Ирина Котова

Королевская кровь. Книга вторая

Глава 1

Алтарный камень напоминал деформированный доисторический дорожный указатель — треугольное основание и длинная узкая каменная «доска» на нем, немного наклоненная к зрителю, будто пюпитр для нот. Не хватало только обозначений населенных пунктов на обеих сторонах «доски». Вместо этого он весь был покрыт какими-то рисунками, не отличающимися особым изяществом — так мог бы нарисовать ветер, деревья и горы малыш, посещающий детский сад.

Василина поежилась — теплая накидка не спасала от пронизывающего морозного ветра. Пусть Милокардеры находились на юге страны, но скальная площадка, куда их перенес Алмаз Григорьевич, возносилась высоко над землей, и с этой высоты были хорошо видны уже почти полностью убранные бесконечные пшеничные поля, светящиеся ржаным и ржавым в свете садящегося солнца, и даже далекое светлое море. У подножия гор поля переходили в виноградники, где как раз шел сбор урожая, и люди отсюда казались крошечными, почти игрушечными.

У края платформы грудой лежали сложенные рабочими камни, инструменты — высланный еще днем разведотряд доложил, что одна из высоких стен «столба», делавшего его ранее похожим на стул с кривой спинкой, частично рухнула, похоронив под собой и артефакт, и засыпав камнями площадку, и с тех пор здесь трудилась бригада рабочих, разбивая камни и оттаскивая их к краю площадки. Они перенеслись, как только удалось освободить сам алтарный камень и пространство вокруг него.

Маги осматривали камень, точнее осматривали Алмаз и Александр Свидерский, сверяясь с какими-то свитками, но не подходя близко, Максимилиан Тротт что-то записывал или, похоже, зарисовывал знаки, Виктория о чем-то спорила с бароном фон Сьдентентом. Министр Минкен торжественно и нетерпеливо вышагивал туда-сюда по площадке, и от этого мельтешения Василину начало укачивать. Председатели политических партий, стоявшие в длинных пальто неподалеку, выжидающе поглядывали на магов, на королеву и на министра, а охрана, растянувшаяся по периметру площадки, поглядывала на всех. Игра в гляделки затягивалась.

— Замерзла? — на плечи опустился тяжелый теплый плащ, и она благодарно улыбнулась. Мариан. Он отказался ложиться в лазарет, позволив только обработать раны, избит, стоит с плашкой на носу, с обработанными рассечениями, наверняка ему больно, но заботится он о ней. Прижаться бы сейчас к нему, пожаловаться на боль в ногах, на усталость от слишком богатого на события дня, на то, как скучает по мальчишкам и малышке — удалось только дважды покормить ее — после коронации и за пару часов перед отправкой в горы, и грудь уже ощутимо болела, переполненная молоком, и бюстгальтер начинал промокать и холодить кожу. Погреться бы о мужа, полежать- подремать с ним в их спальне, попросить размять ноющие ступни и лодыжки. Да и просто бы поцеловать, подержаться за него, заряжаясь его силой и надежностью.

Но нельзя. Не из-за правил и норм, а потому, что демонстрировать их отношения на людях — все равно, что снимать кино в их спальне. Это только их и только для них, и никого допускать туда она не намерена.

— Ваше Величество, все готово, — это ректор Магуниверситета Александр Свидерский, выглядит старик стариком, а голос иногда прорезается мощный, молодой, как сейчас.

Она подошла вплотную к камню, взяла протянутый нож.

— Сколько нужно крови?

— Вашему деду хватало нескольких капель, но сейчас, после долгого перерыва, думаю, нужно побольше, — проговорил Алмаз Григорьевич из-за ее спины, и она, не задумываясь, чтобы не было страшно, резанула себя по ладони, чувствуя, как дернулся сзади Мариан. Приложила ладошку к холодному шершавому камню. Кровь струйками потекла по рисункам, капая с наклоненной «доски» на землю.

Ничего не происходило.

«Работай же», — попросила она камень.

Артефакт молчал, молчали и окружающие, текла кровь, сильно болело и щипало в области пореза.

«Работай, пожалуйста».

Молчание и тишина.

«Работай!» — она в раздражении хлопнула по камню рукой, и брызги крови разлетелись по его поверхности, покрыв его красным пестрым рисунком. Артефакт загудел, будто нехотя, набирая обороты, как заводимый огромный механизм, и рука ее провалилась в камень, словно в холодную вязкую глину, застряла там.

По площадке, разделяя ее на две части, в обе стороны от камня, шипя, пробежала черная, будто выжженная, толстая, в три человеческих шага, полоса, добралась до краев скального столба и понеслась вниз. Артефакт заледенел, больно сжал погруженную в него ладонь королевы, словно пиявка, высасывая из нее тепло и кровь, и она сжала зубы, стараясь не кричать и не волновать мужа.

— Что происходит? — угрожающе произнес он сзади.

— Такого никогда не было, — растерянно пробормотал Алмаз в ответ, — когда я был придворным магом, хватало нескольких капель. А я четыре раза присутствовал при обряде.

Холодный камень пульсировал, вытягивая кровь, и Василина почувствовала, как снова становится холодно и немеют ноги.

— Смотрите! — крикнул фон Съедентент от края площадки, и она повернула голову. Поверхность соседних гор с обеих сторон разделяла черная полоса, едва видимая в лесной зоне и отлично — на снежном покрове, и теряющаяся где-то за склонами.

— Василина, — муж шагнул ближе, сжал ее плечи, — все в порядке?

— Д-да, — трясясь от холода, проговорила она, и он напрягся, взял ее за руку.

— Ты вся ледяная, малышка. Надо заканчивать. Попробуем завтра.

Губы ее онемели, а застрявшую в камне руку она уже не чувствовала, тело кололо иголочками, будто сведенное судорогами. Голова кружилась, и ей стало казаться, что она слышит довольное чавканье, будто камень решил выпить всю ее кровь и закусить ее жизнью.

— Н-не могу достать ладонь, — прошептала она, едва шевеля губами и Байдек увидел, что губы у нее совершенно синие. — Он не пускает.

— Линия должна замкнуться на севере, — обеспокоенно сказал Старов, шелестя свитками. — Пока не замкнется, Стена не восстановится.

— Плевать я хотел на Стену, — проревел ее медведь, она сумела повернуть немного голову и увидела, как он хватает огромный молот, которым расчищали завалы перед тем, как они пришли сюда. Камень теплел, пульсировал слабее, но продолжал удерживать ее ладонь, на его поверхности волнистые линии и кружочки перестраивались в какой-то новый рисунок, но она никак не могла понять, что же там изображено, потому что перед глазами прыгали красные и черные пятна, и она чувствовала, что сейчас свалится.

— Не делайте этого! — крикнул Старов. — Это единственный шанс спасти Рудлог!

— Ценой жизни моей жены? — рыкнул Мариан, перехватывая молот и направляясь к ней. Сановники, столпившиеся у артефакта, расступились перед ним, и он замахнулся, вмазал по обрызганной кровью плите, целясь подальше от ее ладони. В глазах темнело, а она смотрела на его руки со сбитыми до крови костяшками пальцев, обхватывающими толстую рукоять молота. Камень застонал, завибрировал, в руки Мариана ударило отдачей, выворачивая суставы до боли, но он снова замахнулся, снова ударил. Камень задрожал и словно нехотя, с чавканьем, выпустил ее ладонь, и Василина, лишившись опоры, начала терять сознание.

Она уже не видела, как гудящий камень вспыхнул золотом, и по черной полосе вверх поднялась полупрозрачная блестящая стенка, выгнутая полукругом, как чаша стадиона. Стена замкнулась. Маги перенесли королеву, которую крепко держал на руках муж в лазарет, где диагностировали серьезную кровопотерю и положили на переливание плазмы. А барон Байдек, убедившись, что супруге больше ничего не угрожает, отправился к живо обсуждающим произошедшее магам и спокойным голосом пообещал, что если его жена еще раз будет подвергнута такой опасности, в лазарете она будет лежать не одна.

Он и без объяснений и извинений пятерки понимал, что предугадать случившееся было невозможно, и что не виноваты ни маги, отнесшиеся к этому как к уникальному эксперименту, ни сановники, ни граждане страны. Понимал, что ведет себя совсем не хладнокровно и неподобающе. Но за сегодняшний, первый день ее правления, уже второй раз пришлось биться за жену. И, судя по всему, этот раз был не последний.

Ангелина

— Если ты сейчас же не спустишься, — прокричала она сквозь порывы холодного и влажного воздуха, — я начну искать туалет прямо на твоей спине!!!

Дракон словно не обратил внимания на ее слова, да и она не была уверена, что он ее слышал или понимал. Дышал он тяжело, крылья ходили вверх-вниз уже гораздо медленнее, но он упорно нес ее на юг, и под ними начинались предгорья Милокардер. Летели они уже часов шесть, и терпеть, даже на фамильном упрямстве, уже было невозможно.

Принцесса замерзла, хоть и распласталась на горячем драконьем теле, стараясь вжаться в него, и все тело затекло. Просить ящера об остановке было глупо и неловко, но в такие моменты о какой гордости может идти речь?

Она уже передумала все, что могла, о своем похищении, и никак не могла сообразить, откуда в столице, да и вообще в мире, взялись давно ставшие легендой ящеры. Волшебные сказки рассказывали разное, похищенные девицы там тоже фигурировали, равно как и спасающие их из пещер рыцари, пронзающие крылатых злодеев копьями и увозящие благодарных невест и немалые сокровища, накопленные ящерами, на гривастых богатырских конях. Но самой стать героиней сказки оказалось совсем не весело и ни капельку не волшебно. И Кембритч в доспехах и с копьем как-то не представлялся. Хоть он и пытался ее защитить, но, похоже, пули драконью шкуру не взяли. А жаль.

И зачем она им нужна? В сказках как-то упускалась мотивация драконов, предполагалось, что каждый дракон спит и видит, как он похищает девушек. Сожрать? Так в Иоаннесбурге много девиц, помоложе и посвежее, зачем им именно ее мясо? Получить выкуп? Так, вроде, в сказках говорят, что у ящеров у самих столько золота, что удивительно, зачем им кого-то похищать — по идее девицы должны сами табунами приходить к пещере, жаждя осчастливить дракона своим присутствием. Может, ее «заказали» не желающие восстановления монархии? Так и здесь они просчитались — корона выбрала Васюшу, и ящер это должен был видеть и тогда похищать уже ее сестру. Кстати, вот Мариан в доспехах смотрелся бы вполне органично.

Отчаявшись понять логику, которой, возможно, и не было вовсе, она ждала своей участи, вертела головой, разглядывая своего похитителя и летящих за ним его собратьев, пока не замерзла и не легла на него. Дракон был красивым, и не чисто белым, а каким-то сливочным, с переливами и серыми пятнышками. Никакой чешуи, только плотная горячая кожа, упругая, как обивка дивана. Вытянутая морда с клыками и огромными немигающими глазами. Неожиданно трогательные белые уши, прижимающиеся от ветра к голове, как у коня, если только коника увеличить раз в сто и заменить гриву начинающимися на затылке и спускающимися по длинной шее острыми красными шипами, загнутыми назад, огромными и длинными в начале, и короткими и мягкими у самых крыльев. Крылья, все состоящие из жил, тонких мышц и длинных перьев цвета топленого молока. Она всегда думала, что крылья сказочных драконов похожи на крылья летучих мышей — с кожаными перепонками, да и иллюстрировали их так, но на самом деле они больше напоминали крылья ласточки. Но оперение начиналось не у самой спины, а ближе к сгибу крыла, переходя из длинного струящегося пушка в длинные, огромные перья, размером больше ее роста.

«Вот Алинке было бы счастье понаблюдать, поисследовать и потрогать», — подумала она.

Мощная спина огромного ящера переходила в длинный хвост, вполне по сказочным канонам. Под брюхом были поджаты четыре лапы-колонны с устрашающими когтями. А само брюхо было чуть розоватым, как у собаки. Но это она разглядела уже не у своего дракона, а у его сопровождающих.

Она не сразу поняла, что они начали снижаться, и дракон, несший ее, что-то сурово клекотал, как рассерженный голубь. Приземлились на отлогом склоне горы, относительно мягко, хоть зубы и лязгнули от удара.

Дракон изогнул шею, взял ее за юбку (очень трудно сохранять достоинство в такой ситуации, не визжать и не барахтаться, как поросенок, которого держат за лапу), и аккуратно опустил на полянку перед собой. Двое других продолжали кружить в небе, спускаясь и приземляясь где-то неподалеку.

— Спасибо, — сказала она как можно вежливее, глядя в застывшие желтые глаза, подобрала юбки и побрела к кустам. Дракон сделал пару шагов и снова оказался рядом с ней.

— Будь добр дать мне пару минут уединения, — твердо произнесла она, сурово глядя на него. Если уж он понял просьбу, должен понять и это. А раз жрать ее пока не собираются, то можно размять ноги, и затекшее тело. И даже, возможно…

…она, зажав мешающие юбки одной рукой и кляня свадебную моду, неслась вниз по склону, перепрыгивая через камни и топча заросли горной черники, а за ней ревел оскорбленный дракон, тяжело шагая следом. Благо, бегать он не мог, а, может, боялся сломать ноги на уклоне, а принцесса летела вниз, тщась найти какую-нибудь расщелину, куда можно было бы спрятаться и откуда ее не получилось бы выколупать.

Ани пробежала метров триста, когда проклятое платье зацепилось-таки за торчащую корягу, и она остановилась, дергая его изо всех сил. Но королевские модистки шили на совесть и ткань использовали качественнейшую.

Дракон приблизился, остановился совсем рядом, склонив голову и наблюдая за ней. Платье наконец-то удалось освободить, и принцесса встала, выпрямила спину.

— Признаю, попытка была непродуманная, — проговорила она, переводя дыхание. — Но, согласись, будь ты на моем месте, ты бы тоже воспользовался возможностью.

