой смотрел сквозь мутную плёнку за тёмное окно. Даже днём здесь ничего толком не увидишь. Так, смутные какие-то фигуры. А уж ночью-то и подавно – разве что свет горящего факела в чьей-то руке. Но князь и не пытался что-то выглядеть. Просто смотрел, как смотрел бы в стену, и думал о своём. А подумать было о чём…

Если появились сирнане, если появились они вот так вот, ночью, втайне, не покружив предварительно по окрестным дорогам и тропинкам, высматривая и вынюхивая, что в крепости делается, значит, варяги уже точно знают, где искать Буривоя. И хотят решить исход длительной борьбы зимой, а не летом, в пору открытых дорог, как бывает обычно. Летом все воевать умеют. А вот зимой рататься[16] – дело иное, и варяги – из общего правила не исключение, но сейчас, похоже, они решились. Раньше бы, ещё полгода назад, Буривой, до любой драки люто жадный, сам со смехом вышел бы врагу навстречу, нацепив свою лохматую белую шапку поверх шлема. И хоть на льду, хоть в лесу, хоть в поле решить спорный вопрос быстрее и полностью, на свою отвагу и удачу положившись. Сейчас он не выйдет. Дружина слишком мала, раненых и увечных отправить в Славен не успели, как не успели привести им замену. С такой дружиной можно только стены сохранить, но не в поле биться – это дела, как любой простой вой знает, совершенно разные. Здесь, после мучительного и длительного процесса выбора, разум князя и правителя брал верх над характером прирождённого несдержанного и лютого бойца, и подсказывал правильное решение.

Но скоро что-то делать всё равно придётся. И положение словенского княжества сейчас тяжёлое. Такое тяжёлое, что впору помощи у кого-то просить, что вообще-то совсем не в нраве князя. Он сам, бывало, раздавал помощь то направо, то налево, отсылая с сыновьями малые дружины и в ближние княжества, и даже в дальние. К кривичам в Смоленск, когда тех свеи[17] одолевать стали, чуть не половину дружины с сыном Володиславом отправлял. Тот же Гостомысл дважды ходил в даль дальнюю с помощью к князю бодричей Годославу. И чуть дальше тоже он ходил – к ваграм, которые во главе со своим князем Бравлином Вторым[18] крепко бились с франками за свои города и земли. Вагры словенам близкие родственники, ближе, чем бодричи. Бравлина попросить было бы не зазорно, он книжный, умный, и всё поймёт. Но старый князь, как доносит молва, сам еле-еле держится против франков и всегда досаждающих ему диких саксов. И Дания, в былые времена союзник постоянный, сейчас на Бравлина смотрит косо, прекрасно понимая безнадёжность положения маленького княжества, и не рискуя из-за этого ввязаться в непредсказуемую войну с Карлом Каролингом Великим…

И у Годослава просить помощи – тоже не с руки. Если вагры – близкая родня словен, то русы – близкие родичи бодричей. И не только близкие родственники, но ещё и младшие родственники, то есть, зависимые по традиции от воли Годослава, подчиняющиеся ему, как старшему по роду. На деле-то получилось почти так, что, отобрав несколько лет назад Бьярмию у варягов-русов, Буривой отобрал её, по сути дела, у Годослава. Хотя, и это не совсем верно…

Столица рассветных русов лежит совсем рядом со Славеном – только переплыть Ильмень-море[19], и окажешься в гостях у русов, которых зовут варягами за то, что они соль там варят. И речка у них протекает Варяжка. И город их, Руса, построен одновременно со Славеном. И строили себе города два брата – Словен и Рус. Кто же знал тогда, что потомки братьев будут враждовать друг с другом[20]. Но русы не все называются варягами. Их племена разбросаны по многим славянским землям. Даже в Киеве именно они теперь сидят[21]. И уже много веков, как говорят старые сказители. Но те русы – соль не варят, и потому они не варяги. А часть варягов, на деле не отделившись от Русы, но ей, по сути, не подчиняясь, расселялась на восход и на полночь[22], и захватила Бьярмию. И князья русов-варягов, сохраняя своё название и всё же полностью не разрывая связей с Русой, уже жили своей жизнью, и собирали с сирнан дань не своей столице, а себе, на свои нужды, и потому в Русе ими тоже не слишком довольны. Князь русов Здравень больше привык о городе заботиться, чем о тех, кто в стороне живёт. У этих-то полуотделившихся варягов Буривой, после нескольких лет ожесточённой войны, то затихающей, то вновь вспыхивающей, и отобрал новую страну. И разберись теперь, ущемил он права Годослава или нет. Как Годослав на эту войну посмотрит?.. Захочет ли вмешиваться в дела восточных братьев?.. Как посмотрит на то, что лучший полководец варягов молодой князь Войномир приходится Годославу племянником?..

Иначе дело обернись, можно было бы Гостомысла с малым посольством отрядить – старшего сына, имеющего право отвечать за любые дела по-княжески, как наследник словенского стола может[23]. Гостомысл с Годославом дружен, и сумеет договориться. И сам он уже несколько раз напоминал отцу про своего друга, который, возможно, сможет помочь, потому что, по слухам, с королём франков Годослав сдружился, а король сейчас близко, и потому саксы и даны не слишком бодричам досаждают. Гостомысл хотел послом поехать. Но, чтобы договариваться, необходимо знать, как сам Годослав на дело смотрит. А как узнаешь, пока не съездишь… Выходит, коло[24] замыкается… И что-то следует предпринимать как можно быстрее, потому что любая нерешительность ведёт к поражению и к потере всего, за что столько лет боролся. Да и совсем не в характере Буривоя нерешительность проявлять. Он, скорее, склонен проявлять решительность, не подумав о последствиях, и в этом его обычная беда. А Гостомысл, в отличие от отца, думать о последствиях умеет. В мать характером и головой уродился…

Но не очень хочется в такой трудный момент старшего сына надолго от себя отпускать. Мало ли что с самим Буривоем случиться может… Кто тогда заменит? Только старший сын… И ещё… Двух недель после свадьбы не прошло… С супружеского ложа поднимать сына для дальнего пути тоже не очень хочется… Буривой по себе знал, что такое супружеская жизнь, и если боялся в своей жизни хоть одного человека, то этим человеком была его единственная жена, которой стоило только брови на переносице свести, как вся ярость князя испарялась, будто пар из открытого котла, и сам он становился мягким и смущённо улыбающимся.

Впрочем, если Гостомысл сам желает ехать, он имеет такое право. Запретить-то отец может, только надо ли запрещать… Наследник стола… Пора приучаться к самостоятельным и важным решениям…

Правда, это только теперь, и совсем, кажется, недавно, к общему горю, Гостомысл стал старшим сыном и наследником, потому что два старших его брата, нравом с отцом сходные, не терпящие над собой иной управы, кроме отцовской руки и материнского взгляда, головы сложили, как и подобает добрым воям, не на постелях. Самый старший, даже лицом на отца похожий дюже, Володислав, охраняя словенские рубежи на закате, близ земель необузданных и неукротимых ливов[25], не допустил в свои земли свеев, которые хотели по самой граничной реке пройти в глубину словенских территорий, чтобы оттуда ударить одновременно с другим отрядом, с полуночи пришедшим. Володислав тогда не пожелал дожидаться идущего к нему на выручку Буривоя. Не совладал, как случается, с душевным кипением. Это кипение, так яростно клокочущее в груди, что дышать бывает трудно, хорошо знакомо и самому отцу. Володислав врагов даже считать не стал, просто напал на свеев, которых оказалось в три раза больше, чем молодых и малоопытных дружинников конного полка княжича, оказавшегося к тому же так не вовремя без стрельцов. Если бы не подоспели с другого берега в помощь ливы, то вся рать старшего сына погибла бы вместе с ним. Ливы через два дня и передали Буривою тело, чтобы отец отвёз его в Славен и положил в подготовленную к сожжению домовину[26], поставленную недалеко от Перыни[27]…

Второй сын, Всеволод, светловолосый крепыш, силой рук, пожалуй, отцу равный, погиб здесь же, в Бьярмии, только год тому как, в преддверии прошлой стужей зимы, когда окружил со своей малой молодой дружиной разведчиков варягов-русов. Но те живыми даться и в полон пойти не пожелали. Дрались до конца, отчаянно, как дерутся они обычно, даже лёжа, после страшной раны, не опуская оружия, и каждый унёс по две жизни словенина. Варягов тогда всё же одолели, но одним из первых в краткосрочной сече пал молодой княжич.

Всего у Буривоя было четыре сына и три дочери. От двух погибших сыновей остались малолетние внучки, от живых и здравствующих дочерей – только внуки, которые по принятым законам не могли претендовать на наследие деда, если есть прямые потомки по мужской линии. Еще были два внука и две внучки – дети Гостомысла от первой жены[28]. Самый младший из семерых детей Буривоя, восемнадцатилетний Вадимир[29], сейчас остался в Славене, и возглавляет малую оборонительную дружину, готовую отразить атаку, если варяги-русы вздумают из своей столицы Русы переправиться через Ильмень-море по льду, и напасть на Славен. Такие попытки были даже в те времена, когда Буривой почти полностью уже хозяйничал в Бьярмии, пядь за пядью отбирая у варягов богатые серебром, медью и мехами земли. Варяги-русы в Русе ничуть не лучше варягов-русов в Бьярмии. Они уважают только силу, и только силой Буривой добивался своих целей.

А цели он всегда ставил перед собой большие…

Глава вторая

В последний день долгой, утомительной, хотя и радостной дороги – а какой же ей ещё быть, когда возвращаешься со славой победителя! – мокрый снег, временами перемежающийся с ледяным дождём, прекратился, и погода встала ясная, чуть-чуть морозная, и солнце высветило. Хотя, когда городские стены уже стали отчётливо видны, откуда-то с полуночной стороны[30] ветер начал быстро наносить тёмные и низкие, увесистые в своём объёме тучи. А уже при приближении к городским стенам лёгкий сырой снежок, опять перепутанный с дождём, предупредил, что он, при таком устойчивом ветре, предвестник снегопада более основательного.

Но от городских ворот до места доехать не долго. Особенно, если коней подогнать…

Князь-воевода Дражко, распушив свои знаменитые усы, вошёл во Дворец Сокола[31] так, словно он нёс на лице полковое знамя. Воеводу ещё вчера нетвёрдо предупреждали, что Годослав вроде бы намеревался выехать ему навстречу за полуденные ворота Рарога[32], но Дражко так и не дождался дружественной встречи на приградских дорогах, однако во Дворец Сокола всё же прибыл при всех регалиях, надеясь уже на положенную по случаю встречу торжественную. И даже тяжёлую, блистающую искусно вставленными драгоценными камнями золотую гривну[33] на шею надел. Король франков Карл Каролинг Великий, наслышанный о славянских наградных знаках от своего учёного друга аббата Алкуина, повелел своим мастерам-ювелирам сделать такую же, и даже обязательно более красивую, чем обычно бывает у славян. По крайней мере, если более красивая не получится, то более дорогую, чтобы отметить князя-воеводу Дражко за баварский поход, в котором доверил молодому, но уже прославленному славянскому полководцу провести самостоятельно два сражения в то время, когда сам он с основными силами королевской армии находился в стороне. И дважды против Дражко выступал сам баварский герцог Тассилон вместе с союзными ему южными соседями аварами, и оба раза герцог предпочитал спастись бегством с остатками каждой из своих армий, едва только перевес показывал, что на победу ему надеяться не следует.

Своим рыцарям за воинские успехи Карл Великий жаловал драгоценные кресты на ленте или земельные владения. Но, поскольку Дражко, в отличие от своего князя, пока ещё не принял христианство, награждать его крестом, символом своей веры, Карл не рискнул. Что же касается земельных владений, то Карл не мог распоряжаться землёй бодричей, где Дражко жил и имел собственные владения, и уж, тем более, землёй лужицких сербов, на княжеский стол которых воевода спорно претендовал. А владения внутри франкских территорий князю-воеводе были ни к чему. Впрочем, Карл сделал попытку приблизить князя-воеводу к себе, предложив ему одно из своих давно благоустроенных имений, больше напоминающих парк для отдыха и развлечения, чем что-то другое. Но эта попытка успехом не увенчалась – князь благодарно шевельнул усами, и, как Карл и предполагал, мягко, но категорично отказался…

Эта война, принёсшая уже увенчанному славой Дражко славу новую, началась, вопреки устоявшимся привычкам Карла, не ранней весной, объявленная, как раньше бывало, ещё предыдущей осенью на малом рейхстаге[34], а в середине лета, без заранее составленного плана. По сути дела, эта война явилась следствием вспышки королевского гнева, чувства, которому Карл поддавался не часто. Но очень уж досадил королю баварский герцог Тассилон, заключивший против франков союз с Аварским каганатом, хотя давно уже признал себя вассалом ещё Пипина Короткого Каролинга, отца Карла. И Карл, собрав оказавшиеся поблизости не слишком большие силы, дополнительно потребовал у Годослава, согласно договору трёхлетней давности о частичной вассальной зависимости, пятитысячный полк под командованием князя-воеводы Дражко, усиленный, по обычаю князя-воеводы, сильным составом стрельцов. Одновременно обязал всегда готовых к мятежу сакских эделингов спешно выставить восьмитысячную армию, что к королевскому удовольствию добавляло спокойствия в тылах самих франков. И тут же, едва полки собрались в верховьях Майна, обрушился на Баварию неожиданно сразу по трём дорогам тремя отдельными колоннами. Такая неподготовленная заранее война могла бы не принести молниеносный успех и затянуться надолго, имей Тассилон иной нрав и иную репутацию. Но герцог слыл человеком алчным, грабящим своих баронов вместо того, чтобы заботиться о них, о чём Карл Каролинг, имеющий лучшую по тем временам в Европе разведку, хорошо был осведомлён. В итоге почти четверть подданных Тассилона в первые же дни войны присягнула Карлу, лишив герцога своего присутствия в армии и, естественно, поддержки своих полков. А главному союзнику Баварии – Аварскому каганату сильно досаждали в это время с восхода христиане-болгары, а с заката пытались отнять свои, уже потерянные, земли хорваты и сербы, и каганат не мог в полной мере, как надеялся Тассилон, оказать ему помощь. Конечно, здесь не обошлось без длинной руки франкского короля, который, если не мог помочь сербам и хорватам войсками, то помог им финансово. А болгар толкали на войну византийцы, которых, в свою очередь толкало посольство Карла Каролинга. Те незначительные второстепенные полки, что каган[35] всё же выслал герцогу, решающее слово сказать не могли. Не помогли баварскому герцогу и родственные отношения с тосканским герцогом Дезиреем, который в этот раз просто не решился выступить против Карла. Это произошло потому, что король франков загодя, хотя и спешно, и во многом не организованно, через своих агентов устроил смуту в землях лангобардов, подчинённых тосканскому владыке[36]. Дезидерий жестоко подавил мятеж, Карл потерял многих потенциальных союзников, но тосканский герцог в итоге застрял на месте, ожидая новых волнений, и не поспешил на помощь Тассилону.

Тассилон на протяжении всех четырёх месяцев войны всячески избегал генерального сражения, где у него просто не могло бы быть успеха, предпочитая вместо настоящей войны только небольшие короткие схватки, которые сразу прерывал отступлением, стоило ему только убедиться в невозможности победы. Таким образом, он надеялся дотянуть до зимы, хорошо зная, что зимой королевская армия предпочитает отдыхать дома. Однако для такой затяжки времени следовало принимать и другие меры. Чтобы разорвать коммуникации армий Карла и вести борьбу на всей территории Баварии, необходимо было пользоваться всеобщей поддержкой своего народа. У Тассилона этой поддержки не было. И он терял область за областью, кружил по герцогству, с трудом ускользая от основных королевских сил, а заодно и грабил собственные же селения, чем вызвал новый отток баронов из своей армии. Впрочем, селения грабил не столько он, сколько приданные ему в помощь авары, но народная молва винила во всём герцога, и это сказалось на ходе войны. Однако генеральное сражение дать всё же пришлось, когда Карл Каролинг, пользуясь преимуществом в численности, перекрыл все дороги на полдень, на восход и на закат, отрезая пути бегства. В итоге франки под командованием герцога Франсуа Анжуйского и королевского дяди монсеньора Бернара разбили основательно поредевшие войска растерянного герцога полностью, а зашедшие со стороны полки под командованием самого Карла захватили в плен и герцога Тассилона. И, после быстрого церковного суда, заточили алчного и неверного баварского правителя в монастырь. Бавария стала именоваться маркой в составе королевства франков, и править баварскими землями стали верные королю люди. Впрочем, маркграфа король туда пока еще не назначил, присматриваясь к местным баронам, и отыскивая среди них подходящего на такой значимый пост человека. Бавария велика, и управлять ей следует не простому рыцарю, умеющему держать в руках оружие, но человеку деловому и рассудительному.

И почти сразу же после этого Карл, как и обещал, отпустил Дражко домой в Рарог, поскольку оттуда поступали тревожные сообщения – на датской границе снова было неспокойно. Датский король Готфрид хорошо знал, что у Годослава нет под рукой лучшего полководца с лучшими полками, и мог этим воспользоваться…

* * *

Князь-воевода Дражко так торопился, что застал князя бодричей Годослава только-только вошедшим в парадный зал, и ещё не успевшим сесть в княжеское кресло. Бояре-советники, вызванные во Дворец Сокола для торжественного церемониала встречи, как обычно, устроились на скамьях по одесную стену от князя, но тоже ещё стояли, как и полагается, при княжеском выходе. Рядом с дубовым резным креслом Годослава, всё ещё украшенным изображениями славянских мифических существ, а вовсе не христианскими мотивами, выставили ещё одно точно такое же кресло, предназначенное для Дражко, поскольку три с половиной года назад Годослав официально назначил Дражко своим соправителем. За все прошедшие годы князь-воевода своим правом сидеть рядом с Годославом в его присутствии не воспользовался ни разу, осознавая прекрасно, что княжеский указ был только временным, и вызванным обстоятельствами действием. Сейчас же в том и другом кресле были постелены узкие цветастые хунгарские[37] ковры, что было равносильно приглашению к соправлению. Или хотя бы видимости такового. По крайней мере, официально всё выглядело именно так. Но сам князь Годослав и садиться сразу не стал, шагнув воеводе навстречу, широко, от всей души, улыбаясь. Однако Дражко, хорошо знающий своего двоюродного брата, сразу понял, что улыбка далась Годославу нелегко, и, хотя в её искренности сомневаться не приходилось, радость князя всё же была чем-то сильно омрачена.

Более того, за те четыре месяца, что князь-воевода был занят на чужой, совершенно не нужной бодричам войне, Годослав даже внешне сильно изменился. Собрались морщины на молодом, прежде красивом лбу, словно князь постоянно вынужден был хмуриться, и делал это так часто, что подобное выражение лица вошло у него в привычку. И не стало в глазах Годослава обычного огненного блеска – так костёр, разложенный в сухую погоду, чахнет в пору затяжного дождя. Даже львиная грива светлых волос, показалось, осела и поредела, не показывая былого гордого и воинственного нрава хозяина. Впечатление складывалось такое, будто князь Годослав начал неожиданно резко стареть.

Дражко всё же поклонился, прежде чем позволил Годославу обнять себя.

– Оставим церемонии… Я рад не тому, что ты вернулся со славой победителя, – сказал князь. – В этом, зная твои способности и отвагу, я и не сомневался ни минуты, я просто рад тому, что ты вернулся, потому что мне очень тебя не хватало. Очень!..

Годослав обычно с пренебрежением относился к традиционным церемониалам, и нарушал их всегда, когда ему хотелось чувствовать себя просто человеком и другом, а вовсе не строгим правителем. И внимания не обращал при этом ни на какие существующие правила и на постороннее отношение к этим правилам. И если раньше бояре-советники, случалось, громким шипением высказывали своё неодобрение подобному поведению, то после памятной ещё расправы над боярской оппозицией, устроенной Годославом и Дражко в период короткой войны с Данией, в которой маленькое княжество дало, стараниями князя-воеводы, мощному северному соседу достойный отпор, недовольные языки прикусили.

– Мёду князю-воеводе! – с улыбкой воскликнул Годослав, но в голосе его не было уже былой уверенности и того задора, который раньше заставлял радостно улыбаться и других. – Пусть мой брат смоет с языка дорожную пыль, хотя на дорогах сейчас грязи больше, чем пыли, но и эта грязь, как и пыль, с чужих, не нужных нам дорог, а потом расскажет нам, как обстоят дела у нашего державного сюзерена и повелителя.

И сам взял Дражко под локоть, провожая его к креслу, соседствующему со своим. И слегка сжал локоть пальцами, показывая, что всё происходящее носит особый смысл, пока воеводе не ясный. Дражко понял, и сел в кресло так, словно это его привычное место, и позволил себе ногу на ногу забросить, точно так же, как сам Годослав.

Мёд принесли на деревянном резном подносе в таком же деревянном резном кубке. Князь-воевода тут же заметил, что посуда деревянная, хотя в последнее время во Дворце Сокола привычная деревянная и берестяная посуда стала быстро меняться на европейскую серебряную, позолоченную или даже золотую. Эта регрессия уже напоминала тоску по старым добрым традициям. Тем не менее, Дражко сделал вид, что ничего не заметил, и с удовольствием опорожнил большущий кубок хмельного мёда, а потом широким торжественным движением вытер усы, как иной бы правитель надел на голову корону. Этого его знаменитого жеста все ждали, зная, что без этого жеста князь-воевода в обычной обстановке не обходится. А если жеста не видели, значит, обстановка была не из самых лучших. И он свой знаковый жест продемонстрировал.

– Рассказывай…

– А что рассказывать?.. Повоевали слегка… – Дражко пошевелил усами, как другой сделал бы неопределённый жест руками. – Побили того самого злодея Тассилона. Знатно побили, Каролинг вельми доволен остался. Теперь Тассилон проведет остаток своих дней в монастырской подземной келье, откуда живому, говорят, выхода нет.

И посмотрел внешне невнимательно, тем не менее, вполне оценивая ситуацию, на бояр-советников, потому что представление, затеянное Годославом, несомненно разыгрывалось только для них. И сразу отметил, что теперь многие из советников носят на груди, выпячивая её всему честному народу, громадные золотые кресты, ничуть не уступающие по размерам крестам высокопоставленных церковных служителей, которых во франкском войске достаточно. Это было уже новостью, так как раньше только трое бояр были крещёными христианами, остальные же предпочитали придерживаться веры предков, хотя кое-кто, в угоду сильному северному соседу, на всякий случай и Одину[38] дары слал. Более того, сам Годослав, приняв крещение, крест на грудь надевал только по торжественным случаям, скажем, когда доводилось принимать послов Карла или же послов своего родственника датского короля Готфрида Скьёлдунга. Или как сейчас, при парадном выходе. Да и то крест этот был серебряным, и по размеру небольшим, скромно узоренным. В другое же время князь не носил крест даже под одеждой, и не часто посещал молельню, устроенную и оборудованную аббатом Феофаном[39] в его покоях. Сам аббат Феофан присутствовал здесь же, ближе бояр, устроив для себя маленькую отдельную скамеечку, на которой с трудом помещалось его тучное тело. И позволял себе не вставать при появлении князя. На коленях аббат держал богато изузоренный бисером реликтарий[40], с которым никогда не расставался. Плохо зная славянский язык и даже не желая его изучать, ничего не понимая в сказанном, он всё же считал нужным присутствовать на всяком торжественном действии в столице бодричей, если князь Годослав принимал в нём участие. Исключение составляли праздники ведических богов, но в них теперь и князь, как христианин, принимать участие права не имел. И аббат тщательно следил в такие дни за князем. Рядом с аббатом, но ближе к князю бодричей, на отдельной скамье, сидел князь Додон, ровесник Годослава и его дальний родственник по отцовской линии, следовательно, Дражко он родственником не был, поскольку только мать Дражко была родной сестрой матери Годослава, и другие узы их не связывали. Князь Додон тоже носил на груди крест, только не такой богатый, как у бояр. Он всегда отличался хорошим вкусом и в одежде, и в украшениях, и в знаках отличия. Но христианство Додона уже не было для Дражко секретом, поскольку князь несколько лет жил в Византии, крестился там, и его христианская вера несколько отличалась от веры франков, признающих главенство не константинопольского патриарха, а Римского Папы.

– В общих чертах это нам всё уже известно, – мягко сказал Годослав, глядя на Дражко. – Известно и то, как ты зарекомендовал себя. Но хотелось бы знать подробности. Например, расскажи-ка, что представляют собой баварцы и авары, каковы они в бою… Есть у них, чему поучиться? И как они между собой взаимодействовали. Ведь баварцы – давние христиане, а авары – огнепоклонники[41]. Не было у них на этой почве разногласий? – Годослав, словно бы специально, подводил князя-воеводу к какому-то непонятному пока направлению в разговоре. И Дражко старался попасть в нужное русло, хотя не понял ещё, куда его выведет течение.

– Есть чему поучиться… – согласился Дражко. – Баварцы – обыкновенные германцы, только слишком любящие утяжелять себя доспехами. В сече дюже неповоротливые, и потому частенько битые… А у аваров, когда они действуют самостоятельно, поучиться, скажу честно, есть, чему…

– Ну-ну, мы слушаем тебя… – Годослав проявил нетерпение, из чего князь-воевода понял, что здесь ему следует быть кратким, потому что вскоре уже разговор перейдёт на другую тему, и продолжится потом, но, скорее всего, будет происходить уже без присутствия бояр.

– Мне пришлось дважды встретиться на поле с Тассилоном. Герцог выставляет вперёд конных рыцарей, на манер сарматских катафорактариев[42], за ними тяжёлую пехоту, которая обычно за рыцарями не успевает. Если те и разорвут строй противника, пока пехота добежит, рыцарей перебьют, и строй сомкнётся. В этом случае надо или пехоту иметь полегче, или рыцарей побольше. Но Баварец исходил из своих возможностей, потому что многие его бароны перешли к Карлу, ослабив ударную силу, а переучиваться Тассилон не умеет. Глуп зело… Впрочем, поговаривали, что герцог делал так специально, чтобы уменьшить количество баронов. После их смерти он имел обыкновение присваивать имущество подданных. Но, может быть, это простые сплетни, идущие от тех же баронов, что перешли на сторону Карла, надеясь получить от него какие-то блага или посты в новой Баварии, уже без Тассилона.

– И получили? – спросил Годослав, и по тону его вопроса Дражко сразу понял, что здесь-то и скрывается главная тема.

– Получили… Если бы так… Получили только благодарность… Карл, после суда над герцогом, раздал все должности своим верным и проверенным людям. Он всегда предпочитает полагаться на проверенных. Говорит, что должность следует заслужить. Только маркграфа Баварии еще не назначил.

Князь-воевода понял, что своим ответом попал в точку. Глаза Годослава смотрели спокойно и уверенно. Значит, вопрос предназначался для бояр, на надёжность которых положиться никогда нельзя. И потому продолжил в том же ключе:

– Кроме того, Каролинг, по природе своей человек порядочный и благородный, весьма не любит предателей. Он справедливо считает, что предавший однажды, предаст и в следующий раз. Как предали своего правителя, так предадут и его. И никогда не доверяет перебежчикам. Они для него считаются людьми низкими.

– И правильно, – согласился Годослав, улыбнувшись. – Предателей и предательство следует рубить на корню, топором палача… Ну, а дальше… Что там ты хотел сказать про аваров?

– Да… Авары… Аварскую лёгкую конницу Тассилон в каждом сражении использовал одинаково. Пускал двумя широкими крыльями в обхват флангов. На большее у него, видимо, не хватало фантазии и дара военачальника, а к такой тактике приспособиться легко, поскольку это классика прошлых веков. Тем более, что она всем полководцам Карла хорошо известна.

– И что же ты Тассилону противопоставил? Насколько я понимаю, твоя тактика несколько отличается от привычной тактики франков. Не зря же ты взял с собой столько стрельцов…

– Конечно, мой князь, не зря… Я делал всё просто… Если Тассилон исходил из своей возможности, то я исходил из своей. Каролинг усилил мой полк отрядами тяжёлых щитоносцев, чтобы они сдерживали натиск рыцарской конницы герцога, и саксами эделинга Аббио…

– Вот как, – удивился Годослав. – Аббио был там, с тобой рядом?

– Да… С ним мы посоветовались, и пришли к мысли, что саксы в бою очень неуступчивы и вязки… И тяжёлой коннице легче увязнуть в пешем маневренном строю, ворвавшись в него, чем расколоться о ряды щитоносцев, которых тоже не слишком много, чтобы стать решающей силой.

– То есть, рекомендациями Карла ты пренебрёг? – Годослав посмотрел на Дражко внимательно. Но он сам слишком хорошо знал своего князя-воеводу, чтобы думать, будто тот будет считаться с чужим мнением, когда имеет своё, и потому ответ знал заранее. Но князю было важно, чтобы все услышали то, что он сам желал бы услышать. И князь-воевода всё понял по одному взгляду, и Годослава не подвёл.

– Карл был ко мне милостив, ему самому интересно было изучать нашу тактику, и потому он позволил мне воевать по-своему, я по-своему и воевал… За что и получил в награду от Каролинга вот эту гривну… – Дражко взялся сильной кистью за золотое украшение-награду, словно за рукоятку меча, и потряс ею, чтобы было видно всем.

– А эделинг Аббио не был против? Его саксам, в соответствии с твоей тактикой, предстояло принять на себя главный удар…

– Его саксы стояли рядом с нашими бодричами во втором ряду…

– А в первом?

Дражко даже усами возмущённо пошевелил – как можно не понять, кто стоял в первом!

– А в первом, естественно, стояли стрельцы…

– Так я и думал! – Годослав даже радостно и звучно ударил себя по коленке ладонью. – С удовольствием бы полюбовался картиной происшедшего! И что?

Дражко опять пошевелил усами. Теперь уже воинственно.

– Я расскажу по порядку… Если бы мы выставили вперёд щитоносцев, то оставили бы фланги уязвимыми для аварской конницы, вообще не вступающей в сечу…

– Конница не вступает в сечу? Как так? Зачем тогда она вообще нужна? – не понял Годослав.

– А вот так, княже… Это как раз и есть то, чему нашим полкам следует подучиться, когда нам противостоят численно более сильные армии. Конники обстреливают противника из луков, и не подходят на дистанцию копейного, и уж, тем более, мечного боя. Они не любят сечу, потому что в большинстве своём носят кожаные нагрудники почти без металлической защиты. Так, несколько пластин на грудь нашивают… А, если приходится, дерутся кривыми односторонними мечами, которые не выдерживают ударов наших мечей. И щиты у них маленькие, круглые, из многослойной кожи, обтягивающей каркас. Удар нашего меча такой щит не держит. Нашу стрелу не остановит, тем паче. Но для лёгкого конника это самоё подходящее вооружение. Позволяет сохранить маневренность. Выпустят несколько туч стрел[43], и отходят, потом накатывается новая лава, и снова несколько туч выпускает. И так долго могут стрелять, не подходя близко. Радовало то, что луки у них слабоваты. Мне ради аваров приходилось даже часть стрельцов с передового отряда снимать. Хорошо хоть, авары, по замыслу Тассилона, атаковали не одновременно с рыцарской конницей, а только после того, как рыцари должны были в строю увязнуть, чтобы в этот момент отвлечь на себя значительные силы. Тассилон сделал из конницы только вспомогательное войско, вместо того, чтобы сделать постоянную ударную силу, и не давать нам ни построиться, ни подготовиться к битве. Я стрельцов успевал бегом провести на фланги. Пеший полк расступался, и давал им коридор. Но они для пешего полка успевали основную работу сделать. До столкновения половина баварских рыцарей уже на земле лежала. Стрельцы их не подпускали. А остальных можно было бы перерубить в общей свалке без проблем. Но Тассилон легко пугался, и до общей свалки дело не доводил. Отступал сразу, так и не завершив атаку…

– Ты преследовал?

– Единственно умное, что показал нам герцог, это выбор времени для сражения. Должно быть, его научили этому авары, у которых это, я слышал, известная тактика. Если помнишь, Аттила применил её против Аэция[44]. Он вступал в бой уже ближе к вечеру, чтобы успеть убежать в темноте…

– А авары? – спросил Годослав. – Наши стрельцы успевали измерить полёт своей стрелы?

– Только это и успевали. Аварские стрелы ещё не долетали до наших рядов, а у них уже были большие потери. И они отступали вместе с баварцами…

– Да, брат-княже, ты показал грамотную войну… – оценил Годослав.

– Но, к сожалению, так и не успел сам вытащить меч из ножен… Кроме маленького эпизода. На марше мы натолкнулись на отряд аваров, сопровождающий обоз. И захватили их… Добыча не велика, но хоть плечи размял. Отрядом командовал какой-то знатный аварский рыцарь. Я в несколько ударов срубил его в поединке…

– Я сам вообще уже забыл, когда в последний раз прикасался к мечу… – отчего-то вдруг почти шёпотом сказал Годослав. Фраза эта, должно быть, предназначалась только для Дражко. По крайней мере, никто из бояр князя не расслышал. – Может быть, скоро придётся…

Дражко перевел на князя взгляд, но Годослав уже смотрел в сторону, думая о чём-то своём.

– Однако, я слышал, что Карл отнёсся к тебе очень благосклонно.

– Так благосклонно, что предлагал мне войти в число собственного окружения, и ради этого готов был сделать графом и владельцем больших земель. Предлагал мне в виде подарка свое собственное имение.

– И ты?..

– Я? – Дражко вроде бы даже удивился вопросу. – Я – князь, говоря по-франкски, принц, мой титул выше двух графских и даже выше герцогского… А что касается земель, то во франкских владениях мне просто будет не хватать снега… Я отказался…

– Карл расстроился?

– Мне показалось, он меня понял. Если и расстроился, то не обиделся. По крайней мере, тебя он любит по-прежнему, и по-прежнему тебя поддерживает, о чём лично просил меня тебе сообщить. И очень интересовался твоими отношениями с данами. В случае какого-то обострения Каролинг готов прислать нам в помощь ближайший полк, что стоит у границы, и обязать к тому же эделингов Саксонии.

Это, должно быть, и было основным, что хотел донести Годослав до ушей бояр.

– Карл отправляется, я слышал, в свой стольный Аахен? По крайней мере, он всегда раньше делал так… Каждый год после войны, а летом воюет он без отдыха…

– Я слышал, что эту зиму он планирует провести вне дома… Меня не посвящали в подробности, но Карл, кажется, должен снова выступить в Саксонию. Но я уехал раньше. Думаю, через неделю франки с основными своими силами будут недалеко от наших границ…

Князь улыбнулся, на минутку задумался, но, наконец, тряхнул головой, отчего его грива всколыхнулась, как в прежние времена, и громко объявил:

– Завтра, в честь возвращения с войны моего соправителя князя-воеводы Дражко, я устраиваю большую охоту с пардусами[45]… Кто желает, может присоединиться. Все на сегодня свободны. Пойдём, брат, ко мне в охотничий домик. Гайяна родила шустрых котят. Из них получатся отличные охотники. Тебе интересно будет посмотреть, – Годослав встал первым, и сделал князю-воеводе приглашающий жест…

Глава третья

Лёгкий вздох, отчётливо раздавшийся за спиной, привлёк внимание князя Буривоя.

– Ты звал, отец?

Буривой, в своей глубокой задумчивости, окунувшей его одновременно и в день сегодняшний, и в дни далёкого прошлого, совмещая прошлое с настоящим, и пытаясь вывести из этого мысленное будущее, даже не услышал, как княжич Гостомысл дошёл почти до середины тёмной по ночному времени горницы, и остановился против него в двух шагах. Гостомысл даже в сапогах ходит тихо, и с опущенной головой, словно бы сам в это время о чём-то важном размышляет.

– Звал… Молодая княжна, чать, не в обиде на меня? – усмехнулся отец.

– Она знает, что если даже за простого воя выйти, вой по первому зову своего князя обязан явиться… – улыбнулся сын. – А если она вышла не за простого воя, а за сына Буривоя, то это стократ больше…

Фигурой Гостомысл не в отца пошёл, и не в старших покойных братьев. В матушку свою, скорее… Пусть и ростом в семнадцать лет уже был выше Буривоя, и выше, чем братья старшие покойные были, но и в двадцать семь нет у него в теле той физической мощи, которая уже одна пугает противника. Гостомысл строен, хотя породистую силу и в нём всё же видно, статен. И голос не громкий, и ярости в нраве не заметно. Но в мечной сече, знает отец, неуступчив, напорист, и не натужной силой берёт, а быстротой, умением и хитростью. И в разговоре гладок. Где отец норовит характером взять, Гостомысл доводами. Убеждать умеет…

– Добро… – сказал отец. – Жену надо с первых дней в строгости держать. А то я момент упустил, дал волю, и потом… Сейчас должны пленников привести…

– Откуда?

– Сирнане со своими лосями в прорубе искупнуться вздумали… Их, слышу, только что выловили… – Буривой повернул ухо к окну, от недальних крепостных ворот донеслись возбужденные голоса. – Узнаем новости…

– Я вчера с малой дружиной окрест проехал… – сказал Гостомысл. – С той и с другой стороны, и реку по льду поперёк осмотрел… Следов не видно было… Не думаю, чтоб варяги в зиму выступили. Волхвы вскоре холода обещают. Должны бы подождать. Хотя…

– Что?

– Если в характер Войномира вдуматься, это как раз будет для него время… – вслух стал размышлять княжич. – Он же напролом никогда не лезет… И любит, когда его не ждут… А как лошадям хвосты приморозит, тогда, посчитает, совсем его ждать не будут…

– Теперь уже будем ждать… – вздохнул Буривой. – Был бы я в теле здоровом, он не радовался бы сам, меня дожидаясь!

Это уже было совсем не в его характере – вздыхать при упоминании врага. Буривою скорее свойственно было голосом громоветь. И потому Гостомысл посмотрел на отца внимательно. Но он и сам прекрасно знал, в каком бедственном положении сейчас находится словенское войско. Хорошо ещё, что стены крепости Карелы новые, ни одной осадой не расшатанные, и от ломающего все времени ремонта не требуют. И припасы, что в крепости, что в городе, на чёрный день есть основательные. Знали, к чему можно готовиться, и хорошо готовились. Сейчас, по непрочному льду, к крепости подбираться рискованно. Ни одной стенобитной машины не подтащить. А встанет лёд крепкий, тогда можно и гостей ждать. Хотя варяги со стенобитными машинами не дружат, но Гостомысл слышал, что есть у них несколько, способных самые крепкие ворота пробить. И поджечь попытаются огненными стрелами. В деревянных городах огненные стрелы способны много бед натворить. Хотя огненные стрелы тоже лучше летом использовать, когда дерево сохнет…

Буривой словно прочитал мысли сына.

– Да, лёд скрепчает, могут и пойти…

За дверью послышались шаги. Гостомысл, опережая отца, ставшего из-за ранения не скорым на подъем, подошёл к двери первым, и распахнул её. Пришёл сотник крепостной охранной сотни с белой от инея бородой и сосульками на усах, которые сотник сгребал ладонью в рукавице, словно желая обломить вместе с усами…

– Дозволь, княже… – спросил Гостомысла, но посмотрел на Буривоя.

Гостомысл шагнул в сторону, пропуская сотника.

– Что там?

– Одного только и выловили живым… Еле-еле живым… Водички тож хлебнул досыта… Остальные не дались… Сами – под лёд… И четырёх вот лосей пымали… Эти-то сами выбрались. Лоси нам тоже сгодятся…

– Сирнане? – удивился Гостомысл. – Сирнане не дались?

Это было что-то новое. Обычно сирнане не бывают упертыми даже в бою, и легко сдаются.

– Сирнан, как показалось, только двое было, – сказал сотник. – Они выбраться старались, но не смогли. Течением их под лед утянуло. Остальные – варяги, под сирнан вырядились… А под мехом кольчуги… В кольчуге, не захочешь, на дно пойдёшь, только с седла свалишься… А эти захотели… И пошли…

– Этот, которого выловили, кто? – нахмурился Буривой.

– Рус… Его лось рогами вытащил… Тоже, как другие русы, несчастный, хотел утопиться, да к сирнанской одежде не привык… За рога подмышкой и зацепился… Шкура на нём с чужого плеча – шибко широка оказалась…

Буривой довольно хмыкнул.

– Привёл?

– На крыльце держим… Подмораживаем… Может, сразу его и на дыбу? И огня под брюхо, чтоб подсушить после купания… Тогда ему легче говорить будет, зубами стучать перестанет…

– Ишь, заботливый какой… Может, велишь расплавить олова, да в глотку влить захочешь, чтоб язык согреть[46]… Сюда ведите… – распорядился князь.

Сотник вышел, привыкший к безоговорочному выполнению любого приказа. Князь характером крут, и не терпит промедления. Буривой снял меч со стены, туго опоясался, и сел на лавку у стола, скрестив на груди тяжёлые, мощные, и необычайно длинные руки. Бросил взгляд на сына. Тот по ночному зову отца пришёл без меча. Вид, конечно, не шибко грозный имеет, но у Гостомысла главное оружие – голова и язык. И этим оружием он владеет хорошо. А пока пленного не привели, княжич вытащил из специальной щели в стене у двери лучины, и запалил с трёх сторон, чтобы пленника видно было хорошо, а самого князя плохо. Буревой мысленно одобрил такое освещение, хотя сначала хотел велеть запалить факел.

Из-за двери слышен был грубый и жестокий смех. И когда дверь уже отворилась, долетала последняя фраза одного из воев крепостной охраны:

– С носа-то, с носа ему сосульки сбейте… Нос только, смотри, не отломите… Вот так…

Ввели пленника, со всех сторон покрытого коркой свежего льда. Лёд потрескался, и держался на одежде, сшитой из шкур мехом наружу, сосульками. И даже кольчуга, высовывающаяся из разорванной на груди одежды, тоже льдом покрылась. Меховая шапка набок сдвинута, но приморозилась к волосам так, что только поэтому на голове и держалась. Руки пленного в локтях стянули петлей за спиной, отчего не слишком широкие плечи раздвинулись. А лицо со следами свежих побоев смотрело мрачно, но без страха, даже с какой-то высокомерной насмешкой.

На вид варягу было лет двадцать с небольшим, может быть, даже ровесник Гостомысла, может быть, чуть младше. Короткая русая бородка, тоже сосульками покрытая, скукожилась вокруг плотно сжатого упрямого тонкогубого рта. Но даже в таком положении, когда смерть, заглянув ему в глаза из проруби, продолжала заглядывать и сейчас, воли она у воина не отняла, чувствовалась в лице варяга сильная натура, которая смерти не страшилась, и готова была честь свою держать.

Вои вчетвером силой поставили упирающегося пленника на колени, но стоило им отступить к двери, как тот упрямо встал прямо. Вои снова шагнули вперёд, чтобы несколькими ударами «направить» неразумного, но Буривой сделал останавливающий знак рукой.

Князь с Гостомыслом долго в молчании рассматривали молодого варяга, ожидая, как тот себя поведёт. Но варяг оставался в прежней напряжённой позе, и никак не показывал своего желания выпросить у победителей жизнь. Впрочем, на это они и не надеялись, не впервой встречаясь с таким противником, и уважая его.

– Чей ты будешь? – спросил князь, устав от рассматривания.

– Воин русов, – коротко ответил пленник.

– А имя у тебя есть? – в голосе Буривоя слышалась откровенная насмешка.

– Отец с матушкой назвали меня Вильчаном.

– Слышал я про нескольких Вильчанов… – сказал князь, показывая свое знакомство с обществом варягов. – Но все они постарше тебя должны быть.

– Я тоже знаю несколько Вильчанов, которые постарше, и знаю двух, которые помладше… – пленник робости не показывал. – Имя распространенное. Мне они не родственники.

Буривой опять усмехнулся, сделал знак охране, приказывая выйти, дверь закрылась, и князь переглянулся с сыном. Гостомысл взгляд отца понял, взял со стола нож, и, шагнув к пленнику, перерезал за спиной верёвки. Вильчан пошевелил затёкшими плечами, потёр руки в запястьях, разгоняя кровь. И проследил взглядом за молодым княжичем – как тот нож кладёт туда же, откуда взял, словно совсем не боится, что пленник может оружием воспользоваться.

– Дай ему мёду… – приказал Буривой. – Пусть нутро согреет…

Но этот приказ был уже лишним, потому что Гостомысл сам направился к широкому подоконнику, где в резной берестяной баклажке стоял хмельной мёд. Собирался было налить в деревянный стакан, но передумал, и вернулся к варягу с целой баклажкой, протянул:

– Согрейся… Мёд крепок! И всегда от холода спасает.

Варяг посмотрел недоверчиво, не понимая доброты своих врагов, но баклажку принял, сначала, проверяя, понюхал содержимое, потом приложился к посудине ртом, и опорожнил одним длинным глотком.

– Пьёшь ты, как старый питух[47]… – со смешком сказал Буревой. – Вроде и не по возрасту…

Варяг не ответил, только усы, начавшие в теплой горнице оттаивать, вытер, и пальцами убрал с них сосульки.

– Я в прошлом годе до колен только провалился, – сказал Гостомысл. – И поболе выпил, чтоб без ног не остаться, и с горячкой не слечь…

– Говорить будем? – спросил князь пленника.

– Говори… – предложил тот. – А я послушаю…

– Вот ты какой… – Буривой начал сердиться, хотя заранее знал, что добиться откровенного разговора от варяга вряд ли удастся – такой уж это упертый народ. – Зачем к нам пожаловали?

– К Буривою в гости…

– А кто тебе сказал, что Буривой здесь?

– Земля всегда слухами полнится… Всему лесу это известно…

– Ну-ну… И что тебе от Буривоя надо?

– Отведи меня к нему. Я ему и скажу…

– Он перед тобой.

Молодой варяг совсем не смутился тем, что находится перед князем.

– Ещё лучше… Тогда я просто хочу предложить тебе сдаться князю Астарате, пока не подошёл со своей дружиной князь Войномир. Астарата любит вести переговоры, он мудр, а Войномир в своих силах уверен, сразу поведёт полк в бой. И тогда…

– Князь Астарата здесь? – с улыбкой спросил Буривой.

– Недалеко…

– Сам стар, и конь его стар… – усмехнулся князь-словен, вспомнив, что так о Астарате говорили ещё тогда, когда сам он был молодым княжичем. – Не пора ли ему в свой просторный дом вернуться… Я бывал у него в Русе. Добрый у Астараты дом, высокий и тёплый…

Молодого варяга воспоминания князя тронули мало.

– И старый Астарата умрёт когда-нибудь на своём старом коне. Но, пока он живой, с ним ты сможешь договориться…

– Вопрос только в том, хотим ли мы договариваться с Астаратой… – задумчиво сказал Гостомысл. – Наше положение не такое уж и плохое… А весной, если боги милость проявят, и дадут до весны дожить, будем думать, что делать. До весны многое может перемениться. Может, и Астарата умрет. Может, Войномира добрая стрела найдет.

– Ты, наверное, княжич Гостомысл? – спросил варяг.

Княжич кивнул с лёгкой улыбкой.

– Не обманывайте себя, – сказал варяг прямо. – Вы можете сколько угодно говорить о том, что весной дела пойдут по-другому. Я думаю, правильно ты надумал, что до весны нужно еще дожить, ведь за зиму Войномир разрушит эту крепость…

– Ты говоришь, как победитель с побеждёнными, – заметил Гостомысл словно бы между делом, – но пока ты сам пленник, и помощи тебе ждать неоткуда.

– Это не изменит ничего. Есть я или нет меня, убили меня или в реке утопили… Я только человек, а людей много. Что бы со мной ни случилось, события пойдут своим чередом… Я просто советую вам всем подумать, как лучше говорить с Астаратой, потому что он может дать послабление побеждённым. Он на характер мягок. Тем более, князь Буревой знаком с ним. И сам Астарата к Буривою с уважением относится. Он много раз говорил об этом.

– Ты начинаешь мне надоедать… – сказал Буривой, вставая, и хмуря брови. – Вместо интересного рассказа о том, как варяги любят купаться в полыньях, ты твердишь басни, достойные отроков, когда они не перешли ещё из женской половины дома в мужскую[48]… Это едва ли поможет тебе выжить… Эй! Там…

Вои стражи вошли в дверь сразу же. Агрессивные, копья наставили в спину варягу.

– Отведите его в…

– В баню… – закончил за отца Гостомысл. – Протопите баньку, как след, пропарьте его хорошенько, чтоб заболеть не вздумал, да сторожите, чтоб не убёг… Он нам очень нужен будет… И бить не вздумайте… Потом накормите, и в тёплый чулан до утра заприте… У двери охрану…

И посмотрел на отца строго. Буривой, готовый возразить, понял, что Гостомысл что-то дельное придумал. Уму сына он подчинялся так, как никогда бы не подчинился угрозе чужого меча.

Молодой варяг, готовый к самому худшему, только в недоумении пожал плечами и усмехнулся. И, повинуясь указаниям копий крепостных стражников, шагнул к двери.

– Подожди… – сказал Буривой.

Варяг обернулся.

– Как вы узнали, что я здесь? Кто выдал?

– Никто не выдавал. Любой город, любая островная крепость на льду вешки выставляет, чтоб дорогу обозначить. Если здесь не выставили, значит…

– Я понял. Иди…

Едва на крыльце стихли шаги, как князь шагнул к подоконнику, взял другую баклажку, полную, и тоже попробовал хмельного мёда. И, в пример варягу, тоже опорожнил её одним глотком.

– Вот как, оказывается… Осторожность против тебя же и оборачивается… Потому и не люблю я осторожность… Что задумал? – спросил сына. – Сказывай-ка…

– Я хочу поехать к Годославу, а его взять с собой…

– И оставить меня одного против Войномира… – отец неодобрительно скривил рот, словно мёд оказался перебродившим. – Даже варяг говорит, что зима не остановит этого князя. А если рана моя не позволит мне сесть в седло, кто меня заменит перед дружиной?

– Войномир ничем не сможет повредить тебе… Он не подойдёт к воротам крепости…

– Почему? – не понял Буривой уверенности сына, и спросил сердито. Он всегда спрашивал сердито, когда чего-то не понимал.

– Потому что я заберу его с собой… И поедет он под охраной. А если вздумает сбежать, его просто убьют…

– Подожди-подожди-подожди… – нахмурился князь. – Ты хочешь сказать…

– Да, я хочу сказать, что Войномир только что стоял перед нами… Я дважды видел его в сече, и дважды не смог к нему пробиться, чтобы вызвать на поединок. Но я его запомнил…

Буривой, осмысливая сказанное, тяжело прошёлся по горнице, хромая больше обычного.

– Я отвезу его к Годославу, которому он племянник, – продолжал своё княжич. – И назад приеду с ним или без него, но без такой поездки нам не прекратить эту войну с честью…

Буривой сел так, словно вдруг ослаб телом.

– Наверное, ты прав… А что молодая княжна на это скажет?.. Месяц после свадьбы не минул, а отец тебя в дорогу гонит. Да еще на край света.

– Она знает, что приказ князя первее всего… Отправлю её в Славен, чтоб о старших детях заботилась. Это теперь ее дело. А мне нужно дела княжества решать, тебе помогать.

– Да… Пожалуй… Пожалуй, поезжай… – и даже голос отца изменился, стал тихим и неуверенным, болезненным.

И Буривой, подтверждая впечатление, потёр больную ногу…

– Значит, в дорогу… – довольно сказал Гостомысл…

* * *

Княжич Гостомысл ненадолго сходил в свою светлицу, чтобы отдать распоряжения жене со сборами, и вернулся к отцу, желая обсудить всё, о чём стоит говорить с Годославом. Но, пока сын ходил, сам Буривой проявил деятельность, и отправил две полусотни дружинников в разные стороны, проверить безопасность вокруг крепости. А ещё десятку воев велел снарядиться в дальнюю дорогу, чтобы ехать впереди Гостомысла, разведывать безопасный путь и оповещать стоящие на дороге гарнизоны о проезде княжича.

Небольшой караван из полутора десятков человек при двух санях, в которые запрягли лосей, отправился из крепости ещё затемно. В первых санях сидела Прилюда, новая жена Гостомысла, во вторых санях князь Войномир, с которого звериные одёжки сняли, но дали в дорогу тёплую сухую одежду. Попеременно пары дружинников должны с наставленными копьями ехать позади саней.

Буривой, водрузив на голову свою знаменитую ошкуйную шапку, отбросив палку, на которую, опираясь, иногда ходил, сам вышел проводить караван.

– Я буду ждать… – тихо сказал он на прощание сыну. – Постарайся вернуться быстрее… Ждать всегда труднее, чем самому всё делать… И… На Ладоге осторожнее будь. Там хоть вода спокойнее, но тоже не всё промёрзло… И по сторонам там смотри… Место открытое, тебя видно…

Ладожское море маленькому отряду предстояло пересечь полностью, чтобы потом двигаться уже вдоль Волхова. Там, на противоположном берегу Ладоги, легче всего устроить засаду на выходящий с открытого места отряд. Потому Буривой и выслал разведчиков вперёд, чтобы они встретили Гостомысла на самом опасном месте.

Гостомысл кивнул – трудность и опасность пути он и сам хорошо знал, и тронул повод, занимая передовое место. Отец долго стоять у ворот не стал, и, хромая уже сильнее обычного – трудно ему было передвигаться без палки, двинулся к себе в покои…

Глава четвёртая

Князь-воевода и князь бодричей уединились для более короткой беседы. Наедине с князем Дражко чувствовал себя увереннее и спокойнее, чем среди бояр. По крайней мере, здесь не надо было думать, что следует сказать, а что говорить не следует, и старательно улавливать чужие мысли, что было делом дипломатов, но не воинов.

– Давно ль разлюбезный наш аббат Феофан всей своей свиной тушей при приёмах присутствует? – поинтересовался князь-воевода.

Четыре месяца назад такого в порядке торжественных приёмов не было. Как не было и множества крестов на объёмных боярских животах.

– С тех пор, как почти всех бояр с жёнами и боярских детей вместе с ними окрестил. Сами же бояре за него и ходатайствовали. Я не воспротивился. Пусть, посчитал, сидит. Всё одно, нашего языка не разумеет, и учить не думает. Мы для него дикие варвары, которые, правда, несколько грамотнее его, но – тем не менее, варвары…

– А окрестил-то давно ль? – в голосе Дражко проскользнуло раздражение и даже оттенок какой-то угрозы в адрес то ли бояр, то ли аббата Феофана.

Годослав горько усмехнулся.

– Месяц тому как начал. И еще продолжает. Шибко грозился и тебя по возвращению на путь истинный крестом наставить. Даже слухи распускал, что тебя Каролинг сильно к этому принуждает… – и в словах, и в изучающем взгляде Годослава явственно стоял вопрос.

– Я, пожалуй, сам этого Феофана наставлю… – Дражко с интересом посмотрел на свой не слишком лёгкий кулак, и усы его воинственно задрались к самым бровям. – И язык он у меня выучит… Или свой высунет… Не мне же, в конце-то концов, его латынь учить… Вроде, не по чину…

Годослав, вздохнув с облегчением, уселся в низком кресле, развалясь, и поглаживал за ухом Гайяну, любимую свою большущую и длинноногую пятнистую кошку, устроившуюся носом у него в коленях. Княжеские пардусы жили в одной из двух обширных комнат его одноэтажного охотничьего домика, пристроенного со двора к Дворцу Сокола. Это были его личные любимые покои, где, если Годослав приказывал, никто беспокоить князя не смел, даже жена, которая пардусов просто побаивалась, и стремления пообщаться с ними не проявляла никогда.

Во второй комнате содержались охотничьи соколы. Если учесть, что пардусы в доме признавали только самого князя, хорошо чувствуя человеческую иерархию, и легко выделаяя среди других хозяина, и Божана, охотничьего досмотрщика, слугу, их кормившего и выгуливающего, и отвечающего за княжескую охоту с этими стремительными кошками, а всех других только терпели в присутствии Годослава или того же самого Божана, то становится понятным, что лучшего места для деловых конфиденциальных разговоров во Дворце Сокола найти было невозможно. Пусть гепард – не леопард, и никогда на человека не нападает, тем не менее, опасность представляет порой даже домашняя кошка. А уж о таких больших котах и кошках и говорить не приходжится. Кроме того, каждый пять раз задумается, глядя на широкие лапы с длинными когтями, что с ним станет, если эта лапа сердито его зацепит. А все знают, что гепард этой лапой кабана на бегу с ног валит. И большинство из окружения Годослава, исключая самых близких, кто к княжеским кошкам давно привык, предпочитали общаться с князем в других залах Дворца.

Гайяна не умела мурлыкать, как домашние кошки, вошедшие в моду в знатных домах всей Европы в пример домам норвежским, где кошка считалась священным животным, но от удовольствия жмурилась и шевелила усами ничуть не хуже, чем это умел делать сам князь-воевода. Молодые пардусы, дети Гайяны, играли друг с другом здесь же, рычали, и стучали по дощатому деревянному полу своими непомерно длинными когтями. В отличие от домашних кошек, и вообще всех других представителей породы кошачьих, пардусы не умеют убирать когти в подушечки лап, и потому каждое их передвижение создаёт много шума в доме с деревянным полом. Однако в поле, на охоте, именно выпущенные постоянно когти делают пардуса самым быстрым в мире зверем, за которым ни конь, ни даже собака, ни, тем более, человек, не успевают…

– Так что ты хотел позаимствовать из тактики аваров? – переспросил Годослав у князя-воеводы, только поставившего очередной опустошённый кубок на деревянный поднос, и налившего себе следующий, чтобы был под рукой.

Дражко улыбнулся так широко, что усы его поднялись до ушей.

– Я хочу Карла посмешить – он в такие вещи не верит, считает это блажью, дескать, так воюют только дикие кочевники, которые строя не знают и не понимают строгих правил войны. И пусть не верит… Думаю вот, создать отдельный полк конных стрельцов. Может быть, даже не один. В пример аварским.

Годослав помотал головой, не соглашаясь с князем-воеводой, и имея практичные причины не согласиться, но сразу эти причины высказывать не стал, чтобы продолжить интересную и ему самому, и князю-воеводе тему.

– Люди сказывают, будто король очень хочет иметь у себя под рукой стрельцов, как наши, только найти даже близко похожих не может. Франки и саксы в руках хиловаты, и глаз у них не тот. К лютичам и сорбам посылал, они ему отказали.

– В том-то и дело, – согласился Дражко. – Желание короля, боюсь, превращается в манию. Уже и монсеньор Бернар обращался ко мне с просьбой от имени самого Карла. И даже напомнил перед самым отъездом особо. «Маленький боевой петушок»[49] активно набивался мне в друзья, и проводил меня с полком во время отъезда. Впрочем, мне он тоже симпатичен, несмотря на его постоянное ворчание.

– И что это была за просьба? – Годослава интересовало всё, что связано с франками.

– Они просят отослать к ним того стрельца, что выиграл турнир лучников, как они стрельцов называют, в Хаммабурге[50]. Этого стрельца зовут Барабаш, он служит у Ставра в разведке.

– Да, я помню его, – сказал Годослав. – Барабаш выкупил из рабства малолетнего Олафа Трюгвассена[51], и потратил на это весь свой турнирный приз. Я, чтобы компенсировать потери, подарил ему свой загородный лесной дом. Кажется, он собирался там создать какую-то школу для молодых стрельцов…

– Он эту школу создал. И собрал туда с помощью Ставра и на мои деньги нескольких стариков, которые умеют давать отрокам уроки. Сам Барабаш пока службу не оставил, хотя много раз уже грозился…

– И что отроки, учатся?

– Их там три десятка. И это не дети воев, а все простолюдины… И из ближайших деревень, и издалека, чаще – сироты безродные, но головы уже сейчас отчаянные… Барабаш рассудил, что вои своих детей научат сами, а эти – наш законный резерв, который грех не использовать. Впрочем, я об этом обо всем знаю только понаслышке. Тебе лучше Ставр расскажет.

– Относительно отроков – резонное рассуждение, – согласно кивнул князь. – Он сам так рассудил или ему помог головашный[52] Ставр?

– Он сам так рассудил с помощью Ставра, – обтекаемо ответил Дражко, скромно умолчав, что Ставр при этом выполнял приказание самого князя-воеводы.

– Хорошо… И что же ты ответил Бернару?

– До Карла дошли слухи о школе Барабаша. Кто-то из лёгких на язык путешественников-купцов их донёс. Карл, который школы учреждать любит, как и Алкуин, решил, что у него должна быть такая же, и там непременно должен быть преподавателем наш лучший стрелец. Что я мог ответить королевскому дядюшке? Я сказал только, что Барабаш человек свободный больше, чем я, и сам вправе решать, где и чем ему заниматься. Но пообещал передать королевское предложение. Карл устами монсеньора Бернара гарантировал жалованье не менее высокое, чем у рыцаря, пришедшего на службу со своей дружиной.

– Да, кстати… О деньгах, чтоб им неладно было… Мне передавали недавно привет от князя Бравлина из Старгорода, – сказал Годослав. – Князь просил у меня взаймы крупную сумму, но непременно так, чтобы это не дошло до Карла. Он хочет нанять большую дружину норвегов для защиты своих стен. Я деньги дал… Не смог не дать, хотя знаю, как к этому отнесётся Карл, если до него дойдут вести, поскольку эти деньги частично из суммы годового налога в королевскую казну. Вторую часть налога перекрыл ты своими успешными действиями в Баварии. Мы так договаривались с графом Оливье, королевским посланцем. Оливье же всё ещё ждёт остаток. Надо где-то наскрести. Придётся обращаться к руянцам. Храм[53] раньше всегда помогал мне. Наверное, отправлю туда тебя…

Дражко согласно закивал усами.

– Храм, я думаю, поможет и сейчас… И хорошо, что ты дал… Боюсь только, что Карл пожелает обязать нас выступить против Бравлина. И тогда нам придётся воевать против этих самых норвегов, нанятых за наши же деньги.

Годослав на такое предположение только гримасу скорчил.

– Едва ли… Каролинг, мне кажется, знает меру, и знает наши взаимоотношения с Бравлином, сложившиеся в последние годы. Если бы раньше, когда мы сами промеж себя повоёвывали… Сейчас, думаю, Карл будет осторожнее. Он сам когда-то говорил, что лучше не иметь союзников, и надеяться только на себя, чем иметь союзника, на которого не можешь положиться… Так вот, о чём я… Мы с посланником поговорили о делах Бравлина. К нему, кстати, тоже обращался посланец короля с той же просьбой относительно стрельцов. Князь вагров отказал не слишком, нельзя не заметить, вежливо…

– И что он сказал посланцу? – Дражко уже начал улыбаться, зная обычную прямоту и образность языка Бравлина.

Улыбнулся и Годослав.

– Что его стрельцы согласны учить франкских отроков только в том случае, если мишенью для тренировок будут франкские рыцари. Его стрельцы давно привычны именно к таким мишеням, и с другими работать не желают…

– Бравлин храбр! Это равнозначно объявлению войны…

Годослав на такое предположение только плечами пожал:

– Война между ними и так не затихает, хотя она и считается официально полуживым миром. Но франкские и саксонские отряды постоянно грабят земли вагров, сжигают деревню за деревней… О какой вежливости в таком состоянии мира можно говорить…

– Да, между Бравлином и Карлом мир слишком хрупок, чтобы Бравлин решился бы усиливать противника, готовя ему стрельцов. И трижды, я думаю, он прав…

– Боюсь, – вздохнул князь, – что наш мир не менее хрупок…

– Что-то случилось? – спросил Дражко, уже готовый, в соответствии с увиденным ранее, к тому, чтобы выслушать неприятные известия.

– Скоро приедет Ставр, он только что приехал, как мне доложили. Он подробно расскажет то, что я знаю понаслышке… Пока поговорим о твоих планах… Несколько полков конных стрельцов, говоришь. И что это даст? Как ты думаешь их применять?

Годослав в раздумье нахмурил высокий лоб, собрав на нём многочисленные морщины, а Дражко опорожнил очередной кубок хмельного мёда, но решил, что не совсем ещё утолил свою всем известную жажду, и сразу налил себе новый.

– Именно так. Мечтаю создать. Хотя бы пару полков. И при этом они должны быть легко вооружены, чтобы иметь повышенную подвижность. И сидеть на самых быстрых и тонконогих конях. Представь, выставляет, скажем, Готфрид, как он любит делать, впереди конных тяжёлых викингов, а позади ещё более тяжёлую и неповоротливую пехоту недобитого тобой графа Ксарлуупа. Тактика, надо сказать, похожая на тактику Тассилона и на тактику властителей почти всех европейских стран. И конные стрельцы, с двух сторон по полку, просто перебивают сначала конников, не сходясь с ними в сече, а потом принимаются за пехоту. И совершенно без потерь, потому что их самих на длину копья не подпускают. Только стрел надо запасать поболе, и поле для такого сражения найти пошире. Впрочем, наши стрельцы умеют посылать стрелы и навесом точно по месту. Значит, и через какой-то лесок могут врага уничтожить. И даже на глаза врагу не попадаясь. Такая вот у меня затея, княже.

– Стрел запасти не долго, и поле подыскать не трудно, только где взять столько стрельцов? Не снимать же их, сам понимаешь, с городских стен… Стены тоже оборонять след, но, боюсь, и тогда стрельцов не хватит!

– Вот этот вопрос меня и мучает. Создать побольше школ, по примеру Барабаша… Но результат скажется, когда мы уже стариками будем… Пусть, конечно, и тогда скажется… Я не думаю, что нас и через много лет в покое оставят. Но мне хотелось бы свою мысль воплотить в жизнь сейчас… Я словно бы вижу даже такую картину, – князь-воевода отчаянно взмахнул рукой, – как полки стрельцов, с двух сторон навстречу друг другу, прорываются в коридор между викингами и пехотой, и на скорости обстреливает и тех и других, в центре расходятся, и продолжают движение и своё дело… Только стрельцов бы поболе, стрельцов бы…

– Я вижу, глаза у тебя горят – это значит, ты видишь результат. Но где найти стрельцов ты предполагаешь… Есть по этому поводу дельные мысли?

Дражко выдержал паузу, чтобы подчеркнуть важность сказанного далее.

– Есть. Надо набирать стрельцов в других землях, у соседей. И у сорбов, и у лютичей, и у моравов, и у ляхов… Везде, где только можно. Вплоть до того, чтобы к словенам и к русам на Ильмень-море посла отправить, в Киев на Днепр, к тамошним русам… Хватит им друг на друга стрелы тратить, когда с заката беда с крестами на груди на всех надвигается, и, после нас до них доберётся… Можно у них взять… Хотя бы по несколько сотен…

– Скажи ещё – и у вагров… Кто ж их отпустит… Ты думаешь, стрельцы на местах не нужны? Словене с руссами уже несколько лет воюют, и конца войне не видно… У них каждый вой, каждый стрелец на счету… Лютичи с сербами нам не доверяют, тоже войны ждут и от нас и от франков…

Дражко досадливо стукнул себя ладонью по колену.

– Нужны стрельцы и им, это я понимаю. Много уже об этом думал, прикидывал, что и как можно сделать. Выход один – создавать наёмное стрельцовское войско. Если платить будем хорошо, стрельцы сами к нам пойдут. Сейчас ведь как… Везде, куда не глянь, стрельцам платят вдвое меньше, чем пехотинцам. Дескать, у стрельца меньше возможности погибнуть. А сколько они пользы приносят, сколько жизней пехотинцев спасают своими стрелами, этого никто учитывать не желает. Только мы одни и умеем их ценить. Даже Карл, при всех своих полководческих талантах, не слишком понимает, что стрельцы могут сделать… Мой пример его пока не убеждает. И не было пока возможности доказать так, чтобы он сам увидел. Как, например, от данов мы отбивались, когда ты в Хаммабурге на турнире был. Тогда стрельцы все дело сделали.

– А где ты думаешь денег найти? Я и без того скребу по всем карманам – своим и чужим…

– Вот об этом и стоит подумать… Если не будем думать, дело не продвинется. Может быть, на бояр новый налог наложить? Что на это скажешь, княже?

Годослав покачал головой и вздохнул.

– Взвоют, озвереют… А потом налог на простой люд переложат. И народ будет против меня. А я с народом ссориться не хочу. Это для меня большая сподрука против бояр.

– Собака лает, войско идёт… Мы их сможем быстро утихомирить, если будем действовать правильно и жёстко…

– Всё бы так, но мне их поддержка пока ещё нужна. Полная… У них, у вместе взятых, дружинников столько же, сколько сейчас у меня. И без них я ни в одной войне обойтись не смогу. Или ты желаешь мне участи герцога Тассилона?..

– Тогда, – вздохнул князь-воевода, – я вижу единственный возможный выход – опять с руянцами говорить… Руян – дно золотое… И надо как-то приспособиться, чтобы нам самим на это дно нырять. Туда бы вообще человека поставить, чтоб островом от твоего имени правил, и налог побольше собирал… Хорошего крепкого воеводу… Ещё лучше, кого-то из младших князей, как раньше, при дедах было… А то, я подозреваю, давно уже половина мимо казны проходит. И через своего князя отправлять в походы викингов. Чтобы не храму доход давали, а княжеской казне.

– Нет у меня, к беде моей, такого надёжного под рукой, чтобы его можно было от других дел оторвать и посадить на Руяне. Даже для-ради собирания войска… Нет его просто, и всё… Младших князей я вынужден на границе с данами и с лютичами держать… И воевод толковых тоже…

– Князь Додон!.. Не всю же жизнь ему ногти свои обтачивать и перед зеркалом выряжаться… Надо и делом заниматься. Он давно, я слышал, власти хочет. Это уже шаг к власти… Поставить его над руянцами княжить…

– Ой, ли… – с заметным раздражением и откровенной неприязнью ответил Годослав. – Что-то ты в одну дуду с боярами запел… Они уже трижды ко мне с тем же делом обращались. Додона пристроить хотят в обмен на его подарки. Он их долго обхаживал с тем же делом, как мне докладывали. Теперь они меня обрабатывают. Тебе Додон подарков не слал?

– Не слал… Не успел ещё…

– Но ты верно заметил, что Додон давно к власти тянется. Как только из Византии вернулся, вокруг себя недовольных собирает. Кто слово плохое обо мне скажет, тот Додону лучший друг и брат. Но ему и такой маленькой власти доверить нельзя. Боюсь, мы тогда совсем Руян потеряем. Отделиться пожелает, как другие когда-то отделились…

– Руянцы народ не такой…

– Они не народ, они часть нашего народа, но разные по национальности. Там не только бодричи и полабы, там и ляхи, и ливы, и свеи, и норвеги и даны, тоже себя руянцами считающие. А Додон у греков научился хитрые интриги плести. Там, где один грек появится, там сразу раздоры начинаются. Это давно известно. Там брат на брата руку поднимает. А мне этого не надо. Я думаю, как бы Додона в приграничную дружину отправить, чтобы там под приглядом был, и к власти не допускался. А ты предлагаешь ему руки развязать… Нет уж! Ищи другие пути…

– Думать надо. Дело стоит того… Если создадим конное стрелецкое войско, и в деле покажем, что мы можем, то уже и мои братья сорбы иначе на нас посмотрят, и лютичи союза захотят. Карл на них давно зубы точит, а когда наточит и пасть раззявит, объединяться будет поздно…

– И на нас скоро точить будет… – сказал от двери неслышно вошедший волхв Ставр, командир княжеских разведчиков. – По крайней мере, имеет теперь полные основания, которых ему раньше так не хватало, чтобы высказать серьёзные придиры всему княжеству, если только наш князь не пожелает перессориться со своими же людьми. Причём, с людьми самыми верными и надёжными, в отличие от бояр. А он, я думаю, не пожелает. Своих людей наш князь, как мы все хорошо знаем, бережёт…

– Ставр! – поднялся князь-воевода, и шагнул волхву навстречу, разглядывая его забрызганную грязью и промокшую в дороге лёгкую для времени года одежду. – Откуда ты?

Худощавый, но жилистый и сильный даже внешне, ширококостный волхв посмотрел на князя-воеводу сверху вниз, потому что был почти на целую голову выше не маленького ростом Дражко, и коротко, не весело, улыбнулся, показывая, что рад видеть последнего живым, здоровым и невредимым. Но тотчас лицо его приобрело прежнее невозмутимо-серьёзное выражение, показывающее не усталость после долгой дороги, поскольку усталости, как оба князя хорошо знали, разведчик не ведал, а серьёзность вестей, которые он принёс.

– Из Свентаны[54]… Прямо с противоположной стороны той, с которой прибыл ты, и с вестями гораздо менее приятными, чем привезённые тобой. Я так думаю, глядя на твою новую гривну, что ты принёс приятные вести…

– Проходи, Ставр, мы тебя и дожидаемся… – сказал Годослав. – Даже если вести твои не самые радужные… А иных, насколько мне ведомо, ты привезти и не должен…

– Ты, княже, вижу, на манер франкских королей, решил обзавестись майордомом? – теперь в голосе волхва отчётливо прозвучали нотки неодобрения. – Это, если помнишь, опасно[55]…

– Каким ещё майордомом? – Годослав не понял.

– Раньше всем хватало доброго старика глашатного Сташко. А теперь… Добрый монах, то бишь, аббат Феофан – никак не привыкну к его новому званию! – ни в какую не хотел пускать меня к тебе. И не пустил бы, коли б я не пригрозил ему посохом.

Волхв впечатляюще потряс посохом, вполне способным заменить добрую дубинку и копьё одновременно. Кто сталкивался с этим орудием, хорошо знали его силу.

– У Феофана, насколько мне помнится, – засмеялся князь, – уже была возможность с твоим посохом познакомиться[56], можно сказать, на глазах у всего Хаммабурга…

– Вот-вот… Только потому и пропустил… Но многократно перекрестил при этом мою бедную усталую спину. И латинские молитвы вслед твердил. Словно бесов изгонял… Хотя, я слышал, у христиан процесс изгнания бесов – сложнейшая работа, к которой допускаются только особо избранные священники, да и то занимаются таким ремеслом только с позволения далекого от святости его святейшества Римского Папы.

– Чем больше этот преподобный Феофан жиреет, тем наглее становится, – недовольно проворчал Дражко. – Ничего, скоро найдётся и на него добрый честный человек, который не полениться монашескую прыть укротить…

– Уже нашёлся… – мрачно изрёк Ставр. – Хотя сам Феофан об этом и не догадывается… Всё, княже, идёт так, как ты и задумывал…

– Рассказывай! – приказал Годослав, и улыбка сразу ушла с его лица, не оставив следа. И князь-воевода увидел перед собой того самого Годослава, что встретил его сегодня в парадной горнице Дворца Сокола, измученного, может быть, даже несчастного.

– Рассказ мой, княже, короток. Узнал я, что ты просил… Аббат Феофан проявляет несвойственную ни одной на свете жирной горе прыть, и разгоняет сани настолько быстро, что они опрокидываются, поскольку возница с вожжами не дружит, точно так же, как с головой, по которой, бывало, частенько основательно молотили дубинками.

– Я строго-настрого наказал Феофану, что церкви будут строиться только по моему указу, и только там, где я скажу… – грозно сказал князь, хмуря и без того нахмуренное лицо, но глаза его при этом, как показалось князю-воеводе, довольно просинели.

– А он посчитал, что, поскольку ты разрешил открыть миссионерскую обитель в Свентане, то и церковь строить разрешил… И ладно бы где-нигде… Хотя там, в городе, сам, княже, небось, хорошо знаешь, места нет. У свентанцев семьи растут, а землю под постройку домов им не дают, потому и живут в тесноте по углам. Городок маленький, всё внутри стен… А в посаде[57] только купцов заезжих устраивают, которые при необходимости всегда могут вожжи в руки взять, и укатить в любую сторону, да зьдунов[58] с каменотёсами, потому как глину и камни никто воровать не будет… И Феофан, когда сам туда заявился, порешил строить церковь на храмовой площади. Прямо против главных ворот храма Свентовита…

– Эта земля не принадлежит ни городу, ни мне… – сказал Годослав, и улыбнулся.

– Да, это земля храма… – подтвердил Ставр. – И никто не имеет права на неё покушаться. Тем более, для строительства другого храма, который желает насильно и грубо, как я понимаю дальние мысли Феофана, возможно и с применением силы, вытеснить из умов свентанцев Свентовита, к которому за много веков они сильно привязались…

– Да кто дал этому борову такое право? – спросил Дражко, слегка смущаясь радости Годослава, потому что не понимал её причину. – Король Карл Каролинг? Тогда это полное нарушение подписанного с тобой, княже, договора…

– Я думаю, это личная инициатива Феофана в ответ на то, что Карл сделал его аббатом. Но мы, кажется, не дослушали. Так что там дальше произошло, Ставр?

– Феофан в Свентане размахнулся во всю ширь своего необъятного брюха. У него мозги, я думаю, в брюхе и живут… Урчит там, похоже, сильно… Слишком уж мудрит… Везде, где ты, княже, разрешил, церкви построены деревянные. А в Свентане, пользуясь тем, что там запасов камня от богов много, и сами городские стены каменные, аббат решил и церковь каменную возвести. Привёз откуда-то чертежи. И начал подготовку… Колопас, верховный волхв храма, молча, как всегда, посматривал, как завозят строительные материалы. Ждал чего-то… Я, насколько знаю Колопаса, думаю, он ждал, когда всё завезут, чтобы это присвоить, а строителей прогнать вместе с проповедниками. Колопас всегда о хозяйстве заботился, и своего не упускал. А строителей он сам нанять сможет…

– Мудрое решение… – согласился Дражко. – За такие решения и уважаю Колопаса.

– Так же подумал и воевода Полкан, – продолжил Ставр. – Полкан тоже выгоду считать умеет, и ему камни для строительства новой башни нужны не меньше, чем Колопасу. И потому решил верховного волхва опередить. Вывез все камни к воротам. И остальные приказал разгрузить там же. Рабочим, надо сказать, аббат Феофан уже заплатил. И Полкану искать денег не надо было. Вот он и запряг их на строительство башни. И вместе с рабочими, чтоб не скучали, проповедников из миссии туда же. А когда те убежать решили, он им ошейники соорудил, и посадил на цепи. Пусть во время работы проповедуют. А то проповедовать хотят, а работать их не заставишь…

– Ай, да молодец! – воскликнул Дражко. – Ай, да Полкан! И что?

Улыбка волхва показала, что Ставр тоже доволен таким положением вещей. Да и Годослав слегка улыбнулся, одобряя.

– Уже месяц работают… С греческими купцами Феофану весточки отправляли. Мы купцов к монаху не допустили. Помогли им стороной Рарог минуть…

– К аббату не допустили… – поправил Годослав. – И сколько там человек работает?

Волхв возражать на поправку князя не стал, как не стал и поправляться.

– Восемьдесят рабочих, и двенадцать проповедников.

– А Феофан?

– На прошлой неделе ещё денег для рабочих с нарочным послал. Думает, строительство идёт полным ходом. Оно и идёт… Скоро закончат… А нарочный под мокрым снегом в дороге так, бедняга, промок, что в лихорадке лежит. А чтоб больным, себе во вред, в путь не отправился, его к стене цепью приковали. И через купцов весточку аббату послали, что слёг его нарочный уже пред обратным путём, но поручение выполнил…

– Что там за новая башня? – спросил Годослав князя-воеводу, и ласково отстранил от себя Гайяну, которая пыталась лапами ему на грудь взгромоздиться. – Очень она нужна?

– Башня между городом и рекой, почти на берегу. Если будет длительная осада, в городе может не хватить воды. Раньше воду могли брать изо рва, но после прошлогодних дождей в два месяца без перерыва там вода совсем зазеленела, и для питья дюже плоха…

– Болезни там живут… – сказал Ставр, поясняя. – Ту воду пить, всё равно, что врага за стены пустить… Очень нужна Свентане эта башня…

– Ну, если так, пусть Полкан её и строит… – согласился Годослав. – А что Феофан?

– Ждёт, когда строительство окончится. Думаю, освещать поедет или даже пригласит какого-то церковного сановника из королевства…

– Пусть ждёт… Башня – дело для нас более важное и более нужное. Пусть её и освещает… Вот плохо, что деньги аббат посылает королевские, и Карл потребует их с нас. Ещё хуже, что на цепь, будто псов, посадили проповедников. Этого Карл может не простить. Я вообще сейчас чувствую – что-то вокруг нас происходит… Вот-вот что-то начнётся… – слова князя Годослава вроде бы и говорили о его беспокойстве, но лицо при этом и интонация показывали его довольство создавшимся положением.

– Что начнётся? – напрямую спросил Дражко.

– Помнишь, как три с половиной года назад было?.. Тогда – с одной стороны Дания, с другой стороны – франки… И все до чужого добра жадные, голодные… И мы среди всех… И ещё бояре изнутри, как гнойный нарыв… Но тогда, как сейчас понимаю, всё было и страшно, и, в то же время, легко и просто, потому что вокруг были одни враги. А мы были со своим народом… А сейчас что?

– Народ и сейчас с тобой, княже, – сказал Ставр, но сказал едва слышно и не вполне уверенно. И волхв, и, конечно же, сам Годослав хорошо знали, как отодвинулся народ от своего князя, когда тот принял христианство и допустил по требованию Карла Каролинга в свои земли христианских проповедников.

– С народом я бы ещё смог договориться… Но франки понимают наш договор о вассальной зависимости только так, как им это выгодно понимать. С одной стороны, они роль друзей играют. С другой, стараются всё сделать так, чтобы я полностью власть потерял, и чтобы всё закончилось, как, в конце концов, закончилось с герцогом Тассилоном. Тот тоже подписал с Пипином Коротким договор о вассальной зависимости. Но вассальная зависимость не говорит об отсутствии права на определение своей судьбы. Тассилон попытался судьбу Баварии решить по-своему, и за это поплатился. И нас пытаются всё сильнее и сильнее придавить. Бояре теперь сплошь в крестах… Пойдут их дружины против франков? А если я начну у бояр дружины забирать, всё будет преподнесено опять же так, как с Тассилоном. Скажут, что я бояр граблю, как герцог грабил своих баронов… Пошлю боярские дружины в бой, скажут, я специально их подставляю под удар, чтобы ограбить… А уж про налог для создания новых полков, что ты, брат Дражко, предлагаешь на бояр наложить, и говорить не следует… Вот так, ненавязчиво, но Карл обернул дело по-своему… Ну, да и Бог с ним… В какой-то степени это и нам руки развязывает…

– Какой именно «Бог с ним», с Карлом? – спросил вдруг Ставр.

– С Карлом пусть будет его Бог…

– А с тобой? – спросил Дражко, включаясь сразу в разговор, затеянный волхвом.

Годослав усмехнулся.

– Сначала я верну Карлу то, что должен по договору. Я обещал это своему другу графу Оливье. А обещания держать я привык, даже если что-то врагам обещаю. А потом мы будем вместе решать, как нам быть? Как мне быть…

– Я так и не понял, что произошло за время моего отсутствия, – Дражко явственно дал понять, как мало он ощущает ситуацию, но хочет в ней разобраться.

– Происходит… – поправил Годослав. – Происходит…

– Что происходит?

Годослав задумался, то ли с мыслями собираясь, то ли нужные слова подыскивая. Наконец начал, медленно выговаривая фразы:

– Ты давно видел в последний раз моего сына? – ему, стало заметно, трудно говорить.