Белый ящер, раздраженно раздувая ноздри, склонился в очевидной попытке снова схватить ее за юбку и закинуть на спину, и она отскочила назад, выставив перед собой руки.

— Ну уж нет. Хватит, уважаемый, таскать меня, как куклу. Должен быть другой способ на тебя забраться, менее унизительный. И очень надеюсь, что там, куда ты меня несешь, меня хотя бы покормят.

Дракон снова потянулся к ней, и она снова отскочила в сторону.

— Пожалуйста, не нужно. Мне неприятно.

Она говорила с ним, как говорила бы с большой собакой, пытаясь ту убедить себя не кусать. Раз уж он сразу не начал ее жрать и не прибил, значит, можно как-то договориться.

Ее похититель вздохнул тяжко, повернулся боком, опустился на живот, подогнув лапы, выставил крыло как трап листолета, и она, стараясь не скользить на гладких перьях, величественно поднялась к нему на холку, села, аккуратно расправив юбки. Хорошо, что хоть успела сходить, куда хотела, до своего побега, а то теперь он точно с нее глаз не спустит.

Дракон разбежался вниз по склону и взмыл в небо, а за ним с клекотом вознеслись его спутники.

«Вот это порода. Она тебе два слова сказала, и ты уже перед ней на брюхо упал. Настоящая Рудлог», — глумился над Владыкой ничего, похоже, не боящийся Четери, расслабленно парящий в поднимающихся в горы потоках теплого воздуха с Песков.

Энтери молчал, опасаясь злить брата. А Нории, несущий на спине драгоценный груз, со всей очевидностью понял, что задача по приручению принцессы будет ой какой нелегкой.

Ангелина проснулась оттого, что заскользила вниз и вбок по перекатывающейся мышцами спине, завизжала, падая в сумерки, к темнеющей внизу земле. Полетела головой вниз, вращаясь вокруг своей оси и не переставая кричать. И только всхлипнула, мотнувшись, когда огромная драконья пасть перехватила ее за бьющее по ногами многострадальное платье, заскрипевшее, но выдержавшее, и снова закинула на спину.

«Ей бы отдохнуть, брат»

«Осталось несколько часов, нужно долететь до Города. А то снова попробует сбежать».

— Господин дракон, — услышал Нории сзади чересчур спокойный, замораживающий голос, — мне снова нужно на землю. И хочу пить.

Она говорила тихо и хрипло, будто сорвала голос, и старательно выговаривала слова, будто останавливая истерику, но его чуткие уши все слышали — и скрываемые эмоции тоже. Садиться не хотелось, нужно было улететь как можно дальше от границы с Рудлогом, под защиту Песков, но слабые женщины — не мужчины, потерпеть не могут. Хотя конкретно эта почти неотличима по силе духа от воина, не жалуется, не требует ничего, не плачет, а нынешняя слабость вполне объяснима недавним падением.

Она больше ни о чем не просила, просто сидела, вцепившись в него, и минут через сорок он увидел наконец-то первый темнеющий пятном на светлом от луны песке оазис, чуть наклонился, уходя на круг, чтобы сесть у воды. За ним шумно хлопали крыльями его спутники.

Принцесса, не дожидаясь, пока он подставит крыло, съехала вниз по его боку, неловко приземлившись и едва сохранив равновесие на влажной почве, бросила на него ледяной взгляд и с прямой спиной удалилась в заросли папоротников.

«Сейчас опять ведь попробует сбежать, Нори. Куда отпускаешь?»

«Чет, не учи меня, как обращаться со своей женщиной»

«Она пока еще не твоя»

«Ничего. Скоро будет»

Драконы жадно пили из небольшого, мелкого озерца, прислушиваясь к звукам в папоротниках и готовясь снова броситься в погоню. Однако Ангелина, повозившись в зарослях, спокойно вышла обратно, придерживая юбки, прошагала босыми ногами меж двух ящеров к озеру, наклонилась, ополоснула руки, лицо, отошла немного от места умывания и стала пить горстями, не обращая на следящих за ней драконов внимания.

«Не побежала, — в голосе Четери слышалось разочарование. — А я уж настроился на веселье».

«Куда ей бежать в темноте? Значит, смирилась и голова есть на плечах. Да и не стоит многого ждать от женщин».

«Она в первую очередь по крови Рудлог, Владыка, не надо ее недооценивать. У них вместо головы упрямство».

«Кровь могла и разбавиться за столько-то лет».

«Дай-то Боги, тебе же будет легче».

Принцесса напилась и терпеливо стояла рядом с драконом, и смирения в ее фигуре не было ни капельки. Он повернул голову, встретившись с ней взглядом, и тут она подалась вперед и ласково сказала:

— А теперь ты посадишь меня на спину и быстро отнесешь обратно.

Его сознание, пропустив неожиданный ментальный удар, ухнуло куда-то в хаотичный водоворот, он протянул крыло, по которому она быстро взобралась, коротко разбежался, взмыл в небо.

«Куда! Нори, Город в другой стороне!»

«Она его заворожила, Чет»

«Отчаянная девка! Нории! Щиты!!»

Он слышал братьев, но ничего не мог сделать, пробираясь к контролю над собой из глубин бьющегося тяжелыми покорными волнами сознания.

— Хорошая ящерка, — довольно проговорила его наездница и даже одобрительно похлопала его по холке, как послушную лошадку. Он заревел, тряся головой, но несся в темноте на север, обратно к Рудлогу, свирепея где-то внутри оттого, как легко подставился и забыл про особенности родовой магии своей невесты.

Перед ним вдруг резко и опасно скользнул вниз Энтери, почти коснувшись его крылом, и он, чтобы не врезаться и не переломать себе все, взмыл вверх, раздраженно клекоча и чувствуя, как вцепилась в его гребень ахнувшая принцесса. Но ударивший по жилам адреналин внезапно очистил голову, за те несколько мгновений, пока организм работал бессознательно, на чистых инстинктах.

«Пришел в себя?»

«Спасибо, брат»

«Вот тебе и разбавленная кровь, Нории»

«Не серди меня, Четери!!!»

Ангелина поняла, что и эта попытка провалилась, когда дракон, что-то рявкнув недоброе, и со всей очевидностью понятно было, что это недоброе предназначалось ей, зашел под тускло светящим полумесяцем на широкий круг и развернулся обратно. Ну и ладно. Справимся. Главное снова очутиться на твердой земле, а там что-нибудь придумаем. И, в конце концов, когда же, наконец, эти полетушки закончатся? Спать хочется неимоверно, пусть хоть в пещере, хоть в норе земляной, а вот на спине обманутого ящера надо постараться больше не дремать. А то ведь может и не поймать снова…после ее выступления.

Полет продолжался еще часа четыре, и она держалась на чистом упрямстве, поглядывая вниз и пытаясь понять, где же пролегает их путь. Луна освещала длинные гладкие волны, и она даже сначала подумала, что они летят над океаном, но волны не двигались, влагой и солью не пахло, наоборот, тянуло теплом, и она наконец-то сообразила, что это барханы, а двигаются они над пустыней. Когда-то давно она была с матерью с визитом в Эмиратах, и на одной из увеселительных прогулок слуги эмира Тайтана возили их к бедуинам в пустыню показать древние постройки и похвастать нефтяными вышками, качающими черное золото из чрева иссушенной земли. Тогда жалящее солнце и дышащий зноем безжизненный песок просто вымотали ее до полуобморочного состояния. Она, помнится, еще долго недоумевала, как в таких условиях могут жить и выживать люди, и до слез было жалко тонких чернявых, голодных детишек, державшихся поодаль и жадно рассматривающих их машины с огромными колесами и их нескромный завтрак, привезенный с собой, который накрыли тут же, в бедуинской деревне.

В Эмиратах общение с низшими слоями считалось недостойным и грязным, и ей, как и матери, приходилось вежливо есть, хотя кусок в горло не лез, улыбаться, и отворачиваться от голодных взглядов столпившихся у охраны жителей. Слуги держали над ними огромные зонты, обмахивали опахалами, брызгали в воздух у стола водой с ароматом роз, чтобы перебить вонь от, наверное, никогда не мывшихся людей. А вот Василина, наплевав на запреты и приличия, натаскала со стола вкусного и пошла угощать детей. Ей было простительно, она не была наследницей. Поэтому эмир снисходительно прошелся по чересчур доброму сердцу второй принцессы и похвалил понимание своей исключительности у старшей.

Да, понимания своей роли у нее всегда было достаточно. Она и не представляла себя вне ее, пока не случился переворот и не пришлось осваивать другую роль. И с ней, как она смела надеяться, она тоже справилась превосходно.

А теперь-то что? Придется примерять на себя роль укротительницы драконов?

Драконы махали крыльями все медленнее, и они скользили сквозь теплый воздух, легко овевающий ее лицо. Ангелина снова глянула вперед и вниз, через шею своего похитителя, и застыла, залюбовавшись открывшимся видом. Впереди, посреди пустыни, расположился белеющий в свете месяца город. Он был словно призрак — белый и темно-синий, со светящимися глазами-окошками и фонарями, с глубокими тенями и провалами между постройками. Невысокий, дома в два-три этажа, но большой, широкий, улицы, расположенные кругами, кривые переулочки и тупики. Отчетливо видимые, когда они пролетали над ними, сады и фонтаны, освещенные огнями. Люди на улицах, несмотря на позднюю ночь, запахи жареного мяса, специй и каких-то сладких цветов, шум пронесшегося под ними базара, шпили цветных храмов. Совершенно живой восточный город. И встающая посредине его громада дворца, похожего на цветок с его резным белоснежным куполом, с возносящимися четырьмя башнями, с внутренним двором, охваченным зданием, как крепкими руками. И огромный сад за дворцом.

Она так хотела посмотреть на это чудо поближе, что даже не удивилась, когда драконы пошли на снижение, один за другим мягко опускаясь во внутренний двор дворца, у бьющего веселыми струями фонтана. Ее дракон сел последним, но не стал подставлять крыло — повернулся, сверкнув желтыми глазами, щелкнул пастью, схватив ее за юбку и опустив на цветную плитку, которой была выстлана земля вокруг фонтана.

«Обиделся, наверное», — подумала она, поднимаясь и отряхивая платье.

К ним бежали какие-то люди, остановились, многократно кланяясь, явно приветствуя драконов.

«Ну вот тебе и пещера, — Ангелина оглянулась. — Осталось понять, кто хозяин».

Долго гадать не пришлось, потому что пернатые ящеры начали один за другим вспыхивать и оборачиваться. И будь ситуация другой, она бы хлопала в ладоши и прыгала от восторга. Наверное. Если бы никто не видел.

Но сейчас она с застывшим на лице равнодушием смотрела, как загорается прозрачным золотом, видимым, наверное, только ночью, драконий контур, как сжимается почти до ее размеров и остывает, и на месте огромного зверя остается очень высокий обнаженный мужчина с красными волосами.

Почему-то на других она не смотрела, только на того, кто похитил ее. Он не спешил одеваться, хотя подбежавшие слуги протягивали ему какую-то одежду. Он, прикрыв глаза, уже жадно пил что-то из широкой кружки, шумно глотая и вздыхая, будто смертельно проголодался и ему подали не питье, а еду. А принцесса могла его рассмотреть.

Выше ее минимум на две головы, с длинными, ниже лопаток, красными волосами, бледный, с переливающейся перламутром кожей, на которой будто пробегали светящиеся змейки и зигзаги. На теле волос не было, и само тело, несмотря на мощь — он мог бы ее с ее немаленькой попой усадить себе на одно плечо, было очень изящным, с длинными ступнями и ладонями. Никаких бугрящихся мышц, но есть и рельеф и сила. И на нем, на теле этом, постепенно холодным светом начинал светиться какой-то сложный орнамент, как будто нарисованный люминесцентными красками

Он допил, опустил чашу и глянул на нее горящими багровым глазами.

— Кровь горчит, — пророкотал он сурово склонившемуся перед ним слуге, — в следующий раз не смейте брать старого барана.

— Простите, Владыка, — пролепетал тот испуганно.

Боги, так это он кровь пил? Страшно, неприятно и мерзко.

Но вслух она, глядя в нечеловеческие глаза, спокойно произнесла:

— Не хочу прерывать вашу трапезу, раз уж у вас принято сначала есть самим, а потом уже кормить гостей. Но, признаюсь, я без сожаления поменяю созерцание ваших тел на хороший ужин и удобную постель.

Развернулась и пошла к замеченному входу, хотя вполне могло быть, что там была прачечная или кухня.

Сзади раздался смешок одного из драконов, а перламутровый Владыка рявкнул:

— Проводите вашу госпожу в покои!

Ангелина не оглядывалась, ждала, пока к ней подойдут.

Слуги, одетые в просторные белые одежды, почтительно провели ее по коридорам дворца. Рассматривать интерьеры не было сил, хотя взгляд выхватывал и изящную архитектуру — арки, витые колонны, ступенчатые потолки с мягко светящимися светильниками, высокие узкие окна, из которых пахло южной ночью. Они дошли до очередной арки, завешенной полупрозрачными колышущимися покрывалами. Там ее ждали служанки, две молоденькие, с покрытыми головами, и две в возрасте, похожие, как сестры, с заплетенными длинными косами, в цветных длинных платьях и повязках на головах.

— Это женская половина, мужчины туда не ходят, кроме Господина, — прошелестел старший слуга, такой величественный сухой старик, что Ангелина мысленно окрестила его дворецким.

Она кивнула, принимая к сведению. Хотелось расспросить обо всем поподробнее, но сил не было вообще.

— Позвольте сопроводить вас, сафаиита, — поклонилась старшая из женщин, приподнимая занавески.

На женской стороне сильно пахло благовониями, и Ангелина поморщилась — она не переносила резкие запахи. Они долго шли по длинному коридору, от которого отходили какие-то ответвления.

— А что там? — она все-таки не сдержала любопытства.

— Там живут женщины Владыки, госпожа, — как о само собой разумеющемся ответила старшая женщина. Остальные молча шли позади, не вмешиваясь в беседу.

Прекрасно. Гаремов в современном мире она не помнила ни у кого из правителей.

— И много женщин?

— Почти пять десятков. Господин никого не обделяет любовью.

— Это утешает, — пробормотала Ани, справедливо рассудив, что, раз женщины у перламутрового Владыки в избытке, она ему нужна в каком-нибудь другом качестве. Только вот в каком?

Они прошли из коридора в просторный круглый холл, стены которого были украшены блестящими мозаиками, а полы — застелены пушистыми коврами. В центре бил уже привычный фонтан, в воде чаши которого она увидела плещущихся рыбок. В холл выходило несколько дверей, формой напоминающих разрезанные луковицы, и у одной из них женщина остановилась. Остальные замерли поодаль.

— Это все, — она обвела ладонью помещение, — ваши покои, госпожа. Здесь раньше жила матушка Владыки.

— А где она сейчас? — не хотелось ущемлять неизвестную ей драконью родительницу или ставить их обеих в неудобное положение.

Сопровождающая ее промолчала, открывая дверь, и Ангелина не стала повторять вопрос, зашла в помещение.

Это была огромная спальня. Белый мрамор и золото, очень много золота. Восьмиугольная, с цветными легкими занавесками на окнах, с живыми цветами, с красными и зелеными коврами на полах. Очень низкая кровать, на две ладони поднимающаяся над полом, с резными ножками из темно-красного дерева, плетеные диванчики с пухлыми расшитыми золотыми орнаментами подушками, изящные столики с фруктами и напитками, несколько вделанных в стены зеркал, матовый золотой потолок со светильниками по периметру. Не комната, а рай для наложницы.

— Как мне к вам обращаться? — спросила принцесса у замолчавших, ждущих, пока она осмотрит помещение, служанок.

— Я — Суреза, но обращение по имени слишком большая честь, госпожа. Называйте нас малиты, прислужницы.

— А вас? — обратилась она к остальным. Те испуганно промолчали. Ответила опять старшая.

— Если госпоже угодно, то это моя сестра, Мариза. А это мои дочери, Майя и Латифа.

— Благодарю, — отозвалась Ани, переступая с холодного мрамора на теплый ковер. — Мое имя Ангелина. Вы поможете мне раздеться?

— Мы здесь для того, чтобы служить, вам, сафаиита. Мы так долго этого ждали, — пробормотала робко вторая сестра, а старшая коротко взглянула на нее и та осеклась.

— Мариза слишком болтлива, простите ее, госпожа. Купальня полна воды, если вы пожелаете искупаться.

— Пожелаю, — Ангелине было и странно, и непривычно это раболепие и робость прислуги. Младшие вообще боялись глаза поднять и только иногда, пока старшие помогали ей снять наконец-то тяжеленное многострадальное платье, с каким-то нездоровым возбуждением и благоговением поглядывали на нее, будто она была духом их прабабушки.

На самом деле, не хотелось ни купаться, ни даже есть. До ломоты в висках и скулах — от попыток сдержать зевки, хотелось спать. Но ложиться грязным телом на чистое белье…нет уж. И она с радостью проследовала в купальню через холл, в одну из выходящих изящных луковичных дверей.

Помещение не меньше, чем спальня, тот же мрамор и золото, пар в воздухе, несколько бассейнов — помельче и поглубже, множество каких-то горшочков, склянок с маслами, щеток, брусков цветного мыла, разноцветные стекла в окнах, длинные ложи, кресла для отдыха, звук непрерывно льющейся воды — это бесконечно наполнялись холодной и горячей водой бассейны. Она сняла сорочку, белье, и с наслаждением отдалась в умелые руки служанок, вымывших в одном из мелких бассейнов ей голову и тело, ополоснувших терпко пахнущей хвоей водой. И пусть было неприятно допускать чужие руки к телу, сейчас было не до капризов. Принцесса представила себе, что находится в своей дворцовой спа-зоне, и отвлеклась от переживаний, как умела это делать всегда.

Волосы закутали в теплое полотенце, ее вытерли, надели длинную белую рубаху до пяток, восточного покроя, преподнесли тапочки, похожие на вышитые балетные чешки и, наконец-то, проводили обратно в спальню. После ванны она даже посвежела немного и захотела есть. Кровать была уже разобрана, а на столике рядом с ней, помимо фруктов и кувшинов с напитками, появились и горячие блюда. И еще кое-что.

— Это что такое? — вопрос был глупый, потому что «этим» были несколько массивных золотых браслетов с огромными драгоценными камнями. Такого размера камней и у них в короне-то не было. Плетеное золотое же ожерелье, словно кольчуга на шею до груди, такое тяжелое, что мышцы на руке напряглись, когда она потянула его на себя. Кольца, серьги, ножные браслеты, цепочки на талию, украшения для волос — и все просто кричащее о невероятной стоимости. Все это богатство небрежно лежало между блюдами, как могли бы лежать цветы или украшающие стол салфетки.

— Это дары Господина вам, сафаиита, — в голосе старшей служанки все-таки проскользнуло некое недоумение от ее вопроса.

— Щедрый господин, — с непонятным выражением произнесла Ангелина, рассматривая кольцо с переливающимся изумрудом размером с монету. Красиво, что говорить.

— Очень щедрый, — с благоговением ответила Суреза, — он со всеми своими женщинами так щедр.

— За еду и прием ему передайте спасибо, — принцесса брала украшения горстями и бросала их на кровать. — А драгоценности у нас принимать от чужих мужчин не принято. Заберите и унесите обратно.

— Господин рассердится, — робко произнесла Мариза, а ее старшая сестра неодобрительно смотрела, как гостья очищает стол от золота.

— Не унесете — выброшу в окно, — отрезала Ани, с удовольствием откусывая кусок теплой лепешки. — И благодарю вас за помощь, дальше я справлюсь сама.

Служанки намек поняли, поклонились и удалились, но к драгоценностям так и не притронулись. Пришлось со вздохом исполнять обещание и выбрасывать. Заодно оценила вид — окна выходили в сад, замеченный еще во время полета, в котором светили редкие фонарики. Людей вокруг видно не было. Дворец спал.

Принцесса сунула в рот еще кусочек лепешки, налила в высокий фарфоровый стакан лимонада, запила. С сожалением глянула на расправленную постель, подошла к окну, перекинула ногу через подоконник и спрыгнула вниз, благо, было совсем не высоко. Прохрустела ногами по выброшенным драгоценностям, отошла, но быстро вернулась, подняла что-то, зажала в руке.

Через пару минут она уже быстро шла в темноте по парку, стараясь сориентироваться и при этом избегать освещенных мест. Шла долго, минут сорок, пока не уткнулась в высокую, сложенную из белого камня ограду, и еще минут десять брела вдоль нее, слушая трели неспящих птиц и вдыхая тяжелый аромат ночных цветов. Узкий месяц давал, тем не менее, достаточно света, и она издалека увидела калиточку, побежала к ней.

«Видимо, воров здесь не боятся, — подумала Ани, открывая изнутри хлипкую щеколду и распахивая калитку с душераздирающим скрипом. — Хотя кто в своем уме полезет воровать у драконов?»

Теперь она двигалась по булыжным мостовым, стараясь уйти по улицам как можно дальше от дворца. Не было ни патрулей, ни стражников, редкие встречающиеся люди не стремились пристать или выяснить, куда это направляется одинокая женщина в белой рубахе. Даже странно, такая безмятежность и отсутствие подозрительности.

Очень долго шла по городу, опять замерзла и вовсю зевала, но останавливаться не собиралась. Ани обратила внимание, что не были ни припаркованных, ни проезжающих машин, иногда катились мимо телеги, запряженные осликами, и все.

«Если получится выйти из города, — думала она, — можно будет попроситься к кому-нибудь на ночлег, или посмотреть гостиницу. Расплачусь прихваченным золотом, а дальше буду действовать по ситуации. Главное — затеряться, в таком городе это не сложно, а дальше уже искать тех, кто поможет добраться обратно до Рудлога».

Она шла уже более двух часов, когда дома стали встречаться реже, между ними стали попадаться пустыри, а под ногами начал иногда поскрипывать песок. Ноги в тонких чешках нещадно болели от камней мостовой, и тело умоляло наконец-то поспать. Поэтому она направилась в первый попавшийся дом с надписью «Сарай», и там, у невозмутимого усатого хозяина сняла комнату, расплатившись золотым кольцом. Ей честно отсчитали сдачу, сложив ее в мешочек, оказавшийся ну очень увесистым. И беглянка, поднявшись наверх, наконец-то уснула крепким сном смертельно уставшего человека, несмотря ни на грубые простыни, ни на душный воздух в комнате.

Она не могла видеть, как через час после ее появления у гостиницы приземлялся белый дракон, как кланяющийся и прижимающий руку к сердцу хозяин возвращал драгоценное кольцо, получив за него полную стоимость и еще сверх того. Как провожал он обнаженного огромного мужчину в ее комнату. Не чувствовала она и то, как ее взяли на руки и понесли, и долго несли обратно, опасаясь оборачиваться, чтобы не будить. Ангелина спала, и ей снилось ласковое, укачивающее море, и запах соли и солнца.

На следующий день она проснулась поздним утром на низкой кровати в мраморной золотой спальне и невозмутимо встретила взгляд сидящего в кресле Владыки Города. Его глаза были совершенно обычные, зеленые, и он, слава Богам, был одет.

— Теперь с тобой будет ночевать служанка, а в саду будет стоять стража, — сказал он очень спокойно своим рокочущим голосом. — Люди в Городе оповещены, что за укрывательство и помощь тебе будут наказаны.

Она не удержалась-таки и насмешливо изогнула уголки губ. Что ж, задача усложняется.

Ее похититель внимательно глянул на нее, поднялся и вышел, чтобы не смущать гостью в ее спальне. А она осталась недоумевать — что же все-таки ему от нее было нужно? И как, во имя святых отшельников, он ее нашел?

Через минуту после его ухода в спальню вошли служанки, замерли у входа, попросили позволения помочь госпоже.

— Что значит «сафаиита»? — спросила она у молчаливой Сурезы, провожающей ее до купальни, пока остальные быстро приводили в порядок спальню, протирали полы и столики, меняли вазы с фруктами и кувшины с напитками.

— Та, которая имеет право повелевать, госпожа, — почтительно ответила служанка, открывая перед ней дверь.

— А «малита»?

— Та, кто имеет обязанность прислуживать, госпожа.

Ангелина вошла в купальню, скинула рубаху, погрузилась в бассейн с прохладной, словно минеральной водой, пузыриками щипавшую ее кожу. Она долго и с удовольствием плавала, затем выбралась, пошла в чашу с горячей водой, отказавшись от помощи, сама намылилась, ополоснулась. Вязкое мыло было маслянистым, с сильным ароматом роз и лилий.

— Мне нужно другое мыло, Суреза. У этого слишком сильный запах, у меня голова разболится к концу дня.

— Хорошо, госпожа. Я передам мыловарам ваше пожелание.

Ани завернулась в нагретое полотенце, приготовленное служанкой, завертела головой в поисках зубной пасты и щетки. Вчера она не обратила внимания на их наличие, а сейчас проскользнула мысль — а вдруг здесь ими не пользуются? Хотя никакого неприятного запаха она от общающихся с ней не слышала, но мало ли.

— Чем вы чистите зубы?

Суреза выставила перед ней горшочек с массой светло-зеленого цвета и щетки, почти такие же, как у них, только с какой-то растительной щетиной, которая была расположена вокруг рукоятки.

— Спасибо.

«Паста» оказалась приятной и освежающей, с привычными нотками мяты и травяным привкусом. Не все так плохо. Кормят, моют, одевают, за побег даже пальцем не грозят. Осталось выяснить, зачем эти хлопоты. И попасть домой.

В спальне было чисто и свежо, несмотря на жаркий день снаружи. Снова накрытый стол, и снова лежащее на столе золото. Теперь на широком плоском блюде, и исключительно кольца, изящные и массивные, с камнями и без, и сверху, подмигивая большим изумрудом — то самое кольцо, которое она вчера взяла с собой.

— Дары Владыки? — иронично спросила она у служанок, замерших у стен.

— Да, госпожа, — робко ответила одна из младших, Майя, кажется. Она была покрупнее сестры, и кожа чуть посветлее.

— И обратно вы их ему не понесете, конечно?

— Не можем, госпожа, — служанка опустила глаза.

— И себе забрать не можете?

Ответом были испуганные взгляды и качание голов.

— Понятно, — проговорила Ангелина, перехватила тяжеленное, готовое треснуть от драконьей щедрости блюдо, подошла к окну и высыпала содержимое на землю. Вчерашние подарки неаккуратной грудой все еще лежали под окном, и убирать их никто не собирался.

Заодно она заметила и маячивших в некотором отдалении стражников, и работников, что-то делающих в саду.

Служанки смотрели на нее с плохо скрываемой укоризной. Вообще мимика у тех представителей этого народа, которых она уже видела, была очень живой, богатой, скрывать чувства они не умели, и поэтому все было понятно, даже если они переговаривались на своем языке.

Суреза тем временем принесла несколько цветных платьев, видимо, за одной из дверей круглого холла скрывалась гардеробная, мягкую кожаную обувь без каблука, что-то похожее на туфли на небольшой платформе. Каблуки тут, видимо, были неизвестны, к Ангелининому облегчению. Помогла ей одеться — платье было легким, с широкой талией, приятным к телу, темно-зеленым, в ярких цветах; и со своими черными волосами, которые она заплела сама в косу, с пышной грудью и попой, она стала похожа на тидусску, из кочевых их представителей. Лицо, правда, после вчерашнего полета было красным, обветренным и обгоревшим. Но выглядела свеженько, в духе ориентального фольклора. Не хватало только обилия украшений, но без этого обойдемся. Хотя, как она заметила, даже служанки носили серьги и браслеты. Женщины Востока всегда любили золото, это она отметила еще в эмиратах.

Поинтересовалась, сколько времени. Почти полдень, как она и думала. Уселась в кресло, в мягкие подушки, и младшие служанки засуетились, обслуживая госпожу и не давая ей самой положить того, что хочет. Пусть так, раз здесь так принято.