– Перед отъездом. На коне его катал…

– В три года он ещё не произнёс ни слова… Мало того, он плохо понимает даже то, что мы ему говорим… У него нет разума… И он не может быть моим наследником. Это, надеюсь, ты знаешь уже хорошо. Думаю, во всём княжестве об этом говорят… А князь Додон особо старается, распускает слухи, что и я не совсем в себе…

– Князя Додона мы быстро на место поставим. А Рогнельда вот-вот родит тебе второго сына, брат, – Дражко положил руку князю на плечо, как только друг и брат может положить руку на плечо друга и брата. – Я специально старался успеть добить до этого события остатки войск Тассилона. Опоздать боялся…

– У меня вчера был волхв Горислав… Он говорит, что второй сын, скорее всего, мало чем уступит первому… Потому что Рогнельда… Потому что… Она помутилась разумом… Она не сможет родить наследника княжеского стола…

Пауза повисла в воздухе тяжело и ощутимо.

– И ты решил… – наконец, Дражко захотел услышать продолжение. В его мрачном вопросе почти не было слов, но Годослав понял всё и так.

– А я не могу избавиться от неё… Ты же понимаешь – всё, что случилось с Рогнельдой, случилось из-за преданности мне. Я не только князь, я ещё и человек…

– Чего же ты хочешь?

Годослав осмотрел собеседников печальными глазами.

– Мне нужна вторая жена[59]. Следовательно, я не могу больше быть христианином…

– Ты, наконец, решился? – в голосе Ставра прозвучала откровенная надежда.

– Я хочу решиться… Не решился ещё, но хочу этого… Понимаю, как опасно злить Карла, но ссора с королём развяжет мне руки, и я подспудно добиваюсь этого. Не хочу ссориться по здравом размышлении, но изнутри что-то толкает меня на эту ссору.

Годослав вдруг резко встал, и повернулся в сторону князя-воеводы.

– Скажи мне, брат, скажи… Как я должен поступить?

– Изгнание христианских монахов и проповедников однозначно будет означать новую войну с Карлом. Я сам бы, как истинный православный человек[60], с удовольствием занялся бы этим изгнанием, но мне нужен хотя бы год, чтобы сформировать полки конных стрельцов. Тогда Каролинг и вся его большущая армия поймёт, что сила не в количестве полков, а в их качестве. Подожди, брат, хотя бы год… Лучше, пару лет…

Князь сел устало. Его деятельной натуре требовался такой совет, который толкнул бы его немедленно к какому-то действию. Но ему опять предложили ждать. А ждать он уже очень устал…

– Ладно, оставим этот разговор «на потом»… У нас ещё один наболевший вопрос. Итак, Ставр, что делается на границе?

Волхв сердито переложил посох из одной руки в другую.

– Мы контролируем границу на всём протяжении. По одну, и по другую ее сторону. Изнутри, из Дании, то есть, тоже. Людей не хватает, но что-то всё равно видим. По моим данным, хотя внешне всё выглядит не так, даны на этот раз готовят не сухопутное вторжение, а оснащают флот. И концентрируют ватаги викингов близ Руяна. Они, думается, хотят захватить и отнять у нас остров… Но это будет, скорее всего, не раньше весны. Раньше Готфрид просто не успеет подготовить достаточно судов и войск. Да и зимние морские походы не всех воодушевляют. А до этого отвлекают наше внимание разными способами. То в одном месте границы покажут большой полк пехоты графа Ксарлуупа, то в другом. Но мы проверили. Они создают видимость большой концентрации войск по всей границе. А на самом деле гоняют одних и тех же воев с места на место, чтобы запугать нас, заставить снять подкрепление с Арконы[61], и отправить его в Свентану…

– Что-то новое в тактике данов… – сказал Годослав. – Раньше они никого не боялись, никого обманывать не желали, просто выставляли полки, и шли в атаку. Должно быть, урок трёхлетней давности пошёл им впрок…

– Неужели у них появился хороший полководец… – с усмешкой сказал Дражко. – Кто-то же придумал всё это?

– Это я могу сказать точно… – теперь голос волхва понизился заметно. – Всей подготовкой руководит герцог Трафальбрасс!

– Но он же, как я слышал, после турнира попал в большую опалу, – удивился князь-воевода.

– Должно быть, сумел договориться со своим двоюродным братцем Готфридом. Что-то пообещал ему… – предположил Ставр. – А пообещать он может только победу над нами, иное его не спасёт. Герцог мечтает отомстить за свой прилюдный позор.

– Мститель… – презрительно сказал, без радости в голосе засмеявшись, Годослав. – Я теперь иногда жалею, что тогда, на славном турнире в Хаммабурге, нам не пришлось скрестить оружие с герцогом. У меня была в руках очень хорошая боевая рогатина… И сейчас бы у нас было гораздо меньше проблем. Даны, как всегда, успевают не ко времени. И герцог Трафальбрасс не ко времени появляется. Они очень отдаляют меня от намерения перестать чувствовать себя вассалом Карла, и, в первую очередь, чувствовать себя христианином.

– Кстати, хорошо бы Карлу сообщить о происках Готфрида. И, если Карл не отреагирует, и не поспешит с помощью, тогда можно будет с чистой совестью винить его в нарушении вассального договора, – предложил Дражко.

– А если поспешит? Хотя, этот вопрос следует хорошенько обдумать…

Глава пятая

Долгая и скучная дорога через Ладогу утомила назойливым сырым ветром, гуляющим по льду. И казалось, что этому однообразному передвижению конца не предвидится. И потому все обрадовались, когда показался лесистый противоположный берег, а от него, подавая условленный сигнал, выехала группа дружинников посланной Буривоем разведки. Путь свободен. Дальше уже ехать предстояло вдоль Волхова, но не по руслу реки, что очень долго, а напрямую, через леса и болота, по дороге, традиционно называемой «зимником», срезая путь. Летом эта дорога становилась непроходимой ни для пеших, ни для конников.

Первая ночёвка была устроена в малом острожке рядом с сирнанской деревушкой, жители которой старались не ввязываться в войну двух сильных соседей, и занимались только своим промысловым делом, добровольно платили ясак[62], и, казалось, забот окружающего мира знать не хотели.

На следующий день пути сильно потеплело, словно не зима на улице только-только собирается полностью в права вступить, а будто бы весна зиму уже торопит. Так пахло талым снегом, так светило солнце. Во второй половине дня проезжая дорога миновала болото, поросшее густыми, покрытыми поверху снегом кустами. Здесь издавна били три тёплых, незамерзающих даже в самую лютую стужу ключа с неприятной по запаху, но целебной водой, которой дружинники порой омывали свои раны. К началу этой зимы, пока ещё необычайно тёплой, ключи тем паче не замёрзли. И прямо под копыта лошадей и лосей, и под полозья саней, в которые лоси были впряжены, из болота к реке, слившись из трёх в единый, плоским зеркалом стекал, паря в воздухе, тихий и нешумливый ручей. Никакого селенья, ни самой захудалой деревеньки, ни ватажьей охотничьей избушки рядом не было, и даже маленький бревенчатый мостик, как это делают в местах более обжитых, никто здесь соорудить не догадался. Мало ли ручьёв пересекают дороги на необъятных просторах северных земель…

Единственный местный житель, обосновавшийся в здешних краях давно, дорогой этой, проложенной большей частью воинами, охотниками, и купцами, промышляющими рухлядью[63] и серебряной рудой, мало интересовался. Он вообще редко покидал небольшую утоптанную окружность своего жилища, огороженного не сплошным, и местами покосившимся частоколом из ошкуренных, и уже черных от времени осиновых брёвен, в то время, как к нему самому, приходили и приезжали люди совершенно, порой, незнакомые со своими надобностями и бедами. Они же и пищей его снабжали, поскольку сам поселенец не держал даже простого огорода, и даже охотой не промышлял, потому что вообще не ел мяса.

Дикий край… Тем не менее, маленький караван, состоящий из полутора десятка воинов и двух саней, несмотря на то, что предводитель его недавно только откровенно спешил, бросая порой недовольный взгляд через плечо на сани, которые не могли ехать так же быстро, как верховые лошади, ход сбавил. И, миновав ручей, остановился под горой, где от дороги взбиралась по лесистому склону не слишком и протоптанная тропа.

Предводитель отряда легко соскочил с седла, показывая перед передними санями свою молодецкую удаль, и протянул руку молодой женщине, ступившей из саней в снег.

– Пойдём, Прилюдушка… Нас здесь ждите! – добавил, обращаясь к сопровождающим их дружинникам.

– Княжич, а возьми-ка меня с собой… – не слишком просяще, и даже слегка требовательно, сказал человек из вторых саней.

Гостомысл, а это был именно он, обернулся в раздумье.

– С нами хочешь?..

– Я давно к нему хочу. Всё ноги не доносили. Раз уж поехал, было, конь споткнулся, захромал… Второй раз случай подвернулся, поехал, с дороги по делу вернули… И теперь не знаю уж, доберусь ли когда… – и он показал себе за спину, намекая на причину, по которой он неуверен в своём завтрашнем дне.

– Рачуйко, Светлан, отпустите его… Пусть с нами идёт… – распорядился Гостомысл, и два конных дружинника, постоянно едущие позади вторых саней, неохотно подняли опущенные в сторожевое положение копья.

– Княжич, – не слезая с коня, сказал сотник Бобрыня, – с ним бы стражу посылать след…

Пленник усмехнулся.

– Я могу слово положить, что не попытаюсь бежать, и не предприму ничего против княжича и его молодой жены, – молодой жене пленник, такой же молодой, даже слегка и с уважительной улыбкой поклонился.

– Ловкач какой, этот Вильчан… – хмыкнул Бобрыня. – Думаешь, поверить ему?

– Варягу, княже, верить… – сказал в сомнении и Рачуйко, молодой, и по-молодости безбородый ещё дружинник из-за саней с пленником, и пошевелил копьём, готовый снова опустить остриё. – Себе покой дороже…

– Мы ему верим… – за мужа неожиданно ответила Прилюда, и первой шагнула на узкую тропу, не сомневаясь, что ее мнение учтется.

– Верим… – с улыбкой подтвердил Гостомысл, взял с первых саней мешок, завязанный кожаным шнуром, и шагнул за молодой бойкой женой. И уже с тропы сделал знак пленнику, которого стражники так и звали Вильчаном, поскольку княжич никому не показал, что за человека они везут и зачем. Он даже пленнику не сказал, куда едут, и тот оставался пока в полной уверенности, что конечный пункт назначения маленького каравана – столица словен Славен, где за крепкими городскими стенами его, скорее всего, и будут держать. Почему будут держать там, непонятно, потому что никто не сказал ещё вслух, что он опознан.

Пленник легко вылез из саней, словно бы и мороз ему конечности не сковывал, и пошёл следом за княжичем, вежливо отставая на четыре шага. Маленькая кавалькада в подступающих сумерках быстро скрылась среди деревьев.

– Рачуйко, Светлан… – распорядился сотник Бобрыня, проводив княжича с женой и пленника взглядом. – По дороге, вперёд… Там под деревьями станьте, чтоб сверху не видно было… У скалы, знаете где… Вечер скоро… Мало ли, по сугробам бежать решит… Ежели что, слегка подколите под спину, пониже, но – слегка, чтоб ходить не разучился, и чтоб княжича с княжной не сердить…

Последнее добавление относилось к Светлану, угрюмому дружиннику с недобрым взглядом из-под косматых бровей. Сотник знал, кому и что говорить следует особо. Конные дружинники молча дернули поводья, и лошади быстро унесли их вперёд.

– Телепень… – послал сотник взглядом ещё одного дружинника. – Спешься, пойди за княжичем, но близко не подходи… Спросит что, сам, мол, хотел к старцу наведаться. Свое спросить, да не решился попроситься.

Высокий сильный вой на низковатой для его роста лошади легко соскочил на тропу, словно со ступеньки спустился, одним привычным движением поправил на себе всё оружие и доспех, и ходко двинулся кверху, широко расставляя длинные ноги. С такими ногами можно быстро любого догнать даже в самых высоких сугробах…

* * *

Внутри частокола располагалось небольшое и не создающее впечатления величия капище. И только у самого прохода внутрь ограды стояла тесная, кривоватая с одного угла, рубленная избушка, где и жил единственный постоянный житель здешних мест. Длинноусый и, как все славянские волхвы, безбородый[64] старец[65] Вандал в этот день зажёг в капи ще сразу три костра, переходил время от времени от одного деревянного идола к другому, и подкладывал в пламя небольшие сухие полешки. Старцем его называли не потому, что он был очень стар, просто всех отшельных волхвов, удаляющихся от людской суеты подальше, чтобы легче и чаще общаться с богами без помех, называли в народе старцами, так, скорее, уважительно именуя мудрость.

Уже загодя, зная, что к нему идут гости, то ли слыша их, то ли предчувствуя, Вандал вышел к проёму в частоколе, куда подводила путников поднимающаяся в гору тропа, чтобы встретить тех, кто нуждается в его совете и помощи, и остановился, прислонившись плечом к стене своей избушки. Прислонился не потому, что стоять ему было трудно, а только лишь по причине узости проложенной в снегу тропы, где двум людям разойтись проблематично.

Не нуждающиеся в советном слове или в помощи, сюда обычно не приходили. Это в больших городских и общинных капищах, в храмах – там появляются и просто любопытные. Сюда же путь слишком долог и опасен, и из-за праздного любопытства преодолевать его никто не будет, а особенно во время военное. И именно потому Вандал удалился в такую даль. Тем не менее, пришедших, нарушивших его уединение, всегда встречал без недовольства и со смирением. Внешне он не выглядел ни суровым, ни добродушным, ни равнодушным. Вандал всегда был спокоен и уверен в том, что знает всё, что ему хочется знать. Но говорил людям, к нему приходящим, только то, что находил нужным сказать, и не более. И это его спокойствие переселялось в людей, давало им уверенность, что волхв всегда говорит правду.

Гости поднялись к частоколу.

Вандал посмотрел сначала на идущую первой Прилюду, потом на Гостомысла, поддерживающего Прилюду под локоть, и отставшего на полшага, потому что узкая тропинка не позволяла идти рядом, потом взгляд волхва перешёл на Войномира, и, не больше чем не секунду, на лицо старца набежала хмурь. И вдруг он быстро глянул на небо, на облака, словно что-то там увидел, и заговорил. Голос его был одновременно высок и тих, и при этом странно нетороплив:

– Я ждал тебя, Гостомысл, вместе с молодой женой ещё несколько дней назад. Почему ты тогда отложил поездку в Славен?

И первым прошёл внутрь капища, где разговаривать удобнее, чем в проходе.

У Прилюды глаза от вопроса округлились.

– Боги всё сообщают Вандалу? – спросила она, слышавшая много историй о всезнающем волхве, наивно и с удивлением.

– Нет, просто у меня был проездом дружинник из вашей крепости, которому я дал трав от грудного стеснения. Он и сказал, когда Гостомысл собирается ехать, и сообщил, что он намеревается ко мне непременно заехать, – волхв, отвечая, даже не усмехнулся наивности княжны. – Но сегодня боги сказали мне правду, и я зажёг три костра – для каждого по его надобности. Так почему ж вы задержались?

– Отец чувствовал себя плохо, – чуть-чуть оглянувшись через плечо на подходящего Войномира, тихо ответил княжич. – Его сильно беспокоит осенняя рана. Кость плохо срослась. Ходить больно… Ночами не спит…

Волхв согласно закивал в такт словам, и тоже ещё раз глянул за плечо Гостомысла.

– Я так и думал, я так и думал… Рана у него нехорошая… А это значит, что тебе след торопиться с этой большой поездкой… Очень торопись… Нигде не задерживайся… Успеть надо… Ты, надеюсь, хорошо попрощался с отцом?

Гостомысл плечами повёл, хотя сам вопрос ему не понравился, словно что-то таил в себе, некую непонятную угрозу.

– Обычно… Он проводил меня до ворот, и мы поехали…

Вандал опять слегка покивал головой, глядя не на княжича с княжной, а словно сквозь них слегка рассеянно, и будто бы видел перед собой картину прощания.

– Тогда, тем более, тем более след торопиться… Будь готов к тому, чтобы проститься с ним… Перун любит сильных людей и долго ему покровительствовал, но у Перуна много разных забот, и он не всегда досматривает за всеми. Особенно, если люди не напоминают ему о себе. Перун отвлечётся, глядишь, Мара рядом оказалась… Будь готов… Уже скоро…

– Отец так плох? – в вопросе не было ни недоверия, ни беспокойства. Это был просто разговор, который потом предстоит обдумать.

Старец голос понизил до шёпота.

– Плох… Он сам ещё не знает этого… Но у него горячка в крови, и её вывести нельзя. Поздно уже выводить, когда Мара печать наложила… И ты должен успеть вернуться и проститься, иначе всех словен ждёт неведомо что… Может быть, и беда, да, беда… – впечатление складывалось такое, словно Вандал прислушивается к какому-то внутри у него звучащему голосу, и передаёт, что услышит.

– Беда? – словно не понял Гостомысл, о чём говорит Вандал.

Старец жестом остановил Войномира, желавшего подойти ближе, а сам взял под руку княжича, и отвёл в сторону. Прилюде идти за ними не запретил.

– Отец должен передать тебе что-то важное… Это – «заветное слово»… Но если не услышишь «заветное слово», может прийти беда для твоего народа… Ни сегодня, ни завтра, но потом… Только это «слово» зная, ты с бедой совладаешь… Ты – будущий князь… Ты должен услышать «заветное слово»… Торопись…

Гостомысл, глядя на волхва, раздумывал с минуту.

– Я понял, Вандал, – сказал, наконец. – Ты знаешь, куда я еду?

– Ты давно туда стремишься. Об этом уже люди говорят, и мне, заглянув по надобности, рассказывают. Они думают, тебя туда тянет женщина, но я могу твоей жене сказать, что это не так. Ты сам ещё не знаешь, что тебя тянет туда. Но скоро и это узнаешь… Будь готов заключить договор с другом, и этот договор будет очень много значить для твоих соплеменников в будущем. Но береги себя… На твоём пути прямая опасность, но идёт она не издалека, а изнутри, из твоего отчего дома. Сразу ее рассмотреть трудно. И потому просто будь осторожен.

– Опасность из дома? – не понял Гостомысл.

– Поберегись… И поторопись…

Княжич подправил под меховым плащом рукоятку меча.

– Главное, что я хотел спросить – моя поездка будет успешной? И можно ли молить богов, чтобы они сделали её такой?

Вандал опять закивал головой.

– Богов молить всегда нужно, и они всегда откликнутся на твои просьбы, но нам не дано знать, что в их глазах выглядит более правильным. То, что тебе может показаться неудачей, на деле окажется самым лучшим из всего возможного. Возложи дары Родомыслу, он даст твоей голове ясность… А ты… – волхв, обращаясь к молодой княжне, показал глазами на следующий костёр – Поклонись Ладе[66]… Она поможет тебе подружиться с детьми твоего мужа, и ты станешь им хорошей матушкой… Это же то самое, о чём ты беспокоишься?..

Прилюда покраснела во все румяные с ветра щёки, и усердно закивала.

– То самое, Вандал…

– Хорошо всё будет… Учти, что старшая дочь сначала не будет принимать тебя. Наберись терпения… Потом она станет твоей помощницей, но ненадолго. Ей скоро в дальний путь отправляться. Поклонись Ладе…

Прилюда торопливо заспешила к женскому истукану, украшенному настоящими женскими украшениями, сняла из-под распахнутой шубы янтарное ожерелье, и тоже, как делают это другие женщины, положила на принимающий дары пень.

Гостомысл в это время с лёгкой неприязнью во взгляде обернулся к подошедшему всё же пленнику, который частично слышал разговор, для него не предназначенный. И после этого на Вандала тоже прямо посмотрел, словно спрашивал, как ему с князем Войномиром поступить.

– Он тебе не помешает, – волхв ответил на немой вопрос, слово мысли услышал. – У него своя жизнь, и совсем иная. Ему предназначено в другом мире жить, и другими заботами. Там он станет своим. И никогда не будет тебе мешать.

– Иная, говоришь, жизнь? И что ты мне про эту жизнь скажешь, старец? – поклонившись с уважением, спросил, в свою очередь, князь Войномир. – Извини, даров я тебе не принёс, потому что пленник ничего не имеет, кроме одежды. Да и та чужая…

И даже Гостомысл остановился, чтобы услышать ответ волхва.

– Ты едешь далеко, и путь твой далёкий будет увенчан человеческой и воинской славой. Не слишком скорой, не завтрашней, но не пропусти момент, когда Сокол-Рарог[67] позовёт тебя. Зов услышишь, иди, и не сомневайся… Сейчас Ляду[68] поклонись, а потом, в другом месте, где тебя ждут, хотя пока и не знают о твоём приезде, вознеси дары Свентовиту[69]… Он станет скоро твоим новым покровителем…

– Свентовит? – удивился Войномир, и в голосе его отчётливо проявилось недоверие. – Свентовит слишком далеко… Мне нет пути в те края, и дел там для себя я не вижу…

– Станет… И твой путь долог… К нему… В другое место ты попасть уже не можешь, иначе Карны[70] будут оплакивать тебя… И всё… Всё! Вам надо быстрее ехать… Быстрее, и не жалейте коней, если жалеете себя… – волхв вдруг заторопился, словно что-то увидел или услышал, и желал поскорее избавиться от гостей.

* * *

Мягко стучали по снегу подкованные копыта лошадей маленького отряда. Долгим звуком поскрипывали на начинающемся морозце полозья саней, продавливая неплотно слежалый снег. И всю дорогу из головы Гостомысла не выходили слова старца-волхва о «заветном слове». Что это за такое «заветное слово», он никак не мог понять. И почему отец должен сказать его только на смертном одре. Если бы старшие братья должны были когда-то это слово услышать, наверняка о нём бы знал и сам Гостомысл. Преемственность княжеской власти, следовательно, от этого не зависит. Здесь что-то другое. Но вот что?..

«Заветное слово»…

Лошадей гнали и гнали, не жалея, как и посоветовал на дорогу старец Вандал. Тормозили движение лоси, но их подгонять было бесполезно, потому что лесные великаны и без того уже показывали невиданную раньше прыть, словно сами знали, что им необходимо торопиться. Только в вечерней, уже сгустившейся темноте, подъезжая к крепостице Лосиный брод, где стояли на зимовье, перекрывая дорогу и сохраняя дальние подступы к Славену, три сильных сотни дружинников-словен, Гостомысл понял, почему же так торопил их старец-волхв Вандал. Уже у открытых ворот, остановившись вместе с сотником Бобрыней, чтобы, как и положено старшему в отряде, сначала пропустить остальных, и только потом заехать в стены самому, он вдруг услышал приносимые ветром издали возбуждённые голоса, топот копыт и звон кольчуг. Два десятка всадников-словен догнали их, и остановились рядом. Кони парили дыханием и крупом после быстрой скачки.

– Поторопись, княже… – сказал кто-то из отряда высоким голосом.

– Быстрее, быстрее, в крепость… – теперь Гостомысл узнал и голос старого воеводы Военега, раздавшийся с привратной башни. Военег, друг и наставник младшего брата Вадимира, и к старшему брату всегда с теплом и добром относился. – Варяги близко… Стрельцы на стену!

Последние слова относились уже не к только что прибывшим, а к своим дружинникам. Прибывшие всадники въехали в крепостицу вместе с княжичем. Ворота начали было со скрипом прикрываться за вторыми санями и за замыкающими воинами, когда с башни раздались звучные жёсткие удары. С детства привычный к войне, Гостомысл хорошо знал эти звуки – так только тугая жильная тетива лука бьёт по защитному костяному щитку[71]. И так сильно бьёт, что из-за этого звука не слышно первоначального свиста от полёта самой стрелы.

– Успели… – тот же высокий голос, казалось, сказал с облегчением. – Примите раненых…

Звук с башни показал, что ещё несколько стрел сорвались с луков, чтобы улететь в темноту и наградить кого-то смертью. Стрельцы не любят без толку тратить стрелы, и отпускают тетиву только тогда, когда видят противника или хотя бы его тень, а по тени определяют уже, где сам противник находится. Гостомысл прислушивался к звукам, доносящимся из-за ворот. Но седобородый воевода Военег уже сам спустился к княжичу. Однако, прежде, чем подойти, обменялся несколькими словами с предводителем прибывшего отряда, и тут же тихо отдал другое приказание одному из своих сотников.

– Здравствый будь, Военег, – первым поздоровался Гостомысл со старым соратником и добрым другом своего отца.

– И ты на годы здрав будь, – ответил воевода.

– Что случилось?

– Варяги, княже… Опять варяги… Сейчас отгоним…

Перед воротами, выполняя приказание воеводы, уже собралась конная сотня, быстро поднятая в седло. Ворота опять натужно заскрипели, открываясь, дружинники, ощетинившись копьями, с зычным гиканьем, коней и себя подгоняя, быстро покинули крепость.

– Откуда они здесь?

– Тебя преследовали.

– Меня?

– Как только о твоём проезде сообщили, я выставил в засаду два десятка воев. Тебя они пропустили, а варягов атаковали. Тех с полсотни было… Потом сами еле оторвались…

– Значит, и завтра преследовать думают… Ещё полусотня у них наверняка для этого припасена… – скорее, сам себе сказал Гостомысл в раздумье, и поправил меч у пояса.

– Наверняка будут… – согласился воевода. – Я дам тебе в сопровождение сотню.

– Тогда, боюсь, они две сотни найдут… Только людей зря положим…

– Едва ли, откуда двум сотням здесь взяться, – Военег в сомнении пожал плечами. – Здесь Славен близко. Наша сторона Ильмень-моря… Они здесь больших сил не держат.

– Эти, что за нами шли, тоже, похоже, не отсюда, эти из-под Карелы…

– Думаешь, так?

– Так, думаю… За ними и другие пойти могут. Есть у них причина…

Подошла молодая княжна. Скромно поклонилась воеводе, чувствуя в нём не простого воя, а человека влиятельного, и повернулась к мужу:

– Где нам устраиваться?

– Я отвёл покои… – сказал Военег, откровенно и с добродушной улыбкой любуясь Прилюдой. – Не княжеские, конечно, не взыщи уж, княжна-красна, но хотя бы отдельные. Кое-кто такие покои может чуланом назвать, но других мы в привычках своих воинских не имеем. Крепостица мала, у нас все вместе спят…

– Подожди-ка с устройством… – Гостомысл оглянулся, посмотрел на спокойное, невозмутимое лицо пленника, стоящего неподалёку, и решился. Повернулся к Военегу.

– Дай нам, пожалуй, двух коней. Княжна и пленник сани бросят… Сейчас едем, сразу… Варяги такого не ждут… И сразу не хватятся…

– И то правильно, – согласился воевода. – Я тож предложить думал, но, смотрю, княжна в пути дюже притомилась…

Прилюда подняла раскрасневшееся на дорожном ветре лицо.

– Поеду, коли надо…

– Тогда и едем, – решил Гостомысл окончательно. – Славен рядом. Там и отдохнём…

Глава шестая

И сам Годослав, и князь-воевода Дражко, и даже Ставр – все они хорошо знали неустойчивое положение, в котором находится княжество в настоящее время. Хотя со стороны казалось, что власть Годослава крепка, как никогда. Боярский совет после недавних жестких мер не восстановил свои силы, и противопоставить себя власти Годослава, как думали многие, не в состоянии. И воинские силы у княжества в наличии, как казалось с той же стороны, немалые. И все это благодаря поддержке короля Карла Каролинга, которому князь присягнул в верности. Годослав, Дражко и Ставр знали действительное положение вещей гораздо лучше, чем знали его бояре-советники, всегда готовые перебежать с одной политической стороны на другую в поисках выгоды, знали лучше, чем дружинные воеводы, готовые по слову князя встать на границах стеной, и освободить проход только тогда, когда остановится в жилах кровь. Полной информацией о действительном положение вещей обладали только они трое. А все остальные могли только предполагать, и судить по своему усмотрению с отклонениями в ту или в иную сторону. Однако то, что кажется абсолютным со стороны, не всегда соответствует действительности, поскольку не бывает совершенного абсолюта даже при самом наилучшем расположении сил.

За те три с половиной года, внешне тихо минувшие со времени, когда дружины бодричей, во главе с опасно раненым кинжалом наёмного убийцы князем-воеводой Дражко, подавили мятеж бояр, и нанесли своим сильным и грозным северным соседям серьёзное и унизительное поражение, наголову разбив две их армии[72], угроза датского вторжения как-то поутихла, и не поднималась всерьёз даже в разговорах. Этому способствовало всеобщее мнение, что князь Годослав пользуется полной поддержкой и даже дружбой второго сильного соседа, закатного[73], которому, в сравнении со всегда дикой и необузданной Данией, многие отдавали предпочтение при раскладе европейских сил. Более того, князь даже признал ограниченную вассальную зависимость от короля франков Карла Каролинга Великого, и даже настоял, после длительных переговоров, чтобы в договоре фигурировало понятие «ограниченная зависимость», чего Карл ранее всегда избегал, имея возможность добиться своего трактования силой оружия. Все соседи считали, что Карл, в случае откровенной датской угрозы, немедленно готов помочь Годославу и войском и своим авторитетом. Должно быть, так же в первое время считали и при дворе Готфрида Датского Скьёлдунга, потому что не в манерах диких данов оставлять поражение, которое им казалось случайностью, безответным. Тень Карла Великого распространялась на всю континентальную Европу, и охраняла рубежи бодричей. Но лишь немногие посвящённые во взаимоотношения двух властителей знали, что это только тень, и никак не более.

Правда, в первый год дело обстояло именно так, как казалось со стороны. Даны, чтобы не совсем потерять к себе уважение, время от времени делали воинские телодвижения, и стягивали к границе с бодричами свои полки. Так они проверяли реакцию противоположной стороны. И по приказу Карла на датскую границу немедленно выдвигались полки франков из близкой Саксонии, усиленные отрядами саксов, которых Готфрид ранее поддерживал, но которых потом бросил на произвол судьбы, носящей имя Карла Великого. Это сдерживало агрессию, поскольку датское королевство не решалось начать войну с королевством франков, точно так же, как сами франки не решались начать войну с Данией – исход такой войны никто не смог бы предсказать, и рисковать всем, чего добились за многие годы, не желали ни Карл, ни Готфрид. Но королевство франков, к тому времени ещё не назвавшее себя Священной Римской империей[74], имело слишком обширные собственные границы, и великое множество беспокойных несговорчивых жителей, которые только и думали о том, как вырваться из тяжёлых лап двух франкских леопардов и не попасть под их молоты[75]. И потому Каролинг не мог заниматься решением только лишь проблем маленького, хотя и, благодаря своему географическому положению, стратегически важного княжества. Да и войска, постоянно расквартированные в Саксонии, снова стали там же, на местах, насущно необходимы, поскольку саксы народ не менее дикий, чем даны, и такой же неуступчивый, и не любят чувствовать над собой чужую сильную управляющую руку. И этим войскам теперь было уже совсем не до помощи восходному соседу. Тем более, что восходный сосед совсем не рвался сделать то, что хотел увидеть Карл и его окружение, где не последнее по влиятельности место занимали высокие церковные сановники. Разработанная одним из умнейших помощников короля, учёным аббатом Алкуином система ненасильственного распространения христианства, основанная на примерах проповедей первых апостолов, действовала, но давала не слишком зримые результаты. Алкуин, как довод, приводил в пример проповеди Павла: «И я, братья, не могу говорить вам, как существам духовным, но как плотским. Подобно младенцам во Христе, я предложил вам напиться молока, а не твердую пищу. Вы бы ещё не возмогли, да и теперь ещё не можете». То есть, аббат предлагал обращаться с новообращёнными и теми, кого планировалось обратить, мягко, питать их материнским молоком, а не хлебом[76], готовить нравственно, прежде, чем принимать в церковное лоно. Тогда, по мнению Алкуина можно было бы избежать того, что произошло с саксами, которые после проповеди в церкви отправляются в свои священные рощи, чтобы принести жертвы Вотану и другим прежним богам. Но Карл был человеком нетерпеливым, и имел обыкновение, когда время затягивало развёртывание событий, доказывать свои аргументы не только логическими доводами и разумными уговорами, но и ударами тяжёлого копья, остриём которому служил воинственный монсеньор Бернар, дядя короля. К тому же Карла очень толкали к такому поведению окружающие, особенно, когда рядом не было Алкуина, и некому было простым рассуждением повлиять на действие. Окружающих понять тоже можно – они всегда были голодны, как любимые королевские волкодавы, и всегда искали, что и где можно ухватить. В уже завоёванных странах Карл учреждал закон и порядок, чем очень гордился. При таком положении, там ухватить ничего не удавалось. А вот когда только начиналось завоевание, тогда грабитель считался героем, и получал не только богатство, но, с благословления Римского Папы, и почести, и славу.

И непонятное положение богатого княжества бодричей многим покоя не давало. Карл, выслушивая своих советчиков, порой начинал вслух сожалеть, что послушался доводов аббата Алкуина, и подписал непростительно мягкий договор с бодричами. И только от него одного зависело, когда доводы аббата вообще перестанут на короля действовать. А для этого нужно было немного – нужно было только доказать активное противодействие бодричей принятию христианства. То, что христианство принял князь бодричей Годослав, не значило ровным счётом ничего…

* * *

Князь-воевода распрощался с Годославом и с волхвом Ставром, который, в дополнение к пригляду своего учителя отшельного волхва Горислава, решил сам взглянуть на княгиню Рогнельду, и пошёл к ней вместе с князем бодричей. Дражко же отправился навестить свою матушку, которая в последние полтора года по болезни ног не могла ходить, но жила по-прежнему в правом крыле Дворца Сокола, отведённом Годославом для князя-воеводы. Престарелую княгиню-мать, родную старшую сестру матери князя Годослава, конечно же, давно предупредили о приезде сына, и она ждала его с нетерпением.

Пожилая болгарка Додола, бывшая рабыня матери, срок рабства которой истёк уже два десятка лет назад[77], встретила князя-воеводу в дверях.

– Ждёт она, ждёт… Поторопись… Не волнуй её… – по-свойски подтолкнула она Дражко под бок, чтобы он ускорил шаг.

– Дражко, что ли, пришёл? – из-за занавески спросила княгиня-мать.

Голос, подкреплённый надеждой, хотя всё же слабый, показал, как мать обрадовалась.

– Это я, матушка, это я… – Дражко постарался говорить не громко, как и полагается, как ему казалось, говорить рядом с больными. Точно так же и в его присутствии говорили, когда он три года назад лежал после раны, нанесённой рукой боярского наёмника-убийцы, и мать, тогда ещё ходячая, ухаживала за ним.

– Хвала Свентовиту! Дождалась, значит… Иди сюда, иди ко мне… – княгиня облегчённо и шумно вздохнула.

Додола откинула тяжёлую льняную занавеску.

Когда Дражко уезжал с полком в Баварию, княгиня-мать провожала его в той же комнате, сидя в кресле у окна, и он издали помахал ей на прощание рукой. Сейчас и кресла этого в светлице не оказалось. И весь стол перед пологом заставлен многочисленными глиняными бутылочками с лекарствами и мазями. Значит, княгиня-мать теперь и с постели не встаёт.

– Присядь-ка рядышком, присядь, сынок… – попросила мать.

Лицо её выглядело прежним, только в цвете кожи значительно добавилось неживой восковой бледности, и в глазах не стало заметно былого желания покомандовать. Этого же желания не услышал Дражко и в голосе.

– Извини, мама, что не сразу к тебе прошёл, – Дражко поцеловал мать в покрытый болезненным потом лоб, и присел на краешек широкой внешней скамьи, застланной перинами[78]. – Дела княжества… Сначала доложил Годославу и боярам, потом князь побеседовать наедине захотел. А как только освободился, сразу к тебе…

– Я понимаю, сынок, я понимаю… Ты не последний человек здесь, чтобы сначала своих навещать, а потом уж делом заниматься. И то хорошо, что приехал вовремя. Я убоялась уж, что не дождусь… А теперь, как свиделись, спокойнее стало… Без боязни последние денёчки доживу. Не так много их у меня осталось, хотелось бы в покое…

– Что ты, мама, тебе покидать нас рано, – возразил Дражко.

– Мару[79] во сне видела… Ходит вокруг меня, круг за кругом, и каждый круг всё у́же и у́же… Значит, скоро уже – пора… Обнимет меня скоро, и не выпустит… Но я жизнь прожила, сына взрастила… Жалею вот, что оженить тебя не успела. А так внуков хотела понянчить… Но о том пусть теперь Жели[80] плачут… Но жениться-то тебе давно пора уж… Была б я при ногах, нашла б тебе добрую… А так – сам ищи, да поскорее. Мне уж на это времени не отпущено.

Дражко смутился, не зная, что ответить матери, но она его смущения из-за своего болезненного состояния не увидела.

– Горислава звали? – спросил Дражко у Додолы.

– Сегодня только с утра был… Настои носит…

– Горислав меня из мертвецов воином в одночасье сделал… – вспомнил вдруг князь-воевода события трёхлетней давности.

– Нешто я не знаю, – сказала Додола.

– И матушку он поднимет…

Мать только горько улыбнулась на надежду сына.

– Не поднимет, сынок, уже не поднимет… Сам сказал, чтобы я готовилась с Марой встретиться… А слово Горислава всегда верное…

– Так и сказал?

– Так и сказал…

– Не-ет… Ты что-то не поняла, матушка… Я сам к Гориславу съезжу. Поговорю с ним…

– Что ездить, он к княгинюшке Рогнельде, почитай, каждый день приходит. А от нее ко мне заглядывает. Свидишься, как заглянет. Да он и тебе то же скажет. И сама я чувствую, что пора уже. Устала здесь…

Странно, но Дражко не знал о чём разговаривать с матерью, не находил слов утешения, чтобы облегчить ей муки болезни. Он привык общаться с мужчинами. Тем слово нужное подобрать легче. Только одно слово, и этого хватает. Мужчины многословия не терпят. А здесь что-то другое нужно, но он этого другого не знает, и не умеет. И от этого было жальче мать, было обидно за неё, будто бы он, родной сын, единственный оставшийся в живых из четырёх сыновей, не любит её. Дражко очень любил мать, и без раздумий своё бы здоровье отдал, чтобы помочь ей с болезнью справиться. Но знал, что это невозможно, и оттого казалось князю-воеводе, будто он чего-то матери не додаёт…

Глава седьмая

Выезжали, совсем не отдохнув, ещё до того, как вернулась в крепость посланная в преследование варягов-русов сотня конных дружинников. Воевода Военег дал в сопровождение десяток конных стрельцов и десяток дружинников, строго-настрого приказав им, в случае опасности, перекрыть дорогу, самим костьми, как рогатками, поперёк дороги лечь, но княжескому отряду дать оторваться.

– Всё ж ты, княже, осторожен будь, – настаивал, провожая, воевода Гостомысла, и дёргал себя за короткую седую бороду, стриженную кругом, нервничал. Понимал, случись что с княжичем, спрос с него будет. – Ночь дюже темна, стрельцы издали стрелять не могут… Не нравится мне их настойчивость.

– А кому такое понравится… – хмыкнул Гостомысл.

– Что эт вдруг варяги так тебя невзлюбили? Под самый Славен залезть готовы…

– Не я им нужен, а мой пленник, – сказал княжич, не вдаваясь в подробные объяснения.

– Тогда, тем более… Осторожнее будь… Кто он такой?

– Назвался Вильчаном. Держит себя, как человек знатный. Узнаем…

– Если что, пленному копьё к груди, и приколоть слегка… Тогда отстанут, коли нужен… Ну, Перун над вами, он всех видит…

– Он видит и варягов, а они его не меньше нашего уважают, – отговорился Гостомысл, довольный, что воевода не стал дальше про пленника расспрашивать. – Они тоже ему дары приносят, просят, чтобы пленника нашего освобидил. А за кого Перун сегодня будет, только ему самому и известно. Не нам решать. Ладно, двинем мы…

Ночная напряженная скачка началась от самых крепостных ворот. Толком не отдохнувшие с прошлого перегона, кони воев сопровождения хрипели, но всё же шли ходким ровным галопом, не срываясь в рваный аллюр, обычно заставляющий всадников пригибаться к гриве и приподниматься на стременах. Гостомысл своего коня даже придерживал, чтобы скакать рядом с молодой женой, не умеющий тягаться в скачке на ночном зимнем ветру с опытными воями. Княжеские кони были свежими, в отличие от коней воев, и могли бы себе позволить быстрый бег. Требовалась только воля всадников. В данном случае, воля княжны Прилюды. Но она не была приучена к быстрой скачке, и потому движение задерживала. И ещё лошадь пленника желемую скорость снижала. Впрочем, виноват в этом был не столько сам пленник, сколько только его лошадь. Ему специально, по подсказке сотника Бобрыни, дали такую, чтобы не смог ускакать от охраны. И, кажется, в усердстве перестарались. Лошадь Войномира постоянно норовила отстать. Хорошо хоть, не хромала.

Передохнуть остановились только у ворот следующей маленькой крепостицы, выставленной уже совсем рядом с городом. Здесь вся дружина состоит из десятка стрельцов и десятка лёгких конных воев, которые не столько для сечи предназначены, сколько для быстрого оповещения города о приближении опасности. Крепостица на возвышенности, горка по зимнему обычаю водой полита так, чтобы по льду к стенам не подобраться. Дорога сначала под крепостной горкой кольцом проходит, чтобы все проезжающие под стрелами оказались, и только потом к воротам круто сворачивает. И маленький гарнизон вполне в состоянии не слишком длительную осаду на крепкие ворота выдержать.

– Всё… Дальше можно будет уже спокойно ехать, и носы на ветру не морозить… – решил Гостомысл, и распорядился охране, выделенной воеводой Военегом, отправляться восвояси.

Конники сразу развернули лошадей, чтобы без отдыха успеть добраться до Лосиного брода в темноте. В светлое время, когда рядом с крепостью варяги появились, проезжать таким малым числом рискованно.

– Долго ль нам до дома ещё? – спросила Прилюда, потирая вышитыми бисером меховыми рукавичками докрасна прохваченное ночными морозцем и ветром лицо.

– Щёчки не расцарапай, – засмеялся Гостомысл. – Дадим вот лошадям отдохнуть, и через час будем дома. Даже не торопясь, в час уложимся…

– Я уж скакала когда, думала, как в седле бы не уснуть, – улыбнулась молодая жена. – А то свалюсь лошадям под ноги, вот смеху для мужчин…

– Скоро отдохнёшь… Русалко, что там?

Вопрос, произнесённый совсем другим тоном, был обращён к молодому сотнику стрельцов, командующему в маленькой крепостице. Русалко всматривался с крепостных полатей[81], установленных над воротами вместо башни, во что-то происходящее по ту сторону стен.

– Ой-ё… Твоя охрана, княже, никак назад скачет… Да-да… Они это, они… И за ними кто-то… Прямо под нами, по кругу… Похоже, варяги… Закрыть ворота? А то ведь, чего доброго, на плечах влетят…

– Стрелами отсечь… – дал команду Гостомысл, ещё не видя ситуации, но очень не желая закрыть ворота пред своими же верными воями, и оставить их без подмоги и надежды на спасение. А они, если их преследуют, именно за спасением сюда и должны скакать, и потому на княжича своего надеются.

Русалко давал команды дружинникам.

– Спрячь княжну, пленника не забудь под запор сунуть, – распорядился Гостомысл уже сотнику Бобрыне, осмотрелся, и сам полез по поперечинам, набитым на простое бревно, на полати к сотнику Русалко.

– Я с тобой останусь… – громко и требовательно попросилась вдруг Прилюда, но Гостомысл даже не обернулся, потому что своё распоряжение он уже отдал, а рука Бобрыни аккуратно, но сильно взяла княжну под локоть.

Десяток крепостных стрельцов тем временем взбирался на полати у стен, позицию у по-прежнему распахнутых ворот, ощетинившись копьями, заняли и крепостные конные дружинники, и дружинники сопровождения княжича, так значительно усилившие гарнизон.

Уже громко застучали по защитным щиткам тетивы луков стрельцов. Первые пробные стрелы просвистели, измеряя ветер и отыскивая неверную, едва угадываемую в темноте цель.

– В своих не попадите… – прикрикнул Русалко.

– Как только наши ворвутся, закрывайте ворота! – сверху, только забравшись на полати, дал команду княжич.

И лишь после этого посмотрел за стену. Большой отряд варягов вытянулся по узкой дороге. Не меньше сотни, сразу определил княжич. Дистанция между преследователями и преследуемыми была очень коротка. Опасно коротка… Но даже в безлунной ночи чёрные силуэты на белом снегу рассмотреть было можно.

– Чуть-чуть бы им прибавить… – сочувственно сказал Русалко, и ударил металлической рукавицей по ограде. – Оторваться бы ещё шагов на десяток… Мы бы тогда ворота затворить успели. А так – опасно…

– Не могут добавить, кони усталые, – посетовал Гостомысл. – Стрельцы… Командуй…

Русалко бросился к другому концу полати, чтобы стрельцы, скопившиеся там, по другую сторону ворот, могли его услышать.

– Дайте им на прямую линию выйти, и стреляйте прямо за спину. Отсекайте стрелами передних, чтоб оторвались…

До выхода на прямую линию осталось совсем недолго. Цепочка конников приближалась к крутому повороту дороги, и собиралась миновать его, не снижая скорости.

– В сугроб бы не залетели… – сказал Гостомысл.

– Не должны, у них кони кованы…

Минуту наблюдали молча. Сотник пытался подсчитать количество преследователей.

– Многовато их… Трудно будет с открытыми воротами-то отбиться…

– Отобьёмся! – твёрдо сказал Гостомысл.

Сотник Русалко обернулся к середине крепостицы, махнул кому-то рукой, и крикнул:

– Зажигай!

Эта команда прозвучала для дружинника, занявшего позицию на устроенной в центре крепостицы вышке, где всегда был приготовлен сигнальный костёр из сухих дров, обложенных легкой в огне сухой берестой. Следующая, последняя перед городом крепостица, такая же маленькая, сигнал обязательно увидит и повторит. А оттуда уже и городские стены будут оповещены. И помощь выступит немедля.

Гостомысл на вышку не обернулся, наблюдая за дорогой и драматической погоней. На полати к ним поднялся воевода Бобрыня. Быстро оценил ситуацию, и показал, что такое опыт воя.

– Брёвна есть? – спросил сразу.

– Под стеной… – Русалко понял подсказку без слов. – Эй, подавайте снизу брёвна… Быстрее, с верху берите…

В работу включились немедля и дружинники внизу, и сам княжич, и оба сотника наверху, и стрельцы на вторых полатях. Снизу, бегом поднося необхватную тяжесть, подали пять тяжёлых брёвен, ещё люди поднялись, чтобы помочь, и водрузили обструганные стволы поверх ворот так, чтобы концы выходили на привратные полати.

– Верёвок давайте поболе… Крепкие чтоб… – громко скомандовал молодой сотник.

– Зачем верёвки? – не прерывая работы, поинтересовался старый сотник Бобрыня.

– Брёвна свяжем, сверху сбросим не по одному, а сразу… Как стена будет… Заместо ворот… Вымеряй длину, княжич…

– Дело, – согласился старый сотник.

А Гостомысл концом спущенной верёвки стал мерить расстояние, чтобы перекрыть путь конникам. Последнее бревно уже было поднято, и, как только подали дополнительные верёвки, сотники вместе с Гостомыслом стали связывать брёвна промеж собой так, чтобы между ними могло, при необходимости, ещё одно бревно поместиться. Это, как все поняли без слов, бойницы для стрельцов и копейников. Работали быстро, торопились, и бросали время от времени взгляды за стену. Стрельцы уже свою работу делали, и там, на дороге, падал с лошади то один из преследователей, то другой. Однако, ночь и неровность движения коней, их скорость в передвижении мешали всем выстрелам быть предельно точными. Но работа продолжалась. Необходимо было успеть до подхода противника.

Гостомысл впопыхах уронил рукавицу, которая, слышно было по вскрику, кого-то внизу своей металлической тяжестью ударила.

– Осторожней, там… – крикнул княжич. – Не стой внизу, неравён час, бревно свалится… Как брёвна сбрасывать будем? – спросил Бобрыню.

– Ломаем ограду… И лесину у ворот…

Верхние концы верёвок крепко-накрепко привязали к бревну венца надворотной стены. Несколькими ударами выбили крепления ограды полатей и крайнюю, к стене прилегающую широкую лесину. Измерили, и вторую лесину выбили. Посмотрели, как справились со своей задачей дружинники на вторых полатях, по другую сторону ворот. Там тоже всё закончилось. Теперь сооружение было готово к использованию. Вся сложность состояла в том, что ворота, как все крепостные ворота, открывались наружу – Такие сложнее тараном проломить. А брёвна можно было сбросить только изнутри, перекрыв проход импровизированной связанной стеной. Всадникам проскакать под брёвнами невозможно. Пешие, пригнувшись, смогут пройти хоть наружу, хоть внутрь. Спешиться варягам не долго. Они одинаково хорошо воюют и в конном, и в пешем строю. Но выиграть время задумка Бобрыни и Русалко возможность даст. Кроме того, конники с разгону могли бы ворваться внутрь и натворить немало бед. Пешим так быстро ворваться невозможно. Ворота не широки. И сколько варяги в них выставят воев, столько же выставят и защитники.

Теперь осталось только ждать… Но ждать всем оставалось недолго, потому что стали слышны даже крики погони…

Варяги-русы тоже гнали коней во всю прыть, но и они, похоже, отправившись в преследование, не отдыхали этой ночью, следовательно, их кони не менее измучены, чем кони беглецов. И потому сократить дистанцию никак не удавалось. Но варяги, должно быть, были уверены, что перед таким численно превосходящим противником ворота крепости будут загодя закрыты, и остановившимся перед ними двум десяткам дружинников никуда уже не деться от варяжских мечей. И потому не отставали. Но то один из наиболее резвых, то другой вылетал из седла. Стрельцы в крепости свою работу знали, и выполняли её точно. Дважды стрелы роняли лошадей, и это вызывали гораздо большую задержку, чем падение всадника. Стрела сложного славянского лука легко убивала и лошадь и ведмедя, а всадника была способна прошить навылет вместе с доспехами. И стрельцы продолжали обстрел.

– В лошадей стреляйте, в лошадей… – криком подсказал Бобрыня, но к этому времени стрельцы и сами, должно быть, уже поняли ситуацию, потому что одновременно с криком сотника узкую дорогу перегородили сразу три упавшие лошади, что вызвало небольшую свалку, дистанцию чуть-чуть увеличило, хотя в целом и не остановило поток воинов.

– Готовимся! – подал команду Гостомысл. – Вместе! Готовимся…

Два сотника и княжич бросились к брёвнам, уложенным на краю полатей в неустойчивом равновесии. И одновременно тянули шеи, приподнимая головы над частоколом, пытались всмотреться в дорогу. Но им ничего не было видно. Хорошо хоть, на соседних полатях людей собралось больше, и там нашёлся человек, который самостоятельно принял команду на себя, и громко объявил об этом. Уже застучали по бревенчатому настилу перед воротами крепости копыта передовых коней, уже встали несколько наиболее рисковых дружинников внизу, вплотную к месту, куда должны упасть брёвна, и готовы были потянуть на себя верёвки, закреплённые за створки ворот… Уже последние конные дружинники пересекали спасительную заветную черту, уже и варяги готовились перескочить ту же черту, и оказаться в крепостице, когда раздалось громкое и решительное:

– Да-авай!

Эта команда чуть-чуть запоздала, но дружинник боялся своих задеть, и потому переждал момент. С десяток преследователей всё же проскочило в крепость, где их тут же встретили стрелами и копьями, сразу свалив на землю. Варяги всё же успели тоже ответить несколькими ударами, но их оказалось слишком мало. А весь остальной поток чужих воинов, только что казавшийся грозной таранной силой, которую невозможно ничем остановить, был резко пресечён мощнейшим ударом стены из пяти тяжеленных связанных друг с другом брёвен. Эти брёвна повалили и всадников, и лошадей, ломая кости и круша густую и стремительную человеческую реку. Варяги с трудом, потому что подпирали задние, всё же отхлынули под ударами копий и потоком стрел, что пролетали между брёвен. Но ворота закрыть теперь уже оказалось невозможным. Брёвна свалили и убили сразу четырёх лошадей, и лошади, и смятые воины закрыли створкам возможность повернуться на петлях. А копейная атака из новых и таких непривычных сначала бойниц, и несколько десятков стрел, выпущенных между бревнами ворвавшимися в крепость спасёнцами из Лосиного брода, успевшими развернуться и вступить в схватку, свалили ещё добрый десяток варягов. И, в итоге, перед воротами образовалась куча тел из мёртвых и раненых людей и лошадей. Разобрать такую кучу в спокойной-то обстановке не просто, а в условиях боя вообще невозможно.

– Ещё брёвна тащите! – крикнул Гостомысл, сообразив, что варяги вот-вот опомнятся, спешатся, и смогут проникнуть в крепость, перебравшись через тела погибших товарищей, и поднырнув под висячую стену. И такую сильную реку будет трудно остановить стрелами и копьями, потому что они смогут ещё передвигаться достаточно быстро. Передние своими телами закроют задних, и пока стрелец натянет тетиву, дистанция сократится до расстояния мечного или копейного удара. Конечно, и напор можно сдержать встречным равным напором, но ни к чему лишние жертвы, когда можно всё сделать легче.

Несколько воинов бросилось выполнять команду княжича. От противоположной стены крепостицы подтащили новые брёвна, приготовленные для каких-то внутренних работ. Первые два бревна были успешно устроены под висячей стеной, но когда несли третье бревно, из-за ворот вылетело несколько стрел – некоторые варяги были вооружены такими же луками, как и словене, и умели ими пользоваться не хуже. Но место погибших тут же заняли новые дружинники, так же торопящиеся, знающие, что иначе всем им может грозить гибель. Четвёртое бревно было выставлено нормально – помогли стрельцы сверху и снизу, усилившие обстрел. При переноске пятого ещё трое погибло. Но теперь прорваться в крепостицу с ходу и быстро стало невозможно.

Гостомысл с сотниками уже спустился на тесную привратную площадь, освобождая верхнее место дружинникам, готовым сбрасывать с полатей через стены большущие заранее приготовленные камни. С других полатей такие камни уже летели в варягов. А княжич с сотниками Бобрыней и Русалко, вооружённые мечами, заняли место в первых рядах осаждённых, и не пускали врагов в крепость. Сражение началось уже в полном объёме, какими бывают серьёзные, вошедшие в историю сражения, и красные отблески большого сигнального костра на вышке создавали впечатление битвы за крупный осаждённый город, в котором уже начался обязательный в таких случаях пожар. Ярость и отвага одних встречалась с такой же яростью и отвагой противника, умение владеть мечом или копьём сталкивались с точно таким же умением. Никто не хотел отступать, нанося один за другим удары. Грохотало железо, рассыпались разбитые щиты, с глухим лязганьем гнулись и рвались под ударами доспехи. Люди рычали и кричали, противника пугая и себя доводя до полного неистовства смертельного боя. И никто, ни с той, ни с другой стороны, не задумывался над тем, малое сражение идёт или большое, никто не сомневался в том, что именно его отвага и именно его удар может решить исход боя. Каждый отдавал себя рати полностью и без остатка, подспудно сознавая, что остаток и умение себя щадить могут им больше и не понадобиться…

Варяги торопились, стремясь прорваться внутрь, понимая, что потом это уже будет невозможно, но здесь уже их силы равнялись силам осаждённых, потому что у ворот каждая из сторон могла выставить одновременно только одинаковое количество воев. Более того, осаждённые даже преимущество имели, потому что их стрельцы могли вести обстрел сверху, из-за укрытия, в то время, как варягов укрывали только их собственные большие круглые щиты, которые, как известно, от стрелы, практически, не спасают. Стрела не просто пробивает щит, она пробивает его насквозь, и только незначительно теряет силу. Тем не менее, воина за щитом тоже бьет, и, если не убивает, то хотя бы выводит из строя.

Но такое равновесие сил продолжалось не долго. Тот, кто варягами-русами командовал, вероятно, воинский опыт получал не у бивуачного огня из рассказов бывалых ратников, и сообразил, что сигнальный костёр просто так не зажигают, и в крепость вот-вот подоспеет подмога. Взять крепостицу с ходу не удалось. Значит, не удастся вовсе. Команда прозвучала из задних рядов, и передалась по вытянутому колонной строю. Варяги успели вытащить из-под ворот своих раненых, крепостные стрельцы им в этом даже не мешали, потому что помощь раненым и у тех и у других считалась делом святым, и тут же отступили, провожаемые радостными криками от стен.

При той ширине дороги, что не давала никакой возможности развернуть строй в цепь или лаву, осаждённым, несмотря на численное меньшинство, можно было бы и вылазку сделать, чтобы ударить противника в спину. Но на дороге, когда сражающиеся стороны увязнут в сече, часть варягов имела бы возможность спешиться, и пешком, через не слишком глубокие сугробы, зайти во фланги и в тыл. Гостомысл, прикинув варианты, решил не рисковать.

– Очистить ворота! – прозвучала его команда.

Кто-то из дружинников крепостицы принёс княжичу его оброненную сверху металлическую рукавицу. Гостомысл поблагодарил кивком, посмотрел на руку, она оказалась вся в крови – ободрал бревном. Но на такую незначительную рану княжич внимания не обратил, натянул рукавицу и вышел за ворота.

Варяги отступали так спешно, что отступление было похоже на бегство.

– Им разведка сообщила – нам помощь идёт… – прочитал ситуацию сотник Русалко. – Иначе они бы обязательно попытались поджечь нас… А не успели…

– Не слишком ли далеко Войномир руки протягивает… – высказал свою оценку событий Бобрыня. – Не иначе, на Славен метит. Не рано ли ему?..

Гостомысл промолчал, и вспомнил слова волхва Вандала, который советовал ему очень торопиться, чтобы вовремя вернуться, и услышать «заветное слово» отца. Может быть, варяги-русы тоже знают, что он должен будет услышать это «заветное слово»? И именно потому стараются ему помешать? Может быть, не только освобождение своего князя они ставят во главу преследования? Тогда, тем более, следует торопиться…

Где же подмога?..

* * *

В самом стольном граде Славене, куда гонец доставил берестяное письмо с резаным руническим сообщением[82], знали о предстоящем приезде Гостомысла, и знали об опасности, которой княжич подвергается в пути. Костёр на сигнальной вышке был замечен вовремя и воспринят правильно. Помощь прибыла в самом деле необычайно скоро, но удивляться этому не приходилось, потому что младший брат княжич Вадимир, после предупреждения отца, держал «под седлом» готовую к выступлению дружину на быстроногих конях. Вадимир сам и прибыл к приграничной крепостице во главе её, чтобы выручить застрявшего в осаде старшего брата.

Время терять Гостомысл не захотел. Сменили в крепостице дружину, оставив новым воям возможность со свежими силами привести ворота в порядок, и, вместе со старой дружиной, быстрым ходом направились к Славену.

Проведя там только короткий остаток ночи, Гостомысл поднялся с первым светом, пробившимся сквозь стекло. В крепости Карела и в самой Бьярме вставали позже. Там лучам света предстояло пробиться сквозь мутные, туго натянутые бычьи пузыри, которые свет всегда пропускали хуже, и людей спозаранку не будили. На удивление княжича, Прилюда поднялась ещё раньше, зная, как много дел предстоит сделать до отъезда мужа. А Вадимир вообще, как оказалось, в эту ночь не стал ложиться, взвалив на себя заботу о снаряжении дружины старшего брата. И хорошо вооружённая сотня стояла, готовая выступить вместе с Гостомыслом в дальний поход. Ещё одна сотня, стрелецкая, во главе всё с тем же Русалко, почти ровесником и другом детских лет Вадимира, приторачивала к сёдлам походные тулы[83] и длинные налучья. Вои, сопровождавшие княжича из ставки отца, получили особую задачу – охранять пленника. Силы для сопровождения посольства были выделены большие, но это было необходимостью, поскольку ехать предстояло через чужие земли, и кое-где предстояло, возможно, пробиваться с боем. Гостомысл уже несколько раз путешествовал по этому пути с дружиной, и знал, что ему предстоит.

В итоге княжичу осталось только семейные дела уладить – познакомить Прилюду с детьми от покойной первой жены; потом поручить её заботам властолюбивой красавицы Велиборы, молодой жены брата Вадимира, дочери освобожденной хозарской рабыни. Велибора собиралась вскоре произвести на свет, как предсказали волхвы, прекрасную дочь; потом еще было необходимо передать самому брату тщательные наставления Буривоя. Велибора давно освоилась в княжеском тереме, и взяла на себя заботы обо всём хозяйстве, что после смерти жены Буривоя осталось без пригляда.

И только после всего этого можно было садиться на коня…

– Не много ли ты мне охраны даёшь? Чать, самому понадобиться может… – осмотрев своё сопровождение, все же засомневался, и сказал Гостомысл брату. – Я с помощью к Годославу ездил, всего четыре сотни брал, а тут с посольством…

– Ляхам всё одно, что войско, что посольство… – сказал Вадимир. – Тебе через их земли тоже ехать, и дружинники, и стрельцы там сгодятся… А я здесь справлюсь… В Русе пока тишина. Русы зимой выступать не любят…

Гостомысл и сам хорошо знал, что самый трудный, хотя и небольшой, участок его дороги лежит через земли ляхов, ливов и пруссов. Там, даже если с одним князем ладишь, другой на его землю войдёт, чтобы пленников захватить. И не знаешь, к кому можешь в руки попасть, не знаешь, на кого следует лук поднимать, а кому протягивать руку для рукопожатия. Без войска через земли ляшские ходить более рискованно, чем через земли варягов-русов. Да и не со всякими ливами договориться можно. С приграничными, вроде бы, давно мирные отношения, торговля, и даже помощь друг другу, а чуть в глубину ливских болот уйдёшь, из каждой чащи дикая ватажка лихих людей выскочить может. Там тоже, как и у ляхов, порядка не любят… Единственно, ближе к владениям бодричей, земли поморян – места спокойные. Поморяне, хотя и ближайшие родственники ляхов, отличаются от них любовью к порядку…

Глава восьмая

Слегка растерянный и расстроенный состоянием, а ещё больше настроением матери, спустился князь-воевода с третьего этажа на второй в свои покои. Зашёл в свои комнаты, вычищенные слугами к его приезду так, что ни одной пылинки на оконных стёклах было не сыскать. Но там, постояв несколько минут без цели у окна, посмотрев некоторое время на площадь и на дворцовую галерею, где раньше часто прогуливалась княгиня Рогнельда, надолго не задержался. И всё в той же задумчивости двинулся к выходу из Дворца.

На узкой боковой лестнице, уже около выхода на первый этаж, ему встретился князь Додон, разговаривающий с кем-то из своих слуг. Додон шагнул навстречу, загораживая проход, и приветливо протянул для рукопожатия свою холёную узкую ладонь, больше привычную к гребню для его длинных волос, чем к рукоятке меча. Естественно, князь-воевода такую руку уважать не мог, хотя вынужден был на рукопожатие ответить.

Приличия в общении соблюдал даже такой человек, как Дражко.

– Я рад, Дражко, поприветствовать тебя персонально… – Додон весь, казалось, светился радостью встречи. По крайней мере, об этом говорила его широкая белозубая улыбка. Однако глаза при этом оставались совершенно холодными и непроницаемыми.

– Здрав будь, Додон… – усы князя-воеводы не пошевелились, как бывало, когда он радовался встрече с кем-то. И сам тон ответа не показался князю тёплым.

– Я вот в дорогу собираюсь. Хочу съездить ко двору Карла Каролинга, удовлетворить своё извечное любопытство. Согласно твоему сообщению, он перебирается на зиму в Саксонию… Это же совсем рядом. Когда ещё мне представится случай! Надо его не упустить… В Византии много разговоров о Карле. Императрица Ирина долго каялась, что не смогла стать его родственницей[84].

– Это проблемы императрицы и всех гадких манер византийского двора. Они эти манеры пытаются всеми миру навязать, и, к сожалению, в каждом государстве находятся такие, кто подражает византийцам…

Слова Дражко напрямую относились к князю Додону, но тот сделал вид, что не понял намёка, и ловко перевёл разговор на другую тему:

– И ещё, говорят, король Карл в большом восторге от тебя и от твоих полководческих талантов! Да и сам ты недавно не упустил момента, чтобы не похвастать этим… – Додон не пожелал остаться в долгу, и ответил уколом на укол.

– Да, он относится ко мне с уважением, как и его дядя и главный полководец франков монсеньор Бернар, с которым мы особенно сдружились. Если будешь принят при дворе, передай от меня поклоны королю и его ворчливому дядюшке, – холодностью тона князь-воевода показал, что не желает продолжения разговора даже ради того, чтобы защитить себя от обвинений в хвастовстве, хотя его хвастовство было только ответом на вопросы Годослава.

– Передам обязательно. Поговаривают, что король возит с собой много женщин для развлечения двора и скрашивания собственного досуга? Никому из них ты привет передать не желаешь?

– Нет, не желаю, – теперь Дражко ответил даже более, чем холодно, почти с раздражением.

– Ах, да, слышал я, что ты время проводил с кем-то ещё… Не из королевской свиты…

Дражко только сердито пошевелил усами, но не ответил ничего. Просто кивнул головой, то ли прощаясь, то ли требуя дорогу уступить, и двинулся дальше к выходу, основательно раздражённый этой встречей. Додон за князем-воеводой на крыльцо не вышел, только спросил вслед:

– Сейчас-то куда спешишь?

– К себе, в загородное имение, – почти не обернувшись, через плечо бросил Дражко.

– Меня в гости не пригласишь? – князь Додон, вроде бы, назойливо в друзья навязывался. – Говорят, в твоих погребах мёд знатный…

– Нет… Я хочу в одиночестве отдохнуть после дальней дороги, – ответил Дражко теперь уже грубо, и скрылся в дверном проёме.

На крыльце, пока князь-воевода ждал, когда ему подадут лошадь, со спины опять кто-то неслышно подошёл, и молча остановился. Услышав дыхание, Дражко, с трудом сдерживая недовольство, обернулся, думая, что это князь Додон не угомонился. Однако теперь рядом с князем-воеводой стоял молодой вой, почти мальчишка, в лёгкой кольчуге, при тяжёлом для его руки мече, но без шлема, только волосы поперёк лба перевязаны тонким кожаным ремешком. Светлое лицо показалось отдалённо знакомым, но Дражко встречался со многими воями из княжеских дружин, многих знал по имени, большинство же просто многократно видел, и не знал, да и знать был не обязан. Это обязанность воинов, знать своего предводителя…

– Ты ко мне?

– Не узнаешь меня, княже?..

Только тихий голос с мягкими нотками подсказал князю-воеводе, кто перед ним.

– Никак, Власко?..

Ясновидящий ученик волхва Ставра улыбнулся своей грустной застенчивой улыбкой.

– Узнал, княже… Узнал, таки… А давеча, у двери, мимо прошёл, даже не заметил…

– Уж больно ты вымахал за эти три года. Совсем взрослым стал. В кольчуге, при оружии… Скоро начнёшь бороду брить… Сколько годков-то тебе?

– Скоро пятнадцать будет, – отрок постарался ответить басовитее, но это у него не получилось, потому что возрастная ломка голоса не давала ещё возможности говорить в той манере, в которой хочется.

– А выглядишь года на три, пожалуй, старше… – одобрительно отметил Дражко.

– Служба наша взрослая… К серьёзности приучает…

– Там же, при Ставре служишь?

– Там же, княже. Только что со Ставром вернулись из Свентаны. Я к данам ходил, на ту сторону… Помнишь же, я данский язык немножко знал, сейчас еще подучил… Слушал, что говорят… Там неспокойно. Но я сумел узнать, что даны один полк туда-сюда гоняют.

Дражко согласно качнул усами.

– Я видел Ставра, он рассказал. Правда, про тебя ничего не сказал. Но, может, сказал Годославу… – поспешил князь-воевода добавить, чтобы порадовать хоть этим отрока, выглядящего не слишком веселым.

Из дворцовых ворот вывели коня князя-воеводы. Стражник жестко держал его под уздцы, и конь беспокойно перебирал ногами, стучал копытами по деревянной мостовой. Дражко готов уже был вскочить в седло, даже руку уже положил на луку, но внезапно пришла в голову новая мысль, остановила его, и вернула к крыльцу.

– Власко, ты сейчас свободен?

– Ставр до завтра отпустил. Сказал, завтра после обеда мы снова и уедем. Опять, надо думать, на границу. За данами постоянный пригляд нужен. Злы и шкодливы больно…

– Добро… Чем пока заняться думаешь?

– В храм схожу, по городу поброжу – меч хочу купить, больше к руке подходящий, потом отоспаться хотел…

– А в воду ты по-прежнему смотришь?

– Смотрю, княже… Это главное, что я умею. Дарами Свентовита пренебрегать нельзя, и если ты ступил на тропу знания, то, с неё свернув, свалишься непременно. Начал заниматься, занимайся все дни свои. Так Ставр учит…

– Поехали-ка со мной! В моё загородное имение… Там переночуешь, и… Своё умение покажешь… Надо показать… – Дражко хотел, конечно же, просто пригласить, но голос его, голос князя и военачальника, прозвучал в привычном приказном тоне, и юноша отказаться не решился, даже если бы и захотел. – А меч я тебе сам подарю хороший. По руке подберём… У меня этого добра хватит на добрую сотню воев…

– Поехали, княже, коли велишь…

Дражко, чуть-чуть заведённый от пришедшей в голову мысли, уже слегка растерявший свою хмурую недавнюю задумчивость, как это часто случается с людьми не тяжкого от природы нрава, тут же распорядился, чтобы побыстрее оседлали и привели коня для Власко.

– Седло ему хорошее подберите, и чтоб стремя по росту было…

– У меня своё седло, княже, подогнано. Это не то, не данское. Это мне княгиня Рогнельда подарила…

Дражко кивнул слуге, чтобы тот шёл выполнять.

В это время мимо них прошёл, поклонившись, и с крыльца спустился, тот слуга князя Додона, что разговаривал с князем около боковой дворцовой лестницы. Власко проводил слугу внимательным взглядом до тех пор, пока тот не растворился в площадной толпе, и посмотрел на Дражко взглядом внимательным и что-то говорящим.

– Что? – спросил князь-воевода.

– Человек этот… – Дражко кивнул вслед слуге. – О тебе нехорошо думает…

– Нехорошо? – князь-воевода шевельнул усом. – И пусть себе думает… Я от дум пополам не ломаюсь, и память не теряю. А ты, оказывается, не только в воду смотришь?

– Ставр так учит: когда чем-то одним сильно занимаешься, другое, близкое к этому, само приходит. И я иногда без воды вижу. Но человек этот… Думы его… Так о мёртвых думают… – сказал Власко тихо, со свойственной ему интонацией, уже знакомой князю-воеводе по событиям трёхлетней давности.

– А я и умирать тоже не собираюсь…

Коня для Власко привели быстро – того самого, датского, что подарил Ставр отроку три с половиной года назад. Кони так не меняются, как быстро растущие отроки, и потому князь-воевода без труда узнал злое тонконогое животное, которое в телегу не впряжёшь – этот конь только всадника под собой терпит, а телегу расшибет сразу, да и просто не позволит на себя хомут надеть. И, глядя на то, как легко Власко вспрыгивает в седло, вспомнил с улыбкой, как три с половиной года назад подсаживал худенького мальчишку, который сам ещё забирался на коня с трудом, в данское неудобное седло без стремян.

– Поехали…

Но Власко натянул повод.

– Княже, может, оденешь панцирь…

Три с половиной года назад Дражко послушался Власко, сменил кольчугу на бахтерец[85], и только это спасло его от смертельного удара наёмного убийцы, подосланного мятежными боярами. Сейчас же время наступило другое, и охотиться за жизнью князя-воеводы ни у кого причины быть не должно. Дражко улыбнулся:

– Свентовит ко мне милостив. И кольчуга хороша… Не гоже в своей земле всего бояться… А тем паче, какого-то взгляда…

– Нехороший взгляд… Но… Тебе, княже, решать… – неуверенно согласился Власко, потому что сейчас он не в воду смотрел, которая никогда его не обманывала, а просто доверился своему чутью. А чутьё, как сам отрок знал, не всегда даёт правильные указания. И он первым тронул коня пятками[86].

Через город они проехали быстро, несмотря на то, что улицы были заполнены народом. В Рароге было слишком много воев, прибывших из франкской армии вместе с князем-воеводой – а возвращение армии всегда праздник и повод для веселья, и почти из каждого трактира, несмотря на погоду, выставляются на улицу столы, которые обычно не остаются свободными, потому что столы и внутри трактиров уже бывали заняты.

И почти сразу, только миновав городские ворота, Дражко с отроком-разведчиком свернули на не сильно уезженную, хотя и заметную среди окружающей высокой травы боковую дорогу, в тёплое начало нынешней прибалтийской зимы ещё не укрытую снегом, но обильную скользкой, чуть вязкой по времени года грязью. Дорога сначала вела вдоль высокой городской стены, которую Дражко попутно по привычке осматривал, и даже однажды остановился специально, чтобы исследовать часть стены внимательнее. Там бревна стены выпирали по разному. Одно бревно высунулось сильнее других. Это могло говорить и о том, что просто само бревно было толще, и о том, что засыпанная в простенок земля с песком выпирает саму стену. Это значило, что требовался ремонт, потому что при выпадении одного бревна за ним поползут и остальные.

Потом, сделав петлю вокруг болотца, дорога круто свернула почти в противоположную сторону, и углубилась в лес, чащобой своей не позволяющий ехать прямее и избегать следующих один за другим изгибов.

Лошадей сильно не гнали, но и не направляли их шагом. Благородные животные сами, без принуждения, бежали легко и ровно. Встретившиеся лесорубы, издали узнав князя-воеводу по отличительному признаку, украшающему его лицо, отложили топоры в сторону, показывая, что это не оружие, сняли шапки и поклонились в пояс. Дражко в ответ приветственно поднял руку, словно встретил добрых знакомых. За уважительное отношение ко всем, невзирая на звания и положение в обществе, Дражко и любили в народе, может быть, не меньше, чем князя Годослава, которого любить следовало просто по его положению и по влиянию его слова на жизнь всех в княжестве.

Дальше дорога вела на холм, за которым, как Власко уже давно знал, и стоял дом князя-воеводы – приезжал туда несколько раз со Ставром для доклада, хотя в дом входил один только Ставр. Если подогнать коней, уже через короткое время окажешься за воротами. Но на середине склона отрок внезапно резко натянул поводья, и придержал коня.

– Что ты? – вынужденно остановился и Дражко. Юный разведчик показал на дорогу, где трава была умята копытами коня.

– Кто-то во весь опор скакал. Прямо перед нами…

Дражко, в отличие от Власко, привык смотреть не под ноги на землю, а по сторонам и вдаль, как и полагается князю и полководцу, и потому сам на следы внимания не обратил.

– Ну и что?

– Часто тут кто-то ездит?

– Не часто. Ну и что?

– След совсем свежий. Трава не распрямилась… – сказал Власко и посмотрел по сторонам.

Но лес вокруг дороги был настолько густ, что мог скрыть любую засаду. Разведчик такие кусты не любил, за исключением случаев, когда ему самому предстояло в них прятаться. Но и, тем более, он хорошо знал, как удобно в них прятаться другим.

– Какое мне дело до того, кто здесь проехал… – усмехнулся князь-воевода в усы. – Едем, едем… Нас там ждут…

Теперь уже он первым тронул коня пятками, но Власко поторопился, и обогнал воеводу.

– Дозволь, княже, я первым поеду…

Он и поехал первым, но уже на подступах к вершине снова остановился.

– Что опять?

Власко показал. Следы сворачивали с дороги на едва приметную тропинку, и уходили в чащу. Чтобы лучше рассмотреть их, юный разведчик даже на землю спрыгнул, свободно бросив повод. Впрочем, конь к такому поведению, должно быть, уже давно привык, и стоял, не шевелясь, дожидаясь хозяина.

– Здесь не проедешь… Здесь только на поводу вести можно… – всмотрелся Власко в тропинку.

– Да какое нам-то до этого дело? – так и не понял князь-воевода беспокойства Власко.

– Когда кто-то, вооружённый луком, прячется на нашей дороге, княже, нам должно быть до этого дело…

– Откуда ты знаешь, что этот «кто-то» вооружён именно луком, и что он прячется?

– Вот здесь, княже, – Власко показал рукой. – Ножнами меча так ветку не сломаешь. Это можно только налучьем. Ножны отгибаются, а налучье крепится жёстко. Я в таких вещах не ошибаюсь. Ставр подтвердит это. А прячется… Зачем, иначе, человеку в дебри забираться? Это не лесоруб… Ему не надо поваленное сухое дерево искать…

Разведчик приник к земле, всматриваясь в тропу.

– Что ещё скажешь? – с лёгкой иронией в голосе поинтересовался князь-воевода.

– Скажу, что это не дружинник шёл… У дружинника поступь иная. И сапоги тяжёлые. Это какой-то горожанин… По полу ходить привык… Такая походка только у горожан… Не на всю ступню ступает… И обувь какая-то странная… Я такую не видел… По крайней мере, точно скажу, что это не дан и не бодрич…

– Ну и пусть себе ходит. Никому не запрещено в лесу гулять. Может, решил на ужин подстрелить дятла или ворону. Здесь кроме дятлов и ворон другой дичи испокон веков не водится. Последнего зайца горожане несколько лет назад случайно встретили. Перепугали так, что он сам, как ворона, от них полетел. Нам же, в конце-то концов, не плутать за кем-то по здешним дебрям… Поехали! Поехали быстрее! Дел еще много на сегодня осталось. Поехали, говорю!

Последнее слово прозвучало откровенной командой, и Власко вскочил в седло.

Второй склон холма был покрыт не таким непролазным лесом, здесь почва была каменистее, и не давала возможности густолесью развиваться вширь. И дорога здесь, поросшая травою, не поеденной ещё снегом полностью, не петляла, как при подъёме, а полого и мягко, ровно спускалась под гору до самого большого трёхэтажного загородного дома князя-воеводы. Над не потерявшими свою зелень соснами уже было видно крышу.

С холма спускались не торопясь, не разгоняли лошадей. И скоро оказались уже у самого подножия, где дорога огибала небольшой пруд, в котором разводили рыбу для княжеского стола, и где не разрешали рыбачить посторонним.

– Мы уже дома, а ты чего-то всё опасался… – сказал Дражко.

– Моя служба такая, княже, чтобы всего опасаться, – Власко склонил голову. – Лучше четыре раза проявить осторожность, чем один раз ею пренебречь…

Дражко усмехнулся, и, с улыбкой на усах, обернулся в сторону холма, чуть потянув повод, и потому слегка развернув и лошадь, и сам развернувшись, и в это время рядом с ним со свистом пролетела стрела. Не обернись он, не сдвинься конь чуть в сторону, стрела попала бы Дражко в спину. Князь-воевода, как опытный воин, сразу определил место, откуда стрела вылетела, поднял коня на дыбы, разворачивая, и молча ринулся вверх по дороге. Власко ударил своего коня пятками, и помчался не по дороге, а через луг, по берегу пруда, чтобы срезать угол и не дать возможность стрелку бежать другим путём. Но при этом сам подставлял себя под следующий выстрел, поскольку оставался на открытом месте.

Дражко сразу понял маневр юного разведчика, и потому сам тут же свернул с дороги, и поскакал через лес. Здесь преимущество было в том, что Дражко, свернув с дороги, оставался за деревьями невидимым. Но маневр Власко всё же обеспокоил князя-воеводу, привычного иметь дело со своими стрельцами, которые без проблем снимают любого всадника на бегу самой быстрой лошади. Наверняка неведомый стрелок пожелает обеспечить себе возможность отхода хотя бы в одну сторону. И выберет ту цель, которая отчётливо видна ему. И потому Дражко гнал коня что есть силы, чтобы как можно быстрее догнать того, кто стрелял, и отвлечь его внимание хотя бы топотом своего приближающегося коня, заставить торопиться, а от торопливости рука и глаз теряют при выстреле совмещение.

И скоро он, в самом деле, услышал впереди конный топот. Копыта гулко стучали по камням тропинки. Стрелок пытался сбежать. Что стало с Власко, князь-воевода не ведал, поскольку лес скрывал его и от преследуемого, и от юного разведчика. Конь Дражко топот тоже услышал, и, как всякий боевой конь, раззадоренный скачкой, яростно заржал. Боевые кони не любят, когда их обгоняют, и всегда возбуждаются от преследования. И, несмотря на то, что на Дражко были не слишком лёгкие доспехи, конь нёс всадника легко и быстро. Расстояние, судя по стуку копыт, стремительно сокращалось. А через пару минут спереди раздался какой-то крик и треск кустов.

– Сюда, княже… – донёсся до воеводы голос Власко. – Сюда…

Дражко протаранил крупом коня кусты с комьями не растаявшего в тени ночного снега, и выскочил на пересечение двух троп. Юный разведчик умело просчитал все возможности отхода убийцы, и сумел подоспеть как раз, когда тот пересекал небольшую поляну. Даже меч вытащить у Власко времени не было, и он просто сбоку таранил своим конём коня беглеца, и сшиб их обоих ударом корпуса. А потом уже и сам спрыгнул на человека, пытавшегося, за неимением меча, отбиться от нападавшего луком. На то, чтобы наложить стрелу на тетиву, у лежачего тоже времени не хватало.

Князь-воевода появился на месте схватки как раз в тот момент, когда Власко выхватил меч, и просто перерубил лук, заменивший дубинку, и тут же наступил противнику на грудь, угрожая ударить по рукам, если тот не опустит руки.

Дражко осадил коня, подняв его на дыбы.

– Вяжи его! – снял верёвку с луки своего седла, и протянул разведчику.

Власко ловко затянул петлю на обеих выставленных вперёд руках. Дражко взглядом проверил – не развяжется!

– Кто тебя послал? – спросил грозно и с презрением.

Только сейчас он рассмотрел убийцу внимательнее. Человек лет тридцати с небольшим, черноволосый, кудрявый, чуть-чуть с выпученными глазами, телом крепкий, жилистый, смотрел озлобленно, но без страха.

– Я сам себя посылаю… – ответил пленник с непонятным акцентом.

– Повесь его! – распорядился Дражко.

– Допросить надо бы… – предложил Власко. – Или к Ставру отправить, или к Ерохе… Чтоб повторения не было. Кто одного послал, тот и другого отправит…

Зло усмехнувшись, Дражко взял в руки верёвку, и прочно привязал к задней луке своего седла.

– Поймай его коня, и приезжай ко мне в дом, – распорядился князь-воевода, и ударил своего скакуна пятками. Благородное животное резво взяло с места в карьер, потянув за собой на верёвке пленника. Тот сначала попытался бежать, подпрыгивая и прихрамывая, потому что сильно ударился при падении, но скоро споткнулся о корень, высоко выползающий из-под каменистой тропинки, и упал. Дражко не замедлил бега коня, зная, что каменистая тропинка кончается, дальше пойдёт песчаный берег пруда, и там пленник не разобьётся насмерть, хотя обдерётся о примороженный песок в кровь….