Но не успела она сделать и пары глотков восхитительного, чуть горьковатого цитрусового лимонада с привкусом каких-то сладких ароматных ягод, как дверь открылась, и снова появился красноволосый Владыка, коротко приказавший «Выйдите!». Прислужницы поклонились, метнулись к выходу.

В другой раз она бы возмутилась тому, что мужчина врывается в ее спальню, не спросив разрешения, да и в ее дворцовой жизни это было невозможно, а в ее деревенской посторонних мужчин, готовых ворваться в спальню, не наблюдалось вовсе. Но сейчас она просто наблюдала за тем, как он проходит к столику, располагается в кресле, сбросив на пол подушки. И молчала. Сейчас он все скажет сам, а кричать «что вы делаете!» и «ах, какой наглец!» не в ее привычках.

Мужчина тоже молчал, разглядывая ее, и принцесса сделала еще несколько глотков, поставила фарфоровый стакан, взяла приборы и начала аккуратно есть. Он тоже положил себе немного мяса, овощей, и присоединился к трапезе. Молча долил ей лимонада, когда она допила, передал вазу с фруктами, когда потянулась. Возможно, он пытался играть на нервах или испытывал ее, но молчание ее совершенно не раздражало и не волновало. Только не ее. А вот момент, когда он откроет рот и заговорит — заставлял немного напрягаться. Совсем чуть-чуть. Как и то, что он иногда поглядывал на нее, жмурился, как кот на солнце, и, кажется, удерживался, чтоб не потянуться.

Наконец, поздний завтрак закончился, а молчание продолжалось. Они сидели на креслах, он откинувшись, она прямо, смотрели друг на друга, и никто не хотел сдаваться первым. Это было бы смешно, если бы не напряжение, накапливающееся в воздухе, и не понимание того, что даже легкий смешок, который, казалось бы, мог бы разрядить обстановку, будет тоже признанием поражения в этой битве характеров. В воздухе вдруг запахло грозой и снегом, и Ани сделала над собой усилие, чтобы выровнять эмоциональное состояние.

Дракон принюхался, чуть улыбнулся, и совершенно спокойно, будто не было длительных минут игры в гляделки, спросил:

— Почему ты не принимаешь золото? Ты считаешь эти украшения недостойными тебя?

Говорил он будто чуть с придыханием, голос был низкий, вибрирующий и гулкий, будто звук большого тяжелого барабана, и совершенно точно не похож на обычный человеческий. Да и вообще он сам был немного неземным, непривычным.

Ангелина еще немного помолчала, наслаждаясь тем, как от этой паузы улыбка уходит с лица ее похитителя. Успокоиться удалось удивительно быстро.

— У нас не принято принимать украшения от мужчин, не являющихся родными или близкими. Это оскорбительно. А уж от незнакомых мужчин, про которых даже не знаешь, как их зовут, тем более.

— Мое имя Нории Валлерудиан, ветвь дома Вайлертин, — прогудел он, испытывающе глядя на нее. Будто что-то ждал?

— Ангелина Рудлог, — коротко представилась принцесса, пытаясь вспомнить Вайлертинов и понимая, что где-то она уже имя этого рода слышала. У нее была отличная память, но то ли слышала давно, то ли упустила, как несущественную деталь.

— Я знаю, — усмехнулся дракон. Когда он улыбался или щурился, с него слетала томность и полубожественность, будто он спускался на землю. Снова оглядел ее с ног до головы. Ангелина сидела с прямой спиной, аккуратно сложив руки на коленях, и ждала продолжения.

— Почему ты не принимаешь свою форму? Ты совсем не похожа на Рудлог в этом теле. Я бы никогда не узнал тебя, если бы не характерная аура. Вы же полиморфы, это одно из основных ваших свойств.

Ну не станет же она говорить, что пробовала оборачиваться один раз, после экспериментов младших сестер, и то — в лошадь?

— На мне действие чужого маскирующего заклинания, — осторожно ответила она. — Снять его я не могу.

— С твоей силой? — недоверчиво переспросил он. — Любые завязки должны вспыхивать и сгорать, если ты захочешь.

Она пожала плечами, потянулась снова за лимонадом, и снова он успел первым, наполнил ее стакан, отставил кувшин.

— Почему ты сейчас выглядишь как человек? Вчера ты казался гораздо выше, — что же, поддержим беседу о внешности, раз ни о чем другом дракон поговорить не хочет.

— Мы и есть люди, как и все оборотни. Просто обладаем несколькими обликами, и отличными от вас свойствами, — ответил он, снова посмотрел на нее:

— Ты не хочешь спросить, зачем я принес тебя сюда?

— Разве вы пришли не за тем, чтобы сообщить мне об этом? — парировала она холодно, так и не отпив. Стакан остался в ладонях, и она на мгновение запрезирала себя за эту слабость — занять чем-нибудь руки. Поставила емкость на стол, расцепила пальцы. Главное, что внешне она спокойна.

— За этим, — согласился Владыка-Нории. — Мне нравится, что ты так хладнокровна, значит, есть надежда, что ты спокойно отнесешься к тому, что я сейчас скажу.

— Можете быть в этом уверены, — ответила она, и он снова довольно улыбнулся. Отщипнул с увесистой ветки виноградину, покрутил ее в пальцах.

— Очень много лет назад между моим народом и твоим была война, — наконец, произнес он. — Пятьсот лет назад, если быть точным. Твой предок, Седрик Победоносец, предал мирные договоренности и победил нас хитростью. Когда мы прилетели за миром, он, взяв в союзники тогдашнего блакорийского короля, заключил нас в гору. Весь наш род. Мы прилетели всей стаей, потому что было оговорено, что аристократия с обеих сторон заключает взаимный договор на условно-нейтральной территории. Такими тогда были Милокардеры.

Ангелина прекрасно знала, что летописи воюющих сторон всегда пишут о войне по-разному, и враг всегда хитер, недостоин и мерзок, поэтому и не приняла рассказ за истину в последней инстанции. Тем более она не помнила никакой войны между пра-пра..-дедом и драконами. Предок был воинственным, это она помнила, по его биографии даже несколько сериалов сняли, но ни о каких драконах, горах и прочем речи не шло.

Красноволосый мужчина все крутил виноградину, пока не брызнул сок, и он не отложил ее брезгливо, вытер руки о салфетку.

— Три месяца назад наша темница рухнула, и оставшимся в живых удалось вернуться в Пески. До заключения и анабиоза нас было около четырех тысяч. Вернулось чуть более трехсот. Наш народ на грани вымирания. Наши земли иссушены, наши Города скрыты песком, наши человеческие подданные рассеяны по пустыне и ведут борьбу за существование. Моих сил хватило только на то, чтобы дать воду и жизнь этому Городу.

Он посмотрел на нее, и в его глазах принцесса увидела боль и ярость, и все это было направлено против нее.

— Перед Богами и небом я требую с тебя, как старшего потомка Седрика, возвращения долга. Постой, не сердись, дослушай меня, — он протянул руку, успокаивая. Она сама не заметила, как сжала зубы и взгляд ее заледенел.

— Я не предложу тебе ничего недостойного. Ведь Рудлоги всегда платят по долгам? — спросил мужчина, изучающе глядя на нее.

— Все долги перед Богами мы закрыли смертью моей матери, — отрезала она.

Дракон покачал головой.

— Ее жизнь взяли не мы. Значит, она искупила какой-то другой долг. Мне нужна твоя жизнь.

— В жертву принести хотите? — уточнила Ангелина спокойно.

— В брачную, разве что, — Нории снова оторвал виноградину, снова начал катать ее в пальцах. — Твоя кровь уникальна, и брак с тобой позволит нашему роду возродиться и даст мне силы для оживления всех Городов.

Ну конечно. Еще один жених, на этот раз с крыльями.

— Если я откажусь, вы меня отпустите?

Он покачал головой.

— Нет.

Можно было и не спрашивать.

— Подумай хорошо. Мой род такой же древний, как твой. Мы дети Белого целителя жизни и Синей Богини. Такой брак не будет для тебя бесчестьем. Ты будешь жить в почете и уважении, и я никогда тебя не обижу. Мой народ будет поклоняться тебе, как богине, и имя твое будет в легендах, как нашей спасительницы.

— Нет, — ответила она в тон ему. — У меня в моей стране обязательства. Меня ждут и наверняка ищут. И рано или поздно найдут. Разве вам нужна еще одна война? А с вашим богатством вы вполне осилите систему ирригации. Пустыню можно озеленить и без меня. Я могу стать посредником между вами и другими странами, предоставить вам технологии, инженеров, медиков.

— Стена есть не только у Рудлога, — сообщил он, хмурясь. — Никто не войдет сюда с недобрыми намерениями. Ирригацией не возродишь драконий род. Нам нужна ты.

— Нет, — повторила она твердо. — У меня в Рудлоге сестра, на которую возложена корона и которая без моей помощи не справится. У меня там родные, отец. Я не брошу их.

— Ты изменишь решение, — пророкотал он уверенно.

— Нет, — произнесла она в третий раз. — Не изменю.

Глава 2

Камера была маленькой, и, хотя небольшое окошко, огороженное снаружи внушительной решеткой, открывалось, Светлане было душно. И страшно.

Нет, не было ни мрачных стен, ни сырости с плесенью, ни останков несчастных узников — светлая теплая комнатушечка с узкой койкой, удобствами в углу, крепким сбитым столом и двумя стульями и мощной железной дверью с гремящими засовами. И ей оставили ее одежду, и даже сумочку, предварительно обыскав. Но стены давили, и хотелось есть — время было уже сильно послеобеденное, и плакать, но голова уже болела от рыданий, а легче не становилось.

Ее привели сюда с утра, предъявили обвинение, и строгий судья выбрал мерой пресечения арест до конца следствия. Самое поганое, что против нее свидетельствовали ее же коллеги. Рассказали, как обнималась-целовалась с драконом, как ночевала у него, как возила гостей куда скажут. С одной стороны, она девчонок, кидавших на нее виноватые взгляды, понимала — они тоже были напуганы. С другой — было мерзко, будто они покупали свою свободу ценой ее.

Светлана поднялась, прислонилась горящим лбом к прохладному стеклу. За окном была свобода, там где-то были ее славные родители, ее квартирка, за аренду которой нужно заплатить послезавтра, иначе хозяйка выселит. Хотя, скорее всего, в квартире уже идет обыск, а она-то там была всего несколько раз с момента появления в ее жизни красноволосых — поменять вещи, проверить почту.

Где-то там, за окном, далеко на юге был и Четери, который обещал, что вернется. И ей очень хотелось в это верить. И не верилось.

Стекло запотело от ее дыхания, и она прикоснулась к нему губами, а потом долго рассматривала отпечаток. Самые обычные губы самой обычной девушки. Зачем она ему? Правильно, незачем.

Дверь загрохотала, и в комнату один за другим вошли несколько человек, вежливо здороваясь. Последним зашел смуглый мужчина в возрасте, осмотрел помещение и аккуратно прикрыл за собой дверь.

— Светлана Николаевна, присаживайтесь, пожалуйста, — сказал он с еле заметным мягким акцентом, и даже попытался улыбнуться, но у него не получилось.

Света послушно села на один из тяжелых стульев, смуглолицый расположился напротив, а остальные — на ее койке, так, что она постоянно чувствовала их взгляды сбоку.

— Итак, — продолжил главный, — меня зовут Майло Тандаджи, и я веду ваше дело.

— Очень приятно, — пробормотала Светлана, улыбаясь, хотя приятно не было, от этого Тандаджи ее пробирала дрожь. Но профессиональная привычка — улыбаться и быть вежливой, сработала и сейчас.

— И очень надеюсь на добровольное и полноценное сотрудничество, — добавил следователь невозмутимо. — В ваших интересах рассказать нам все, что вы знаете о трех мужчинах, с которыми вы провели последние дни. Похищен член королевской семьи, куда ее могли унести — неизвестно. Цели похитителя — неизвестны. Возможно, они известны вам?

И он замолчал, видимо, ожидая, что она начнет рассказ. И она молчала, не зная, что говорить.

— Давайте я вам помогу, — произнес следователь, видимо, поняв, что молчанием ответа не добьешься. — Когда вы познакомились?

— Две недели назад. Они заселились в нашу гостиницу.

— Вам не показались они странными?

— Немного, но я решила, что они издалека.

— Что показалось странным?

Света наморщила лоб.

— Акцент, произношение слов немного старомодное будто.

— Как их зовут?

— Я полных имен не знаю, но в базе гостиницы они должны быть.

— Они рассказывали, откуда они?

— Нет, — Света покачала головой под внимательным взглядом Тандаджи, — не рассказывали.

— Они делились своими планами?

— Нет. Я ничего не знала.

Тандаджи хмыкнул, сложил руки замком.

— Вы имели с одним из них интимные отношения, проводили почти все свободное время в их обществе, но при этом ничего не слышали и ничего не знаете?

Света покраснела, прямо запылала вся. Вот тебе и добрый следователь, недаром ее от него трясет.

— Мы не много разговаривали, — наконец, произнесла она. И, усмехнувшись, надеясь, что получилось порочно, как у бывалой, добавила: — Не до разговоров было.

— Понятно, — сухо констатировал следователь. Кивнул одному из сидящих на койке, тот протянул ему какую-то папку.

— Светлана Николаевна, — проговорил смуглолицый, глядя в папку. — Как вы объясните тот факт, что с четвертого дня вашего знакомства вы немногим больше недели посещали государственную библиотеку, отдел прессы, и просматривали газеты и журналы, относящиеся к периоду семилетней давности?

Света сжала руки на юбке.

— И при этом делали копии с запрошенных материалов, например, копию статьи «Таинственное исчезновение темных принцесс» …

Он произнес название статьи нараспев, глядя на нее блестящими черными глазами.

— Ну и что? — голос жалко дрожал. — Мне заплатили за это, я и делала. Откуда я знала, зачем им это нужно?

— Знали, Светлана Николаевна, знали, — невозмутимо покачал головой Тандаджи. — Только зачем-то отказываетесь говорить, помогать нам. Вот скажите мне, вы ведь тоже женщина, неужели вам не было жалко похищенную? Быть может, информация, которую вы скрываете, может спасти ей жизнь. А вы покрываете знакомых, которые бросили вас на растерзание спецслужбам. Думаете, они не понимали, что вас будут допрашивать?

— Да не знаю я ничего, — не удержалась, всхлипнула. Стало стыдно. По поводу принцессы она не задумывалась, все мысли были о другом. Пока Ее Высочество не вернулась, она и не верила, если честно, что поиски увенчаются успехом. Да и не казалось, что драконы причинят Ее Высочеству вред. А по поводу заботы о ней…Светлана прекрасно понимала, что об этом они думали меньше всего.

— Понятно, — холодно повторил смуглолицый. — Сотрудничать отказываетесь. Марио, ты что-нибудь узнал?

Света повернула голову и увидела, как один из сидевших на койке, молодой человек с круглым лицом, покачал головой.

— На ней ментальный блок. Непрошибаемый. Ничего не считывается, ни воспоминания, ни даже эмоции. Единственное могу сказать — врет. И боится. Так сильно, что блок не спасает.

Конечно, она боялась. Кто бы не боялся?

— Вот и наш менталист говорит, что врете, Светлана Николаевна. И кто вам поставил блок? Тоже не знаете?

Она отрицательно покачала головой, уже ненавидя этот тягучий голос и пугающие ее глаза.

— Что же нам с вами делать? Не пытать же, в самом деле?

Он произнес это будто в шутку, но в глазах его девушка видела готовность и пытать, и ломать, и допрашивать дальше. Заплакала от страха и жалости к себе, еще и желудок заурчал, видимо, окончательно проголодавшись от нервов.

— А сейчас ведь можете все рассказать, и мы вас отпустим, только браслет следящий наденем, чтобы иметь возможность вызвать, если появятся дополнительные вопросы, — добрым-добрым голосом увещевал Тандаджи. Добрым до тошноты.

— Поедете домой, к родителям, поедите, отдохнете. А то ведь придется родителей сюда звать, вдруг они расскажут больше? Камер у нас много, на всех хватит…

Это был точно рассчитанный удар, и он попал в цель. Только не ее родителей. У папы слабое сердце, у мамы нервы. Стоят ли этого ее драконы? И как дальше жить после того, что она сейчас сделает? Как уважать себя дальше? И что сказать тому, кто обещал вернуться — если все-таки вернется?

— Не надо родителей, — сказала она, давясь слезами и чувствуя себя школьницей на ковре у директора. И зачем только красноволосые с ней всем этим поделились? Вот и поиграла в партизанку, только хуже сделала. — Я все расскажу. Но я и правда немного знаю. Они откуда-то с юга, с пустыни. Говорили, что долго находились в горе, потом проснулись. Ее Высочество им нужна для заключения брака с их правителем.

Ее еще долго допрашивали, по несколько раз задавая одни и те же вопросы, словно проверяя, уточняли детали, просили описать каждый день с утра до ночи, записывали за ней. Потом дали расписаться и действительно отпустили, надев предварительно на ногу плотный тонкий браслет с бирюзовой полосочкой. Этот браслет перемещал носителя к вызывающему, если тот не отзывался на приглашения добровольно. И ей категорически не рекомендовали пытаться его снять, иначе последствия могли быть очень болезненными.

Из камеры ее вывели вполне доброжелательно, проводили до ворот и оставили одну. А чего им не быть доброжелательными? Пережевали ее и проглотили, как вафельную.

Чувство было омерзительное, от пережитого страха трясло, а от переживаний болела голова. Она брела к автобусной остановке и с грустной усмешкой вспоминала то, как высокомерно сердилась на девчонок-администраторов, давших против нее показания. А теперь она сама почувствовала на своей шкуре, каково это — предавать тех, кто тебе дорог. И оправдывать себя тем, что мало кто бы устоял против катка по имени Майло Тандаджи, она не собиралась.

Марина

Я открыла глаза с ощущением, что выбираюсь из какого-то зыбкого колышущегося и серого киселя. Все тело болело, как после марафона. Видимо, разряд, полученный от Василинки, сработал как электростимулятор мышц. Простимулировала, так сказать, мне сестренка, весь организм. Хотя сама дурочка, полезла к ней, ничего не зная и не умея.

Как горох, посыпались воспоминания, и голова закружилась. Огромный, уносящий Ангелину ящер. Черные глаза Василины и клокочущая внутри нее энергия. Почему в нашей семье ничего не может пройти нормально? И где же Вася, почему я ее не чувствую?

Я дернулась, и от икр по телу побежала судорога, выламывая суставы, так больно, что я до крови закусила губу. Видимо, сестренка до кучи выжгла мне и набор необходимых электролитов. Кстати, вот и капельница, судя по этикетке, капают мне как раз витаминно-минеральный коктейль и глюкозу. Это от истощения. Сколько же я была без сознания?

Я лежала в больничной палате, просто шикарной по сравнению с эконом-вариантом палат на моей работе. И цветы там в комплект не входили. И шоколад. Вот это сервис!

Вкусное и красивое лежало на столике, до которого еще нужно было дотянуться. Да и в туалет хотелось сильно. Пощупала внизу живота рукой — катетеров не наблюдалось.

Я осторожно пошевелила ногой, потом второй. Начала крутить стопами, кистями, головой, разминая мышцы, вдыхать и выдыхать, задействуя диафрагму. Прикрыла капельницу, аккуратно вытащила трубку из закрепленной на тыльной стороне ладони кисти. И, наконец, села.

Конечно, закружилась голова, но это было нормально. Очень беспокоило то, что я не чувствую Васюту. Не случилось ли чего?

Сходила в заветную кабинку, а вот на душ не решилась. Зато в зеркале обнаружила очередную радость — мои прекрасные волосы до попы то ли обгорели, то ли расплавились, и теперь с одной стороны висели прядями чуть ниже плеч, а другой вились на уровне уха. Да, недолго я походила с гривой. Хотя чего жаловаться? Главное — жива, цела и в рассудке осталась, а ведь могла и умом тронуться от замкнутой не себя энергии.

На пути к выходу из палаты сцапала пару конфет из коробки с шоколадом, и машинально отметила, что у цветов нет записки. Красные и фиолетовые, с крапинками белых, терпко пахнущих, полевых «звездочек». Красиво.

Ладно, надо идти узнавать, сколько прошло времени и где Василинка. И что с Ани. Ее я тоже не чувствовала, и меня начинало это беспокоить. Надеюсь, я не проспала много лет, как героиня популярного недавно фильма.

«Не думай всякие глупости».

«Ну хоть что-то на месте».

Накинула висевший на выходе халат, сунула ноги в тапочки и пошаркала по коридору. По всей его длине стояли охранники, а навстречу уже бежала взволнованная медицинская сестра, причитая, что мне нельзя вставать и необходимо срочно возвращаться в палату, а она вызовет врача и виталиста на осмотр. Она была права, но вернуться и спокойно лежать, не получив ответы на вопросы, я просто не могла.

— Сколько я была без сознания? — спросила я, как только женщина выговорилась. Голова ощутимо кружилась, и слегка подташнивало, поэтому пришлось опереться о медсестру и шаркать обратно.

— Почти четыре дня, Марина Святославовна, — ответила она, глядя на меня укоризненно. Стало немного стыдно перед коллегой. Сама не переносила излишне резвых пациентов, думающих, что раз операция прошла, то все уже хорошо, и не выполняющих режим. Отчего случались расхождения швов, кровоизлияния, и прочие неприятные вещи.

Четыре дня — не так плохо, надо же, как хорошо справился организм.

— А что с моей сестрой? Василиной? Она жива?

Мало ли что, последний раз, когда я ее видела, Васю так корежило, что я не могла не беспокоиться. И я не чувствовала ее, и других сестренок тоже. Все-таки нет, и это было очень непривычно. Будто я оглохла или потеряла чувствительность рук.

— Ее Величество в палате в конце коридора, жива-жива, — успокаивала меня медсестра, открывая дверь в палату. Ну слава Богам.

— Я хочу ее увидеть, — заупрямилась я, чувствуя себя тем самым неугомонным пациентом. — С ней что-то серьезное?

— Вот пройдет осмотр, и отвезу вас к ней, — медсестра помогла снять халат, уложила меня на койку. — Вы только, пожалуйста, Ваше Высочество, сами больше не выходите, если что-то нужно — вот кнопка вызова, я в течение минуты приду.

Да уж, в нашей больнице кнопок точно не было.

— После осмотра мы вас накормим, если доктор разрешит. И, если захотите, помогу принять душ.

— Захочу, — пробормотала я, смиряясь с доводами разума. — Но потом — к сестре.

— Хорошо-хорошо, — медсестра снова воткнула трубку капельницы в катетер, подкрутила, чтобы капало интенсивнее, и ушла.

Доктор и сопровождающий его виталист появились буквально через пять минут, провели осмотр. Заключили, что я в норме, просто истощена и немного обезвожена. Даже обещали, что выпишут домой, если завтра с утра все по-прежнему будет в норме.

Легкий бульончик с овощами, подсушенный хлеб, какой-то витаминный коктейль — и я почувствовала себя человеком. Захотелось спать, будто четырех суток было недостаточно, но я упрямо вызвала медсестру, чтобы принять обещанный душ и переодеться в чистое. И, наконец, меня на коляске торжественно повезли по коридору, в сопровождении молчаливой охраны.

Из-за дверей Василининой палаты раздавался ее голос, непривычно резкий и строгий. Охранник постучался, подождал немного, заглянул в дверь и сообщил:

— К вам принцесса Марина Михайловна, Ваше Величество. Можно?

— Конечно! — раздался радостный голос Васюты. — Я уже жду не дождусь, когда она до меня добредет.

Меня завезли в палату, и, поклонившись, вышли. Сестричка, бледненькая и серенькая, радостно и виновато улыбалась мне, полусидя-полулежа на сложенной койке. Тоже с капельницей, но с аккуратно убранными волосами, не в больничной одежде, а в чем-то удобно-официальном. И, самое главное — со своими до-переворотными кудряшками, со своим, пусть и повзрослевшим и чуть пополневшим, но невероятно красивым лицом. Я уже и забыла, какая она миленькая, тоненькая и мягкая на самом деле. Рядом с ней в детской кроватке лежала Мартинка, и, несмотря на отсутствие тишины, сладко спала.

Я повернула голову и поняла, почему сестра выглядит так официально — в закутке напротив кровати вежливо стояли поднявшиеся с моим появлением министр Минкен и начальник разведслужбы Тандаджи.

— Приветствую, господа, — я подкатилась к сестре, наклонилась к ней, обнимая. Ну и пусть в нарушение этикета, зато она цела, улыбается даже. — Я так рада, что все в порядке, Васюш. Расскажи, что произошло, пока я отдыхала?

— Не все в порядке, к сожалению, — она заглянула мне в глаза, отстранилась. — Мы с господами Минкеном и Тандаджи как раз обсуждаем поиски Ангелины. Пока не нашли. Вы можете быть свободны, господа, — обратилась она к мужчинам, — Майло, жду вас завтра с отчетом. Премьер, пожалуйста, подготовьте мне доклад о восстановлении разрушенных городов и адресной помощи. Спасибо вам за то, что так активно работаете и стараетесь ввести меня в курс дела.

— Как может быть иначе, Ваше Величество? — галантно ответил Минкен, и они распрощались.

Мы долго сидели рядом, пили ужасающе сладкий чай, и Василинка рассказывала обо всем, что случилось с того момента, как на нее опустилась корона. Я слушала и тихонько обалдевала. Моя домашняя сестричка в роли обольстительной серены, Мариан, защищающий ее от толпы мужиков, монархи соседних стран, помогающие ей прийти в себя. Камень, оказавшийся кровопийцей, и восстановленная Стена. Безрезультатные пока поиски Ангелины, укравшие ее разумные драконы-оборотни, о которых мы и понятия не имели, что они существуют.

Проснулась Мартина, и вызванная няня принесла смесь в бутылочке, уложила племяшку на руки сестре и та стала ее кормить.

— Из-за большой кровопотери мне пока нельзя кормить грудью, да и молоко особо не приходит, — Васюша с грустью смотрела на малышку. — Она сначала отказывалась брать соску, а теперь не оторвать. А ведь мальчишек я выкормила сама.

— А где они сейчас? — полюбопытствовала я, переваривая ее рассказ. Я была права, нормально у нас ничего пройти не может.

— Во дворце, с Марианом, — отозвалась сестра, гладя дочу по маленькой ручке. — Он как с ума сошел на почве безопасности, перестраивает систему охраны дворца. Злится, что не смог уберечь Ангелину. Приходит, взгляд страшный, не говорит, конечно, но все равно видно, что самоедством занимается. А что он мог сделать, кто вообще мог такое предположить? Хочу предложить ему должность начальника охраны, когда успокоится немного. Все равно нам всем придется находить себя в новых обстоятельствах…

И так печально это прозвучало, так тоскливо.

— Что, трудно, сестренка?

— Не то слово, — пожаловалась она. — Только очнулась, и пошли потоком. Министры, парламентарии, губернаторы, генералы. Всем что-то нужно, голова пухнет. Два секретаря, а толку? С отцом всего дважды получилось созвониться, у них все в порядке, скоро приедут. Думала Каролинку оставить вне дворцовой жизни, так все равно все в Орешнике уже знают, кто есть кто, учиться нормально не получается. Хорошо, что Полли и Алина пока не раскрыты, хотя это дело времени. В университетах они под фамилией Богуславские, если кто копнет, сложить два и два нетрудно. Полинка вот-вот должна вернуться, а с Алиной отец говорил, у нее все в порядке, учится.

Бедная сестренка.

«А ведь ты хотела быть на ее месте».

«Упаси Боги от такой радости».