* * *

Власко с заданием справился быстро, и намеревался было догнать Дражко, но второй конь не хотел без всадника скакать быстро, и постоянно дергал за повод. Догнать не удалось. Но, когда Власко въехал во двор, князя-воеводы там уже не было, только два княжеских дружинника на глазах отрока связали окровавленного пленника какими-то своими узлами, и сразу выехали вместе с ним в сторону города. Пленника повели между двух лошадей, наставив на него копья.

У юного разведчика приняли коней слуги, предупреждённые о его приезде, и провели в дом, где велели ждать. Ждать пришлось долго, Дражко всё не показывался, но Власко понимал, где находится и кого ждёт, и потому сидел молча. Впрочем, у него было занятие. Разведчик прихватил с места короткой схватки разрубленный пополам лук пленника и несколько стрел, что были прикреплены к седлу без тула, простой связкой, и внимательно рассматривал их. За этим занятием и застал Власко князь-воевода.

– Что интересного нашёл? – поинтересовался, войдя в горницу.

Дражко выглядел слегка расстроенным, лицо от возбуждения покраснело, усы шевелились сердито. Но он явно своего расстройства показывать не желал, и потому говорил быстро, словно отвлекая собеседника от разглядывания своего лица, а себя разговором отвлекая от каких-то дум.

– Лук, княже, рассматриваю… И стрелы вот…

– Я тебя, Власко, поблагодарить хочу. Ты меня спасал, а я, как слепой телок, только мычал что-то… Впредь осторожнее буду… А сам-то ты, куда ж под стрелы полез?.. Разве ж нужно так выставляться, когда по лесу можно догнать…

– По лесу могли бы и не успеть, будь у него конь на ногу полегче… Хорошо, что конь у него плох… А подставляться… Стрелец он никудышный, это я сразу понял, как он в тебя не попал… И в меня, решил, не попадёт. Я коня в рваный бег пустил. Он два раза стрелял… Не попал… Да, с таким луком, попадёшь разве…

Дражко сам взял в руки лук. Лук явно не славянский. Может быть, с таким и можно отроков обучать, но для мужчины он должен быть, судя поизгибу излучины, слабоват в натяжении, да и тетива простая, верёвочная, которая долгой стрельбы не выдержит, а под зимними дождями вообще сразу промокнет и разлохматится. Не только вои в княжестве, даже славянские охотники оружие себе обычно подбирают посильнее.

– Да, лук, в самом деле, мало на что годится…

– И стрелы коротковаты… – подсказал Власко. – Такие летят криво.

– И стрелы… Даже у аваров длиннее… А лук похож на аварский… Но… Не знаю, что и сказать… Так, кто, думаешь, он? Может, сакс?

– Не знаю, княже. Не берусь судить. Лицом на сакса не похож. Черняв больно…

– Эделинг Аббио тоже черняв… Хотя, лицо не такое… Кто ж он?

– Я бы за грека принял…

– Много ты греков видел?

– Немного, но видел… Тоже чернявые…

– У этого ноздри наружу… У греков не такие. У греков носы увесистые, под кулак просятся.

– Может, хозарин?

– Вот это ближе… У Ерохи ноздри такие же… Но я хозар мало видел. Не могу определить. Ладно, Ставр разберётся. Я приказал его к Ставру доставить. Если Ставра не найдут, пусть Ерохе в подвал отдадут. Хозарин с хозарином легче язык найдёт, и нам больше скажет…

– Ставр разберётся, – согласился Власко. – Ероха не сможет… У этого человека глаза без страха… Не сможет Ероха…

– Ладно! К нашему пленнику потом вернёмся. А что касается греков… Я хотел тебя одной женщине показать… Гречанке… Но она сегодня не в настроении, – князь-воевода внезапно опять покраснел. – А можешь ты, Власко, про человека что-то сказать, его не видя?

– Не всегда, княже… Порой получается… Только предмет какой-то надо… От этого человека. Хоть что-нибудь…

Дражко вытащил из кармана, и положил на стол гребень из изузоренной северной кости.

– Это подойдёт?

– Подойдёт. Прикажи ковш воды принести.

Дражко отошёл к дверям, чтобы отдать приказание, а Власко опять взял в руки разрубленный им лук. Принялся уже не рассматривать, а осторожно ощупывать. И даже глаза закрыл, ощупывание продолжая вслепую. Прервал это занятие князь-воевода Дражко, который вернулся с расписным ковшом, полным чистой воды.

– Пойдём в малую горницу. Там нам никто не помешает…

И первым направился к двери в стене.

Малая горница оказалась совсем небольшой по размеру. Но там можно было быть уверенным, что никто не войдёт не вовремя. Власко поставил ковш на скамью, и сам сел рядом на ту же скамью верхом, чтобы быть к воде лицом. Долго смотрел в поверхность, потом взял в руки гребень, погладил его легонько, но тонкие, искусно выпиленные зубья от этого поглаживания зазвенели. Власко погладил ещё раз, теперь над водой, словно давал воде услышать звук голоса гребня. Потом лук в руки взял, и дважды дернул над водой натянутую между руками тетиву, чтобы и она зазвенела. Вздохнул.

– Именем Живаны[87], Навь и Правь, приди в Явь… Именем Живаны, Навь и Правь, приди в Явь… Сложись песчинки в камень… Именем Живаны… Сложись мгновенья в целое… Именем Живаны… Сложись слова в разум… Именем Живаны… Сложись капли в море… Птицы перелётные летят, роняют в тучи пёрышки… Всё птицы сверху видят, всё знают… Пёрышки птичьи каплями становятся, дождём-снегом на землю ложатся, пыль прибивают… Осядь пыль, именем Живаны… Яви в воду мир чистый… Именем Живаны… Яви в воду мир без кривды… Именем Живаны… Сложись думы – в слова, сложись тайны – в слова, сложись, что было – в слова… Стань передо мной, правдой живой… Именем Живаны, Вода Добрая, яви Слово Верное… Вода Добрая, яви Слово Ясное, Вода Добрая, яви Слово Честное…

Власко долго и молча смотрел в воду. Лоб морщил, глаза закрывал и снова открывал их. Наконец, тяжело вздохнул, и выпрямился. И в глазах у отрока увидел Дражко усталость, мудрость и боль, какие не положено в юном возрасте иметь.

– Не знаю, княже, что сказать тебе…

– Видел что?

Даже Власко заметил, как неестественно хрипит от волнения голос князя-воеводы.

– Только одно, княже… Но добра это не несёт… Это никогда не несёт добра…

– Что видел?

– Змея чёрная… Злая, гибкая… Пасть разевает… И зуб ядовитый у неё золотой… Этим зубом блестит, обманом приманивает, чтобы укусить… Обманом, княже…

– При чём здесь змея? – недовольно и сухо сказал Дражко.

– Яд у змеи смертельный… А глаза чёрные, и большие. У наших змей таких глаз не бывает… Чужеземная змея… Красивая и холодная… Глаза у нее почти человеческие. Она смерть несёт…

Князь-воевода думал долго над словами отрока. Наконец голову поднял, посмотрел на Власко привычным своим взглядом.

– Ладно, Власко, забудь про это. А зачем ты лук принёс?

– Я просто почувствовал… Лук этот не сам по себе пришёл, его мысли змеи натягивали… И стрелу ядовитую пускали… Все стрелы ядовитые… Царапины человеку хватит… Смотри!

Власко взял со стола стрелу, принесённую вместе с луком, и показал. Князь-воевода поднёс наконечник ближе к глазам, рассматривая.

– Чем-то чёрным испачкано…

Он хотел было попробовать пальцем остриё наконечника.

– Не надо, княже… Это сильный яд…

Дражко отбросил от себя стрелу, со стуком упавшую на стол.

– Не оцарапала… И то ладно… А ядами, как мы знаем, любит король данов Готфрид баловаться… Многие в его королевстве с этим лично познакомились. А прислать он может и грека и хозарина…

– Нет, княже, – возразил Власко. – Я тоже об этом подумал. Если бы это шло от Готфрида, я бы увидел. Это от змеи…

Дражко подошёл к окну, некоторое время смотрел за разноцветное витражное стекло, потом спросил, не оборачиваясь:

– А большой у этой змеи зуб? Тот, что ядовитый? Золотой…

– С вершок…

– Видел я такой зуб… – сурово сказал князь-воевода, и резко отвернулся от окна, словно этим движением отмахнулся от каких-то дум. – Поехали-ка, друг мой, назад, в Рарог. Узнаем, что там Ставр, если он на месте, а если его нет, узнаем, что кат[88] Ероха выпытать сумел…

Глава девятая

Княжич Вадимир со своим собственным полком, составленным преимущественно из словенской молодёжи, ещё только постигающей воинский опыт, проводил старшего брата далеко. Выехали после первого света, когда Гостомысл завершил все необходимые приготовления и домашние дела, и только в середине быстротечного зимнего дня молодой княжич, после недолгого сомнения, решился расстаться с Гостомыслом, и остановил сопровождение на отдых, необходимый после такого быстрого перехода. Необходимый, если, конечно, у тебя нет цели, заставляющей уехать как можно дальше, и как можно быстрее, как, например, у Гостомысла.

– Говоря честно, я очень боялся, что варяги из Бьярмии за тобой пойдут. Они обычно цепкими, как волкодавы, бывают… – признался он Гостомыслу. – И загодя выставил по всем дорогам засады. Разведка говорила, они сконцентрировались по ту сторону Ильменя, хотели получить подмогу в Русе, но им, кажется, отказали. А сами – не пошли. Похоже, без подмоги не решились… Иначе мне уже сообщили б… Дальше, брат, будешь без нас добираться. Когда варяги рядом, город тоже оставлять без пригляда не след. Если они всё ж появятся, я их остановлю. Засады до завтра снимать не буду. Здоров будь, Гостомысл… Путь тебе со светом впереди…

Вадимир смотрел на брата ясными и наивными голубыми глазами с печалью и тревогой.

– Здоров будь, брат, – Гостомысл положил Вадимиру руку на плечо. – У меня к тебе просьба будет… Очень серьёзная… Сначала думал не говорить, потом перерешил – наверное, так будет правильно…

Годослав обернулся, посматривая, нет ли кого рядом. Ближе других держались сотники, но они о своём говорили, не слушая тихого разговора братьев.

Вадимир молча ждал продолжения.

– По дороге к Славену я к старцу Вандалу заезжал…

– Он наставил тебя? – Вадимир, как и его жена Велибора, всегда преклонялся перед волхвами, старцами, ведуньями и труболётками[89], и от этого заговорил даже шёпотом.

– Я не за тем приезжал. Прилюду возил… Но он всё одно – наставил. Сам… И велел торопиться и с этой поездкой, потому как, она нужная, и с возвращением, потому что… – Гостомысл на несколько мгновений замолчал, и видно было, что слова ему даются с трудом. – Потому что отцу нашему совсем уже плохо… Старец знает это лучше, чем сам батюшка… Он так говорит…

– Вандал – Видящий… – прежним шёпотом согласился Вадимир, и глаза его расширились от болезненной вести, переданной братом. – Он всегда знает…

– Старец сказал, что я должен поторопиться в дороге и в переговорах, чтобы успеть услышать от отца «заветное слово»… «Заветное слово»… Ты ж у нас книжник, и сам немножко ведун… Знаешь, что это такое?

– Нет, не знаю. Только я, брат, не ведун… Я только чуть-чуть учусь у Велиборы… А она сама больше хочет уметь, чем умеет…

Гостомысл согласно наклонил голову. Он сам знал, что польстил брату, назвав его ведуном. Но и брат это тоже понял.

– Вот и я тоже не знаю. И никогда не слышал ни про какое «заветное слово». И Володиславу с Всеволодом отец не говорил об этом, иначе я бы тоже знал. Но я не думаю, будто старец Вандал что-то такое выдумал…

– Он – Видящий… – повторил Вадимир, пресекая сомнения. – Он ничего не говорит просто так… Всегда говорит, что знает…

– Я вот о чём хочу попросить… – Гостомысл посмотрел на младшего брата прямо и серьёзно. – Путь у меня лежит долгий и трудный, опасностей многих не избежать. О том и Вандал предупреждал… И что там дальше будет, тоже неизвестно…

– Всё хорошо будет, брат, я чувствую…

Гостомысл в сомнении плечами повёл.

– Вандал тоже так обещал. Но ты же знаешь, что боги располагают событиями, и дают при этом самому человеку право выбора. Всегда можно на перекрёстке свернуть не на ту дорогу, и неизвестно, куда тебя заведёт этот путь… Так вот, если я задержусь или совсем не вернусь… По первой вести, как только прискачет гонец, все дела бросай, никаких советчиков не слушай, война будет – мир заключай любым путём или оставь кого-то взамен себя на стенах, но сразу спеши к отцу. Не будет меня рядом, «заветное слово» выслушаешь ты, потому как, я думаю, это важное «слово», и его знать следует непременно…

Вадимир покраснел лицом, и отрицательно замотал головой. И даже крупная слеза от чувств на ресницах выступила.

– Нет, брат… Я так полагаю, что это может касаться только права наследования… Ты – наследник стола, я – только твоя правая рука…

– Жизнь наперёд загадывать не стоит. Я могу не успеть… Я могу и погибнуть… А ты, в этом случае, после меня наследником становишься… А если возвращусь с опозданием… Мы с тобой договоримся. Помни, по первому зову непременно отправляйся к отцу. Заменишь там меня… Если что, будет воля богов и их благословение, ты сможешь мне это «заветное слово» сам передать…

– Хорошо, – наконец, согласился Вадимир. – Я сделаю, брат, как ты велишь… Но я уверен, что у тебя всё получится. Ещё вот что… В рати ты меня поопытней будешь, но всё ж советом моим не побрезгуй. Держи рядом с собой сотника Русалко. Он сам стрелец отменный, и есть у него с собой десяток таких, что никто с ними не сравнится. Да и вся его стрелецкая сотня трёх обычных сотен стоит…

– У меня, брат, свой отменный сотник есть… Бобрыня… Умный и осторожный. Хотя до сечи слишком жаден. Любит руку к мечу приложить, а меч к чужому щиту. Но себя перебарывает. Он, бывает, сам от нетерпения дрожит, а на рожон никогда не лезет. На Бобрыню в деле положиться можно!

– И Русалко приблизь. Он тоже хорош в деле… Поверь мне…

– Это я видел… С разумом твой сотник… Давай, что ли, прощаться, чтоб время не терять…

Братья обнялись.

А через несколько минут небольшой отряд в две сотни словенской дружины и два десятка дружины из крепости Карелы, погнал лошадей ровным аллюром, полностью заняв неширокую зимнюю дорогу на большом по протяжённости участке. Встречные, один за другим идущие два купеческих обоза, следующие из Муромских земель в сопровождении наёмных охранников-варягов, остановились, и направили сани в сугроб.

Гостомысла узнали, и путь ему уступили, как уступали всегда его отцу князю Буривою.

Варяги обозной охраны, не зная последних событий, даже не посмотрели на князя Войномира, хотя он старался выехать в сторону, чтобы его заметили. Но вои, приставленные для охраны князя, быстро направили коня Войномира в общий строй, и оттеснили его на противоположную сторону дороги…

* * *

Сокращая время пути, княжич Гостомысл предпочитал не останавливаться ни в городах, ни в небольших селениях, ни даже, имея сейчас достаточные силы, чтобы оказать организованное сопротивление любому нападению, в словенских или в кривеческих крепостицах и острогах, которых, чем ближе к границе, становилось всё больше и больше. Более того, он даже объезжал без остановки города по окружным дорогам, зная, что лучше потратить полчаса или час или даже два часа на небольшой круг, чем завязнуть, как в болоте, в узких городских улицах, по которым ехать придётся шагом, да ещё на приветствия горожан отвечать, да ещё непременно встречаться с местной знатью, которая обязательно пожелает пир устроить, от которого отказаться нельзя, не прослыв невежливым зазнайкой. Так всегда бывало, но сейчас этого гостеприимства следовало избегнуть во что бы то ни стало. Обязательно в случае отказа скажут, что не успел Гостомысл князем стать, как уже от людей дистанцию начинает держать. Это многим не понравится. Хотя самому Гостомыслу до этого дела было мало. Для него главное было в том, чтобы не задерживаться.

Вечером, когда устраивались на ночлег в придорожном лесу, где больших сугробов из-за растительной густоты не намело, Гостомысл приказал не ставить себе палатку, хотя палатка была приторочена к седлу заводного коня[90]. Он предпочёл ночевать, как и все, на импровизированном ложе из еловых лапок. Но, когда княжич собирался уже улечься, повернувшись лицом к костру, чтобы, по примеру отца, перед сном посмотреть на успокаивающее пламя, к нему подошёл князь Войномир, сопровождаемый двумя непременными воями охраны, выставляемыми сотником Бобрыней.

– Ты, вижу, так ничего и не хочешь сообщить мне? – присев рядом с костром на поставленное стоймя полено, спросил князь.

– А ты считаешь, я обязан что-то сообщать тебе? – Гостомысл поднял взгляд на князя.

– Я понимаю прекрасно, что победитель ничего не должен пленнику, – Войномир грустно улыбнулся. – Но я не думаю, что есть какой-то смысл скрывать от меня, куда держим путь. При самой большой гордости, мне трудно предположить, что поездка предпринята только из-за меня, но быть попутным грузом, не ведающим, что его ждёт, тоже не слишком весело…

– Успокой свою гордость… Я еду по своим делам к князю Годославу. А тебя захватил попутно. Вот и всё. Тебе же тоже, думаю, будет интересно познакомиться с Годославом?

– Так даже… Ну, что же… Вот и сбывается предсказание волхва? Свентовит приближается неуклонно… Вернее, я к нему приближаюсь… Не сговорились ли вы с Вандалом, а, княжич? – в голосе Войномира послышалось откровенное подозрение, но даже это подозрение было высказано чуть-чуть свысока, но с пониманием, словно Войномир заранее прощал Гостомыслу такую хитрость.

– С волхвами трудно сговариваться. Они обычно не принимают ничью сторону. Кроме того, я первый раз виделся с Вандалом. Хотя сразу услышал от него советы, которые, вероятно, очень полезны…

– У меня, конечно, интерес к Годославу может быть, как ты верно заметил. Даже простое любопытство, как у всякого варяга. Годослав слишком знаменит, чтобы не посмотреть на него. А какой, скажи, ему интерес во мне? Зачем ты везёшь меня, простого воя, к князю ободритов[91]?..

Гостомысл сразу понял провокационный смысл вопроса. Войномир проверял, узнан ли он. А если бы Гостомысл хитрости не понял, и проговорился, Войномир, может быть, задумал бы что-то, чтобы участи пленника избежать.

– Надобность всякая возникнуть может. Скажем, князь Годослав пожелает передать что-то через тебя князю Войномиру… Какое-нибудь своё предложение. Через меня передавать – Войномир не поверит. Через варяга передать – дело иное…

– Ты считаешь, что влияние Годослава распространяется так далеко? И даже в наших морозных землях его слово станет законом?

– Влияние – конечно. Вот обязательность его указаний может вызвать сомнение. А простое влияние – это непременно.

– А старец Вандал предсказал, что мне суждено остаться там, где правит Свентовит, а не Перун. Значит, в качестве княжеского гонца я уже не пригожусь тебе… Что тогда?

Гостомысл нашёл верный способ, как прекратить этот скользкий разговор:

– Честно говоря, Вильчан, – княжич повысил голос, – я просто пожелал увезти тебя с собой, чтобы тебя, такого молодого, не подняли на дыбу… Попросту говоря, спас тебя…

– Зачем? Не понимаю… Каждый поступок имеет какую-то цель… Я же – враг…

– Не знаю… Бывают у меня порывы, и я привык доверять им. Может быть, когда-то и ты окажешься мне полезным… Я вообще от природы человек не кровожадный, и не люблю, когда людей мучают. А теперь – не мешай мне отдыхать. Я в прошлую ночь почти не спал, и в позапрошлую, а завтра нам опять в путь отправляться рано… Выспаться хочу…

Князь Войномир, кажется, остался доволен ответом, и даже не сказал, что он сам спал не больше княжича…

* * *

Чем дальше на закат, тем погода становилась всё хуже, норовистее и капризнее. Пусть порой и приходили морозны денёчки начала полуночной зимы, оставленной за плечами, но всё же они были сердцу милы. А закатная сторона всегда считалась не в пример грязнее и промозглее, и небо неясное тучами серыми душу совсем не веселило. А когда ветер с моря идет, пролетая над борами и болотами, тогда вообще становится неприятно-обжигающим, и сильно хлещет в лицо то ли мокрым снегом, то ли колючим дождём – не разберёшь сразу. Да и потом, когда ветер чуть изменится, тоже не разберёшь, потому что дождь и снег то перемешиваются, то сыплют попеременно, но отдыха с просыхом не дают. И этому ветру ехать приходится навстречу, потому что путь лежит именно туда – от закатной стороны чуть правее к полуночной.

По-прежнему торопились, не жалея лошадей и своих ладоней, которыми лошадей по крупу шлепали, догоняли скрытое тучами солнце, и все же за ним никак не успевали.

На границе с ливами, сразу после переправы через узкую речушку, отряд внезапно встретил сам владетель местных земель князь Рейнинг, хорошо знавший и князя Буривоя, и его сыновей, и даже состоявший с ними в отдалённом родстве. Гонец Буривоя сообщил Рейнингу о проезде княжича. Но на пути князь оказался случайно. Предупредил словен, что по его землям бродят ватажки свейских разбойников. Это остатки нескольких полков, не успевших осенью вернуться в свою землю из похода в Карпаты, где они были разбиты белыми хорватами, и где в реках сожгли их корабли, не допустив до волока. Сам князь с большим отрядом воев ищет разбойников, сжегших несколько его деревень, желая уничтожить, пока те не объединились, и не стали представлять собой серьёзную угрозу даже небольшим городам, где нет сильных дружин.

Гостомысл благодарно кивнул в ответ на сообщение.

– Если они встретятся нам, князь, мы поступим с ними, как и положено поступать с разбойниками, – пообещал в свою очередь. – Деревьев вдоль дороги много, и крепких сучьев для виселиц найдётся достаточно.

– Я буду благодарен соседям за помощь, но свеи едва ли захотят встретиться с таким сильным отрядом, как ваш, и избегут возможности оказаться в поле вашего зрения.

– Русалко! – позвал княжич сотника. – Подскажи своим стрельцам… Если где увидят рогатые шлемы, пусть стреляют сразу… Потом разберёмся, кто это был, свеи, урмане[92] или даны… Кроме них рогачей в округе, чать, не бывает…

– Наши дружинники рогатые шлемы не носят, – подтвердил князь Рейнинг. – А держать наёмников мне не по карману.

Русалко молча кивнул, и в несколько скачков лошади подскакал к стрельцам, чтобы передать приказ Гостомысла.

Почти весь дальнейший путь через земли ливов прошёл под проливным дождём, и по размытой этим дождём дороге, в которой скользили и вязли копыта коней. Скорости такая погода словенским дружинникам не прибавила, и потому Гостомысл решил в ночь идти на час дольше, а утром отправиться в путь на час раньше. Это подливало усталости в тело, но и приближало окончание такой дальней дороги.

Остатков разбитых в Карпатах свеев встретить так и не довелось, хотя стрельцы выставили охранение по всему периметру, чтобы выполнить приказ, и помочь дружественным приграничным ливам. Должно быть, многоголосый топот множества копыт, звон доспехов и извечное шелестение кольчужных колец издали выдавали приближение сильного полка, и свеи предпочитали уйти в другую сторону. В итоге ни одна стрела не сорвалась с тетивы, ни один меч не блеснул под суровым небом. Путь продолжали без приключений, и в том же темпе, который позволяла выдерживать сырая и промозглая зимняя природа. Так же спокойно прошли через земли пограничных с ливами пруссов, которые за оружие предпочитали браться только тогда, когда чужое оружие на них наставлено.

Однако впереди лежал самый сложный участок – через земли дальних полуденных пруссов, которых иногда звали еще ядвигами, и ляхов, живших здесь смешанно, и не любящих ни чьей власти, даже своей собственной. Правда, участок этот небольшой, его можно было бы и обойти при желании – двинуться тем путём, которым обычно купеческие обозы тянутся, но тогда пришлось бы путь удлинить дня на три, а Гостомысл боялся единственный день потерять. Решено было идти прямо, путём кратчайшим, надеясь, что зимнее время заставляет дружины пруссов и ляхов дома у печек спины греть, как и бывает обычно. Местные пруссы и ляхи традиционно народ воинственный, не дружат с соседями, и даже друг с другом, и норовят отхватить земли живущих полуночнее поморян. Добраться словенам до поморян, там путь будем проще, потому что поморяне и с Годославом дружат, помощь всегда получают от руянцев, и интересы свои всегда блюдут, пропуская через свои земли многие обозы иноземных купцов, и охраняя их спокойный путь – пропускать по своим дорогам купцов всегда выгоднее, чем их грабить. Поморяне же, проезжим всегда по мере сил подсобляющие и на доход от этого живущие, помогут всей дружине и через широкую Вислу, не застланную льдом, быстро переправиться…

* * *

Опыт Гостомысла, трижды уже проходившего этим путём вместе с сотником Бобрыней, и хорошо знающего, где и от кого можно ожидать неприятностей, сказался. И не зря он проявил осторожность, и выслал вперёд десяток разведчиков во главе с молодым сотником Русалко, а по пять воев отослал на фланги, чтобы доглядывали за окрестными полями, и не допустили удара во фланги растянувшейся по дороге колонне.

Из передовой разведки, шлёпая коня по крупу ладонью, потому что, как большинство славян, не любил пользоваться плёткой, вскоре примчался сам сотник Русалко, оставивший пока своих стрельцов для дальнейшего пригляда.

– Впереди засада, княжич, – предупредил, подъезжая, и круто осаживая разгорячившегося коня. Так круто, что грязь брызгами полетела с копыт на коня княжеского.

Гостомысл остановился.

– Много? – новость его, хорошо знающего местную обстановку, похоже, не удивила.

– Не меньше, чем нас. Если и меньше, то, почитай, не намного. На пару-тройку десятков? Хотя вполне возможно, что на столько же и больше.

– Кто?

– Трудно сказать. Я их в упор не рассматривал. Если только по одежде судить… Как мне показалось, и ляхи, и пруссы. Дорога в лес уходит, они по опушке засели, и немножко в глубину – по две стороны дороги. Большинство конные – это ляхи. Хотят атаковать, думаю, как только в лес сунемся. Чтоб охватить с двух сторон. И в лесу пешая прусская дружина с дубьём встала, чтобы нас там запереть…

– Зимой такую дружину собрать – не день надо… – сказал Бобрыня. – Готовились к встрече?

– Должно, уже прослышали про нас… Слухи птицы с дождём и ветром носят. Или весть кто-то посылает. Добрые люди всегда найдутся.

– Что за путь впереди? – спокойно, но по-деловому, словно он имеет право здесь решать и распоряжаться, спросил из-за спины Гостомысла князь Войномир.

Русалко сначала на княжича посмотрел, заметил лёгкий кивок, и только после этого ответил:

– Дорога через поле прямиком идёт. Поле длинное и узкое. С двух сторон поля – перелески. Там чисто и сухо, пригорок – что справа, что слева, мы проверили. И вокруг прусской пехоты чисто. Я двоих отправлял округ. Посмотрели. Там справа болотина гнилая, в мороз парит, не пробраться, слева чащоба – пешему продраться, конному встать. Если увязнем в лесу, трудно придётся – строй не развернуть, в копья не пойти, стрелять в свалке некуда. Но подмоги им ждать тоже неоткуда. Всё, похоже, собрали, что есть, коли уж привели тех, что без оружия, а с простыми дубинками. Считаю, что это все их резервы. И нам не стоит ждать неожиданностей…

– Атаковать! – решил Бобрыня с хмурой улыбкой, и воинственно сдвинул щит с крупа коня позади седла к левой руке. – Прорубимся… Мы их доспехом задавим. У пруссов доспех кожаный, удар копья и меча не держит.

– Может, сначала стоит поговорить, узнать, чего они хотят? – предложил Гостомысл, всегда предпочитающий сначала попробовать договориться, и только потом, при неуспехе переговоров, брать оружие в руки.

– Они всегда только одного хотят – пограбить, другое ляхов никогда не интересовало, – Бобрыня остался категоричен, и рука его так и тянулась к тяжёлому «крыжу»[93] меча, несколько раз поправляя оружие.

Гостомысл, знающий выработанную опытом осторожность своего сотника, понял, что тот не видит иного выхода из положения. И, наверное, он прав… Если отступать, и идти другой дорогой, ляхи и пруссы наверняка надолго привяжутся, и будут преследовать, пуская стрелы из-за кустов до тех пор, пока их, на ихней же земле, не соберётся столько, что они смогут окружить словен, и не выпустить. И княжич готов уже был дать согласную команду, когда чуть вперёд выехал князь Войномир, по-прежнему сопровождаемый двумя воями охраны.

– В лесу они в преимуществе будут. Легче вооружены, легче передвигаются, три удара нанесут, пока вой в доспехах один раз замахнётся. Там меч с дубиной вровень пойдут. Княжич, дозволь совет дать. Прикажи-ка выстроить дружину в поле, и не двигаться, а стрельцов наперёд вокруг поля запусти, по леску, с двух сторон по полусотне…

– Зачем рассеивать силы? – ворчливо не согласился Бобрыня не столько оттого, что не понял маневра, а, скорее, просто из чувства ревности и противоречия – не дело пленника боем руководить. – Нас без того, чать, не с лишком много, а на три части делиться… Так всех по частям и перебьют…

– Не перебьют, – настаивал на своём Войномир. – Просто не успеют. И характера не хватит. Мы их умом поборем. Тут, главное, княжич, – выдержку проявить, и ни шагу вперёд, ни на корпус лошади… Пруссы сами вынуждены будут из леса, где они, без строя, преимущество имеют, выйти. И ляхи долго не выдержат. Эти вообще ждать не любят. Они могут мечом махнуть, налететь, покричать, порезать, пограбить, и улететь. Но ждать – на это у них нутра не хватит, народ бесшабашный и бестолковый, хотя в сече, не могу не признать, хороши. Из лесу они выйдут сразу, как только мы дружину остановим. Поймут, что мы дальше не пойдём. И сами в обхват двинут. Через поле. В поле грязь и снег. Кони шибко не разбегутся. Тут стрельцы ляхов тучами и накроют со спины. До дружины, может, даже и не допустят. А допустят – так, чать, меньше половины.

Бобрыня долго не думал, пожал плечами, и, соглашаясь с доводами, против которых трудно возразить, отодвинул щит на прежнее место. Это было знаком и для Гостомысла. Если уж такой опытный сотник, как Бобрыня согласился, а он много схваток и сражений прошел, то молодому княжичу соглашаться требовалось тем паче.

– Вильчан дело говорит, – Гостомысл с благодарностью, хотя и строго, глянул на пленного князя, но не удержался, чтобы не усмехнуться. – Хорошую ты школу, наверное, прошёл у Войномира. Помогал ему наши дружины в Бьярмии побивать…

– Я иногда давал князю неплохие советы, – скромно ответил пленник, и опустил глаза, чтобы себя не выдать. Но глаза эти уже горели боевым пылом и вызовом опасности.

– Русалко, разводи стрельцов! Как выйдешь к месту, шли стрелу![94] С другой стороны тоже! Бобрыня, дружину выстраивай… – это прозвучало уже приказом, и сотники сразу приступили к выполнению. – Вильчан, рядом со мной держись. Может, и мне что-то ещё подсоветуешь…

Лёгкие конные стрельцы из сотни Русалко быстро разделились на две полусотни, и стали расходиться двумя полукругами через лес, чтобы обогнуть открытое пространство и не показать себя противнику. Сотня тяжёлых дружинников Бобрыни выстроилась плотным строем и ощетинилась копьями. Осталось только ждать сигнала от стрельцов.

Чувствительные кони хорошо знали, что предвещает построение в боевой порядок, и нетерпеливо перебирали копытами, фыркали, злобно помахивали хвостами, и звенели медными бляхами на упряжи – в бой рвались. Наконец, тонкий затейливо-прерывистый свист разнёсся над полем – пролетела стрела. И ей ответил точно такой же свист, пришедший с противоположной стороны.

– Вперёд! – дал команду Гостомысл, и первым отпустил натянутые удила, но коня пустил не в полную прыть, чтобы не растягивать ряды дружины.

Дружина, возглавляемая Бобрыней, двинулась следом сомкнутым развёрнутым строем.

– Княжич, случись сеча, я беззащитен… – сказал князь Войномир, не отставая от Гостомысла, как тот и приказал. Гостомысл посмотрел через плечо, и окинул князя взглядом от копыт его коня до яловца шлема.

– Вижу, что не на сечу собран. И что велишь? Охранять тебя? Или по доброте сердечной отпустить на все четыре стороны?

– Прикажи-ка мне меч дать. Слово сковываю[95], не убегу и не обману. А в сече моя рука может понадобиться, – густой голос молодого князя звучал твёрдо, и вызывал доверие.

– Бобрыня! Прикажи меч Вильчану дать, – распорядился Гостомысл. – И щит не забудь… Он же ныне без доспеха…

– Щит не надо… – возразил Войномир. – Два меча, если есть.

И он поднял обе руки с раскрытыми ладонями, словно показывая, куда следует вложить оружие.

– Ты, как Александр Двурогий[96], двумя мечами воюешь? – удивился Гостомысл, потому что видел князя Войномира в сече, но тогда тот ничем внешне не отличался от других воев, ни оружием, не способом владеть им.

– Когда совсем без доспеха или в доспехе лёгком, двумя мечами бить и защищаться легче. Попробуй, увидишь сам…

С задних рядов, где к вьючным сёдлам заводных коней были приторочены связки с запасным оружием и запасом стрел, быстро доставили для варяга два меча в простых деревянных ножнах. Войномир сразу же прицепил оружие к поясу, и пристроился рядом с княжичем, отставая на полкорпуса коня.

Глава десятая

Во дворе толпилось и просто ходило много воев, в несколько раз больше, чем в момент, когда Власко въехал сюда с дороги. Стояли группами по трое, по пять человек. Разведчик сразу заметил, как все дружинники оружны, хотя в бой их никто не звал, возбуждены и взволнованны. Видимо, весть о покушении на князя-воеводу, всеобщего любимца, быстро распространилась по поместью, и возмутила дружину, частично всегда стоящую здесь на кормлении. Вои в гневе растерзать готовы были того, кто попался бы им под горячую руку.

Князь-воевода Дражко, выйдя во двор, отдал короткие распоряжения. Власко уже на коне сидел, и видел, как быстро готовятся выступить в сопровождение десять княжеских дружинников, как грозно они поправляют на боку мечи, как перебрасывают в удобную хватку остро отточенные копья. И два стрельца пристроились позади, заранее наложив по стреле на тетиву. Трудно позавидовать тому, кто вызовет неудовольствие этой охраны! Значит, Дражко сам, без подсказки разведчика начал беспокоиться о сохранении своей жизни. Достойному воину никогда не обидно бывает на поле сечи погибнуть, хотя собственную жизнь жалко всякому. А вот от отравленной стрелы, пущенной из засады, точно так же, как от удара кинжалом наёмного убийцы, погибать всегда горше. И Дражко, дважды наученный опытом, принял необходимые меры предосторожности.

– Может, княже, кружной дорогой поедем?.. – на всякий случай, в дополнение, предложил Власко. Все знали, что Дражко постоянно пользуется короткой дорогой. И если его будут ждать, то только там.

А кружная дорога, пересекая мелколесье и окультуренные зерновые поля, принадлежащие князю, потом пролегая по краю обширного Микулина бора[97], выходила в стороне на главную, и дальше уже шла ровно, всегда заполненная потоком путешествующих по своим нуждам людей. Но езда по этой загруженной дороге занимала, как правило, лишний час, потому что там невозможно было разогнать коней. А князь-воевода Дражко, как правило, любил быстрое перемещение, и всегда гнал коня в быстрый аллюр.

Дражко на миг задумался, прикидывая, что он теряет, что приобретает от изменения маршрута. И сделал правильный, с точки зрения Власко, выбор.

– Торопиться-то нам некуда… – махнул рукой, сопровождая жест движением усов, и согласился, хотя и не слишком охотно, потому что боялся показаться трусом, излишне дрожащим за свою жизнь. – Можно и кружной… Вперёд!

Небольшая кавалькада, не теряя времени, отправилась в путь. Князь-воевода вместе с юным разведчиком ехали рядом в середине строя. Четыре дружинника и первый стрелец заняли места впереди, четверо и второй стрелец пристроились сзади, и ещё по одному с каждой стороны. Последние вынуждены были ехать вне узкой дороги, по самой непролазной, порой, грязи или через кусты, или через пашню, оставленную «под паром»[98]. Но такой путь длился недолго, потому что скоро все выехали на дорогу, идущую через чистый, не заросший мелколесьем бор, где не было ни зарослей, ни пашни, а потом и на широкую обжитую дорогу, и там уже вои более плотным строем окружили Дражко и Власко, и двинулись лёгкой рысью, властно прикрикивая на тех, кто не торопился уступить им путь. Впрочем, в большинстве своем, проезжие и прохожие, услышав топот копыт за спиной, обернувшись, быстро уступали дорогу. И не только потому, что не желали быть сбитыми широкой лошадиной грудью, а еще и потому, что князя-воеводу легко узнавали по знаменитым усам. Дражко в городе любили и уважали, и рады были помочь ему проехать быстрее. Таким образом, путь протекал без задержки. Точно так же они проехали и через сам Рарог, только рысь коней вынужденно сменили на еще более лёгкую.

Во Дворце Сокола сразу за парадными дверями навстречу попался старый глашатный[99] Сташко, который удивлённо поднял глаза на князя-воеводу.

– Не отдыхается тебе, княже? – поинтересовался давно растрескавшимся голосом.

Сташко служил ещё при отце Годослава, и тогда уже был старым. Но с обязанностями своими до сих пор справлялся, и говорил громко, когда требовалось что-то сказать во всеуслышание. Да и посохом своим ударить в пол вполне ещё был в силах. Среди славян не принято было считать прожитые годы. Давно и долго человек живет, значит, хорошо живет, и люди желали ему еще многих и долгих лет жизни. Но в этот раз Дражко удивило, что Сташко не спросил его ничего о случае на дороге. Князь-воевода почему-то думал, что Дворец Сокола уже переполнен разговорами о случившемся, и каждый встречный будет задавать вопросы.

– Ставр где? – сам поинтересовался князь-воевода.

– Уехал сразу за тобой. Сказывал, что в городе будет. Дождётся прихода Горислава, к нам заглянет с ним вместе, а потом уже, скорее всего, утром, по делам своим двинется…

– Моего пленника он, значит, не видел?

– Пленника? – удивился Сташко. – Какого пленника?

– Да вот, случилось так… Меня кто-то пытался подстрелить по дороге в имение. Мы с Власко, – князь-воевода положил руку на плечо юному разведчику, – захватили его, и отправили сюда. К Ставру или к Ерохе, кто на месте окажется… – в голосе Дражко ещё не было беспокойства. Он просто объяснял человеку, который мог из-за своего преклонного возраста что-то не понять.

– Никого не привозили…

Дражко переглянулся с Власко.

– Может, тебе не встретились, и его сразу отправили к Ерохе? Хотя, я велел доложить Годославу о случившемся. Без тебя дружинники не могли попасть к князю?

– Не посмели бы, княже. Без доклада только ближние ходят или… Только стража в военное положение… Сейчас не военное положение… Может, срочность… Ей, Углеша! – окликнул Сташко десятника дворцовой стражи.

Десятник с чёрной бородой и с седыми длинными слегка вьющимися волосами, падающими на кольчугу из-под шлема, подошёл, опираясь на копьё, как на посох.

– Никого к князю не пропускали?

– Как без доклада можно?

– Я пару дружинников отправлял… – уточнил Дражко, начавший уже беспокоиться. – С пленником и с докладом к князю Годославу.

– Не было никого, княже – категорично сказал Углеша. – Иначе я б видел непременно. С утра у двери без смены… Сейчас, должно, прибудут сменять…

Дражко на своих дружинников посмотрел. Те взгляд, как обычно, сразу поняли.

– Глянем… – сказал десятник.

– Они по короткой дороге поехали, я видел, как они за воротами свернули… – уточнил Власко. – Я с вами, если княже дозволит…

– Поезжай и ты, – согласился Дражко, и добавил, объясняя для дружинников. – Он следы хорошо читает. По следу, если что, заблудших найдёт… Я у князя ждать буду…

Взял из рук отрока перерубленный лук и отравленные стрелы, и, не разговаривая долее, поспешил по лестнице на второй этаж в покои князя Годослава. Дружинники вместе с Власко сразу вышли из дворца, чтобы спешно отправиться на поиски пропавших товарищей и пленника.

– Князь в малом покое принимает цеховых старшин… – уже вслед направил глашатный князя-воеводу.

Князь-воевода круто свернул в нужный коридор.

* * *

– Разреши, княже? – Дражко приоткрыл дверь малой княжеской горницы, и остановился на пороге, присматриваясь после полутёмного коридора к происходящему в светлой комнате с большими окнами, и дожидаясь разрешения войти.

Годослав сидел в кресле с высокой спинкой, и держал на коленях одного из молодых сыновей своей любимой Гайяны. Котёнок сладко и громко зевал, в согласии с зеванием поигрывал длинными когтями, цепляющимися за колено князя. Годослав молча терпел эти когти. Старшины ремесленных и купеческих рядов стояли перед князем ровным полукругом, и одинаково держали у пояса свои шапки.

– Заходи, Дражко, – сказал Годослав. – Я как раз собирался послать за тобой. Но это по другому вопросу, и к нему мы чуть позже вернёмся. А сейчас… Мы как раз говорим о короле Карле. Наши старшины жалуются, что люди Каролинга сманивают в свои владения лучших наших мастеров, особенно молодых, но, практически, не пускают купцов с нашим товаром в свои земли. Получается, что, когда мы нужны Карлу, он считает нас своими подданными, но, когда что-то нужно нам, его графы считают наших купцов иностранцами, и облагают тройной пошлиной, как всегда до этого поступали только с сарацинами и с византийцами. Вот старшины просят меня подписать их письмо Карлу…

Годослав осторожно положил маленького пардуса на стол, и взял с другого края стола большой лист пергамента. Дражко прошёл в горницу, и остановился рядом со столом. Ему хотелось сразу же поговорить с Годославом о недавнем покушении, но князь-воевода отлично понимал, что княжеские обязанности включают в себя множество функций, и выполнять следует все. И потому, укротив свое желание, положив руку на спину котенка, и почесывая того пальцами, заговорил спокойно и вдумчиво:

– Я, к сожалению, мало разбираюсь в вопросах торговли. Однако, насколько я понимаю расклад сил влияния при королевском дворе, я посоветовал бы отписать не самому Карлу, до которого доходит только та почта, что приходит по официальным каналам. Но и та, кстати, приходит, не минуя целое сито секретарей, решающих, каким вопросом стоит отнимать у монарха время, а какой могут решить те же самые чиновники, которые наших купцов и ущемляют. Нашим старшинам по этому вопросу вернее обратиться к аббату Алкуину. Он слишком разумный человек, чтобы не понять, к чему могут привести подобные меры. И, одновременно, предлагаю поднять вопрос о введении точно таких же пошлин для франкских купцов. Всё должно быть равнозначным. А подобные меры будут весомым аргументом. Король сам занимается подобными вопросами.

– Что касается франкских купцов, я уже дал указание, – сказал Годослав. – А в отношении письма к Алкуину следует подумать. Настолько ли велико влияние аббата на короля?

– Насколько я помню суть ворчания королевского дядюшки монсеньора Бернара, аббат Алкуин всегда против любого нарушения справедливости, и предпочитает честность и равноправие в отношениях самым веским военным аргументам. Это монсеньору Бернару не всегда нравится, потому что не нравится большинству королевских баронов, которые привыкли грабить безнаказанно, и не отвечать за это ни перед кем. Тройная пошлина – это форма того же самого грабежа…

– Вот именно… Вот именно… – загалдели купеческие старшины.

– И ещё королевский дядюшка каждый день сожалеет, что его доводы относительно государственного устройства не имеют на Карла того влияния, какое имеют советы Алкуина. Обычное ущемление права военного решения перед правом законного решения, но баронам такое решение не нравится, они всегда предпочитают военные методы…

– Да, наверное, ты прав… – согласился Годослав. – По крайней мере, когда мы очно обсуждали с Карлом наш договор, Алкуин присутствовал непременно, и Каролинг всегда с ним советовался, и часто позволял себя убедить, хотя и не всегда. У Карла превалирует собственное мнение. Напишите письмо Алкуину. Я подпишу несколько строчек от себя…

– Так что, испортили? – показал на подготовленный пергамент один из старшин, похоже, самый бережливый.

– Алкуину можно на простой бумаге писать. Чать есть простая бумага? – сказал Дражко. – Аббат не обидится. Да и сам король обычно простой бумагой пользуется…

– А писать, кстати, – добавил Годослав, – рекомендую не рунами, а франкской латиницей. Если среди вас никто так не пишет, попросите волхва Ставра. Он латиницу знает… Франки наши руны читать не умеют…

– Найдутся, княже и у нас грамотеи, чать, народ мы – не глупее франков. Не нам их ремесленники нужны, а наши пока им требуются… – согласились старшины.

– И пришлите мне письмо. Можно прислать просто с нарочным, поскольку вопрос мы уже обсудили. Я просмотрю, и подпишу… Ещё вопросы есть?

– Нет, княже.

– Всё, можете идти… Письмо передайте Сташко, от него же и получите после подписи.

Старшины уважительно, но с достоинством раскланиваясь, двинулись к двери. Только после их выхода Дражко прошёл к свободному креслу, и сел, бросив на стол между собой и Годославом разрубленный лук и стрелы. Котенок пардуса встал, и потянулся, чтобы обнюхать, и, возможно, лизнуть стрелу, но Дражко сразу снял котенка, и поставил его на пол, где тот тут же сделал большую лужу.

– Что это? – спросил князь, и протянул руку к стрелам, которые упали к нему ближе.

– Осторожнее, – сразу предупредил князь-воевода. – Стрелы отравлены.

– Ещё не легче… – Годослав руку на мгновение остановил, потом всё же взял одну стрелу, повертел между пальцев, и рассмотрел. – И зачем ты мне их принёс? Не мне они предназначены?

– Мне, княже, мне… В меня одна летела. Едва-едва не попала – вовремя я сам обернулся, и коня поворотил…

Годослав нахмурился:

– Рассказывай!

Дражко рассказал. Рассказал и про то, как предупреждал его юный разведчик Власко, а он не послушался. И как они с Власко захватили пленника, который теперь пропал вместе с двумя дружинниками.

– Надо сыск чинить! – решил Годослав. – Сам знаешь, кто один раз покушался, и во второй попытается то же самое сделать, и в третий, пока своего не добьётся… Сам что думаешь? Откуда у этих воров[100] руки тянутся?

Ответить Дражко не успел, потому что в дверь постучали, хотя шагов по коридору слышно не было. И князь бодричей, и князь-воевода хорошо знали, что так обычно ходит Ставр, и без доклада только он один так подошёл бы к двери. И Годослав сразу ответил:

– Входи, Ставр, входи. Ты как раз нам и нужен.

Это, в самом деле, оказался Ставр. Вошёл, посмотрел на двоюродных братьев-князей внимательным своим взглядом, лук со стрелами глазами измерил, перешагнул лужу, которую сделал котенок, и сказал спокойно:

– Вижу, как раз обсуждаете то, о чём я говорить пришёл… – и кивнул на разрубленный лук и стрелы.

– Ты знаешь? – спросил Годослав. – Тогда – говори… Хотя я за тобой по другому поводу посылал, как собирался и за князем-воеводой послать…

– Я у городских ворот отрока Власко встретил с дружинниками князя-воеводы. Мне рассказали. Они сюда едут… Нашли двух воев убитых… Их везут… А пленник пропал…

– Убиты? – Дражко встал. – Они опытные вои…

– Точно такие же стрелы… – Ставр кивнул на стол. – Отравлены. Яд сильный. Быстро умерли… Не успели сопротивление оказать, хотя мечи вытащить успели.

– Это уже превосходит все ожидания, и терпения здесь проявлять невозможно никакого, – сказал Годослав строго. Таким тоном сказал, чеканя, и отделяя слова друг от друга, каким обычно приказывал что-то нерадивым боярам-советникам. – Что можешь сообщить, Ставр?

– Пока я ничего не могу сообщить. Я даже не видел этого человека… Который стрелял в князя-воеводу…

– Мы с Власко решили, что он хозарин, – сказал Дражко.

– Хозарин? – с удивлением переспросил Годослав.

– Не думаю, – не согласился волхв. – Хозары носят луки похожие на наши. Только чуть-чуть послабее, потому что костяного прозора не имеют. И пользуются ими отменно[101]. Власко с хозарами дела не имел, потому и не знает… И с греками дела, практически, не имел. И потому не знает, что этот лук греческий. Я приставил к Власко своего человека – Сфирку, чтоб порасспросил, и сам поискал. Сфирка искать умеет лучше собаки…

Князь-воевода опустил усы вместе с головой, и задумался.

– Что голову повесил? – рисовано-бодро сказал Годослав. – Защитим мы тебя. Ты со своими усами – достояние нашего княжества, и рисковать тобой мы не можем себе позволить.

– Греческий лук… – Дражко расправил плечи, соображая, и не слишком напоминал испуганного покушением человека. – И отравленные стрелы… И убийство из засады… Всё это византийские манеры… Откровенно византийские, которые греки стараются притащить в Европу… Я вижу два варианта отношения византийцев ко мне. Всего лишь два варианта, из которых один может оказаться правильным, хотя не отрицаю возможности существования других…

– Ну-ну… Слушаем тебя! – поторопил двоюродного брата Годослав.

Ставр молча ждал продолжения, оперев обе ладони на посох, и держа его перед подбородком. При высоченном росте Ставра сам посох, доходящий длиной ему до подбородка, походил на молодое дерево.

– Только сегодня, выезжая из Дворца, я встретился на лестнице с князем Додоном. Мы с ним ни разу не разговаривали после его возвращения из Византии. И хотя близких отношений между нами никогда не было, мы ведь даже приятелями не числились, он сегодня почему-то очень набивался мне в друзья, и даже просил пригласить его в гости…

– Сегодня пригласить? – пожелал уточнить ситуацию Ставр.

– Да, он спросил, куда я еду, и попросил взять его с собой.

– Значит, Додон знал, куда ты едешь? – теперь уточнения попросил князь Годослав.

– Именно так. Додон разговаривал со слугой, когда я спускался. Потом я стоял на крыльце, дожидаясь, когда подадут лошадь, и разговаривал с Власко, а мимо нас прошёл слуга Додона. Тот самый, с которым князь разговаривал. Власко посмотрел на него, и попросил меня надеть панцирь. Так же, как тогда, когда меня хотели убить бояре.

– Он смотрел в воду? – поинтересовался Годослав, слепо веривший в способности Власко читать события по воде, поскольку все предсказания отрока, что касались лично Годослава, высказанные три года назад, сбылись.

– Нет… Власко не понравился взгляд слуги. Он сказал, что так смотрят на покойника.

– У Власко хорошая интуиция, – заметил Ставр. – Он многое чувствует. Но это не всегда сбывается. События развиваются по-своему, и не каждое из них приводит к тому, что можно почувствовать загодя. Хотя порой это спасает. Ты, я понимаю так, не одел панцирь?

– Я посчитал это лишним, – сознался Дражко. – Хотя следовало бы после первого раза положиться на слова отрока! И впредь его слушаться…

– Следовало бы… – согласился хмурый князь Годослав. – Но Додон… Додон… Неужели он способен на такое? Я знаю его стремление к власти, его постоянное желание плести интриги и клеветать на всех походя. Но… Подсылать убийцу… Да и с какой целью?..

– Князь Додон, хотя я никогда не испытывал к нему симпатии, как ты знаешь, княже, – сказал Ставр, – в этом случае, мне кажется, совершенно ни при чём. Можно смело искать другую причину покушения.

– Почему ты так решил?

– Потому что Додон хотел поехать с князем-воеводой Дражко. Стрелок, что покушался на князя-воеводу, стреляет очень плохо. Не сумел попасть ни в князя, ни в скачущего Власко. И вполне мог, при определённых обстоятельствах, попасть не в Дражко, а в Додона. Если бы его послал князь Додон, он наверняка бы знал, кого посылает, и не стал бы так рисковать своей горячо любимой персоной. Он не из таковых.

– Здесь тоже есть маленькое сомнение, – сказал Дражко. – Князь Додон никогда не числился среди моих друзей, как я уже сказал, и ему трудно было рассчитывать, что я вдруг приглашу его с собой. Его просьба – простая болтовня. И он наверняка знал, что мне не до него. Кроме того, если бы он был рядом в момент, когда меня убили бы, подозрение на него пало бы в последнюю очередь. Он бы даже проявил обязательную прыть, чтобы попытаться меня спасти.

– Это тоже верно, – согласился волхв. – Это похоже на греческое извращенное коварство, хотя я не думаю, что Додон настолько огречился. По крайней мере, чтобы так мыслить, надо обладать некоторой отвагой, которой у Додона нет. Он хотел бы быть таким, но не хватает характера.

– Помимо этого, – добавил Годослав, – есть ещё мнение Власко. Отрок почувствовал взгляд слуги… Я Власко верю…

– У слуги тоже могут быть какие-то внутренние состояния, – волхв Ставр, как всегда, хотел быть справедливым, и не желал никого обвинять до выяснения всех обстоятельств. – И он, сам того не замечая, почувствовал что-то связанное с князем-воеводой. Это мимолётное видение, и ничего больше. Человек, порой, сам не понимает, откуда пришло это, если в состоянии вообще осознать такое видение. Но его взгляд может сказать больше, чем сам человек знает…

– Это всё премудрости, слишком далёкие для меня и моего меча, – сказал Дражко. – Ещё что-то, Ставр, ты сказать можешь? Ты же всегда знаешь больше других, и видишь дальше нас, недалёких и прамолинейных военных.

Волхв усмехнулся.

– Могу сказать только одно. Человеку даны два уха и только один рот. Два уха для того, чтобы больше слышать, а рот только один, для того, чтобы меньше говорить. Я предпочитаю узнавать и слышать больше, с двух сторон, прежде, чем во всеуслышание сделать один вывод. Но, когда я узнал недостаточно, делать вывод я не вправе.

– Это верно, это по Прави… – согласился Годослав. – Но у тебя, брат Дражко, есть, кажется, ещё одно подозрение. Мы слушаем тебя…

Князь-воевода Дражко слегка замялся, посмотрел на Ставра, словно волхв мешал ему говорить, потом на Годослава, слегка покраснел и, чтобы это скрыть, сердито зашевелил усами.

– Рассказывай, что ж ты… – поторопил Годослав, и глянул за окно. – Нам чуть позже ещё один важный вопрос решить предстоит…

– Тут не мои подозрения, а не совсем понятные слова Власко… Уже совсем с другим связанные… Хотя слова по существу…

– И здесь Власко? – с удивлением спросил Ставр. – Когда он успел только оказаться везде! Мы ведь с ним совсем недавно расстались, и мне он ничего не сообщил, хотя он мой воспитанник, и должен мне говорить в первую очередь.

– Я брал его с собой в имение… Но лучше я начну издалека, чтобы было понятнее. В общем, дело обстоит так… Я уже кратко упомянул сегодня про этот случай… Там, в Баварии, я со своей дружиной с одной стороны, а эделинг Аббио с другой, исполняли, если можно так выразиться, роль охотничьих собак. Подгоняли Тассилона к нужному Карлу направлению движения, не вступая в бой, но постоянно припугивая его своими передвижениями, разрезая его пути снабжения армии. И в один из таких моментов нам попался аварский отряд с небольшим обозом. Отряд возглавлял какой-то знатный аварский вельможа, судя по его доспехам, и по поведению. Назвать имя он отказался, и я до сих пор остаюсь в неведении относительно того, с кем скрестил оружие. Мне, признаться, тогда было очень скучно, потому что сам я ни разу не принял участия ни в одном бою. Только посылал свой полк. И я, вместо того, чтобы просто уничтожить этих аваров, предложил рыцарю поединок с условием, что, при его победе, и он и его люди будут свободны, при моей победе все его люди становятся моими пленниками. Обоз тоже, естественно, будет принадлежать мне. Рыцарь согласился, хотя вёл себя не совсем по-рыцарски, был очень заносчив, и хвастался неумеренно…

– И что он говорил? – поинтересовался Ставр.

– Дикарь. Обещал что-то нехорошее сделать с моими усами, что меня, по понятным причинам, весьма даже задело. И я в запальчивости, выехав на поединок, просто срубил ему голову вместе со шлемом. И с его усами тоже. Когда шлем с глухим забралом с головы свалился, я увидел его усы, и понял, что встретился, скорее, не с заносчивостью, а с простой ревностью. Всё дело было в усах. Они, сказать по правде, моим только чуть-чуть уступали.

– И ты, брат, ждёшь неприятностей из-за этой истории? Разве ты в чём-то поступил против правил чести? – удивился Годослав.

– Нет, поединок проходил честный, и свои усы я с честью сохранил. Но после этого я приказал разоружить весь отряд сопровождения побеждённого рыцаря, воев, чтобы не застрять с пленными, велел гнать во все стороны и побыстрее, правда, не оставил им лошадей, а обоз, как и было оговорено, посчитал законной своей добычей. Всё в соответствии с правилами войны.

– Всё в соответствии с правилами воинской чести, – согласился князь. – Победитель получает все! Так в чём же, я никак не возьму в толк, дело?

И он опять посмотрел за окно, словно ждал кого-то. Это подогнало князя-воеводу, отметившего повторный взгляд Годослава.

– В обозе, в закрытой повозке, перевозили женщину. Рабыню, как я понял. Но рабыню, судя по всему, не простую. Она и танцует, и поёт, и развлекает господ. Тот рыцарь, что не уберёг свои усы, купил её, как она сказала, у какого-то другого вельможи, чтобы сделать своей наложницей. Рабыня авара, естественно, стала моей рабыней…

– Не вижу в этом ничего необычного… – сказал Ставр. – Мало ли кто держит рабынь-аварок…

– Она не аварка. Она, мне показалось – гречанка. По крайней мере, знает греческий язык. Я сам слышал, как она свободно общалась с греческим купцом. И, признаюсь, она за те два месяца, что прошло со времени поединка, стала очень мила моему сердцу. Жениться на рабыне-танцовщице я не могу… Но… Но я очень дорожу ею, несмотря на то, что ведёт она себя совсем не как рабыня, и пытается порой командовать мною, не говоря уже о моих людях…

– И что же? – снова поторопил Годослав.

– Я сегодня специально взял с собой Власко, чтобы он «в воду смотрел»… Хотел развлечь её, потому что она иногда тоскует по родине, и плачет… Но Гюльджи, только я рассказал ей про отрока, так взбеленилась, что я не знал, как выйти из её комнат… Не знаю, что на неё напало такое… А потом я принёс Власко её гребень, и он с ним смотрел в воду… И Гюльджи не увидел. Он увидел только змею… Большую чёрную змею с ядовитым золотым зубом.

– Ядовитый золотой зуб? – переспросил Ставр.

– Да. Кстати, Гюльджи носит на шее маленький золотой кинжальчик, по форме напоминающий ядовитый зуб змеи[102]. Вот. А потом Власко взял в руки этот вот лук, и тоже в воду смотрел… И сказал, что лук этот натягивают мысли чёрной змеи… Я понимаю, что всё это сильно путано, и я сам не могу ещё привести в порядок свои мысли. Но что-то в этом есть…

– Да, пожалуй… С этим стоит разобраться, – сказал Годослав. – Я верю Власко.

– Я лучше других знаю Власко, – добавил волхв Ставр, – потому что сам его воспитал и продолжаю воспитывать. У Власко бывают прямые видения, и видения иносказательные. В прямых сомневаться нельзя. В иносказательных тоже сомневаться не стоит, но из них следует делать правильные выводы. Не просто принимать их, как они есть, а продумать и понять. Кстати, Гюльджи – это совсем не греческое имя. Это, скорее, что-то хорезмийское, по крайней мере, тюркское… Но я хотел бы посмотреть, княже Дражко, на твою рабыню. Можно это сделать?

Дражко плечами пожал.

– Я думаю, что можно. Только стоит, пожалуй, попасть к ней тогда, когда она будет в настроении. В дурном состоянии она может просто закрыться в комнате, и отказаться встречаться с кем бы то ни было. И я бессилен заставить её.

– Я вижу, что мой брат влюблён, если боится попасть к женщине в покои, когда она капризничает, – улыбнулся Годослав.

– Может быть, и так… – согласился князь-воевода. – И, думаю, что слухи об этом уже ходят. По крайней мере, князь Додон сегодня намекнул мне, что знает, с кем я провожу время…

– А вот это уже странно, – сказал Ставр. – Обычно о слухах мне докладывают первому. Похоже на то, что князь Додон специально интересовался твоим, князь-воевода, времяпровождением. И не сегодня поинтересовался этим, а следил за тобой во время баварского похода. Зачем ему это было нужно? Этим тоже стоит поинтересоваться.

– Я могу прямо спросить у него, – Дражко воинственно задрал усы. – И в состоянии добиться у этого скользкого византийского ужа вразумительного ответа на его змеиные интриги.

– Нет, подожди, княже… – попросил волхв. – Лучше будет, если я буду узнавать всё, что нам знать необходимо. У меня это получается ловчее, и не привлечёт ненужного внимания. Перенесём решение всех вопросов на будущее, когда знать будем больше. А пока тебе следует усиленно беспокоиться о своей безопасности. Подождём.

– О безопасности заботиться необходимо, и ты, брат, чаще слушайся Власко. Но мы вовремя успели закончить собственный разговор, – Годослав в третий раз повернулся к окну, из-за которого отчётливо раздавался стук многих конских копыт, – потому что подоспело время разговора государственного. У нас гость… С поручением от короля франков Карла Каролинга его майордом дю Ратье. Умный человек, с которым стоит быть осторожным, но которым можно при желании и управлять, если знать, по какому пути направить его мысли. Кстати, это уже второй гость сегодня. Первый прибыл от князя Бравлина. Он и предупредил меня о приезде дю Ратье и даже о цели этого приезда. Мы будем готовы к разговору…

– И какова же эта цель?

– Карл, похоже, не откладывая дела в долгий ящик, решил покончить с Бравлином до наступления настоящей зимы. Кто-то уверил Карла, что, покончив с Бравлином, он подорвет возможности Готфрида к высадке на континент, и обеспечит себе спокойные тылы перед аварским походом. Это, якобы, и в наших интересах. Каролинг, похоже, воодушевился нашим примером, и перестал брезговать зимними кампаниями, хотя настоящей местной зимы он еще и не видел, а со снегом встречался только в италийских горах.

– Так вот почему Карл не захотел в эту зиму возвращаться в Аахен! Значит, он давно уже держал в голове зимний поход. Но при чём здесь мы? – памятуя недавний разговор с Годославом, спросил князь-воевода. – Карл не собирался, насколько я помню разговоры, задействовать наши дружины против дружественного нам княжества вагров. Он понимает, что здесь мы не лучшие союзники.

– Мы причём? – Годослав горько усмехнулся. – Я думаю, что Карл решил всё-таки попросить у нас полк стрельцов, о котором пока ещё только мечтает сам князь-воевода Дражко… Это, обратите внимание, блюдо с того же стола, на котором готовился наш с Карлом договор о вассальной зависимости. Там было очень мягко сказано о многом, что теперь воспринимается франками в категоричной форме. Но с этим конкретным случаем пока ещё можно обращаться так, как нам хочется. По крайней мере, мне кажется, что мы сумеем…

– И что мы сейчас можем сделать?.. – теперь уже задал вопрос волхв.

– Благодаря предупреждению Бравлина, мы теперь вооружены. Я успел подготовиться… Но… Они уже идут. Узнаете по ходу дела. Сложности никакой. Вы всё сами поймёте, и подыграете мне там, где потребуется…

Глава одиннадцатая

Дружина словен пересекла поле больше, чем наполовину, и, повинуясь круговому знаку руки Гостомысла, развернулась вширь вдвое, оставив усиленным чуть выставленный вперед центр, и замерла, похожая издали на большой и тяжёлый металлический кулак, подготовленный для удара. Но такой удар часто готовится для нанесения его навстречу врагу.

– Хороший глаз у Русалко, – за глаза похвалил старый сотник дружины Бобрыня молодого сотника стрельцов. – Я так ведь никого пока и не вижу…

– Брат Вадимир очень нахваливал Русалко… – согласился Гостомысл. – Не зря, похоже… Так, где же эти ляхи с пруссами?

– Там промеж дерев кто-то мелькает… – показал Войномир. – От конных ляхов гонец к пешим пруссам. Как только доскачет – думаю, выступят…

– Вижу… Скачет кто-то… – согласился Бобрыня. – Быстрее бы доскакал, а то руки чешутся.

Напряжение ожидания нарастало. Так всегда случается, когда ждёшь противника, и ещё не видишь его. Когда увидишь, когда руку для удара поднимаешь, тогда становится спокойнее и проще. Нервное напряжение проходит, и уже знаешь, что тебе следует делать.

Но увидеть пришлось уже вскоре. Косматые и бородатые люди, одетые в звериные шкуры мехом наружу, сильно похожие на леших из бабкиных сказок на ночь, вдруг высыпали из чащи, закричали что-то дикими голосами, пугая далеко ещё отстоящего противника, застучали оружием, и только после этого ринулись бегом навстречу словенам, не соблюдая даже видимости строя. Пруссы, должно быть, ожидали, что противник, увидев их количество – не более семи десятков бойцов – сам ринется в атаку, в естественном желании смять.

– Ждать надо… – сказал Войномир, видя, что Гостомысл нервно перебирает в руке повод, и окрест оглядывается, словно проверяя готовность своей дружины.

– Ждём, – согласился княжич. – Пусть задохнутся.

Но пруссы, повинуясь какой-то команде, внезапно остановились, не преодолев и половины пути. Теперь пауза надолго не затянулась, но замыслы стали понятны. С этого места они могли бы успеть до чащи добраться как раз, когда их настигли бы словенские конники. Но те не двинулись с места, введя пруссов в непонимание. Но уже через короткое время сразу с двух сторон из лесной чащи выскочили конные ляхи, стремясь обхватить дружинную сотню с двух сторон. Гостомысл, как и Войномир, как и Бобрыня, как и все ратники молча ждали, когда вступят в дело стрельцы Русалко. А стрельцы дали возможность ляхам оторваться от леса, и только после этого начали обстрел. Первые же стрелы оставили без всадников многих коней в последних рядах и с той, и с другой стороны. Но тут и пруссы снова в атаку ринулись. И из леса им вдогонку побежало несколько десятков таких же бойцов в звериных шкурах, и вооруженных так же разнообразно, и при этом одинаково плохо.

Гостомысл ждал недолго. Стрела летит быстрее, чем скачет конь. Ляхи опомнились, когда от каждой полусотни осталось по два десятка, и свернули в сторону, чтобы соединиться с пруссами, которые замедлили свой бег не только потому, что устали, но и потому, что уже поняли свою роковую ошибку. Покинув лес, они остались без защиты.

– Вот теперь – пора! – решил Гостомысл, и вытащил меч.

– Пора! – согласился и Войномир.

Атака была скорой и мощной. Как конь не может сравниться в скорости со стрелой, так и человек не может сравниться с конём. Еще и не вступив в сечу, пруссы повернули к лесу, ища там спасения. Обгоняя их, туда же ринулись остатки конного полка ляхов. Но стрелы вышедших из леска и приблизившихся стрельцов и до тех, и до других легко доставали. Обстрел прекратился только тогда, когда словенская дружина нагнала беглецов, и врубилась в их бегущие ряды…

Княжич Гостомысл заметил, с каким азартом бьёт мечами с обеих рук князь Войномир. Каждый удар чёток, с короткой оттяжкой, не позволяющей провалиться в случае промаха. При этом удар с левой руки не отличался от удара с правой, разве что, был едва заметно менее тяжелым, зато более быстрым. Таким рубакой любоваться можно, но любоваться долго не пришлось. Стрела ударила Гостомысла со спины, пробила кольчугу на плече, но была она пущена под слишком острым углом, и только порвала поверхность мышцы, не углубившись в тело. Оказавшийся рядом вой вытащил стрелу из спины остановившегося княжича, и хотел подложить под кольчугу кусок вываренной бересты[103], но Гостомысл отмахнулся – рана лёгкая, это потом.

Войномир, находясь в пяти скачках своего коня, тоже заметил происшествие, и сразу оказался рядом. Поднял стрелу, брошенную воем, рассмотрел внимательно. Князья и несколько воев отстали от основной массы атакующих.

– Что? – спросил Гостомысл, заметив напряжённый взгляд князя Войномира.

– А стрела-то словенская…

Гостомысл сам глянул. Стрела, в самом деле, была похожа на словенскую.

– В кого-то другого метили. Меня царапнули. – отмахнулся княжич. – Это, порой, случается…

Войномир пожал плечами, и прицепил стрелу к ремню на задней луке своего седла.

– Будет память, на случай…

* * *

Гостомысл не стал тратить время на преследование тех, кто сумел добежать до леса, и укрыться в непролазных зарослях. Со страха, ища спасения для своей жизни, некоторые порой забирались в такие места, что без посторонней помощи и выбраться не могли. О подобных случаях княжич слышал много раз, и знал, что преследование в густолесье можно считать только бесцельной потерей времени. А его терять совсем не хотелось.

Едва стрельцы Русалко, заслужившие похвалу Гостомысла, соединились с дружинниками, едва княжичу залили мёдом и заложили берестой рану, как отряд двинулся в дорогу. Нескольких раненых пленных княжич приказал отпустить, и руководствовался он при этом вовсе не гуманными соображениями, которые совершенно не были в цене в те времена.

– Может, развесить их для просушки, а то сильно мокрые… – предложил всё же сотник Бобрыня. – Откуда их столько вообще набралось? Как специально готовились. Ждали будто. Эй, ты…

Бобрыня, не вынимая ноги из стремени, дал пинка одному из пруссов. Тот голову поднял без страха, даже со злобной усмешкой в глазах.

– Откуда вас так много?

– Собрали…

– Зачем?

– Вас не пустить…

– Кто собрал?

– Князь собрал и послал…

– А князь откуда про нас знал?

– Гонец прискакал… Золотом заплатил, чтоб не пустили…

– А где ваш князь?

– Дома сидит. В крепостице…

– Может, с князем поговорим? – спросил Бобрыня княжича, и опять тронул свой меч, показывая, что язык для разговора у него к поясу подвешен.

– Некогда! – решил Гостомысл. – Батюшка ждёт…

– А этих… Может, всё ж повесим?

– Отпустить… – сказал Гостомысл категорично, и не стал объяснять, почему так решил.

В действительности, он просто хотел пустить в здешних землях весть о том, что его и его людей лучше не трогать – дружина не велика, но без ущерба для себя за короткое время может разбить равного по численности противника. Если и нападать на таких, то большими силами. А большие силы собирать зимой долго… Эта весть могла сослужить добрую службу во время скорого, как Гостомысл надеялся, возвращения домой. И, тем более, стоит торопиться добраться до Годослава, если кто-то старается не допустить словен туда. Только знать бы, кто старается? Выведать бы, кому это так выгодно? Конечно же, варягам-русам. Их хотели не пустить, а Войномира хотели отбить… Всё просто… Только сам Войномир не понял сразу этого, и потому так мешал собственному освобождению? Что-то здесь не вяжется, да и сам поступок не в нравах варягов, которые предпочитают сами мечом работать, а не других нанимать. Но сейчас, на ходу, разрешить этот вопрос сложно, если возможно вообще. Дадут боги время, правда сама выплывет наружу. Однако, Гостомысл все же строго спросил Войномира, у которого мечи отбирать не велел:

– Не твои ли люди пруссам платили, чтобы нас остановить?

– Нет, – твердо и коротко сказал Войномир, и было в этом коротком слове так много сказано, что Гостомысл сразу поверил.

– Хорошо, коли так.

– У варягов считается позором нанимать кого-то на войну, если сам можешь держать меч. Чаще так случается, что варягов нанимают.

И в этом была правда, которую княжич хорошо знал. Варягов постоянно нанимали для охраны обозов торговых людей и их сородичи русы, и словене, и даже норвеги со свеями, проплывающие летом мимо до порогов.

– Вперёд! – скомандовал княжич, не вдаваясь в дальнейший разговор, потому что на него короткое слово Войномира произвело впечатление. Князь не был обманщиком.

Таким образом, подгоняя коней, к закату солнца словене оказались уже в земле поморян, и могли чувствовать себя относительно спокойно. Княжество бодричей оказалось уже достаточно близко, и не просматривалось, казалось, причин, чтобы до Годослава не добраться.

Единственная неприятность, к ночи у княжича стало сильно саднить рану. Такая лёгкая, не должно вроде бы… А саднит вот, продёргивает через всю спину, и, несмотря на накопившуюся усталость, спать мешает…

* * *

Между тем, пока наследник княжеского стола ильменских словен стремился приблизиться к границам страны бодричей с самой большой, насколько это казалось возможным, скоростью, в самом городе Славене, который совсем недавно покинул Гостомысл, и в окрестностях Ильмень-моря, разделяющего не слишком дружелюбно друг к другу относящиеся Славен и Русу, события неожиданно для всех начали принимать новый и весьма серьёзный оборот. Те две сотни варягов-русов из Бьярмии, что прибыли под стены Русы, как предположил Вадимир, за помощью, чтобы догнать и захватить отряд Гостомысла, помощи вовсе не просили. Они прибыли в Русу, только чтобы сообщить о пленении словенами любимца варягов-русов молодого князя Войномира, и отправки его из крепости Карелы в стольный соседний Славен. Варягами командовал опытный воевода Славер, недавний опекун и наставник князя Войномира, заложивший своими стараниями в него качества настоящего доброго воя и полководца. Ни сам воевода, ни другие бьярминские варяги-русы предположить не могли, что Войномира отправили куда-то дальше.

В Русе в то время правил старый князь Здравень сын Здравеня, когда-то наладивший добрососедские отношения ещё с Владимиром Старым[104], отцом Буривоя, так, что два города вели совместную торговлю, и отправляли в дали дальние общие богатые обозы, попеременно выставляя с обозами стражу. Но с Буривоем отношения у старого князя не ладились, да он и не стремился их наладить, потому что видел и чувствовал необузданный нрав словенского князя, и понимал отлично, что с таким договариваться всегда трудно. Особенно, когда Буривоя стали поддерживать посадские советники Славена, считающие, что Руса мешает их процветанию. Здравень, надо сказать, при этом не слишком жаловал и родственных варягов-русов из Бьярмии, всегда таких беспокойных, и доставляющий излишек хлопот городу, имеющему, как князю обычно казалось, склонность только лишь к промышленной добыче и к торговле. И Здравеню, уже давно уставшему от забот, в последние годы правления хотелось именно спокойствия и тишины. И он ошибочно считал, что того же мнения поддерживается и посадский совет, составленный из представителей самых разных слоёв городского общества. Однако князь определённо недооценил любовь своих подданных к сильной молодой руке, и к перспективам, которые открывались перед торговцами и промышленниками с завоеванием новых земель.

Руса извечно славилась, как город солеваров. Она и закладывалась там, где можно было вываривать из естественных источников этот всем необходимый продукт. Соль, товар редкий и ценный, отправлялась и в глубинные полуденные земли, и в страны закатные, и в страны полуночные, и продавалась порой чуть не на вес золота. Только в Бьярмии были собственные соляные разработки, но не такие, как в Русе. В Бьярмии соль была каменная, и легко вырубалась топором, а потом перемалывалась на крупной меленке. Такая добыча была намного более дешевой. Тем Бьярмия и приманивала варягов, обещая новые доходы. Город давно стал золотым дном, где большинству русов жилось совсем не плохо. Но соляных источников, бьющих прямо из-под земли, для более широкого развёртывания, для размаха, которого многим зажиточным горожанам хотелось, не хватало, да и не все имели к этим источникам доступ – эти-то и пополняли ряды варягов-русов в Бьярмии. Однако и городская прибыль от продажи соли быстро уходила в оборот, и включалась в другую торговлю, принося местным боярам, тоже не чурающимся таровитого дела, сообразительным купцам и промышленникам новые прибыли. Город богател год от года, и деловым людям, как всегда бывает, хотелось вкладывать деньги в новые предприятия. Богатство требовало себе подпитки в виде нового богатства – так бывает всегда. Развёртывание дела вширь вроде бы красиво обещала Бьярмия. Но за Бьярмию всё ещё продолжалась многолетняя война. И непонятно было, кому богатая страна достанется.

Таким образом, среди деловой части населения Русы, а таковых было большинство, войны варягов-русов с соседями-словенами, вопреки мнению князя Здравеня, пользовались не только молчаливой поддержкой, но и негласной финансовой подпиткой, обещающей скорую отдачу. И популярность князя Войномира, своими успехами в этой войне показавшему горизонт надежд, оказалась такой большой, что в городе, с распространением вестей о пленении молодого князя и талантливого полководца, быстро началось брожение умов. Имя Войномира повторялось на каждой торговой площади, в каждой лавке, на каждом углу. Начал потихоньку закипать и посадский совет, чуткий к общественному мнению. Первыми голос горожан, как всегда бывает, услышали советники князя, и только потом донесли до него самого. Уже в качестве готового и принятого решения, утверждённого посадским советом. Осталось только Здравеню согласие дать.

– И где сейчас пропадает этот избиватель ведмедей Буривой? – поинтересовался рыхлый телом, да и духом князь Здравень, недовольный тем, что ему предлагают начать серьезные переговоры, с обязательными угрозами, следовательно, нарушить такой нерушимый и спокойный порядок, заведённый в княжеском тереме.

– Точно никто не знает. Но, по слухам, он раненый лежит в крепости Карела. Прячется, боится, что его найдут, а дружины у него мало…

– И что, мне туда, к нему ехать?.. Искать? Там он или не там… Где это? – чуть не в ужасе воскликнул Здравень.

– Нет, княже… Буривой нам пока не нужен. Войномира в Славене держат. Надо туда послов отправить… К посадскому совету… Но самому тебе, батюшка наш, не к лицу ехать, да и не по годам… Помоложе кого найдём…

Такими словами старого князя легко утешили. Если ему никуда ехать не надо было, он согласие на переговоры дал, и приказал подготовить послов, и послать их через Ильмень-море на десятке саней с серебряными бубенцами, чтоб солидно и прилично было, как богатому и сильному городу и полагается.

– И пусть договариваются… Только… Где ж денег на выкуп взять?..

Вопрос пока остался без ответа. Последовало, как вариант, продолжение первого предложения.

– Надо так договариваться. По братски. А вот ежели не договоримся, княже, тогда…

– Что тогда?

– Тогда вот и надо будет Буривоя искать, брать крепость штурмом, Буривоя захватывать, и менять на Войномира…

Лишняя суета и хлопоты Здравеню не нравились.

– Договаривайтесь… Денег на выкуп у городской казны, небось, хватит… Да и народ попросить не зазорно, подсобит чай, если так этого молодчика-рубаку любит.

Послы выехали на следующее же утро. Они уже были готовы. И поехали те, кто хорошие торговые и родственные связи со словенами имеет. Хотели напрямую в посадский совет обратиться. Не получилось. Княжич Вадимир русов туда просто не допустил, но к себе пригласил. Сам послов выслушал, ходя и в присутствии посадника боярина Лебедяна, но пообещал твёрдо:

– Я подумаю, как с Войномиром поступить… Через неделю приезжайте…

– Нельзя неделю ждать, княже… – настаивали послы. – Нас в городе не поймут, скажут, продались словенам… Пошлют тогда уже дружину оружную… А кому это надо? Нам, кто в мире и честности торговлю ведет, разор один. И Славену тоже…

– Я бы, говоря честно, отпустил вашего Войномира без выкупа. Но не я его захватил, а батюшка мой. Пошлю к нему гонца. Как батюшка решит, так и будет. Неделю подождите… Войномир за неделю не расклеится… – Вадимир остался непреклонен, и показал это даже голосом – уважительным, без грубости, свойственной Буривою, но предельно твёрдым, даже неожиданно твердым для многих, кто считал, что Вадимира хорошо знает.

Вадимир, конечно же, не мог прямо сказать послам соседнего города, что князя Войномира в Славене нет. Это значило бы сразу же отправить за старшим братом сильную погоню, которую сам Вадимир со своими небольшими воинскими силами задержать полностью не сможет. В одном месте задержит, другие пойдут другим путём. Да и вообще дружина княжича способна только стены сохранить до подхода главных сил, занятых при Буривое во множестве крепостей и крепостиц, а на большее рассчитывать не приходится. Не собирать же ополчение, как делается в случае набегов соседей с полуночной стороны, урман или свеев.

Послы отбыли ни с чем, хотя в Славене остались и отобедать. Как не остаться, когда приглашают товарищи по купеческому сообществу или родственники… Но, странное дело, в разговорах выяснилось, что никто из именитых горожан слыхом не слыхивал, что Войномир содержится в плену у Вадимира…

Послы увидели здесь какую-то хитрость. Но разгадать её сразу не смогли…

Разгадать помогли бьярминские варяги-русы, когда вместе обсуждали положение после возвращения посольства, и после ожидаемого согласия князя Здравеня подождать неделю. Вадимир хорошо знал характер Здравеня, и догадывался, что тот сам будет оттягивать решение вопроса до последнего момента, надеясь, что всё разрешится само собой без его в этом участия.

– А почему именно Вадимир вас принимал? Почему только Вадимир? В Славен вместе с Войномиром Гостомысл вернулся… – внезапно спросил вислоусый воевода Славер. – По рангу вас Гостомысл принимать должен был!

– Гостомысл? – послы переглянулись, но не знали, что ответить. – Не было там Гостомысла… В городе сейчас Вадимир правит…

– Гостомысл туда отправился. Мы его в дороге чуть не захватили. В крепостице заперли, но Вадимир его встретил с дружиной, и нас отогнал. Дома Гостомысл должен быть. И, как старший сын, как наследник, он должен был вас принимать…

Послы опять переглянулись в недоумении.

– Может, болен?.. Но это – нам бы сказали… Это для них причина, чтоб время долее оттянуть… Удобная причина… А нас только Вадимир принял… И посадник при нём сидел…

– Узнать надо!.. Где Гостомысл?

Дело уже к вечеру клонилось. Пока в дороге обернёшься, в Славене уже все ворота позакрывают. Потому и отложили до утра. А утром, ещё не рассвело, сразу несколько саней, одни за другими с малым перерывом, с виду неприметные, без серебряных бубенчиков, но с товаром, отправились в Славен. Разведчики знали, что им следует выпытывать, и в дороге думали, как бы половчее да похитрее вопросы задавать, чтоб свой интерес не выдать. Но оказалось, что спрашивать ничего и не надо. В городе много говорили о том, что Гостомысл привёз в Славен молодую жену Прилюду, а сам опять отправился с посольством к Годославу. Сам он Годослава дважды выручал, ходил к нему с сильной дружиной в трудные времена. Теперь подошла очередь князю бодричей помочь Буривою, и прислать свою дружину.