— Не понимаю, как с этим справлялась Ани, — Василина положила малявку на плечо, тихонько похлопала ее по спинке. Детка смешно икнула, засопела. — Никогда не думала, что мне суждено будет занять ее место. Какая-то глупая шутка свыше. Я только надеюсь, что мы ее найдем, и я смогу вернуть ей корону.

— Ты же знаешь, что не получится, Вась, — сказала я серьезно. — Из вас двоих корона выбрала тебя.

— Знаю, — признала она со вздохом. — Но как бы я хотела, чтобы она была здесь! Я с ума сойду, пока разберусь со всем этим. Мариш, я понимаю, что ты еще совсем слабенькая, но, может, когда почувствуешь себя лучше, сможешь поехать с поисковой группой? Я сама только ощущаю, что она где-то на юге, жива, но хоть убей, никакой конкретики. А у тебя всегда это лучше всех получалось…

— Я бы с радостью, Васюш, но со мной что-то после удара случилось. Я вас вообще не чувствую. Никого. Я как очнулась, испугалась, думала, что-то страшное с вами произошло…

— Прости, Мариночка, это все из-за меня, — теперь я с ужасом увидела в глазах сестры слезы. Она улыбнулась моему испугу, виновато шмыгнула носом. — Вот такая я королева-плакса. Позорище. У меня еще после родов гормоны играют, то реву, то ругаюсь. Сила еще эта неуправляемая, как разозлюсь — все вокруг летает, меня уже весь персонал боится. Тут пришли министры за подписями о своем переназначении, а у Мартинки колики, я нервничаю. Сорвалась на них, чуть по стенам не размазала. Бедный Мариан, как он меня терпит, непонятно. Я уже его измотала своими жалобами.

— Он тебя любит, — сказала я с теплотой и некоторой долей тоски.

— И за что, скажи? Я себя чудовищем каким-то чувствую. Тебя я чуть не убила, зачаровала половину аристократии, муж весь избитый ходит, как и твой Кембритч.

Я пропустила слово «твой».

— Вот его мне вообще не жалко, Вась, если бы не он, ничего бы этого не произошло. Я бы по-прежнему работала в больнице, Ани в школе, вы с Марианом спокойно жили бы в поместье, девчонки учились…

— …а страна бы катилась в пропасть, — строго сказала внезапно успокоившаяся сестра. — Марина, я понимаю, что он поступил с тобой жестоко и подло. И не заставляю его любить или прощать. Вряд ли и я смогу простить его за тебя. Но ты всегда была справедлива и объективна, даже в ущерб себе. Выбора у нас не было, рано или поздно нам бы пришлось вернуться. И если б это случилось поздно, погибло бы еще больше людей.

— Зато у него был выбор, — ответила я упрямо.

— У него и на коронации был выбор, — сестра аккуратно положила снова задремавшую дочку в кроватку. — Он мог и не помогать Мариану. И тогда, возможно, переломом носа мой медведь бы не отделался.

Ну конечно, за мужа она готова простить кого угодно. Жаль, что я не такая добрая.

«Ты предвзята, и ты об этом знаешь. Тебе просто не за что будет держаться, если ты перестанешь на него злиться».

— Когда тебя выписывают? — сменила тему.

— Обещают завтра. Тебя тоже?

— Ага, если показатели будут в норме.

— Ты останешься во дворце? Я одна не выдержу, Марин. Хотя бы на месяц, а? Меня обещал Алмаз Григорьевич начать учить справляться с силой, коллеги зовут к себе с визитами. Тоже обещают показать, что умеют. Может и ты со мной, Марин? Тебе тоже нужно поучиться, ведь пока дети не вырастут, случись что со мной, тебе быть регентом.

Я хотела сказать, что она не одна, что у нее есть муж, дети, что приедет отец с Каролишей, а мне дурно от одной мысли, что я еще хоть какое-то время пробуду во дворце. Что обязательно найдут Ангелину, что регент из нее куда лучше, чем я. Что удар, скорее всего, выжег не только умение чувствовать сестер, но и вообще всю мою силу, и поэтому учиться мне будет нечему. Что с Васей ничего случиться в принципе не может, с таким-то мужем.

Но я была ей нужна, и поэтому сказала:

— Конечно, Васют, буду с тобой столько, сколько потребуется.

Люк

Самый паршивый день — день, когда от тебя ничего не зависит. Ты, несмотря на доходчивые угрозы начальства приклеить тебя к койке, если не долечишься, сбегаешь домой. А вслед за тобой приезжают штатные виталисты и врачи, фиксируют тебе ногу и начинают интенсивный курс восстановления. А невозмутимый любимый руководитель говорит, что раз некий Кембритч такой прыткий и так торопится встать в строй, то он ему в этом поможет. Заодно тот получит массу острых ощущений, ведь ему, Тандаджи, для такого ценного сотрудника ничего не жалко.

И плевать, что сращиваемая наскоро нога болит так, будто из нее демоны тянут все жилы, и кричать не позволяет только нежелание ударить перед коллегами в грязь лицом. Плевать, что повышается температура и иногда происходят некрасивые судороги. Этот способ восстановления и не используется-то почти, потому что крайне дорог, и при этом не каждый его выдержит.

А вот ругаться можно, что ты периодически и делаешь, как капризная старая дама, услаждая слух меняющихся от усталости виталистов, проверяющих состояние многострадальной конечности врачей, и собственных слуг затейливыми матерными руладами на особо пронзительных ощущениях. Но это ничего. Главное — что через три дня ты будешь, как новенький.

Вот только тебе нельзя ни обезболивающих, потому что тормозят процесс регенерации, ни алкоголя — по той же причине, ни животных продуктов по причине токсичности, ни сигарет. Последнее хуже всего, и к бесконечной, круглосуточной, выматывающей боли добавляется еще и никотиновая ломка. От которой кашки и овощные супчики не спасают.

Спасался лорд Кембритч постными блинами с вареньем и постными же драниками, которые очень любил и которые ему, «чтобы порадовать бедного мальчика», готовила сострадательная Марья Алексеевна. Заодно она кормила и штатных врачей с виталистами, «вон какие у всех глаза голодные», поэтому в его спальне и столовой в надежде на очередную порцию амброзии из рук домоправительницы частенько тусовались и те, чья смена уже прошла или чья еще не наступила. И ладно бы просто тусовались, за это время повариху не просто пытались нагло, прямо при нем сманить. Врач Сергей Терентьевич, на десять лет младше Марьи Алексеевны, сразу после порции оладьев с яблочным припеком предложил ей руку и сердце. А на бурчание Люка ответил, что он о такой женщине всю жизнь мечтал, а он, Люк, своего счастья не видит.

Величественная, внезапно заневестившаяся домоправительница врачу отказала, объяснив это тем, что подопечный без нее совсем пропадет. Но, судя по настрою эскулапа, ее ждала длительная осада, а Люку нужно было задумываться о поиске новой экономки, и новой поварихи, потому что вряд ли кто еще так сможет совмещать эти две ипостаси.

Надо ли говорить, что на второй день, когда его внезапно решил посетить отец, Люк был, мягко говоря, не в настроении? Почтенный граф с некоторым удивлением осмотрел заседающих в столовой виталистов, приняв их то ли за дружков сына, то ли за хиленькую охрану. Выпил пару бокалов коньяка, ожидая, пока врач окончит осмотр и сын примет его. Кембритч-старший очень тщательно относился к соблюдению этикета, и, раз зашел без предупреждения, решил реабилитироваться, дав наследнику хотя бы иллюзию принятия решения.

И через полчаса, когда осмотр закончился, и коньяк тоже, он спокойно прошагал в спальню, настроившись на длительный разговор.

Люк-таки подтянулся и уселся на подушках, чтобы выглядеть не так беспомощно, хоть и трясло от небольшого усилия минуты две, и даже успел немного выправить перекошенное лицо, но папаша все равно разглядывал его с некоторой опаской, словно прикидывая, не отдаст ли наследник концы во время их общения.

— Для начала я хочу похвалить тебя, сын, — как всегда, торжественно начал он, когда с приветствиями было покончено, и Кембритч-старший разместился в удобном кресле. — Ты, к моему удивлению, прекрасно зарекомендовал себя во время этого неудачного происшествия.

Под «неудачным происшествием» он, очевидно, подразумевал прошедшую коронацию.

— Ты ответственно подошел к помолвке, и, если бы не странная воля Богов, был бы сейчас уже принцем-консортом. Я рад, что ты понял всю важность поддержания чести рода и влияния нашей фамилии.

Люку не нужно было ничего отвечать — речь диалога не предполагала, пока не закончится.

— Но, к сожалению, королевой стала эта девочка, вторая Рудлог. Наша партия в смятении, если старшая хоть какую-то толковость показывала, и при должном нажиме стала бы для нас приемлема, то младшая пока занята детьми, а муж ее — настоящая проблема.

С такой характеристикой Байдека Люк был вполне согласен, что не мешало ему почувствовать удовлетворение от расстройства папаши. «Конечно, его вы под себя не подомнете», — подумал он, морщась от очередного приступа боли. Кембритч-старший, видимо, воспринял эту гримасу как поддержку оценки новоиспеченной королевы и ее супруга, поэтому продолжил более вдохновенно.

— Сейчас идут поиски твоей невесты, но, честно говоря, я крайне сомневаюсь, что ее найдут живой. Ты же очень удачно зарекомендовал себя во время этого побоища, догадавшись помочь этому…барону. Всегда знал, что в тебе есть понимание политической перспективы, сын! Теперь нужно только не растерять приобретенный вес и сблизиться с королевской семьей по максимуму!

Несмотря на боль, Люк едва не рассмеялся. Папаша был непробиваем, и в стремлении к власти его вообще ничего не могло смутить.

— Я постараюсь включить тебя в список советников при каком-нибудь министерстве, а ты уж поднапрягись и прочитай пару учебников по экономике или, лучше, управлению в сфере сельского хозяйства, министр — аграрий мне давно задолжал услугу. Будешь делать политическую карьеру, сын! И, если старшую Рудлог так и не найдут, присмотрись к третьей принцессе. Она немного замкнута и инфантильна, но ты известный дамский угодник, сможешь раскрутить ее на чувства. Так даже будет лучше, вряд ли ты бы смог управлять старшей, а тут девочка совсем бестолковая, просто подарок для нас.

Этого еще не хватало.

— Э, нет, папенька, — прохрипел Люк, невежливо перебивая развернувшегося мечтами ввысь и вширь лорда Кембритча-старшего. — Договор наш был о женитьбе на будущей королеве. Королева внезапно оказалась уже замужем, так что перед вами я чист и ничего не должен.

— Ты должен фамилии, которую я тебе дал! — загремел спущенный на землю лорд, сурово хмуря брови.

— Я верну долг каким-нибудь другим способом, — раздраженно ответил Люк. — Но не прыгая от одной сестры к другой, это нелепо. И уж точно не прибавит нам веса. Да над нами смеяться будут, отец!

Страх перед насмешками был тем немногим, что могло остановить трясущегося над своей репутацией отца. Тот задумался, пока Люк чуть не в обморок падал от дерганья и судорог в конечности и мечтал, чтобы родитель наконец удалился. Да уж, прав был Тандаджи, остротой ощущений он обеспечен по самое горло.

— Но со старшей-то ты уже помолвлен, — задумчиво сказал лорд-старший. — Если ее найдут — ты же не откажешься от своего слова?

— Если она сама не откажется, я сделаю то, что обещал, — кривясь, ответил Люк.

— Ну, — оживился граф Кембритч, — тогда будем молиться за удачные поиски. Старшая, младшая — мне неважно. Главное — близко к королевской семье. Я рад, что ты понимаешь свою ответственность, сын… — завел он по второму кругу.

Люка спас зашедший врач, который очень вежливо попросил старшего продолжить разговор позже, чтобы он мог провести осмотр. Обычного доктора Кембритч бы проигнорировал, но этот был из королевского лазарета, и был риск, что он может пожаловаться королеве. Поэтому он с достоинством попрощался, сказал, что выяснил все, что хотел, и удалился.

— Вы не могли принять его после выздоровления, лорд? — мягко выговаривал Сергей Терентьевич, подавая ему витаминный коктейль с коллагеном. — Вы же знаете, что нельзя делать перерывы. Полчаса перерыва без виталиста — плюс шесть часов к регенерации. Так бы уже завтрашнюю ночь поспали без боли. И сейчас опять прочувствуете все прелести разогреваемого метаболизма.

— А можно покурить, раз все равно перерыв сделали? — с надеждой спросил Люк, поглядывая на стол с лежащим в нем блоком сигарет.

— Можно, конечно, — добродушно согласился врач, — если готовы к непрекращающейся рвоте после.

Люк махнул рукой и обессилено упал обратно на подушки. Вошли виталисты. Удовольствие продолжалось.

В Зеленом Крыле

Начальник разведуправления читал донесения агентов, и, пока никто не видит, недовольно хмурился. Он не сомневался, что с восшествием новой королевы на трон работы у его ведомства прибавится, но даже не подозревал, насколько.

Премьер-министр Минкен, будучи местоблюстителем трона, в той или иной степени устраивал всех.

Лордов — потому что он был одним из них и была возможность его подвинуть. Военных — потому что он правил именем монархии Рудлог. Простых горожан — потому что был в достаточной степени социалистом, чтобы не вызывать раздражения. Купцов и предпринимателей — потому что никогда не забывал о важности поддержки капитала. Непокорный Север — потому что дал ему автономию и возможность носить звание «Северного Войска Рудлог». Сытый Юг — потому что не претендовал на их виноградники и стада, и не душил налогами.

И вот это хрупкое, устраивающее всех равновесие, которое Минкен с упорством создавал почти шесть лет, угрожающе дрожало и грозило рассыпаться — просто потому, что никто не знал, чего ждать от королевы. Зато все понимали, что с мужем, который встал за нее против всего цвета молодого дворянства, влиять на Ее Величество Василину Викторовну не получится. Да и ограничены теперь лорды были в методах воздействия. Кто может гарантированно определить, где проходит грань между простым воздействием во благо родины и умышленным причинением вреда? А уж быть проклятым точно не хотелось никому.

Вот и затаились пэры как тараканы, до поры до времени, конечно, используя слабость королевы и ее нахождение в больнице для создания внутренних договоренностей, коалиций и общего обсуждения на тему «как жить дальше так, чтобы королева нам не мешала жить, как раньше?».

Но кроме принесших клятву вассалов было достаточно неучтенных агентов влияния. Купеческое лобби, долгое время удачно подкармливающее часть парламентариев и, что греха таить, являющееся спонсором всех партий, взамен на не самые выгодные для страны, зато вполне выгодные для торговли законы. Нет, они не наглели, и законы не были угрожающими для страны, но оставляли лазеечки для не очень легальной деятельности.

Таможенные и полицейские органы, и их высшие чины, не являющиеся дворянами, но живущие получше многих дворян. Далеко не все, но те, кто заработал себе состояния на хлебных местечках и не были арестованы или скинуты своими же до сих пор, были очень умны и очень хитры. И имели множество влиятельных покровителей, которые ему, Тандаджи, без весомейших доказательств были не по зубам.

Пригревшиеся на околоминистерских постах советники и консультанты, являющиеся блудящими сыновьями и дочерями тех самых лордов, которых не удалось пристроить еще куда-то и поэтому пристроили к кормушке.

Губернаторы и мэры части городов и регионов, исправно плативших налоги в казну и не рыпающихся сильно против центра, но при этом бывших всесильными мини-царьками на своих постах.

Бесконечное количество людей, которым находящиеся у власти что-то обещали взамен на определенные услуги и которые это что-то в связи с изменившейся конъюнктурой могли и не получить.

Короче, нормальный муравейник честолюбцев и сребролюбцев внутри нормального государства, ничем не отличающийся от любого другого. Кроме Йелловиня, наверное, там с этим строго, чуть что — на виселицу. Разница между Рудлогом и другими государствами была в том, что у других вся эта система была давно встроена в вертикаль монархии. Здесь же восстановленная монархия смешивала все карты и рушила все выстроенные, наработанные схемы.

И это не могло не привести часть участников этих схем к мысли, что землетрясения теперь уже далеко, да и кто знает — была бы глобальная катастрофа на самом деле или это выдумка монархистов, пожелавших вернуть Рудлогов на трон и использовавших естественные стихийные бедствия как предлог для этого. А вот мешающая им королева и ее семья — близко, очень близко. И, значит, ее можно убрать. И даже нужно убрать, а то время идет, деньги теряются.

Самое паршивое, что Тандаджи, судя по документам, придется проверять чуть ли не каждого своего сотрудника на причастность к зарождающемуся заговору. Потому что все указывало на то, что в ведомстве завелась крыска, а то и парочка. Иначе как объяснить неожиданную готовность отдельных мздоимцев к проверкам, когда проверки эти планировались буквально накануне? Или двух раскрытых агентов, работающих под прикрытием?

Был способ легко и просто предателей вычислить, и в ближайшее время Майло собирался этим заняться. Нужно просто собрать их всех и загрузить работой, а потом посмотреть, какая информация куда уйдет. И болящих, и раненных, и отпускников и даже, — тут он поморщился, — тех, что со сломанными ногами и дурной головой.

Пролистав документы, он недовольно посопел, посмотрел на часы. Через полчаса нужно идти домой, иначе супруга снова устроит вечер показательного молчания, а мама — вечер показательной болтовни, в пику невестке. Иногда он желал, чтобы они поменялись инструментами воздействия.

Но, прежде чем уйти, он снял ботинки и носки, скрестил ноги, наклонился, сел и выдохнул. Затем поднял таз, глядя в потолок и высунув до упора язык. Скрутился влево, вправо, перевернулся, встал на голову, подняв вверх сплетенные ноги с оливковыми ухоженными ступнями.

Ежедневные утренние и вечерние комплексы до-тани — оздоровительной духовной и физической практики с его печальной нищей родины помогали бывшему тидусскому мигранту практически никогда не терять хладнокровия. Они также служили прекрасным стимулом для пищеварения. И поддержания потенции. Иногда, после вечерних баталий, только это могло заставить жену открыть рот. В хорошем, конечно, смысле.

Жаль, что до-тани никак не могла поспособствовать закрытию рта матушки, но Тандаджи относился к этому со всем терпением уважающего старость давшей ему жизнь женщины человека.

Глава 3

Алина, месяц назад, первое сентября

Первое сентября выдалось дождливым и ненастным. Алина закуталась в свое пальтишко, взяла рюкзачок с взятыми накануне в библиотеке книгами, аккуратно заготовленными ручками и разноцветными маркерами для подчеркивания, и кучей толстых тетрадей. Был там и план Магического Университета, и список с именами-отчествами преподавателей, которые она не успела выучить наизусть, и расписание занятий, которое она старательно переписала.

И салфетки для протирания очков, конечно. И несколько сотен руди, выделенных Мариной на обеды в столовой. Она их тратить не хотела — навезла из дома закруток, овощей с огорода и консервов, но и оставлять в комнате боялась. Народ в общагу заехал самый разнообразный.

Ее поселили в узкой комнатке, куда каким-то чудом поместились четыре кровати и огромный, видавший еще ее прапрадедушку, наверное, шкаф, и, собственно, все. На двери висело подзакопченное зеркало, в холле, куда выходили еще шесть комнат, стояли столы для занятий. В маленьком закутке между двумя холлами находилась кухня с двумя плитами, покрытыми остатками обедов и ужинов нескольких десятков поколений студентов, на рукоятках плит висели сталактиты из жира, обеденные столы были подозрительного зеленовато-черного цвета. Так могла выглядеть только обнаглевшая и разожравшаяся плесень.

Алина не переносила уборку как бесполезную трату времени, за которое можно узнать что-то новое, максимум, на что ее хватало — это протереть пыль в доме и заправить свою кровать, но это безобразие ее потрясло.

Как и ночные пляски и вопли под гитару вернувшихся с каникул студентов старших курсов.

Кстати, о студентах старших курсов. Часам к трем утра, когда пляски уже закончились, а вопли только-только начали достигать апогея, часть шести- и семикурсников решили возобновить традицию «Оцени прелести первокурсниц». Традиция была древнее, чем шкаф в их комнате, и поэтому ничто не могло остановить набравшихся за лето витаминов и тестостероновой силушки пьяных самцов.

Разбудил их гогот и грохот — видимо, кто-то налетел на письменный стол. Затем раздался звук открываемой дверцы холодильника и слова «Так-с, что у нас тут есть на закусочку». Алина уже намеревалась двигать шкаф к двери, потому что так же испугалась, как ее соседки, когда в их дверь раздался громкий стук, рев «Девки, выходите, мы знакомиться пришли», задергалась ручка, и хлипкий замок, не выдержав, капитулировал перед мужской, подкрепленной портвейном настойчивостью.

Зажегся свет, и три испуганных девушки (четвертая жила около аэропорта и поэтому спокойно спала) уставились на пятерых пьянущих парней, оглядывающих их мутными глазами.

— Эд-дуард, — представился первый, протягивая Алине руку. Ее кровать стояла первой от двери, и поэтому она оказалась в авангарде. Девушка нащупала очки, натянула на нос и с сомнением пожала руку.

— Страшилка, — заключил Эдуард обидно, а второй, сзади, примирительно сказал:

— Да ничо вроде, только подкраситься надо и линзы вставить.

— Обязательно, — пообещала Алина, лихорадочно обдумывая, как вытурить пришедших сюда, как в магазин сладостей, гадов.

— Ребята, шли бы вы отсюда, — сказала вторая ее соседка, Яна. — Мы вообще-то спим.

— Уже не спите, — пьяно захихикал Эдуард, подошел к ней, снова протянул руку и гордо произнес:

— Эд-дуард.

— Я и с первого раза разобрала, — невежливо сказала Яна.

— А эт-та красивая, — высказался Эдуард, и остальные согласно закивали. — И эта, — сказал он, показывая на третью хмурящуюся соседку, Наталью. Парни тем временем хозяйничали, как у себя дома — посмотрели в шкаф, расселись на кроватях, в том числе и на кровати спящей Лены, развалились даже.

У севшего на Алинкину кровать в руках была гитара, и он сам был немного потрезвее остальных. Видимо, занятые руки не давали набухаться вровень со всеми. Во всяком случае, он шепотом извинился за свинское поведение друзей и сообщил Алине, что она миленькая, но маленькая совсем. И интереса для них-взрослых не представляет.

— Чему я несказанно рада, — ответила Алина строго, понимая, что сна сегодня уже не будет.

— Василий, а давай-ка нам серенаду! — крикнул Эдик зычно.

— Идите отсюда, — рявкнула на него Яна, но тот обиженно покачал головой.

— Сначала серенада. А потом поцелуешь- уйдем!

В дверях показались закутанные в ночнушки и халаты девчонки с других комнат. На их лицах были написаны самые разнообразные чувства — от «достали орать» до «блин, почему они к ним первыми зашли?». Но расходиться не торопились, парни замахали руками, приглашая в комнату, и девочки зашли, чинно расселись на стульях, на коленках друг у друга, на столе и даже на полу.

Василий начал на гитаре перебор, ожидая, пока все рассядутся, и, глядя на Алину своими чудными сине-черными глазами, начал тоскливое:

— Я гулял семь лет, менял баб как перчатки,

Но теперь погиб парнишка в жаркой схватке,

Не могу забыть я твоего лица

Единственная моя…

Первокурсницаааааа! Первокурсницаааа!

Парни вдохновенно ревели, влажно и томно глядя на заполнившее комнату стадо единственных и неповторимых. Так ревели, будто не пели эту песню каждый год каждому новому потоку. Кто-то из девчонок отвечал взаимностью, и быть бы этой ночью паре сорванных цветков невинности, ежели таковые были, если б в холле не раздались торопливые шаги и в комнату не вошла невероятно красивая и невероятно злая женщина.

— Рудаков, опять ты? Я тебя что, вчера не предупредила? А ну-ка, кобели воющие, все вон на свой этаж! Завтра чтобы были у меня на кафедре, будете мне пробирки полировать!

— Ну профессор Лыськоваааа, — заныли прерванные в брачном полете самцы, вдруг показавшиеся меньше ростом и совсем не такими наглыми.

— Пошли вон, кому сказала? — рявкнула профессор, и парни понурою шеренгой вышли из комнаты. Алина смотрела на магистрессу Викторию с огромной благодарностью, и ей очень захотелось стать когда-нибудь такой же, как эта женщина, чтобы ее беспрекословно слушались любые наглецы.

— И не думайте, что я забуду про отработку, олени гончие, — крикнула вслед удаляющимся горе-любовникам госпожа Виктория. — Кто не придет, зачет не получит!

— Да, профессор, — прозвучали печальные и где-то даже трезвые голоса, а спасительница повернулась к глядящим на нее девчонкам и скомандовала:

— Всем спать! Завтра пришлю коменданта, он установит нормальные замки. И, Богов ради, вычистите этот свинарник на кухне, наконец!

В результате никто из их комнаты, кроме спокойно проспавшей все на свете Лены не выспался, и утро для Алины началось с отпаивания себя горячим кофе.

Она заранее вышла к университету, который находился в нескольких минутах ходьбы по широкой аллее от общежития, когда соседки еще собирались и красились, обсуждая ночное происшествие. Косметикой она не пользовалась, а обсуждать ей было неинтересно, она только переживала, что если это будет повторяться, то повлияет на ее учебу. Перед выходом оглядела себя в зеркало. Ничего она не страшилка. Приятное лицо, зеленые глаза за очками, темные волосы, которые она аккуратно заплела в косы. Невысокая, пусть не изящная и стройненькая, но с аккуратной фигуркой. Обычная, скромно, но аккуратно одетая девушка, которой в мае исполнилось 16 лет. В школе за ней мальчишки ухаживали, она даже на свидания ходила пару раз, для опыта и получения информации из первых рук. Но с одноклассниками было скучно.

На огромном щите у входа был изображен план университета. На плане учебное заведение выглядело как четырехэтажный бублик, положенный на землю и увенчанный несколькими высокими башнями и надстройками. Внутренние окна «бублика» выходили на огромный круглый стадион, где по периметру занимались физкультурой, а внутри — отрабатывали заклинания и учились справляться с силой.

Здание было очень старым, с обилием лепки и архитектурных излишеств типа колонн, скульптур, портиков, арок, и по стилю напоминал их дворец.

Как всегда, при мыслях о прошлом Алина привычно заставила себя думать о другом, чтобы не дай Боги не попасться какому-нибудь менталисту.

У универа, несмотря на дождь, уже толпились те студенты, которые не жили в общежитии, а приезжали с города. Они курили, громко что-то обсуждали, смеялись, и Алина, почувствовав робость рядом с большим количеством незнакомых и уверенных в себе людей, проскользнула внутрь, в просторный теплый холл.

Первокурсников вместо первой пары собрали в огромном зале, выглядевшем вполне современно — ряды кресел, сцена с микрофонами, пластиковые окна. Если б не массивные старые двери, на гладких металлических поверхностях которых снаружи менялись текучие ртутные цифры, показывающие время до начала пары, а с внутренней стороны — до конца, и не старинная лепка на потолке, который не стали, видимо, зашивать пластиком — можно было бы подумать, что они находятся в современном деловом центре, в одном из конференц-залов. Во всяком случае, в кино именно так эти конференц-залы и выглядели.

Зал был полупустой, такие же ранние пташки, как она сама, сонно переговаривались, поглядывая на сцену, где мастера проверяли оборудование. Алина из-за плохого зрения всегда садилась на первую парту, и сейчас тоже проскользнула на первый ряд, расположив рюкзачок на коленях и достав ручку и блокнот — чтобы записать важную информацию и потом перечитать. Прикрепила на грудь бейджик с именем, курсом и номером группы — в правилах было написано, что без него студенты не имеют права находиться в здании университета.