Это было для русов новостью. Разведчики погнали сани назад, не распродав товар. Спешили доложить весть, которая могла быть тревожной. Но посадские головы сильно не расстроились. Они не думали, что Годослав даст Гостомыслу свою дружину, чтобы бодричи воевали против родственников. У Годослава тоже боярский совет есть. Совет не одобрит такое. Да и сам Годослав понимает, как мало ему проку от таких действий. Позвали для совета бьярмских варягов. Те новости не удивились. Воевода Славер опять своё предположение высказал:

– Если никто в Славене не знает, что князь Войномир в городе, похоже, в городе его нет… Но где же он тогда? Есть ли смысл Гостомыслу отвозить Войномира к Годославу? Что это даст ему? Зачем так далеко пленника отправлять?

– Гостомысл числится в друзьях Годослава. Они могли раньше договориться?

– О чём? Гостомысл в последний раз у бодричей был четыре года назад… Тогда наша война только начиналась, и Буривой отнимал у нас крепость за крепостью… О Войномире Годослав тогда ещё и не слышал, а если и слышал, то только как о сыне своей старшей сестры.

– Тогда Гостомысл, выходит, не взял князя с собой?..

– Но в Славене Войномира нет!

– Тогда он взял его с собой?..

– Зачем? – не унимался Славер.

Наконец, кто-то из мудрых посадских советников подсказал мысль, которая, кажется, удовлетворила всех: По крайней мере, она была единственной правдоподобной.

– Может быть, он взял его, чтобы не дать Войномиру победить Буривоя до того, как сумеет о чём-то договориться с Годославом?

– О чём он может договориться с Годославом?

– Годослав может выступить посредником для установления мира… И мир будет устанавливать с князем Войномиром. Но с посадским советом, не с князем Здравенем, а с Войномиром.

Славер задумался.

– Если Войномир согласится установить мир со словенами, князь Астарата не будет против.

– Столько крови пролито, столько денег на эту войну потрачено, и всё напрасно? – впервые высказался молчавший до этого посадник Русы боярин Ворошила. Мудрый посадник. Десять раз подумает, один раз скажет. – Нужен нам этот мир?

– Он нужен словенам, а не нам. Нам Бьярмия нужна, а они её удержать не в состоянии…

– И что делать?

– Нужно победить словен до того, как вернётся Гостомысл! – высказал общее мнение посадских советников воевода Славер. – Нужно торопиться… Даст нам Руса свою дружину?

Совет промолчал, зная, как трудно будет уговорить князя Здравеня.

– Даст! – категорично сказал посадник Ворошила, который давно уже решил для себя вопрос о том, какие отношения следует в такой обстановке поддерживать со Славеном. Бывали времена, когда с соседями говорили иначе – за дружеским столом, бывали времена, когда полки сталкивались. Время всему – своё…

– А что князь Здравень скажет?

– Князь Здравень будет спать, как спит уже давно, спокойно и безмятежно… Для этого необходимо только одно – не проводить дружину под его окнами, чтоб звоном оружия не разбудить…

– Зовите городского воеводу! – Славер встал, показывая этим, что он хочет здесь командовать, хотя с ним пришло пока только две сотни дружинников.

Славера слишком хорошо знали, чтобы ему не доверять. Тем не менее, посадские советники переглянулись с вопросом в глазах. Ну, отвоюет этот воевода, и уедет к себе в Бьярмию. А Русе-то ещё жить рядом со Славеном. Как жить?.. Какие отношения поддерживать?..

Только один Ворошила выглядел решительно, и смотрел упрямо. Он слишком много денег вложил в освоение Бьярмии, чтобы молча и безропотно что-то там потерять…

Глава двенадцатая

Дверь распахнулась широко, и вошёл глашатный Сташко. Стукнул, как и полагается ему по должности, посохом в пол.

– Княже, прибыли послы от короля франков Карла Каролинга. Прикажешь собрать бояр и встретить послов в парадной горнице? – Сташко говорил не громко, совсем не так, как привык вещать в официальной обстановке.

Но Годослав, как и Дражко со Ставром, прекрасно слышал стук многих каблуков по коридору, и догадался, что Сташко уже пришёл не один.

– Это официальное посольство? – спросил Годослав, прекрасно разыгрывая голосом своё удивление.

– Нет, княже. Личный посланец короля шевалье дю Ратье желал бы поговорить без постороннего присутствия и в обстановке, далёкой от торжественности. Более того, он желает, как и его король Карл, чтобы миссия, с которой дю Ратье к нам прибыл, не разглашалась. Но решать, княже, тебе… Бояр собрать не долго. А они всегда обижаются, когда дела решаются помимо них, и без совета советников.

– Пусть обижаются. Ты зови посла сюда. Здесь нет посторонних. Я помню дю Ратье. Он всегда был уважительно настроен к бодричам, и мы к нему относимся точно так же…

Сташко поклонился, принимая княжескую волю, торжественным жестом распахнул вторую створку двери шире, и ещё раз стукнул посохом в пол.

– Шевалье дю Ратье! – теперь уже глашатный показал, что возраст не отнял у него голос.

Дю Ратье вошёл, стуча высокими каблуками по дощатому полу, жестом руки за спину попросил сопровождающего подождать за дверью, и уважительно поклонился сначала Годославу, потом стоящим чуть в стороне Дражко и Ставру. Майордом Карла прекрасно знал Дражко, а Ставра несколько раз видел, и тоже знал, кто это такой. И с самим Годославом был не менее хорошо знаком. Сам ростом с королевского дядюшку Бернара, дю Ратье не отличился в боях, и не имел воинской славы. И, чтобы как-то поднять себя и свое самоуважение, всегда носил сапоги на высоких каблуках, как греческие актеры носили котурны[105].

– Ты свободен… – Годослав отослал Сташко, и широким, но уважительным жестом пригласил посланца франков пройти в горницу.

– Вот удачный случай, достойный удивления! – сказал Годослав, протягивая шевалье руку для рукопожатия, как старому доброму знакомому. Это, конечно, было нарушением всякого этикета, но сразу сделало посла более радушным, поскольку такая честь послам обычно не оказывается. Годослав знал, что делал, демонстрируя радушие. – Не успеешь подумать, как оказия приходит сама собой…

– Я рад от своего лица и от лица своего сюзерена приветствовать принца[106] бодричей Годослава, и к радости своей удовлетвориться его добрым здравием и благополучием его дома. Хотя я и не понимаю, принц, о каком удачном случае, и о какой оказии вы говорите… – дю Ратье улыбался добродушно и открыто, как и положено улыбаться опытному дипломату. Он включился в игру приветливого уважения, хотя прекрасно понимал, что это только игра, и от князя бодричей его отдаляет громадная дистанция.

– Случай предельно прост, – сказал Годослав, шагнул к столу, и вытащил из целой стопки исписанных листов бумаги запечатанное княжеской печатью письмо.

– Я написал королю о своих проблемах, и искал нарочного, чтобы отправить письмо с наибольшей скоростью так, чтобы оно попало не в руки секретарей, где может надолго задержаться, а сразу к его величеству. Проблемы, признаюсь, серьёзные, и мне будет сложно разрешить их без поддержки моего царственного сюзерена.

– У вас что-то произошло? – обеспокоенно спросил дю Ратье. При этом было заметно, что беспокойство его совсем не наиграно.

– Ещё не произошло, но готово произойти, – посетовал Годослав. – Проклятые северные соседи никак не хотят успокоиться нашим мирным сосуществованием. Им не нравится не только то, как мы живём… Им вообще, похоже, не нравится, что мы живём…

– Датское королевство зашевелилось? – переспросил дю Ратье.

– Если бы просто зашевелилось… – вступил в разговор Дражко, уже сообразивший, к чему ведёт разговор Годослав. – Там, дорогой мой дю Ратье, заново родился не кто-то-нибудь, а сам герцог Трафальбрасс…

– То есть, как?.. – не понял посол франков, думающий, что Дражко неправильно выразил свою мысль на франкском языке, на котором все они разговаривали. – У них появился кто-то новый, равный Сигурду?

– Нет, слава Свентовиту. Просто, сам герцог снова вошёл в милость у конунга Готфрида. И, чтобы эта милость не оказалась случайным проходящим явлением, он старается укрепить свои позиции за счёт нашего княжества. То есть, готовит большую войну сразу в нескольких направлениях. Вы же знакомы с нашим главным разведчиком… – князь-воевода показал глазами на волхва Ставра. Майордом поклонился разведчику ещё раз. – Он только что вернулся с датской границы, и принес нам кучу неприятных известий. И я, прибыв только сегодня со своим полком из королевской армии, из седла попадаю в седло, чтобы отправиться в полуночную сторону…

– Это, в самом деле, неприятная новость… – задумчиво сказал дю Ратье. – И что Сигурд решил предпринять?

– Он готовит большую сухопутную армию, причём, растягивает её по всей протяжённости границы, чтобы одновременно растянуть и наши силы, и воспользоваться своим преимуществом в численности, – объяснил Годослав. – Кроме того, в ближних к материку датских фьордах концентрируются суда викингов, чтобы высадиться на острове Руян и захватить Аркону. Самое неприятное в том, что мы никак не ждали от данов зимней кампании. Впечатление такое, что Сигурд, в силу вспыльчивости своего характера, вдруг вспомнил собственное унижение на турнире три с половиной года назад, и воспылал жаждой мести. А если Сигурду что-то взбредёт в голову, он стремится воплотить это в жизнь немедленно. Вы же помните его норов…

Дю Ратье ненадолго задумался.

– Я думаю, что смогу вам объяснить причину такой спешки Готфрида. И дело здесь вовсе не в мстительности герцога Трафальбрасса…

– Тогда в чём же дело?

– Дело в том, что Готфрид действует так по просьбе своего союзника князя Бравлина Второго, против которого наш король решил провести зимнюю кампанию. Именно по этому поводу я и прибыл к вам. Мой государь Карл хотел бы, во исполнение договора о частичной вассальной зависимости, затребовать от вас для участия в кампании пятитысячное войско. Причём войско это должно хотя бы наполовину состоять из лучников, чтобы они могли достойно противостоять лучникам князя Бравлина, которые всегда доставляли нам множество хлопот. Прошу прощения, мы зовём привычно лучниками тех, кого вы зовёте стрельцами… Должно быть, это намерение его королевского величества стало известно Бравлину, и тот, как обычно, обратился за помощью к Готфриду Датскому, чтобы Готфрид своими действиями сковал ваши полки.

– Да… Это возможный вариант, – согласился Дражко.

– Да-да, это похоже на правду, – задумчиво подтвердил и Годослав.

– Это и есть правда, – вывел резюме шевалье дю Ратье. – И ваше положение, как я вижу, настолько серьёзно, что вы…

– Что мы не только не в состоянии послать его величеству пять тысяч дружинников, – сказал Годослав. – Но я сам написал письмо с просьбой оказать мне помощь хотя бы десятитысячным полком. Теперь, вижу, моё письмо было написано напрасно. А жаль. Мне так трудно даётся ваш письменный язык, но я очень старался допустить меньше ошибок.

Князь небрежно бросил письмо на стол в другие бумаги, и улыбнулся настолько горько, что дю Ратье не мог не посочувствовать ему хотя бы виноватым взглядом.

– А самим вам выстоять возможно? Хотя бы несколько месяцев. До весны.

– Мы выстаиваем уже не одно столетию, друг мой… – сказал Дражко. – Постараемся не посрамить память предков и сейчас.

– Я доложу его величеству ваше положение дел, хотя не берусь обещать, что он сумеет помочь вам. Дело в том, что наш король, да продлит Господь его годы, затеял одновременно ещё одно дело, которое тоже отнимает значительные силы, задействованные в охране глубокого тыла…

– Неужели вам предстоит ещё одна война? – с лёгким удивлением спросил доселе молчавший Ставр. – Надо сказать, что нынешний год отмечен уже завоеванием Баварии. Прибавить к этому возможность завоевания княжества вагров, да и ещё что-то…

– Скорее, это не война, а попытка избежать возможной войны у себя в тылу, всегда небезопасном вот уже на протяжении почти тридцати лет[107]… Короче говоря, Карл решил переселить из Саксонии десять тысяч наиболее ненадёжных сакских семей[108]. Он даёт им земли в глубине франкских и италийских территорий, а на их место переселяет десять тысяч франкских семей… Мера не популярная, но – вынужденная… Однако я не смею долее отнимать у вас время. И скоро поспешу в обратную дорогу, только повидавшись с аббатом Феофаном, к которому имею от короля дополнительное поручение.

– Вы очень спешите… – сказал Годослав. – Могли бы и отдохнуть после длительного сырого пути… Погода нас нынче не балует…

– Прошу прощения, принц, я на службе. Отдыхать буду только тогда, когда доложу своему королю положение вещей… – дю Ратье поклонился, и сделал, пятясь, несколько шагов к двери. – Впрочем, до вечера я, скорее всего, задержусь в доме у аббата Феофана. Если у вас будут новости, достойные внимания короля, можете переслать их прямо туда…

Годослав проводил его почти до выхода, и на прощание опять пожал руку.

Едва в коридоре стихли шаги, как Дражко довольно потёр руки.

– Чему радуешься, брат? – спросил Годослав.

– Похоже, у меня будет стрельцовский полк!

– С чего это? – не понял князь.

– Собирай бояр… Зря, что ли, они с разбегу покрестились почти поголовно! Я стрясу с них стрельцов, и ослаблю их дружины, что нам тоже немаловажно. Собирай, княже, бояр… Пошли Сташко…

– Кажется, я понимаю твою мысль. Наверное, она правильная. Соберём. Но сначала мы поговорим ещё с одним человеком…

* * *

– Сташко, позови Веслава, – распорядился Годослав. – И пошли вестовых за боярами. Я хочу с ними посоветоваться. То есть… Мы с соправителем князем-воеводой Дражко хотим посоветоваться с боярами. Именно так и скажи. Мы с Дражко. С соправителем князем Дражко. Именно – с соправителем. И пусть приходят с готовыми данными. Кто сколько людей может выставить, в случае, если Сигурд перейдёт нашу границу. Пусть пересчитают дружины…

Глашатный молча поклонился, и отправился выполнять команду.

– Сам Веслав приехал? – спросил Дражко. – Давненько мы не встречались.

– Да, Веслав приехал ещё два с половиной часа назад. Мы с ним разговаривали как раз до прихода цеховых старшин. Потом я отправил его отдохнуть с дороги, чтобы не попал ненароком на глаза дю Ратье. У Веслава слишком заметная фигура, чтобы его не узнать во Дворце, как его узнают обычно в сече.

– Тяжела жизнь княжеская. Когда же ты, княже, успел написать такое толстое письмо Карлу? – удивился Ставр, бросив взгляд на княжеский стол.

– А я, признаться, и не писал. Это письмо вовсе не к Карлу. Я показал первое попавшее в руки письмо из тех, что потолще. Вовремя вспомнил, что у меня здесь валяется не отправленное, – Годослав улыбнулся. – Я слишком плохо пишу по-франкски, чтобы рискнуть обратиться к королю в письменной форме, и не быть осмеянным. А быть осмеянным я не хочу.

Тяжёлые шаги в коридоре сообщили, что Сташко возвращается с Веславом, воеводой Старгорода, столицы княжества вагров, воином, с которым в сражении не всегда желали скрестить оружие самые прославленные рыцари Карла Великого, а кто решился на это, бывал рад, что остался в живых, если оставался. Правда, воевода всегда отказывался от обычных перед сражениями поединков с рыцарями, как и от участия в турнирах, но обосновывал это тем, что он не ищет воинской славы, но действует всегда, только как простой вой своего князя, и защитник своего народа. Этот принцип не все понимали, и враги, порой, обвиняли воеводу в отсутствии отваги. Но в общей сече сам Веслав регулярно доказывал обратное.

Веслав вошёл, и показалось, что он один занял всю комнату, хотя и сам Годослав был высокого роста, и Дражко никто не рискнул бы назвать маленьким, а Ставр вообще был необычайно высок. Воевода Веслав оказался одного роста с сухощавым и жилистым волхвом, но при этом был необычайно широк в плечах, и производил впечатление тяжёлой прибрежной скалы, осилить которую не по плечу самым сильным северным волнам. Говорили, что именно благодаря воинским талантам Веслава и мудрости князя Бравлина Второго небольшое по размерам княжество уже много лет ведёт упорную борьбу с таким всеевропейским великаном, как королевство франков. Правда, злые языки добавляли, что Старгород держится только благодаря поддержке Готфрида Датского, но никто из клеветников не видел данских рогатых шлемов на стенах города. Правда, Бравлин часто прибегал к помощи наёмных норвегов, носящих такие же рогатые шлемы. Но наёмников иметь не воспрещалось никому, и порицать за это вагров было трудно. И это совсем не отнимало у защитников своей земли славу крепко стоящих на ногах воинов. Кроме того, союзник Бравлина, датской король, сам часто прибегал к помощи славянского князя. Например, в войне со Швецией, которую он смог победить во многом благодаря помощи Бравлина. Сам же Бравлин и без помощи данов сжёг и разграбил Сёгуну – столицу шведских королей. И в каждом походе полки в бой вёл неизменный воевода вагров – Веслав, сильный и умный.

Дражко, хорошо знакомый с воеводой вагров, шагнул навстречу с приветливо протянутой рукой и задранными кверху усами. Ставр, по обычаю волхвов, встретил Веслава стоя на месте, и молча глядя на него. Но тут глашатный Сташко прервал приветствия, тяжело стукнув посохом в пол. Все знали, что Сташко не будет представлять Веслава, значит, у глашатного есть ещё какая-то весть. Годослав вопросительно повернул голову.

– Княже… Прискакал гонец от восходных ворот. В город въезжает княжич ильменских словен Гостомысл. С ним две сотни воев. Сотник городской стражи приказал воям отправиться в загородное имение князя-воеводы, где они стояли раньше…

– Их там примут… – согласился Дражко. – Места хватит…

– Вовремя, но совсем нежданно… – сказал Годослав с удивлением.

– Я не думаю, что это помощь нам, – попытался просчитать ситуацию Ставр. – Всего две сотни. Скорее, это посольство…

– Мы как раз собираем бояр, – Годослав согласился. – Но если бы Гостомысл ехал с официальным посольством, он обязательно предупредил бы. Если это посольство, то вовсе не официальное. Я думаю, что княжич пожелает сначала поговорить с нами здесь, без бояр, если вообще пожелает говорить при них. Сташко…

– Слушаю, княже.

– Проведи Гостомысла сюда, как только он появится.

Сташко поклонился, принимая приказание.

– Он уже появился, – князь-воевода Дражко кивнул за окно, из-за которого слышался топот копыт. – И, судя по всему, со свитой. Скорее, это всё-таки официальное посольство.

– Сташко узнает, и поступит так, как надо, – решил Годослав. – Мы подождём здесь, и обсудим пока некоторые вопросы с Веславом.

Сташко вышел, а Веслав шагнул к Годославу.

– Нам, воевода, удалось убедить посланца Карла Каролинга в своём тяжёлом положении. Оно, кстати, и в самом деле тяжёлое… Но мы, в любом случае, оказались неспособными помочь королю стрельцами, способными нейтрализовать ваших стрельцов…

– Если бы ещё и лютичи оказались такими же сообразительными… – посетовал Веслав.

– Каролинг послал и к лютичам? – удивился Дражко.

– Он желает там нанять стрельцовский полк.

– Вот уж, совсем некстати я показал Карлу лучшие стороны славянских войн… – посетовал князь-воевода. – Хотя и слабым себя показывать – тоже не лучший вариант.

– Я надеюсь, что лютичи, которые постоянно живут под угрозой вторжения франков… – начал Годослав.

– Они, княже, живут не под угрозой вторжения, – поправил Годослава волхв, – а в постоянном состоянии вторжения. Если Карл и не ведёт объявленной войны, то его бароны без конца совершают грабительские походы внутрь территории лютичей и сорбов[109]. Думаю, скоро Карл нас попросит в земли лютичей вторгнуться.

– Тем лучше… Может быть, Свентовит просветит Ретру[110], и лютичи откажутся помогать франкам против вагров, памятуя о собственной безопасности…

– Нам остаётся только надеяться на это, – согласился Веслав. – Но Карл обратился не к князьям лютичей и сорбов. Он послал вести с продажными купцами о том, что будет очень большие деньги платить славянским стрельцам, поступившим к нему на службу. Надеюсь, что те и другие наши братья сильно свои дома любят, и не пойдут служить к франкам. Хотя кто-нибудь обязательно найдется и среди них. Но даже то, что вы сумели избежать обязанности выставлять в помощь Карлу войско, уже принесёт нам облегчение, и я от имени князя Бравлина Второго благодарю вас, братья и соплеменники. Долг требует моего отбытия, чтобы передать радостное известие своему князю, но я хотел бы попросить у князя Годослава разрешения задержаться, и повидаться с княжичем Гостомыслом, который пять лет назад, совсем ещё юношей, приводил нам в помощь свою дружину, и помог тогда отстоять стены Старгорода против тех же франков. Мы с Гостомыслом были в самых добрых отношениях, какие только могут быть между княжичем и простым воем, как я.

– Конечно, воевода, оставайся, – согласился Годослав.

В это время в дверь вошёл глашатный Сташко, и ударил посохом в пол.

– Из дальних земель, от словен ильменских, княже, к тебе княжич Гостомысл с поклоном…

– Зови! – радостно улыбнулся Годослав, и сам шагнул к двери, чтобы встретить своего хорошего друга. Гостомысл вошёл, и Годослав сразу и без слов обнял его. И только после этого, отступив на шаг, посмотрел на вошедшего сразу за Гостомыслом молодого воя, лицо которого показалось отдалённо знакомым. Но признать воя сразу он не смог.

– Кого привёл с собой наш нежданный, но от этого не менее желанный гость? – спросил князь, широко улыбаясь.

– Дозволь представить тебе… – начал Гостомысл, остановился и основательно пошатнулся, чем привлёк к себе внимание окружающих. Только сейчас Годослав заметил, что гость его чрезвычайно бледен, и еле-еле на ногах держится.

– Я сам представлюсь, княжичу говорить трудно… – князь Войномир шагнул вперёд, и поклонился. – Я князь Войномир, сын твоей родной старшей сестры, следовательно, твой племянник, Годослав, и, на сегодняшний день, пленник раненого княжича Гостомысла…

Сам Гостомысл, казалось, готов был упасть, и, может быть, даже упал бы, не шагни вперёд воевода Веслав, и не подхвати его своей надёжной, как крепостная стена, рукой. Тут же подскочили два воя из словен, и поддержали своего княжича с двух сторон, избавляя воеводу от заботы о раненом. Но Гостомысл старался держаться, смотрел вокруг воспаленным взглядом, словно пытался понять, что такое странное с ним происходит, и понять никак не мог…

Глава тринадцатая

Необычайно лютый мороз пришёл внезапно, за одну единственную ночь крепко сжатыми колючими пальцами обхватив Славен, Ильмень-море, Волхов и все окрестности. Брёвна городских домов, городские стены, тротуары и дороги, мощёные такими же брёвнами, мосты – всё, что сделано из дерева, на ночном морозе потрескивало проникшей в них долговременной осенней сыростью, и это заставляло домовых слуг чаще бегать в решётчатые дровяные пристрои[111], чтобы к утру растопить печи пожарче. Хорошо еще, что снег лег раньше. Старики говорили, что если снег ложится на сухую подмороженную землю, то это к неурожаю, потому что земля с осени не успела влагой пропитаться. А если снег ложится раньше морозов, если идет сначала мокрым, а, порой, и вместе с дождем, то урожай на следующее лето обещает быть отменным.

Гонец из Карелы прискакал на рассвете, традиционно приходящем зимой поздно – всю ночь, надо думать, и не одну, без роздыху гнал коня, и был сразу проведён к Вадимиру, который уже давно поднялся, и даже успел сходить на городские стены, чтобы ещё в темноте посмотреть, как там обстоят дела. Вадимиру не нравилась торопливая суета варягов-русов вокруг пленения князя Войномира, и он ожидал каких-то активных действий со стороны соседей, может быть, даже попытки освободить князя силой, которая у русов имелась, но которой явно недоставало словенам. Это заставляло быть готовым к любым неожиданностям, но быть полностью готовым возможности тоже не было – то там, то здесь в обороне просматривались прорехи, и это сильно беспокоило. Война в Бьярмии забрала немало средств, которые раньше посадский совет по требованию князя Буривоя безвопросно выделял на дружину и на оборону города. Чем-то приходилось жертвовать, и Буривой жертвовал обороной, поскольку с самой Русой не воевали уже давно, и этот участок казался наиболее спокойным.

Гонец снял шапку, как и полагается по обычаю, и расстегнул овечий тулупчик, чтобы сразу не взопреть в тепле.

– Нос и щёку отморозил… – соболезнованно констатировал Вадимир, разглядывая его. – Потри-ка рукавицей, потри…

Провожавший гонца вой стражи громко хмыкнул, и потёр себе нос. Нос у него был и без того красноват, а теперь, показалось, в полумраке засветился. И только после этого вой вышел.

– С ветру это… – гонец всё же и нос, и щёку тоже потёр, но только рукой, поскольку меховые рукавицы его были вдеты в рукавицы кольчужные, и ими обмороженную кожу тереть рискованно – до кости ободрать можно. Но потом глянул долгим взглядом на Вадимира. – И ты, княже, на случай, тоже лицо закрывай… Нехороший ветер… Жжёт уж больно сильно…

Это уже прозвучало откровенным приглашением собираться в дальнюю дорогу.

В горницу из боковой двери неслышной походкой вошла Велибора, жена Вадимира. Последние слова уловила, и посмотрела на мужа внимательно.

– Куда ехать-то в такую пору надумал?

– Куда это я в такую пору надумал? – в свою очередь, спросил Вадимир гонца.

– Батюшка твой, княжич, зовёт…

– Что-то срочное? – спросил Вадимир спокойно. Он почему-то решил было, что варяги-русы всё ж обложили Карелу, и запертой в крепости дружине требуется подмога. О серьёзности раны отца как-то и думать не хотелось, и то, о чём старший брат при расставании предупреждал, казалось неким далёким и не обязательно возможным событием.

Гонец же всем своим видом обратное показал:

– Плох он… Рана воспалилась… Горячка князя изнутри жжёт… Не встаёт, и порой сознание тает… Бредит, ругается с кем-то, большого ведмедя себе просит…

Нехорошо задавило в груди. Теперь-то сразу вспомнилось предупреждение Гостомысла, высказанное на мокрой дороге. «Заветное слово»… Если уж сам Буривой зовёт, человек, от которого сыновья никогда звука слабости не слышали, значит, дело его, в самом деле, плохо. Но ответить Вадимир не успел:

– Обожди в сенях… Мы с княжичем выезжаем, как только соберёмся… – решила вдруг Велибора. – А соберёмся мы быстро… Жди…

– Не так торопись, – воспротивился было Вадимир. – Тебе ехать нельзя, и мороз, и вообще… – княжич глазами показал на живот жены. – Я сам поеду, как только отдам необходимые распоряжения. А ты… – добавил, обращаясь к гонцу. – Отдыхай, пусть тебя устроят… Здесь останешься…

– Я сказала, что я еду… Это решено, – Велибора чёрные брови свела на переносице. – Мне надо там быть… Ты иди, иди… – грозно поторопила она гонца.

Тот, пожав плечами, послушно вышел за дверь, хотя и не испугался этого грозного голоса, и совсем уж не понял, почему женщина, да к тому же беременная, которой и рожать, как заметно, вскоре, командует в мужских делах, да ещё к тому же спешных. Велибору в городе не любили, и взгляд гонца откровенно показал это.

Княжич к жене повернулся, вопросительно на неё глядя, и желая понять странное её поведение. За окном уже рассветало, и дневной свет уже легко проникал сквозь покрытое морозной разноузорностью стекло. И свечи в горнице ещё не были погашены. И княжич с удивлением увидел в глазах Велиборы радость и торжество, никак, вроде бы, не совместимые с моментом.

– Дождалась, наконец-то… – оставшись без присутствия посторонних, сказала Велибора с каким-то непонятным даже мужу восхищением. – Станешь ты князем, а я княгиней Славена… Вот бы матушка моя покойная, рабыней здесь пожившая, порадовалась бы… Вот бы гонители её покривились лицами, как покривятся сейчас мои хулители…

Гонителями и хулителями Велибора всегда попрекала мужа, принадлежащего к словенскому племени. Мать её принадлежала к знатному хозарскому роду, была захвачена словенами во время большого похода, затеянного хозарами в земли кривичей, когда вместе с войском шли и купцы, чтобы прочно наладить свою торговлю в северных землях, и священнослужители с семьями, чтобы распространять свою веру в новых областях. Князь Владимир, отец Буривоя, помог кривичам разбить хозар, захватив много добра и рабов. Впоследствии мать Велиборы несколько раз пытались выкупить из рабства родственники, но хозяева брезгливо не пожелали иметь с хозарами дела. А потом, когда не прошло ещё и половины срока рабства, внезапно сами освободили её и отдали замуж за человека, которому не смогли отказать. Отец Велиборы был молодым воеводой, рано погибшим в боях с варягами. Велибора же всех, кто держал в плену её мать, считала гонителями, и всех, кто был против её брака с Вадимиром, своими хулителями, а на всех заезжих хозар смотрела, как на богов. И совсем уж ярилась, когда Вадимир, осерчав порой, не соглашался с ней, заявляя в запале, что хозары – злобный азийский[112] народ, и гонители славянских племён. Тем не менее, Велибора добилась от Буривоя, на которого имела непонятное всем влияние, разрешения на беспошлинную торговлю хозарских купцов в Славене. После этого княжна пользовалась большим уважением у соплеменников своей матери, и родственники даже слали ей дары из своей далёкой земли.

Однако сейчас разговор получался не об этом.

– О чём ты? – не сразу понял Вадимир, но тут же до него дошёл смысл сказанного, потому что это было продолжением многих разговоров, в том числе, и разговора недавнего, состоявшегося уже после отъезда Гостомысла к бодричам. – Забудь, очень тебя прошу, забудь про это! Наследник княжеского стола один – брат мой Гостомысл! И я никогда не помыслю против брата…

– Что, не было ещё вестей от посольства? – отчего-то спросила Велибора со странными, не понравившимися Вадимиру интонациями в голосе.

– Что, должны вести быть? – раздражённо передразнил её Вадимир. – Стать, рано ещё вестям быть… Брат сам с ними вернётся…

– Если он вообще вернётся… – прошипела Велибора себе под нос.

– О чём ты говоришь?

– Бисения кости птичьи бросала… Сказывала, погибнет Гостомысл в дороге. Не доедет до своего Годослава любимого… И сказала, что быть тебе князем… А я к тому уже давно готовлюсь… Бисения знает, что говорит…

Сирнанская труболётка Бисения, недобрая старая рабыня Велиборы, которой и сама хозяйка порой побаивалась, всегда гадала только на костях птенцов водоплавающих перелётных птиц – птицы издалека летают, много видят и много знают, и в воде знания черпают, а вода в мире общая, и тоже знает всё. И предсказания Бисении почти всегда сбывались. Но «почти» – это совсем не «всегда», как хорошо знал Вадимир…

– Не верю! – воспротивился княжич. – И не поверю ни тебе, ни твоей вислоносой Бисении. Старец Вандал сказывал, что вернётся Гостомысл здоровым и с успехом. И, конечно, Вандалу я верю больше, чем этой безумной старухе…

– Давно ты у Вандала был? – спросила Велибора с насмешливым горьким вызовом, который всегда сильно действовал на мужа и заставлял его уступить в споре.

– У него брат был. Вандал сам торопил Гостомысла с дорогой. И обещал ему удачу…

Велибора поморщилась досадливо. Её самою старец дважды отказался принять, хотя принимал её мужа и подолгу с Вадимиром разговаривал. Велибора боялась, что разговор зайдёт о ней, но, кажется, Вандал предоставлял Вадимиру самому разбираться с женой и с её стремлениями. Но Велибора, обиженная отказом, на старца Вандала осерчала сильно, и, затаив обиду, всегда раздражалась при его имени, хотя хорошо знала, как относятся к старцу и словене и варяги-русы, и даже дикие сирнане, в том числе и старая Бисения.

– Как хочешь… А князем тебе всё одно быть! – вне всякой логики заявила Велибора, прекращая спор. – А я всё равно с тобой поеду… Так и руны велят…

Вадимир на это только вздохнул обречённо. Характер жены он знал лучше других, и понял уже, что Велибора не отступится от своего решения и не отстанет от него в своём желании поехать, и как-то повлиять на события, если эти события будут происходить. Кроме того, последнее добавление плеснуло воду в огонь сомнения. Вадимир и сам слепо верил гадальным рунам, мешочек с которыми всегда носил на поясе[113]. И много раз убеждался, что удача идёт к тому, кто слушается рунических подсказок.

– Тогда иди собираться… А у меня дел ещё много. Не мешай…

Велибора даже просветлела своим смуглым лицом, и заспешила из горницы. А Вадимир послал за городским воеводой и за посадником, и, тем временем, велел позвать давешнего гонца, чтобы расспросить подробности. Пока гонца искали, он потянул тесёмку на мешочке с рунами, и, как и полагается, не глядя, сунул руку в мешочек. Потом прислушался к себе, задал мысленный вопрос, перебирая несколько глиняных кругляшков так, словно пальцы сами должны были знать, какой из них выбрать. Вытащил руну, и поднёс раскрытую ладонь к догорающей в серебряном подсвечнике свече. Выпала руна «радуга». Дорога… «Радуга» – эта руна пути, у которого есть сердце, пути, проходящим в бесконечной борьбе Воды и Огня… Что это должно означать?

В первую очередь – надо ехать быстрее. А борьба Воды и Огня – это состояние отца, которого сжигает огонь воспаления, и с этим огнем борется вода сильного княжеского тела. Тушит, наверное, иногда боль.

За дверью послышались шаги. Гонца нашли быстро, он, должно быть, ещё уснуть не успел. Вадимир спрятал руну в мешочек. Глиняная кругляшка глухо звякнула.

Гонец вошёл.

– Без посторонних поговорим. Что ещё про батюшку сказывать имеешь? Как он?.. – спросил Вадимир, и посмотрел на дверь, за которой недавно скрылась «посторонняя» Велибора, словно опасался её возвращения.

И гонец этот взгляд заметил, отчего вздохнул с сочувствием. Когда женщина в простом доме правит – это беда. А когда она, перегоняя мужа, стремится в княжеские дела влезть – это беда втройне, это беда для всего княжества. А если женщина эта дочь бывшей рабыни, и потому рвётся всеми силами доказать, что она стоит большего, чем от неё ожидают, такую женщину уже необходимо опасаться всем. И всем следует бояться ее слегка раскосых глаз.

– По порядку начну, как сначала было… Вот… Князь Буривой, как княжича Гостомысла проводил до ворот, к себе в терем вернулся, и так ни разу боле не выходил… Даже, сказывали, по горнице не ходил… Но на лавке, где ему постелили, как обычно, у окна, лежать не желал, как настоящий вой. Спал за столом, в доспехе и при мече. Однажды даже попросил коня оседлать. Но сам опять не вышел… А четвёртого дня стол сломал. Долго думал, потом кулаком по столу ударил, и сломал посредине – сразу все доски проломил. Новый приносить не велел. Потом просто так сидел, без стола, и волхвов к себе боле не подпускал. Они ходили раньше один за другим, всё ему сказывали, за что ему так, а помочь не могли, вот княже и молвил, что хватит, мол… А вечером опосля того, как стол сломал, слёг на лавку, и только слуг средка[114] зовёт, да гонит быстро… Порой из разума выходит. А как нормальный, так всё по старому, в ясности… И разведку кругом Карелы высылает, и разведчиков сам слушает…

– А тебя когда послал?

– Третьего дня же, с ночи, когда слёг, и лёжа же наставлял.

– Быстро же ты добрался.

– Двух коней сменил. Одного чуть не загнал.

– Ладно, отдыхай. Ко мне идут. Это, должно, городской воевода с посадником. Как соберусь, тебя поднимут. Проводником нам будешь.

Вадимир встал, чтобы встретить на сегодняшний день двух главных после него людей в Славене, и решить, как оставаться городу в таком трудном и даже опасном положении…

* * *

Первым, занимая весь дверной проём, вошёл широкоплечий воевода Славена Первонег, уже при доспехах, как воеводе и полагается, словно и ночь в них провёл, что тоже вполне вероятно, как знал Вадимир. Из-за крутого плеча воеводы, едва прикрытого собольей, до колен, накидкой, заглядывал в горницу высокий и худой боярин Лебедян, умный и расчетливый посадник города. Гонец уважительно уступил им дорогу, и вышел, быстро и плотно прикрывая за собой дверь, чтобы не напустить в горницу холода из сеней.

– Вижу, вести какие-то из Карелы сослали? – густым раскатистым баском спросил Первонег. – Вести пришли, княже? Делись…

Отголоски вопроса эхом прогулялись под потолком. Вадимир давно привык к таким отголоскам, звучащим даже тогда, когда воевода говорит шёпотом. И что гонца он в первом попавшемся на глаза вое признал, тоже не удивило. У воеводы глаз намётанный, он и сам порой не понимал, откуда что знает, но знал точно.

– Проходите… Есть вести…

Воевода с посадником расселись по лавкам у стола. С торца сел сам княжич.

– Мне сегодня уехать необходимо… В Карелу…

– Вот тебе и война на подходе!.. – недовольно сказал воевода. – Тут, на месте, незнамо что начинается, а тебе, княжич, ехать приспичило… Я ж ночь, почитай, не спал, «ползунов»[115] ждал. С рассвета вот с Лебедяном обсудили дело, и собрались уж, было, к тебе идти, а тут – самих зовут…

Посадник, как всегда, молчал. Лебедян вообще, по складу характера своего, отличался вдумчивой молчаливостью, и говорил что-то, только основательно перебрав возможные варианты ответа, чем был похож, как, впрочем, и лицом, и статью, на посадника Русы Ворошилу. Посадники должны свой чин и крепость своего слова беречь, потому так и ведут себя. Обычно они с Ворошилой находили общий язык, если могли встретиться, и всё обговорить. Но договориться можно было лишь тогда, когда и для того и для другого посадника очевидной была выгода своего города. Сейчас ещё ни один из посадников не знал всех обстоятельств конфликта, и пока договариваться было рано. Но потом могло уже быть поздно. Потому посадник и готовился пораньше навестить княжича.

– Меня батюшка вызывает, – сообщил Вадимир. – Плох он совсем, а Гостомысл уже далеко, не вернуть… Так, что «ползуны» сказывают?

– Двое в Русе ночевали. Только-только вернулись. Неспокойно в городе. Народ шепчется, хотя знает мало… Дружина, говорят, готовится. Вызвали варягов из Бьярмии…

– Много?

– Говорят, до трёх тысяч…

– И сколько тогда Руса всего под копьё выставить сможет?

– А коли захотят, десять тысяч воев наберут, никак не меньше. Это простой люд не трогая. А с простым людом и все тридцать выставить могут, а то и более.

– А мы в три раза меньше, даже если из ближних крепостиц всех соберём… – задумался Вадимир. – Но этого-то должно хватить?

Как всякий княжич, Вадимир вырос, с детства находясь рядом с воинами, и прекрасно знал, что соотношение один к трём при обороне городских стен считается равным положением.

– Вообще-то, – согласился Первонег, – хватить должно. – И у нас тоже народ свой есть, и тоже дом свой оберечь желает.

– Кто русов поведёт? Старый Блажен проснётся? Или сам князь Здравень в санях с бубенцами на сечу поедет?

– Говорят, воевода Славер из Бьярмии. Хороший вой. Он с детства Войномира воспитывал, учил его бранным премудростям. За своего воспитанника на кол полезет…

– Слышал про такого. Батюшка князь Буривой о нём отзывался… Умен, опытен, и зело опасен! Но ты, думаю, тоже ему ни умом, ни опытом не уступишь. И опасен для него, как противник.

– А если русы перебросят из Бьярмии ещё тысячу, а то и другую? Там у них есть. И не долго подогнать по надобности. Тогда как?

– Как тогда? – в свою очередь спросил и Вадимир, и посмотрел на посадника.

– Я одно знаю, горожане на стены не все пойдут, – мрачно заявил вдруг боярин Лебедян, встал из-за стола, и, заложив руки за спину, прошёлся по горнице к окну и обратно. Походка у Лебедяна основательная, пусть и худ, но сам будто тяжёлый, и вздыхал так же тяжело и важно, а скоблёные половицы под его ногами тревожно скрипели.

– Почему? – спросил Вадимир. – Им дом свой не жалко? Добра нажитого не жалко?

Лебедян, прежде, чем ответить, долго думал, подбирая слова. Наконец, подобрал:

– Они смысла войны такой не понимают. Не за что им, говорят, воевать! Рушане, чают, не свеи, всех перебивать не будут, даже если и побьют. И в рабство не угонят, как урмане или хозары. Отсидеться думают, пока дружина на стенах будет… Силой, конечно, можно всех мужчин и в ополчение загнать… Но, как тогда, со свеями… Не станет такого…

Четыре года назад город обложили полки свеев, приплывшие через Ладогу по Волхову. Тогда в городе тоже не было княжеской дружины, потому что Буривой воевал в землях кривичей с урманами, оставив вместо себя в городе Гостомысла. Но в помощь малой городской дружине и молодой дружине княжича встало всё население Славена, женщины с детьми на стены вышли, чтоб камни на рогатые шлемы сбрасывать. И трижды сбили врагов, рассчитывающих на лёгкую добычу, со стен. Только после этого свеи на корабли сели, и в сторону Русы двинулись. А там их, не допустив до Ловати[116], встретили лодьи внимательно следящих за свеями варягов-русов, собравших к этому времени свои силы с окружных крепостиц. Лодьи варягов ночью подошли, в безветрие на вёслах, пользуясь тем, что славянские лодьи куда как быстроходнее драккаров, и более верткие на воде. И потопили свеев около Черного берега.

– Ну, если на горожан надеяться не след, я постараюсь у отца взять несколько сотен, – пообещал Вадимир. – Много не получится, знаю. Хотя что-то с собой приведу. Но ехать мне надо непременно…

– Это понятно… Буривой просто так не позовёт, – согласился Первонег. – Ехать надо… За себя кого оставляешь?

– А кого мне ещё оставлять? Ты, воевода, и останешься. Кто ж с делом лучше тебя справится! Даже при мне тебе суть тем же делом бы пришлось заниматься. И без меня так же. Стены осмотри, проверь… «Ползунов» разошли… Да не мне тебя, чаю, учить… Мне самому у тебя поучиться бы след, да ехать вот…

Первонег согласно и даже с видимой радостью кивнул. Он, в самом деле, своё ратное дело знал хорошо, и без присутствия княжича справиться с ним мог даже лучше, чем в его присутствии, потому что в ратных действиях командовать всегда должен один человек, который наиболее к этому способен, а не тот, кто по рождению властью наделяется. Вадимир же никогда особо к воинским утехам не стремился, предпочитая сече чтение книг, и потому никем, включая отца, не рассматривался, как будущий великий полководец. И сам в такие не рвался. Другое дело – Гостомысл. Тот ратные дела знал и любил. Но Гостомысл сейчас далеко, и вспоминать о нем никто не стал. Да и не говорилось вслух, хотя многие об этом знали, куда уехал Гостомысл.

– Если русы решатся под стены выйти, я бы предпочёл оставить больше половины ближних крепостиц с закатной и с полуденной стороны, – сказал Первонег. – Особенно с полуденной, потому что там же стоят и крепостицы варягов, и сил у них больше, и они наши острожки наверняка захватят. А ещё лучше заранее людей вывести, а сами острожки сжечь, чтоб потом отвоёвывать не пришлось. Построить заново легче, чем отвоевать. И людей сбережём. Здесь они пригодятся больше. Но мне на то твоё согласие, княжич, надобно…

Вадимир встал.

– В присутствии посадника даю тебе полное право распоряжаться всеми наличными средствами, как ты найдёшь лучшим. Боярин не будет возражать?

Лебедян только молча пожал плечами, но по глазам его было видно, что таким исходом дела он доволен больше, нежели был бы доволен желанием Вадимира самостоятельно руководить обороной. На Вадимира он полностью положиться не мог, а Первонега не первый год знал, и с уважением относился к его воинскому опыту.

– Тогда, наверное, ты можешь спокойно ехать, – согласился Первонег. – Много ли в сопровождение взять хочешь? Полк свой, чай, весь забрать думаешь?

– Нет, я свой полк под твоей рукой оставляю, и он тебе сгодится, и полку твоя рука на пользу пойдёт. Только сотню возьму, и два десятка стрельцов. Мы не быстро поедем. Велибора сядет в сани, а сани быстро не бегают… Да и быстрая езда для неё сейчас в тягость…

– Поберёг бы жену от дороги, – посоветовал боярин Лебедян.

Вадимир вздохнул обречённо.

– Я бы поберёг, да она настаивает. Боится, что не сможет иначе с батюшкой проститься, – оправдал Вадимир своевольную жену. – Дело святое… Плох он дюже… Придётся взять…

– С санями, почитай, неделю ехать будете…

– Гостомысл за четыре с половиной уложился. Тоже с женой…

– Его варяги гнали… – не согласился посадник. – Не захочешь, а опрометью погонишь… И то половину пути без саней скакали…

– Мы сами себя погоним… Опрометью, как ты говоришь… Батюшка вдруг ждать не сладит?..

– Добро, – вторично согласился воевода. – Пути тебе ровного, дороги накатанной…

– Пусть будет так, – сдержанно высказался и Лебедян, мнение которого в городе тоже много значило. Может быть, даже и больше, чем мнение княжича. И только после этого решения снова сел на лавку, но так неловко, словно устал.

В этот момент скрипнула боковая дверь, и плавной походкой вошла улыбающаяся не к месту Велибора. Поклонилась посаднику и воеводе с вежливой учтивостью, и сказала мужу:

– Я готова.

Посадник с воеводой встали, и ответно поклонились княжне. В отличие от простых воев, они к Велиборе относились с уважением. Боярин Лебедян, по должности умеющий считать выгоды города, вообще говорил не однажды, что благодаря Велиборе следовало бы наладить новые отношения с хозарами, и самим слать обозы к Хвалынскому[117] морю. И от мысли этой дерзкой пока не отказался…

Глава четырнадцатая

– Что с тобой случилось, брат-княжич? – Годослав с другой стороны шагнул к Гостомыслу, которого за талию поддерживал воевода Веслав, отодвинувший воев-словен, и взял неуверенно стоящего на ногах княжича за руку. – Присядь на лавку. Ты на ногах еле держишься, да и в огне весь…

Гостомысл пытался проглотить слюну, заполнившую его рот, и не смог ответить. А сплюнуть слюну в присутствии князя постеснялся. Годослав с Веславом довели Гостомысла до лавки рядом со столом, бережно усадили, и князь сам налил гостю кружку мёда. Но и мёд, с трудом выпитый, не помог Гостомыслу начать говорить.

Взгляды оборотились в сторону спутника Гостомысла, чтобы оттуда получить разъяснения.

– По дороге, уже недалеко от владений поморян, – объяснил князь Войномир, – на нас напали ляшские всадники и прусская дикая пехота. Если, конечно, этот сброд, вооружённый только копьями и дубьём, и прикрывающийся плетеными из ветвей щитами, можно назвать пехотой. Но мы легко с ними справились, почти не допустив до сечи, однако, уже под завершение дела, стрела, пробив кольчугу, царапнула княжича в плечо. Внешне рана пустяковая, но она нежданно воспалилась, и княжич тает на глазах… Я опасаюсь, что стрела была отравлена.

– Ляхи – отчаянные рубаки, разбойники, пьяницы, обманщики бесчестные и грабители наглые, и вообще доброго о них сказать можно мало, – заметил волхв Ставр, – но они никогда не отличались коварством… Как, мне помнится, и пруссы… А использование отравленных стрел, да и ядов вообще – это явный признак коварства, ничего хорошего не говорящий о народе. Я в первый раз слышу, чтобы стрелы ляхов оказались отравленными, и верю в это неохотно… Покажите-ка мне рану…

Князь Годослав вместе с воеводой Веславом, не гнушаясь чёрной работой, стали через голову снимать с княжича кольчугу. Князь-воевода Дражко помогал им, осторожно придерживая в поднятом состоянии руки Гостомысла.

Войномир шагнул вперёд, этим шагом показывая, что к его словам следует особо прислушаться. И даже, чтобы привлечь большее внимание, со стуком положил на стол ладонь.

– Может быть, ляхи и не пользуются отравленными стрелами… Но дело в том, что стрела эта была, кажется, словенская… – сказал в дополнение. – Я, сам не ведая зачем, взял её с собой, тогда ещё не зная, что она отравлена. Она приторочена к моему седлу.

– Но словене-то вообще никогда не отравливают свои стрелы… – продолжил Ставр. – Как и варяги-русы, насколько я знаю…

– Как и варяги-русы… – согласился Войномир. – Варяги вообще презирают тех, кто отравливает… Это нашему народу просто непонятно…

– Значит, стоит поискать причину, по которой случайная стрела попадает в плечо не кому-нибудь, а именно Гостомыслу, и тогда, когда он отправляется к нам. Нам, кстати, ещё неизвестна цель такой поездки, но кому-то очень не хотелось, чтобы княжич к нам доехал… А если яд медленного действия, значит, кому-то очень не хочется, чтобы он вернулся назад… – волхв суровым голосом прочитывал ситуацию, предлагая наиболее вероятные варианты. – Случайная стрела, бывает, срывается с лука неопытного стрельца. Но если стрела отравлена, она не может быть случайной. Просто княжич стоял так или так вовремя повернулся, или конь его забеспокоился и сдвинулся с места, вот и получилось, что она лишь царапнула его. А должна была бы не царапнуть, а попасть прямо. Я бы подумал именно так…

– Опять стрелы, опять яд… Не слишком ли часто!?. – не отрываясь от дела, сказал Годослав. – Все в один день…

– Часто? – не понял Веслав. – Не первый, стало быть, случай?

– Сегодня другая отравленная стрела уже была направлена в князя-воеводу Дражко. Слава Свентовиту, стрелец оказался никудышным… – Годослав кивнул на стол, где по-прежнему лежали разрубленный мечом Власко лук и несколько стрел.

– Слишком часто… – согласился Ставр, и подошёл ближе к Гостомыслу, с которого уже сняли и рубаху, и мягкую берестяную накладку с раны. – Да, могу сказать сразу, это действие яда. Здесь определить не трудно. Если просто грязь попала в рану, цвет кожи совсем другой, и нет вздутий. Такое вздутия бывает только от яда, который уже внутрь организма проник. Плохое дело.

Костлявые пальцы волхва ощупали лопатку княжича Гостомысла вокруг раны. Посиневшая, покрывшаяся мелкими, частично лопнувшими вздутиями кожа окружала совсем не кровоточащий, но и не зарастающий мелкий рубец.

Сам Гостомысл закрыл глаза, чтобы не показать боли, и сидел, напрягшись всем молодым и сильным телом.

– Что на это скажешь? – мрачно поинтересовался Годослав у волхва, который, как всякий волхв, обязан быть и врачевателем.

– Я могу, как умею, сделать отвар противоядных трав, но этот отвар варится трое суток, и не всегда помогает. Готового у меня нет. Думаю, нет такого и у Горислава, потому что с ядами на своей земле мы, слава Свентовиту, встречаемся редко. А через три дня может оказаться уже поздно. Кроме того, нужно знать, какой яд был использован. Все яды действуют по-разному. Тебя, княжич, тошнит?

Гостомысл только кивнул в ответ.

– И слюны полный рот…

Княжич кивнул повторно.

– Все признаки… Надо поинтересоваться у заезжих ливов. У них встречаются опытные жалтонесы[118], которые в состоянии спасти княжича. Иначе через два-три дня он может погибнуть… Но жалтонес тут нужен не случайный, потому как не каждый способен…

– У Бравлина есть такой жалтонес, – перебив волхва, сказал Веслав. – Рунальд… Тоже лив, и даже из знатного рода. НЕ знаю уж, как он жалтонесом стал, но, поговаривают, отец его претендовал на княжение где-то у себя на родине, но был свергнут, убит, а мать с детьми бежала. Интересный человек, очень грамотный… Ростом с пенёк, и внешне от пенька только бородой отличается. Однако, говорят, лучше его яды никто не знает. Он даже по яду определяет, где тот сделан, и из чего сделан. Раньше Рунальд живал в Риме, и готовил какие-то настои для самого Римского Папы. Тот пил эти настои, чтобы его потом не взяли настоящие яды. Но сейчас в Риме другой Папа, а Рунальд живёт в нашем лесу, и только по зову приходит в Старгород. И вообще всякие раны и болезни лечит. Надо послать гонца, чтобы жалтонеса нашли, а мы, тем временем, потихонечку отвезём туда и самого княжича… Это всё равно будет быстрее, чем звать жалтонеса сюда. Рунальд стар, на лошади не ездит, а своим пешим ходом он доберётся только через неделю…

Гостомысл открыл глаза. Ставр, словно ждал этого, сразу заглянул в них. Зрачки княжича расширились до неимоверных размеров. Так действовали яд, и боль от яда.

– Княжич сможет перенести дорогу? – спросил Годослав волхва.

– Лучше бы отправить его на носилках, – сказал Ставр. – Ему необходимо сохранить как можно больше сил, чтобы бороться с ядом изнутри.

– Я попробую на коне, – тихо сказал Гостомысл, привыкший обычно самостоятельно решать, как ему ехать и куда ехать.

– Сташко, прикажи подготовить носилки княгини Рогнельды, она всё равно ими давно не пользуется, – Годослав не пожелал слушать возражения. – И пошли за дружиной княжича. Вои и понесут его, и защитят на беспокойных ныне дорогах…

Обычно медлительный и величественный глашатный непривычно засеменил ногами, стремясь быстрее выполнить поручение.

– Я отправлю гонцов к Бравлину и за жалтонесом Рунальдом, чтобы к нашему приезду был в Старгороде, – Веслав вышел вслед за глашатным.

– После долгой дороги и перед новой дорогой я хотел бы ещё поговорить, княже… – Гостомысл перевёл дыхание, и произносил слова уже свободнее, хотя и слабым, болезненным голосом. – С этим и отправился к тебе вместе с князем Войномиром.

– Ты знал, кто я? – спросил Войномир, не сильно, впрочем, удивляясь.

– Конечно. Потому и взял тебя с собой.

– Я это подозревал.

– Если тебе не трудно говорить, брат-княжич, я готов выслушать вас обоих, – сказал Годослав. – Надеюсь, князь-воевода Дражко и волхв Ставр не будут нам помехой?

– Не будут, – согласился Гостомысл, и снова перевёл дыхание во время длительной паузы. И заговорил быстро, чуть ли не скороговоркой, иногда проглатывая окончания слов, стремясь поскорее высказаться, чувствуя, как силы оставляют его. – Разговор мой, княже, прост. Трёхлетняя война, затеянная моим батюшкой князем Буривоем за Бьярмию, до этого завоёванную варягами-русами, по сути дела, завершилась нашим поражением, хотя сначала была вполне успешной. Только за один последний год князь Войномир, возглавив основные полки, нанёс нам подряд несколько чувствительных поражений, и повернул всё вспять. И что теперь? Батюшка страдает от ран, или, говоря честно, умирает от них, запертый в далёкой полуночной крепости Кареле, и неспособный к руководству полками. Разбросанные по малым и большим крепостицам дружины живут сами по себе, не имея общего руководства. И только мы с братом Вадимиром как-то поддерживаем среди них порядок, но обеспечить общее руководство при бездействии отца и мы не в состоянии. Мы все, вместе с отцом и во главе с ним, готовы признать своё поражение, и просим тебя, князь Годослав, как нашего давнего и верного друга, стать посредником в переговорах между словенами и варягами-русами с тем, чтобы заключить честный мир на приемлемых для обеих сторон условиях.

– Но, я так понял, что князь Войномир – твой пленник? – Годослав бросил на племянника короткий непонимающий взгляд. – И теперь войска варягов-русов тоже остались без общего руководства, следовательно, уже не способны к активному действию против словен?

– Да, княже, Войномир – наш пленник. Однако, это уже не меняет ничего. Убить пленника просто, хотя это противно нашей натуре. Однако смерть князя, пусть и такого талантливого полководца, войну не прекратит, и не пообещает нам победу. А дальнейшее её продолжение отнимет последние силы у двух городов в то время, когда с полудня на всех нас надвигается хозарская угроза, а с полуночи год от года всё активнее наседают свеи и урмане… И предпринимать что-то необходимо… Предпринимать срочно, используя авторитет такого человека, как ты, поскольку у нас самих такого третейского судьи, кроме Сварога, нет.

Годослав нахмурил лоб, и посмотрел на безмятежного Войномира, впрочем, слушающего Гостомысла со вниманием, но никак не показывающего свою реакцию на сказанное. Родная кровь всегда остается родной кровью, но ни это, ни дружеские отношения не должны мешать справеливости.

– Честно говоря, я просто не готов сейчас так вот, без подготовки и без внимательного изучения вопроса, взять на себя обязательства посредника. Я не говорю о том, что собственные заботы меня тоже тяготят, но я, из-за забот собственных, никогда не отказал бы друзьям и родственникам в такой малой вещи. Может быть, мы отложим этот разговор до твоего выздоровления. А я тем временем поговорю с князем Войномиром о возможностях установления прочного мира и о его условиях. Ты же, княжич, должен понимать, что варяги в этой войне являются победителями, а условия всегда ставит сильнейшая сторона. Что касается самого князя, то я могу взять на себя кратковременные обязательства по его содержанию, и готов обещать тебе, что он, хотя и приходится мне племянником, по-прежнему будет оставаться твоим пленником.

– С прибытием в твои земли мой пленник стал свободным, – сказал Гостомысл, он даже слегка выпрямился, и, казалось, боль оставила свою хватку. – Я открыто и без принуждения с чьей либо стороны объявляю ему об этом. Он твой близкий родственник, так окажи же ему своё княжеское и родственное гостеприимство. Что касается твоего предложения отложить решение вопроса, я вынужден с этим только согласиться, поскольку понимаю, до какой степени решение может быть трудным, и каких сложных переговоров нам не избежать. Для переговоров требуется ясная голова. А это сейчас для меня невозможное состояние. Тем не менее, попрошу тебя, княже, не затягивать с решением, потому что дела в наших землях продолжают развиваться и в наше с Войномиром отсутствие.

Скрипнула дверь – вернулся воевода Веслав, снова сделав просторную было горницу тесной, но вошёл осторожно, стараясь не топать своими тяжеленными ножищами.

– А я пока, – продолжил Гостомысл, – воспользуюсь приглашением твоих добрых соседей и участием в своей судьбе воеводы Веслава, и отправлюсь на Замковую[119] гору с надеждой вскоре увидеться с тобой здесь.

– Значит, мы договорились, – улыбнулся Годослав.

Дражко тем временем вертел в руке стрелу, взятую со стола, шевелил усами, и обернулся только на шаги Веслава.

– Воевода, ты, кажется, сказал, что жалтонес Рунальд хорошо разбирается в любых ядах. Можно ли ему переслать вот эту стрелу? Она тоже отравлена. Одна точно такая же была направлена в меня. Конечно, все мы – вои, и нам не должно заботиться о своей безопасности, как какому-нибудь заезжему купцу или Римскому Папе. Но я предпочёл бы смерть от меча смерти от яда. И хотел бы знать, от чьей руки мне суждено расстаться с жизнью. Однако сейчас меня сильно интересует, чья рука направляла лук, поднятый в мою сторону… Сможет ли жалтонес Рунальд, как ты сказал, «пенёк с бородой», что-то сказать про этот яд?

– Об этом лучше спросить самого «пенька». Но я, княже, берусь задать ему этот вопрос.

– Я буду благодарен тебе, если получу ответ, – Дражко протянул воеводе стрелу, которую тот взял своей громадной ручищей, словно это была тонкая веточка. – Может быть, это поможет нам найти причины, по которым я стал кому-то мешать…

* * *

Годослав сам провожал носилки с Гостомыслом. Вместе с ним из дворца к парадному крыльцу вышли и князь-воевода Дражко с волхвом Ставром, и князь Войномир, теперь уже свободный гость дома князя Годослава. Только один воевода Веслав уехал, как и приезжал, через хозяйственные дворовые ворота, замеченный благодаря своей фигуре многими, но не объявленный во всеуслышание. Воевода, во избежание лишних разговоров и возможных расспросов, должен был дожидаться Гостомысла уже за городскими стенами, где оставил свою сотню дружинников сопровождения, чтобы возглавить большой уже по силам отряд, отправляющийся в соседнее княжество вагров. Дражко, пожимая Веславу на прощание руку, подсказал:

– С Гостомыслом пришли две сильные сотни. Сотня дружины и сотня стрельцов. Они сгодятся тебе при обороне, если Гостомысл не оправится раньше, чем Карл выступит в поход, и не поспешит домой.

– Карл уже выступил в поход, перекрыв все пути с заката и с полудня к нам и от нас. А эти две сотни нам очень даже сгодятся.

– Я хочу дать тебе совет, которым ты вправе воспользоваться, точно так же, как и отвергнуть его. Попробуй не распылять стрельцов по разным направлениям. Когда сотня собрана вместе, она способна остановить атаку тысячного рыцарского полка. Я так делал, и это приносило успех. Принесёт и тебе.

Воевода посмотрел на князя-воеводу сверху вниз.

– Я наслышан о твоих тактических методах, – сказал при этом сдержанно, потому что не любил, когда его учат. – Но я больше привык воевать по-старинке. И предпочитаю сотню дружинников усилить несколькими стрельцами. Мне кажется, что этого достаточно, но тогда все мои дружины будут равны по силам, и я не буду бояться, что на каком-то участке франки могут прорваться.

– Дело твоё, воевода, дело твоё, – зная обычное упрямство Веслава, Дражко не стал настаивать, только пожал воеводе на прощание руку, и заспешил в другую сторону, чтобы успеть добрым словом проводить и Гостомысла.

Сам Гостомысл, хотя пресловутыми двумя сотнями командовал, естественно, непосредственно он, не был в курсе событий, происходящих в княжестве вагров, и не предполагал, что на его воинах уже построен боевой расчёт. Но у княжича и не было выбора – ехать или не ехать, потому что серьёзность раны требовала серьёзного лечения, которое не каждому лекарю и знахарю по рукам и по знаниям. Каждый волхв умел лечить укушенного змеёй. Но яд для стрел никогда не бывает простым, как яд со змеиного ядовитого зуба. Его готовят специально, смешивая разные составы, и найти против такого яда противоядие сложно. По крайней мере, необходимо обладать для этого специальными знаниями, которых у местных волхвов не было, поскольку у славян не принято было отравливать наконечники своих стре[120].

Бодричи попрощались с княжичем, надеясь на скорое выздоровление последнего, и последующую встречу. Носилки унесли четверо здоровых молодцов из словенской дружины, которыми командовал, заставляя их проявлять осторожность, немолодой сотник Бобрыня. Ещё четверо готовы были сменить первых, как только понадобится, чтобы нести носилки без остановки. Словене заметно беспокоились за княжича, и старались нести Гостомысла ровно, без тряски.

Тем временем к Дворцу Сокола начали подъезжать бояре, вызванные через нарочных глашатным Сташко. Пока соберутся все, времени пройдёт немало, и князь с Дражко и Ставром поднялся в малую горницу. Но перед этим отправил Войномира умыться с дороги и, по возможности, переодеться в то, что найдёт для него Сташко в гардеробе Дражко, примерно подходящего по фигуре, если не считать некоторую разницу в ширине плеч. Но эта разница была незначительной, и одежда могла прийтись молодому князю впору. Годослав устроился на прежнем месте, где застал его князь-воевода совсем недавно. И снова взял на колени котёнка пардуса Гайяны. Ничего внешне, казалось, не изменилось, но, тем не менее, за совсем короткий промежуток времени столько событий произошло вокруг, что голова в попытках все осмыслить начинала болеть. Об этом, наверное, подумали все трое.

– Я не помню случая, чтобы какая-то серьёзная забота приходила на наши головы в одиночестве, – с горькой улыбкой посетовал Годослав. – Если что-то начинает крутиться, то крутится со всех сторон настоящим бешеным вихрем. И попробуй в этой круговерти, когда события так мелькают перед глазами, так путаются и переплетаются, заставить голову соображать ясно… Как было три года назад, помните?.. С одной стороны на нас снежной лавиной идёт Карл, с другой стороны чёрными тучами наваливается Готфрид, покушение на меня, покушение на Дражко, мятеж бояр, турнир в Хаммабурге, интриги Сигурда, приезд герцога Гуннара… И всё в одно время. Как человеку возможно со всем справиться, как можно всё разложить по полочкам, чтобы не было неясностей, и одно дело совместить с другим? Как? И сейчас, похоже, начинается что-то подобное. Только сейчас неясностей еще больше.

– Разобраться можно. Это, конечно, дано не каждому, но это дано хорошим князьям, – сказал волхв. – Не каждый князь умеет держать в голове тысячу забот, и, одновременно, решать их, но тот, кто умеет, тот хорошо правит, и подданные им довольны. Это истина по Прави. Кто считает княжескую жизнь удобной и развлеательной, тот сильно ошибается. Править людьми – это тяжкий труд.

– Так помогите же мне разобраться, чтобы подданные были мной довольны. Я из-за Рогнельды не могу ясно думать и правильно решать. О чём ни думаю, мысли к одному возвращаются – кого княгиня произведёт на свет в этот раз?.. Каждый час, каждый миг… Кто будет править после меня? Кому можно будет доверить княжество, и умереть не в беспокойстве за будущее своего народа? А тут ещё столько посторонних забот кругом…

– Поможем, брат, – Дражко воинственно пошевелил усами. – Для того мы с тобой рядом и находимся. Первую заботу ты сам, без нас, успешно сбросил со своих плеч. Карл Каролинг остался без наших стрельцов, и наш брат Бравлин может быть доволен, хотя быть довольным в его положении трудно. Если он и рассчитывает на Готфрида, то напрасно. Даны не вступят в эту войну с Карлом. Иначе они не собирались бы у наших границ в таком количестве, и не держали бы в готовности флот, готовый выступить против Руяна. Там ведь, на каждом драккаре, помимо моряков – еще толпа воев. Целая армия.

– Это верно. От Карла мы, как лисы от охотников, улизнули, и стрельцов ему, слава Свентовиту, не дали. Но ты, кажется, придумал, как нам самим остаться со стрельцами! – сказал Годослав. – Значит, у тебя будет всё-таки стрелецкий полк?

– Будет, – довольно и уверенно подтвердил князь-воевода.

– Откуда?

– Я попрошу бояр поделиться со мной… Вернее, я попрошу их поделиться с человеком, которому они не посмеют отказать. Много будет возмущения, и я им посочувствую, но отказать не посмеют даже после того, как я потребую обеспечить стрелецкое войско провиантом на длительную кампанию. Бояре будут даже рады, что я попрошу у них этого. Все зависит от того, какими словами просить. А слова я подготовил подходящие…

– Значит, я правильно тебя понял. Ты попросишь стрельцов для Карла, но оставишь их себе.

– Так я и сделаю! С небольшими добавлениями, чтобы бояре не обвинили меня в нечестности. Я знаю, что им сказать.

– С какими добавлениями?

– Сам увидишь…

– Добро… – князь Годослав попытался улыбнуться веселее, но это у него плохо получилось. – С данами что делать будем? Герцог Трафальбрасс спит и видит, как он грабит храм в Арконе. Ему после храма в Свентане все наши храмы кажутся враждебными. А в Арконе есть, что пограбить, как и в Коренице[121]… После каждого похода руянские викинги приносят в храм десятину от своей добычи. А ладьи они в год отправляют в море десятками… Интересно только, где оседает ещё одна десятина, которая полагается моей казне…

– Да… – князь-воевода вернулся к прошлому разговору. – Нужен всё ж таки человек на Руян. Обязательно нужен надёжный и опытный человек туда. Чтобы он и о княжеской казне заботился, и оборону в порядке держал, и соседей заставлял страх чувствовать, и своё место знать. И даже данам, при всей их уверенности в безнаказанности, наглеть не позволял. Они слишком много думают о своих викингах. Но у нас викинги ничуть не хуже данских. А наши ладьи быстрее ихних драккаров. И надо это подтвердить ещё раз!

Годослав упрямо замотал головой, отчего волной заколыхалась его богатая светлая шевелюра, а сам он, как в лучшие свои времена, стал похож на рассерженного льва.

– Я уже сказал, что кандидатуру князя Додона я даже обсуждать не буду… – сказал твёрдо. – Дать Додону власть, это значит устроить себе лишние хлопоты, и, самое главное, добиться результата, обратного желаемому, то есть – ослабить княжество… И пусть бояре хоть пол лбами разобьют, а по ихнему не будет. Это я уже тщательно продумал, и решил твёрдо. Князь Додон – совершенно не тот человек, что нужен на Руяне.

– И не надо Додона, – с улыбкой согласился Дражко. – Разве мы настаиваем! Надо искать другого. Пусть даже и не княжеского звания. Просто, хорошего воеводу… Может быть, кого-то из молодых бояр, кто не из общей кучи… У нас есть такие, кто в последнюю войну хорошо себя зарекомендовал…

– А почему же не княжеского? – спросил вдруг волхв.

– А где я возьму для Арконы князя? – резко ответил князь Годослав.

– Князь Буривой, стало быть, хороший воин? – отчего-то вдруг спросил Ставр.

– Буривой отменно бивал и свеев, и норвегов, и хозар, и ляхов… И варягам от него доставалось… Я не говорю уже о медведях, которых словене зовут ведмедями… – согласился Дражко. – Если бы не ранение Буривоя, неизвестно, как бы там, в Бьярмии, дело пошло дальше…

– Не совсем так… Ранение он получил уже после своего разгрома, – не согласился Ставр. – А побил Буривоя не кто-то неизвестный, не престарелый князь Астарата, не покидающий Русу по возрасту князь Здравень, и не несколько князей один за другим по очереди, а молодой, да ранний племянник нашего князя – князь Войномир. За один год разбил вдребезги то, что Буривой годами завоёвывал… Вот тебе, княже, и кандидатура…

– Войномир – князь варягов-русов, и пожелает вернуться к себе домой в Русу, чтобы продолжить начатое, – вяло отмахнулся Годослав, но в глазах его, кажется, мелькнула надежда.

– А ты, княже, спрашивал его? Прости, что-то не слышал я… Должно, пропустил по невнимательности. А… Не спрашивал, стало быть. И не знаешь сам, что тебе Войномир на предложение ответит. Кроме того, он ещё почти пленник. Предложи ему за освобождение от плена десятилетнюю службу у себя. А что будет через десять лет – там Свентовит покажет. И ещё, я слышал, что он – вой по воле богов, и только этим живёт, печась о своей ратной славе. Пообещай ему долгий мир в его земле. Если он не захочет, пообещай помощь полками Гостомыслу, чтобы установить мир, который нужен тебе. Это ему не по нраву придётся. А если молодой князь такого не хочет, пусть отслужит тебе.

– Почему ты решил, что он вой от богов? – Гостомысл сопротивлялся совету просто по привычке решать самому. – Мне показалось, он был не против установления мира со словенами…

– Я таких людей чувствую. Мне он с первого взгляда представился именно воем. Поступь, стать, взгляд. От него идёт неукротимый дух. Он спокоен и сдержан, но в любой момент готов взорваться в ярости. И ярость эта будет управляемой. Я видел таких людей, которые умеют управлять своей яростью. Это редкое качество. Такие люди обычно лучшие вои и лучшие полководцы. Наш князь-воевода таков. Ты сам, княже, таков. Таков и Войномир.

– Может быть. В этом варианте есть здравое зерно, – согласился Годослав. – Надо поговорить с Войномиром. А ты, Дражко, что по этому поводу думаешь?

– Я мало знаком с ним. Но, по слухам, полки он строить и водить умеет. Отчего ж не попробовать? И лицо у него хорошее, без коварства. И ногти не обточены, как у князя Додона.

– Усы только не сильно выросли… – улыбнулся волхв. – Но это вопрос возраста…

– Ставр, позови ко мне племянника. Надо поговорить с ним до того, как бояре соберутся.

Глава пятнадцатая

Воевода Славер тем временем вынужден был ждать прибытия сильного подкрепления из Бьярмии, потому что совет посадников Русы, после долгой взаимной ругани и пререканий, вызванных интересами торговыми и возрастными, которые сошлись в противоречии, так и не дал ему полных полномочий для ведения боевых действий. Здесь уж от всей души постарался престарелый городской воевода Блажен, приверженец глубоких, подтверждаемых громким храпом, убеждений спящего князя Здравеня, тоже любитель, в соответствии со своим возрастом, больше сидеть на лавке, чем в седле, как и его князь. Он высказывался за повышенную осторожность, памятуя, что ни раз и ни два в прошлом бывал отменно бит неудержимым в сече князем Буривоем, и опасался, что подобное повторится и со Славером, а спрос по всей строгости будет с него, как с городского воеводы. При этом совершенно игнорировал факт того, что именно с него стремились снять ответственность, и переложить её на широкие, покрытые кольчугой плечи тоже немолодого, но ещё крепкого и телом и характером Славера.

Посадник боярин Ворошила, до этого, как казалось, решительный и самостоятельный, почему-то свою решительность на совете не проявил, и даже забыл, что именно он высказал предварительное решение о начале войны. Поговаривали, что кто-то уже успел пересказать князю Здравеню высказывания посадника в его адрес, иначе, зачем бы Здравень вызывал боярина к себе для многочасовой беседы, о смысле которой никому известно не стало. Однако, это всё – слухи и предположения. А действительность оказалась таковой, что посадник Ворошила открыто на сторону воеводы варягов-русов из Бьярмии не встал. В итоге, долго проспоря, решили, что Славер всё же будет командовать, но только тогда, когда прибудет сильное подкрепление из Бьярмии, вернее даже не подкрепление, а почти третья часть войска, а до этого Блажен будет городскую дружину готовить, чтобы потом Славеру её передать.

Будь у Славера эти самые обширные полномочия, он, полководец опытный, оправданно рисковый, и умеющий принимать неординарные решения, уже начал бы воевать даже своими ограниченными силами, полагаясь на свою извечную спутницу – удачу, которая раньше его никогда не подводила, но войну он начал бы неожиданно для словен. И эта неожиданность давала бы большие шансы на успех, как часто бывало уже с князем Войномиром, не большим любителем ждать и догонять. Славер был наставником Войномира, но сам многому у князя научился. Войномир читал книги о древних походах, и пересказывал их воеводе. И Славер все запоминал. И теперь мысленно представлял, как можно было бы воевать со словенами. При этом воевода всегда считал, и практика это мнение оправдывала, что неожиданность в действиях обычно дает чуть ли не половину победы. Даже привычным «изъездом»[122] можно было бы решить дело со взятием Славена в течение нескольких часов. Сначала заслать под видом купцов пять десятков воев. Потом в «изъезд» пойти, а вои изнутри ворота откроют. Но совмещенный княжеский и посадский совет рассудил по-своему, превышая даже разумную осторожность. Стали ждать подкрепления, которое вытребовал Славер у князя Астараты, такого же престарелого военачальника, как и воевода Блажен, и такого же медленного на решения, хотя Астарата, в отличие от Блажена, и редко покидал седло, делая вид, что воюет. Правда, в народе поговаривали, что Астарата на войну уезжает только ради того, чтобы оказаться подальше от своей старой жены, легче вынося походы и неудобства кочевой жизни, опасности неуёмной сечи, чем присутствие рядом благоверной властолюбивой и скорой на руку супруги, большой любительницы прятать в рукаве скалку.

Однако князя Астарату могли, по просьбе Славера, поторопить сторонники Войномира, которых князь всегда слушался. Об этом Славер сам позаботился, отправив дополнительно гонцов к каждому, кто может иметь на Астарату влияние. Воеводу же Бажена поторопить было некому, а Славер на него влияния не имел. Более того, Славер, как казалось Блажену, был его соперником, выскочкой, который пытается во всем опередить самого главного воеводу Русы. Сколько правды было в мыслях Блажена, сказать трудно, хотя ему многократно передавали нелестные отзывы о нем со стороны Славера. Славер при этом считал свои слова справедливыми, и только. Сам же о посте воеводы Русы не думал. Но при таких отношениях почувствовать поддержку Славер не рассчитывал.

Пришлось ждать, а ждать Славер, как и Войномир, тоже не любил, и потому, пока настоящие боевые действия не начались, и он не считается жителям Славена врагом, решил просто съездить к соседям, для чего ему пришлось ещё затемно выбраться на лёд Ильмень-моря, чтобы опробовать давно уже проложенную по льду дорогу. В сопровождение, как и полагается по рангу, Славер взял пару молодых варягов, пришедших с ним из Бьярмии – Боживоя и Верещагу, да вместо проводника купца Смыка из рушан[123], который имел в Славене укоренившиеся традицией деловые связи, и даже держал там свою соляную лавку.

Неожиданно ударивший крепкий мороз воеводу остановить не мог. Благо, как обычно бывает с наступлением холодов, ушёл до этого дувший беспрестанно подзакатный сырой ветер, и уже не иссекал лицо тугими и хлёсткими порывами. Лицо и щёки от мороза борода спасает, а нос недолго и рукавицей прикрыть. Так и поехали. И уже на подъезде к противоположному берегу Ильмень-моря, когда рассвело, увидели издали, как Славен покидает большая кавалькада, состоящая из всадников и нескольких саней. На взгляд опытного воеводы в кавалькаде было не меньше сотни воев. А если вои уходят из города, значит, никто не ждёт со стороны варягов-русов неприятностей – такой вывод сам собой напросился. Но Славер знал, что простые выводы не всегда бывают самыми верными. От ворот кавалькада, не теряя даром времени, свернула в полуночную сторону. Кони с ходу пошли вскачь. Похоже было, что кто-то отправился в Бьярмию…

Славер придержал коня, чтобы купец Смык догнал его.

– Узнай первым делом, кто уехал и куда! – приказал воевода. – Сразу, как въедем, постарайся узнать…

Смык шмыгнул тонким и острым, как у дятла, носом. Этот нос его готов был в каждую щель забраться, и что-то там вынюхать. За это Славер и приблизил Смыка к себе.

– Это, воевода, недолго… Словене народ разговорчивый…

Подъехали к городским воротам, которые уже были распахнуты настежь, словно приглашали гостей. Стража особого внимания на воеводу и его сопровождение не обратила, а Смык тут же свернул в сторону, заметив среди горожан знакомое лицо. Разговаривал недолго. Воеводе даже не пришлось коня придержать, когда Смык догнал его.

– Что там?

– Княжич Вадимир с женой отправился к отцу в Карелу.

– Оставил город? – удивился воевода. – Княжич оставил город?

– Буривой гонца ночью прислал. Плох князь, говорят, зело… На прощание сына вызвал.

– Вадимира, а не Гостомысла, – сам себе сказал воевода, и удовлетворённо хмыкнул.

Значит, данные о том, что Гостомысл выехал к бодричам с посольством, оказались верными. Иначе Буривой вызвал бы к себе старшего сына, а Вадимира оставил бы хозяйничать в Славене. И вполне вероятно, что Гостомысл взял с собой и Войномира, чтобы удалить его от основных мест схваток и сражений. В отсутствие Войномира словенам будет жить спокойнее.

– Вадимир поехал… Словене жалеют, что Гостомысла нет. Значит, Словен без правящей руки остался. Не понимаю… – рассуждал Смык.

– А не желает ли Вадимир сам князем стать – случаем воспользоваться, и брата обойти? – спросил, остановившись справа от воеводы, дружинник Верещага.

– Если сам не додумался, след и подсказать бы ему… – добавил, с другого бока подъехав, дружинник Боживой. – Ежели они промеж себе перегрызутся, нам это будет только на руку…

Славер мнение дружинников внешне проигнорировал, хотя мысль в голову отложил. Но об этом можно и позже подумать, со знающими дело людьми посоветовавшись. Хотя все подобные методы больше подходят для посадников, чем для воевод, потому что интриги разводить – воя недостойно.

– Ещё что? – спросил Смыка.

Купец закашлялся, поперхнувшись ответом, но потом всё же сказал:

– Ещё меня спрашивают, правда ли, что варяги войной на Славен идти намереваются.

– Ты, конечно, сказал, что правда.

– Как можно, воевода! – Смык даже носом от возмущения зафыркал, как кот, почуявший собаку. – Я посоветовал рукавицу потяжельше одеть, и дать аккурат по челу тому, кто такое болтает. Наши дела, мол, торговые, и два торговых города дружить должны. А ты напраслину на меня не сказывай.

– Ладно-ладно, пошутил я, – ухмыльнулся Славер в бороду.

– Куда едем-то, на торги? – поинтересовался купец, когда маленькая кавалькада остановилась на перекрёстке.

– Покупать нам, кажись, и нечего. Прогуляемся-ка вдоль городских стен. И так, чтобы на нас внимания меньше обращали. Показывай.

– Тогда – туда, – Смык направил лошадь через мощёную обтёсанными по поверхности брёвнами улочку. – Всё одно потом к Волхову выедем, а там к мосту сворачивать…

Ехали медленно, чтобы Славер мог осмотреть всё, что ему осмотреть хочется. А осмотреть ему, как человеку, заинтересованному особо, хотелось каждый участок стены, и отыскать по возможности самые слабые места, где оборона наименее способна выдержать прорыв. Но откровенно слабых мест Славер не увидел. Для этого следовало бы на стены подняться, что, конечно же, вызовет подозрения городской стражи. И с другой стороны, с наружной, проехать следовало бы. Но там вообще будешь под приглядом. Нельзя свой интерес показывать так откровенно. Показать – значит, насторожить. А разговоры-то и без того идут. Значит, словене недоверие к соседям испытывают серьёзное. И настороже они.

Основанием городских стен служили дубовые срубы-городни[124], засыпанные изнутри, как и полагается, землёй вперемешку с мелкими камнями, непригодными для строительства. В отдельных участках вместо срубов шла настоящая каменная кладка, но таких участков было мало. Внутри камня тоже, как и полагается, насыпана и утрамбована земля – для крепости и устойчивости стен, чтобы никакой «баран»[125] своротить угловую связку городни, и стену тем свалить, не смог. Чуть дальше, где стены были поновее, устанавливались тарасы[126], о чём говорили входные двери в них. В общем, основание возвышалось над городом на добрый десяток локтей[127]. А уже на городни и на тарасы ставились тыны из таких же отёсанных брёвен. Здесь высота стены уже достигала пятнадцати, а то и двадцати локтей[128] с тем, чтобы высота эта вместе с основанием везде была ровной для взгляда со стороны, и нигде не оказалась ниже двадцати пяти – тридцати локтей[129]. Иначе город частично оставался бы открытым для стрельбы издали, и защитники какой-то из высоких стен могли бы получить при стрельбе под острым углом через низкую стену стрелу в спину. Тарасы и городни поверху крыты настилом, с которого удобно стрелять в вырубленные в тыне бойницы. Изнутри, поверху, вдоль всей стены, ставилась обязательные полати, к которым вели лестницы из обыкновенных брёвен, в брёвна вставили частые поперечины из жердин. Удобства мало, но разве вою нужно удобство? Главное, иметь возможность вовремя подняться в нужном месте, и не дать врагу подняться на ту же стену с другой стороны.

С полатей обычно стреляли поверх тына. Таким образом, защитники города имели возможность стрелять в нападавших в три этажа – из тарас, там, где городни на них сменили, с настила над тарасами и городнями, и с полатей.

Но со стен обычно не только стреляют. Даже не поднимаясь по малоудобным лестницам, Славер увидел, что на полатях уложены кучки камней на случай обороны. А дальше, когда стали подъезжать к Волхову, где вся стена из-за высоты берега была сооружена только из наклонённого наружу, и снаружи же подпёртого насыпью тына, два десятка работных людей, поднимали на полати новые камни. Видно было, что отъезд Вадимира не сказался на обороноспособности города. К войне здесь были готовы, и готовились дополнительно.

Проехав вдоль береговой стены, Славер остановил коня рядом с масляной давильней, от которой далеко распространялся чуть горьковатый запах масла, и из дворовых ворот выезжали сани, доверху груженые ещё более пахучей запревшей дурандой[130].

– Смык, не знаешь, что за человек командует там?

Славер кивком головы показал на стену, где в тыне меняли несколько брёвен, для чего работным людям пришлось снять поперечное бревно со всего тына, и от этого начали раскачиваться полати. Прямо перед стеной стояло четверо конных воев, и один из них распоряжался работами, что-то показывая рукой, и прикрикивая. Впрочем, слова воя назвать криком было трудно, поскольку он попросту имел такой тяжёлый голос, который легко было принять за крик.

– Как не знать… Его весь Славен и вся Руса знают, да и за пределами, почитай, тож о нём не раз слыхивали… Странно даже, что ты, воевода, его не признал… Это воевода местный, словенский – Первонег. Ратное ваше дело, как говорят, раньше первого детства[131] знает. Родился в санях, когда мать коней гнала. От хозар бежала… Первонега рожала, и тут же от врагов отстреливалась. Боевая, видно, мать была, и сыну характер передала.

– Слышал про него… – сказал Славер, и сменил тон разговора на едва слышный. – А кто у него мать была? Откуда она такая?

– Из Мурома. Боярыня.

– А что, Муром с хозарами воюет?

– Муром им дань платит. Отец Первонега боярин Улеб восстание поднял, так местные бояре, во спокойствие своё и выгоду, его хозарам на растерзание отдали. А мать бежала со старшим сыном, тогда тоже отроком. Князь Владимир, отец нынешнего князя Буривоя, их у себя укрыл…

– А где ж сейчас старший брат Первонега? При деле? Про него я что-то не слыхивал…

– Его урмане в полон взяли, увели неведомо куда… Должно, продали… Тож вой знатный был…

– Всё… Первонег нас увидел. Придётся познакомиться, а то заподозрит что.

– И так, и так – заподозрит, – обречённо сказал Верещага. – Он к войне готовится, и дюже подозрителен должон, стало быть.

– И не против кого-то случайного готовится, – добавил Боживой, – а против нас, понятно.

Славер тронул коня, направляя его прямо к словенским всадникам. Заметив это, Первонег своего коня развернул, внимательно и с вопросом вглядываясь в незнакомое лицо не простого, как он сразу понял, воя.

– Здравый будь, воевода! – первым сказал Славер. – Я рад случаю, что привёл меня в ваш город, и предоставил мне возможность с тобой познакомиться. Позволь поприветствовать тебя, и выразить тебе полное моё уважение.

– Здравствуй и ты, пусть продлит Лада[132] твои годы, а Перун долго оставит руку способной владеть мечом, – Первонег наклонил в приветствии голову. – Я не могу ответить тебе такими же вежливыми словами, какие от тебя услышал, поскольку не знаю, кто находится передо мной. Тем не менее, просто поприветствовать я тебя могу, и мне даже кажется почему-то, что я имею дело с равным себе человеком. Кто ты будешь, с каких краёв, странник?

– Меня зовут Славер. Я воевода князя Войномира, его наставник и воспитатель с детских лет. А приехал я в Славен для того, чтобы узнать, что случилось с моим воспитанником. И, наверное, ты как раз тот человек, который сможет мне ответить на мой вопрос, поскольку, как мне сообщили, буквально перед моим приездом, отсюда уехал княжич Вадимир, к которому я собирался было обратиться. Уехал туда, откуда я приехал. Мы разминулись в дороге, иначе я мог бы спросить самого Вадимира. Но не удовлетворишь ли ты мое не любопытство, а настоящее беспокойство. Не сообщишь ли, что стало с моим князем?

– Теперь я могу прямо сказать, что рад поприветствовать в нашем городе такого прославленного воя, как ты, Славер… – Первонег тронул коня пятками, подъехал к Славеру вплотную, и, сняв рукавицу, протянул руку для рукопожатия. Варяг ответил словенину тем же. Даже со стороны было заметно взаимное уважение двух воевод. – Что же касается князя Войномира, то я не уполномочен ни князем Буривоем, ни княжичем Гостомыслом, ни княжичем Вадимиром, ни посадским советом Славена вести разговоры на эту тему. Моё дело – оборона города, и порядок во вверенных мне полках. Здесь с меня весь спрос! Что же касается остального, то – не обессудь уж… Возможно, ты не знаешь, но к нам вчера уже приезжали послы Русы с тем же вопросом. Княжич Вадимир обещал дать ответ через неделю, когда спросит у отца. Я ничего не имею добавить к его ответу. Но, со своей стороны, обращаюсь к тебе – позволь пригласить тебя для дружеской застольной беседы в свой терем. Мне кажется, у нас найдётся немало интересных тем для разговоров. Перуну было угодно сводить на поле брани наши полки, но Макоши было угодно не сводить там нас с тобой, хотя часто мы имели такую возможность. Но уж за общим столом-то боги нас свели вовремя. Не откажи им хотя бы в этом.

Славер склонил голову, и приложил руку к груди на уровне сердца.

– Я принимаю твоё предложение с удовольствием и благодарностью, воевода.

– Тогда, воевода, я отошлю человека с приказанием, и мы неторопливо поедем… И даже более того. Я намеревался было заняться осмотром городских стен, поскольку в отсутствие князя и княжичей отвечаю, как говорил, за безопасность города. Пока нам будут готовить стол, не присоединишься ли ты ко мне, и не поможешь в исполнении обязанностей. Глаз такого опытного человека, прибывшего со стороны, всегда может заметить то, к чему наши глаза уже давно пригляделись, и не замечают явного неполада…

Не слишком ласковый взгляд Первонега показал, что он прекрасно понял, зачем приехал в Славен воевода Славер, и почему он оказался не в торговых рядах, где сразу оказываются все прибывшие, а вблизи городских стен. И словенскому воеводе любопытно было посмотреть, как отреагирует на внешний вид городских укреплений опытный в воинском искусстве варяг. Кроме того, Первонег и другую цель преследовал. Сам он хорошо знал, как нелегко бывает взять так хорошо укреплённый, и подготовленный к обороне город. И хотел в этом же убедить противника. То есть, просто показать тщетность усилий по возможному штурму и этим если не предотвратить, то хотя бы оттянуть начало военных действий до полного выяснения ситуации. А ситуация выясниться должна. Не зря же княжич Гостомысл отправился вместе с князем Войномиром в такой далёкий и опасный путь. Какое-то решение оттуда последует. И последует, скорее всего, через непродолжительное время, потребное для стремительного конного путешествия.

– Я буду рад оказаться тебе полезным, Первонег, хотя, понаслышке зная твою опытность в ратном деле, я ничуть не сомневаюсь, что едва ли смогу быть более полезным Славену, чем окажешься ты сам.

Славер легко разгадал задумку Первонега. И решил просто подыграть противнику.

Воевода Славена на мгновение отвернулся, и быстро сказал несколько слов одному из своих сопровождающих, тот гикнул, и погнал коня вскачь. Подкованные копыта громко стучали по подмороженной деревянной мостовой, предупреждая прохожих, что всадник не задумывается об их безопасности, и они сами должны о себе побеспокоиться, то есть, проявить проворство, и посторониться на не слишком широкой улице.

А воеводы конь-о-конь поехали вдоль стены, защищающей город со стороны Волхова.

– Часто ль недруг с реки к вам жалует? – поинтересовался Славер.

– Только свеи на моей памяти дважды так заходили. Им кажется, что здесь стены слабее, без городней и без тарас, и что можно у моста оборону сбить…

– Глупы свеи… – прокомментировал Славер такой способ атаки.

– Дюже глупы… От стрел с одной стороны ещё можно как-то спрятаться, а когда с двух сторон стреляют, самому ответить невозможно… Волхов наглухо закрыт. Здесь я спокоен… Но порядок в стене и здесь нужен… Потому и латаем, где след… Правда, людей я здесь меньше держу… Свеи научены, других дураков нет… Так, для порядка десяток стрельцов в башни сажаю…

– Может, они потому здесь и лезут, что их здесь не ждут, считая умными?

– Может, и так. А они все равно дураками оказываются.

Воеводы как раз подъехали к широкому и высокому мосту через Волхов, выставленному на мощных рубленых «быках», часто ломаемых во время ледохода, и потому так же часто меняемых. Здесь, как и у всех городских ворот, были установлены башни[133], значительно усиливающие оборону. Причём, установлены по обе стороны моста. Осмотрев башни снаружи, проехали дальше, обсуждая возможность атаки с той или иной позиции.

Славер внимательно осмотрел башни и подходы к ним. Долго не отъезжал, и стоял бы дольше, если б его не позвали. Пора было ехать. Но интерес воеводы варягов был замечен.

– И что бы ты посоветовал нашему врагу? – спросил Первонег, когда маленький отряд остановился у центральной улицы города, выводящей на торговую площадь. – Или, говоря честно, как бы ты сам нас атаковал?

– Я бы посоветовал вашему врагу собрать войска намного больше, чем у вас, потом узнать, по мере возможности, какими запасами располагает Славен, и планировать долговременную осаду вперёд на несколько лет… – с хмурой усмешкой ответил Славер. О том, что он тоже может оказаться в среде врагов, Славер предпочёл не говорить. И вовсе не по причине скромности.

Глубокие синие глаза Первонега блеснули короткой радостью. Он добился своего, и убедил воеводу варягов-русов в невозможности взятия города приступом. По крайней мере, Первонегу так показалось… Но показалось ему и другое… Если варяги всё ж на приступ решатся, они пойдут не там, где стены слабее, а там, где их ждут меньше – со стороны реки. Или просто попытаются проникнуть в город хитростью…

* * *

Уже после гостеприимного застолья в доме воеводы Первонега, прямо перед наступлением коротких зимних сумерек, отправляясь в путь по льду Ильмень-моря, Славер спросил не отстающего от него купца Смыка:

– Лавка у тебя в Славене велика ли?

– Да не мала… Словене у меня соль оптом перекупают, и дале везут уж, куда хотят… Сам-то я чумовые[134] обозы не отправляю… Хлопотно…

Славер, казалось, удовлетворился ответом.

– А людей у тебя там сколько работает?

– Четверо сейчас… Раньше пятеро было… Один, тому месяц как, помер, похоронить-то похоронил по обряду, но в лавке вот ещё не заменил…

– Заменим, – твёрдо сказал Славер. – Всех пятерых заменим…

– Зачем пятерых-то?.. Одного надо.

Воевода не ответил на вопрос, но спросил снова:

– А много ль рушан лавки в Славене держат?

– Да десятка два наберётся…

– У всех работных людей заменим… И сделать это следует как можно быстрее…

Славер принял решение. Стены Славена произвели на воеводу хорошее впечатление. Взять такой город – честь для любого воя…

Глава шестнадцатая

Ставр вернулся вместе с Войномиром, хотя через дверь из коридора слышались шаги только одного человека. Но беззвучную походку волхва знали и Дражко, и Годослав, и потому не удивились.

Мнение волхва о князе варягов-русов подтвердилось даже выбором одежды, предоставленной гостю из небогатого гардероба князя-воеводы Дражко. Войномир выбрал одежду самую простую и удобную, и не забыл, поскольку ему было это разрешено, вооружиться. Сарацинская пластинчатая кольчуга из светлого металла пришлась Войномиру как раз впору. Дражко же из этой кольчуги, которую носил в юности, слегка вырос. А сбоку молодой князь прицепил меч, который по тяжести своей пришёлся бы больше по руке воеводе Веславу. Впрочем, при существовании разных систем владения мечом и нанесения ударов, тяжесть и длина меча больше соответствовали приобретённым навыкам, чем физическим возможностям, и этими навыками ограничивались. Тяжёлыми и длинными мечами предпочитали воевать те, кто всегда был верхом. Для пехотинца же относительно короткий и быстрый меч всегда казался более сподручным. Но вызвало удивление наличие второго меча на правом боку. Бодричи к этому не привыкли, хотя никто таким дополнительным вооружением открыто не поинтересовался. Хотя по взглядам князя бодричей и князя-воеводы Войномир все понял.

– Я привык драться сразу двумя мечами, не используя щит, – сам объяснил молодой варяг.

– Вообще от щита отказался? – спросил Дражко.

– Нет. В копейном бою это было бы глупо. Только в мечном.

– У меня есть к тебе, племянник, несколько вопросов, – пресекая разговоры, не относящиеся к делу, Годослав жестом пригласил Войномира присесть на скамью.

Тот с готовностью сел, и не показал смущения перед дядей. Или, по крайней мере, продемонстрировал самоуважение.

– Я слушаю тебя, княже. Если смогу удовлетворить твоё любопытство, буду только рад. Хотя рассказчик из меня получится плохой, поскольку я больше занимался в своей короткой жизни воинскими утехами, чем развитием красноречия.

Скромность была вполне к лицу Войномиру, тем не менее, говорил он вполне грамотно и складно, как и полагалось говорить человеку его звания. Впрочем, Годослава это не удивило, поскольку славянские князья, в соответствии со славянской традицией, хотя бы начальным образованием и отличались от европейской знати, среди которой не каждый король умел читать и писать, не говоря уже про баронов, герцогов и графов.

– Ты, дорогой мой, рано остался сиротой, и с тех пор к нам доходили о тебе только короткие весточки. Как жил ты эти годы, чем занимался, кто тебя наставлял в жизни? Я сразу предупреждаю, что вопросы мои совсем не праздные, но цель их я выскажу тебе чуть позже…

Войномир коротко улыбнулся, должно быть, вспомнив кого-то с тёплым чувством.

– Я с пяти лет сижу в седле, княже, и с одиннадцати лет сплю, положив голову на седло. И все эти годы рядом со мной был мой наставник воевода отца и добрый вой Славер. Он был несколько суров, и не баловал меня, хотя наказывал охотно, но всегда справедливо. И как только Славер посчитал, что я обрёл достаточные душевные и физические силы, чтобы стать самостоятельным, он переселился из княжеского терема в свой небольшой дом, то есть, отступил на второй план, предоставив мне заниматься тем, чем я хочу заниматься.

– А других наставников у тебя, княже, не было? – поинтересовался волхв Ставр. – Меня, княже, интересует твоя грамотность. Неграмотность тоже не является пороком, и все мы знаем множество неграмотных герцогов, принцев и королей, но грамотность всё же относится к числу значимых человеческих добродетелей…

– Да, волхв, Славер, сам человек в грамоте не сильный, считал, что он себе может такое позволить, поскольку княжеского звания не носит и на него не претендует, а мне это от рождения непозволительно. И Славер приставил ко мне двух волхвов, преподававших мне языки и науки счёта, чтения и писания. Признаюсь, что здесь я не был самым прилежным учеником, хотя с трудом и осилил уроки. Но я разговариваю по-гречески, по-франкски и по-свейски и по-хозарски так, что понимают меня, и сам понимаю, когда греки, франки, хозары или свеи обращаются ко мне. Писать я не любитель, хотя умею, а читаю без труда и руны, и азбучное письмо[135].

– Это очень хорошо. Чем же потом ты занялся? – спросил Годослав.

– Отец мой, князь Вильчан, с тех пор, как вече в Русе выбрало князем города не его, а Здравеня-старшего, если ты помнишь, княже, держал сильную и многочисленную дружину, которую по частям сдавал внаём купцам из разных земель для охраны обозов[136]. Мне дело перешло после смерти отца по наследству, но это занятие показалось хотя и выгодным, но скучным, потому что самому в нём участвовать не приходится, а в мои годы и при моём характере хочется всё попробовать самому. Я собрал всех людей отца, и сколотил самую сильную дружину в Русе, с которой сумел быстро вернуть варягам отвоёванные у них словенами земли в Бьярмии. Правда, справедливости ради, следует сказать, что вместе с моей дружиной в сражениях принимали участие и дружинники князя Астараты, но сам Астарата, в соответствии со своим возрастом, предпочитал в ратные дела не вмешиваться, и наблюдал за сечей издалека. Чем дальше, он считал, тем лучше. Кроме того, во всех походах рядом со мной неизменно был воевода Славер, и я благодарен ему за то множество ценных советов, что он мне дал.

– Князь Буривой – сильный противник для любого полководца. Как ты, такой малоопытный, сумел победить его? Меня, признаюсь, это сильно удивляет, – сказал Дражко, передёрнув усами так, что Войномир просто не мог не залюбоваться этим движением.

Он и залюбовался. Даже глаза загорелись, а взгляд от усов долго оторваться не мог. И это всем стало заметно. Собственные юношеские усы Войномира, кажется, только печалили.

– Я по-новому смотрел на сражения, только и всего. Не так, как все привыкли, не по старинке. Словене тяжело вооружены, сильны, опытны, и в сече с ними только случай может решить исход боя. Русы и словене всегда были равны по силе, как два народа-брата. Буривой к силе своей рати добавлял собственную отвагу и отчаянную ярость, чем смущал многих противников. И ещё непредсказуемость действий. То есть, действия его были предсказуемы для того, кто Буривоя понимал. А для остальных – нет. Я постарался его понять… Это во-первых… А, во-вторых… Я случаю предпочитал не доверять, и до общей сечи старался по-возможности ослабить дружину Буривоя.

– Похвальное желание, свойственное всякому полководцу. Только не всякий умеет это сделать. Каким же, хотелось бы знать, образом, тебе это удавалось? – у князя-воеводы от ожидания ответа, который он прочувствовал заранее, даже брови на лоб поднялись.

– Я не распылял стрельцов по всему фронту, как это делал Буривой, как это делают все остальные, про кого я слышал, а собирал их в одном месте, обычно в центре или там, где место создавало лучшие условия. И мои стрельцы, прежде, чем дружины сойдутся, своими тучами прокладывали коридор в стане словен, разделяя дружину на две части. А потом наносил в это место удар конницей, и окончательно разрезал всё войско, и оно теряло управляемость. Тогда оставалось только добивать… Опять же с помощью конных стрельцов, которых я быстро перебрасывал в другое место, потом в третье и в четвёртое. Согласно моей манере ратания, стрельцы не должны обнажать меч, чтобы сберечь себя, но обязаны иметь возможность стремительно передвигаться по всему ратному полю, и издали наносить противнику урон.

Дражко расхохотался в голос.

– Что? – не понял Войномир, и покраснел, готовый возмутиться недоверием, отчего его голос сразу стал ниже. – Я что-то не так сказал?

– Ты всё, племянник, сказал так, – улыбнулся и Годослав. – Но подобную манеру боя ты, наверное, считаешь своим изобретением?

– Конечно. Я сам это придумал и опробовал, – твёрдо сказал молодой князь. – И это дало мне результат. Сейчас княжич Гостомысл, мне показалось, оценил это, и тоже стал собирать стрельцов в сотни для одновременного удара. Правда, он не всегда на это решается, не привык еще. Но в бою, где Годослав был ранен, мы именно благодаря этой тактике сумели почти без потерь разбить ляхов и пруссов. А что, мои слова зародили сомнение в правильности ведения боя?

– Дело в том, что наш князь-воевода уже давно воюет тем же манером. Он тоже собирает стрельцов в один кулак, и использует мощный обстрел, чтобы не допустить сильного врага до сечи. Именно так, имея в своём распоряжении четыре с половиной тысячи воев, сам серьёзно раненый кинжалом наёмного убийцы, князь-воевода Дражко три с половиной года назад в течение двух дней уничтожил две десятитысячные армии данов, начавших к нам вторжение, – пояснил волхв. – Значит, вы с ним мыслите в одном направлении, и вам легче понять друг друга.

Войномир ничего не сказал, но посмотрел на Дражко с восхищением.

– Это хорошо, – добавил Годослав. – Два таких похожих человека должны друг друга уважать, хотя другие полководцы не желают всерьёз принимать их тактику. Только сегодня шел об этом разговор с опытным воеводой Веславом, но Веслав категорично желает воевать так, как воевали его предки. Но придёт время, и все поймут это… Что ещё ты нам расскажешь, племянник?

– Больше мне, княже, и рассказывать-то нечего, кроме того, что меня толкнула так далеко от Бьярмии, видимо, судьба, которой противиться у меня возможности не было.

– Как так, поведай? – переспросил Годослав, не перестав улыбаться. – Значит, нынешнее пленение ты считаешь замыслом судьбы?

– Нет… – Войномир отрицательно закачал головой. – Я говорю вовсе не о пленении. Я говорю о том дальнем пути, что здесь закончился. Неподалёку от Ладожского моря живёт в лесу Видящий старец-волхв по имени Вандал…

– Я слышал про него, – сказал Ставр. – Встречаться не приводилось, но слышал много и от людей разных, знающих и не знающих, но слышал неизменно одно и то же. Вандал не старец по возрасту, но старец по духу, знаниям и разуму…

– Говорят, что так… – согласился Войномир. – К Вандалу решил заехать со своими вопросами княжич Гостомысл с молодой женой, и я с ними вместе, испросив, как пленник, разрешения, поднялся в капище. Так вот, этот старец предсказал, что я осяду там, где правит Свентовит, и там добуду воинскую славу… Это при том, что ни он, ни я не знали, куда везёт меня Гостомысл и зачем. Судьба это или что, скажи, волхв? – обратился Войномир к Ставру, внимательно его слушающему. Волхвы всегда с почтением относятся к лучшим из своей среды.

– Наверное… Вандал, я думаю, не зря слывёт Видящим, если к нему люди ходят издалека. Если он так сказал, я думаю, тебе следует обратиться к своему дяде, чтобы он помог тебе здесь устроиться, поскольку именно мы, бодричи, живем под покровительством Свентовита. Мы, волхвы, как ты знаешь, умеем иногда читать волю богов, хотя тоже порой читаем её не совсем правильно, поскольку воля никогда не высказывается прямыми словами. Я не отношу себя к Видящим, однако, порой, и у меня бывают прозрения, богами посланные, и действительность говорит, что прозрения меня не обманывают… Если ты пойдёшь против воли Свентовита, это не принесёт, думаю, тебе добра… И твоему народу тоже…

Войномир повернулся к дяде, за спиной которого сидел князь-воевода Дражко. В глазах молодого князя светился вопрос, соединённый с просьбой.

– Я подумаю, – сказал Годослав. – Может быть, что-то и можно найти, достойное тебя. Не любую проходную должность, а именно – достойное, поскольку мы с тобой одной крови. Скажи только откровенно, тебе надобно место, где можно обогатиться или место, где в дополнение есть возможность получить удар меча или копья?

Войномир встал, чтобы подчеркнуть важность момента.

– Я уже сказал, княже, что с раннего детства интересовался ратными утехами. И сейчас ещё, только год с небольшим со всем желанием отвоевав, не приобретя опыта, но опробовав силы, не растерял свой пыл. Думаю, что смогу быть полезным тебе и бодричам, как до этого был полезен варягам-русам в далёкой Бьярмии. Но там меня ничего не держит, кроме имущества, которым я дорожу мало. Самое большее, на что я мог бы рассчитывать дома, это – стать князем Русы после смерти князя Здравеня, который уже не молод. Но я со своим неспокойным характером вряд ли устрою город купцов, предпочитающих торговать, а не воевать. Они рассматривают войну только, как короткий эпизод, специально осуществлённый для успешного продвижения их торговли. Мне это скушно…

– Да. Я подумаю, – Годослав склонил пышноволосую голову.

– А что тут думать! – со смешком, но и, одновременно, с восторгом сказал князь-воевода. – Ни мне, ни тебе, княже, не нравится желание бояр посадить на княжение в Аркону князя Додона. В Арконе, среди викингов разных национальностей, нужна жёсткая мужская рука, а не умение плести замысловатые византийские интриги. Вот где место для такого человека, как наш молодой князь! Скажи сам, Войномир – по душе тебе было бы править викингами Руяна?

Князь Войномир чуть не задохнулся от такого предложения.

– Ещё бы не по душе, княже…

Открылась дверь, прерывая разговор, и не дав князю Годославу сказать окончательное слово, вошёл глашатный Сташко. Негромко стукнул посохом в пол.

– Княже, бояре собрались, чтобы выслушать тебя и князя-воеводу.

– Мы идём, – Годослав встал, и было видно, как он доволен сложившимися обстоятельствами. – Князь Войномир, я приглашаю тебя принять участие в заседании думы. Сташко, после представления думе, посадит тебя, как моего родственника, в соответствии с твоим рангом. Слышишь, Сташко, приготовь место для моего племянника князя Войномира.

* * *

Кресло князя-воеводы Дражко, как и утром, стояло рядом с креслом князя Годослава, покрытое всё тем же самым хунгарским ковром. Князья заняли свои места, и Годослав, как старший, дал знак рукой – разрешение боярам садиться. Здесь же, ближе бояр-советников, на своей низкой скамеечкё, дремал, почти не похрапывая, тучный аббат Феофан. За Феофаном отдельно устроился князь Додон. А чуть дальше Додона и ближе к княжескому подиуму по приказанию Сташко выставили ещё одну отдельную скамью, тоже покрытую ковром, в отличие от скамьи князя Додона. На новой скамье пока никто не сидел. Появление новой скамьи было для бояр-советников новостью, вызвало много шёпота и вопросов, и все с нетерпением ждали, кто же займёт это почётное, недалекое от Годослава место. Было заметно, как нервничают бояре, всегда ревнующие к тому, кто сидит к князю ближе, а больше других нервничает князь Додон, даже не старающийся скрыть своё состояние раздражения. Волхв Ставр не прошёл дальше дверей, по-привычке, заняв место недалеко от Сташко, и тоже не садился, предпочитая опереть руки на свой тяжёлый посох.

– Мы сегодня уже собирались утром по случаю прибытия князя-воеводы Дражко, – сказал Годослав, не вставая, – но за несколько коротких часов произошло множество событий, которые заставили нас с князем-воеводой собрать всех снова, чтобы обсудить кое-какие новости. Новости важные, и решать их можно только с вашей помощью. И даже при вашем непосредственном участии. Первое событие, которое не стоит широко афишировать, вызывает, думаю, у господ бояр сильное недоумение, потому как все уже, должно быть, слышали, а некоторые и видели, что Дворец Сокола посетил с кратковременным визитом воевода княжества вагров Веслав, с боярской думой беседовать не пожелавший. Слышали про этот визит?

– Слышали, княже… – кашлянув, за всех ответил боярин Лавр, тучностью своей не уступающий аббату Феофану. После событий трёхлетней давности, когда был подавлен боярский мятеж, а Лавр вынужденно выступил со своей дружиной в защиту интересов княжества, боярин занял в совете почти главенствующее положение, сидел теперь рядом с аббатом, и брал на себя право говорить с князем от имени остальных бояр. – Думали, ты нам его представишь, и скажешь, чего ему надобно было. Не каждый день вагры таких послов нам шлют…

– Нет, не представлю, поскольку визит этот не носил, как я уже сказал, официальный характер, и воевода уже отбыл восвояси. Но для информации готов сообщить вам, что наш сюзерен король франков Карл Каролинг решил не возвращаться в Аахен на зимние квартиры, а продолжить военную кампанию в непривычное для него время зимней распутицы. Теперь уже против Бравлина Второго. Бравлин, брат наш, зная силы Карла Каролинга, и справедливо опасаясь, что сам не в состоянии будет отстоять стены Старгорода, прислал к нам воеводу Веслава с просьбой разрешить воям, которые добровольно изъявят такое желание, воевать на его стороне против франков. Нам с князем-воеводой Дражко прискорбно было выслушать такие вести, мы от всей души сочувствуем брату нашему Бравлину, к которому всегда относились с неизменным уважением и любовью, но, памятуя клятву верности и придерживаясь законов выполнения вассального долга по отношению к Карлу Каролингу, мы вынуждены были отказать Бравлину Второму. Я думаю, боярский совет поддержит нас в настоящем вопросе, и не найдётся таких, кто пожелал бы сам отправиться в Старгород, или послать туда свою дружину вопреки моей воле и воли князя-воеводы Дражко. Это было бы нарушением нашего приказа, и, того более, нарушением нашего договора с Карлом Каролингом, что могло бы нести большие неприятные последствия для всего княжества.

– Что ты, княже… Мы Карлу верны… – раздался высокий и подобострастный голос из глубины боярского ряда.

– Верны…

– Верны…

Другие голоса поддержали с готовностью.

Иного Годослав и не ожидал. Боярам очень не хотелось бы отпускать хотя бы часть своих дружин на защиту соседа и верного друга, даже пожелай этого князь. Своя рубашка им всегда была ближе к телу. Они и для князя и княжества жертвовали своей дружиной всегда неохотно.

– А что за дружина, княже, прошла через город? – князь Додон выкриков верноподданнической верности не поддержал, но вопрос задал, который волновал всех, потому что бояре замолчали, дожидаясь ответа. – Не просветишь нас, тёмных?

В голосе князя звучали откровенные укор и обида, которую Додон чувствовал заранее, даже и не зная ещё, для кого предназначена скамья ближе от него к княжескому подиуму, но с надеждой ожидая, что скамья эта временная, и предназначается для какого-то знатного гостя.

– Тёмных я просвещу… Князь Буривой откликнулся на призыв Бравлина, и отправил ему в подмогу своего старшего сына Гостомысла. Однако в пути Гостомысл занемог, и от нашего дворца продолжил путь в носилках. В этом мы с Дражко не могли отказать Гостомыслу, который, как все хорошо знают, не однажды и нам приводил в помощь полки своего отца, – сказал Годослав, но не пожелал продолжать эту тему, и, как умелый правитель, поднаторевший в общении с боярским советом-думой, сразу перешёл к следующему вопросу. – Второе сообщение является вторым только по очерёдности, хотя по важности оно должно было бы быть первым. Рарог сегодня посетило ещё одно посольство, и тоже с неофициальным визитом, который не предусматривает встречи с боярами. Правда, посольство это не только к нам, а ещё и к уважаемому всеми нами аббату Феофану…

Аббат, услышав своё имя, вздрогнул, просыпаясь, поднял голову и прислушался. Но, не понимая славянского языка, удовлетворить своё любопытство не смог.

– Сегодня нас с князем-воеводой Дражко посетил от имени короля Карла Каролинга его майордом шевалье дю Ратье, и передал нам королевскую просьбу… Но, поскольку просьба эта напрямую касается всех собравшихся бояр с одной стороны, а с другой князя-воеводу, только сегодня прибывшего от Карла, Дражко сам и передаст вам её… Я со своей стороны прошу всех заметить, что король имеет обыкновение, в отличие от меня, передавать не приказы, а просьбы… А как к ним относиться, это уже личное дело каждого. То есть, забота каждого о своём завтрашнем дне, я так бы сказал.

По парадной горнице прошёл шёпот, словно осенняя палая листва на ветру заиграла.

Дражко, в отличие от Годослава, встал, чтобы произнести свою речь, и прогулялся перед подиумом, заложив руки за спину, и воинственно пошевеливая усами.

– Боярам хорошо известно, что наш брат князь вагров Бравлин Второй давно поддерживает дружеские отношения с нашим соседом и родственником конунгом данов Готфридом. Начиная войну против вагров, Карл Каролинг справедливо опасается, что даны могут оказать Бравлину существенную помощь, и затруднить его действия, как уже бывало на протяжении многих предыдущих лет. Первоначально Карл собирался попросить нас с князем Годославом выслать ему в поддержку несколько боярских дружин, оставив дружины княжеские на охране наших домов. Но, памятуя интересы своего народа, мы с князем Годославом сумели убедить шевалье дю Ратье в нецелесообразности такого действия. В итоге мы пришли к общему мнению, что вынуждены будем забрать в боярских дружинах всех стрельцов, оставив боярам только дружинников, и с этими стрельцами, соединив их с полуночными дружинами, оттянем силы Готфрида к своим границам. Там, на границах, герцог Трафальбрасс, как нам докладывает разведка, и без того держит немалые силы. Нам нужно испугать Готфрида, и не дать ему возможности прийти на помощь князю Бравлину…

Бояре сначала зашелестели, как осенняя листва, зашептались, потом шёпот стал громче, и перешёл в ровный недовольный гул, похожий на шум прибоя в период берегового бриза, по крайней мере, был он такой же угрюмо-безостановочный.

– Как же нам можно без стрельцов-то… – высказал общее мнение боярин Лавр. – Мы тогда и помочь князю, когда след, не сможем…

Дражко грозно задрал усы.

– Шевалье дю Ратье до вечера задерживается в Рароге. Кажется, он сейчас отдыхает у нашего уважаемого аббата Феофана?..

Это Феофан, при всём своём отвратительном знании славянского языка, понял, и закивал жирным подбородком, подтверждая.

– Мы можем договориться с дю Ратье, и вернуться к первому варианту, когда несколько самых сильных боярских дружин вместе с приданными стрельцами и при полном снаряжении и обеспечении на всю военную кампанию, которая может затянуться надолго, что тоже накладно для каждого боярского дома, будут отправлены на службу к королю Карлу Каролингу, чтобы участвовать в войне против вагров. Конечно, тем, чьих дружин дело не коснётся, могут чувствовать себя спокойнее, а остальные…

– А какие дружины посол просил? – осторожно поинтересовался боярин Лавр. – Чьи?

– Эти дружины должны выбрать мы с князем-воеводой, – вмешался в разговор Годослав. – Конечно же, замарать честь бодричей мы не пожелаем. Дружины будут отправлены сильнейшие, и хорошо снаряжённые. В дальнейшем боярам придется, вероятно, постоянно посылать обозы с обеспечением для своей рати.

Бояры-советники зашумели. Возможность вообще остаться без дружины, да ещё потратиться на снаряжение, а, в дополнение, обеспечивать эти дружины на чужой войне – это мало кому нравилось. И не было сказано, у кого конкретно дружины заберут, чьи дома и земли оставят без защиты. Каждый боялся попасть в это несчастливое число, и не утешала даже возможность в него не попасть, потому что своими дружинами все старались гордиться и понапрасну частенько хвастаться.

– Думайте, выбирайте, решайте, как нам поступить, и что выбрать, на то вы и советники, на то вам и головы даны, – жёстко сказал Дражко.

– А когда ответ дать след? – поинтересовался Лавр.

– Сейчас! – не сказал, а рыкнул по-львиному Годослав, что иногда случалось с ним, и всегда пугало бояр.

– Я так вот, княже, думаю, – Лавр взял на себя смелость отвечать за всех, однако на других бояр всё же несколько раз оглянулся, ища поддержки взглядом. – Лучше мы стрельцов оставим рубежи княжества охранять – всё ж дома! – чем отправим дружины неведомо куда… Так? И всё ж вагры братья нам по крови, и не гоже против братьев длань оружную поднимать… Может, кто-то иное мнение имеет, и желает свою дружину Карлу отдать? Я не могу возразить.

Лавр всё же спросил бояр. Они возмутились, и заторопились подтвердить.

– Стрельцов, стрельцов отдать…

– А как иначе-то…

– Так, конечно…

– Всё в своём дому…

Дражко сел в кресло рядом с Годославом.

– Стрельцы должны быть готовы к рассвету. Конные, естественно, при доспехе, полностью оружные и с обеспечением, как в поход полагается. Сбор – у поворота дороги к моему загородному имению. На рассвете буду ждать их возле въезда в Микулин бор. С собой – походный запас стрел и провианта! Выступаем в сторону руянского берега.

– Отправим, княже, – за всех согласился Лавр, оглянулся, и поймал повелительный взгляд князя Додона. Слово было обронено, и грех упускать возможность, словом не воспользоваться. – А как, кстати, дела с Руянским княжеством? Княже Годослав обещал подумать над нашим предложением. Князь Додон человек опытный и грамотный. Он сможет навести в Арконе порядок, и казну пополнить.

Боярин словно бы торговался с Годославом. Мы тебе, дескать, княже, стрельцов, а ты нас за это уважь, и просьбу нашу не оставь без внимания.

– Беспорядка в Арконе я не замечал, – ответил Годослав. – И волхв Ставр, недавно там побывавший, о беспорядках мне не докладывал. Тамошний беспорядок в действительности является определенным и жестким порядком, который направлен, к сожалению, не на наполнение княжеской казны. А что касается возвращения Руяну статуса внутреннего княжества, с этим я полностью согласен, как согласен и с тем, чтобы пополнить пустую казну…

Князь Додон встал, ожидая, что сейчас будет сказано что-то непосредственное ему, но, встретив непонимающий взгляд Годослава, сел снова.

Годослав же продолжил:

– Но, в настоящее время, да и во времена, думаю, будущие, Руяну нужны не только грамотность, и не одно голое, ничем существенным не подкрепленное желание стать правителем, или подкреплённое только правом благородного рождения. Этого слишком мало. Там требуется, в дополнение ко всему названному, и даже, я бы сказал, в первую очередь, рука твёрдого воя и способного, проверенного полководца, верного своему делу и княжеству бодричей. Но и благородное происхождение, замечу я при этом, тоже играет не последнюю роль. У меня есть такой человек, я специально вызвал его из дальних краёв, и как раз собрался представить его вам…

Годослав сделал рукой знак глашатному Сташко, тот распахнул двери, и, с силой стукнув в пол тяжёлым посохом, сказал своим зычным голосом:

– Племянник князя Годослава – князь варягов-русов Войномир!

Войномир твёрдым шагом, легко позванивая кольчугой и придерживая с каждой стороны крыжи длинных мечей, прошёл через всю горницу, и склонил перед Годославом голову.

Бояре замерли в тишине, и боялись произнести звук, помешавший бы им что-то услышать.

– Теперь здесь, – Годослав показал на скамью, поставленную к нему ближе других, – твоё место в боярском совете, княже. Занимай его по праву рождения и должности. Указ о твоём назначении сейчас вырезают на буковой дощечке, после чего наложу на него свою сургучную печать, и ты станешь полноправно носить звание князя Руянского. А боярам-советникам… – предвидя возражения, князь грозно осмотрел боярский ряд, – я объясню, что три года князь ильменских словен Буривой раз за разом разбивал полки варягов-русов, отвоёвывая у них Бьярмию, страну, лежащую от Славена на восход и на полночь. Три года варяги теряли крепость за крепостью, город за городом. И только за один год молодой князь Войномир, сын моей старшей сестры, полностью разгромил в нескольких сражениях полки Буривоя, и вернул Бьярмию своим соплеменникам. Поскольку князь Войномир не является верховным князем русов – там, как вам известно, правит князь Здравень, продли Свентовит его годы – я пригласил молодого полководца к себе с тем, чтобы поручить ему княжение в Арконе! На то есть мое право. А по своему происхождению Войномир является равным мне. И он достоин занять вакантный пост. Всё! Это вопрос решённый, и потому я не прошу у совета, а требую согласия со своим решением!

Последние слова Годослава звучали так грозно, что не только бояре, но даже князь Додон не посмел возразить. Упрямство князя Годослава хорошо знали все, и никто не пожелал продемонстрировать свое несогласие. И все же новое назначение было такой неожиданностью для совета, что бояре долго молчали, проглатывая княжеское решение.

Первым опомнился боярин Лавр. Потрясывая животом, он суетливо шагнул к Войномиру, чтобы поклоном поздравить его с высоким доверием. За Лавром, боясь пропустить момент, толкаясь, и обгоняя друг друга, начали проталкиваться другие бояре. Образовалась толкучка, и никто в этой толкучке не заметил, как покинул горницу князь Додон, не пожелавший поздравить незнакомца, отнявшего у него такое выгодное по влиянию и по финансовому положению место тогда, когда он уже считал его своим.

Годослав наблюдал за всем этим с одобрением, и только князь-воевода Дражко смотрел не на новоиспечённого князя Руянского, а в сторону дверей, где к волхву Ставру подошёл, проскользнув между дверных створок, маленький шустрый человечек, и стал что-то говорить. Князь-воевода этого человечка хорошо знал. Это появилось доверенное лицо Ставра и один из его главных помощников разведчик Сфирка…

– Княже, дозволь спросить… – поинтересовался боярин Лавр, обращаясь к Годославу.

– Что ещё?

– Князь-воевода, стало быть, в поход намеревается…

– Намеревается… – за Годослава ответил сам Дражко.

– А как же объявленная охота с пардусами? Мы бы тоже хотели…

– Охоту мы всё одно проведём… – сказал Годослав. – Да и сам Дражко далеко ещё не уедет.

– Я только дам стрельцам смотр, и отправлю их по назначению, – сказал Дражко. – А охоту я, как все знают, никогда не пропускаю…

– Да… – кивнул Годослав. – Мой лесной смотритель нашёл хорошую семейку вепрей. Говорит, что клыки секача могут вспороть брюхо лошади в доспехе. А молодёжь к осени уже подросла до того возраста, когда может украсить любой стол…

– То-то будет утеха… – грустно сказал боярин, и осторожно погладил объёмный живот, словно именно в него нацелены клыки дикого вепря…

Глава семнадцатая

Низкорослая и лохматая, как ведмедь, лошадка Вадимира – недавний подарок хозарских родственников Велиборы, переданный через купцов, внешней статью проигрывала почти всем лошадям отряда, и даже казалась слегка смешной. И, имея возможность свободного выбора в небедной княжеской конюшне, сел Вадимир на неё только для того, чтобы примириться с женой. Это перед воеводой Первонегом и посадником Лебедяном Велибора показалась приветливой, и демонстрировала свою улыбку, привычно не вынося сор из избы. На мужа же, как Вадимир сразу понял, всё ещё сердилась, зная заранее, что он сам начнёт искать способ примирения. Он и нашёл подходящий – сел на дарёную лошадку, удивив своим выбором видавших виды конюхов. Правда, не забыв взять с собой заводного рослого жеребца. Но на ходу лошадка оказалась необычайно быстрой, выносливой и послушной. И к тому же, благодаря своему небольшому росту, особенно вёрткой в поворотах и разворотах. Настолько вёрткой, что сначала это было даже непривычно, казалось, что лошадка не слушается и «чудит», хотя она, наоборот, очень хорошо, с желанием слушалась. Приноровившись к такой езде, Вадимир даже играл ходом лошадки, то вперёд срываясь, обгоняя всех, чтобы переброситься несколькими словами с разведчиками, и проскочить между корпусами их сильных и рослых коней вёртким маневром, то резво припуская к середине кавалькады, где в утеплённых санях ехала, до самого носа укрытая пологами из тёплого меха, Велибора, и там вокруг коней прокрутиться, завершая еще один маневр.

Велибора жест Вадимира оценила, и однажды даже коротко улыбнулась. Но решила, похоже, что ей ещё предстоит слишком многого от мужа добиться, и потому всякий раз при его очередном приближении закрывала глаза, показывая, что дремлет. Но делала это так, чтобы Вадимир увидел – она именно показывает это, а не дремлет по-настоящему, и стоило ему отъехать, она опять по сторонам смотрела. Такой умелый ход в женской игре заставил слабого для такой жены характером Вадимира подъезжать к саням чаще, хотя и с тем же результатом.

Воины сотни, взятой княжичем в качестве сопровождения, видели всё это, на сани косились с неодобрением, а на княжича поглядывали с сочувствием. Все они входили в его личный полк, были, как сам Вадимир, молоды и малоопытны, как в сече, так и в житейских делах, но понимали многое. Вадимира откровенно жалели.

Так и преодолевали бесконечную дорогу, под скрип снега, давимого копытами и полозьями саней, под шутки молодых воев над теми, у кого белели от мороза щеки или нос. Темп передвижения сразу взялся высокий, как и приказал княжич, но не такой, чтобы утомиться в первый же день пути, и скоро миновали первые ближайшие к Славену охранные крепостицы – без задержки. Вадимир не намеревался снимать с них гарнизоны на необходимое вроде бы усиление городской дружины, поскольку путь в полуночную сторону вёл к разбросанным в нескольких местах княжеским дружинам, которые подчинялись лично Буривою. И снять отсюда даже несколько десятков без разрешения отца, не зная его планов, Вадимир не решился. Его надежды связывались с тем, чтобы выпросить для сохранения Славена тысячный полк Гостомысла, оставившего своих воев на попечение отца. Вернувшись с ними, уже много раз прошедшими через суровую и жёсткую сечу и в родных землях, и участвующими в походах к бодричам, и хорошо знающими, на что способны варяги-русы, как и любые другие бойцы, Вадимир мог бы быть спокоен за городские стены. Эти испытанные вои не подведут, и противника в город не пропустят.

Мороз, ещё ранним утром обещавший день, может быть, угрюмо-суровый, не редкий для этих не слишком ласковых широт, неожиданно в середине дня принёс, к общей радости, солнце, которое играло на снегу, отражаясь многогранными лучами, и создавая приподнятое настроение, которое даже у Вадимира улучшилось, несмотря на всё старание Велиборы его испортить…

* * *

Любить жену, знал Вадимир, положено по законам богов. Но, наверное, боги дают людям эту любовь, не спрашивая их личного согласия. Как иначе объяснить то, что произошло с ним. Сам он никогда раньше, до предложения о свадьбе, Велибору не видел. Знал, конечно, что скоро ему, как и всем, предстоит жениться, приглядывался к разным славенским красавицам с естественным интересом, и представлял, как должна выглядеть его будущая жена. И не сомневался, что она будет мало отличаться от жён его старших братьев. Рано потеряв мать, и, в отличие от старших братьев, лишённый, практически, материнской заботы, Вадимир имел представление о женщинах как раз через их образы. Но, когда отец пригласил младшего сына для разговора к себе, Вадимир совсем не ожидал, о чём пойдёт речь. Тем более, не ожидал, что инициатива его женитьбы будет исходить не от самого отца, а от посадских советников, которые, как оказалось, имеют возможность вмешиваться не только в торговые и ремесленные дела города, но и во внутрисемейные отношения князя.

Однако получилось именно так. И отец сам объяснил сыну, почему так должно получиться. Присутствие посадников подсказало, что всю эту историю придумали они, преследуя собственные интересы. Конечно, их собственные интересы всегда назывались интересами Славена, но Вадимир прекрасно понимал уже тогда, что свой карман посадники от общего не отделяют, считая, что хорошее для них будет хорошим и для города…

Отец объяснил то, что Вадимир знал и без него… Хозары подбирались к полуночным славянским землям вплотную. Они давно обложили непомерной данью многие города, притесняли и грабили близких соседей словен и русов – Киев, Муром и Ростов, тянули руки к Русе, Смоленску, Плескову[137] и Славену, чтобы взять под свой контроль все северные торговые пути, связывающие Европу с Византией. Тогда, если бы это удалось, Хозария могла бы сравниться величием, силой и славой с самой громадной Византией. Воевать с хозарами приходилось не реже, чем с привычными соседями – свеями, урманами и даже данами, повадившимися совершать походы на восход.

Отец объяснил и то, что сын понимал, но никак не мог приложить это понятие к себе… В такой сложной для словен обстановке женитьба младшего княжеского сына на Велиборе, пусть и дочери бывшей рабыни, но представительнице знатного и могущественного хозарского рода, даже при том, что Велибора на целых восемь лет и старше его, давало бы словенским купцам возможность наладить более дружеские отношения с каганатом. И даже политически такой ход давал Славену преимущество перед другими славянскими городами.

Только потом Вадимир узнал, что посадские советники хотели намного большего. Они хотели, чтобы тогда ещё живой Всеволод, ставший наследником после гибели Володислава, взял Велибору второй женой. Но Буривой воспротивился этому. Наличие второй жены никак не могло смутить князя. Боги разрешают это, хотя у словен случается подобное и редко. Но сделать хозаритянку женой наследника – Буривой видел в этом реальную опасность. Это значит, что впоследствии наследником княжеского стола вполне может стать человек с примесью хозарской крови, и подверженный влиянию Хозарии. Это казалось тем более опасным, что боги к тому времени не дали Всеволоду сыновей, наградив его только дочерьми. И Буривой решил, что Велибора может быть женой только младшего сына, хотя сама старше его на три года. Посадники пытались князя уговорить, но он на своём стоял твёрдо. И, чтобы не слушать дальнейших пререканий, сразу вызвал к себе Вадимира.

Вадимир тогда испугался, и почувствовал себя так, словно его мечом по шелому ударили. Шелом удар выдержал, но в глазах потемнело, и не скоро он обрел способность соображать. Показалось, что представления о будущей жизни рушатся, потому что его самого и его будущую, ещё не дарованную богами любовь приносят в жертву. Он никогда не видел свою наречённую жену, но в представлении молодого княжича все хозары были одинаково уродливы, кривоноги и отвратительны, как и их чудовищные помыслы, направленные на притеснение славянских народов. Но пойти против воли отца Вадимир не посмел, не посмел даже возразить, и только склонил безмолвно голову, выказывая уважение и послушание.

Впрочем, сомнения Вадимира быстро развеялись, когда его с Велиборой будто бы невзначай познакомили. Конечно, она была совсем иная, нежели жёны старших братьев. И лицом, и характером. Чернявая, стройная, с игривыми раскосыми глазами, которые не имели привычку смотреть в пол, когда говорит мужчина. Но она была бесспорно красива, и, уже день спустя, молодой княжич в ожидании свадьбы ночи спать не мог, думая о своей наречённой.

Тогда он понял, как людям даётся богами любовь…

Но уже сразу после свадьбы, в первые же дни, Вадимир почувствовал, что ему бывает очень трудно настоять на своём, когда молодая жена имеет собственное мнение. Велибора наводнила дом слугами, хозарами по рождению, к ней часто приезжали хозарские купцы. Вадимир сначала попытался противиться такому порядку, на что Велибора, после нескольких резких фраз в перепалке, просто запиралась в своей половине терема, и общалась только со слугами. А если необходимо было сказать что-то Вадимиру, то опять же передавала это через своих слуг. И даже слуги эти смотрели на княжича с лёгкой насмешкой во взгляде.

Так длилось целый год. Чуть-чуть помог наладить семейные отношения Гостомысл. Вадимир не жаловался ему, брат и сам всё видел.

Гостомысл спросил однажды:

– Читать ты её по-нашему не выучил?

– Выучил…

– Заставь «Измарагд»[138] прочесть.

– Заставил. Да ей и раньше читали…

– Не помогло?

– Как видишь…

– Тогда подумать надо, что поможет…

А однажды спокойно, словно после долгих раздумий, и будто бы продолжая долгий разговор, сказал в присутствии хозарских слуг:

– Тебе следовало бы уже отправить Велибору в отчий дом. Одиноким не останешься. Я найду тебе хорошую новую жену, у меня есть на примете…

Взгляды братьев встретились, Гостомысл увидел испуг в глазах младшего, но тот уже через секунду прочитал в ответном взгляде спокойную уверенность. И понял, что фраза была произнесена специально. И понял, что ему ответить:

– Может быть, ты и прав… – подыграл он, активно показывая в голосе боль и раздумья. – Если будет так продолжаться, я так и сделаю…

Боги не дали к тому времени молодым супругам детей, и это была веская причина, чтобы отказаться от жены, согласно давним обычаям предков. Велибора не могла не знать этих обычаев. Но Вадимир сам не ожидал, как перевернёт всю его жизнь одна короткая фраза Гостомысла. С этого времени Велибора полностью изменилась. Стала ласковой, с готовностью заглядывала в глаза, словно стремилась угадать желания мужа. И привела в дом труболётку Бисению, выкупив старую рабыню у прежних хозяев. Бисения гадала, предсказывала, наговаривала, заговаривала, готовила травяные настои для плодовитости супругов. Пить эти настои Велибора уговаривала и самого Вадимира. Он пил… Пил, и чувствовал, как с каждым днём крепнет его любовь к Велиборе. Более того, согласно предсказаниям Бисении, их бездетность имела глубокие корни в родне Вадимира. И для князя Буривоя, и для Гостомысла, и для Всеволода были приготовлены настои. Всеволод с Гостомыслом, не доверяя труболётке, как и самой Велиборе, пить отказались. Князь Буривой с улыбкой выпил одним глотком целую берестяную баклажку напитка, предназначенного для десятидневного употребления по частям. Но всё же запил второй, большой баклажкой мёда, чтобы смягчить горечь, заполнившую рот. Велибора хотела помешать такому добавлению, но Вадимир не дал ей.

– Мёд всё испортил…

– Мёд только спасает, и никогда ничего не портит, – князь довольно вытер усы и бороду. – Мёд сделан богами для людей. Это тебе любой волхв скажет.

– Мёд делают не боги, а пчёлы, батюшка… – привычно возразила Велибора.

– Когда я бью врага мечом, никто не скажет, что меч убил человека. Скажут, Буривой убил. Так и мёд… Пчёлы – орудие в руках богов, дочка…

Так прошёл второй год. И к его исходу жена сообщила княжичу, что он скоро станет отцом. Труболётка Бисения предсказала, что родится дочь, и будет она чрезвычайно красивой.

Вадимир с нетерпением ждал окончания положенного срока. И старался беречь жену, чтобы дочка родилась, в самом деле, красивой и здоровой…

* * *

Солнце казалось чуть сплющенным, и уже ложилось на виднокрай[139], прикрытый розовым маревом, предвещавшим на завтра ветреный день, когда сотник Благота, едущий впереди, почему-то остановил движение кавалькады. Вадимир ударил пятками свою лохматую лошадь, и поскакал к сотнику, чтобы выяснить причину. И издали заметил спускающуюся с горы и скачущую во весь опор разведку, загодя высланную ненамного вперёд. Значит, Благота, тоже заметив разведчиков, решил дождаться вестей на месте. Княжич же, опередив первые ряды сотни, выехал им навстречу.

– Что там случилось? – спросил рыжеусого десятника Вепра.

– Варяги… – глухим голосом отозвался Вепр.

– Много?

– Не меньше, пожалуй, тысячи… Только из-за поворота вышли… А дальше сколько – и неведомо… Идут шибко скоро, по трое в ряд… Вот-вот горку перевалят…

Вадимир чуть растерянно осмотрелся окрест, словно здесь можно было найти другие дороги, по которым возможным оказалось бы обойти варягов, и остаться незамеченными. Но дорога лежала одна, а пробираться через сугробы к лесу – значит увязнуть, и потерять маневренность и скорость, к тому же позволить имеющему численное превосходство неприятелю окружить себя. И крепостей словенских близко нет, чтобы погнать отряд туда со всей возможной скоростью, и укрыться за стенами. Несколько близких деревень не спасут, поскольку не имеют даже основательного тына, за которым возможно укрыться.

Подскакал к разведчикам и Благота. Ему тут же несколькими словами обрисовали ситуацию.

– Это, должно быть, та помощь, что идёт к Русе из Бьярмии, – решил Вадимир. – Мы для них лёгкая добыча… Ни сопротивления оказать, ни убежать… А захватить княжича, когда их князь в плену – чем лучшим можно их соблазнить!

– Почему они этой дорогой едут? Мимо наших крепостиц… И не боятся… – сотник, кажется, нашёл, за что ему сердиться на варягов.

– А чего им бояться? – возразил десятник Вепр. – Ни в одной нашей крепости столько дружины не наберёшь, чтоб хоть на день их остановить. Самые сильные вои у воеводы Военега в Лосином броду. Но и там только три сотни от силы… Что такое три сотни против них? Четверть часа сечи…

– В Лосином броду стены прочны, а у нас стен нет. Что делать будем? – спросил Благота. – Сани бросить… Верхами, может, и оторвёмся…

– Кони устали, чтоб отрываться, – задумчиво посетовал княжич. – Мы весь день их гнали без роздыха… И Велибора… Она верхом не сможет…

– Если до перекрёстка галопом вернуться… Там в объезд пойти…

– До перекрёстка два часа езды. Догонят. Заметят раньше, чем с глаз скрыться сможем… Они на горке будут…

– Всё! – сказал один из воев разведки, не прекращающий наблюдение за дорогой. – Они нас заметили…

Передовая группа варягов уверенной рысью перевалила горку и остановилась перед спуском, разглядывая дорогу впереди и растянувшуюся цепочкой кавалькаду сотни Вадимира внизу.

– Что делать будем? – сотник Благота, такой же молодой и малоопытный, как княжич, ждал решения, которое сам принять не мог.

– Собирай сотню в «каре», а там… Может, договоримся… – решился Вадимир.

Благота развернул коня, и отдал распоряжения.

Вперёд выехали и поравнялись с княжичем сани с Велиборой.

– Что случилось? Почему стоим? – властно спрашивала она воинов, но те княжну словно не слышали и не замечали, чем только злили её, впрочем, не слишком обращая внимания и на её злобу. А, может быть, злили умышленно. – Что случилось? – теперь уже властно спросила у мужа.

– Варяги… Много…

В глазах Велиборы мелькнул испуг.

– Придумай что-нибудь! Придумай! Мы должны успеть к батюшке к живому! Он умирает… Ну же!.. Придумай!..

Вадимир и без понукания уже принял решение.

– Благота! Оставь строй, как был… Ни к чему это… Нас сомнут за мгновение… Вперёд едем…

– Как? – спросила Велибора.

– Так и едем, как ехали. Я впереди, ты – рядом. Вот и всё перестроение… Как к ним приблизимся, и я начну разговаривать с предводителем, выходи из саней, чтобы живот твой видно было. Улыбку свою выбрось… Выгляди грустной… Поняла?

Было в голосе княжича нечто такое, что Велибора только испуганно кивнула в ответ, и не посмела даже спросить, что он задумал.

– Едем!

Кавалькада снова двинулась в путь тем же резвым ходом. Варяги, остановившись в самом начале спуска с горы, натянули поводья коней, и замерли в ожидании. Послали гонца к основным силам с предупреждением. Расстояние между противниками сокращалось стремительно, но Вадимира это, казалось, совсем не смущало. Сам он выглядел уверенно, будто бы знал, что для его жизни и для жизни воев его сотни нет никакой угрозы. Уже подъезжая к варягам, увидел, как через перевал к передовой группе скачет ещё два десятка воев во главе с человеком под рудяным[140] плащом. Значит, говорить придётся именно с этим человеком.

Все три группы встретились одновременно.

– Кто путешествует по нашим дорогам? – не грубо, но властно спросил Вадимир. Так спрашивает только человек, имеющий право спрашивать. И княжич сразу обозначит своё право голосом и интонацией. Но варяги робости не показали.

– А кто ты такой, чтобы спрашивать нас?

– Я – сын князя Буривоя княжич Вадимир. И всегда рад приветствовать гостей на своей земле. К сожалению, я не знаю, как этих гостей звать-величать…

– Рад познакомиться с тобой, княже, – усмехаясь, выехал навстречу Вадимиру человек в рудяном плаще. – Я воевода Далята из варягов-русов, еду со своими полками из Бьярмии как раз для того, чтобы наше знакомство стало ближе.

Вадимир, казалось, не понял грозного намёка воеводы, и продолжил разговор тем же ровным властным голосом:

– К сожалению, я не смогу принять тебя, воевода, как подобает хозяину, но, думаю, что через наши земли ты едешь только срезая путь до короткого. И примет тебя твой князь Войномир. Но дней через десять, когда продолжатся переговоры, мы увидимся с тобой в моём тереме, если ты будешь входить в число сопровождения своего князя…

– Войномир? – воевода Далята не понял, о чём идёт речь. – Про какие переговоры ты говоришь? Где Войномир?

– Насколько я знаю, вчера вечером он ещё был в Русе. Мы с ним беседовали именно там…

– Войномир… Но, разве его не увёз Гостомысл в…

– Гостомысл оставил его в Славене. Вчера утром я освободил Войномира, а уже вечером мы провели первую часть переговоров об установлении мира. И сейчас я еду к своему отцу князю Буривою, чтобы высказать ему условия Войномира, и получить отцовское разрешение на ведение переговоров, поскольку батюшка мой тяжело болен, и не может сам приехать в Славен.

– Да… – голос воеводы потерял агрессивность, и стал почти участливым. – Мы слышали, что Буривой страдает от ран…

– Он в тяжёлом состоянии, и я даже взял в эту поездку жену… – Вадимир кивнул на вышедшую из саней Велибору. – Мало ли… Вдруг, это последняя наша встреча…

– Мы желаем здравия твоему отцу, – сказал воевода. – И не смеем тебя долее задерживать… Эй, там, освободите дорогу княжичу и его сопровождению…

– Передай Войномиру, что я вернусь вскоре, как только позволят обстоятельства – сказал княжич. – А тебя, воевода, по-возвращению, я жду в гости в своём словенском тереме…

И Вадимир тронул пятками свою лохматую лошадку…

Далята в знак благодарности приложил руку к окольчуженной груди…

Едва миновали последние ряды остановившихся варягов, Вадимир остановился рядом с санями, и получил благодарственную улыбку жены:

– Никак уж, признаюсь, не ожидала от тебя такой ловкости! – сказала она. – Таким вот и надо быть всегда, иначе ничего в жизни не добьёшься…

– Стыдно быть таким… – тихо сказал Вадимир, и покраснел. Но, чтобы скрыть свои чувства, оглянулся, и знаком подозвал к себе сотника.

Благота быстро подъехал.

– Считал? Сколько идёт?

– Много. Около трёх тысяч. Точно сосчитать не сумел.

– Значит, это те, про которых знает Первонег… Хорошо, что не больше… Пошли гонца к Первонегу с докладом. Всё, что видели, пусть скажет. Гонца гони кружной дорогой. Лучшего коня выдели, чтоб успел…

Вадимир ещё раз оглянулся. Солнце садилось за виднокрай, и только маленькая часть красного диска была видна над далёким лесом. Скоро наступят сумерки. А до ближайшего жилья, где можно заночевать всему отряду, ещё ехать и ехать.

– Подгоняй коней! Медленно едем… Подожди… Давай сюда гонца. Я его на свою лошадку посажу. Моя, пожалуй, быстрее всех других будет, да и дорогу лучше терпит…

– Княжна-то что на это скажет? – сочувственно спросил Благота вполголоса.

– Если она дома распоряжается, то здесь командую я! – Вадимир был полон решимости.

– Эй, Белоус! – крикнул сотник смуглого и черноусого, словно в насмешку, дружинника. – Иди-ка сюда! Гонцом в Славен поедешь…

Глава восемнадцатая

Князь Годослав, возвращаясь к себе в малую горницу вместе с князем Войномиром, напрасно дважды оборачивался в коридоре второго этажа, словно ждал кого-то, кто должен его догнать. Естественно, этим человеком должен был быть князь-воевода. Однако Дражко не пошёл за ними.

Котёнок Гайяны, которого до этого Годослав держал на коленях, сделал посреди горницы новую основательную лужу, и князь позвал слугу, чтобы тот привёл пол в порядок. Сам уселся за стол, показав молодому князю на место против себя.

– Я думаю, что тебе, племянник, следует выехать на Руян сразу после большой охоты, но в сопровождающие, наверное, придётся взять князя-воеводу Дражко, чтобы он представил тебя арконской дружине, арконским волхвам, и местной знати.

– Я намеревался было выехать немедленно, но, думаю, ты, княже, прав. Представление со стороны князя-воеводы будет выглядеть серьёзнее, чем простое моё прибытие. Кто сейчас там командует?

– Руянский воевода минувшим летом погиб… Хороший и умный был ратай[141], но лавры разудалых викингов давно уже покоя ему не давали. Вольницы хотелось. Отправился вместе с норвегами на трёх драккарах и двух ладьях в набег, и попал недалеко от Англии в жестокий шторм. Волной смыло с палубы прямо в кольчуге. А в кольчуге много не поплаваешь. Это судьба. Он ведь не боялся самого тяжёлого и самого острого меча, но волна оказалась куда как сильнее, страшнее и коварнее металла. И другим его спутникам не позавидуешь. Ладья тем же штормом была разбита о прибрежные скалы, и многие храбрые вои, не успев скинуть тяжёлый доспех, утонули.

Войномир сочувственно закивал, словно выразил соболезнование, и в голосе его почувствовалось беспокойство.

– Выходит, сейчас остров без воеводы?

– Почему же… Совсем без воеводы никак нельзя. Я временно, исходя из обстоятельств, поставил воеводой первого попавшегося на память надёжного человека. Его зовут Оскол. Он был до этого сотником, хорошо зарекомендовал себя, но – только, как сотник. Большие силы ему доверить, как говорят, трудно. Он не создан для того, чтобы думать, когда ведёт полки. Прекрасный вой, и предан княжеству, но руководить многими дружинами, рассчитывать, куда и кого поставить, кого в первую очередь отправить в сечу, а кому дать до времени отсидеться в засаде, и даже вообще с умом поставить засаду – это не его стихия. Хотя, я опираюсь в своих утверждениях только на чужое мнение, поскольку под моим командованием Оскол не воевал даже сотником. Во время прошлой войны с Данией три с половиной года назад он показал себя великолепно, и очень оскорбил короля Готфрида. Так оскорбил, что тот – представляешь, племянник! – требовал принести ему голову Оскола в мешке, наполненным его же кровью…

– За что такая яростная немилость? – Войномир поморщился, поскольку сам никогда кровожадным не был, и не одобрял таких методов.

– Когда данские полки вступили на нашу территорию, Оскол, по приказу князя-воеводы, всего с пятью сотнями ступил в отместку на территорию Дании, и за два дня превратил в пустыню всю приграничную землю. То есть, ответил данам тем же словом, которое первыми произнесли они. И перерезал, кстати, все пути обеспечения двух данских армий, которые остались без фуража и провизии. Готфрида не так задело поражение двух армий, разбитых Дражко, как неуважение к датской земле со стороны сотника Оскола. Готфрид слишком привык, что его до дрожи боятся все соседи, и не понимает, как кто-то другой заставляет бояться жителей его королевства, сидящих при этом у себя дома. И в другом тоже дело… Кто-то высказал королю мысль, что сама власть Готфрида сильно пострадала оттого, что он не смог защитить свои рубежи. Вот король и взбрыкнул… Но этот поход Оскола, при всей его небывалой по нынешним временам храбрости, открыл нам другую сторону этой войны и, возможно, войн будущих, которые предстоит вести и тебе, в том числе…

– Какую же? – князя Войномира живо интересовало всё, что касалось его будущей жизни.

– Унеси котёнка в охотничий домик, – дал Годослав распоряжение слуге, который закончил работу по уборке, а князь снова повернулся к племяннику. – Даны совершенно не готовы к вторжению на свою территорию. Они просто не верят, что кто-то на это решится. Оскол с пятью сотнями практически не встретил сопротивления, с ходу захватил даже две крепости, оставленные почти без гарнизона, и силой заставил жителей ближайших деревень проломить стены этих крепостей. Главное, что мы теперь знаем, порядка и устойчивой, продуманной обороны по ту сторону границы нет. Может быть, порядок другой на границе с саксами, где может вторгнуться армия Карла Каролинга. Но на нашей границе – нет его. Готфрид всегда готов к войне, но он представляет себе войну только на чужой территории. Он по натуре хищник, и любит преследовать добычу. И не понимает, что на любого хищника всегда находится или хищник более коварный или более сильный, или же просто охотник с более совершенным оружием. То есть, Готфрид желает действовать в государственной политике только, как викинг. И потому его легко бить на его собственной территории. Запомни, племянник, урок. Возможно, это сгодится тебе в будущем. С данами мы воевали всегда, и нам предстоит воевать с ними всегда – так уж мир устроен. Мы отсекаем их от Европы, и они не хотят с этим мириться ни в какую. Но раньше у них был помимо нас маленький выход через Старгород, который, правда, в результате, вёл или снова к нам, или к Карлу, если не считать возможности плавания по Лабе[142]. Но теперь, когда Карл Каролинг решил со Старгородом окончательно покончить, даны лишатся и этого выхода, и потеряют возможность отправлять в Византию и Хозарию караваны рабов, пригнанных викингами со всей Европы. И некуда им будет девать награбленное добро. Только морем отправлять куда-нибудь к ляхам. А ляхи сами не промах поживиться. И на всем стараются заработать. А положение Готфрида на троне не так и устойчиво, как со стороны кажется. Знатные конунги воспользуются любым недовольством среди народа и, особенно, среди викингов, чтобы лишить короля головы, и самим занять трон.

– А Карл с Бравлином действительно может нынешней зимой покончить?

Войномир проявил сомнение, как человек, прибывший в самом деле издалека, и не знающий настоящего положения вещей и действительной силы противостоящих сторон. Но эти силы слишком хорошо знал Годослав.

– Каролинг известен тем, что не отступает от начатого. Если он ставит перед собой задачу, то упрямо, несмотря ни на что, выполняет её. Исключение составили только мы, но это исключение стоило княжеству слишком дорого – мы приобрели вассальную зависимость, которая только на бумаге называется ограниченной, а в действительности Карл год от года старается оказывать на нас всё большее влияние, и ведёт себя всё более жёстко. Мне иногда кажется, что Карл считает меня своим бароном, и против этого вскоре придётся, по всей видимости, бороться с оружием в руках. Кроме того, мы чётко оговорили в договоре условия, согласно которым христианство проникает в наши земли постепенно, и никак при этом не ущемляет древних верований. В действительности старания аббата Феофана значительно выходят из рамок договора. Пока я это терплю, но думаю, что вскоре настанет момент, когда терпение моё тоже лопнет. Только к этому времени следует основательно подготовиться, чтобы не попасть впросак.

– Но у Карла к тебе, дядюшка, я слышал, совсем особое отношение. По крайней мере, такие слухи ходят в наших землях. Ты привлек к себе его любовь победой на турнире.

– Иное отношение… – Годослав сердито поморщился, отчего стал похожим на льва, приготовившегося предупреждающе зарычать. – Это только следствие впечатления, которое я произвёл при собственном представлении, когда стал победителем небезызвестного и тебе, как я вижу, Хаммабургского турнира. Поверь мне, такое впечатление действует не слишком долго. А выиграть следующий турнир, даже если Карл устроит его, с тем же эффектом будет трудно. Я не слышал про рыцарей, которые все турниры выигрывают… Кроме того, может быть, самое главное – необходимы обстоятельства, сопутствующие эффекту. Сейчас таких обстоятельств не предвидится. Но мы отвлеклись от темы. Тебя должен больше Карла волновать Готфрид и дела острова. Если Карл будет точить оружие на Рарог, тебе, конечно, придется его защищать. А пока Готфрид точит свои шакальи зубы на Аркону, и тебе следует этим озаботиться. Итак, на что тебе следует в первую очередь обратить внимание по прибытию на остров…

Князь Войномир, перебивая князя Годослава, поспешил лёгким баском высказать своё мнение, причём высказывал его не сомневаясь, авторитетно, подчёркивая этим, что он человек самостоятельный, и знающий себе цену:

– Я думал бы начать с покроя дружины по своему образцу. Некоторый опыт в Бьярмии я накопил, и хотел бы его использовать. А для этого думал бы, с твоего, князь, разрешения, вызвать себе в помощники воеводу Славера из Бьярмии. Мне без него сложно, да и ему без меня, думаю, тоже не по себе. Он воспитывал меня с детства, и мы привыкли друг к другу. Когда человека понимаешь без слов, по взгляду, по движению – это очень помогает в трудную минуту.

Годослав согласно кивнул, словно не замечая уверенного тона племянника или даже одобряя его, потому что любил иметь в подчинении людей самостоятельных, не ждущих подсказки для принятия решения, и всегда готовых взять на себя ответственность. Князь обычно легко различал тонкую грань между ложной скромностью и робостью, предпочитая иметь дело с людьми, себя уважающими.

– Можешь вызвать хоть всю свою дружину, я буду это только приветствовать, и даже постараюсь найти средства для её первоначального обеспечения… То, что ты задумал, обязательно предстоит сделать, и, признаться, я сам на это сильно рассчитываю, но совсем не это первое и главное. На Руяне ты – не захватчик и не наёмник, а правитель, мудрый, справедливый, и только потом уже – сильный глава сильной рати. Запомни. Ты туда едешь не воеводой, но князем. Следовательно, ты теперь должен быть не только воином, но и политиком… А для того, чтобы стать политиком, тебе следует знать, с чего начинать… И я хочу дать тебе несколько советов… С одним волхвом Вандалом, как сам рассказывал, ты познакомился по пути сюда – хорошее, надо заметить, предзнаменование. Теперь тебе предстоит познакомиться со вторым, а это, доложу я тебе, очень сложный человек, к которому не каждый сможет подобрать ключи, но ты это сделать обязан, иначе получишь скрытую войну…

Войномир коротко, без беспокойства улыбнулся.

– Ещё один Вандал? Это старинное имя становится популярным[143]…

– Вандал – главный волхв храма Свентовита в Арконе… Он сам мечтал бы стать правителем острова, и с этой целью ищет среди Руян своих почитателей – где лестью, где подкупом, где послаблением или подачками… Но при этом откровенно опасается, что я такого не одобрю, и он вынужден будет воевать за отделение. А, в случае удачной войны, отделившись от княжества, останется беспомощным перед Данией. Слава Свентовиту, рассудка у него для правильной оценки хватает, он совсем не князь Додон, и сильно обострять отношения со мной Вандал не желает. Ещё одна особенность верховного волхва, с которой тебе придётся считаться – его небывалая жадность. Возможно, именно она толкает его к мысли о самостоятельном правлении. Он очень любит и золото, и серебро, не чурается торговли, на свои средства снаряжает экспедиции викингов, даёт деньги в рост… По богатству с этим храмом ни один другой храм в княжестве сравниться не может. Может быть, и не только в нашем княжестве… Разве что, храм в Ретре у лютичей… Я сам часто прибегаю к услугам Вандала, когда мне срочно требуются средства. По всей вероятности, и тебе придётся частенько прибегать к этому же, особенно в первое время, до того, как ты отладишь работу своей управы.

– Там разве нет княжеской управы?

– Управа есть – моя управа, сидят там бояре-советники, и ведут свои порядки. И какие-то деньги даже перечисляет в мою казну, но, мне сдаётся, и так говорят многие, что вместо десятины они пересылают мне десятину от десятины, а остальное забирают себе. Это – одна из причин, по которой я решил поставить в Аркону князя, хотя мой отец упразднил там княжество, опасаясь дальнейшего дробления страны. Так вот, создав свою управу, ты должен навести жёсткий порядок. Порядками бояре-советники руководят, каждый своим, и стараются держать порядок бесконтрольно. А ты должен взять всё под свой контроль. Вообще, не давай боярам сесть себе на голову. Сразу с ними пожестче. Я наделил тебя правом первой власти на острове, значит, в твоих руках и кара, и милость. Не увлекайся ни тем, ни другим, но совмещай это разумно, тогда дела у тебя пойдут. Ты, кстати, будешь на острове и судебной властью. Думаю, ты сам знаешь, как важна здесь справедливость. От твоих решений будет зависеть поддержка тебя на княжеском столе со стороны простых жителей острова. Но все они, говоря честно, не простые. Они собрались там из разных стран, и привезли свои порядки, и опираются часто на свои законы. Но ты должен установить один закон, закон княжества.

– Княже, ты просто пугаешь меня множеством забот… Хватит ли моих сил, чтобы справиться… Я ведь по своей сущности простой вой, и лучше всего чувствую себя в сече…

– А твои силы здесь и не очень нужны. Твои силы нужны в другом – ты должен найти надёжных людей, которые будут служить тебе по Прави, которую ты должен на острове установить. Тогда дела пойдут сами собой. И деньги потекут в казну, и дружину будет на что держать. Есть ещё некоторые мысли. На потом, когда освоишься. Порт Арконы велик, и каждый проходящий корабль ищет там прибежища и спасения от данских, свенских и норвегских викингов. Мой тебе совет… Когда-то, в пору, когда я был отроком, наше княжество, по своему положению такое удобное для купеческих путей, стало вдруг царством разбойников, за которыми без конца гонялись дружинники моего отца, не знающие где и кого искать и ловить. То же самое, что сейчас у ляхов происходит… Вешали одних, на их место сразу же приходили другие… Тогда мой отец отменил несколько мелких налогов, но ввёл новый налог на каждую деревню, обязав все селения выставлять для охраны купеческих путей вооружённые отряды. Мы этих людей зовём варагайчами[144]. Каждый отряд отвечает за свой участок дороги. За охрану купцы платят пошлину, как только пересекают границу княжества… С тех пор купцов у нас стало втрое больше, а пошлина намного перекрыла отменённые налоги…

– Но на Арконе, как я понимаю, купцы не задерживаются…

– В том-то и дело… Сам Свентовит сделал этот остров нашим морским оплотом. Если построить несколько боевых лодей, снарядить добрую морскую дружину для охраны купеческих судов или даже караванов судов, то сразу прибавится и количество судов, заходящих в порт, и возрастёт пошлина. Ты понимаешь, о чём я говорю?

– Дело не новое, что ж не понять, княже… Мой отец, как я говорил, занимался тем же делом, только на суше и на реках… Я могу и людей отца вызвать из Русы. Они помогли бы мне такую охрану организовать…

– А когда купцы почувствуют свою безопасность, они могут сделать остров местом своих торгов. С восхода и с заката сходятся, и не дальше на торги плывут, а в самой Арконе торгуют друг с другом. Это моя давняя мечта, но пока она видится дальней… Если сможешь её осуществить, мы все заживём иначе.

– Я чувствую, княже, что у меня времени и на сон не будет. Но я постараюсь доказать, что племянник достоин дядюшки. Можешь на меня положиться.

– Вот и хорошо… Мы ещё вернёмся к этому разговору. Но я слышу шаги, и узнаю их… Идёт пропавший куда-то князь-воевода… Он Руян знает, как свою комнату, и тебя наставит в деле укрепления острова лучше любого другого, и вообще во всём, что касается дел ратных, лучше обращаться напрямую к Дражко. Усы у него грозные, но сам он добрый и отзывчивый, всегда поможет другу и брату…

Дверь, в самом деле, раскрылась, и вошёл, задумчиво покручивая грозный ус, князь-воевода Дражко, и посмотрел на князя с племянником довольно рассеянно, словно никак не мог оторваться от собственных дум, держащих его где-то далеко от Дворца Сокола.

– Куда ты пропал, брат-воевода? – спросил Годослав. – Мы с племянником уже хотели послать за тобой, а пока начали обсуждать первоочередные меры, кои ему следует принять по прибытию в Аркону. Ты же сам понимаешь, что ему там отдохнуть придётся не скоро…

– Я только сегодня в княжество прибыл… – Дражко резко мотнул головой, отгоняя прежние думы, и всё же вернулся в действительность, и потому присел на лавку сбоку от стола. – Думаю, что от моих советов будет больше пользы, когда я вместе с Войномиром прибуду в Аркону сам. Там, на месте, всегда виднее. Прежде, чем что-то посоветовать, надо посмотреть, как там обстоят дела. Что там воевода Оскол делает? Из сотников в воеводы… Не зазнался он? Я давно не получал с острова никаких вестей. И мне, видимо, придётся немного там задержаться, чтобы помочь такому молодому правителю, имеющему уже славный ратный опыт, но не имеющему опыта государственного. Впрочем, я сам такого опыта почти не имею, но помочь попытаюсь. Помню, когда ты, княже, уехал в Хаммабург, и оставил меня одного править, я поперву даже растерялся, и тогда только понял, что такое управление. Хорошо хоть, война подоспела, и я не успел по своей несообразительности опозориться. А в Арконе мы двумя головами подумаем, это всегда лучше, нежели одной…

– Пусть так будет, – согласился Годослав. – Где ты потерялся?

– Я увидел, что к Ставру пришёл Сфирка…

– Это тот остроносый проныра?

– Это лучший разведчик Ставра…

– Его, помнится, Ставр приставил к Власко и к твоим дружинникам, чтобы учинить следствие по поводу покушения.

– В следствии вои ни на что не годятся. Там одних Сфирки и Власко за глаза хватит. И даже одного Сфирки, потому что Власко больше в лесу живёт, и в городе плохо приспосабливается…

– А Сфирка приспособился?

– Приспособился быстро, потому что везде, вплоть до двора Карла Каролинга, имеет своих осведомителей. Он пришёл к Ставру, когда все поздравляли князя Войномира с назначением. Я случайно его увидел, и потому поспешил не сюда, а к Ставру, поскольку Сфирка, если его куда посылают, обычно без новостей не возвращается…

– Хорошо иметь под рукой такого человека. И что там? Говори, не томи… – Годослав начал сердиться, еще раз вспомнив, видимо, про покушение.

– Ставр говорит, что Сфирка кое-кого нашёл – и не одного человека, но пока ещё этих людей трогать рано, хотя присмотр за ними учинить след…

– Рано – это, значит, дать им возможность во второй раз пустить в тебя отравленную стрелу? – рассердился Годослав.

– Нет. Рано – это, значит, есть необходимость выяснить, чего они хотят. Иначе и смысла нет затевать большой поиск. Сфирка уверен, что моя жизнь их интересует мало, а цель они себе ставят совсем иную. И, не выяснив цели, можно всё дело провалить в самом начале, и ждать в скором будущем повторения. Не знаю, какого уж повторения… Покушения на меня, или ещё какого-то заговора…

– Значит, заговор существует? – категорично спросил Годослав.

– Существует. Только Ставр ещё не знает, против кого он направлен. Это всё, что я смог узнать… Вернее, что смог узнать Сфирка…

Годослав встал, и прошёлся по горнице, измеряя её длинными ногами.

– Вот, племянник, привыкай… Княжеская жизнь не бывает без заговоров. И плетутся они, как правило, людьми, которых ты считаешь преданными и верными. Или хотя бы говорят чаще других о своей преданности и верности. Что Сфирка сказал про князя Додона?

– Ставр специально для меня спросил. Сфирка не имеет никакого понятия о сношениях заговорщиков с князем Додоном, но это вовсе не говорит о том, что таких сношений нет, и не может быть. Но в одном, княже, ты не прав… В данном случае заговор устраивают не ближние люди, а иностранцы. Причём, иностранцы разные… И хозары, и аварцы, и иудеи, и саксы, и греки… Купцы, одним словом, вроде бы и отношения друг к другу не имеющие…

– Всё равно кто-то из ближних людей должен быть в этом замешан, в противном случае они ничего не добьются… Это закон…

– Должно быть, так… – согласился Дражко. – Иначе они никак не могли бы узнать, что завтра у нас готовится большая охота!

– Вот как! Они и это знают? И что говорит Ставр?

– Говорит, чтобы мы спокойно продолжали заниматься своими делами, а он, не менее спокойно, будет продолжать заниматься своими, и утром, перед охотой, доложит нам… Я к тому времени уже тоже вернусь в город…

– Будем ждать утра, и… И готовиться к охоте… – сердито решил Годослав. – Пойдёмте в охотничий домик, проведаем Гайяну. Она кормит малышей, и ей завтра будет трудно бегать…

Глава девятнадцатая

А в самом Славене и в Русе события тем временем начали принимать новый оборот и ускоряться незаметно для жителей. И в Славене, да и в Русе на них мало кто из людей несведущих и к самим событиям непричастных внимание обратил, хотя они уже означали, по сути своей, начало военных действий. Пока скрытое начало. Но всем воям было хорошо известно, что в большой войне побеждает не тот, кто умеет лихо воевать, и не знает страха смерти, а тот, кто умеет думать, и заранее к войне готовится.

Воевода Славер, после затянувшегося обеда у воеводы Первонега, вернулся в Русу уже в темноте, при начинающейся на льду Ильмень-моря метели, и сразу отправился в высокий терем к посаднику Ворошиле, потому что во всех местных делах рассчитывать мог больше всего на него, несмотря на то, что Ворошила не поддержал Славера на посадском совете. Большой терем посадника по вечернему времени смотрел на улицы уже закрытыми ставнями, и пришлось стучать, чтобы воеводу запустили за дворовую калитку. А потом, согреваясь подогретым хмельным мёдом в большой, но хорошо протопленной горнице, долго ждать самого Ворошилу, обычно отправляющегося ко сну рано.

Ворошила всё же вышел, и даже не проявил недовольства столь поздним визитом, хотя купец Смык и предупреждал Славера, что посадник не любит поздних гостей.

– Случилось что? – первым спросил Ворошила, и потрогал рукой изразцами покрытую боковую стенку горячей печи. Руку отдёрнул, почувствовав горячую поверхность.

– Случилось то, что я провёл время за обеденным столом с воеводой Первонегом…

– Он известен своим гостеприимством, – непонятно, то ли одобрил это, то ли не одобрил посадник. – Странно только, что ты тверёзый…

– Метелью на льду весь хмель выдуло. А вообще, я не тверёзый, а крепкий. Но не в том суть. До обеда мы с Первонегом важным делом занимались – осматривали стены Славена. Выискивали места, где стены дюже слабы, и их чинить стоит, чтоб враг в город ненароком не проник. Интересовался он, стало быть, моим мнением, и совета просил.

– Думаю, Первонег хорошего выбрал себе советчика, – улыбнулся Ворошила. – С нашим бы Блаженом он много не наездил, и дельного слова бы не услышал. И что ты там доброго увидел, воевода? Поведай…

– Я увидел, что приступом брать город трудно, осаду устраивать – ещё труднее и для городской казны накладнее стократ, да и войск только для обложения стен кругом следует иметь втрикрат более. А посадский совет так дело ведёт, что или от войны отказываться, или, если не отказываться, то осаду ставить на пару, знать, лет… Кто войско кормить-поить тут будет? Совет?

– Не продумали. И ты не подсказал.

– Я б и подсказал, да меня мало слушают. Тут Блажен всё решает. Как проснётся.

– Тоже верно. Но не гнать же заслуженного человека палками только потому, что он стар. Он слишком много в своё время для Русы сделал. К тому же, все мы старыми будем, коли боги до того дожить дозволят. След, наверное, и о себе тоже подумать, и традицию не заводить. Но ты, вижу, что-то никак предлагаешь?

– Я предлагаю совет больше не собирать, но дать мне возможность действовать самостоятельно, пока ещё время есть. Скоро его не будет, потому что воевода Первонег вой толковый, и ворота запрёт, и проверки чинить будет всякому входящему. Как только вблизи появятся мои полки из Бьярмии, сразу и начнётся. А это что значит? Это значит, что нам след гораздо раньше начинать. Готовиться необходимо, чтобы потом не гадать, что делать в первую очередь, и чего не сделали из того, что сделать было необходимо.

– Так ты велишь мне на себя ответ взять за всё? Эк тебя разгораздило до войны-то… Ну, говори, говори, что надумал… Ежели что дельное, я сам, не смотря на ночь, к князю пойду. Он хоть и спит много, однако же просыпается, когда след, и думать тоже умеет.

– Может, Здравеня пока трогать и не надо. Мне нужны все купцы, что лавки держат в Славене. Я их людей хочу на своих дружинников сменить, чтоб ворота в нужный момент открыли. Знаю, что Первонег присмотр за всеми русами учинит. Но я не велю пока своим полкам близко к тем самым воротам подходить. Не надо, чтоб словене их увидели.

– Когда полки прибудут?

– Князь Астарата заупрямиться не должен. Завтра к полудню жду. Но, ежели мы с тобой договоримся, я гонца отправлю, чтоб в круг пошли, и подальше в стороне встали, в наших землях, но так, чтоб в один переход на месте оказаться…

– Кто полки-то приведёт? Толковый вой?

– Воевода Далята от князя Астараты.

– Э-э-э… Не совсем то, что сейчас нам нужно. Мягок характером, в решениях рыхловат, но вообще-то толков, голова у него на месте. Этот, может, и поймёт, если ему все хорошенько втолковать, – Ворошила одобрительно крякнул, выпил кружку мёда, налитую воеводой для себя, и крякнул ещё раз. – А что купцов касаемо, сейчас же людей пошлю. Здесь собрать?

– Здесь. Через час будут?

– Будут.

– Тогда я гонцом к Даляте обеспокоюсь, и сюда вернусь…

* * *

Пока Боживой и Верещага торопливо седлали воеводе коня, только-только отошедшего от долгой скачки в мороз по льду Ильмень-моря, он услышал, как уже началась суета в посадническом тереме. За ставнями громко разговаривали, поднимались люди, чтобы отправиться по купеческим домам с приглашением. Но никто, даже пеший, торопящегося Славера не опередил, и он вместе со своими дружинниками и с купцом Смыком выехал за ворота, направляясь к большой избе, которую занимал неподалёку от речных городских ворот. Смыка, вообще-то, можно было бы и оставить у посадника дожидаться, когда других купцов соберут. Но Славер и в Русе ориентировался не лучше, чем в Славене, хотя Руса была чуть поменьше размерами, и потому желал иметь провожатого при себе.

Город уже спал спокойным сном уставшего за морозный день одушевлённого существа, каковым, по сути дела, и являлся. Городские улицы, мощёные брёвнами, в Русе так не чистили, как в Славене, и потому брёвна покрыло снегом, скрывающим топот копыт. Но скрип снега под копытами в ночной тишине тоже разносится далеко окрест. За всю дорогу к своей избе воевода не встретил ни одного человека, кроме городской стражи, проезжающей улицы дозором.

– Волынца мне найти, и быстрее… – распорядился воевода, едва въехав во двор.

– Только что здесь был, – отозвался дежурный десятник из охранной сотни, – в конюшню ходил. Сейчас сыщем…

Воевода прошёл в жарко натопленную избу, но не успел меховой плащ с кольчужки скинуть, как в дверь следом за ним вошёл молодой дружинник Волынец.

– Звал меня, воевода?

– Звал… – повернулся Славер на высокий голос молодого воя. – И спешно звал… Как там твой Ветер поживает? Летать не разучился?

– Летает… Пока ещё никто его, слава Перуну, не остановил…

Дружинник Волынец был славен не сам по себе, а своим конём Ветром, сравниться с которым в беге и выносливости не мог ни один конь во всём варяжском войске. Высокий, тонконогий, с длинным корпусом… Со стороны посмотреть, не скачет, а словно парит над землёй. И потому дружинника часто использовали в качестве гонца.

– А та стрела осенью?

Минувшей осенью при осаде крепостицы случайная стрела кого-то из словен застряла в ребре благородного животного. Об этом ранении знала вся дружина, и сочувствовала Волынцу не меньше, чем, если бы ранен был он сам. Ветра в дружине все знали и все любили, и встали бы при случае на его защиту так же, как встали бы на защиту своего князя.

– Ребро срослось. Не вспоминаем, чтоб не повторилось… Хорошо, стрела на излёте была…

Оба знали, что пущенная с близкого расстояния стрела способна коня навылет прошить.

– Значит, готовься в дорогу… Ближним путём из Бьярмии к нам идёт дружина воеводы Даляты. Завтра к обеду должны быть здесь. Тебе надо их встретить как можно дальше от Славена, и потому Ветра жалеть не будешь. Передашь, чтобы зашли в крепостицу Всячинское болото. Там крайняя наша крепостица, самая ближняя к Славену. Сколько за стенами поместится, пусть там стоят. Остальных в соседний бор отправить. Пусть ждут, и днём костров не жгут. Провиант в крепостицу посадник Ворошила отправит. Бедствовать не будут. Да и ждать долго не придётся. Всё запомнил?

Молодой гонец только озорно глазами блеснул:

– Что ж тут запоминать! Передам, воевода. Когда отправляться?

– Сейчас, сразу…

Дружинник поклонился, и вышел молча, привычный к такого рода поручениям…

* * *

Ещё днём воевода Славер почувствовал отношение к себе со стороны купца Смыка. Заинтересованное отношение, выливающееся в услужливость и готовность с охотою помогать во всём. Смык словно бы надежды на бьярминских варягов возлагал. Вернее, не просто на самих бьярминских варягов, а на успешный исход войны со словенами в целом. И тогда воевода сделал правильный вывод. А на сборище купцов, что держали в Славене лавки, Славен свои наблюдения проверил, и убедился, что был прав. Он нашёл себе верных помощников. У каждого из купцов-русов имелись свои собственные основания быть недовольными словенами. И каждый из них с согласием, если не с радостью, готов был сделать то, что задумал Славер. Разговор надолго не затянулся. Быстро подсчитали количество людей, которых можно было отправить из Славена, и вместо них поставить других, коих обязался к утру подготовить воевода. Конечно, самому Славеру хотелось бы заменить всех, но он нашёл доводы купцов, воспротивившихся этому, основательными. Дружинники, изображая из себя торговых людей, не смогут даже товар правильно показать. Значит, их могут заподозрить. Заподозрят одного руса, начнут проверять всех, и легко обнаружат подмену. Поэтому, в зависимости от величины лавки, купцы решили оставить где по одному, где по паре прежних работников. Так и надёжнее, и делу не в убыток.

– Старых работников в город не отпускать… – предупредил осторожный воевода. Мало ли… Слово лишнее сболтнут. Первонег, чай, тоже своих «ползунов» к нам шлёт.

– Куда ж их? – спросил посадник Ворошила.

– Сажайте в сани, и прямиком в крепостицу Всячинское болото. Там отсидятся. Вместе с полками. Я распоряжусь. Их там примут.

Это сильного возражения не вызвало. Горожане не привыкли вмешиваться в дела, если ими командуют люди ратные. Надо, значит, надо!

– Отправим! Не из Славена. На льду встретим, и отправим.

– Отправлять придётся не сразу всех. Смену будем вести по паре, по тройке, чтоб сразу заметно не было.

– Сани на льду держать будем. Не провалятся, чать, – решил Ворошила.

– Тогда – готовьтесь вы, а к утру и мы будем готовы…

* * *

Пока в Русе готовились к утру, заботясь о том, чтобы всё успеть сделать затемно, и не затягивать надолго то, что необходимо завершить срочно, утро одинаково приближалось и к тем, кто был в городе, и к тем, кто был в дороге.

Чернявый и черноусый дружинник Белоус из молодого полка княжича Вадимира сначала сильно смутился, когда его пересадили со статного, хотя и тяжеловатого собственного коня на низкорослую хозарскую лошадку, но, поскольку эта лошадка была из-под княжича, воспротивиться не посмел. А уже в пути понял, насколько он выиграл от такой замены. Лошадка не скакала, а стелилась над дорогой такой ровной, быстрой и безостановочной рысью, на которую не были способны другие кони княжеской сотни. При внешней диковатости, она вовсе не оказалась дикой, и даже наоборот, отличалась большей послушностью. А в выносливости, казалось, и сравнивать такую лошадь не с кем. Белоус был выбран сотником Благотой не из-за каких-то боевых качеств, а только из-за хорошей ориентации и знания местных дорог. Впрочем, от гонца требовалось в основном это. И Белоус сразу же оправдал доверие, свернув с дороги на тропу, потому что знал, что эта тропа не оборвётся возле какой-то захудалой деревеньки из пяти землянок, а выведет его через такую деревеньку на другую, более короткую, хотя и менее уезженную дорогу. Правда, эта дорога на небольшом участке близко сходится с основной. Но, правильно рассчитав время, Белоус выехал на опасный участок тогда, когда на окрестности уже плотно легла темнота, и при этом луна и звёзды ещё не поспешили занять своё обычное место на небосклоне. А там уже, слыша лязганье доспехов большого отряда совсем неподалёку, Белоус погнал свою лохматую лошадку так, что пар уже валил не только от неё, а и от всадника. И уже через непродолжительное время шум от передвижения варягов-русов стал стихать, а вскоре и вовсе остался далеко позади.

Но и дальше Белоус лошадь жалеть не стал, даже памятуя, что ему ещё ехать и ехать до Славена. Силы ещё могут пригодиться, но потерянное время может стоить куда как больше затраченных сил. И потому бокам лошадки основательно доставалось от пяток гонца.

Дружинник не удивился, что так быстро обогнал большой варяжский отряд, который при встрече с сотней княжича Вадимира заметно торопился. Варягов обманули, и они решили, что теперь им уже некуда спешить. И потому темп передвижения резко снизили. Это словенам только на руку. Значит, есть дополнительное время, чтобы подготовиться к обороне…

Дружинника Волынца воевода Славер, как и Белоуса сотник Благота, тоже выбрал не за ратные заслуги, а за умение и возможность быстро передвигаться, и вообще за умную и хитрую, пронырливую натуру. Но доверие каждый раз следовало оправдывать, чтобы тебе доверяли снова. И Волынец, хотя и знал, что со стороны будет некому оценить его таланты, всё же надежды Славера рушить не хотел. И в скорый галоп пустил коня сразу за городскими воротами. Застоявшемуся в конюшне Ветру такая сумасшедшая скачка была только в удовольствие, и тонкие ноги стремительно мелькали над заснеженной дорогой, казалось, почти не касаясь её. За такую поступь другие варяги и окрестили Ветра летающим. Сам Волынец легко ориентировался в пути, даже выехав в темноте, и в темноте минуя множество перекрёстков. Дороги местные он знал неплохо, хотя последние годы провёл вдалеке. И хорошо понимал, что зимой дорогу прокладывают обычно там, где была дорога летняя, если дело не касается льда больших пространств. Это на Ильмень-море можно было бы ехать там, где нравится, или вдоль по Ловати, вдоль по Волхову так же… А все наземные дороги бывают, как правило, ограничены природой – горами, лесами, оврагами и болотами. И именно потому имеют обыкновение, словно реки и речки, петлять, а не вести человека напрямую к месту назначения.

Волынец выбрал путь самый короткий, поскольку воевода сказал, что рать Даляты тоже должны идти коротким путём. И не беда, что выбранная дорога считалась словенской, а не общей. Откуда на ней взяться словенам в такую пору – ночь, темень… Да и встретятся словенские дозоры, трудно разве сказать, что сам словенин, и послан с поручением воеводой Первонегом! Внешне жителя Славена от жителя Русы отличить трудно, пока он сам себя не назовёт. Да и говор у них схож. Только когда дружина строем идёт, можно понять, потому что словене ходят строем более узким, варяги в ряд выстраивают большее количество конников. Да и то это происходит не всегда, и дружина дружине бывает рознь. Потому и можно, смотря по обстоятельствам, выдать себя за кого угодно. Уж что-что, а язык у Волынца подвешен ладно, за словом никогда в дальние края не ездит, да и соображение работает. Это и воевода Славер всегда оценивает, и потому использует дружинника там, где других использовать трудно. А если бьярминские дружины пойдут другой дорогой, недалёкой, более извилистой, зато и более широкой, их можно услышать издалека. А чтобы слышать, Волынец через какие-то промежутки времени подтягивал повод, останавливая Ветра, и заставляя его замереть. Прислушивался…

Торопливая скачка длилась уже много часов. Луна, перекатившись с одного края неба на другой, предвещала скорое наступление обычной предутренней темени. Конь Ветер, казалось, совершенно не чувствовал усталости. Да и всадник ещё не столько проскакал, чтобы ему требовался отдых. Но случилось так, что Волынец выбрал ту самую дорогу, которой решил воспользоваться гонец княжича Вадимира черноусый дружинник Белоус…

Белоус скакал монотонно и безостановочно. Обогнав дружины варягов, он уже ничего не опасался, и усердно молотил пятками рёбра лохматой лошади, которая и без того скакала, низким стелящимся ходом своим издали похожая на гигантского охотящегося волка. Время стоило дорого, и беречь лошадь, тем более, чужую, не стоило. Казалось, цель гораздо важнее, чем сохранение сил послушного животного.

А Волынец останавливался, чтобы услышать происходящее на дорогах окрест, боясь пропустить проход дружин Даляты, которые могли передвигаться и где-то в стороне. И потому услышал приближение Белоуса издали. Звуки не ввели варяга в заблуждение. Это не большие полки передвигаются. Это одинокий всадник стремительно преодолевает расстояния. Чтобы так гнать, надо иметь причину – или от кого-то убегать, или торопиться куда-то. А что за причина у неведомого всадника – это необходимо было выяснить, поскольку время встало военное, и каждая мелочь может сказаться на судьбе многих воев.

Волынец всегда сознавал свою ответственность.

Первым побуждением гонца было свернуть в сторону, преодолеть сугроб, который не мог стать преградой для такого коня, как Ветер, и спрятаться среди деревьев, чтобы издали, в месте, где дорога прямая, рассмотреть неведомого всадника. Благо, луна ещё не совсем спряталась, и дорогу освещает, отражаясь в чистом снегу. Но гонец Славера тут же сообразил, как мало ему даст такое разглядывание. Это разглядывание может понадобиться тому, кто прятаться желает, чтобы избежать встречи. Всегда есть надежда, что ночью, да ещё во время торопливой скачки, неведомый всадник не заметит свежего следа, идущего с дороги в сторону. Волынец же, напротив, прятаться не пожелал, понимая, что это может скакать разведчик или гонец от разведки словен, желающий предупредить воеводу Первонега о приближении грозной варяжской силы. Выполняя свою задачу, стоило выполнить в другую, может быть, более важную, потому что, даже если Волынец, избежав встречи, и предупредит Даляту, то Первонег получит предупреждение с другой стороны, и получится, что Волынец напрасно гнал Ветра…

Молодой варяг решительно доскакал почти до поворота дороги, там развернул коня поперёкпути, и приготовил лук. Пользоваться луком, как всякий дружинник, Волынец умел хорошо. Конечно, он не был стрельцом, и ему ни к чему был сложный и дорогой многослойный стрелецкий лук. Большинство дружинников обходились простыми и дешёвыми в изготовлении обычными луками[145]. Наложив на тетиву стрелу, варяг стал ждать.

Встречный всадник показался из-за поворота вскоре, и не сразу разглядел впереди фигуру коня и всадника, перегородивших дорогу. А когда заметил, был уже вполне в зоне опасности, потому что Далята натянул тетиву, и наставил стрелу на цель.

Белоус остановился, соображая, как ему быть, и кто этот неведомый вой, оказавшийся на его пути. По длине лука он сразу понял, что перед ним не стрелец, следовательно, опасность не так и велика, по крайней мере, она не смертельна. Тем не менее, неприятности могла доставить и стрела простого лука, тем более, что доспех на Белоусе был лёгкий. Он протянулся было к своему луку, притороченному позади седла, но увидел, как качнулся, предупреждая, лук встречного всадника. Это был откровенный приказ не пытаться сопротивляться.

Вообще-то робостью черноусый Белоус никогда не отличался, следовательно, и трусом не был. Сообразив, что сейчас, на дистанции, он ничего выиграть не может, он решил приблизиться к незнакомцу. На близкой дистанции лук теряет свои преимущества. А вытащить из ножен меч Белоус может одновременно с тем, как свой вытащит встречный всадник. И вообще, ещё неизвестно, кто там на дороге! Дорога принадлежит словенам. И там вовсе не обязательно стоит враг. Может быть, это кто-то свой его самого, Белоуса принял за врага, и потому проявляет такую осторожность. Требовалось разобраться.

– Подъезжай! – крикнул всадник. – Подъезжай ближе!

Это было как раз то, что Белоус собирался сделать. Лохматая хозарская лошадка с удовольствием перешла с недавнего быстрого галопа на шаг, и, послушная воле всадника, двинулась незнакомцу навстречу.

– Здесь остановись, – шагов с пяти сказал Волынец.

Белоусу хотелось сократить дистанцию предельно, и он, сделав вид, что натягивает поводья, на самом деле их только чуть-чуть подтянул, и лохматая лошадка не остановилась.

– Остановись! – лук в руках Волынца чуть дрогнул, предупреждая о серьёзности намерений, и указательный палец правой руки подправил стрелу[146]. – Стреляю!

Белоус вынужденно остановился, потому что понял – ещё шаг лошадки, и стрела сорвётся с тетивы. И, что совсем обидно, неизвестно даже, чьей рукой эта стрела будет пущена. А уж с такой дистанции ни один доспех не спасёт даже от простого лука.

Противники долго всматривались в ночной сумрак, пытаясь лучше разглядеть один другого. Но луна, как специально, стараясь помешать знакомству, спряталась одним боком за вытянутую линией тучу, и стало заметно темнее.

– Ты из Славена? – спросил Белоус. Спокойно спросил, и голос не повышая, и не показывая своего внутреннего напряжения.

– Лук у меня в руках! – возразил Волынец. – И здесь спрашиваю только я… Будь у тебя лук – я бы тебе ответил…

– Я не слышал твоего вопроса, – усмехнулся Белоус.

Но смотрел он вовсе не на всадника, а на лошадь, потому что ни разу в жизни не видел такую лохматую. Эта лохматость и небольшой рост лошади чуть было не подвели гонца воеводы Славера. Он не воспринял лошадь всерьёз. А, не воспринимая лошадь, автоматически не воспринимаешь и всадника.

– Мой вопрос прост: кто ты и куда едешь?

Белоусу ничего не оставалось, как ответить первому, и ответить честно, потому что, скажи он, что рус, а перед ним окажется словенин, то стрела может сразу же сорваться с тетивы. Но она может сорваться и в случае противоположного ответа, хотя на словенской дороге встретить одинокого руса сложнее.

– Я дружинник княжича Вадимира, послан с поручением в Славен.

Стрела не сорвалась. Напряжение Белоуса чуть-чуть спало.

– Не рано ли Вадимир шлёт гонцов. Он сам только минувшим утром покинул город…

– Значит, есть обстоятельства, вынуждающие его сделать это…

– Что за обстоятельства?

– Кто ты такой?

– Что за обстоятельства? – рука с луком чуть дрогнула.

– Варяги идут… – вынужденно сказал Белоус. – Так кто ты такой?

– Я дружинник воеводы Славера… – Волынец, расслабленный видом лохматой лошади, чуть ослабил уставшую держать лук натянутым руку, и Белоус это заметил.

– И что?

– Мне придётся убить тебя…

Волынцу нравилась власть, нравилось держать под стрелой противника, но расслабление сыграло с ним злую шутку. Он никак не ожидал, что маленькая лохматая лошадка покажет такую прыть. А она, повинуясь движению колен и пяток всадника, так и не тронувшего повод, вдруг стремительно сорвалась с места, а сам Белоус одновременно с началом движения пригнулся за корпус лошади.

Будь Волынец поопытнее, как воин, а не как гонец, он просто пропустил бы Белоуса мимо себя, а потом выстрелил бы вдогонку. Он же выстрелил сразу, и стрела пролетела над седлом, не задев всадника. А Белоус успел за какое-то мгновение выхватить меч, и, уже выпрямляясь, ударить варяга по плечу. Однако удар этот был без замаха, потому что замахнуться при таком стремительном беге лошади он просто не успевал, и откровенно слаб, чтобы нанести хотя бы легкое ранение. О серьезном же ранении даже и речи идти не могло…

Можно было бы остановиться. Вёрткость лохматой лошади позволяла это сделать быстро, и неожиданно для противника. Но Белоус тоже умел мыслить быстро. Характер требовал сразиться с этим варягом, преимущества сил которого он не ощутил. Но долг в то же время говорил, что схватка одинаково может завершиться, как победой, так и смертью. И, в случае смерти, никто не сможет предупредить словен о приближении варяжских полков. Чувство долга оказалось сильнее норовистого характера. Белоус погнал коня, стремясь скрыться в темноте, пока варяг не успел наложить на тетиву новую стрелу. Лохматая лошадка показала всё, на что она была способна, и молодому дружиннику показалось, что он летит, обгоняя ветер.

Отсутствие воинского опыта и во второй раз подвело Волынца. Наставленный вой поступил бы просто, и опять же пустил бы стрелу в спину убегающему, пока его еще было видно. Волынец же, не оценив скорость, с которой маленькая лохматая лошадка взяла с места, сначала красиво, и собой любуясь, поднял Ветра на дыбы, разворачивая его в сторону, обратную той, куда он изначально направлялся, и только после этого, потеряв несколько драгоценных мгновений, погнал вдогонку, на ходу обнажая меч и уже отводя руку, чтобы нанести в спину противнику рубящий удар. К его удивлению, удар наносить было некому, а Ветер с трудом, но всё же сокращал расстояние между преследователем и преследуемым. Любую другую лошадь Волынец уже давно догнал бы, и всё дело завершилось бы быстро. И только через несколько минут бешеной скачки дружинник воеводы Славера понял, что лохматая лошадь совсем не так проста, как выглядит. Тем не менее, резвость Ветра, казалось, границ не имела, и он быстро сокращал расстояние. Волынец опять отвёл руку для удара, но в этот момент лохматая лошадка совершила то, что не смогла бы совершить ни одна другая лошадь в округе, в том числе и Ветер. Она, внешне не сбрасывая скорость, что для любой другой лошади было бы обязательным, буквально развернулась на месте. Волынец просто пролетел мимо, опять получив удар мечом в грудь. Но теперь это был еще более безопасный, хотя и слегка болезненный колющий удар[147].

А Белоус, не теряя времени, сам еще раз развернулся, и бросился в погоню. Перемена мест, впрочем, мало что дала ему. Преимущества он не получил, потому что Волынец, бросив взгляд через плечо, сообразил, что он развернуться на Ветре так же быстро не сможет, и погнал коня быстрее, увеличивая дистанцию. И только после этого, когда дистанция стала уже достаточно безопасной, и времени на разворот коня вполне хватало, и даже хватало на то, чтобы подготовиться к схватке, развернулся, готовый встретиться с противником лицом к лицу.

Теперь противники, ход коней сбросив, и, не останавливаясь совсем, вдевали левую руку в ремни щитов. Шансы их, казалось бы, уравнялись. Мечная схватка всегда есть только мечная схватка, и побеждает в ней более умелый мечник. Но высокий рост Ветра всё же позволил Волынцу, подняв при сближении коня на дыбы, нанести мощный удар сверху. Такой удар, утяжелённый и тяжестью человеческого тела, и тяжестью опускающегося коня, мог бы и щит разбить. Белоуса опять выручила лохмата лошадка, легко послушавшаяся повода, и резко изменившая направление движения. В итоге меч варяга задел только краешек щита словенина, и сам Волынец еле удержался в седле от промаха. И неизвестно, сколько бы продолжалась эта схватка, если бы не Ветер – конь боевой и злой, приученный принимать в сече непосредственное участие. Поднятый на дыбы, он передними копытами, как это делают обычно только лоси, ударил Белоуса в грудь, и чуть не свалил наземь. А пока Белоус пытался выпрямиться, Волынец нанёс новый удар, совсем выбив противника из седла.

Схватка закончилась. Варяг спрыгнул на землю и поднял меч для следующего удара, но остановился, не решаясь добить беспомощно лежащего противника.

– Ты жив? – спросил Волынец.

– Жи-и-ив… – с хриплым стоном выдавил из себя черноусый Белоус.

Волынец внезапно принял решение, даже для него самого неожиданное.

– Здесь до деревни недалеко. Идти сможешь?

– Смогу… – Белоус сел сам, попробовал поднять левую руку, на которой ещё висели остатки разбитого вдребезги щита, и застонал. Но всё же себя пересилил, и встал, пошатываясь, и придерживая рукой грудь. После удара копытами дышалось с трудом. Ребра, похоже, были переломаны. И кольчуга не спасла.

– Чтоб ты до Славена наперёд срока не добрался, я твою лошадёнку всё ж заберу. А ты иди до деревеньки. Там помогут. Может, и в Славен на быке отвезут, может, на козе. Я не знаю, что там у них есть. Может, просто оглоблю тебе вместо посоха дадут. Но пока тебя будут отвозить, станет, чай, уж поздно… Кстати, какой дорогой идут варяжские полки?

– Там, – кивнул Белоус. – Соседней.

– Я не буду задерживаться. А ты – иди, а то, нечай, замёрзнешь…

Волынец свистнул, подзывая чужую такую прыткую лошадку. Та, на удивление, сразу пришла на свист, и позволила привязать свой повод верёвкой к задней луке чужого седла…

Глава двадцатая

Благодаря заботливости дружинников, носилки покачивались плавно, только в такт широким пружинистым шагам, выверяемым так, чтобы не было рывков, провалов, и раскачивания из стороны в сторону. В носилках путешествовать, это совсем не то, что верхом на лошади, когда даже слабость, вызванную отравлением, преодолеваешь полным усилием воли и сосредоточением на каждом отдельном мгновении, иначе рискуешь на всём скаку вывалиться из седла под копыта соседних коней. И оттого устаёшь ещё сильнее. И, после скачки, на привале, сил хватает только на то, чтобы сползти с седла, взяться рукой за дерево, перевести дыхание после усилия, и дождаться, когда дружинники сделают тебе подстилку из еловых или сосновых лапок, поверху ещё и мягким можжевельником застелив. Потом ложишься, и не засыпаешь, а проваливаешься в бред, мучительный бред, в котором чувствуешь себя уже горящим в погребальном костре…

В носилках – спасибо доброму князю Годославу! – конечно, гораздо спокойнее, не так устаёшь, и есть возможность сохранить силы, чтобы с болезнью бороться. Но здесь другая беда обнаружилась. Если на лошади сам заставляешь себя сопротивляться, и весь организм сопротивляется, упорно не желая поддаваться действию яда хотя бы для того, чтобы из седла не выпасть, то в носилках заставить себя сопротивляться трудно – против воли расслабляешься, и сопротивляться перестаёшь. Эту разницу Гостомысл сразу почувствовал, потому что его быстро стало клонить в горячечный сон, и опять стал сниться кусками, перемежаясь с другими недобрыми снами, мучительный погребальный костёр. Потому мучительный, что сам-то княжич прекрасно чувствовал, что он ещё жив, и не хотел гореть живьём, не из страха перед огненной болью, а только от ощущения несправедливости этого, и мучительного осознания, что не завершил в жизни слишком много из того, что мечтал и думал сделать и совершить. Погребального костра, понятное и естественное дело, не избежать никому. Но для него должно прийти соответствующее время. А время костра Гостомысла ещё не подошло. Он, если понадобится, и в седло ещё может сесть, и меч может взять в руки, и приказ отдать. Приказ, посылающий дружину в сечу, в которой сам принять участие, конечно же, не сможет. Хотя бы в этом Гостомысл судил себя справедливо. И считал, что несправедливо сгореть, когда силы, пусть и маленькие, ещё есть, несправедливо это и незаслуженно…

Несколько раз Гостомысл сам, стремясь вырваться из этого мучительного пламени, натужно и с жестокостью желающего отнять жизнь, но всё никак не отнимающего её до конца, из этого затянувшегося костра, так неестественно надолго затянувшегося, будил себя стоном. И каждый раз после стона в носилки заглядывал, отодвигая занавеску с вышитыми на ней рарогами[148], сотник Бобрыня, не отступающий в своей заботе от подопечного ни на шаг. Старался в глаза посмотреть.

– Что, княжич? – спрашивал участливо.

– Дай пить…

Бобрыня протягивал длинную руку, и брал из носилок берестяную баклажку с мёдом, и вытаскивал кожаную затычку. Гостомысл опять эту баклажку не видел, но принимал её из рук сотника жадно. Мёд был не хмельной, а сладкий, душистый, обхватывающий своим теплом сразу всё горло. Таким велел поить княжича волхв Ставр, сам поставивший в носилки на короткую дорогу целых три больших баклажки. Бобрыня тоже знал, что мёд от отравления – первое лекарство, особенно вместе с парным молоком. А Гостомысл, сделав несколько тягучих глотков, начинал успокаиваться, и блаженно засыпал сначала без прежних мучительных видений. И во время этого сна отдыхал душой и телом. Но длилось это блаженство не долго, видения были назойливы, скоро возвращались, и жгли с новой изнуряющей силой. Яд продолжал мучить и тело и душу, старательно, капля за каплей, выжигая из крови жизнь.

Однажды, когда сотник Бобрыня в очередной раз поил Гостомысла мёдом, с другой стороны к носилкам подъехал воевода Веслав, отодвинул занавеску, не слезая с седла, покачал головой при взгляде на княжича, и печально вздохнул. Гостомыслу становилось откровенно хуже, и теперь это было заметно уже невооружённым глазом.

На берегу Лабы путников ждали лодки, плоты и паромы для перевозки. Воевода заранее побеспокоился об этом, и выслал вперёд людей с предупреждением, что возвращаться он намерен большим числом, нежели при переправе на эту сторону. Но, даже задействовав перевозчиков и с одного, и с другого берега, всё равно, чтобы переправиться всем, требовалось сделать три рейса. Веслав распорядился, чтобы носилки с княжичем отправили первыми на самом большом и быстроходном пароме, даже не ожидая, когда погрузится хотя бы часть дружины, переправляющейся на других лодках, паромах и плотах. Гребцы из береговых жителей привычно и усердно, соблюдая привычный ритм, заработали вёслами, дружинники, повинуясь жесту воеводы, устроились на скамьях рядом с ними, чтобы помогать грести быстрее. Даже сам воевода решил применить свою чудовищную силу, и сел на лавку, взяв в руки весло. Паром не поплыл, а помчался по воде к противоположному берегу, где у причала стояло несколько десятков конников. Воевода несколько раз оборачивался и поднимал голову, чтобы рассмотреть встречающих. Он надеялся, что это князь Бравлин Второй, объезжая с дозором границы, решил остановиться и встретить воеводу. Земля эта принадлежала ваграм, и посторонних здесь быть не должно бы. Хотя время было такое, что проявлять осторожность необходимо было всегда.

Паром быстро приближался к берегу. Воевода оглянулся ещё раз.

– Надо же!.. Откуда же они здесь взялись… Франки… – сказал он, наконец. – Десятков, пожалуй, восемь будет… И половина из них, кажется, – рыцари… Могут, чего доброго, нас и атаковать… Слышите? Эй, стрельцы, будьте наготове…

Франки, как Веслав хорошо знал, не смутятся тем, что на большом пароме больше шестидесяти воев, и ещё четыре десятка плывёт следом на малом пароме, а ещё две сотни готовы к переправе на том берегу, и только лодок дожидаются. Франки, в привычной гордыне своей, вполне могут ввязаться в сечу, хотя официально война между королевством и княжеством еще и не началась. Сеча воеводу пугала мало, как и сами франки со своей напыщенной воинской славой, беспокоили вот только носилки с беспамятным княжичем Гостомыслом. Как бы кто из франков до них не добрался, и не нанёс удар беспомощному, не имеющему возможности защитить себя, княжичу.

– Носилки щитами прикройте! – последовала команда.

Подчиняясь команде воеводы вагром, вои-словене встали перед носилками с княжичем сначала строем, потом строй встал на одно колено, и выставил перед собой щиты…

С первым рейсом вместе с Гостомыслом переправлялись два десятка его дружинников, три десятка стрельцов во главе с сотником Русалко, и десяток дружинников вагров, всегда находящихся рядом со своим воеводой, все проверенные и доверенные бойцы. Русалко, прикинув расстояние, дал команду своим стрельцам, те выступили к широкому переднему борту почти квадратного по форме парома, представляющего собой настил, уложенный на три лодки, и встали один подле другого, выставив вперёд левую ногу.

– А чья это земля? – поинтересовался сотник Бобрыня, которого никто не поторопился ввести в курс дела, и объяснить, какие новости обсуждаются сейчас в княжестве вагров наиболее горячо. Сотник вообще не думал, что попадает в войну. Впрочем, война в те времена была настолько привычным явлением, что удивить ею было трудно.

– Наша земля… – по-прежнему вглядываясь в берег, ответил воевода. – Через два полёта стрелы в Лабу впадает маленькая речка. По ту сторону речки уже земля саксов. А здесь – наша… Только франкам очень хочется заграбастать её у нас…

– Так у вас что, война с Карлом?

– Похоже, вот-вот начнётся, если она вообще когда-то кончалась… Жадному франку всё мало земли в своём отечестве, ему чужую подавай… А его монахам мало сокровищниц в своих монастырях, им отдай сокровища наших храмов, и позволь уничтожить наших богов…

– А сколько отсюда до Замковой горы?

– С носилками, часов пять хода будет…

– Как бы и под стенами франков не встретить…

– Там их пока быть не может. Карл не успел все войска стянуть, и ждёт подкреплений. Он никогда не воюет с равными по численности, франку необходимо иметь под рукой армию, которую он не может сосчитать. Тогда он побеждает.

Веслав не хотел даже доброго слова о захватчиках сказать, и понять его было легко, а вот осудить сложно. Тот, кто на протяжении многих лет отстаивает свои земли от захватчиков, едва ли может испытывать к врагу добрые чувства.

– Лучше бы он вообще не умел считать… – сделал сотник Бобрыня своё заключение. – Тогда при первой же ошибке гнать бы его, чтоб пятки отшиб.

Берег приближался. Франкские рыцари и конные копейщики, выполняя чей-то приказ, без суеты освободили причал, и отъехали чуть выше по берегу, где встали боевым, готовым к атаке строем. Для полновесной атаки конникам требовалось разогнать коней, что они и хотели сделать, поднявшись на горку. Атака тяжелой конницы сверху обычно всегда приносит успех атакующим. Что это не почётный караул, а именно строй, подготовившийся к атаке, воеводе, с его большим боевым опытом, не пришло в голову усомниться. К такой же мысли самостоятельно пришёл и сотник словен:

– Если бы они не собирались атаковать, – сказал Бобрыня, прочитав ситуацию, как и воевода, – они остались бы на причале. Им нужен разгон для атаки.

– Сколько выстрелов сделаете до сближения? – спросил воевода у сотника Русалко. Стрельцы вагров обычно использовали по одной стреле, и не были обучены, как стрельцы словен или бодричей выпускать подряд по четыре.

– Как и положено… – молодой сотник, ни разу в жизни не встречавшийся с этим чудовищем, которым пугали всех славян рядом с Лабой – с армией франков, совершенно не смутился предстоящим боем. – Каждый по четыре… Сто двадцать стрел… Приблизиться к княжичу не дадим… Всех, думаю, положим. Посмотрим, что у них за доспех. Я сам еще не встречал доспеха, который моя стрела не пробила бы. А у меня не самый сильный лук в сотне. Пробьем…

Стрельцы уже заняли позицию, каждый зажал между пальцами левой руки по четыре стрелы.

– Ну-ну… – недоверчиво усмехнувшись, качнул головой Веслав. – Так прямо и всех…

Он вспомнил слова князя-воеводы Дражко об использовании стрельцов единой и самостоятельной боевой силой. Сейчас появилась возможность проверить, на что способны стрельцы, стоящие в едином строю. – Копья готовить… К носилкам ни одного не подпустить…

Считая слова сотника хвастовством, Веслав вытащил свой тяжеленный меч, надеясь, что его рука окажется сильнее ударного кулака стрельцов. По крайней мере, надежнее.

– Кони у них хороши… – тем временем сотник Бобрыня к мечу даже и не притронулся, полностью доверяя словам стрелецкого сотника. Бобрыня знал, что сейчас увидит. – Коней бы переловить… Русалко, смотри, коней не пораньте…

– Ты о чём? – не понял воевода.

– Ну, этих, когда франков свалим, коней, говорю, переловить след. Кони хороши…

– Сначала свали рыцарей… – сказал воевода, чуть не задохнувшись от возмущения. Веслав, сам много с франками повоевавший, хорошо знал, как неохотно рыцари покидают седло. И самоуверенность пришлого немолодого сотника его не оставила равнодушным. Эта самоуверенность даже в чем-то унижала вагров, так долго воюющих в франками, и не умеющими их побеждать.

Паром со скрежетом задел причал. Скрежет дерева о дерево услышали и рыцари. Резко и хрипло закричал, как яростный раненый зверь, сигнальный рог. В рядах франков сначала дрогнули копья с вымпелами – это рыцари в сёдлах совершили одинаковое движение корпусом, сначала откидываясь назад, потом подаваясь вперёд, ударяя при этом шпорами коней. И тяжёлой металлической лавиной двинулась с места, набирая скорость, вся рыцарская масса.

– Стреляй! – приказал воевода.

– Сщас… – Русалко соблюдал полное хладнокровие, так не вяжущееся с его юным возрастом. – Пусть приблизятся… На прямой полёт… Вот… Вот… Вот… Пора! Го-о-оп!..

С треском ударили тетивы в защитные костяные щитки на левых руках стрельцов. И этот звук заглушил свист сорвавшихся стрел. Но тетивы тут же натянулись снова, потом натянулись в третий раз, и в четвёртый, и воевода Веслав, участник многих схваток и сражений, опомниться не успев, с удивлением увидел, как спешно остановились около десятка франков, и стали разворачивать коней. Остальные были выбиты из сёдел, раненые или убитые…

– Коней… Коней ловите! – дал команду своим дружинникам сотник Бобрыня. Словене побежали, топая, по доскам причала на прибрежный покрытый изморозью луг, а следом за ними устремились и вагры, в том числе и с только что причаливших лодок, догнавших паром. Боевая лошадь, да ещё увешанная доспехами, как это принято у франков, добыча ценная, не говоря уже о доспехах и оружии самих поверженных франков. Вооружение рыцаря вместе с конём стоит пару средней величины деревень вместе с крестьянами, и упускать такую добычу никто не хотел. Только воевода Веслав обеспокоенно посмотрел в спины тем рыцарям и воинам, что развернули коней и желали скрыться. Стрельцы по славянской привычке не добивали убегающих.

– Сотник! Достанешь тех? – показал воевода рукой.

– Сразу надо было просить… Уже далековато… Но, попробуем…

Русалко подозвал пару стрельцов. Показал, и сам натянул лук. Прицеливание долго не длилось. Три стрелы сорвались почти одновременно. Трое всадников покинули сёдла. Через несколько мгновений ещё три стрелы сорвалось со звенящих от напряжения луков. Ещё два рыцаря вскинули руки, но один в седле удержался, только уронив копьё и щит, и уткнувшись шлемом в самую конскую гриву, а второй свалился по ходу коня. Новые выстрелы – теперь ещё один рыцарь остался на земле вагров.

– Всё… Теперь не достать… – Русалко опустил лук.

– Надо было стрелять сразу. Они приведут подмогу!

– Так здесь что, я вижу, идет уже настоящая война? – опять спросил сотник Бобрыня, держа на поводу сразу двух коней.

– Здесь война никогда не кончается. Зря пятерых отпустили… Двигаемся к городу. Быстрее, пока и другие франки не подоспели… На всех стрел не напасёшься…

И коней всех тоже поймать не удалось. Но Веслав торопил, и не желал ждать, пока за конями будут гоняться. Словене, не знающие местной обстановки, подчинились сразу, уважая авторитетное мнение воеводы, стрельцы торопливо подбирали свои стрелы, безжалостно вытаскивая их из тел франков, и готовы были пустить коней, как только колонна двинется. Вагры, обстановку знающие не хуже воеводы, подчинились ещё быстрее. Едва причалили последние лодки и плоты, отряд, выставив дальнее охранение во все стороны, чего не делалось в земле бодричей, двинулся в путь.

Здоровье княжича, даже не поднявшего занавеску на носилках, чтобы посмотреть за исходом короткого боя, заставляло торопиться…

* * *

Спешили все, время от времени бросая косые взгляды влево, туда, куда ускакали оставшиеся в живых франкские рыцари. Носилки теперь несли, часто сменяя четвёрки, чтобы поддерживать темп по возможности самый высокий, и не задерживать весь отряд. Сотник Бобрыня по-прежнему не отходил от занавески, готовый в любой момент откликнуться на зов княжича. Но княжич, с тех пор, как носилки поставили на паром, не просыпался, и даже не знал, как защитили его собственные стрельцы, нечаянно ввязавшись в чужую войну.

Сами словене отнеслись к короткой стычке вполне спокойно, привычные к такому методу ведения войны, и не знающие ещё, что представляет собой сила громадного франкского королевства, впитавшая в себя силы почти всей густонаселенной Европы. Вагры-дружинники с франками были знакомы лучше. Им не часто доводилось праздновать победу, и потому маленькое побоище у причала взбудоражило их, словно окрылило, и дало почувствовать, что франков бить можно, и бить следует. Только один воевода беспокоился. И, как оказалось, беспокоился он не зря…

До города оставалось рукой подать, когда с правой стороны во весь опор примчались всадники охранения, издали делающие знаки рукой, показывая в сторону Старгорода – откровенно подгоняя. Воевода всё понял, поторопил дружинников, хотя они и без того не слишком задерживались, а сам остался дожидаться охранение. Сотник словенских стрельцов Русалко задержался рядом с воеводой.

– Сколько их? – спросил Веслав ещё до того, как всадники сообщили ему весть.

– Тысячи с две будет… Больше трёх сотен рыцарей…

Кони воеводы и сотника с ходу включились в общий ход, догоняя отряд. Так на скаку и разговаривали, перекрикивая звон металла, неизбежный при быстром передвижении оружных воев, и тягучий стук копыт по не скованной морозом дорожной грязи.

– Разделились на две колонны. Одна в преследование пошла, вторая пытается путь перерезать. Сразу в сторону города, через поля…

– Не увязнут в пашне?

– Поля не смёрзлись. Могут застрять. А могут и пройти.

– Но не у ворот же они станут… – недоверчиво, даже с непонимающим смешком, сказал Русалко, с трудом принимающий такую наглость франков за реально возможное положение.

– Они могут и у ворот, – отозвался Веслав. – Если позади ещё кто-то идёт. А если не идёт… Тогда всё зависит от командира отряда. Решит нас напугать, и к воротам подойдёт. Только мы уже давно пуганые. У кого конь побыстрее?

– В Старгород? – вопросом на вопрос ответил один из дружинников охранения, тонконогий конь под которым даже по первому взгляду показывал, что способен легко уйти от всех.

– Гони… – послал воевода воя вперёд. – Стрельцов на стены. К нашим воротам дружины поболе, пеших. С закатных ворот вывести конницу засадным полком, Тысячи три, и пусть в роще ждут. Момент будет, сами увидят – франкам в спину.

Вой ударил коня пятками, пригнулся к гриве головой, свернул с дороги на обочину, где земля была крепче, и даже не оттаявшая, и вихрем, поднимая с травы снежную пыль, умчался в нужном направлении. Охранение вместе с воеводой и сотником Русалко поравнялось с носилками.

– На коня садись… – приказал Веслав сотнику Бобрыне.

– Что так? – не понял сотник приказа чужого воеводы, и заглянул за занавеску носилок. Гостомысл проснулся, и пил из баклажки мёд.

– Княжича своего в седло сажайте, с двух сторон придерживайте. Носилки бросайте здесь. Иначе нам не успеть. Догонят.

Бобрыню уговаривать долго не надо, он приказы привык выполнять сразу. Прозвучала короткая команда. Носилки поставили на землю. Несколько слов мало что соображающему Гостомыслу, но тот, несмотря на своё состояние, постарался, шатаясь, и с заметным усилием выбраться из носилок собственными силами. Однако на его старание и на слабые слова протеста внимания не обратили. Ловко подхватили под руки, подвели сильного коня из недавно захваченных у франков. Сам по себе конь не хуже и не лучше коня княжича. Но рыцарское седло с высокими луками способно удержать всадника, когда он желает упасть. В это седло и усадили, быстро привязали за пояс к лукам спереди и сзади. Ноги притянули ремнём к широкой двойной подпруге, призванной выдерживать тяжесть рыцарских доспехов.

– Мы готовы, воевода… Едем…

Теперь отряд приобрёл способность передвигаться быстрее, хотя в полную силу скакать бессознательный княжич, естественно, не мог. Носилки бросили. Коней погнали. С одного бока княжича поддерживал молодой дружинник Светлан, с другой не менее молодой дружинник Рачуйко. Эти два воя давно знали Гостомысла, и были всей душой ему преданы. И потому Бобрыня выбрал именно их, будучи уверен, что они, при необходимости, готовы собой, своим телом Гостомысла прикрыть… Светлан правой рукой ухватился за переднюю луку седла княжича, Рачуйко, с другой стороны, левой рукой за заднюю луку. Так и скакали, вывернув локти, и ими придерживая Гостомысла. Сам Гостомысл глаза закрыл, но в седле держался прямо, значит, не спал, хотя мало что понимал в происходящем, но пружинить ногами, упираясь в стремена, не мог, и потому княжича сильно трясло.

Надеялись опередить франков, которые пошли наперерез. Но не получилось. Эта стало понятно, когда по узкой дороге, растянув строй, миновали густой, почти непролазный лес, и выехали в чистое поле, отделяющее их от города.

Гонец, посланный воеводой, всё же успел, должно быть, прорваться и передать предупреждение, потому что навстречу рыцарской колонне франков спешно выходили из ворот оружные пехотинцы, и тяжелые конники выгров, занимали позицию на дороге и на примороженном зимнем поле вокруг неё, выстраивались рядами, ощетинивались копьями, и прикрывали строй круглыми щитами. Построение проходило спокойно, деловито, без суеты, и при этом достаточно быстро. Сотник Бобрыня сразу определил, что воевода Веслав свои дружины держит готовыми к бою и обученными. Хотя, может быть, воинов выводил и не воевода, а сам князь, который, судя по слухам, успевал везде.

Но франки атаковать пехотинцев тоже не спешили. Они уже поняли, что сумели опередить отряд воеводы, и заняли позицию между ним и городом, зная, что сзади походную колонну вагров вот-вот подопрёт вторая франкская колонна. И потому, просто выстроившись в поле, выжидали. Положение Веслава оказалось сложным. Другой бы на его месте увёл отряд в лес, где преимущество франков хоть в какой-то мере потерялось бы, и там уже они вынуждены были бы ждать удара в спину. По крайней мере, тогда удалось бы избежать таранной атаки тяжёлой рыцарской «свиньи»[149]. Но воевода рассудил по своему, и двинулся к городу, зная, что оттуда всегда быстро может подойти помощь, а под стенами, куда франки вынуждены будут попасть, стрельцы вагров представляют большую и убийственную силу, опасную для противника не менее, чем опасны для них оказались на берегу стрельцы-словене.

До сближения с первой колонной оставалось совсем немного, когда из-за спины отряда Веслава раздались звуки свирепых сигнальных рогов. Рыцарская конница передвигалась быстро, и догнала вагров, вынужденных замедлить ход, оставив их в середине, чуть ли не в окружении. Но Веслав надеялся на основные силы своей конницы, которая должна была бы уже занять позицию в недалёкой роще, и атаковать врага, когда это представится наиболее удобным, то есть, когда франки завязнут в сече. Здесь, возле Старгорода, погода была более морозной, чем на берегу Лабы. Подмёрзшее поле давало возможность сблизиться быстро, и вступить в бой на скорости. В этом случае, не сделав положение отряда Веслава более лёгким, засадный полк, имея численное превосходство, одновременно превратит состояние франков в угрожающее. Но, пока франки сами не начали активных действий, видимо, повинуясь команде князя Бравлина, стояли и пешие полки вагров, не вступая в бой. И даже стрельцы на стенах, имея полную возможность вести обстрел, пока не натянули тетивы. Война не объявлена, и князь не желал сам дать Карлу причину для объявления войны. Впрочем, Карлу обычно причина и не требовалась. Вернее, требовалась только одна единственная – его собственное желание, как правило, умноженное на желание его армий.

Рога задней колонны франков по-прежнему что-то трубили, вероятно, давая сигнал первой колонне, застывшей в ожидании. Веслав, не зная конкретных сигналов, принятых среди франков, и не понимая ситуацию, тоже остановил свой отряд, не решаясь атаковать прежде, чем князь Бравлин выведет пехоту полностью, и подготовит её. Хотя атаковать пехотой конников – это совершенно невероятное дело, тем не менее, пехота способна отвлечь силы первой колонны на себя.

Может быть, воевода Веслав и начал бы бой, но догоняющая его франкская колонна, в отличие от первой, не перестраивалась в боевые порядки, то есть, не разворачивалась по фронту, откровенно не желая произвести обхват трёхсотенной славянской дружины. А это, имея такое значительное преимущество, вполне возможно было сделать, и даже, более того, по всем правилам войны, сделать было необходимо. Поведение франков Веслава смутило, и заставило остановиться. Впечатление складывалось такое, что франки желали переговоров. Но переговоры, как они обычно делали, желали вести под прикрытием своей силы, чтобы диктовать собственные условия. В иной обстановке, когда уже шла бы война, когда от быстроты решений Веслава зависел бы исход сражения, и некому было бы отдать ему приказ, воевода атаковал бы франков с ходу, и постарался бы прорубить в развёрнутом строе коридор, чтобы соединиться со своей пехотой. Сейчас основной дружиной командовал не воевода, а сам князь Бравлин, тоже полководец известный. И Бравлин не послал полки вперёд, только лишь выстроив их под стенами. И не дал команду стрельцам начать отстрел рыцарей, что с высоких стен вполне можно сделать. Следовательно, у князя есть свои соображения, которые Веславу просто недоступны.

Так и замерли противники, ожидая подхода второй франкской колонны. А она приближалась быстро, ведомая высоким рыцарем с красно-синими перьями на шлеме – перьями двух королевских геральдических цветов. Но колонна двигалась не к отряду воеводы, а стороной, огибая и первую свою колонну. Один из всадников авангарда отделился от общего строя, и подскакал к Веславу, остановившись в десятке шагов. Но даже копья в приветствии не поднял.

– Где князь Бравлин? – спросил на плохом славянском языке, но не представившись, и не поздоровавшись, показав собственную неучтивость, граничащую с презрением.

– А кому понадобился наш князь? – спросил воевода специально негромко, чтобы заставить воина приблизиться. – И кто ты вообще такой, бродяга, чтобы спрашивать о нашем князе?

Но тот услышал.

– С ним желает поговорить представитель короля Карла Великого Каролинга пэр королевства граф Оливье.

– Пусть твой граф подъезжает к городским стенам. Только не со всем войском, иначе со стен его встретят стрелами, и тогда уже говорить с князем будет некому. Может быть, князь и соизволит поговорить с ним, может, не пожелает разговаривать и с твоим королём. Я за своего князя не отвечаю. Скачи, бродяга.

Воевода только ответил грубостью на грубость, и не более. Бродягами в те времена называли людей бездомных и безземельных, нищих и вообще всякий презираемый сброд – бродячих музыкантов, акробатов, поэтов и бардов.

Всадник, презрительно усмехнувшись, не попрощался, развернул коня, и ударил его шпорами, с места пуская в карьер, чтобы догнать рыцаря с двухцветными перьями. Веслав осмотрелся, заметил вдалеке, на опушке рощи, всадников в остроконечных шлемах – конницу вагров, занявшую позицию для атаки, и махнул рукой в направлении города.

– Едем…

Славяне двинулись прямо в середину растянувшейся в боевой порядок первой колонны франков. Так двинулись, словно были уверены, что франки расступятся, чтобы пропустить их. Но строй франков не пошевелился. За восемьдесят шагов воевода вынужден был остановить дружину, и дать команду:

– Сотник! Выводи вперёд стрельцов!

Русалко действовал решительно, и молодая его сотня была хорошо обучена. Стрельцы быстро заняли передовую позицию по два человека в ряд.

– Готовь луки!

Левая рука каждого из стрельцов поднялась в горизонтальное положение, словно примерившись, но стрельцы готовились, не доставая пока стрелу из тула.

Строй франков колыхнулся, будто устрашился. Должно быть, они выступили в погоню за Веславом потому, что до них доскакало несколько уцелевших рыцарей из первого отряда. Они и рассказали, как отряд был уничтожен, не успев сойтись с противником в кровавой рукопашной сече. Веслав хорошо знал, что в трусости франкских воинов и рыцарей обвинить нельзя. Они сами ищут опасность, сами желают найти достойного противника, чтобы испытать свою силу. Но, одно дело, столкнуться с воином копьё в копьё, щит в щит, меч в меч… И совсем другое, быть расстрелянным вот так, даже не вытащив меч из ножен. Это не просто обидно. Это унизительно для прославленных бойцов, дорожащих своим именем и воинской честью больше, недели своей жизнью. По крайней мере, дорожащих на словах, которые Веславу приходилось слышать часто. В действительности он встречал рыцарей разных. И отважных, и тех, кто готов был на коленях выпрашивать прощение и жизнь. Впрочем, франки не были исключением из общего правила. Так же точно обстояло дело в рядах любого другого войска, среди воев любой национальности. И никто заранее не мог знать, трус или герой стоит рядом с ним.

Но сейчас воевода Веслав, памятуя недавнюю схватку у переправы не хуже, чем франки, вопреки недавнему своему недоверию к словам князя-воеводы Дражко, почему-то был уверен, что за несколько мгновений стрельцы сотни могут расчистить коридор в рядах франков такой ширины, что ему с тремя сотнями будет совсем не трудно прорваться к своей пехоте.

Стрельцы ждали команды.

Напряжение достигло высшего накала…

* * *

Граф Оливье, хорошо знакомый с князем Бравлином Вторым по турниру в Хаммабурге, произошедшем три с половиной года назад, когда князь вагров уступил в равном единоборстве только значительно более молодому победителю турнира князю Годославу, продемонстрировав в этом поединке то, что славяне называют хрономагией[150], но до этого успел, несмотря на солидный возраст, хорошо себя показать в схватках и с франками, и с саксами, более молодыми, но опытными турнирными бойцами, тем не менее, не устоявшими под его ударами[151]. Сам граф Оливье на этом турнире был маршалом, в схватках, по воле короля Карла Каролинга, не участвовал, но, как рыцарь, известный своим добрым нравом, испытывал к князю вагров настоящее уважение. Но тогда же, несмотря на благодушное отношение короля франков Карла ко всем участникам турнира, невзирая на национальность и вероисповедание, Бравлин откровенно не стремился к установлению с королём и его окружением дружеских отношений. Более того, он даже показывал обиженную враждебность, и гордость человека, который бывает вынужден уступить силе, но не соглашается уступить без смертельного боя.

Тогда, в Хаммабурге, и долго ещё после этого, Карл ждал от Бравлина первого жеста к сближению. Возможно, этот шаг предопределил бы и дальнейшую судьбу маленького княжества. Как вариант для подражания рассматривался заключённый договор о частичной вассальной зависимости с князем бодричей Годославом. Для Карла это был бы выгодный шаг, потому что таким договором он окончательно запирал бы Данию, лишая её выхода во внутренние европейские земли. Но у Бравлина, видимо, слишком много обид накопилось за многолетние грабежи и притеснения, и он этого жеста к сближению совершить не пожелал, хотя со всех сторон слышал постоянные намёки и даже откровенные предложения. Более того, князь сам относился к Карлу, как к постоянному врагу, а с королём Дании по-прежнему поддерживал добрососедские отношения, за что Готфрид, по мере сил, Бравлина поддерживал. Наконец, Карлу такое положение вещей надоело. И он решил с Бравлином покончить. Не объявленная заранее война, да ещё война в непривычное зимнее время года[152] – это всё было не прихотью Карла, а насущной необходимостью обезопасить свои тылы в то время, когда он подумывал о войне большой с противником серьёзным, по силе уступающим, разве что, Дании. Король намеревался будущим летом начать освобождать Европу от аваров, справиться с которыми не сумела раньше, не могла и сейчас постоянно слабеющая Византия, ежегодно выплачивающая аварам по сто двадцать тысяч солидов[153]…

* * *

Вторая колонна франков по дуге обогнула первую колонну, выстроившуюся в не совсем удобном, если не сказать, что странном и опасном положении. Первые ряды, как и большинство остальных, были повёрнуты в сторону города и вышедшей под стены пехоты вагров, но задние ряды в центре ощетинились копьями в сторону тыла, оберегаясь от удара трёх сотен во главе с воеводой Веславом. В итоге центр оказался сильно ослабленным, тогда как пехота вагров против центра франков была усилена дополнительно двумя сотнями конных дружинников. И, стоило прозвучать команде, пехота расступилась бы, и конники вышли бы в атакующую лаву. А за конниками устремилась бы вперёд и пехота. При одновременном ударе с двух сторон центр легко можно было бы прорвать, разрубив колонну на две части.

Командующий первой колонной рыцарь видел слабость своей позиции, но единственное, что он смог предпринять, это выставить в центр главные ударные силы – всех рыцарей, оставив фланги во главе с простыми пехотными командирами. Но фронт сильно не расстраивался, видя перед собой в основном пехотные полки. Они не внушали опасения. Рыцарь не умел читать, и не был знаком с трудами Цезаря, с которыми хорошо были знакомы и Карл и Бравлин, и не подозревал по недостатку личного опыта, что может сделать пехота в большом сражении, когда эффект первого удара конницы будет сведён к минимуму, и не будет возможности развернуться и разогнаться для повторного удара «в копья».

Более опытный полководец граф Оливье, участник множества походов Карла, проезжая мимо первой колонны, сразу увидел все недостатки позиции. Более того, он быстро отметил странное отсутствие больших конных полков, которые выставить было бы естественно, и, зная приблизительно окрестности Старгорода, под стенами которого несколько раз воевал, предположил, что его полки уже окружены, и конники вагров готовы ударить франкам в спину. Ввязываться в сражение в такой обстановке граф, умея думать не только, как отважный рыцарь, но и как полководец, который умеет беречь своих солдат, посчитал невозможным, и именно потому сигналами боевых рогов приказывал первой колонне стоять в ожидании, и не принимать никаких действий. Эти сигналы, разработанные придворным королевским учёным аббатом Алкуином, только недавно были введены в армии франков, и граф не был уверен, что командир первой колонны, рыцарь хороший, но человек недостаточно опытный, правильно поймёт его, и потому спешил.

Выехав к пехоте вагров, граф жестом остановил свою колонну, и двинулся вперёд только в сопровождении трёх воинов, один из которых был сигнальщиком. По приказу Оливье, рог трижды протрубил, призывая к встрече, но славяне тем более не знали придуманных Алкуином сигналов, если уж многие из франков никак не могли их выучить. Тем не менее, из-за рядов пехоты выехал всадник в добротном вооружении, явно недоступном для простого воя, и, неторопливо подгоняя коня, чтобы соблюсти свое достоинство, приблизился на расстояние в пять шагов.

– Чего ты хочешь, уважаемый рыцарь? – с лёгким поклоном спросил вой на достаточно плохом, но все же понятном франкском языке.

– Я хотел бы встретиться с князем Бравлином, – граф высказал просьбу с облегчением, поскольку сам он славянского языка не знал, и боялся, что славяне могут не знать языка франков, что сильно затруднило бы общение. Переводчика в полках Оливье были, но граф не всегда хотел их использовать. Только что вот один из переводчиков ездил к отдельному окруженному полку, и рассказал о грубости вагров. Но Оливье понял, что эта грубость была лишь ответной. Беседовать же с Бравлином через такого переводчика не хотелось, а Оливье не мог вспомнить, владеет ли князь языком франков. Хотя, как показалось графу, три с половиной года назад он сам несколько раз общался с Бравлином именно на франкском языке. Но Бравлин был слишком сложным человеком, и от него можно было ожидать отказа подобного разговора под стенми его столицы.

И этот человек, вагр, встретивший Оливье, снял все сомнения графа. Он и сам был учтив, и его владение языком вполне устраивало бы обе стороны.

– Что передать князю – кто желает говорить с ним и по какому вопросу? – всадник спрашивал по-прежнему мягко и учтиво, показывая, что он человек не простого сословия.

– Передай, что граф Оливье, его старый добрый знакомый, шлёт князю поклон с наилучшими пожеланиями, и хотел бы с ним встретиться. А тем для разговора у нас найдётся несколько, так что, лучше не утруждай себя запоминанием. Основная же тема – это атака со стороны вагров нашего конного отряда на земле, ваграм не принадлежащей.

– Тебе придётся немного подождать, достойный граф, если только ты не пожелаешь въехать в город. Князь Бравлин сейчас находится по ту сторону стены…

– Я могу рассматривать такой ответ, как приглашение?

– Конечно. Но тебе, конечно, придётся оставить свои полки под стенами… Я надеюсь, с ними ничего не случится…

– Как зовут тебя, незнакомец? – спросил граф.

– Я – сотник Заруба. Правда, я уже давно не командую сотней, состою при особе князя, и помогаю ему, чем могу…

Вежливый сотник Заруба сделал приглашающий жест, и развернул коня. Граф вместе с тремя сопровождающими двинулся следом. Говоря по правде, Оливье не собирался посещать Старгород, думая встретиться с князем в поле. Но, раз уж предложение прозвучало, отрицательный ответ могли бы принять за трусость, и Оливье решился положиться на честь Бравлина, в которой, впрочем, сам будучи человеком высокой чести, совсем не сомневался…

Глава двадцать первая

Лохматая лошадка, привязанная к задней луке седла, всё время норовила обогнать Ветра, и непривычный к такому жеребец нервничал, рывками ускоряя ход. Но теперь уже Волынец скакал не долго. Звук передвигающейся рати далеко разносился в ночи, и подсказал, что черноусый Белоус не обманул, показывая правильную дорогу.

Первой Волынца встретила разведка бьярминцев. Десяток дружинников перекрыли дорогу.

– Сто-о-ой! Кто такой будешь? – два воя сразу подняли луки в сторону гонца, немногословно убеждая, что они настроены серьёзно.

– От воеводы Славера с вестью к воеводе Даляте! – Волынец вынужденно натянул повод, придерживая коня, но лохматая лошадка, не чувствуя жёсткого мундштука, норовила опять уйти вперёд, и пришлось поддёрнуть её за верёвку.

– С дальнего пути… Здрав будь! Проезжай… Сопроводите его… – распорядился десятник.

Один из воев передовой группы пристроился сбоку. Дорога вполне позволяла всадникам скакать рядом, но лохматая лошадка теперь постоянно норовила пристроиться между всадниками, и вела себя, как ласковый игривый щенок, а не взрослая лошадь, приученная носить тяжёлого воина и участвовать в сече наравне со всадником.

Основная рать нашлась вскоре. Полки, занимая всю дорогу, двигались уже неторопливой рысью, чему Волынец, ожидавший быстрого передвижения полков, премного удивился. Воеводу Даляту нашли быстро, он ехал в первых рядах.

– Подожди-подожди… – выслушав гонца, Далята даже головой помотал в непонимании. – А что там с переговорами?

– С какими переговорами?

– Которые князь Войномир начал с княжичем Вадимиром… Или у вас ещё какие-то переговоры идут? С кем только, не пойму…

– А где Войномир? – теперь уже не понял Волынец. – Войномира Гостомысл с собой к бодричам увёз… Из-за того и война…

– Так кто ж переговоры ведёт?

– Да нет никаких переговоров. К захвату Славена готовимся. Вас только ждём, не дождёмся, а вы, выходит, еле ползёте…

– Выходит, – воевода помотал головой, – княжич Вадимир обманул нас! Ну, мальчишка… А как смотрит честно… Сказал, что сам отпустил Войномира, и ведёт с ним переговоры, а сейчас, говорит, к отцу за советом поехал…

Волынец чуть не рассмеялся, хотя смеяться над обманутым воеводой ему совсем не по чину. Но уж очень забавный вид был у Даляты.

– Так и сказал? А ты, воевода, стало быть, и пропустил его?

– А откуда у тебя лошадка эта? – спросил вдруг смущённый своей оплошностью Далята, разглядывая маленькое лохматое существо, пытающееся теперь с помощью всё той же верёвки и Волынца вместе с седлом с Ветра стащить и с дороги. Воевода нашел удобный повод, чтобы тему разговора сменить. А лошадку эту он сразу узнал, потому что раньше хорошо рассмотрел ее.

– Вадимир гонца в обход вас послал. Мы с ним и столкнулись. Вот лошадку и отобрал.

– А знаешь, чья лошадка-то это?

– Говорю же, гонца.

– Не-ет, добрый человек… Это лошадка княжича Вадимира. Наверное, самая шустрая в дружине, если княжич её гонцу отдал… Гонцу, да ещё такому спешному, плохую, стало быть, не подсунут…

– И, стало быть, мой Ветер лучше любого коня с княжеской конюшни. Он эту лошадку без труда догнал. А лошадка и вправду хороша. Вёрткая.

– Значит, гонец не доскакал. А нам, теперь выходит, надо скакать быстрее втрое.

– А то и вчетверо, коли сдюжите.

Медлительный Далята обернулся, разглядывая вытянувшееся в темноту своё войско, и грозным голосом дал команду:

– Э-эй! В галоп!.. С ходу…

И, сердито развернувшись, поскакал первым. Волынец, имея возможность обогнать любого в дружине, зря тратить силы Ветра не стал, и спокойно пристроился в первом ряду, ничем не выделяясь среди других варягов, и намереваясь уйти в сторону, когда вся рать направится к Всячинскому болоту. Ему по службе положено ближе к воеводе Славеру быть. Мало ли, ещё с какой вестью пошлют…

* * *

Для воеводы Славера утро началось задолго до того, как кончилась ночь, в которую лечь на скамью хотя б на час, чтобы глаза закрыть и отдохнуть, так и не довелось. До назначенного времени воевода отбирал из своих сотен самых толковых воев, что могли не только мечом нанести правильный удар, когда время соответствующее подойдёт, и удар наносить придётся, но и соображали хорошо, и себя ненароком не выдали, когда пристанет им за работных людей себя выказывать. Подготовив лучших, кто на эту роль подходил, Славер долго и дотошно наставлял их вплоть до распределения обязанностей в момент, когда придётся открывать ворота для подоспевших полков. Сами ворота, избушки стражи, полати и башни при воротах, Славер, как опытный воевода, хорошо запомнил, и толково обрисовал. В итоге каждый знал, что ему предстоит делать, и как вести себя.

Потом приехали купцы. Небольшая изба, занятая воеводой, и горницу имела небольшую, и там стало тесно. Но не на мороз же во двор выходить, чтобы через невысокий забор разговор мог подслушать любой любопытный, кто в такую рань вдоль улицы прогуляться надумает. Наверняка воевода Славена Первонег заслал в город своих «ползунов», и те никак не оставят вниманием избу и двор воеводы Славера. Это понятно. Потому и теснились, друг другу на ноги наступая, в горнице. Купцы отобрали каждый себе столько, сколько нужно, и наставляли своих «работных людей» относительно торговли и других дел в лавках. Чтобы не вышло в мелочи срыва, который может подозрение вызвать, и всё дело скомкать. Потом вместе со Славером обговаривали час, в который начнётся отправка. Под конец Славер ещё одно поручение дал – велел к посаднику делегацией сходить, на что-нибудь пожаловаться… И посмотреть, как посадник Славена на жалобу отреагирует. Изменилось что-то в отношении к купцам из Русы или нет? Это важно. А купцы всегда народ тонкий, и нос по ветру держать умеющий. Должны почувствовать общую обстановку.

И только после этого купцы с воями, им выделенными, начали расходиться, но и расходились не сразу, а группами, и Славер выставил в концы небольшой улицы стражей, чтоб проследили прохожих – не проявит ли кто лишний интерес к происходящему в доме. Предосторожность оказалась не лишней. Сразу после выхода первой группы стражи привели человека со скрученными за спину руками. Стали правду пытать, и выяснилось, что это «ползун» Первонега…

– Чать, всю ночь караулил? – участливо поинтересовался воевода.

– Всю ночь… – согласился «ползун». – Велено так…

– В чулан его… Соломки подбросьте… Пусть выспится после ночного бдения…

Чулан в избе не шибко холодный, простыть «до зелёного носа» там легко, но замёрзнуть насмерть, когда в зимней одежде, едва ли.

Один «ползун» попался, это уже что-то значит, но может оказаться усердным и второй, и третий, и потому Славер стражу увеличил вдвое, и снова на улицу выставил. Купцы разошлись, словен больше не попалось.

В чулан к «ползуну» тем временем отправили допытывателя. Тот узнал, что в городе ещё пять человек шныряет. Назвал по именам, обрисовал одежду, лица. Поутру «ползуны» должны с докладом к Первонегу возвращаться. Славер отправил гонца к городской страже. Приказал проверять всех в воротах, и выслать засаду на лёд Ильмень-моря, там тоже перехватывать.

Сразу после ухода купцов привели ещё четверых. Оказались людьми Первонега. Но одного изловить не смогли. То ли тот почуял беду и в городе застрял, то ли кружным путём отправился, а городская стража не сообразила другие городские ворота перекрыть. Да, мало ли как могло статься. В возку, под сеном человеку спрятаться не мудрено. Спрятался, и вывезли его. То ль по дружбе, то ль за плату…

Тем не менее, основное дело было сделано, и воевода Славер остался доволен, хотя угрозу мог составить даже один единственный не пойманный «ползун». Тем не менее, Славер не забывал и о других необходимых делах. Выслал людей с санями, чтобы прибывших из Славена настоящих работных людей встречали, и переправляли в крепостицу Всячинское болото, а сам только после этого решился отдохнуть, и прилёг на скамью подле жарко растопленной печи. Тепло сразу разморило, и уткнуло в подушку сном. Но ненадолго. Через три часа Славер встал сам, хотя в избе все ходили осторожно, чтоб половицей лишний раз не скрипнуть, и безночного воеводу не потревожить. Встал, и сразу поинтересовался, нет ли гонца от бьярминских полков. Время близилось уже к полудню, полкам подходило время прибыть.

Вестей пока не было…

* * *

В то время, когда Славер беспокойно отдыхал возле горячей печки, в Славене уже не отдыхал недавний его радушный застольный хозяин воевода Первонег. Первонег лёг уже заполночь, вернувшись от дружин, прибывших из полуденных крепостиц и острожков. Слушал доклады, что и как сделано в выполнение его наказа. А наказ был строг, как и сам воевода – запас провианта, оружия и вообще всего, что нельзя унести с собой, но можно унести из крепостиц, убрать в лесные схороны[154], крепостицы и острожки же сжечь, чтобы варягам не достались, пока хозяевам не до охраны границ. А самим крепостным воям велено было спешно собираться в Славен, прихватывая по дороге с собой всех мужчин, кто способен взять если не оружие, то хотя бы деревянные вилы в руки. Зимой в деревнях мужики отдыхают. От поля бы их воевода отрывать не стал, а от печки оторвать не побрезговал. И всего получилось, что пришло в город полторы сотни воев, и с ними три сотни мужиков. Обучать ратному делу последних, конечно, никто не собирался, но копьё нашлось для каждого, кто своё собственное или свои вилы с собой не принёс. А многие и с рогатинами пришли, кое-кто и лук в своей землянке[155] нашёл. Конечно, крестьянский лук больше для охоты сподручен, как и стрелы с тяжёлым и тупым каменным наконечником – для битья пушного зверя, чтоб шкурку не попортить. Но запас стрел в Славене свой с давних пор хранится и постоянно пополняется, об этом и князь Буривой сам заботился, и сыновья его старались. Стрелами, бывало, и налог с работных людей принимали[156].

Перед сном воевода распорядился куда кого ставить на стены или около них. Мужиков решил прямо на мосту через Волхов расположить. У моста есть, где размахнуться дубьём, и не надо особых навыков ведения боя. А остальных устроил или в башни у моста, или на соседние стены со стороны Ильмень-моря. Зря что ли Славер так долго место это осматривал. Так осматривают, когда особый интерес имеют…

Утром воевода Первонег встал рано, когда по горнице приходилось ещё со свечой ходить, чтоб о лавку не споткнуться. Свет в маленькие окна терема поступает не скоро, только после полного рассвета, до которого время ещё не измерено. День начал с облачения в доспехи, без которых не привык даже по дому ходить.

– Как только «ползуны» появятся, сразу их ко мне, – распорядился, садясь за стол, по привычке начиная день с основательной закуски.

Утреннее застолье затянулось, и воеводе пришлось уже из-за стола встать, когда ему доложили, что один из «ползунов» только-только заявился.

– Никак, на Ильмень-море заплутали… – проворчал Первонег, – не мудрено на ломком льду в темень.

И вышел в нижнюю горницу.

«Ползун» ждал уже там. Без шапки, с красными ушами, торчащими из-под жидких волос. И солома из волос торчит. Вид напуганный, на пойманного лешего смахивает. Но, похоже, не тем напуган, что таким видом пред суровым воеводой предстал. Это Первонег понял сразу, и нахмурился сильнее.

– Сказывай, что там у вас случилось?

– Предал нас кто-то, воевода… Как пить дать, предал… Измена кругом… Кругом одна измена… Уже выходить хотели, а не вышли. Всех по воротам караулили. Там и схватывали, руки заламывали, и к воеводе Славеру на пытание…

– Кто предать мог? Вас только верные люди знали…

– Самые верные и предают. Потому как самые верные и знают. А кто не знает, тот и предать не может. Мне так стражник знакомый сказал. Он меня и предупредил. Я остальных искать начал, да поздно хватился… Их уж повязали в охапку… А я в возе с сеном за ворота выскользнул, дальше пешим ходом, как обычно, через море двинул. Потом, осторожным уж стал, издали на льду непонятное увидел, и стороной в темноте обошёл. На льду по дороге тож пост выставили. Меня уж одного там, похоже, ждали. Должно, знали, сколько нас пошло.

– А шапку где потерял?

– И не заметил, как потерял… Знать бы где, наклонился б, поднять… Измена кругом… Измена, воевода…

– С изменой разберёмся без тебя, – холодно отреагировал Первонег. – Что в Русе делается? Ты чем там занимался?

– Я – посадским советом…

– И что – посадники? Сидят?

– Сидят, воевода… Ни на что не решаются. И воеводу Славера до власти не допустили. У него, говорят, интересы Бьярмии, а у них интересы Русы.

– Как так, не допустили?

– А старый воевода Блажен свою дружину ему не дал, и всё… И теперь Славер ждёт, когда к нему варяги из Бьярмии пожалуют. И князь Здравень войны не хочет, потому Блажена поддерживает. И даже посаднику Ворошиле наказал Славера в узде держать…

– Ничего я не понял. Так что, не будет войны?

– Никто не знает… Ну, придут из Бьярмии полки… А Блажен опять свою дружину не пустит. С одними бьярминцами Славер что сделать сможет? Только назад к себе в Бьярмию уйти…

– Выходит, всё теперь от Блажена зависит?

– И от князя Здравеня тоже, когда тот проснётся, он иногда тоже, бывает, командует… Знать бы, с какой ноги нонче встанет…

– Подоле бы ему спать-то… Вместе с Блаженом…

Первонег сильно задумался. Может, поторопился он крепостицы с острожками сжечь? Может, княжич Вадимир потому к отцу заторопился, что не хотел на себя ответственность брать? И теперь князь Буривой по всей строгости за эти крепостицы и острожки с Первонега спросит? И заставит за свои средства их восстанавливать? Буривой может и так решить. Он на решения крут!

Но воевода был не из тех людей, которые останавливаются на перекрёстке надолго, не решаясь пойти ни в одну из сторон. Он привык идти, если уж вышел в путь, и не сворачивать.

Спросят – пусть и спросят! Он сделал то, что посчитал необходимым для обороны города. И дальше будет делать то же самое.

Отпустив «ползуна» отогревать уши, воевода вызвал к себе сотников и младших воевод, хотя расстался с ними только вечером, и за день никаких новых вестей ему принести не должны были. Тем не менее, Первонег, снова по очереди расспросил всех, и велел выслать на ближайшие варяжские дороги в сторону Бьярмии дальнюю разведку на лучших конях.

– Караулить будем, когда полки из Бьярмии пойдут…

И только после этого велел седлать коня, чтобы съездить к посаднику Лебедяну.

На словенские дороги, не ожидая такой наглости от соседей, Первонег дозоры не выставил. Обычно варяги этими дорогами пользоваться избегали…

* * *

– У боярина торговые люди из Русы… – предупредил воеводу чинушка[157].

– Где?

– В большой горнице…

– Я на них тоже посмотреть хочу… – Первонег не остановился, и сразу прошёл в большую горницу боярского терема, где Лебедян обычно занимался делами.

– Я не знаю, чем я могу помочь вам… – скучным голосом говорил посадник восьми торговым людям, стоящим перед ним с шапками в руках. Сам он сидел в высоком кресле, обитом красным бархатом, украшенным вышивкой золотыми и серебряными нитями. И держался, как мог бы держаться князь, только не решился, чтобы не быть похожим на князя, кресло своё поднять на подиум. – Не нашими стараниями нынешнее положение создано, не нам его и разрешать…

Воевода Первонег громко вздохнул, привлекая этим внимание посадника.

– А чьими же, скажи нам? – настаивали рушане. – К кому нам обратиться, чтобы положение поправить. А то ведь и до беды так недалеко.

– Своего посадника спрашивайте, воеводу Славера спрашивайте…

Рушане дружно руками развели.

– Славер – не наш воевода. Он – бьярминский, из дома князя Войномира…

– Мне это всё одно. Славер – варяг, как и вы все. А я не давал наказа, про который вы говорите… – боярин-посадник Лебедян был строг и жёсток. – Да вот хоть воеводу нашего спросите! Он скажет, что мы к соседям всегда относимся со всей душой, и воевать ни с кем не готовимся. А кто с нами готовится, это уже неприятности не наши. Но тот от нас сполна получит. Это я обещать могу смело, потому как не впервой с таким сталкиваюсь.

– О чём разговор? – поинтересовался Первонег, и вздохнул ещё раз, недовольный тем, что его втравливают в разговор, который его сейчас меньше всего интересовал.

– Да вот, гуртовые[158] купцы из Русы, как видишь, жаловаться пришли… Говорят, что перестали наши торговые люди соль у них покупать. Все последние дни их лавки стороной обходят. Только горожане по щепотке в дом и покупают. А как раньше, гуртом и целыми возами – нет такого. Вот рушане и думают, что мы тут наказ дали своим людям, чтоб торговлю ихнюю подорвать…

– А нешто мы так свою торговлю не подорвём? – поинтересовался Первонег.

– Про то я им сам и толкую. Мы – народ торговый, и выгоду свою видеть привыкли. Нам никакая война не нужна. Просто, одни обозы в дальние края ушли, другие за товаром ещё не вернулись. Вот и весь сказ, из-за которого задержка с распродажей. И волноваться здесь нечего. Дорога у всех дальняя, опасная. А опасный путь торопливости не терпит. Ждите…

– Я тоже думаю, что волноваться здесь нечего… – вступил в разговор воевода, сообразив, о чём разговор. – Но совет дать могу. Ступайте к своему посаднику, ступайте к воеводе Блажену, и пожалуйтесь, как вас в Славене обижают, да разорить норовят…

– Совсем, совсем скоро разоримся… – подтвердил старший из купцов, тощий и остроносый.

– А тебя как зовут-то? – поинтересовался Первонег.

– Родители Смыком прозвали…

– Не тебя ли я вчера видел с воеводой Славером?

– Нет, воевода, я вчера день в лавке провёл, а на ночь в Русу к семье ездил…

– Похож, значит, кто-то был… Город Славеру показывал…

– Да я город сам знаю только в торговых рядах… Что я показать могу?..

– А конь у тебя случаем не рыжий, как ты сам? – продолжил воевода допрос.

– У меня дома кобылка рыжая есть, но я езжу на кауром жеребце… – Смык откровенно обрадовался, что уставшую за ночь кобылку оставил дома, и пересел на рослого и сильного жеребца, на котором обычно ездить не любил за сноровистый его нрав. – Кобылка у меня больше по хозяйству работает. За дровами съездить, за сеном. Она спокойная.

– Ну-ну, стало быть, ошибся я, ладно… – воевода в очередной раз вздохнул. – Так поезжайте к своему посаднику. Может, он надумает к нашему боярину Лебедяну в гости заехать, чтоб дела утрясти… И воеводу Блажена потревожьте, пожалуйтесь. Он посаднику свое слово тоже сказать может. Глядишь, дело с места и сдвинется.

– Так именно, – подтвердил боярин Лебедян. – Ступайте…

Рушане переглянулись, подтверждая один другому взглядами, что здесь им делать больше нечего, и вышли, понурив головы.

Посадник Лебедян дождался, когда в коридоре стихнут шаги городского стражника, провожающего гостей. Пользуясь положением, Лебедян держал для охраны дома не только собственных слуг и обязательных ему по положению дружинников, но и городскую стражу, подражая в этом княжескому дому, который, впрочем, держал у себя стражу не городскую, а собственную, из своей дружины. Городской казне такая привычка посадника обходилась дорого, но Лебедяна побаивались и молчали, потому что городская стража, в том числе и тайная, наблюдающая за умами горожан, находилась под его попечительством, и болтливые языки быстро укорачивались, и, порой, вместе с туловищем, у которого внезапно начинало не хватать головы. В торговых делах всегда найдётся причина, чтобы туловище согласно закону, а не как-то своевольно, укоротить.

– Новости есть? – спросил посадник.

Воевода присел за стол, и отодвинул от себя посудину с мёдом.

– В основном те, которые я сам создаю, но они тебе малоинтересны. А другие и новостями-то не назовёшь, скорее, простыми текущими неприятностями.

– Неприятностей нас теперь всем след ждать. Так что случилось?

– В Русе захватили четверых моих «ползунов». Один, правда, вырвался. Выехал в стогу сена, и даже шапку где-то потерял. Уверяет, что кто-то их предал.

– Кто? – посадник встал.

– Вот это и я хотел бы знать. У меня нет тайной стражи. И потому тебя просить буду. Разберись с этим делом… И ещё.

– Что?

– Они наших «ползунов» захватывают. И наверняка своих к нам шлют. А знаем мы их?

– Знаем? – переспросил Лебедян в свою очередь, умело, одной только репликой, возводя вопрос воеводы в вину ему.

– А след бы знать. Тоже поискать надо бы.

– Значит, будем искать. Опять на меня взваливается. О-ох! Как такой груз тянуть – одно, другое, третье… Правду скажу, людей у меня сейчас маловато. Всех загрузил другим, да ещё бы по-возможности подыскал.

– Сейчас это самое важное.

– Важное всё! – не согласился Лебедян. – А самое главное, что чернь роптать начинает открыто. В городе войны с варягами никак не хотят… Купцы ещё молчат. Им война тоже сначала по карману бьёт, а потом карман набивает, и все это знают. А черни ни терять, ни приобретать нечего. Вот головы и забродили, как квас перекислый…

– Добродить не успеют, как варяги под стены пожалуют.

– Вот и хуже всего это, что не успеют. Варяги пожалуют, тогда нам с тобой уже не до смутьянов будет, – а теперь посадник ловко свои заботы на плечи воеводы переложил. И Первонег знал, что при любой неудаче боярин повинится, и скажет, что недоглядели они с воеводой, а при удаче про воеводу в одночасье забудет. – Они совсем и распояшутся. И не укоротить потом. Бунт, чего доброго, затеют. Потому и думаю пресекать нам с тобой это дело надо в корне, сразу.

– Однако всё ж мои просьбы тоже не оставь, – настойчиво, твёрдым голосом попросил воевода, и поднялся.

– А что варяги бьярминские, не прибыли ещё?

– Если б прибыли, они уже оружные под стены встали б. Тебе б, надо думать, сразу и доложили. Первей, чем мне.

И воевода вздохнул снова.

Боярин Лебедян считать умел хорошо, но уже устал считать эти вздохи, и сделал вывод, что настроение у воеводы неважное, а, может, и дела идут не так, как хотелось бы…

Глава двадцать вторая

Белый конь графа Оливье ростом выделялся среди других коней, и сам граф тоже не считался человеком маленьким. В итоге он возвышался над сопровождающими его франками и воями-славянами, окружившими их, чуть не на целую голову, даже если не принимать во внимание перья на графском шлеме, которые делали его ещё более высоким, тогда как славяне никогда перьями шлемы не украшали. Так группа проехала по мосту через ров к главным городским воротам, расположенным со стороны Замковой горы. Сама гора, и строения на ней, большей частью деревянные, но частично и каменные, от ворот видны были хорошо. А над всем этим, нависая над стеной, стоял княжеский замок с каменными стенами, пусть и не слишком высокими, но, благодаря высоте самой горы, казалось бы, неприступными.

Граф Оливье впервые оказался в такой близости от известной твердыни славян на границе с германским и, одновременно, со скандинавским миром, и рассматривал увиденное с интересом, впрочем, достаточно односторонним, поскольку Оливье не знал ничего другого в жизни, кроме войны, и любое укрепление оценивал не с точки зрения зодчества, а только с точки зрения возможного разрушения.

Городские стены показались графу достаточно прочными, с которыми предстоит много повозиться, прежде, чем удастся на них забраться или их разрушить стенобитными машинами. Ров, заполненный водой, тоже представлял серьёзное препятствие[159], как и ворота. Но вот мост графу понравился своей прочностью. Благодаря этой прочности можно не опасаться, что мост разрушится под нападавшими, когда они будут разбивать ворота. Рядом с мостом лежало много брёвен и цепей, из чего нетрудно было сделать вывод, что Старгород готовится построить подъёмный мост. Такие мосты только-только начали строить в европейских крепостях, но в городах пока не строили. Видимо, близость франков заставила вагров всерьёз относиться к безопасности своей столицы.

Граф с интересом ждал, когда они въедут в город, чтобы определить, есть ли там «мешок»[160] с внутренними воротами, и насколько этот мешок опасен. Но проехать за ворота не удалось, потому что из города навстречу графу Оливье выехал уже сам князь Бравлин Второй.

Он остался таким же крепким и основательным, как три с половиной года назад, только седины в бороде добавилось, как и неукротимости в глазах, может быть, даже какой-то отчаянной, но умной жёсткости. По крайней мере, графа он встретил очень спокойно и хладнокровно, без улыбки, на которую Оливье рассчитывал, и твёрдо посмотрел ему в глаза.

– Я рад приветствовать такого знатного гостя в своей земле, граф, – ледяным тоном, без нотки приветливости сказал князь. – Вижу, что тебя привели мои воины, хотя я категорически запретил пускать иноземцев за стены. Но теперь обсуждать это поздно. Однако я очень надеюсь, что это – единственный способ для тебя и твоих соотечественников попасть в город… Только в сопровождении хозяев… Надеюсь, что ты будешь так любезен, что передашь мои слова королю Карлу вместе с уважительным поклоном от меня.

– Я тоже рад встрече, князь, и тороплюсь ещё раз выразить тебе своё уважение, несмотря на неласковый приём, мне тобой оказанный. Но я тоже понимаю ситуацию, и не держу на тебя обиды, как и тебя прошу не держать обиду на меня. А привели к тебе дела, которые разрешить можешь только ты, используя свою княжескую власть.

– Я слушаю тебя, уважаемый граф.

– Мы будем разговаривать здесь?

– Сегодня не слишком ветрено. И на мосту ветра не заметно. Я думаю, что мы можем поговорить и здесь.

Бравлин откровенно не желал пускать графа Оливье за ворота, из чего граф сразу же сделал вывод, что там, за воротами, припасён для любого противника какой-то сюрприз. И Бравлин, как любой полководец, справедливо считает, что сюрприз перестанет быть таковым, если противник будет о нём знать заранее.

– Пусть будет так… – кивнул Оливье, и улыбнулся. Однако после улыбки слова его зазвучали твёрдо и вполне серьёзно. – Я хочу высказать тебе, князь, претензию от имени своего короля и от себя лично, поскольку я командую частью королевской армии, и именно эта часть сегодня понесла потери. Причем, все потери такого рода считаются незапланированными.

– Какие потери? – Бравлин сделал вид, что не понимает, о чём идёт речь.

– Несколько часов назад твои дружины при подавляющем численном преимуществе и возглавляемые твоим воеводой Веславом, как настоящие бандиты и грабители с большой дороги, беспричинно атаковали на нашей территории отряд, состоящий из рыцарей и оруженосцев, и почти полностью уничтожили его в неравном бою. Когда сопротивление было уже бесполезно, только пятеро наших славных рыцарей сумели прорвать кольцо окружения, и пробиться к своим. Я беру на себя смелость заявить, что выражаю мнение и своего короля, которому сейчас, по всей вероятности, уже докладывают о произошедшем, и высказываю тебе, князь вагров Бравлин Второй, что подобные действия воеводы Веслава вовсе не говорят о добрососедских отношениях княжества и королевства, и провоцируют нас на ответные действия…

Бравлин никак не отвечал на такую речь графа. Просто смотрел ему в глаза, словно ждал продолжения. И Оливье вынужден был продолжить:

– От имени короля Карла Каролинга, я требую выдачи нам воеводы Веслава, нарушившего мир, для предания его суду пострадавшей стороны. В случае отказа, вся ответственность за последствия ляжет только на плечи княжества вагров.

– Это всё? – спросил Бравлин спокойно, даже устало.

– Всё, – ответил Оливье. – Не хватает только твоего ответа. И я хотел бы получить его немедленно. В противном случае.

– Что в противном случае? – невинно и холодно поинтересовался Бравлин.

– В противном случае мы вынуждены будем сами атаковать отряд воеводы Веслава, который окружён нашими полками, и уничтожить его.

Теперь князь Бравлин ответил не задумываясь.

– Граф, сначала я должен сказать тебе следующее: я никак не ожидал, что эта провокация будет исходить от тебя, человека, которого я всегда глубоко уважал, как рыцаря честного и справедливого настолько же, насколько сильного и отважного. Я ждал чего-то подобного от вашей армии, но ожидал, что для выполнения такого плана отправят человека бесчестного, у которого нет за спиной светлого и ясного прошлого, человека, который не побоится запятнать своё имя низостью.

– Что ты называешь провокацией? – переспросил Оливье, вспыхнув всем лицом, и положив руку на рукоять меча.

Тут же шевельнулись копья княжеского охранения, и повернулись в сторону франка, но тот в своём возмущении этого даже не заметил.

– То, что ты рассказываешь. Это только повод, чтобы начать войну, и ничего больше. Абсолютно ничего. И во всём твоём рассказе нет ни слова правды.

– Ты обвиняешь меня?.. – переспросил граф Оливье.

– Да, я обвиняю тебя, человека доселе благородного, во лжи, равносильной предательству! – Бравлин ответил без тени смущения, и даже не сильно повышая голос, отчего речь его становилась еще более холодной. – Я не знаю, умышленная это ложь или тебя самого обманули, но в твоём рассказе нет ни слова правды. И прежде, чем предъявлять претензии и обвинять честного и благородного воеводу, тебе следовало бы самому разобраться с этим вопросом. Мне уже доложили о происшествии, и я никак не думал, что именно о нём ты ведёшь разговор.

– Ну-ну, – с угрозой в голосе сказал граф Оливье. – Хотел бы я выслушать твою версию.

– Пожалуйста! Далеко с восходной стороны из земель славянского племени словен в помощь Старгороду от агрессии франков – будем называть вещи своими именами! – выступил со своим полком мой дальний родственник княжич Гостомысл, сын князя Буривоя, известного в своих краях полководца и правителя города Славена.

– Княжич – это… – граф Оливье, как и большинство франков, путался в славянских титулах из-за их сходного звучания.

– По-вашему, это герцог[161]… В землях ляхов Гостомысл имел сражение с местными войсками и пруссами, разбил их, но сам был ранен отравленной стрелой. Большая часть полка Гостомысла благополучно прибыла к нам, а сам княжич с двумя сотнями воев вынужден был ехать так медленно, что, при проезде через земли бодричей, князь Годослав, соболезнуя человеку, который и к нему многократно приходил на помощь со своими полками, даже предоставил Гостомыслу носилки своей жены, чтобы раненого без тревоги побыстрее доставили ко мне, поскольку у меня живёт лив-врачеватель, специалист по ядам. Этот врачеватель единственный в наших краях человек, который способен спасти молодого княжича. Но необходимо было торопиться, поскольку времени после ранения прошло много. Я послал воеводу Веслава с сотней дружинников встретить раненого княжича Гостомысла на той стороне Лабы. Вот это и есть отряд, который ты называешь грабителями с большой дороги. И до того ли им было, чтобы ввязываться в схватку с франками, когда они так спешили?.. Это первое. Теперь второе. Переправа, на которой пересекали Лабу воины Гостомысла и Веслава, способна одновременно пропустить не более сотни воинов. Там и переправлялась сотня. Причем, на большом пароме было только шестьдесят человек. Именно эти шесть десятков атаковали воины твоего отряда, поплатившиеся за это. Их было восемь десятков конных рыцарей. Восемь десятков рассчитывали справиться с шестью десятками до того, как к берегу подплывут остальные четыре десятка. Но они не успели даже сойтись в схватке, потому что стрельцы Гостомысла, охраняя своего княжича, попросту перебили твоих рыцарей. И только пятерым, как ты правильно заметил, удалось бежать, так и не вытащив меч из ножен.

Оливье сушал молча, и не перебивал Бравлина. Он не хотел верить в возможность такого случая, чтобы горстка стрельцов уничтожила сильный отряд рыцарей, и не позволила ему приблизиться для копейного и мечного боя. Это казалось Оливье фантастикой. Но при этом он хорошо знал и своих соотечественников, которые могут рассказать любую небылицу, лишь бы оправдать свое поражение. Обычно истина лежит где-то посредине. А две стороны рассказа – это крайности, которые противопоставляются одна другой.

– Откуда у тебя такие сведения, князь? – граф Оливье убрал руку с рукоятки меча, но сердито постукивал стальной перчаткой по высокой металлической луке седла[162]. – Мне рассказали совсем другую историю!

– Я ещё не закончил, граф. И утверждаю, что ты ошибся и в другом, заявляя, что воины Годослава и Веслава находились на чужой территории. Переправа лежит между двумя деревнями. На том берегу Лабы деревня принадлежит княжеству бодричей, на этом – княжеству вагров, следовательно, мне. И это моя земля…

– А вот это спорный вопрос, – Оливье не согласился. – Мы утверждаем, что эта земля принадлежит эделингу Видукинду, которого сейчас, впрочем, нет в Саксонии, и он не может заявить свои права. Но принадлежность переправы давно всем известна…

– Вот именно… – ответил Бравлин вполне спокойно. – Поэтому не стоит спорить, проще просто заехать в деревню, и спросить жителей, кто они, и кому принадлежат. Деревню населяют не саксы Видукинда, а вагры Бравлина. И никогда эта деревня не принадлежала Видукинду. Земли же саксов начинаются только через два полёта стрелы в сторону полудня, по ту сторону небольшой речушки, впадающей в Лабу. Там, кстати, тоже есть переправа…

– Но мне сказали, что эта деревня входила в эделингию старого Кнесслера, которому унаследовал Видукинд.

– Такое было давно, но продолжалось это только два года. Кнесслер захватил у меня часть земли, но потом, после короткой войны, когда я уничтожил войско Кнесслера и сжег его дом, я всё вернул. И не вижу здесь основания для спора. Старый Кнесслер больше не претендовал на эту землю. И даже подписал со мной документ на этот счет. Документ, подтвержденный эделингским судом, находится в моей канцелярии. И я всегда могу его представить.

– Хорошо, это, будем считать, еще не решенный спорный вопрос. Давай, князь, вернёмся к первому. Твой рассказ так подробен, словно ты был очевидцам. Тем не менее, ты говоришь с чужих слов. Как и я. Но мои рыцари говорят прямо противоположное тому, что рассказывают тебе твои воины. Почему я не должен верить своим рыцарям? Как нам разрешить спор?

– Простым логическим путём, – предложил Бравлин. – Воины перевозят больного княжича, которого необходимо срочно доставить к лекарю. Есть им дело до кого-то, когда они так спешат?

– В этом есть доля правды. Позволь мне посмотреть на этого герцога Гостомысла, или, как ты говоришь, княжича?

– Поехали… Княжича Гостомысла необходимо как можно быстрее доставить к врачевателю, который давно уже его дожидается.

И Бравлин, не теряя времени, ударил коня пятками…

* * *

Маленькая кавалькада двинулась между строем пехоты вагров и рыцарской конницей франков к самой середине строя. Чтобы пропустить их к воеводе Веславу и княжичу Гостомыслу, франки вынуждены были строй разомкнуть, и пешие вагры тут же устремились в разрыв, сопровождая своего князя. Граф Оливье, конечно же, заметил, что строй первой колонны оказался разрезанным на две части, но не сказал ничего, поскольку желание быть с князем рядом и не оставлять его среди противника казалось вполне естественным. Кроме того, граф уже понял всю проигрышность позиции, занятой первой колонной, а, следовательно, проигрышность и любой позиции, которую займёт вторая колонна, вынужденная прийти первой на помощь. Сейчас ввязаться в бой было равносильно тому, чтобы броситься в доспехах в реку, и попытаться переплыть ее. Но существовал вариант выйти из положения с честью через продолжение переговоров, каким бы результатом они не закончились, и граф, которого всегда отличало благоразумие, ни в коей мере не отнимающее у него честь отважного рыцаря и славного бойца, никак не показал своей обеспокоенности положением разрезанной надвое первой колонны, и не противился присутствию пехоты вагров рядом с собой. При этом, сам человек высокой чести, он считал и Бравлина второго человеком чести, и не думал, что тот замыслил против него коварство.

Веслав со своей дружиной и дружиной словен двинулся навстречу князю раньше, чем кавалькада преодолела строй франков, и встреча произошла прямо перед этим строем. Воевода склонил перед князем голову, ожидая вопросов. Если граф Оливье выделялся ростом среди окружающих, и только один князь Бравлин был ростом только чуть-чуть ниже франка, то рядом с Веславом граф казался совсем не высоким. Здеь сказывался еще и рост коня воеводы. Другого такого громадного коня нужно было еще поискать.

– Воевода, расскажи нам, что произошло у переправы? – князь Бравлин сказал требовательно.

Веслав стал коротко, но послушно рассказывать на славянском языке, а сам князь переводил графу Оливье сказанное, которое полностью совпадало со сказанным ранее.

– Герцога Гостомысла я уже вижу… – сказал Оливье. – Это его, должно быть, поддерживают с двух сторон воины?

– Да. Это он. Носилки, как мне сказали, пришлось бросить, когда разведка доложила о вашей погоне. Княжича посадили в седло. Отправьте его к жалтонесу Рунальду! Быстрее… – отдал Бравлин приказ. – Он глаза уже не открывает, бедняга… Что я скажу его отцу, если Рунальд окажется бессилен… Гостомысл – наследник Буривоя…

Несколько воев-словен окружили княжича плотным строем, словно приготовились защищать его. Группу возглавил тот вагр, что выехал первым к графу Оливье, и все быстро двинулись в сторону города, не дожидаясь развязки драматических событий под стенами.

– Нам ещё предстоит выслушать противоположную сторону, – мрачно сказал граф Оливье, повернувшись в сторону Бравлина. – Командира того отряда, что, по словам Веслава, был уничтожен до рукопашной схватки. Он сам уцелел чудом, и не получил, как говорит, в схватке не царапины, когда весь, практически, отряд был уничтожен. Но… Уничтожен до того, как вступил в схватку… Мне в такое, скажу, князь, честно, верится с трудом. Я немало повоевал, но ни разу не видел, чтобы одни лучники могли остановить рыцарскую конницу. Именно этот момент заставляет меня сомневаться в искренности воеводы Веслава…

Князь перевёл слова графа. Веслав ответил. Бравлин перевёл в обратную сторону:

– Мой воевода сам раньше в это не верил, хотя слышал, что именно так воюет князь-воевода Дражко. И даже постоянно спасает свое княжество от данов именно этой манерой боя. Но теперь мой воевода убедился, на что стрельцы способны… Кого же ты хочешь выслушать?

– Позовите барона дю Колона! – повелительно потребовал граф.

Приказ передали по рядам. И с дальнего края первой колонны в сторону графа и князя поскакал рослый рыцарь на сером в белых яблоках жеребце. Длинная белая грива и такой же белый хвост величественно играли на ветру. Рыцарь приблизился, и поднял забрало, показав красиво-грубое, словно из камня вырубленное лицо, но это лицо было покрыто красными пятнами. То ли от возбуждения, то ли еще от чего-то…

– Расскажи нам, барон, что произошло у переправы.

– Я уже рассказывал…

Барон посмотрел на Веслава, воевода в ответ смотрел прямо на него. Два тяжёлых взгляда столкнулись, и первым не выдержал франк, отвёл взгляд в сторону.

– Мы хотим услышать это все, – настаивал граф Оливье.

– Мы стояли на причале у переправы. Насколько я знаю, эта переправа принадлежит подданному нашего короля эделингу Видукинду, и я хотел выяснить, по какому праву вагры пользуются ею. Права подданных моего короля я должен защищать при всех обстоятельствах.

Бравлин с Оливье переглянулись, но оба удержались от комментариев.

– Дальше… – поторопил граф.

– Вагров высадилось около трёх сотен, мы не препятствовали высадке, хотя я намеревался задать им свой вопрос. Но они атаковали нас без предупреждения, когда мы не были подготовлены к схватке. Начали атаку лучники, сразу существенно уменьшившие общее наше число. В результате мы сразу понесли большие потери, тем не менее, не отступили.

Бравлин переводил Веславу слова дю Колона. Воевода слушал с ухмылкой на бородатом лице, и не пытался возразить.

– Сколько всего продолжалась схватка? – спросил Оливье.

– Около получаса. Но силы были слишком не равны. Когда нас осталось около двух десятков, я дал команду к прорыву. Вырвалась лишь половина, но и ещё пятерых мы потеряли от стрел тех же самых лучников, когда уже чувствовали, что спаслись.

– Что скажет на это воевода Веслав? – поинтересовался граф.

Бравлин перевёл вопрос, воевода ответил.

– Он говорит, – снова перевёл князь, – что не трудно съездить туда, и посмотреть, как и где лежат франки. Все они погибли во время конной атаки, направленной в сторону реки. И ни один не доскакал до причала. Все погибли от стрел, и ни один не погиб от меча. Если бы на причале была рукопашная схватка, обязательно были бы погибшие и среди вагров. Но среди вагров нет даже раненых… Я тоже думаю, что есть смысл съездить к переправе или хотя бы послать туда людей…

– Это далеко… – возразил барон дю Колон. – Это четыре часа пути.

– Туда и обратно – четыре часа, – согласился Бравлин. – Но мы же должны узнать правду. Теперь, когда княжич Годослав отослан к лекарю, нам спешить, я думаю, особенно и некуда.

– Правду знает только Бог, – гордо и с вызовом возразил барон. – Тела недолго и перетащить…

– Бог знает правду… – граф Оливье посмотрел на князя Бравлина. – Но у нас разные боги…

– Бог у всех един, только мы говорим с ним на разных языках, как и со своими народами… – возразил князь. – Божий суд?

– Я слышал, что воевода Веслав избегает поединков… – сказал Оливье. – Многие рыцари говорили, что вызывали его на поединок перед сражением, но воевода отказывался… Кажется, и ты тоже, барон, рассказывал мне эту историю.

– Я вызывал, – согласился дю Колон. – Он испугался. Это было пять лет назад.

– Он считает поединки глупостью, которая мешает воеводе, ему, то есть, заниматься своим делом, – вступился Бравлин за своего воеводу. – Но он иначе относится к Божьему суду.

Князь заговорил с воеводой по-славянски. Веслав утвердительно закивал.

– Воевода готов, граф.

– Пусть будет так! – согласился Оливье. – Дю Колон, ты готов?

Рыцарь растерянно открыл рот, и едва слышно выдавил из себя возглас согласия.

– Составим два строя! Поединок будет проходить в промежутке между двумя армиями, – предложил Оливье.

Бравлин вместо ответа кивнул, и направил коня к своей пехоте.

Перестроение двух колонн франков в одну не заняло много времени. Что касается вагров, то они уже стояли в сомкнутом строю, и только выровняли ряды. Весть о поединке Божьего суда разнеслась быстро, в результате чего строй славянской дружины укоротился в длину, зато стал гораздо более плотным, и увеличился в середине на несколько рядов. Более того, даже в город весть каким-то образом проникла, и горожане вперемешку с дружинниками и стрельцами заполнили стену как раз против того места, где, предположительно, должны были сойтись два участника схватки. Место это определить оказалось просто, потому что посредине, ближе к строю вагров, остановились князь Бравлин Второй и граф Оливье.

– Тебе не жалко своего барона, граф? – предвидя исход поединка, спросил князь Бравлин.

Оливье ответил не сразу, но в голосе его, когда он всё же ответил, слышалось много горечи.

– Даже притом, что он мой кузен, признаюсь, мне его не жалко. Я знаю, что Веслав будет победителем. Я прочитал это в глазах дю Колона. И после поединка я принесу тебе, князь, свои извинения за действия армии франков. Я уже сейчас готовлю слова.

Оливье опустил голову так, что поникли великолепные перья на его шлеме. Впрочем, когда приготовления были закончены, о чём с одной стороны сообщил франкский рог, с другой славянский берестяной рожок, граф голову всё же поднял, и перекрестился:

– На всё есть воля Божья…

И, одновременно с князем, граф дал отмашку рукой. Можно начинать.

Замер строй пеших вагров. Замер строй конных франков. Даже лошади, казалось, прониклись напряжением момента, и не звякали удилами, не перебирали копытами. Барон дю Колон выехал на поединок в обычном вооружении франкского рыцаря, поскольку не имел при себе другого. Воевода Веслав тоже не менял вооружения, но у него вместо копья оказалась в руках боевая рогатина, больше похожая на короткий римский меч, насаженный нане слишком толстое бревно, чем на обычное копьё. Рогатина значительно короче копья, следовательно, дю Колон имел преимущество, потому что доставал противника первым, но Веслава это ничуть не смутило.

Поединщики одновременно сорвались с места. Серый в белых яблоках жеребец барона оказался более лёгким на ногу, но ему не нужно было нести на себе такого великана, как воевода вагров. Из-за разницы в скорости противники сошлись не в середине строя, которую барон преодолел раньше, а чуть дальше. Но, проигрывая в скорость, Веслав выигрывал в общей массе коня и всадника, и если копьё франка, ударившись в щик воеводы, сразу разлетелось на множество осколков, при этом тяжёлый щит в железной руке почти не колыхнулся, то рогатина Веслава пробила щит, пробила доспехи, и вытащила уже бездыханного дю Колона из седла. И так несколько метров Веслав, показав в очередной раз свою чудовищную силу, нёс барона навесу, пока рогатина не сломалась, оставив остриё в груди противника.

– Всё, как и ожидалось… – тихо сказал граф Оливье, и снова печально склонил свои перья. – Но я рассчитывал, что мой кузен хотя бы окажет сопротивление. Он был неплохим мечником, но до меча добраться не успел. Как всё быстро свершилось…

– Ужасно скучная схватка… – сказал рыцарь, стоящий рядом с графом Оливье. – Хотя, суд всегда есть суд, и его приговор суров, а справедливость сомнению не подлежит.

– Божий суд свершился! – громко, хотя и спокойно, сказал князь Бравлин. – Слава победителю!

– Слава!

– Слава! – откликнулись ряды вагров. – Слава!

Ряды франков хранили мрачное молчание.

Граф Оливье потянул повод, поворачивая коня ближе к князю.

– Насколько я знаю силу рыцарей франкского королевства, с воеводой Веславом на равных могут сразиться только два человека – герцог Анжуйский и я… И вообще в здешних краях у него мало соперников. Ты, князь, наверное, мог бы тоже драться с ним на равных, Годослав, конечно, и князь-воевода Дражко… Может быть, ещё и герцог Трафальбрасс… И всё. И мне остаётся только сожалеть, что у нас состоялся акт Божьего суда, а не турнирный поединок. Иначе я мог бы вызвать воеводу. Но, я слышал, в турнирах он тоже не принимает участия.

– Не принимает, – подтвердил довольный Бравлин, сохранивший спокойное выражение лица, но не сумевший скрыть торжества победителя в своих глазах. – Веслав считает поединки и турниры времяпровождением и развлечением для бахвалов. Он предпочитает не хвастать тем, чего не собственными силами добился, а получил от богов. Его воинский дар – подарок Радегаста, покровителя защитников отечества, воевода только этим гордится, и этим же удовлетворяется.

– Тогда я надеюсь всё же встретиться с воеводой на поле боя… – сказал Оливье. – Если, конечно, ты, уважаемый князь, не найдёшь общий язык с нашим славным королём. А сейчас… Князь Бравлин Второй, от своего лица и от лица своего короля, интересы которого я сейчас представляю, я приношу тебе извинения за ту путаницу в изложении событий, которая произошла по вине барона дю Колона. Я был не прав, высказывая тебе и твоим соплеменникам и подданным обвинения, и прошу извинить меня за резкие слова. Я надеюсь, что положение пока не враждующих, но, скажем так, стоящих на грани того, сторон не сделает нас с тобой, князь, врагами в жизни, и мы всегда сохраним друг к другу искреннее уважение. По крайней мере, за своё уважение к тебе я всегда могу поручиться честью рыцаря.

Граф снял металлическую перчатку, и протянул князю руку. Бравлин руку пожал, но встречной тёплой речи произносить не пожелал.

– Передай, граф, мой поклон королю Карлу. Как он себя чувствует? Прошла его недавняя простуда? Наша зима сырая, не то, что в Аненхайме…

– Ты осведомлён о здоровье короля лучше, чем я. Я уже больше двух недель не был в ставке. Но сейчас спешу туда.

– Твои полки более никто не задерживает.

Только в этот момент Оливье увидел, что дорогу, по которой он пришёл под городские стены, перекрывает сильная и количественно, и качественно конница вагров, способная просто не выпустить франков из окружения. Но тут же, повинуясь знаку князя Бравлина, затрубили берестяные рожки славян, подавая сигнал, и конница снялась с места, неторопливо, с явной неохотой уезжая через поле вправо.

Дорога освободилась…

Глава двадцать третья

Только ближе к вечеру, когда сумрак только-только стал сгущаться среди узких улиц, ещё не давая намёка на вечер в небе, но прохожие уже спешили к своим домам, поближе к горячим печкам, чтобы согреться, прискакал, наконец, Волынец, подгоняя своего Ветра звучным похлопыванием по шее. Воевода Славер как раз во дворе оказался, и на лошадиный топот, мучимый беспокойством и ждущий вестей, в распахнутые ворота выглянул. Не Волынца, к гриве пригнувшегося, а Ветра по лёгкой поступи издали узнал. Но сразу обратил внимание и на лохматую лошадку, которая от Ветра не отставала, и норовила сбоку скакать так, что верёвка привязи провисала до бревенчатого настила улицы.

В распахнутые ворота Ветер влетел, поднимая ветер и снежную пыль. Около воеводы гонец коня осадил так резко, что Ветер на задние ноги присел, хвостом, как метлой, разудало взмахнув. И лохматая лошадёнка рядом встала, как застыла. Не так, конечно, красиво, не с задиристой рисовкой, как это умеет делать Ветер, но, может быть, и более ловко, будто до этого вполсилы скакала. Маневр абсолютно ратный, показывающий хорошо обученную боевую лошадку.

– Здоров будь, воевода. Всё! Подходят наши полки к Всячинскому болоту, – сообщил Волынец, и только после этого легко с седла спрыгнул, словно это не он всю предыдущую ночь и день вместе с ней в седле провёл.

– Что так припозднились? – раздражения и недовольства Славер и не скрывал. Да и как скроешь, если под угрозу было поставлено всё, что задумал. – И они, и ты тож…

– Они поперву не торопились, пока я не подогнал. А потом я их до поворота довёл, чтоб точно знать – не ошибутся ль дорогой…

– А кто ж их неторопливости такой выучил? – воевода спросил уже сердито.

– Княжич Вадимир, воевода Далята сказывает, намедни проездом урок им дал…

– Как так? – не понял Славер.

– Когда по словенской дороге шли, навстречу княжич им попался. Подъехал, не сомневаясь, без вражды и без опаски, объяснил, что он князя Войномира отпустил, и начал с ним переговоры о мире, а теперь отправился к отцу, чтобы сопоставить условия договорные. Воевода Далята решил, что, раз переговоры идут, спешки в его присутствии никакой, стало быть, не предвидится, и поехал вольготно, с передыхами…

– Эк его!.. Даляту любой сосунок вокруг пальца обведёт! – осерчал воевода Славер. – От крепостицы-то его никто, чай, назад в Бьярмию не повернёт?.. А то бабка какая попадётся, скажет, что старая жена Даляты рожать намедни надумала, он и вернётся… Откуда ж такие простаки на нашу голову берутся!

Но, поскольку сердитая фраза к гонцу не относилась, тот не ответил, а воевода, ответа и не дожидаясь, пошёл было к избе, но с полдороги обернулся.

– А что за лошадь ты привёл?

– Лошадёнка, сказывают, княжича Вадимира… – с гордостью сообщил Волынец. – Он ещё вчерась на ней красовался, фигуры ездовые рисовал…

– Никак, ты княжича по дороге полонил? Мимоходом… Проездом… – ехидно поинтересовался Славер.

– Коли б подвернулся, я воевода, не побрезговал бы… А так, каюсь, не повезло, только гонец княжича попался. С предупреждением о походе полков наших. Вадимир ему самую быструю лошадку из своих выделил. Из-под себя… Вот лошадёнка мне и досталась…

Волынец предпочёл умолчать, что, вопреки боевой традиции и, ещё больше, вопреки осторожности, отпустил гонца, не желая добивать раненого. Такое не к месту проявленное милосердие, как он понимал, не могло вызвать одобрения воеводы.

– Ты, понимаю так, без роздыху, как отсюда выехал?

– С седла не слез, глаз не сомкнул.

– Тогда, стало быть, и отдыхай, а мне пришли-ка вместо себя кого. Кто в гонцы годится. Быстрого, и с умом. Особенно умом обеспокойся, чтоб наказы не перепутал. Дело тонкое.

Славер, как силён был в ратном ремесле, так не силён был в письменной грамотности, в отличие от своего коллеги воеводы Даляты. Иначе он сам отписал бы всё, что тому следует сделать. А так, придётся полагаться на память и разум гонца. Но Волынец должен подобрать кого с разумом, как сам он слывет.

Долговязый и рябой Двинец, новый гонец, выбранный Волынцом себе в замену, пришёл в горницу воеводы быстро.

– Волынец вместо себя послал, – сказал в ответ на вопросительный взгляд Славера.

Славер знал этого дружинника, но знал так же, что тяжёлый жеребец Двинца хорош в сече, как и его хозяин, но мало подходит для скоростной работы. В остальном сам Двинец вполне воеводу устроил бы. В разумности ему отказать было трудно.

– Твой жеребец на ногу не шибко скор.

– Волынец ту лохматую лошадку даёт, что с собой привёл. Она на заводе[163] бежала, не уставши с дороги.

– Тогда садись, и слушай меня внимательно…

Уже одно то, что княжеский воевода велел сесть в своём присутствии простому дружиннику, говорило о важности поручения. И Славер тоном сказанного подтвердил важность. Да и не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы понять такое. Однако необходимо было многое запомнить, что Славер велел передать, и запомнить слово в слово, чтоб ничего не перепутать.

К середине ночи всё войско бьярминских варягов должно быть сосредоточено недалеко от главных ворот Славена, но так, чтоб со стен никто даже при луне не увидел. Загодя выслать по всем дорогам вокруг Славена заслоны, чтобы ночью никто в город с ненужным сообщением не проник. Проникнуть могут попробовать с любой стороны, поэтому дороги и необходимо перекрывать все, в том числе и по Волхову, где словене часто ездят. За два часа до рассвета, когда город уже проснётся, и задышит дымами из труб, пустить к главным городским воротам со стороны Ильмень-моря – обязательно большим кругом на лёд Ильмень-моря зайти! – две сотни дружины и полсотни стрельцов. С ними пойдёт словенский сотник Румянец, по его слову ворота откроют, чтоб запустить воев. С той стороны оружные, но без доспехов подоспеют варяги, отправленные в Славен работными людьми в рушанские купеческие лавки. Ворота охраняет сотня городской дружины. Атакой только изнутри с этой сотней не справиться. Атаковать с двух сторон. Сразу по захвату ворот зажечь на привратной башне костёр, чтоб видно было всему войску. Не надеяться на запас дров у стражи, с собой для костра и бересты, и сухих полешек прихватить. По сигналу гнать лошадей в галоп, и всем в город. Людей не бить, они князю Здравеню в поклон пойдут, а город – жечь!

– А этот… – поинтересовался Двинец. – Сотник Румянец… Коли ему не откроют?

– Ему откроют, – уверенно сказал воевода. – Румянец командовал Заборьевской крепостицей, самой дальней от города. Ему был дан наказ крепостицу сжечь, и привести людей в Славен. Мы его с семьёй захватили. А дружину его в крепостице заперли до того, как они её сожгли. Ему с дружиной откроют, потому как ждут… Там, в привратной славенской сотне, его брат десятником служит. Узнает брат брата…

– Так и передам.

– Ты всё остальное понял? Все запомнил?

– Понял, воевода. И запомнил.

– Повтори…

Двинец, прочистив горло кашлем, почти слово в слово повторил всё. Память у гонца оказалась отличная и язык не костяной.

– Эй, там… – крикнул Славер за дверь. – Приведите Румянца.

Шаги, и лязганье доспехов и оружия показали, что приказ услышан. Ждать пришлось недолго. Дверь раскрылась, и два дружинника ввели седого не по молодым годам воя.

– Ну что, сотник, хочешь ты ещё свою жену и детей увидеть живыми? – сурово спросил Славер, и посмотрел на воя исподлобья.

– Я уже сказал, что всё сделаю, как велено, воевода… – сотник Румянец ответил без страха, и даже озлобленно, слова чеканя. – Вели только их из подвала выпустить. Там холодно, дети малые, не выдержат, захворают. И крысы пищат, пужают.

Воевода вопросительно посмотрел на сопровождающего сотника дружинника.

– Что с пленниками?

– Их уже выпустили, как ты сказывал. Теперь в тёплом чулане заперты, – сообщил дружинник. – А сделает этот что не так, обратно в подвал отправим, да про подвал и забудем совсем… Чтоб крысам тож было чем подкормиться…

Последние слова явно были адресованы Румянцу.

– Доволен? – спросил Славер сотника.

– С чего довольным быть. Я сделаю, – повторил Румянец. – И конец тому. Брата ты обещал не трогать. Я позову его у ворот.

– Обещаю. Что, у брата тоже детей полон дом?

– У меня только пятеро. А у него семеро.

– Вот и береги их. Сделай все, как договорились.

– Сказал же, что сделаю, – голос сотника звучал бесстрастно.

– Уже пора начинать… – глянул воевода за окно, где сумерки сгустились заметно. – Сейчас поедешь с Двинцом к воеводе Даляте, утром дело и сделаете. Затемно ещё. И помни, чуть что не так, прощайся с семьёй.

Сотник угрюмо промолчал.

Славер отправил его и Двинца взглядом, глядя им в спины, и долго ещё на дверь смотрел, словно хотел что-то напутственное и через дверь высказать, но ограничился вздохом…

* * *

Воевода Славер сам отлично знал, каково бывает после длительного многодневного марша, да ещё марша зимнего, когда за время коротких привалов только-только успеваешь еду на костре согреть, но уж никак не прогреться самому, когда нет возможности выспаться полноценно, а если привал и объявляют, то спать дают самое короткое время, чтобы человек во сне замёрзнуть не успел. Но и такой сон не сон вовсе, потому что в заледенелых доспехах выспаться – то же самое, что выспаться в проруби, окунувшись туда с головой. И так изо дня в день – силы тают и тают. А потом, опять, практически, не выспавшись – в сражение, в сечу! Это трудно, кажется, что сил на такое в теле уже не найдётся, но всегда согревает мысль о том, что после сражения, после победы, победитель имеет право насладиться тем, что заслужил своим копьём и мечом. Один шаг, последний шаг сделать, последнее усилие приложить, когда силы, кажется, на исходе. Вот в такие моменты и проверяется, чего стоит человек, как вой. Но Славер на уставших бьярминских варягов надеялся всё же куда больше, чем на свежую варяжскую дружину Русы.

Конечно, Славеру, приказывающему и посылающему в сечу, легче. Он в тепле ждал, предоставляя другим право совершить последний шаг. Пусть и не высыпался за заботами тоже, но всё же не в седле время проводил, и доспехи на ночь снимал, которые способны за один-то день плечи натрудить, не говоря уже о днях многих, и тоже бессонных, да к тому же ещё таких зябких. Но и он когда-то в молодости был простым воем, и он когда-то так же мерз в седле, и не успевал перед боем прогреться. В схватке грелся. Кому-то и из нынешних простых воев судьба готовит место воеводы. Но это только со временем. А пока должны терпеть, и дело свое делать.

Он намеревался было отдохнуть в эту последнюю решающую ночь хотя бы пару часов. Годы все-таки у него были уже не молодые. Но и отдыхать отправиться думал тоже не сразу. Следовало еще отдать необходимые наказы, потом проверить приготовления, и только после этого уже можно было бы отдохнуть. Но, даже сделав все необходимое, не стал ложиться, словно чувствовал, что его могут упрекнуть за это дружинники полков, прибывших из Бьярмии. Перед ними стыдился, хотя они его сейчас и не видели. Внутренне стыдился. И, умывшись в ушате простой холодной водой, чтобы разогнать усталость, отправился уже в темноте к посаднику Ворошиле, который знал о том, какая решительная ночь предстоит сегодня, и даже имел по этому поводу беседу с князем Здравенем. Именно результатом этой беседы и решил поинтересоваться Славер. Ворошила не собирался все сообщать Здравеню. А только думал рассказать о возможных попытках. И хотел знать, как Здравень на это отреагирует. Так договаривались Славер с Ворошилой, чтобы никто не сумел сорвать хорошо продуманное и уже начатое дело. Что же касается полков городской дружины, пока ещё не переданных воеводой Блаженном под командование бьярминского воеводы, то Славер решил пока, до времени, вообще отказаться от них. Знал, что сила это дутая. Одно название. Дружина только тогда является настоящей боевой, когда она воюет. А если не воюет, то доспехи дружинников ржавчиной покрываются. И лучше уж было рассчитывать на то, что есть под рукой. Такой ход подсказал ему сам посадник Ворошила. Многие дружинники Блажена родственно или дружески связаны с жителями Славена. И, кто знает, не захотят ли они предупредить своих о том, что готовится в Русе. Предупредят одного, тот озаботится ещё десятью, эти десять каждый десятью, и – всё пропало… С Ворошилой так и договорились, что городскую дружину поднимут, и выведут на лёд Ильмень-моря только в самый последний момент, если вообще выведут, но на городские стены, скорее всего, посылать не будут, и используют только в том случае, если у бьярминских полков что-то не получится. Но получиться всё должно было так, как Славер задумал. Главное, в город ворваться, и устроить там пожар. Бьярминская дружина ненамного, но больше тех сил, что удалось собрать воеводе Первонегу. И в чистом поле бьярминским дружинникам победа была бы обеспечена за счёт тех новшеств, что ввёл в полках князь Войномир. Но с запертым городом им бы не справиться, если бы не неожиданный «изъезд» на ворота. А если «изъезд» получится, то получится и остальное. Воевода Первонег даже полки собрать в городских улицах не успеет, как улицы уже будут заняты. И в горящем городе, когда противник проник за стены, сопротивляться, практически, возможно только тогда, когда вся дружина спит на стенах…

* * *

Посадник Ворошила сидел за столом, и пил из большой глиняной кружки кислые щи[164]. В горнице было натоплено так, что лицо посадника раскраснелось, и пот стекал из под густой седой шевелюры, украшающей его голову.

– Решил дождаться меня? – спросил, входя, воевода Славер, и наклонился в дверях, чтобы яловцом[165] шлема не задеть за притолоку[166].

– Решил дождаться утра!.. – ответил посадник, намекая, что в ночь ему всё равно не лечь от волнующего ожидания.

– И это правильно. Утро нынешнее будет необычно ранним… Рассветёт раньше… С полуночной стороны красным сиянием всё Ильмень-море обдаст…

– Ни разу за всю жизнь не доводилось видеть, чтоб рассвет с полуночной стороны приходил, вот и хочу дождаться… Выпей щей-ка…

Воевода пригубил прохладный кислый напиток, и поставил кружку на стол.

– Что князь Здравень? Он-то, думаю, бессонницей не мается, и рассвет ноне встречать не намеревается?

– Зря так думаешь… Князь спит, и многое при этом видит. А иногда и заранее высыпается, чтобы в нужный момент не спать. Велел всю ночь сани запряжёнными держать. Для него это – большой праздник. Спрашивает, единственно, что про князя Буривоя слышно. Опасается он его шибко. Памятью живет битой.

– Вестей про Буривоя пока нет. Сейчас нет… Я, правда, ещё с воеводой Далятой не встречался. Да какие и у него новости могут быть. Буривой тихо сидит или, вернее будет сказывать, тихо лежит, и, думаю, соображает, из чего ему лучше домовину себе сооружать. Коли сына позвал в такой момент, и Вадимир стремглав на зов помчался, город в беде бросив, стало быть, совсем Буривой плох. И Первонег о том говорил, хотя и не громко.

– А ждать Буривоя, думаешь, здесь не резон?

– Это именно Здравеня больше всего волнует?

– Это волнует. Побаивается Буривоя, побаивается, памятуя годы бывшие, рати битые.

– А пусть не волнуется. У Буривоя полков под рукой не хватит, чтоб сюда против нас привести. Все его полки или тоже побиты Войномиром, или по крепостицам малым рассеяны. Он сам в большой крепостице заперся, высунуться до весны не сможет.

– А если ты сожжёшь Славен… Не примчится Русу жечь?

Славера такие опасения или князя Здравеня или самого посадника Ворошилы только смешили. Тем более, после того, как он только что объяснил положение вещей.

– Коли мог бы, не сына бы к себе звал, а сам сюда пожаловал. Выживет, и то, слава Перуну. Не выживет, Перуну тоже слава.

– Ладно, так и передам князю. Но его ещё больше другое беспокоит.

– Что?

– Что со Славеном дальше будет?

– А что будет? Сгорит Славен. Вот и всё, что будет. А князь Здравень после наших трудов ратных сможет на коня сесть, или в сани, если верхом ему тяжко, и поехать через Ильмень-море на углище посмотреть, и поклон словенского народа принять. А потом уж пусть с князем ли Буривоем или с княжичами договаривается, кто кому и сколько должен останется. Наше условие в этом договоре одно, но обязательное. Словене в Бьярмию ни ногой, ни носом соваться не должны, а крепостицы и остроги бьярминские нам сдать. Именно так, не сжечь, как бывало, а целиком сдать, иначе не дадим им новые стены в Славене ставить. Тоже жечь будем…

– Вот, стало быть, вопрос такого договора Здравеня нашего и больше всего трогает. Он от той печки думает, на которой два брата Славен и Рус решали города по разным берегам Ильмень-моря строить, и считает, что братья не всё хорошо додумали…

– Что же они не додумали?

– Не додумали до такой простой вещи, до которой сам Здравень дошёл…

– Ну…

– Не два княжества должно быть, а одно! Так вот князь наш Здравень считает!

Славер глаза пошире открыл, соображая, просто возмутиться ли ему, рассмеяться или искать доводы для возражения.

– Что на это скажешь?

– Ничего не скажу. Рушане ещё довольны были б. А Словене? Да они к кривичам уйдут, а под нашего князя не станут. Из упрямства… Они ж всегда своей вольницей гордились. И сейчас гордятся. Нет, князя они всегда захотят своего иметь. Здравеню здесь рот разевать не след…

Посадник Ворошила вздохнул, выпил ещё кружку щей, и надолго задумался. Думал и воевода Славер, и чем дольше думал, тем больше находил доводов в пользу желания князя Здравеня.

– Хотя, по правде говоря, для всех это спасение. И от свеев с урманами, и от хозар проклятых, и для торговли выгода… – сказал, наконец.

– Здравень спит много… – вздохнул посадник.

– И что?

– И сны видит… И привиделось ему, что словене позвали нашего князя собой править… Сами позвали. Дурь, конечно, небывалая. Но в голову князю запала, и он волхвов позвал, сон толковать. Те битый час толковали, и решили, что будет так. Когда случится, не знают, но говорят твёрдо – будет. Но самого Здравеня они в этом сне не видят. Потому что просто князя звали, а не лично Здравеня. А он вроде бы как со стороны это наблюдал. Это его и беспокоит. Боится, что не его, а Войномира словене захотят позвать. И тогда может статься, что опять Русе битой быть… За что, спрашивается, воевали? Но это дело, как сам понимаешь, вилами по волне нацарапано, а сама мысль-то хороша, не отнимешь… Да и волхвы Здравеня успокаивают, говорят, что Войномира они тоже не видят. Просто, говорят, будет так когда-то. Но не сказывают, когда. Может стать, не скоро.

Славер подёргал бороду, словно в досаде, что волхвы не предсказали такое событие на ближайшее будущее.

– Хорошо б – так! Я волхвам всегда верю. Сколько случаев было, обращался по надобности, ни разу не обманули…

– А сейчас съездить не думаешь? Перед этой ночью…

– Куда?

– В капище… Это рядом. Сразу почти что за городской стеной…

– С тобой?

– Поехали, коли так, вместе…

– Ладно, поехали! – согласился вдруг Славер.

Посадник встал, словно давно готов был к такой поездке…

Глава двадцать четвёртая

Гостомысл, естественно, поединок Божьего суда не только не наблюдал, он даже, похоже, не подозревал о его проведении, если вообще понимал, что с ним и вокруг него сейчас происходит, и если осознавал, где он находится. Так же мало интересовались исходом испытания сотник Бобрыня и сотник Русалко, и вои Светлан и Рачуйко, по-прежнему поддерживающие княжича в седле. Но третий сотник – вагр Заруба, небольшого роста и щупловатый, с умными вдумчивыми глазами, тот самый, что первым встречал графа Оливье и разговаривал с ним на сносном франкском языке, а потом, по одному жесту князя Бравлина уловив приказание, сопровождал Гостомысла к жалтонесу Рунальду – постоянно оборачивался, словно ожидал услышать, что происходит под стенами. И услышал всё-таки, как в рядах вагров и на стенах начали кричать «Слава!». Если кричат вагры, значит, поединок уже закончился, и правда с Божьей помощью установлена.

– Свентовит выбрал Веслава! – заявил Заруба.

– Так и быть должно, – сдержанно ответил Бобрыня, то ли в мудрости Свентовита не сомневаясь, то ли не сомневаясь в силах воеводы.

Маленькая группа, миновав ряды больших домов вагрской знати и слегка покатую площадь, уставленную торговыми рядами, по случаю войны полупустыми, уже подъезжала к воротам княжеского замка. Ворота, прикрываемые с двух сторон каменными башнями, стояли раскрытыми, но по обе их стороны толпились дружинники, ожидающие вестей из-за городских стен.

– Что там происходит, Заруба? – сразу спросили сотника.

– Воевода Веслав победил франкского барона в поединке Божьего суда! – объявил Заруба.

Воины довольно загудели, как гудят, вылетая из улея на работу в цветущее поле, пчёлы, в своего воеводу они верили свято, и никто, похоже, не сомневался в возможности другого исхода поединка.

Княжича завезли во внутренний двор, там воев уже встречали слуги, приняли лошадей, чтобы отвести их в конюшню, хотели помочь и Гостомыслу спуститься с седла, но Светлан с Рачуйко никого к княжичу не подпустили, и сами придерживали его, хотя Гостомысл на ногах стоять мог, и даже глаза открыл, когда его поставили на дворовую брусчатку. Заруба пошёл первым, показывая направление. Пришлось обогнуть стороной тяжёлую главную башню замка, где жил сам князь Бравлин, и по каменным ступеням, вырубленным в цельной скале, подняться выше, к небольшому деревянному домику под глиняной черепичной крышей, примыкающему к внешней каменной стене. Лестница была крута, и далась Гостомыслу особенно трудно, и вся группа вынужденно останавливалась, когда княжич не мог без отдыха переставлять ноги.

Их шаги, должно быть, услышали, потому что рассохшаяся до трещин дверь со скрипом отворилась, и на порог вышел небольшого роста человек странной наружности. Внешне он полностью соответствовал характеристике, данной в горнице Годослава воеводой Веславом, и очень походил на гниловатый пень с длинной седой бородой, словно бы даже мхом поросшей. Маленькие, близко посаженные глазки под лохматыми бровями смотрели строго и недобро, но взгляд был умным, и словно ощупывающим.

Хозяин ждал гостей. По крайней мере, он не спросил, что от него требуется. Значит, гонец Веслава всё передал правильно, и лив приготовился к встрече.

– Сюда ведите… – жалтонес Рунальд говорил по-славянски хорошо, только явно слышался акцент лива, произносящего слова иногда резко, иногда более протяжно, чем славяне, в зависимости от того, как это слово звучит в родном языке жалтонеса[167].

В дверь протиснуться сразу втроём, как они шли по каменной лестнице, было невозможно, и потому за порог шагнул сначала Рачуйко, затем, поддерживаемый им княжич Гостомысл, и только потом Светлан, тоже так и не выпускающий локоть княжича, а потом уже и остальные.

Домик, предоставленный жалтонесу князем Бравлином, состоял из двух комнат, но постоянно лив здесь не жил, всегда предпочитая городу лес, как Веслав и рассказывал. «Пень с бородой», не теряя времени на разговоры, до которых был, судя по всему, не большой охотник, показал на открытую дверь второй комнаты, требуя завести больного туда, и велел устроить его на широкой скамье у стены. И повелительным, чуть не раздражённым, и даже слегка брезгливым повторяющимся жестом выгнал всех в первую комнату.

Сотник Бобрыня посмотрел на сотника Зарубу, словно спрашивая его согласия с желанием лива остаться с княжичем наедине. Заруба кивнул, подтверждая, что так всё и должно быть, и вышел первым. За ним неохотно потянулись словене.

Дверь закрылась плотно, и из-за неё слышно было только непонятное ворчание жалтонеса. Настолько непонятное, что это ворчание напоминало больше какие-то магические заклинания, чем обычную человеческую речь. Дружинники Светлан и Рачуйко встали у косяка, готовые войти во вторую комнату по первому зову, сотник Бобрыня нервно ходил по комнате, поскрипывая половицами, сотник Русалко стоял у окна, всматриваясь в открывающийся отсюда, с высокого места замка, вид на город, в котором он никогда ещё не был. Старгород, конечно, был намного больше, чем привычный тихий Славен, и изобиловал каменными домами. Каменные дома, по мнению словен, уступали деревянным по сохранию тепла в зимнее время.

– Телепень идёт… – с удивлением в голосе сообщил вдруг Русалко, увидев долговязого и немного неуклюжего воина, поднимающегося по лестнице. – С ним ещё кто-то…

– С ним наш. Провожатый, – сказал сотник Заруба, посмотрев в окно сбоку от Русалко.

– Спешат… – добавил стрелецкий сотник. – Не иначе, с какой-то вестью…

– Телепень добрых вестей не носит – человек уж такой, от Богов, – прокомментировал Бобрыня, в сотню которого и входил долговязый вой.

Телепень вошёл, пригнувшись, потому что дверь не желала пускать человека такого роста, и осмотрелся, отыскивая взглядом Русалко, и только после этого, глядя исподлобья, шагнул к сотнику стрельцов.

– Там, в твоей сотне…

– Что?

– Лошадь, стало быть, околела…

– И что?.. – не понял сотник, о чём речь, поскольку Телепень красноречием не отличался. – Как околела?.. Отчего вдруг? Убили?..

– Нет… Пена вдруг изо рта, како в водовороте… Упала, и биться стала… Стрельцу своему ногу сломала. Мы её, стало быть, копьём добили…

– Отчего упала-то? – Русалко так ничего и не понял.

Телепень долго думал, чтобы ответить, но всё же ответил:

– Воевода Веслав сказывает, что, никак, яд…

– Опять яд? – с угрозой и с удивлением спросил сотник Бобрыня. – Да что мы, неведомо с чего вдруг в змеиное царство попали?

– Сам Веслав идёт, сейчас скажет, – сообщил оставшийся у окна Заруба.

Веслав вошёл вскоре, точно так же, как Телепень, склонился в дверном проёме, поскольку ростом был ещё выше, чем дружинник словен, и точно так же осмотрел всех, но взгляд остановил на сотнике стрельцов. Широкий меховой плащ держал запахнутым, и прятал под ним руки.

– Тебе, вижу, уже сказывали… Лошадь от яда околела…

– Почему именно от яда? – не понял Русалко. – Кто сказал?

– Подо мной однажды лошадь отравленной стрелой ранили… Видел… Так же точно… И стрелец твой ногу сломал… Стрелец Семуша из твоей сотни…

– Есть у меня такой. Хороший стрелец, издалека метко бьёт. В малую птицу на лету попадает. Значит, надо ногу ему в лубок завязать.

Воевода долго смотрел на сотника, собираясь что-то сказать, но будто бы не решаясь.

– Да, похоже, что стреляет метко… Ты хорошо его знаешь? – наконец, задал вопрос.

– Как и других… С детства, как нас в свой полк княжич Вадимир собрал[168].

– Что он за человек такой?

– Человек, как человек. Что душа нараспашку, не скажу. Не много о себе говорит, молчалив. В деле хорош, неуступчив.

– Лицом и волосом он чёрен. И глаза враскос… Отчего?

Русалко плечами пожал, не понимая суть вопросов и цель, которую воевода преследовал.

– Мать его, как мать жены княжича Вадимира, была хозарской рабыней… Но у нас так издавна повелось – кто среди нас, тот наш, словенин, стало быть, пусть хоть десять раз до того хозарином был… А что случилось?

– Случилось… Я этого Семушу на правёж отправил к княжескому кату?

– Как так? – встрепенулся Русалко. – Почто?

Воевода вытащил руку из-под мехового плаща, и бросил на скамью большой походный тул со стрелами. Тул был слегка помят, как бывает, когда лошади боками одна другую заденут, и тул к крупу придавят.

– Вот… Тул со дна сбоку прорвался… Стрела наконечником вылезла, и лошадь оцарапала… Оттого и околела… Вокруг царапины всё воспалилось, и пупырыши, как у княжича… Где был Семуша, когда Гостомысла ранили?

– Сейчас и не вспомнишь, в каком крыле… – Русалко стал серьёзным, и задумался. – Надо десятника спросить.

– Спросим. Мог Семуша в княжича стрелять? Специально – в него… Мог попасть издалека, когда никто не заподозрит, в кого он стреляет?..

– Зачем ему это? – не понял Русалко. – Не стал бы, конечно. А попасть… Куда стрела летит, любой стрелец знает, когда тетиву пускает.

Воевода вытащил из-под плаща ещё и свёрток кожи. А из свёртка две стрелы. Одна короткая, с простым круглым наконечником, князем-воеводой Дражко переданная, вторая длинная, с наконечником плоским и острым по краям, точно такая же, как стрелы из помятого тула.

– Смотри… – Веслав показал на едва заметную жёлтую полоску рядом с оперением. – Что это, как думаешь?

– Метка какая-то.

– Метка. Этой вот стрелой ранили княжича Гостомысла.

– Откуда ж она у тебя?

– Князь Войномир её на месте подобрал. Он и передал мне.

После этого воевода вытащил из тула все стрелы, и выбрал две. Показал. Точно такие же жёлтые метки.

– Только на двух стрелах. Первая, которая лошадь оцарапала. Но лошадь не может, как человек, с таким ядом бороться. Она быстро погибает. Погибнет ли человек, это надо у Рунальда спросить, но мы все надеемся…

– Ты хочешь сказать… – угрюмо спросил сотник Веслава, но не закончил фразу, поскольку и без окончания она стала понятной всем.

– Да, я хочу сказать, что в Гостомысла стрелял Семуша, и стрелял специально, зная, что делает. И, думаю, не по своему стрелецкому разумению, а по наказу чьему-то…

– Где ж он сейчас? – спросил Бобрыня с угрозой.

– Я церемониться не стал – сразу отправил его в подвал замка. Когда разрешит Бравлин, наш кат будет беседовать с ним.

– Я должен быть при этом, – твёрдо сказал Бобрыня.

– Я – тем более, поскольку Семуша служил в моей сотне, – досадливо рубанув воздух рукой, не менее твёрдо сказал и Русалко.

– Я доложу князю о вашем желании. Думаю, он сам того же захочет, – согласился Веслав. – Но вы без него должны подумать о том, кому выгодна смерть княжича? Кто может так страстно желать её? Не догадываетесь? Вам подсказать?

Бобрыня вдруг отодвинулся от стрелецкого сотника, а Русалко неожиданно покраснел.

– Много слухов ходит, – сказал он хриплым голосом и с заметным волнением. – Я сам слышал, как мои стрельцы это обсуждают. Они не думали, что это умышленное убийство, они обсуждали случайность, которая возведёт на стол Вадимира. Но я знаю Вадимира с детства. Мы вместе росли. И голову готов покласть на плаху, если не прав. Вадимир любит старшего брата, и никогда против него не пойдёт. А подослать убийцу… Надо совсем не знать Вадимира, чтобы так говорить. Нет, Вадимир такого наказа не даст.

– Слава Свентовиту, если это так, – согласился Веслав. – И добро Вадимиру, что у него друзья такие.

– Но не это главное. Надо ещё знать жену Вадимира, чтобы с уверенностью отвергать, – сказал вдруг Бобрыня.

– Жену? – переспросил Веслав. – А кто его жена?

– Дочь знатной хозаритянки, бывшей рабыни.

– Та-ак… – протянул Веслав раздумчивое слово. – Там хозаритянка, здесь хозаритянин. Это вам всем ни о чём не говорит?

– У меня в сотне ещё трое таких, – сказал Русалко.

– Вот как! – Веслав опять задумался.

– Надо у всех стрелы проверить, – решил Бобрыня. – У всех троих.

– Как я их обижу? – спросил Русалко. – А коли ни при чём они?

– Тогда проверяй у всей сотни, – предложил воевода. – Это не так обидно твоим хозарам будет. Но ничего не объясняй. Может, даже и не Семуша стрелял, а кто другой такими же стрелами. Проверь.

– Да, я так и сделаю!

– Стрелы с меткой ищи.

– Понятно, что не простые.

– И не откладывай! Сейчас же проверь.

Русалко на всех посмотрел, словно согласия спрашивая, и быстро вышел вместе с Телепенем и проводником, что Телепеня привёл…

* * *

Теперь перед дверью во вторую комнату домика жалтонеса ходил Веслав, а место Русалко у окна занял уже Бобрыня. Все ждали, когда «пень с бородой» скажет своё слово. Ждать пришлось не слишком долго. Вскоре дверь отворилась, и Рунальд вышел один. Посмотрел только на воеводу, других словно не замечая. Но молчал.

– Что скажешь? – не выдержал всё же Веслав.

– Скажу, что привезли вовремя, завтра было бы уже поздно.

– Спасёшь княжича?

– Не знаю… – Рунальд обещать ничего не хотел, и это заметили все. – Здесь – не спасу. В лес надо, ко мне в избушку…

– Когда?

– Прямо сейчас.

Воевода и не подумал спорить. Коротко глянул на Бобрыню, на Рачуйко со Светланом, и сказал, ничуть не сомневаясь:

– Пойду к князю носилки просить. У его дочери есть. Ты, сотник, готовь свою дружину в сопровождение.

Бобрыня кивнул, и собрался было выйти.

– Всю дружину я не возьму. Шуметь будут, а мой лес тишину любит, – сказал вдруг «пень с бородой».

– Носильщики со сменой, – уступив требованию без возражений, продолжил распоряжаться воевода, – и десяток в охрану.

– Носильщики и будут охраной… – подытожил жалтонес. – И всё. И быстрее. Надо отправить его, пока спит. Я дал ему отвар корня успокой-травы[169].

– Пусть так. Я пошёл… – Веслав заторопился…

* * *

Самому сотнику Бобрыне в этот раз пришлось тоже быть носильщиком, поскольку оставлять княжича без своего пригляда он не хотел, а Рунальд кроме носильщиков брать к себе в лес никого не разрешил. И так, восемь человек – это ему показалось слишком много. Четверо несли носилки, в то время как вторая четвёрка отдыхала в сёдлах. Кони работающей четвёрки велись на поводу, точно так же, как и конь самого Гостомысла. Дружинники надеялись, что избушку Рунальда княжич всё же сможет покинуть верхом.

Дорога шла то бором, то выныривала из под сосен в поле, где стояла не покрытая снегом смерзшаяся стерня, то миновала овраги с незамёрзшими ручьями, и круто взбиралась по склону. «Пень с бородой» шёл впереди, и удивлял всех способностью ходить быстро, невзирая на свой возраст. Носильщики едва-едва успевали за ним. Но это не удивительно. Они же шли с грузом, и старались груз нести аккуратно, не побеспокоив княжича. Когда Бобрыня сменялся, то старался ехать рядом с носилками, и время от времени заглядывал за занавеску, чтобы посмотреть в лицо княжичу. Гостомысл спокойно спал, привалившись к обшитым бархатом подушкам. Должно быть, жалтонес, в дополнение к успокой-траве, напоил его каким-то сильным сонным снадобьем, и теперь уже кошмары княжича не мучили. По крайней мере, он не метался так, как это было по пути от Рарога к Старгороду, и не был в холодную погоду мокрым от горячечного пота. Но и пить не просил, хотя Бобрыня, заботливо захвативший с собой баклажки с мёдом, когда первые носилки вынужденно выбросили, положил их в ногах Гостомысла в новые носилки. Рунальд, спросив, что в баклажках, не воспротивился. Тоже знал, как мёд помогает при отраве. Впрочем, мёд помогает при всех ранах и болезнях.

В один из моментов, когда дорога, выйдя из голого по времени года, тоскливо и сумрачно смотрящегося осинника, привела в скалы, за которыми внезапно повернула в сторону, прямо на самом повороте встретился отряд франков, состоящий из рыцаря и десятка простых воинов. Дружинники, услышав возглас Бобрыни, поставили носилки на землю, и встали впереди них, выставив копья в боевое положение. Но франки с места не двинулись, и никак не проявляли агрессивности.

Сделал успокаивающий жест и сам жалтонес. Но не прокомментировал встречу. Он сам, ещё быстрее, чем раньше, пошёл к франкам. Рыцарь, оставив сопровождение на месте, подъехал к жалтонесу, и что-то сказал, не покидая седла. Разговор происходил далековато, и ветер относил слова, поэтому никто не понял, о чём они говорят. Рунальд, покопавшись под плащом, вытащил из под своей широкой одежды мешочек, и протянул рыцарю. Тот в ответ, словно товаром обмениваясь, протянул другой мешочек, в котором что-то звонко звякнуло. Голос переходящих из рук в руки золотых монет оказался более различимым, чем разговор двух человек, и словене вполне ясно уловили его. Но им было совсем не до местной торговли неизвестно чем. И потому, когда рыцарь развернул коня, и пустил его вскачь, жестом приказывая своему отряду следовать за собой, жалтонесу никто не задал ненужного вопроса. Кроме того, словене прекрасно понимали, что к таким странным личностям, как «пень с бородой» могут обращаться совершенно разные люди, от нищего до короля, и у всех бывают свои надобности, не похожие на надобности других.

Дальше дорога, обогнув несколько монолитных скал, превратилась в узкую тропу, уходящую в густой смешанный лес, и здесь носильщикам пришлось совсем туго. Чтобы поместиться с носилками на тропе, им пришлось встать не по сторонам длинных ручек, а внутри, и при этом наступать впередиидущему на пятки. Из-за неудобства менялись чаще, а потом вообще пошли парами, и стали ещё чаще меняться, чтобы сохранить тот же темп передвижения и не отставать от низкорослого, престарелого, но скорого на ногу жалтонеса. А того, казалось, совсем не беспокоил вопрос, отстанут носильщики от него или нет. Он шёл, как и раньше, словно куда-то опаздывал, и странно было видеть человека его возраста, способным к подобным переходам.

Сотник Бобрыня ничем не отличался от остальных дружинников, и носилки нёс точно так же, как все остальные, только в свободную смену даже на узкой тропе время от времени умудрялся заглянуть за занавеску.

Жалтонес свернул с тропы на вообще едва заметную петляющую тропку, словно специально выискивал такие пути, чтобы носилки не могли там пройти. Но дружинники не желали сажать княжича на коня, и не брезговали взмахнуть несколько раз мечом или топором, чтобы срубить мешающие передвижению молодые деревца или кусты.

Избушка открылась взгляду сразу, как только вышли на поляну, и даже как-то неожиданно, потому что густые кусты оборвались резко, как только закончилась мягкая земля, и начинались камни, по трещинам проросшие только высокой, но засохшей по времени года травой. Из таких камней состояла половина поляны, где устроил себе жилище жалтонес Рунальд. Вторая же половина была нормальной, как обычные лесные поляны. Это в самом деле была только избушка, а никак не дом и не изба. Маленькая, тесная, с печкой, которую топили «по-чёрному», то есть, дым выходил не через трубу, а через отверстие в крыше. Но одному человеку, если не ограничивать себя привычками к просторным помещениям, прожить здесь было вполне можно без стеснения. И даже двоим, если участь, что Рунальд именно в избушку привёз княжича Гостомысла.

Рачуйко и Светлан на руках внесли Гостомысла, который всё ещё так и не проснулся, в избушку. Следом вошёл Бобрыня, и сразу зашевелил основательным породистым носом. Чем здесь пахло, сказать точно было невозможно. Но пахло резко, остро, раздражающе всем сразу, чем может пахнуть жилище знатока ядов. И даже, казалось, неискоренимый запах дыма и копоти, естественный в каждом месте, где топят «по-чёрному», был не в состоянии эти запахи истребить и даже перебить.

– Вели своим людям печь истопить… Кладите княжича на печь… Сюда, сюда, к полдню головой, только к полдню[170]. Иначе отрава из него не выйдет, только в сон спрячется. И веник пихтовый под главу, а берёзовый под ноги. Разувайте его. Сапоги снимите. Вот так…

Бобрыня сделал знак рукой. Дружинники, что до этого стояли в дверях, заглядывая внутрь с беспокойным любопытством, тут же бросились исполнять приказание. Поленица сухих дров стояла рядом, под навесом из жердин, покрытых старыми хвойными лапами. Три охапки дров моментально оказались перед печью. И печь заполнили. Под дрова подложили бересту и сухую траву, высекли огонь.

– Выйдите все. Все, – сурово приказал Рунальд. – Дрова понадобятся, я позову кого.

– Сколько ждать-то? – поинтересовался Бобрыня.

– Три дня. Шалаш стройте. Там живите. К нам не суйтесь. Кто со стороны приедет, убейте, но за порог не пускайте, иначе княжич умрет.

Бобрыня ещё раз потянул носом, словно впитал в себя странные эти щекочущие ноздри запахи, глянул на княжича, и вышел первым. Он видел, как подчиняется жалтонесу воевода Веслав, и решил подчиняться этому странному ливу так же.

Уверенность лива вселяла в словен надежду…

Глава двадцать пятая

В пригородное капище Перуна, самое известное сакральное место в окрестностях Русы, посадник Ворошила с воеводой Славером поехали в больших санях посадника, крытых плотным меховым пологом, хорошо защищающим от ветра, да и ночной мороз, уже без ветра, за этим пологом не казался таким кусачим.

– А кто, скажи-ка мне, мешает нам одним большим княжеством стать? – размышлял вслух Ворошила. – Только мы сами себе и мешаем. Я правильно говорю?

– Может быть, даже более правильно, чем ты сам думаешь… – скорее каким-то своим мыслям, чем собеседнику, ответил Славер. – Если, конечно, говоря «мы», ты не имеешь в голове только меня и себя, поскольку поди ж, наш голос, хотя и не самый тихий, всё ж не главный, и уж совсем не общий.

– Когда я говорю «мы», я говорю и про русов, и про словен, – отчего-то рассердившись, жёстко сказал посадник. – Мы сами и мешаем… Когда братья Славен и Рус строили свои города, они жили в дружбе и любви, в помощи, как то от богов братьям и заведено. И по братски делили всё. Это потом уже их зёрна – и мы с тобой, и Буривой с сыновьями, и Здравень с Блаженом, и остальные все – стали думать, отчего нам мало достаётся, а соседу, брату бывшему, откеле-то больше подваливает, обиды неправедные стали появляться, зависть…

– Это-то всё понятно без слов. Сила – это когда вместе… И куда за примером ходить?.. Того же Годослава возьми! Когда Бодричский союз существовал, кто был ему страшен? Никакие франки и саксы не посмели б на земли славянские посягнуть. А посягнули б, так и свои б потеряли, как раньше не раз случалось… Но каждому князю-брату своей власти захотелось. Свободу, или, скорее сказать, власть неответную больше дома своего возлюбили… Разделились вот, и получили только то, чего так надсадно добивались… И сами франки, посуди, кто такие были, пока их Карл под своё крыло не собрал? А никто… Разбойники, шакалы, воры, которых и моравы бивали, и обры[171] по полям с ратью гоняли, и даже какие-то лангобарды, о которых раньше всерьез никто не говорил, и те бивали много раз… А сейчас им никто слова против сказать не может, львами яростными стали. А всё оттого, что вместе…

– Неужели это всем непонятно! – в сердцах воскликнул Ворошила. – Это же так просто…

– Сложно другое, – согласился Славен. – Сложно человека найти, за которым пойдут. Добролюбно или по принуждению, как уж получится, но пойдут, и не откажут, когда тот велит. Это, пожалуй, труднее всего. Желающих много, а подходящих – не найти.

– Этого вот и хочет князь Здравень, – сказал посадник, но сказал неуверенно, словно сам сомневался в правомочности такого желания князя.

Славер понял причину его неуверенности, и сам её высказал:

– А за Здравенем не пойдут! За Буривоем лучше пошли бы, хотя и не все, за Войномиром пошли бы с охотой большей, а за Здравенем не пойдут…

– Буривой слишком много с нами воевал, за ним рушане быть не захотят, – Ворошила своё мнение высказал, выдавая его за мнение горожан. – Вой он знатный, а князь плохой… Для своего же княжества урона принёс больше, чем выгоды…

– А вот если бы он вовремя, когда в самой ярости был, Русу сжёг, и за ним пошли бы. За Буривоем тогда сила была великая, через берега Ильмень-море плескалось… За силой пошли бы, пусть поначалу и с принуждением… Вот ума бы ему поболе, край наш тогда крепко встал бы…

– Сейчас что об этом говорить… Радегаст[172] тогда Русу помиловал, отвёл мысли злые Буривоя в нужную сторону… А ты вот сожжёшь Славен, силу варяжскую выкажешь… За Здравенем, думаешь, не пойдут после этого?

– Нет. За Войномиром пошли бы. Он тоже силён, и характером Перун его не обидел, и Родомысл своими дарами наградил. Но не за Здравенем. Все знают, что Здравеня не всегда добудиться можно.

– Может, и не пойдут, – устало и не твёрдо согласился посадник, скорее себя убеждая, чем разговаривая откровенно. – А так, без этого… Что этакая война нам назавтра даст? Через тройку – пятёрку лет снова всё начнётся, как раньше. Каждый удел под себя, каждый князь под себя, все под себя грести будут, а со стороны нас грабить продолжат.

– Вот князь Войномир бы вовремя воротился… – высказал воевода вслух и свои надежды.

– Здравень того ж боится. Что воротится не вовремя…

Казалось, спутники разговаривали на разных языках. Оба понимали это, и потому некоторое время помолчали.

– Да, – не выдержал, наконец, долгую паузу посадник, и повторил уже высказанную мысль. – Всё оттого, что каждый под себя старается. Только под себя. Или под своих. Здравень – под себя. Ты – под Войномира.

– И я про то же говорю. Вот ты умом тоже, думать надо, понимаешь, что Войномир может стать во главе, а заботишься на деле только о князе Здравене, за которым, как сам знаешь, словене никогда шагу не ступят. Они давно уже просто смеются над ним, а за смешным человеком кто ж пойдёт. И, по честному-то говоря, не только словен это касаемо. Бьярминские варяги только на словах уважение, как положено, окажут, а жить по-своему будут, как раньше жили. По своим привыкам. Не тот, совсем не тот человек князь Здравень, какое он желание ни имей, чтобы за ним пошли. Ты вот сетуешь, а понять того не хочешь.

Ворошила возразил неуверенно:

– За Карлом тоже не все с объятиями бежали. Он копьём и мечом принудил.

– А Здравень и принудить не сможет, поскольку его рука копьё не удержит, и меч он из ножен уже не один десяток лет не вытаскивал. Пока мы, бьярминцы, здесь, он чувствует силу, да и то возвращения Буривоя боится. А мы уедем, Здравень снова заснёт, и просыпаться будет только от испуга. А испуг оттого, что будить его начнут.

Ворошила, в глубине души хорошо понимая правоту бьярминского воеводы, ничего не ответил, только вздохнул, словно застонал от разрушения надежд, которые в воздухе витают, но остаются по-прежнему неосуществимыми.

А дорога тем временем уже вышла за городские ворота, и направилась к берегу Тулебли[173], где в густой роще на прибрежном невысоком холме располагалось старое, как сама Руса, городское капище, окружённое тяжёлым и высоким тыном из столетних дубов. Когда капище строили, ни одного дуба на внешний тын не выбирали, чтобы он был возрастом моложе ста лет – волхвы видели в этом какую-то собственную, сакральную символику, хотя в других капищах такого строгого ограничения не знали, и часто удовлетворялись тем материалом, что был под рукой. Тулебльское капище, по сути дела, представляло собой основательную и трудную для приступа крепостицу, имеющую стены не только выше, но и крепче иных настоящих крепостиц и острогов, и ворота, которые кулаком не вышибешь. Это пробовали уже делать не однажды и свеи, и урмане и даже далёкие даны сюда порой жаловали. Случалось, что и саму Русу сжигали и грабили, но богатое дарами и приношениями капище стояло, непоколебимое в своей славе.

Дорога до капища была хорошо наезжена и санями, и верховыми лошадьми, и лосями, верховыми и упряжными, которых здесь было, конечно, не так много, как в Бьярмии, и все они были не местными, а именно из Бьярмии приведёнными, но всё же не являлись редкостью и дивом, на которое останавливались бы поглазеть зеваки.

Большое зарево над Тулебльским капищем никогда не тускнело, и служило путникам заметным ориентиром. Об этом заботились многочисленные младшие волхвы и ученики волхвов. И посадник с воеводой, подъезжая к месту, откинули полог саней, чтобы увидеть зарево над тыном.

– Пока огонь горит, рушане живут спокойно… – сказал, сам себя подбадривая, Ворошила. – Они знают, что Перун их не оставит…

– А ты уверен, что на Перыни на свой огонь надеются меньше? – воевода чуть осадил восторг посадника.

Тот не возразил, понимая, что и там и там Перуна любят одинаково, а кого выберет в любимцы сам бог – это ещё неизвестно. Но ловко перевёл разговор на другую тему:

– Скорее бы иное зарево увидеть…

– Скоро уже, – согласился Славер, и тоже придержал рукой полог, чтобы всмотреться в приближающуюся картину.

В ночном, тяжёлом от низкой облачности небе священное зарево сияло красными грозными и величественными отблесками, окрашивало и облака, и вершины ближайших деревьев тем же цветом, и манило к себе с неудержимой силой великого священного огня[174].

Капище не знает ни дня, ни ночи, как и боги, которым не дано спать, потому что во время их сна некому будет управлять людьми и другими земными делами. И никто из волхвов, вышедших к воротам встретить посадника с бьярминским воеводой, не удивился столь поздним гостям. Несколько жилых построек и коновязь чуть в стороне от ворот предназначались для тех, кто решил остановиться здесь надолго или ненадолго, прервав свой путь для поклонения и молебна. Младшие волхвы отвели туда коня с санями, один из волхвов, званием постарше, заведовавший воротами, людей известных узнав сразу, учтивым жестом пригласил гостей за тын, и сам побежал за верховным волхвом Судишей.

Судиша доводился посаднику Ворошиле даже каким-то дальним родственником, и был человеком в окрестностях известным, умело управляющим всем большим хозяйством главного городского капища, волховской школой, и множеством подчинённых ему волхвов, послушников и учеников волхвов. Впрочем, в это капище люди приезжали со всей земли русов, а не только из столицы княжества. И к тому же волхв входил в боярский совет при князе Здравене, то есть, принимал участие в решении важных вопросов в жизни варягов. Верховный волхв, в отличие от своего вестника-привратника, не так откровенно проявлял торопливость, хотя вышел из своей избушки-кельи тоже без задержки, запахивая на обширном животе чёрный меховой плащ, из под которого высовывалась длинная, из белёного льна волховская рубаха, вышитая по нижнему краю чёрными посолонями с красным посередом. Но он то ли вообще не умел ходить быстро, то ли просто не любил это делать, и потому с годами воспитал в себе неторопливую и солидную манеру передвижения, приличествующую его сану. Но гости, уважая этот волховской сан, вежливо дожидались.

– Я был намедни утром в Русе, – сказал, приблизившись, Судиша, величественным кивком головы ответив на приветствие, и сложив руки на авторитетном животе, – князь Здравень вызывал всех окрестных волхвов. Но с вами свидеться, вот, не довелось. Поспешал по другим делам…

– Я знаю, – сказал посадник, – князь Здравень рассказывал мне о своём сне. Мы пришли, брат, поговорить как раз об этом.

– Я уже всё сказал князю, и не знаю, чем смогу помочь вам… Сон никому не надо стараться воплощать в явь, он сам собой воплотиться, когда тот час наступит, потому что сон сей есть не суть земных дел, а продолжение замыслов богов. А их торопить, как вы знаете, не гоже…

– И нам, быть стало, вообще ничего не делать? – насупившись, спросил посадник.

– Свои дела. Только свои дела насущные, и про сон княжий до поры забыть. Своих дел, чаю, у всех хватает. И чем выше звание, тем больше дел.

– Тебе многое дано, волхв, – сказал воевода с присущей всякому хорошему вою прямотой, чуть-чуть похожей на грубость, но таковой, по сути дела, не являющейся, – ты ведь беседуешь с богами, и они бывают с тобой откровенны. И нам хотелось бы услышать, что боги говорят о будущем тех, кто живёт вокруг Ильмень-моря с той и с другой стороны. Ты знаешь, что произойдёт сегодня к утру?

– Сегодня к утру рассветёт, как рассветало всегда… – ответил волхв, пытаясь уклончивостью своего ответа обойти прямой вопрос. – И что бы ни делали люди, вся Явь остаётся прежней, и продолжит жить, как заведено Сварогом…

– Сегодня рассветёт раньше!

– Отчего вдруг так? – не понял волхв, но заметно было, как он насторожился, чувствуя двусмысленность сказанного.

– Славен будет гореть… Ярко гореть, опережая рассветное сияние неба… И что станет после этого? Вот с чем мы пришли.

Судиша долго оценивал серьёзную новость, и, наконец, ответил:

– С такими вопросами, я думаю, надо обращаться прямо к Видящим. Съездить, к примеру, к старцу Вандалу. Мы же, простые волхвы, только смиренно передаём богам просьбы людей, и ждём, когда боги выполнят их. Или задаём вопросы, на которые ждём ответа столько, сколько боги соизволят заставить нас ждать… Но вашу просьбу я могу передать Перуну. Может, Перун ответит сразу, может, пожелает ответить после, этого я не знаю. Пойдёмте, коли так…

Верховный волхв сделал широкий приглашающий жест, обрисовав полукруг вокруг своего живота. Живот позволил жест без труда превратить в величественный.

За главным тыном, внутри, помимо грубых тесных изб, в которых жили волхвы, стоял ещё и внутренний тын, не такой основательный, как внешний, но тоже крепкий, и, наверное, тоже незыблемый. Именно там, как гости знали, располагалась вырезанная из цельного дубового ствола златобородая и среброкудрая статуя Перуна с лиловыми и с золочёными многоветвистыми молниями[175] в одной руке, и с золотым топором в другой. Там же, вокруг статуи, младшие волхвы жгли на ровном расстоянии один от другого восемь высоких непотухающих костров, издали сливающихся в единое свечение. Днём вокруг этих костров всегда скакали любимицы волхвов – ручные сороки, постоянно живущие в капище[176].

Пригласив гостей, волхв Судиша сам, не оглядываясь, пошёл первым, ступая всё так же неторопливо. Внутренний тын ворот не имел, но был выставлен не по кругу, а по незавершённой спирали, и один край этой спирали на добрый десяток шагов заходил за другой край. Таким образом пройти сначала пришлось между двух высоких стен, изузоренных искусной резьбою с растительным и животным орнаментом, в который периодически включались различные символические знаки солнца и грома[177], и только потом гости смогли попасть к величественной статуе Перуна. И воевода, и посадник хорошо знали, что лучшие резчики русов в течение целых ста с лишком лет работали над этой статуей, доводя её до соответствия своим представлениям о грозном боге. Каждый хотел внести свою запоминающуюся характерную деталь. И именно потому, наверное, Перун всегда казался многоликим – и сильным, и грозным покровителем воев, и добрым и справедливым судьей в делах Прави, явившихся в Явь, и заботливым дарителем дождя в сухую пору, и разгоняющим тучи в ненастья, дарителем весны и возрождающий плодородную жизнь. И каким только нельзя было увидеть бога, было бы желание увидеть…

Оказавшись за внутренним тыном, верховный волхв, сделал лишь величественный кивок, объёмный живот не позволил поклониться до самой земли, только едва-едва прикрытой здесь плотно утоптанным снегом. Низкие поклоны отвесили Перуну посадник Ворошила с воеводой Славером. Оба бывали здесь не однажды, и каждый раз поражались Перуну, увидев его иначе, чем раньше. Поразились и теперь, и замерли, всматриваясь в статую и в происходящее вокруг неё.

Перед статуей, Около каменного кольца предназначенного для жертвоприношений и даров, внутри огненного кольца, скрытого от зимнего гасящего ветра плотно поставленным тыном, полукругом стояли восемь молодых волхвов. Старший из них низким раскатистым голосом пел старинные перуновы гимны:

Перуне-ратай до нас возгрядай

Во силе во мощи отрини кошье

Сам роду опора кремнёва гора

Молоньи мечи да яри в сече

Во громах ходай а нас не замай

Восславися в буре Княже-Перуне!

Остальные волхвы ждали своей минуты, и хором подпевали славление высокими, почти по детски чистыми и звенящими голосами:

Го-о-ой! Сла-а-ва! Сла-а-ва! Сла-а-ва!

Эхо гуляло среди высокого тына, поднимаясь к облакам. Старший волхв начинал снова:

Княже-Перуне ратай небесной

Радетель славы во рати честной

Великий боже во громах ярый

Во плясе юный а в знаньи старый

Злотоусый молоньи мети

Ино отведи бо мы твои дети

Радеем днесе о божьей силе

Княже-Перуне одоле змия!

Младшие волхвы опять запускали припев:

Го-о-ой! Сла-а-ва! Сла-а-ва! Сла-а-ва!

Перуновы гимны, как знали и посадник и воевода, пелись здесь постоянно. Круглые сутки одна группа из восьми жрецов сменяла другую группу через определённые промежутки времени, и никто из волхвов-певцов никогда не обращал внимания на посетителей капища. Волхвы умели погружаться в разговоры с богом настолько глубоко, что, скорее всего, даже не замечали происходящего вокруг них. Загорись тын, они и этого, пожалуй, не заметили бы.

Согласно заведённому порядку, посадник с воеводой приблизились к каменному кругу для приношения даров, и положили туда каждый по туго набитой мошне. Потом, чувствуя спиной наблюдающий взгляд верховного волхва Судиши, долго стояли перед Перуном, всматриваясь в резное изображение, и шепча в бороды только им самим, да Перуну слышимые слова. Наконец, одновременно поклонившись до земли, пятясь, отошли за полукруг поющих жрецов, и только после этого повернулись к Судише.

Тот удовлетворённо кивнул, потому что на глаз уже прикинул вес положенных в каменный полукруг мешочков, а звон серебра он услышал издали. И первым направился к выходу. Гости отстали от верховного жреца на пять шагов.

– Мне за молитвой так грудь сдавило, – пожаловался Ворошила, – что я понял – это знак. Какой вот только, как понять его?

– Мне трудно дать тебе совет, спроси Судишу…

– Ты-то сам ничего не почувствовал?

– Пока – ничего…

Они догнали верховного волхва.

– Знак ясный… – растолковал Судиша ответ Перуна. – Через сердешную боль тебе идти к цели… Много претерпишь, что не по-твоему будет, но смиришься, и тогда только своё получишь…

Навстречу им бежал волхв-привратник. Судиша остановился.

– Гонец к воеводе Славеру из земли бодрицкой, – не воеводе, а верховному волхву доложил привратник.

– Тащи его сюда, – не дожидаясь распоряжения Судиши, сам приказал воевода, и глянул на посадника. – Может, это мне ответ на молитву пришёл?

Гонец приблизился, поклонился, приложив руку к груди, и вопросительно посмотрел на воеводу и посадника – кто из них есть кто? Хотя на Славере был островерхий шлем, а на Ворошиле бобровая шапка, ошибиться гонец не пожелал. Из этого воевода сразу сделал вывод, что посол не из здешних земель.

– Ты – ободрит[178]? – спросил Славер.

– Я – руянин, нахожусь на службе князя-воеводы острова Войномира Руянского.

– Ещё не легче… – проворчал воевода. – Наш Войномир стал князем Руяна? Или у вас там есть свой Войномир?

– Вашему князю Войномиру князь бодричей Годослав, его родной дядя, пожаловал в княжение остров со всеми городами и землями и окружающими островами. Теперь он уже не ваш, а наш князь. А ты, стало быть, воевода Славер?

– Я – Славер, – сказал ничего не понимающий воевода. – И надолго Войномир решил там остаться?

– Навсегда! Похоже, близиться война с Данией. Войномир возглавит дружину Руяна, как князь-воевода Дражко возглавляет дружину остальных бодричей.

– Вот уж, весть…

– Тебе… – гонец протянул берестяной скруток-грамоту. – Здесь все вести подробно, и тебе лично наказ от твоего князя…

Не желая читать при всех, и всем доносить, что пишет князь Войномир, кроме того, не желая показывать перед посадником и верховным волхвом, как трудно ему самому даётся чтение, хотя никогда не стеснялся своей малой грамоты перед воями, воевода убрал скруток за пазуху.

– Хорошую же весть ты нам принёс… – Славер выглядел удивлённым, но не слишком довольным. – И что ещё интересного скажешь? Когда возвращается княжич Гостомысл?

– Если вернётся, то не скоро… – сообщил гонец. – В бою с ляхами он ранен отравленной стрелой, и не может сидеть в седле. Князь Годослав пожаловал княжичу носилки своей жены, чтобы того доставили в Старгород к ливу-жалтонесу, умеющему лечить такие раны. Но все боятся, что уже поздно, и Гостомысл не сможет оправиться…

– Вести интересные… Знать бы, каков результат конечный, и чего нам ждать след… Когда, гонец, назад намереваешься?

Гонец красноречиво посмотрел на посадника и на верховного волхва, который своим животом от всех виденных им волхвов отличался, и потому доверия вызывал не больше, чем привычные взгляду католические монахи. Славер понял, что не всё при всех гонец сказать желает. И, помимо грамоты, возможно, привёз он ещё и словесное сказание.

– Поезжай в Русу, – распорядился воевода. – В воротах с этой стороны тебе покажут мою избу. Жди там, отдыхай с дороги. Я буду только утром, попозже. Ты успеешь выспаться… Передай наказ: пусть мне приведут коня прямо на лёд. Мои люди знают, куда это. Там меня и найдут. Не забудь, передай. Я в санях устаю сидеть.

Гонец, с достоинством поклонившись, ушёл, а воевода опять переглянулся с посадником.

– Значит… – начал Ворошила, и взгляд его показал, что он интересуется спрятанной за пазуху грамотой. – Значит…

– Значит, Перун и мне ответил… А теперь уже пора на лёд… Скоро рассветёт… – заторопился Славер, а о грамоте по осторожности просто забыл.

Простившись с верховным волхвом, они вышли за ворота, где пришлось недолго подождать, пока подадут посадницкие сани.

– В город? – спросил возница.

– На Ильмень-море! – распорядился посадник. – В сторону Славена… На льду ноне рассвет встретим… Красотой полюбуемся…

Глава двадцать шестая

Сотник Бобрыня ходил по поляне от избушки до леса и обратно. То посматривал, как дружинники большой шалаш сооружают и костёр разводят, то около кривой, пробитой многочисленными щелями двери останавливался, прислушивался и тянул носом – из щелей доносились новые резкие запахи, и изредка что-то глухо гремело в печи. Похоже, «пень с бородой» варил в глиняной посуде какие-то специальные едкие отвары или готовил настои – что уж он там может, этого сотнику знать было не дано, да он и вникнуть не старался, положившись на авторитетное мнение воеводы Веслава.

Солнце уже клонилось к виднокраю, обещая скорое и стремительное наступление темноты, когда дружинники позвали сотника к только что разведённому огню, а в избушке по-прежнему продолжалась какая-то возня, но ни одного звука, изданного княжичем Гостомыслом, Бобрыне услышать не удалось, и оттого он хмурился и нервничал. Всё-таки, княжича он знал и наставлял с пятилетнего возраста вместе с обязательным дядькой-воспитателем. Дядька мальца обхаживал, а сотник ругался с ним, стремясь лишнюю заботу убрать, чтобы рос княжич в силе и самостоятельности, с детским мечом и с детским же копьем в руках. И даже сейчас хотел продолжить собственную заботу о нём, когда тот к самостоятельности был не способен, заменяя того самого дядьку, которого раньше часто ругал. Или хотя бы присматривать за тем, как другие эту заботу осуществляют. Желание было естественным, поскольку сотника и княжича связывали многие годы дружбы.

Отчего-то вспомнилась картина из далёкого прошлого. Десятый год тогда отроку шёл. В лугах гуляли. И маленький Гостомысл змею увидел. Крикнул, радостно сообщая о находке. Как коршун на эту змею дядька бросился, желая свою ногу под укус подставить, но Бобрыня рывком остановил его, едва успев ухватить за плечо. И велел мальчику палку взять, и, не боясь, гада этой палкой убить. Гостомысл уже имел в руках силу достаточную, чтобы с гадюкой справиться. И справился, себя при этом оберегая.

Справлялся и потом. Змеиный яд в его тело не попадал. Со змеями природными Гостомысл научился бороться. Но есть ведь и люди-змеи. И они яд свой в него пустили.

Справится ли сейчас?..

Дружинники притащили к костру толстую сухую лесину, чтобы не сидеть на промёрзшей земле, обрубили мечами и единственным на всех топором сучья. Лесина была обломанная, не длинная, и места на всех не хватило – слишком уж вои были широкоплечи, а плечи сильного человека простора требуют. Светлан встал, уступая подошедшему сотнику своё место. Рачуйко протянул Бобрыне отломленный от каравая ломоть хлеба и разогретый на костре кусок солонины, на чистой тряпице, постеленной на пень, разложили пареную репу, чищеный лук и чеснок – обычная трапеза воев в походе. Сухой хворост и смолистые сосновые ветки горели ярко, выбрасывая в небо высоко поднимающиеся искры. Хотелось следить за этими искрами, видеть, как тают они в стремительном полёте, и потому некоторое время все сидели со слегка поднятыми головами.

– Я хворост костру ломал, видел черкан[179], – сообщил густобровый и ярко-синеглазый дружинник Ждан. – Настороженный… Должно, «пень с бородой» ставил. Не забыть с рассветом проверить… Зайчишку бы на утренний костёр…

– Если черкан стоит, то и петли должны быть рядом, – сказал дружинник Зеленя. – Поищи… Заяц лучше в петлю идёт… А черкан по пушнине чаще…

– Заяц пока с осени не голодный, – возразил вой Телепень, вышедший, как все хорошо знали, из старого охотницкого рода. – Он не дурак, в петлю запросто так не полезет… Петлю по снегу ставить след, когда он дорожку натопчет… А без снега петля ни к чему…

Сотник в общий разговор не вступал, жевал солонину, и задумчиво молчал. Это заметили все, но все чувствовали и собственную заботу о княжиче, однако понимали, что забота сотника многократно более сильная. При этом все хотели знать, что же случилось с Гостомыслом, поскольку воям никто не рассказывал о случившемся. И потому вопрос прозвучал естественно:

– А, правда, что княжича убить замыслили? – спросил Рачуйко. – Слышал кто?

Не в открытую Бобрыню спросил, а, вроде бы, товарищей своих, но с пониманием того, что сотник не может не вступить в общий разговор, а он-то лучше других знает, что там произошло после отправки в подвал Замковой горы стрельца Семуши.

– Воевода Веслав так говорит… – сообщил Телепень, присутствующий в домике жалтонеса тогда, когда Веслав туда пришёл.

Наверное, Телепень и раньше передал весть другим дружинникам, иначе откуда бы такой разговор, – понял Бобрыня. Но Телепень откровенно туповат, и сам, наверное, ничего толком из происшедшего не понял. Да и перепутать всё может, когда рассказывать начнёт. Это все знают, и потому долговязому вою верят всегда только наполовину, хотя знают, что склонности к вранью тот не имеет. Просто ум у этого человека сильно неповоротлив. В своём-то деле он хорош, а там, где головой думать надо, там лучше без его слова обходиться.

– А кому ж такое злодейство надо?.. – возмутился Светлан, продолжая разговор опять же с откровенным желанием услышать мнение сотника. – За просто так никого не убивают, тем паче, княжича. И самому Семуше Гостомысл наш ничего плохого не сделал. Не иначе, подослал кто-то на чёрное дело…

– Знамо дело, подослали… – авторитетно решил Телепень, но ничего больше не добавил, хотя разговор о том, откуда может быть направлена стрела в княжича, шёл при нём. Видимо, долговязый вой знал, что такое такт, и понимал вред, который могут принести сплетни. Сплетни ведь это слухи, только сначала от правды отталкиваются, а потом обрастают несуществующими подробностями, и совершенно уже искажают истину. Стать инициатором такой сплетни Телепень не захотел. И хорошо, что с сообразительностью Телепень не дружит. Иначе уже неспокойно стало бы в дружине. И на стрельцов, что в сохранение дал Вадимир, дружинники смотрели бы с косой опаской, если не со враждой. Но они и так всё понимали, и, как оказалось, разброд в дружине уже пошел.

– Не надо было брать с собой сотню Вадимира, – мрачно сделал вывод Ждан, и нахмурился. Когда Ждан хмурился, глаза у него становились совсем тёмно-синими, и обжигали глубинным льдом. – Коли надо было стрельцов непременно, своих взял бы.

– Свои все, почитай, у князя Буривоя заняты, по крепостицам разбросаны, – возразил Светлан. – Пока их воедино соберёшь, заяц зимний полиняет.

– Можно было и без стрельцов обойтись. Одной дружиной.

– Нет, что ни говори, а там, с ляхами и с пруссаками, стрельцы нас всех выручили. Они, почитай, без нас обошлись. Да и на переправе…

– И мы без них так же обошлись бы, – не согласился Ждан. – Не впервой меч поднимать. А франк, кажись, не страшнее варяга.

– Это решать не нам, а княжичам, – спокойно показал бессмысленность спора сотник, и подбросил в огонь толстое короткое полешко. Горящий хворост под весом полешка треснул, выбросив кверху большой сноп стремительных искр. – Они лучше меня и лучше вас знают, кому быть на каком месте нужным. Туда того и посылают.

– А не было бы этой сотни стрельцов от Вадимира, и Гостомысл сейчас не лежал бы в этой избушке, – не согласился Ждан.

Бобрыня усмехнулся.

– Ты прямо всех стрельцов Вадимира во главе с Русалко хочешь к ворогам прилепить.

– Всех – не всех, а смотреть за ними след внимательней, – стоял Ждан на своём. – Почто в княжича стреляли? Кому нужно было б, коли Гостомысл сгинул, когда Буривой последний срок доживает? А? Думайте сами. Кто тогда у нас княжить стал бы?

Бобрыня понял, что разговор этот в дружине не первый, и на душе неспокойно у всех, как и у него самого. Он сам хорошо представлял, что бывает с дружиной, у которой на душе неспокойно, если ей вдруг в сечу предстоит пойти. Не дружина боевая это будет по боеспособности, а сброд с дубьём вместо копий. И разговоры эти необходимо пресекать. Но как их пресечь? Каждому язык не отрубишь. Отвернёшься, они опять говорить будут. Запретишь – и это ничего не даст, только больше озлобит воев. Значит, надо осторожно и спокойно, без власти сказывать. Но так хитро сказывать, чтобы не разжечь возмущение, а наоборот, заставить задуматься, и понять, что снаскоку сложные вопросы никогда правильно не решаются, а когда и решаются, то не в дружине, а на властных верхах. И обязательно убедить, что вопрос решится по справедливости, по законам Прави. Время подойдёт, и решится.

– Здесь ты дело говоришь, – согласился Бобрыня. – Я, конечно, верю Русалко. Он честный сотник, и вой добрый. А Русалко готов голову на плаху положить, что Вадимир против брата ничего не предпримет. И здесь я ему тоже верю, потому что Вадимира и сам знаю. Характером слабоват, однако не подл. Но тут вот…

– Что? – переспросил Рачуйко.

– Но у Вадимира жена есть, которая им вертит, как хочет, и без него тоже вертит, мужа не спросясь, и очень уж она Гостомысла, слышал я, не любит, потому как Гостомысл присоветовал Вадимиру, помнится, в отчий дом Велибору отправить.

– Хозаритянка! – сказал Ждан так уверенно, словно он уже решил проблему. И даже встал от возбуждения, готовый рукой, как мечом, воздух рубануть. – И Семуша хозаритянин. Вот-вот. Я чувствовал, что где-то здесь всё и скрыто. Не нравился мне этот Семуша! Ой, как не нравился! Всегда! Слишком уж он себе на уме.

– Ты на слово быстр шибко. Подожди, что сам Семуша скажет. Его княжеский кат по всем правилам допросит, потом и думать будем, и решать будем. И насчёт Велиборы – это только моё мнение. А что, если хозары без неё действуют, а вину на неё сваливают? Может такое быть? Тоже может. А что, если это и не хозары вовсе, а варяги? Им Гостомысла видеть на княжеском столе не слишком хочется. С Вадимиром справиться легче. Может такое быть? Может. Обвинить проще, чем виновного найти. А искать его придётся, как только княжич на ноги встанет. Домой вернёмся, сыск по всей строгости чинить станем.

– Скачет кто-то, – сообщил вдруг Телепень, медленно вставая, и всматриваясь в почти полностью потемневший уже по вечернему времени лес.

Встали и остальные. Прислушались, так же вглядываясь в вечерний сумрак.

– Ничего не слышу.

Сотник Бобрыня даже шлем вместе с бармицей приподнял и ладонь к уху приложил, но и это не помогло. Впрочем, все в дружине привыкли доверять охотницкому слуху Телепеня, который воя никогда не подводил, и даже частенько выручал и его самого, и окружающих.

– Не слышно што-т…

– Погодь чуток, ветер вот снова дунет. Во-от… – Телепень даже направление рукой показал.

– Не слышу. Никого не слышу.

– Вроде бы есть что-то, – поддержал товарища Ждан. – Кусками слышно. Не пойму. Только с порывом ветра приносит.

– По той дороге, где мы ехали. Там камни без снега. Подковы стучат, – Телепень настаивал, уверенно ориентируясь только по звуку, как птица, пролетая, смотрела бы сверху. – Сейчас на тропу свернёт.

– Один или сколько? – памятуя приказ убить того, кто попытается помешать жалтонесу в лечении, Бобрыня поправил меч.

– Одного слышал. Или двоих, но по очереди, – глухо ответил Телепень. – Такое тоже может быть. Но не больше, чем двое.

– И я тоже слышу, – сказал Светлан, повернув голову. – Один едет. Торопит коня. Всё. В лес въехал. Там земля мягкая. Сюда направляется, больше некуда – тропа одна.

– На пост! – деловито кивнул Бобрыня головой, и Светлан с Рачуйко заняли место у дверей избушки, приготовили копья, всё так же продолжая вслушиваться в лес. – Никого не подпускать. Хвороста в костёр! Быстро. И встать по сторонам, в ночь[180].

Остальные дружинники набросали в костёр хворост и поленья, чтобы огонь освещал всю поляну, на которой устроилась избушка «пня с бородой», и, вооружившись, сдвинулись по сторонам так, чтобы человеку, из лесной темени попавшему на свет, их было не видно. А сам сотник вышел на освещённую середину поляны, и положил руку на крыж меча, чтобы только одним своим воинственным видом остановить неведомого гостя на подъезде к избушке.

Гость показаться не замедлил. Высокие кусты вокруг тропы расступились, и выпустили человека, ведущего коня на поводу. Ещё через десяток шагов, когда отблески пламени попали пришельцу на лицо, Бобрыня узнал сотника Зарубу, с которым они только недавно расстались, и сам шагнул навстречу, раскинув в приветствии руки, словно хотел издали обнять человека, которого уже так много лет не видел. Но Заруба руки не раскинул, только приветственно улыбнулся:

– Я рад снова встретиться, сотник. Догнать я вас не пытался, но выехав вскоре следом. Благо, дорога эта мне хорошо знакома.

– Чай, спешные вести ты привёз, коли так скоро появился, – в не вопросительном предложении прозвучал откровенный вопрос.

– Вести спешные, и не слишком приятные. И вестей к тому же немало.

Два сотника плечом к плечу двинулись к костру. Заруба был почти на полголовы ниже Бобрыни, но голову носил гордо, высоко поднятой.

– Я слушаю тебя.

– А где Рунальд? – вагр посмотрел на избушку, из которой никто не вышел на его приезд. – У меня есть поручение и к нему.

– Он в избушке с княжичем. Велел убить всякого, кто попытается войти.

– Ну, я входить не буду, стало быть, и убивать меня не придётся, – улыбнулся Заруба. – Только передай жалтонесу вот это, – он протянул короткую против обычной словенской стрелу. – Осторожнее, друг, здесь наконечник тоже отравлен. Этой стрелой на днях пытались убить славного вояку князя-воеводу бодричей Дражко. Кому-то, должно, покоя не давали его усы. Такие усы не могут не вызвать зависти, – Заруба подкрутил свои щёгольские узкие усы, не идущие в сравнение с усами Дражко, и добродушно хмыкнул. – Воевода Веслав сразу, в суете стольких событий, запамятовал просьбу князя-воеводы, и не отдал стрелу жалтонесу. Пусть посмотрит, может быть, яд на наконечнике что-то скажет ему. Передай…

– Я передам, как только он выйдет, – Бобрыня приглашающим жестом усадил Зарубу на ствол у костра, а Телепень принял у гостя коня, чтобы привязать к длинной горизонтальной ветке засохшего дерева, заменившей и всем другим коновязь.

Заруба присел, снял рукавицы, и протянул к огню руки.

– Следующая весть из тех, что я назвал бы негожими. Хотя вас она, наверное, касается мало. Только вы уехали, король Карл Каролинг прислал в Старгород своего герольда с объявлением войны. Каролинг извинился за поведение убитого на Божьем суде барона, как бишь его звали… Не помню, но это не важно… Извинился, и всё же объявил нам войну всеуслышно. Герольд говорил долго, много и красиво, как они умеют говорить. Так красиво, что даже мы его поняли – Карл Каролинг достаточно настрадался, живя в постоянном и почти безумном страхе перед угрозой со стороны нашего княжества, от страха сильно устал, и потому решил во что бы то ни стало спастись, уничтожив нас, так ему мешающих спокойно спать. Если вам, да не допустит этого Свентовит, встретятся франки, имейте в виду, они могут напасть, приняв вас за вагров, поскольку вы на нашей земле находитесь, и потому вам следует искать возможность вовремя представляться, чтобы обезопасить своего княжича от случайностей чужой войны. Хотя, я как думаю, проще франков перебить, чем от них прятаться. Тем паче, опыт в этом вы имеете…

– Спасибо за предупреждение, – усмехнулся Бобрыня. – Только, после событий на переправе, мне кажется, эта война стала уже нашей настолько же, насколько она и ваша. Нас принудили вмешаться в неё, и принудили это сделать сами франки, которые, оказывается, любят видеть себя пострадавшими, как все люди из породы шакалов. На переправе они, слава Перуну, и пострадали, как того хотели. Поможет Перун, пострадают и позже, а мы, с помощью богов, поможем им в этом, насколько сил хватит.

– Мало сил у нас, мало. Ты, наверное, плохо представляешь, что может Карл, которого франки называют Великим, – серьёзно и с неприкрытой грустью сказал Заруба. – Франки хорошие воины, а король их – хороший полководец, полками руководят хорошие рыцари. Просто так, сам наверное понимаешь, всю Европу не захватишь и одной воле не подчинишь. А если и захватишь, и подчинишь, как уже бывало с другими, то ненадолго. Такой громадной страной управлять надо. Здесь ум недюжий нужен. И у Карла он есть. По сути дела, мы обречены. Так сказал сам князь Бравлин, который лучше других знает положение вещей. Пять лет назад мы ещё могли сопротивляться, но год от года сил становилось меньше. И теперь ваграм осталось только несколько равнозначных путей – или с честью умереть, или уйти всем народом куда-то подальше от франков, где Карл не скоро может появиться, если появится там вообще, или просто предать свою веру и своих предков, и франкам подчиниться, как подчинились им саксы и все другие народы.

Бобрыня пожал широкими плечами, показывая своё неодобрение.

– Вы же дружите с данами.

– Дружба дружбой, а свои интересы каждый блюдёт сам. Даны не захотят из-за нас ввязываться в войну с Карлом. Готфрид просто побоится такой войны, где победитель неизвестен. Ему хочется много власти, но он боится потерять всё.

– Тогда можете просто уйти к данам. Граница рядом.

– Это опять то же самое, что предать веру и предков… Нашу веру даны терпеть не захотят. У них есть свой Один, и чужих богов они вынести рядом не смогут. А кто в действительности лучше, Карл или Готфрид – это неизвестно, хотя один из них союзник, второй – враг. Но союзник добрым нравом и заботливостью даже о своих подданных не отличается, а враг, в противовес ему, о своих людях всегда заботится, какого бы они племени не были. Единственно, он не терпит чужую веру. Нашу веру. А мы не терпим другую – их веру. И это противоречие разрешить сложно, если не сказать, что практически вообще невозможно. Вот для меня лично пойти к франкам в церковь – это то же самое, что пьянствовать и плясать на домовине матери. А посетить священную рощу Одина, куда ходят даны – то же самое, что отправиться в гости к Чернобогу с пожеланием ему удачи и здравствования.

– И что же вы будете делать? – сочувственно вздохнул Бобрыня.

Заруба горько усмехнулся.

– Не сдаваться же. А там посмотрим, что нам Свентовит уготовит. А пока князь Бравлин хочет знать состояние здоровья княжича Гостомысла. Он сам хочет навестить его здесь, как только княжич будет в состоянии разговаривать с ним. Должно быть, Бравлин связывает с этим разговором какие-то надежды. По крайней мере, я так понял серьёзность его тона. Когда нашему князю пожаловать?

– Этого я сказать не могу, хотя всей душой своей надеюсь, что пожаловать ему удастся. Но Рунальд запретил нам входить в избушку самим, и запретил пускать туда посторонних. Придётся ждать, когда он сам выйдет. Он обещал, что пробудет в избушке с княжичем три дня.

Сотник Заруба звучно вздохнул:

– Тогда придётся и мне ждать, когда жалтонес сам выйдет. Надеюсь, это произойдёт вскоре. Через три дня может выйти с вестью о здоровье княжича. А сам может и раньше показаться. Ладно, подождём. Тем более, что я тебе не все ещё вести передал. Напоследок оставил, как и полагается, самую интересную. Специально для тебя и твоих людей.

– Ну-ну… – Бобрыня поправил ножны меча.

– Помнишь, сотник Русалко пошёл проверять стрелы у своих стрельцов.

– Помню.

– Как только началась проверка, из сотни сбежали десятник Парван и стрелец Осмак. Знаешь, небось, таких?

– Нет, не знаю. Это сотня княжича Вадимира. Я из полка княжича Гостомысла.

– Вот. И десятника видели отправляющимся в эту сторону. Осмак вообще неизвестно, куда пропал. Веслав выслал дозоры по всем дорогам, но толку от этих дозоров, сам понимаешь.

– В спину выставляют не дозоры, а погоню.

– Погоню тоже выставляют в ту сторону, которую знают. А если не знают, то… Конечно, послали лёгких конников к переправе. Думали, домой двинет. На переправе такого не видели.

– Но если Парван сюда поехал…

– За десятником-то настоящую погоню послали, только она ни с чем воротилась. Я как раз по пути наших воев встретил. Не нашли или не догнали. А дорога эта, если дальше ехать, может привести только к саксам и франкам или, если свернуть, к данам. То есть, десятник явно не домой собирался возвращаться. Но, что интересно, Русалко говорит, что оба сбежавших наполовину хозары, дети хозарских рабов. Как и известный тебе Семуша.

– Понятно. А с Семушей что?

– Говорит, что в глаза эти стрелы, что в туле в него нашли, не видел. Не было, мол, у него таких. Тут ещё одно. Его десятник подтвердил, что Семуша был в другом крыле, когда в Гостомысла стреляли. Он никак стрелять не мог. Хотя тоже хозарин. Правда, говорят, он со сбежавшими хозарами не дружен был. Не враждовал, но и не дружил. Он вообще, кажется, ни с кем в сотне не дружил, хотя Русалко ему верит, и говорит, что стрелец Семуша отменный, и надёжный, в деле многократно проверенный.

– И что ж теперь?

– Не знаю. Одно сказать могу, если десятник в эту сторону поехал, то он может какими-то путями и до этой избушки добраться, хотя такое не слишком вероятно.

– Как он дорогу найдёт? Он местность знает хуже нас. Гостомысл свои сотни сюда приводил, а Вадимир свои – никогда.

– Мало ли добрых людей!.. Подскажут… Рунальд – человек известный. По дороге вот четверых встретил. Любой подсказать мог. Я бы на твоем месте в эти дни поберёг княжича особо! Очень похоже, что на него охотятся люто, с соблюдением всех охотничьих правил. А если охотник упорный, цепкий, он своего часто добивается.

– Здесь ты прав. Я поберегусь, – с твёрдостью сказал Бобрыня. – И горе охотнику, который мою ловушку не заметит. А я очень постараюсь, чтобы он не заметил…

* * *

Уж что-что, а устраивать ловушки сотник Бобрыня умел хорошо. Поднаторел за время войны в Бьярмии, когда возглавлял разведчиков Гостомысла, и выставлял на дорогах засады, чтобы захватить для допроса путешествующих варягов или же гонцов, скачущих от одной части варяжского войска к другому. И потому подготовку провёл тщательную. Главное, сразу выставил двух дружинников в охранение, чтобы за окрестными кустами приглядывали, переходя с места на место. А то заберётся кто в кусты, и его остальные приготовления увидит. Тогда уже ловушка точно не сработает. Охранение выступило, и скоро раздался договорённый сигнал. Можно было и остальное делать.

Сначала Бобрыня отправил спать в большой шалаш сотника Зарубу. Пусть ноги слегка из шалаша торчат так, чтобы показалось, будто сотнику место только с самого края досталось. Значит, все остальные тоже в шалаше залегли, и опасности из леса ждать не стоит. После этого самолично обошёл всю опушку поляны, выискивая места, где лучше стрельцу спрятаться, и откуда стрелять будет наиболее удобно, наверняка. И во все эти места поставил по человеку. Длинноногого Телепеня, несмотря на внешнюю неуклюжесть и несуразность фигуры, воя быстрого и ловкого, выставил к самой дороге, откуда и следовало ждать опасности. Только человек, здешние места хорошо знающий и бывавший здесь многократно, сумел бы приблизиться к избушке прямиком через лес, минуя тропу. И пусть приближается. Телепень, как сотник велел, должен человека пропустить. А вот если тот назад попытается вырваться, здесь его и валить. В том, что сам Телепень сумеет спрятаться так, что останется незаметным, даже если ему на нос наступят, и врага не спугнёт, сотник не сомневался, потому что во всём, пожалуй, полку княжича Гостомысла никто не умел прятаться так, как это делал Телепень, с детства имеющий охотницкую выучку.

После этого осталось только ждать. Всем – на постах, сотнику Зарубе – в шалаше, самому Бобрыне, на поляне. И он, легко переборов уже устойчивую сонливость, на всю ночь занял место у костра, только иногда, когда глаза начинали слипаться слишком сильно, вставал, и подходил к дверям избушки, прислушиваясь и принюхиваясь к происходящему там.

Несколько раз за ночь выбирался из шалаша проснувшийся сотник Заруба, предлагал Бобрыне отдохнуть, пока за него пободрствует вагр, но Бобрыня упорно отказывался.

– Спи пока. Коли до утра никто не покажется, я тогда тебя подниму, а сам отдохну.

– Выспишься тут. Ждёшь каждый миг чего-то. Разве это сон!

Бобрыня словно бы чувствовал, что момент приближается. И он даже предпринял меры по своей защите, не желая подставлять себя под отравленную стрелу. Якобы, от ветра защищаясь, поставил вокруг костра свой щит и щиты дружинников, в засаде им только мешающие, и потому оставленные на месте. Да и отсутствие щитов привлекло бы внимание настороженного и опытного глаза. Дружинники спят в шалаше, а щитов у костра нет? Не в шалаш же они их утащили. Вывод ясен – в шалаше дружинников нет. Бобрыня и это продумал. Он всегда, если кого-то заманивал, ставил себя на место того человека, которого заманивал. И, зная свой собственный богатый опыт, всегда исходил из того, что противник так же опытен или даже опытнее его. Лучше перестрашиться, чем недооценить врага.

Враг появился в самое подходящее для вора время – перед рассветом, когда гаснут на небе звёзды и пропадает с небосвода луна, когда даже у самых бессонных людей глаза начинают сами собой слипаться. Светил только один потухающий костёр едва-едва освещал поляну и избушку. Бобрыня вовремя поднял голову, чтобы увидеть, как за короткий отрезок времени одна за другой вырываются из кустов четыре горящие стрелы, и втыкаются в крышу и стену избушки. Но и Бобрыня правильно определил место, откуда десятник стрельцов будет атаковать. Заранее определил. И сразу же послышался треск кустов с двух сторон. Дружинники тоже увидели горящие стрелы, и бросились к десятнику Парвану, чтобы захватить, и не дать больше ни разу выстрелить.

– Заруба! – крикнул Бобрыня, но сотника вагров к утру, похоже, сморил сон. – Заруба!

Сам Бобрыня уже к избушке бежал, чтобы сбить зачавшееся пламя с крыши, и краем глаза заметил, что сотник Заруба после второго окрика из шалаша всё же выскочил, и тоже сразу всё понял. Но у дверей самой избушки их ждало неожиданное. До того, как перейти на дистанцию стрельбы, десятник Парван хорошо использовал тёмное время, и подпёр дверь снаружи толстенным суком, подобранным в лесу. И выйти из избушки, если не подоспеет помощь, было бы сложно.

Расчет Парвана прочитался легко. В своём умении стрельца десятник нисколько не сомневался. Он подпёр дверь, занял позицию, позволяющую ему стрелять туда, куда ему заблагорассудится, и позиция эта находилась на расстоянии, достаточном от шалаша, что позволяло не беспокоиться особо. Поджёг избушку, и ждал, когда из шалаша выскочат дружинники, чтобы при слабом свете потухающего костра расстрелять их раньше, чем они добегут до него. А побегут к горящей избушке – тем паче расстрелял бы. План оказался сорванным из-за предупреждения Зарубы и предусмотрительности Бобрыни.

Два сотника быстро освободили дверь, и сбили зачавшееся пламя. Но зайти в избушку не решились, ждали, когда жалтонес Рунальд сам к ним выйдет, пожелав понять причину шума. Но «пень с бородой» не вышел, и сотники зря долго простояли перед дверью в ожидании и недоумении. Из этого состояния их вывели дружинники. С тропы показался Телепень, тащивший на своём широком костлявом плече что-то мешкообразное и непонятное, бестолково извивающееся. Остальные дружинники торопливо шагали рядом, возбуждённо разговаривая. Только когда дружинники оказались ближе, сотники разглядели, что Телепень тащит спина к спине, просто ухватив того за голову, стрелецкого десятника. Парван, задыхаясь, трепыхал в воздухе ногами и связанными руками, но вырваться из сильных рук воя не мог.

– Вот он, злыдень…

Телепень бросил десятника под ноги сотникам. Но тот и лёжа на земле продолжал извиваться, как червь, изгнанный из земли струями дождя.

Заруба наступил Парвану на одну руку, прижимая к земле, Бобрыня наступил на ногу.

– Угомонись… И не трясись так, а то язык откусишь. Без языка ты нам не нужен – живого в костёр бросим, и валежником завалим… Не всё другим гореть… – кивнул сотник через плечо на избушку.

– Подождите. Отдайте-ка его мне. Я сам с ним поговорю, – вдруг раздался из-за спин голос жалтонеса Рунальда. – Он мне нужен.

Жалтонес вышел, значит, есть новости…

КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА

Сноски

1

Отождествление варягов с норманнами произошло по вине немца, не знающего русского языка, тем не менее, ставшего академиком Санкт-Петербургской академии наук – Теофила Зигфрида Байера (1694–1738), основателя норманистской теории в русской истории. Между тем русские исследователи, в том числе и М. Ломоносов, считают, что для такого отождествления нет никаких оснований. Варяги – это часть славянского племени руссов, основным промыслом которых было солеварение. Соль варили именно варяги, и в разные страны отправляли свои караваны. И рукавица, которой с помощью шеста мешали отвар, называлась варежка. Автор поддерживается этой же концепции.

2

Кекки-саари – карело-финское название Кукушкиного острова; крепость Карела, согласно древнерусским рукописям из архива Татищева, была построена словенами на острове между двумя рукавами впадающей в Ладогу реки Вуоксы, рядом со столицей края городом Бьярма, впоследствии крепость была захвачена шведами и переименована в Кексгольм. Ныне это город Приозёрск в Ленинградской области; Бьярмия – обширный и богатый край к северу и к востоку от словенских земель, от этого названия произошло название современной столицы этого края города Перми, хотя сейчас Пермь относится совсем к другому региону – к Уралу. Но вызывает удивление, как далеко распространяли свое влияние раннесредневековые славянские города-государства. (Автор умышленно избегает использования понятия «древнерусские», потому что рассказывает о событиях, которые в Европе однозначно трактуются, как время раннего средневековья, а к Древнему миру относятся дремучие времена Древней Греции и Древнего Рима, когда человечество еще стояло у истоков создания цивилизации. И называть период, о котором идет в романе речь, древним, значит, унижать своих предков.) И это при полном отсутствии дорог и других средств коммуникации.

3

Десятый день овсеня по ведическому календарю соответствует тридцатому ноября. Обычно в северных широтах это уже считается зимой.

4

Эпизод из ведических мифов, соответствует у славян окончанию сезона осенних свадеб.

5

Два дня накануне новолуния и два дня после новолуния луну на небе не видно. Эти дни у греков называются днями Гекаты. Славянское название этих дней до нас не дошло. В этот период обретают особую мощь силы зла.

6

Ошкуй – древнее славянское название белого медведя.

7

Сирнане – то же самое, что зыряне, то есть, объединяющее название народов коми и пермяков.

8

Лоси, в отличие от лошадей, лягаются не задними, а передними копытами. Известны случаи, когда лось ударом переднего копыта в лоб убивал медведя.

9

Зверовики – охотники.

10

Спехи – духи, помогающие человеческим делам.

11

Войномир – князь варягов-русов, как и словенские князья, историческое лицо, участвовал в походе Карла Великого против аварского каганата, и заслужил в средневековых рукописных источниках высокую оценку своим полководческим талантам. Родомысл – бог мудрости, благих советов, дающий красноречие и направляющий к правильным поступкам. «Возносящий дары Родомыслу» – умный.

12

Мара – богиня болезни и смерти.

13

Ведающий мёд – ведмедь. К сожалению, до нас не дошло в первооснове славянское слово, которым именовали медведя. Произошло это потому, что славяне предпочитали не называть его своим именем, чтобы не привлечь зверя к себе, и звали иносказательно – «хозяин», «ведмедь», «медведь» – мёд ведающий. Кстати, то же самое произошло и в языках многих северных и таёжных народов, населяющих современную Россию.

14

По славянскому обычаю голову невесты на свадьбе посыпают зерном, олицетворяющим плодовитость.

15

Доля – богиня удачи.

16

Рататься – биться, воевать, водить рати.

17

Свеи – шведы.

18

Князь Бравлин Второй, правитель княжества вагров со столицей в Старгороде. Долгое время выдерживал борьбу против Карла Великого и живущих поблизости саксов. Известен по средневековым хроникам, как пресвящённый правитель, книжник, покровитель ремёсел и искусств.

19

Ильмень-море – озеро Ильмень, по оценкам современных гидрогеологов, имело значительно более высокий уровень, нежели сейчас, и, согласно некоторым летописным источникам, называлось морем. Вероятно допустить, что не Балтийское море называлось новгородцами Варяжским, а именно озеро Ильмень (по версии действительного члена Фарерской академии наук и литературы Генриха Анохина), поскольку варяжским промыслом занимались именно жители Русы.

20

Согласно древнерусской рукописи «Сказание о Славене и Русе», города Славен (ныне Великий Новгород) и Руса (ныне – Старая Русса) основаны в 3099 году от сотворения мира, то есть, в 2409 году до н. э. В настоящее время практически все события, указанные в «Сказании о Славене и Русе» нашли многочисленные подтверждения в византийских, европейских и арабских источниках. Благодаря стараниям ярого сторонника «норманистской» теории в истории Руси Карамзина, безосновательно утверждающего, что эта рукопись фальшивка, она была на долгое время забыта. Другой историк, почти современник Карамзина, обрусевший немец Егор Классен, больший русский патриот, чем потомок татарского «Черного Мурзы» Карамзин, справедливо упрекает классика русской истории в подтасовке фактов.

21

В 370 году на земли полян и южных русов пришло большое несчастье – нашествие «бесчисленного множества гуннской конницы» во главе с Атиллой. Основная масса русов отошла с низовий Волги и верхнего Дона севернее, где сконцентрировалась у стен недавно восстановленной после готского нашествия крепости Воронежец. Атилла послал в преследование русов стотысячное войско, состоящее не только из гуннов, но и из покорённых готов и ясов. Русы полностью уничтожили гуннскую армию, и выступили от Воронежца в помощь полянам. Но было уже поздно. Полян Атилла разбил, и значительную их часть увёл с собой в Европу составной частью своего войска, как он делал обычно со всеми покорёнными народами. Поселившись вместе с остатками полян, русы дали полянам своё имя. У Нестора это звучит так: «Поляне, ныне зовомая Русь».

22

На восток и на север.

23

Официально князь у словен выбирался вече сроком на десять лет. Но в рукописях ни разу со времён основателя города князя Славена не упоминается случая, чтобы вече нарушило преемственность княжеской власти. Старший сын воспитывался, как наследник, и наследовал отцу.

24

Коло – круг.

25

Ливы – литовцы.

26

Домовина, то, что сейчас называется гробом, тогда выглядела срубом без окон, в котором сжигали тело, а сверху насыпали погребальный холм, так называемую могылу. От слова «могыла» произошло и современное слово «могила».

27

Перынь – холм близ Славена (Великого Новгорода), где находилось главное словенское капище Перуна.

28

Всего у Гостомысла было четыре сына и три дочери. Все сыновья погибли, как защитники отечества.

29

Вадимир – по одной версии, предположительно, дед Вадима, спорного претендента на стол новгородского княжества, который много лет спустя, при поддержке волхвов, возглавит восстание новгородцев против своего родственника Рюрика. По другой версии, Вадим был внуком Гостомысла, как и сам Рюрик, и назван был так по настоянию деда в память о своём младшем брате.

30

Полуночная сторона – север, полуденная сторона – юг, закатная сторона – запад, сторона восхода – восток. В конце восьмого века славяне не приняли ещё более поздние обозначения сторон света.

31

Дворец Сокола – так западные хронисты звали городской терем бодричских князей.

32

Полуденные ворота – южные. Рарог (Рерик, Рюрик) – столица княжества бодричей, находился неподалёку от современного Мекленбурга на территории нынешней Германии.

33

Нашейные гривны были и мужскими и женскими, отличались формой, количеством граней, весом, наличием драгоценных камней и гравировки. Женские выполняли роль украшений, талисманов и амулетов, как правило, были «наговорены» волхвами на конкретную роль. Мужские носили наградной характер, и были впоследствии вытеснены крестами и орденами. Вытеснение произошло только с принятием славянами христианства, что в массовом насильном порядке у бодричей произошло только через несколько веков.

34

Карл Великий каждую осень проводил малый рейхстаг, где объявлял планы на будущее лето и давал своим баронам и военачальникам время на подготовку к будущим походам. Весной проводился большой рейхстаг, где уточнялись планы, и давался смотр войскам. И только после этого королевская армия выступала в поход, следуя составленным заранее графикам передвижения.

35

Каган – титул правителя, равный титулу князя. Присутствовал и у славян. Каганом себя, в частности, называл князь Святослав.

36

Лангобардия (Ломбардия) в 788 году делилась на две части, одна принадлежала Карлу, вторая тосканскому герцогу Дезирею, который тоже искал поддержки Аварского каганата против экспансии Карла Великого. Король через своих подданных лангобардов постоянно «мутил воду» в соседних лангобардских же землях, провоцируя объединение насильно разделённых родственников. Через три с половиной года Карл полностью присоединит к своему королевству всю Лангобардию.

37

Хунгарские – венгерские.

38

Один – верховный бог скандинавского пантеона, соответствует германскому Вотану. Одину поклонялись датчане (даны).

39

Аббат Феофан – герой первой книги, где он присутствует ещё только монахом Феофаном, человеком, умеющим выпить вина больше, чем может в человека поместиться, и победителем Хаммабургского турнира среди бойцов на дубинках.

40

Реликтарий – сумка для хранения и переноски ценных вещей или бумаг, прообраз портфеля делового человека.

41

Хотя многие средневековые рукописи называют аваров огнепоклонниками, они всё же были идолопоклонниками, а огонь, как и славяне, считали священным существом, равным своим богам, но более близким к людям. Известный обряд прохождения между двух костров означал очищение от дурных замыслов. Этот обряд даже после принятия магометанства был присущ татаро-монголам. Но средневековые хронисты благодаря этому обряду ошибочно называли аваров огнепоклонниками.

42

Ударная сила сарматской конницы – тяжёловооружённые катафорактарии, воины с необычайно длинными пиками, сидящие в сёдлах, как говорили античные писатели, как статуи, атакующие плотным строем, удар которого невозможно было выдержать. Именно благодаря катафорактариям сарматский царь Гатал Великий в 179 году до н. э. полностью разбил и изгнал со своих земель на Волге и на Дону скифов. А потом остановил и нашествие римских легионов. Бодричи считали себя дальними потомками сарматов, и потому хорошо знали сарматскую военную историю.

43

Туча стрел – то же самое, что залп, произведённый из огнестрельного оружия. Одновременная стрельба из всех луков.

44

Авары (на Руси их звали обрами) – пришли в Европу вместе с войском гуннского вождя Аттилы. В сражении под Шампанью с римско-германской армией Аэция, неуверенный в своих силах и мучимый предсказаниями жрецов о поражении, Аттила специально начал сражение в преддверии вечера, чтобы иметь возможность бежать. Впоследствии эта тактика всегда применялась аварами, когда они не были уверены в своих силах, и затянула «странную» войну Карла против аварского каганата на многие годы, потому что Карлу никак не удавалось полностью уничтожить аварскую армию в сражении. И решающее значение в той будущей войне всё же сыграют позже славянские стрельцы князя Войномира.

45

Пардус – славянское название гепарда, которого на Руси и в других славянских землях широко использовали, как охотничье животное, догоняющее и убивающее добычу. В быстроте бега в животном мире с пардусом не может сравниться никто.

46

Несмотря на царившую в средневековье, особенно в раннем, повсеместную дикость, в дохристианские времена славяне всегда неодобрительно относились к пыткам. Пытки стали широко применяться в основном с усилением влияния греческой, так называемой, «культуры».

47

Питух (старославянское) – пьяница.

48

У восточных славян мальчик до пяти лет воспитывался матерью, потом переходил на мужскую половину дома, и воспитывали его уже мужчины.

49

«Маленький боевой петушок» – кличка, которую дали своему любимому полководцу франки. Королевский дядя монсеньор Бернар был щуплым, небольшого роста человеком, и при этом отличался задиристым характером и непомерной отвагой, как настоящий петух.

50

Хаммабург – старинное название Гамбурга.

51

Наследник норвежского престола Олаф Трюгвассен (не путать с его внуком Олафом Трюгвассеном, крестителем Норвегии, что часто встречается в исторической публицистике) в пятилетнем возрасти был похищен викингами-эстами, и продан в рабство. Олафа выкупили бодричи и вернули отцу.

52

Головашный (западн. старослав.) – умный, сообразительный. В некоторых западнославянских странах слово сохранилось, как фамилия.

53

Храм Свентовита на острове Руян (Буян) в столице острова городе Аркона. Описан Саксоном Грамматиком. Имел большие доходы со снаряжения экспедиций славянских викингов.

54

Свентана – город-крепость на границе с Данией, недалеко от границы с Саксонией, входящей в то время в состав королевства франков, точка важного пересечения дорог, связывающих Датское королевство с континентальной Европой. Город, в котором находился один из самых древних храмов Свентовита. От названия храма и произошло название города, а вовсе не оттого, что его построили свеи, как утверждают некоторые историки. Храм Свентовита существовал там до того, как был заложен город-крепость. Вокруг храма селились люди, а потом уже возник и сам город.

55

Намёк на то, что отец Карла Великого Пипин Короткий был просто майордомом у короля Хильдерика Третьего Меровинга. Но с помощью Римского Папы захватил власть, и стал королём франков, установив господство новой династии.

56

Эпизод первой книги.

57

В период формирования феодальных отношений за городскими стенами начали образовываться выселки-посады, где жили работные и торговые люди. Только несколько веков спустя посады начали обносить стенами, а до этого они были беззащитными перед любым врагом.

58

Зьдун (старослав.) – гончар.

59

Согласно ведическим традициям, славянский князь имел право иметь столько жён, сколько в состоянии был любить. Не «содержать», а именно «любить», что приятно отличается от мусульманских традиций многожёнства.

60

Согласно верованиям славян, мир состоял из Прави, Нави и Яви. Ведические славяне назвали себя православными задолго до принятия христианства, потому что «славили Правь», то есть, «жили по Прави», согласно с высшими божественными законами.

61

Аркона – столица острова Руян (Буян).

62

Ясак – дань, налог.

63

Рухлядь – пушнина.

64

Славянские волхвы, как говорят предания, брили бороду, продолжая северную гиперборейскую традицию, согласно которой гиперборейцы бороду никогда не носили. Этим и отличался гиперборейский бог древнегреческого пантеона Аполлон от других олимпийских богов, имеющих бороды. В период насильственного крещения Руси князем Владимиром и даже в более поздние времена пострадали и были убиты многие люди, которые бороды брили, поскольку их принимали за волхвов.

65

Далеко не каждый волхв, удалившийся от мирской суеты, мог назваться старцем. Старец – это вообще не обязательно волхв. Старцами в славянских княжествах считались мудрые люди знатного сословия, состоящие советниками при князьях. Правда, часто такими княжескими старцами были именно волхвы. А удалившийся от людей, чтобы они не мешали ему общаться с богами, старец-волхв пользовался особым уважением. К нему за советом ездили издалека, в том числе и князья. Как правило, такие старцы обладали даром предвидения и исцеления, и пользовались большим уважением в народе.

66

Лада – богиня, покровительница домашнего очага, супружества, семейного счастья.

67

Сокол-Рарог – воплощение Огнебога Семаргла, главы небесных воинств.

68

Ляд – бог храбрости, мужества и даже бессмертия. Управлял воинскими действиями и кровопролитными битвами.

69

Культ Свентовита (в другом звучании – Святовита) практиковался среди балтийских, и вообще западных славян.

70

Карны – богини печали.

71

Костяной щиток – дощечка из кости, надеваемая стрельцами на кисть левой руки, чтобы защитить кисть от удара тетивы. Сила натяжения сложного славянского лука приближалась к девяноста килограммам, и множество таких ударов без щитка не выдержала бы ни одна рука.

72

Действие первой книги.

73

Закатного – западного.

74

Это произошло только через четыре года после описываемых событий.

75

Франкские леопарды – на гербе Карла Великого были изображены два леопарда, разбивающие боевыми молотами башню замка. Потомки от этого герба отказались, поскольку учредил его дед Карла Великого – Карл Мартелл по прозвище «Боевой молот», который был только лишь майордомом при короле. Следовательно, герб этот нельзя было считать королевским.

76

Письмо Алкуина Карлу, числящееся в каталогах под именем «Ad domnum reget», было написано через несколько лет, и касалось проповедей христианских миссионеров в завоёванном тогда Аварском каганате. Алкуина тогда уже не было рядом с королём, он удалился в Турень, где основал новую школу в монастыре св. Мартина. Во время же похода против саксов и бодричей в 785 году, Алкуин находился рядом с королём, и, по допущению автора, вполне мог влиять на подписание необычно мягкого договора Карла с бодричами во всём, что касалось принятия христианства. Алкуин утверждал, что принимать крещение можно, только будучи готовым к этому духовно, и ни в коем случае не насильственно. Учение Алкуина через несколько веков возьмёт на вооружение зародившееся протестантство, и введёт обряд конфирмации, то есть, будет крестить детей только по достижению ими возраста созревания сознания.

77

Рабство у славянских племён длилось не более десяти лет. По истечению этого срока раб считался свободным (хотя в некоторых славянских племенах, например, у поляков, он свободу должен был себе выкупить), и по желанию имел право отправиться домой или мог остаться в семье полноправным её членом, если, конечно, члены семьи не были против. Среди некоторых восточнославянских племён, как утверждает Егор Классен (1795–1862 гг.), рабство захваченных в походе пленников длилось только до прибытия славян в родную землю. Там раб становился свободным, и мог возвращаться к себе, если имел такую возможность, а мог остаться жить со славянами.

78

Славяне вместо кроватей пользовались широкими или же просто составленными вместе скамьями. Кровать, как предмет мебели, придёт к западным славянам только в десятом веке, к восточным славянам ещё позже.

79

Мара – богиня смерти.

80

Жели – младшие божества жалости и печали.

81

Полати – на стенах острогов и маленьких крепостиц, специальная площадка, с которой обороняющиеся могли поверх стен отстреливаться от нападавших.

82

Археологические данные, а в большей степени данные летописных арабских, византийских и германских источников говорят о том, что славяне были грамотными людьми и имели письменность, которую называли «буквица», и второй вид письменности – рунический. Причём письменность эта была распространена не только среди высших классов общества, но и повсеместно, даже среди простого люда.

83

Тул – кожаный или берестяной цилиндр, предназначенный для стрел. Колчан появился у славян только через несколько веков.

84

Византийская императрица Ирина, вдова императора Льва Четвертого, и регентша при своем сыне Константине Шестом, имела договорённость с Карлом Великим о браке своего сына с его дочерью Ротрудой. Но, по достижению Константином совершеннолетия, императрица приказала ослепить сына, поскольку не желала отдавать свою власть, а согласно византийским законам увечный человек не может стать императором. Карл после этого расторг договор о браке и прервал с императрицей всякие дипломатические связи. Перед венчанием с наследником императорского престола Львом, будущая императрица дала клятву императору Константину Пятому, что никогда не будет поклоняться иконам. Лев Шестой сначала ослабил под давлением жены гонения на иконопочитателей, но потом возобновил их с новой силой. Но править Византией Льву довелось только пять с половиной лет. Ряд историков считает, что император был отравлен женой, желавшей захватить власть. Став регентшей, Ирина, не вспомнив о своей клятве Константину Пятому, поставила патриархом вообще не духовное лицо, а своего секретаря Тарасия, созвала Вселенский собор, который по ее приказу со второй попытки (первая попытка проведения собора была сорвана армией, поддерживающей иконоборцев) установил в Византии иконопочитание, и изгнал с церковных постов всех иконоборцев. Императрица устроила на них жестокие гонения.

85

Бахтерец (от персидского «бегтер», обозначающего род доспеха, само слово «бегтер» произошло от скифского «бахтра» – «бах» – щит, «тра» – много) – вид доспеха, состоящий из продолговатых стальных горизонтальных пластин, соединённых по короткой стороне вертикальными рядами. Одевался поверх кольчуги. В славянские княжества пришёл с Востока, вероятно, из Персии через Византию.

86

В отличие от германцев того времени, славяне ещё не носили шпор, считая такой способ управления лошадью варварским и жестоким. Как правило, они и плёткой предпочитали не пользоваться, и при необходимости хлестали коня по крупу ладонью, а плётку, с вплетённым в окончание металлическим шипом, использовали, как оружие.

87

Живана (Жива) – в славянской мифологии, праматерь всего живого.

88

Кат – палач.

89

Труболётка – шептуниха, ведьма, знахарка, травница.

90

Заводной конь – сменный конь.

91

Ободриты – то же самое, что и бодричи, другое название.

92

Урмане (мурмане) – норвежцы.

93

«Крыж» – рукоятка меча.

94

Сигнальные стрелы с глиняными «поющими» наконечниками-свистульками издавна использовались в славянских племенах. Предположительно, пришли к славянам от их предков – сарматов (в греческой терминологии, роксолан или русколан).

95

Сковать слово – дать клятву.

96

Александр Двурогий – Александр Македонский. Удивляться знакомству славянских племён с историей Александра Великого не приходится. Согласно славянским хронографам и европейским средневековым летописцам, Александр Македонский доходил в своих походах до Ледовитого океана, и тогда славяне составляли часть его войска. За это «повелитель Вселенной» пожаловал славянам грамоту, многократно воспроизведённую в различных источниках: «Мы, Александр, сын верховного Бога Юпитера на небе и Филиппа, короля Македонского на Земле, Повелитель мира от восхода до захода Солнца и от полудня до полуночи, покоритель Мидийского и Персидского королевства, Греческих, Сирийских и Вавилонских и т. д… Просвещённому роду славянскому и его языку милость, мир, уважение и приветствие от нас и от наших приемников в управлении миром после нас. Так как вы всегда были с нами, в верности искренни, в бою надёжны и храбры, и всегда безустанны были, мы жалуем и свободно даём вам навечно все земли от полунощного моря великого Ледовитого океана до Итальянского скалистого южного моря, дабы в этих землях никто не смел поселяться или обосновываться, но только род ваш, и если бы кто-нибудь из посторонних был здесь обнаружен, то станет вашим крепостным или прислужником со своим потомством навеки» (текст дан: «Хроники всего мира» Марциана Бельского, 1551 год. Марциан Бельский – польский поэт и историограф, дипломат и королевский секретарь) «Италийское скалистое море» здесь упоминается потому, что Скалистым морем называли Венецианский залив, а Венеция, согласно древним летописям, была построена славянами-венедами. И Александр Македонский прекрасно знал об этом.

97

Микулин бор – бор неподалёку от Рарога. Иногда, в период расцвета ободритского союза, и саму столицу княжества по имени бора называли Микулиным бором. В бору, согласно летописным источникам (Саксон Грамматик), стояла большая ведическая школа-монастырь, где учили детей грамоте, но вовсе не готовили из детей волхвов. Основная часть детей набиралась из семей простых горожан, торговцев и ремесленников, и даже крестьян-смердов, если те показывали желание научиться грамоте.

98

Хроники говорят, что бодричи уже в восьмом веке приняли трёхпольную систему земледелия, при которой одна треть земли засевалась летними культурами, одна треть – озимыми, а последняя треть «отдыхала», оставаясь «под паром».

99

Глашатный – в княжеских домах западных славян должность, равная церемониймейстеру. У восточных славян в те времена вообще не существовало подобной должности. Там была созвучная должность, имеющая иные функции – глашатай или, как его чаще звали, бирюч, которых ходил по городу и читал княжеские указы.

100

Слово «вор» в древнеславянских языках означало не совсем то, что оно теперь означает. Но трактовалось гораздо шире. Даже тот, кто не выполняет приказ, считался вором. Ослушник считался вором. Убийца считался вором, предатель считался вором. Настоящие воры, которые воровали, естественно, тоже так же назывались. У восточных славян часто использовалось слово тать, имеющее то же значение, что и «вор», «разбойник».

101

Хозарский (хазарский) лук, как и славянский, как и арабские луки, происходит от лука скифского. Славянский лук отличался от всех других сложных луков тем, что имел дополнительный костяной прозор, увеличивающий силу натяжения. Из-за этого прозора стрельцу требовалось приложить много сил, чтобы натянуть тетиву, но и стрела зато летела гораздо дальше и била сильнее, нежели у других луков. Но не каждый человек был способен из такого лука стрелять. Требовалась значительная физическая сила в руках.

102

Ядовитые зубы у большинства змей стоят отдельно от остальных зубов, отличается формой и размерами. У некоторых видов змей они даже подвижные.

103

Для перевязки ран славяне использовали вываренную в лечебных травах, и оттого мягкую бересту. Иногда эту бересту пропитывали мёдом, который консервировал рану, давая ей быстрее затянуться.

104

Не путать с Владимиром Старым Красное Солнышко, князем киевским, крестителем Руси.

105

В Древней Греции в театре главный герой обычно одевал котурны, обувь, значительно увеличивающую его рост, и выделяющую его среди других актеров. Отсюда выражение «поднять на котурны», значит – чем-то выделить среди других.

106

Славянский титул князя приравнивался в Западной Европе к титулу принца (не путать с наследным принцем). Кстати, титул это не только славянский, он и в Западной Европе имел хождение, хотя и не частое.

107

Войну франков с саксами начал ещё отец Карла – Пипин Короткий.

108

Карл Великий первым в истории применил такой метод обеспечения спокойствия на территории своего королевства. Только много веков спустя этим же методом воспользуется Сталин. Однако цивилизованный Карл, в отличие от Сталина, выселял людей не в необжитые районы, а во вполне благоустроенные, за что саксы, впрочем, обвинили его в небывалой жестокости. Кстати, такое обвинение не звучало даже тогда, когда, после восстания Видукинда и Аббио и уничтожения армии графа Теодориха, по приказанию Карла были повешены четыре с половиной тысячи сакских заложников – юношей из самых знатных сакских семей. Эта жестокость воспринималась справедливой.

109

Сорбы – лужицкие сербы. Потомки сорбов до сих пор живут в Германии отдельными деревнями, и сохранили свой уклад жизни, славянскую культуру и язык.

110

Ретра – столица княжества лютичей, город, расположенный когда-то на берегу озера Толлензее, где сейчас стоит деревня Прильвиц. Ретра была известна своими храмами, дошедшими до нас в перерисовке образцами славянской рунической письменности, бронзовыми и золотыми изображениями славянских богов. Сохранились только рисунки фигурок из храмов Ретры, а сами золотые изделия лютичских мастеров были изъяты гитлеровцами из музеев и переплавлены в слитки. Ретра.

111

Дровяные пристрои, дровяные сени, дровяные сараи строились как раньше, так и сейчас в деревенских дворах с решётчатыми стенами, чтобы дрова в них проветривались и лучше сохли.

112

Азийский – азиатский.

113

Для гадания использовались как славянские, так и германские, и скандинавские руны. Все они имели некоторые общие знаки, но всё же славянские при использовании в письменности имели большое отличие от двух других.

114

Средка – изредка.

115

«Ползуны» – разведчики.

116

Река Ловать впадает в Ильменьское озеро с юга. В Ловать впадает река Полисть, на которой стояла Руса, а сейчас стоит Старая Русса (стала так называться с 1552 года). Таким образом, через Ильменьское озеро и реки Ловать и Полисть можно попасть в Русу.

117

Хвалынское море – Каспийское море.

118

Жалтонес – в религиозном культе прибалтийских племён, младший жрец, заклинатель змей, знаток ядов. Как правило, знаток ядов, отравитель, знал и противоядия.

119

Замковая гора – центральная часть Старгорода, столицы вагров. Иногда так же называли и весь город.

120

Данные о том, что славяне отравливают наконечники стрел, содержатся в военном трактате византийского императора Маврикия «Стратегикон». Однако они являются откровенной клеветой и попыткой оправдать собственные военные неудачи во Фракии и в Македонии. Ни в одном заслуживающем уважения источнике таких данных нет, как нет и указаний на наличие среди славян специалистов по разработке ядов. Не сохранилось даже основы слова, обозначающего такого специалиста. Более того, известно, что для лечения раненых отравленными стрелами славяне всегда обращались к специалистам из соседских племён ливов. Впрочем, такие же специалисты по ядам всегда широко применялись в самой Византии, прославившейся среди соседей коварством и бесчестностью, и свалить свои грехи на чужие плечи – это тоже вполне в византийском стиле. Впрочем, тот же Маврикий в своем труде описывает славянский способ скоростной стрельбы, когда одна стрела накладывается на тетиву, а еще четыре зажимаются между мальцами левой руки, и летят вслед за первой. Конечно, византийский император и этот способ стрельбы называет варварским, как и все, что наносило ему поражения.

121

Кореница (Корениц) – город на острове Руян, где в культовом центре были расположены три богатых храма – Руевита, Поревита и Поренута. Руевит – бог войны, западноевропейскими хронистами отождествлялся с древнеримским Марсом, изображался в виде семиликого идола, имеющего семь мечей у пояса, и один в руке; Поревит – бог добычи, в том числе и военной, одновременно почитался как бог семени; Поренут – бог добрых дел и света, имел четыре лика на голове, и один на груди.

122

«Изъезд» – во времена, когда стенобитные машины в славянских землях не имели широкого применения, города и крепости брались, в основном, двумя способами: быстрой неожиданной атакой на ворота – это называлось «изъездом», или долговременной осадой «на измор».

123

Рушане – жители Русы, ныне Старой Руссы.

124

Городня – один из видов нижней части крепостных и городских стен. Срубы-городни ставились вплотную друг к другу. Со временем нижние венцы подгнивали, и из-за этого кренилась вся стена. Это являлись основным недостатком городней. (Классификация Ф. Ласковского)

125

В качестве тарана обычно использовалось тяжёлое бревно, на торец которого устанавливали предохранение от расщепления – бронзовый набалдашник. Часто этот набалдашник был в форме бараньей головы. Отсюда и название – таран часто называли «бараном».

126

Тараса – более прогрессивная, в сравнение с городнёй, система строительства городских и крепостных стен. Тараса представляла собой двойной сруб, малый устанавливался внутри большого, засыпался землёй с камнями, и для создания жёсткости конструкции соединялся с большим перерубами. В промежутке между срубами находились защитники стен, для которых в большем срубе прорубались двери и бойницы. По наличию дверей и бойниц можно было отличить тарасу от городни. (Классификация Ф. Ласковского)

127

Десять локтей – около четырёх метров.

128

Пятнадцати-двадцати локтей – около шести-восьми метров.

129

Двадцать пять – тридцать локтей – около десяти-двенадцати метров.

130

Дуранда – маслянистый жмых, побочный продукт давления льна или конопли, употреблялся в пищу домашней скотине. В голодные годы или во времена долгосрочных осад города, добавлялся в хлеб. Дурандой также прокладывали для пропитывания нижние венцы городней и тарас, предохраняя их от гниения.

131

Первое детство – время, когда мальчик находится на попечении матери. С пяти лет мальчик переходил на мужскую половину дома, и его уже воспитывали мужчины. Это было вторым детством, длящемся до периода, когда мальчик становился подростком, и менял деревянное оружие на металлическое облегченное.

132

Лада – богиня славянского пантеона, покровительница домашнего очага, семейного счастья и долголетия.

133

Оборонительные башни на каждом повороте стены и на самых опасных участках стен в русских деревянных крепостях начнут повсеместно строить только в тринадцатом веке. До этого башнями усиливали в основном ворота и опасные участки, и обязательно ставили высокую наблюдательную башню, которую в новгородских и псковских землях называли «костёр». Название произошло от сигнально-наблюдательной вышки, которая устанавливалась в небольших приграничных крепостицах и острогах, и где сигнал опасности передавался с помощью зажжённого костра как раз до этой высокой башни.

134

Чумовые обозы – соляные обозы; купцы, которые возили соль, звались чумаками.

135

По мнению многих исследователей, у славян уже существовало буквенное трёхлинейное письмо. Три линии, на которых строились буквы-символы, соответствовали трём основным понятиям ведической веры – Нави, Яви и Прави, и, таким образом, имели глубокое сакральное значение. Впоследствии буквы трёхлинейного письма автоматически стали писаться без линий, хотя сохранили правильность своего начертания, и перешли почти без изменений в буквенную азбуку, которую христианская церковь, как изобретение, приписала св. Кириллу. Ошибочность последнего утверждения подтверждает даже «Житие св. Кирилла», где прямо говорится, что он позаимствовал азбуку у русича из Херсонеса.

136

По мнению некоторых историков прошлого, например, Егора Классена (1795–1862 гг), варяги в конце восьмого, в девятом и в начале десятого веков большей частью промышляли охраной купеческих обозов, проходящих через русские земли. Соляных источников на весь народ не хватало. И варягам приходилось искать себе иной род занятий. Впоследствии варяги автоматически перешли в качество наёмных княжеских дружин. Доказательством того, что варяг – это не национальный признак, как утверждали норманисты, ненавидящие все славные страницы в русской истории, а профессия, служит текст «Русской правды» Ярослава Мудрого, где в статье «Иже придет кровав муж» есть такие строчки: «иже будет варяг или колбяг, то полная видока вывести и идеша на роту». Известно, что колбяг или колбяжник – это жестянщик. И трудно предположить, что Ярослав Мудрый в одном понятии использовал национальность и профессию. Это было бы равнозначным, чтобы сейчас сказать: «и будут там китаец и повар». Кстати, Егор Классен, рассказывая о варягах, приводит цитату из византийского писателя-хрониста, императорской дочери Анны Комнин, говорящей, что варяги родом с острова Фуле, и утверждает, что остров Фуле находился когда-то в устье Темзы. Здесь историк ошибается, поскольку островом Фуле (в иной транскрипции – Туле) называли Гиперборею, прародину арийцев, следовательно, и славян, чтящих гиперборейские традиции. В Германии, ищущей эти традиции, в начале двадцатого века было даже создано эзотерическое общество «Туле».

137

Плесков – Псков.

138

«Измарагд» – сборник поучений, дошедший до нас по христианизированной переписке четырнадцатого века, написан, предположительно, в Славене (в Новгороде) анонимными авторами. Содержал более ста поучений по семейному быту и общественным отношениям: «О грехах», «О жёнах добрых и злых», «О наказании жён», «О наказании чад», «О богатых и немилостивых» и др.

139

Виднокрай – так славяне звали горизонт.

140

Рудяной плащ – красный плащ, как правило, красные плащи носили или князья или военачальники.

141

Ратай – воин, ратник, как правило, слово применялось не к простым дружинникам, а к носящим высокие звания, к воеводам и князьям.

142

Лаба – славянское название Эльбы. Но считалось устоявшимся в ближайших странах. Так же реку называли и саксы, живущие на её берегах, и франки.

143

Вандал – один из праотцов славянского народа, от которого, согласно летописям, произошло племя вандалов, тех самых, что основали Карфаген и долгое время воевали с Римом.

144

Согласно средневековому хронисту Дитмару, «варагайчи» – это дорожное охранение в княжестве бодричей, обеспечивающее купцам свободный проезд в любую сторону. Прообраз дорожной полиции будущего.

145

Многослойный славянский лук изготавливался по сложной технологии, составлялся из пластин разных пород дерева, склеивался рыбным клеем, имел костяные вставки-прозоры, и, главное, требовал специальной подготовки стрельца.

146

Славяне оттягивали тетиву тремя пальцами – мизинцем, безымянным и средним, тогда как указательным и большим саму стрелу направляли и подправляли при прицеливании. Существовали даже специальные стрелецкие рукавицы, в этих рукавицах три нижних пальца, на которые приходилась вся нагрузка, для удобства натяжения тетивы, укреплялись загнутой металлической или же костяной загнутой пластиной. Два верхних пальца в такой рукавице оставались свободными, чтобы тоньше чувствовать стрелу. Известно существование отдельно зимних рукавиц, ещё и греющих пальцы, и летних, приспособленных только для стрельбы.

147

Славянские, как и германские и скандинавские мечи восьмого века не предназначались для колющих ударов и не имели отточенного острия. Таким ударом можно было сломать рёбра, но никак не пробить кольчугу или иной доспех. Колющий удар могли наносить только чрезвычайно дорогие мечи из «харлуга», как называли славянский булат.

148

Рароги – священные славянские Соколы, одно из олицетворений Огнебога Семаргла, герб дома бодричских князей. Геральдическое выражение атакующего сокола – трезубец. Вышитые рароги – трезубцы.

149

Атака тяжёловооружённым тупым клином, так называемая, атака «свиньёй». Название произошло из древних германских, скандинавских и кельтских воинских магических культов. Основными считались культы: «волка» – самый древний, о котором до нас дошло мало сведений, в основном, это сказания о волколаках, полулюдях-полуволках; «медведя» – самый яркий отголосок этого культа проявился в отрядах берсерков; «кабана» или «свиньи» – самый поздний культ, при котором ударная сила войска выстраивалась, повторяя своими очертаниями кабанью голову. Так, в частности, «свиньёй», тевтонские рыцари атаковали войско Александра Невского на льду Чудского озера.

150

Хрономагия – система воспитания и тренировки воинов, в первую очередь, князей, помогающая в бою «замедлять время», то есть, быть самим значительно быстрее, чем противник, и видеть действия противника замедленными. В настоящее время используется только при подготовки бойцов в монастыре Шаолинь в Китае. Сама система «хрономагии» усваивается под воздействием гипноза, и прививается бойцам с периода раннего детства. И, по сути своей, никакой магией не является, но является простым измененным состоянием сознания.

151

Действие первой книги.

152

Вообще за время своей экспансии в Европе Карл Каролинг предпринимал зимние походы только дважды. Первый из них против Аквитанского герцога Гунальда, но климат южной Аквитании позволял это совершить без проблем, а второй как раз и был походом против сравнительно небольшого, но упорного в своем сопротивлении княжества вагров.

153

По подсчетам историков, до времени своего уничтожения Карлом Великим, Аварский каганат получил от Византии более тридцати тонн золота в качестве дани.

154

Схорон – тайник.

155

Славянские крестьяне в восьмом веке не ставили изб, пользуясь, в основном, землянками.

156

Налоги стрелами или другим оружием обычно практиковались в преддверии войны, но в княжествах, где война стала повседневным делом, этот налог практиковался постоянно. Правда, обычно так налог выплачивали мастеровые-оружейники и стрелочники, но и простой народ иногда предпочитал рассчитаться с князем или с посадской казной тем, что мог производить зимой, когда не требуется работать в поле.

157

Чинушка – поверенный слуга в сфере деловой жизни, говоря современным языком, клерк.

158

Гуртовые купцы – оптовики.

159

Совмещать ров и вал славяне, впрочем, как и европейцы, начнут только через полтора века. Вал, как оборонительное сооружение, обычно использовался отдельно ото рва. Вспомним знаменитый Троянов вал в южнорусских землях. Первыми при обороне городов совмещать вал и ров начали сарацины. Европейцы научились этому у них, как и многом другому.

160

«Мешок», «каменный мешок» – при строительстве оборонительных сооружений в раннем средневековье часто следовал сразу за главными воротами. Нападавшие, разбив главные ворота, вынуждены были встретиться со вторыми воротами, разбивать которые приходилось, находясь в «мешке», то есть, в окружении стен, с которых обороняющиеся производили обстрел с четырёх сторон. В таких «мешках» атакующие несли обычно самые большие потери.

161

Титул князя в Европе приравнивался к титулу принца. Сын принца обычно от рождения носил титул герцога. Соответственно, титул княжича приравнивался к герцогскому титула.

162

Передняя высокая лука рыцарского кожаного седла делалась из металла, и являлась одновременно щитом, закрывающим нижнюю часть корпуса рыцаря. Задняя лука тоже была высокой, и тоже часто металлической. Но она выполняла другую роль – помогала рыцарю удержаться в седле после удара копьем.

163

На заводе бежала – заводная лошадь, запасная, лошадь без всадника, отдыхающая.

164

Кислые щи – разновидность кваса, один из самых лучших сортов, из смеси солодов, выдерживавшиеся в плотно закупоренных посудинах, щи пенились, как шампанское.

165

Яловец – вершина воинского шлема или шишака, может быть украшенной, может носить какое-то изображение, фигуру, знак, флажок, может быть простой.

166

У славян было принято снимать при входе в помещение головные уборы, оказывая этим уважение дому. Такое правило не касалось высокопоставленных лиц. Например, князь мог входить в любой дом в головном уборе, и никто его за это не мог порицать. Если же князь снимал головной убор, это считалось большой честью для дома. Также это правило не касалось воинских шлемов. Шлем не рассматривался, как головной убор, а только, как часть доспеха. И потому шлем снимался только по необходимости.

167

Пралитовский язык по своей первооснове очень близок к праславянскому языку, и является его недалёким родственником, хотя и вполне самостоятельным ответвлением праарийского языка. По мнению филологов, вплоть до пятнадцатого века предки нынешних русских и литовцев прекрасно понимали друг друга, и обходились без переводчиков. Впоследствии на литовский язык, как и на языки западных славян, сильное влияние оказывали языки германские, тем не менее, многие слова до сих пор сохранили общие корни и созвучны в своём произношении.

168

Княжичи в славянских племенах имели собственные полки, и полки эти формировались из товарищей детских игр. Так впоследствии князь Святослав Игоревич даже отказал матери, когда та настаивала на принятии сыном христианства, отвечая, что его дружина этого не поймёт. Дружина Святослава тоже состояла из товарищей детских игр, которые росли и развивались вместе с княжичем, и одновременно с ним постигали воинское ремесло.

169

Успокой-трава – валериана.

170

У славян было принято ложиться головой на север. Рунальд заставляет положить княжича в обратном положении.

171

Обры – русское название аваров.

172

Радегаст – один из богов славянского пантеона, покровитель воинов, защищающих родные стены. Изображался в виде воина, на шлеме которого сидел петух, символ защитника, в одной руке держал копьё, на второй носил щит с головой дикого тура. Чаще считался значимым богом у поморских славян, у бодричей почитался особо, чуть ниже Свентовита, но был уважаем и у северо-восточных славянских племён.

173

Река Тулебля, в настоящее время протекает по западным окраинам Старой Русы, и впадает в Ильменское озеро в Тулебльском заливе. Во времена, когда город назывался просто Русой, Тулебля отстояла от города на некотором расстоянии. Возможно, что порой встречающийся в топонимике корень «туле» имеет отношение к сказаниям о земле Туле (Фуле, Гиперборея), северному архипелагу, с которого расселялись по миру племена ариев, и тесно связан с какими-то не сохранившимися сакральными объектами. Сделать такое предположение позволяет тот факт, что славянские волхвы брили бороды, продолжая традиции ариев, таким образом сохраняя остатки арийской ведической традиции, значительно трансформировавшейся при переселении народов. Вторая часть названия реки, возможно, имеет финно-угорские корни. Так, у многих народов современного российского севера в топонимических терминах, особенно в названиях рек, присутствует составной частью слово «бляха», «яха» – девушка.

174

Славяне всегда уважали огонь, и поклонялись ему наравне с другими богами, называя «Огнём-Сварожичем». Более того, считалось, что другие боги живут в небесах, а Огонь-Сварожич среди людей на земле. Поэтому уважение ему оказывалось, может быть, чаще, чем другим, но, в основном, происходило это на бытовом уровне, например, при входе в дом протягивали руки к печи даже летом, когда огня в ней не было, потому что печь считалась жилищем домашнего огня. Вообще в ведической вере ариев и их потомков отношение к огню, видимо, было особое, о чём свидетельствует хотя бы авестийская ветвь ведизма, где традиции зороастризма считали огонь верховным божеством, сотворителем мира.

175

Согласно ведическим преданиям, Перун использовал два вида молний – лилово-синие, разящие живущих не по Прави, и вообще врагов славян, и золотые, созидающие, пробуждающие земное плодородие и рождение новой жизни.

176

Сорока у славян считалась перуновой птицей, и сорок содержали в перуновых капищах точно так же, как воронов содержат в английском Тауэре; вообще сочетание чёрного и белого цветов считалось символом Перуна, волхвы Перуна носили чёрно-белые одежды, с редким добавлением красного, как символа молнии. Считалось, что Перун передвигается по небу на колеснице, запряжённой белыми и вороными конями.

177

Изображение солнца – чаще всего, посолонь в разных вариантах, с разным количеством лучей; изображение грома – шестилепестковый небесный цветок, заключённый в круг, часто составленный из нескольких кругов, включающих в себя повторяющийся орнамент. Когда цветок рассыпает семена, звучит гром, очищающий воздух в местах, где семенам предстоит прорасти. По другой версии, это не цветок, а шестиспицевое колесо из колесницы Перуна, которое гремит при езде по ухабистым облакам. В христианстве Перун трансформируется в Илью пророка, отсюда поговорка, когда гром гремит – «Илья пророк в своей колеснице за водой едет» (то есть, за дождём). В любом случае, считалось, что графический знак грома повторяет формой снежинку, у которой всегда шестиугольная форма.

178

Ободрит – то же самое, что бодрич. По всей вероятности, название племени происходит от названия реки Одра (Одера). Этноним: об-одриты.

179

Черкан – ловушка на мелкого зверя, на зайца, хорька и т. п.; приводится в действие с помощью лука, освобождённая тетива которого прижимает зверька к перекладине и не даёт ему убежать.

180

Встать в ночь – спрятаться в темноте, чтобы никто не увидел.

Content

Сергей Самаров
Последний день Славена. След Сокола. Книга вторая. Том первый

788 год

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвёртая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Сноски