Ее внимание привлекли светильники под потолком — они гроздьями держались в воздухе, без тросов и проводов, и образовывали сложный рисунок, напоминающий вьющуюся спираль. Насколько она понимала, это было невозможно без мощного магического источника, но никакого силового поля она не видела, и это было странно.

Мозг сразу же заработал над загадкой, и, пока заполнялся зал и кресла около нее, она стала перерисовывать расположение светильников, пытаясь понять принцип их работы.

— Здравствуйте, — Алина подняла голову, поправила съехавшие очки и увидела садящуюся рядом с ней профессора Лыськову.

— Здравствуйте, — смущенно пробормотала она. С профессором к ней подошли двое мужчин со знаками отличия и бейджами преподавателей на одежде, и она близоруко разглядывала их, не понимая, что им нужно.

— Это ряд для преподавателей, — пояснила Виктория, правильно поняв вопросительное выражение на ее лице.

Алина оглянулась и покраснела. И правда, первые два ряда были заполнены преподавателями, а за ними колыхалось море первокурсников. Некоторые, помнящие ее по экзаменам, бросали на нее любопытные взгляды.

— Изв-вините, — произнесла она, краснея еще больше. — Я сейчас пересяду.

Мужчины, рыжий и черноволосый, все еще стояли рядом, хотя места на ряду были, и Алина, пытаясь быстро запихнуть блокнот в рюкзак, выронила его на пол.

— Да сидите, юная леди, — хмыкнул черноволосый, поднимая блокнот. — Никто вас не съест, разве что Макс. Но мы его посадим подальше.

Максом, по всей видимости, был высокий и рыжий мужчина, с узким скучающим лицом, который окинул говорящего спокойным взглядом и сел рядом с Викторией Лыськовой.

— Профессор фон Съедентент! — ледяным тоном произнесла Виктория, и Алина мысленно ее поддержала — такая фамильярность при общении со студентами была необычной.

— Да, профессор Лыськова? — невинно ответила черноволосый, разглядывая блокнот. — Милое дитя, — это он уже к Алине, — а что это за интригующие завитушки?

— Я перерисовывала расположение светильников, — сказала Алинка после небольшой паузы, в течение которой она пыталась побороть смущение. — Я не понимаю принципа, по которому они держатся и светят. Слишком сложный рисунок и никаких источников питания.

— Мммм, — черноволосый задрал голову и задумался, — хорошая задачка. И правда, как?

— Профессор Тротт, может, вы нам поможете? — Виктория обращалась ко второму совсем не так, как к первому. В ее голосе звучало такое воркующее тепло, будто она обращалась к любимому коту.

— Если студентка доживет здесь до четвертого года и осилит курс магмеханики, то сама все узнает, — ответил тот, к кому она обращалась. Алина наклонилась вперед и глянула на него — он просматривал листы, похоже, с цифровыми массивами, хмурился, делал пометки.

— Никогда не любила магмеханику, — сказала Виктория. — Профессор Максимилиан, оторвитесь от своих результатов экспериментов и уделите нам минуту, пожалуйста!

— Они сами себе источники и поглотители, — пробурчал тот, даже не поднимая головы. — Рисунок составлен так, что каждый поддерживает соседний, а магическое поле циркулирует в замкнутом контуре. Рассеиваемость менее процента за год, подзарядка каждые 10–15 лет. И, кстати, нам это во время учебы объясняли.

— Спасибо, — вежливо поблагодарила Алина, но ее проигнорировали, а черноволосый протянул ей блокнот и уселся с другой стороны. Было очень неловко и хотелось бежать, но на сцену уже выходил ректор, и она выпрямила спину и осталась сидеть.

— Уважаемые первокурсники, — говорил ректор Свидерский, и его молодой голос резко контрастировал с внешностью старика, — рад приветствовать вас. Вы прошли экзамены, и из почти трех тысяч поступающих осталось чуть менее трехсот человек. Однако отсев будет продолжаться вплоть до выпускных. Вам необходимо полностью посвятить себя учебе, чтобы достойно пройти их. А мы, преподаватели, в этом вам поможем.

— Вы поделены на группы, номера которых есть у вас на бейджах, но никакой специализации на первых пяти курсах нет. Все обучаются на мага-универсала. И только потом, когда вы почувствуете в себе склонность к той или иной связанной с магией профессии, у вас будет два года на специализацию. Но не обольщайтесь — наши выпускники обязаны равно работать со всеми стихиями, знать как боевое, так и бытовое, и производственное, и медицинское применение магии. Часть из вас уйдет в армию, для этого с первого курса для всех без исключения работает военная кафедра. В случае войны вы все будете военнообязанными. Поэтому отнеситесь к посещению занятий на кафедре со всей серьезностью. Как и к посещениям остальных занятий. Магия не прощает легкомыслия.

Рядом с Алиной о чем-то весело хмыкнул профессор фон Съедентент, и леди Виктория, повернувшись, снова смерила его ледяным взглядом.

— Я также хочу сообщить два основных правила Университета. Во-первых, безопасность превыше всего. Практические занятия, связанные с угрозой для жизни — только в специально оборудованных щитами кабинетах. Не стоит пытаться освоить заклинания, которые проходят на старших курсах — ваша задача сейчас набить руку на простейшие, базовые формы. И еще. Наш университет — очень старый, ему более шестисот лет, в течение которых в этих стенах аккумулировалась магия. Поэтому здесь могут происходить разные … странные происшествия. Не пугайтесь, но при этом не старайтесь сами изучить аномалию, сразу же докладывайте куратору.

— Во-вторых, у нас обучаются люди со всех концов страны и из-за рубежа, разных сословий, и под этой крышей я не потерплю расизма или ущемлений по социальному признаку. Нет здесь ни аристократов, ни простых горожан, вы все- студенты, и ваш статус здесь ничего не значит. Только ваши умения и знания.

— К каждой группе прикреплен куратор, который и будет заниматься ответами на те многочисленные вопросы, которые у вас будут появляться каждый день, начиная с сегодняшнего. Все вопросы, связанные с учебой, решайте через него. Пока у нас пятнадцать групп, но с отсевом их останется не больше десяти. Каждый третий человек не сдаст экзамены. Помните об этом, господа студенты и тяните из ваших преподавателей информацию по максимуму. У вас будет для этого возможность — каждый из них через две недели начнет давать общие консультации, на которых вы сможете разобрать то, что не понимаете. А сейчас пришло время представить ваших кураторов и ваших лекторов.

Представление было долгим и занудным, и запомнить всех не представлялось возможным. Студенты, сидящие позади, явственно начали засыпать, установилась такая тишина, которая бывает только в сонном царстве. Куратором группы Алины оказалась молодая преподаватель Методов увеличения магического потенциала, которая тоже была выпускницей этого заведения.

— И, наконец, — говорил Свидерский, — рад сообщить вам, что в этом году с нами будут работать мои именитые приглашенные коллеги. Они очень заняты на местах основной работы, но любезно согласились выделить несколько часов в неделю на лекции и квалификационные семинары. Рад представить вам ректора Блакорийской высшей магической школы, барона Мартина фон Съедентента, который будет вести у вас Основы защиты, придворного мага Инляндии, леди Викторию Лыськову, согласившуюся взять на себя предмет Магия в быту. И профессора, лорда Максимилиана Тротта, который будет вести внекурсовые семинары и лекции по предмету Математическое моделирование магических форм.

Алинины соседи поднимались один за другим, поворачивались, кивали в зал и садились обратно. Она все никак не могла поверить, что ничуть не величественный и простой черноволосый маг — ректор Магакадемии. Спроси у нее, она бы поставила на холодного и высокомерного Тротта. Но ее никто не спрашивал.

«Все не то, чем кажется», — записала она в блокнотик, и не подозревая, насколько она права.

Вечером первого сентября господа маги сидели в кабинете у Свидерского и снова пили. На этот раз натуральное живое блакорийское пиво, притащенное Мартином со своей родины. Александр Свидерский цедил напиток мелкими глотками из рюмки, пытаясь растянуть удовольствие — в старческом теле алкоголь действовал быстрее и разрушительнее. Виктория деликатно грызла соленый претцель. Фон Съедентент приговорил уже третью кружку и наполнял четвертую. Максимилиан Тротт под смешливые переглядывания остальных брезгливо протирал спиртовой салфеткой только что вымытый стакан. Он выплеснул уже налитое пиво в раковину, узрев только ему видимые пятна на стекле.

— Только благодаря Максу у тебя теперь вся посуда чистая и стерилизованная, — хохотнул развеселившийся от нескольких десятков глотков «Янтарного блакорийского» Мартин.

— Не вся, — кривясь, процедил Тротт, просматривая стакан на свет на предмет обнаружения затаившихся пятен. Стакан сверкал и искрился, как хрустальный. Не обнаружив искомое, он встал и наполнил стакан золотистым пивом. Пена поднялась, но остановилась ровно у края.

— Как всегда, — разочарованно протянула Вики, — у нашего перфекциониста все должно быть идеально.

— Идеально было бы, если б я был сейчас в лаборатории, — невозмутимо ответил Макс, он же Малыш Тротт, усаживаясь обратно в кресло. — А я тут с вами трачу время. Бессмысленно.

— Действительно, — Александр вытянул руки, сцепил их в замок, похрустел длинными морщинистыми пальцами, — давайте-ка к делу, пока идеальный ученый нас не достал занудством. Мартин, пиво хорошо, но не увлекайся, завтра у тебя первая пара.

— Когда это мне мешало? — откликнулся блакориец, примеряясь, хватит ли его на пятый заход. — К делу так к делу. Первокурсники — середнячки, ментальный фон тоже средний. Темных не обнаружил.

— Он может быть еще не проявившимся, — заметила Виктория.

— Понятно, что может. Или слишком сильным и уметь прятать свою натуру, — сказал Александр. Посмотрел на свою рюмашку с пивом, тяжело вздохнул. — Я тоже ничего не почувствовал. Никакого голода, никаких попыток присосаться.

— А может быть и слишком слабым, чтобы пойти в открытую питаться при стольких магах, — небрежно обронил Тротт. — А вот посмотреть, принюхаться вполне можно было. Оценить силы присутствующих. Понять, настолько ли ты слаб, Алекс, как показываешь. Кстати, сделай что-нибудь со своим голосом. Пока ты звучишь, как боевой горн, только умственно отсталый демон поверит в твою слабость.

— Связки недостаточно состарились, — несколько смутился ректор Магуниверситета. — Голос гуляет туда-сюда, как у подростка. Постараюсь контролировать и говорить тише.

— А, может, и нет никакого демона? — с надеждой спросила Виктория. — Все-таки твоя теория чисто умозрительная.

— Есть. Я поддерживаю связь с уехавшими на побережье Темными. Раньше они слышали голоса только в столице. Теперь и там, слабенько, но есть. Это значит, что они вот-вот начнут сходить с ума. Духовники их блокируют по их же просьбе, но им все труднее. Это значит — он уже в Рудлоге или в близких слоях. И его появление здесь — просто вопрос времени.

— Он может прийти в любое другое магическое учебное заведение страны и первично подпитаться там, — сказал Мартин.

— Но только здесь он долгое время может оставаться неопознанным и при этом питаться досыта и блокировать свой фон. В любом меньшем заведении он будет заметен, как улитка на сожранных ею виноградных листьях, — возразил Александр Данилыч.

— Если он высосет тебя, то тоже станет заметен, но тебя это не спасет, — резко сказал Макс. — Еще раз говорю — зови Григорьевича. Не справимся.

— Да звонил я ему, — досадливо отмахнулся Свидерский. — Нет его дома. К нему на днях практиканты — семикурсники отправляются, из особо отличившихся, а его все нет. Поэтому пока придется самим… Как я понимаю, сегодня никто из нас ничего подозрительного не заметил.

Все замотали головами. Кроме Макса.

— Было кое-что, — произнес он медленно, болтая стакан, будто там было не простое пиво, а солнечный коньяк. — Девчонка на первом ряду. Обычно студентов вперед силой не затащишь, а тут такое рвение.

— Эта милашка с косичками? В очках? — хмыкнул фон Съедентент. — Малыш, не дури. Нельзя быть таким женоненавистником. Дитя прелестно смущалось и краснело. И ничего темного в ней не было.

— А ты думаешь, демон бы явился перед тобой со всеми своими атрибутами? — язвительно произнес лорд Тротт. — Естественно, он должен выглядеть максимально невинно. Вы говорите — ничего подозрительного не произошло. Но девица сидела прямо напротив Саши и чуть ли не сканировала его.

— Она в очках, видит плохо, поэтому, наверное, и села на первый ряд, — не очень уверенно протянула Виктория. Видимо, тоже вспоминала девочку.

— Возможно, — парировал неумолимый Макс. — А, возможно, оценивала обстановку и принюхивалась к основному блюду.

— О какой девушке речь? — спросил Свидерский. Он тоже сейчас видел не очень хорошо.

— Ее зовут Алина Богуславская, — Макс встал и пошел мыть опустевший стакан. — На бейдже было написано.

— Все-то ты замечаешь, — Виктория следила за ним блестящими глазами.

— Богуславская? — Александр Данилович нахмурил лоб, вспоминая. — Если не ошибаюсь, именно она набрала лучший балл при поступлении. Но визуально не помню.

— Покажу завтра, — пообещал Мартин. — Прелестная малышка, такие щечки!

— Ты заделался педофилом? Герцогини слишком потрепаны для нашего бравого постельного рыцаря? — голос профессора Лыськовой так и сочился ядом. — Она же могла бы быть твоей правнучкой!

— Упаси Боги, Вики, за кого ты меня принимаешь? — даже несколько обиженно ответил Мартин. Обиде немало способствовала уже изрядная доза алкоголя в крови. — Я не совращаю малявок. В мире полно женщин постарше.

— Я вот ничуть не удивлюсь, — Виктория допила пиво из бокала, протянула его собеседнику. — Вспомни Стефану Томскую. Ей было шестнадцать.

— Да, но мне было семнадцать! — раздраженно ответил барон, наполняя бокал. — И если б я знал, что ты следующие шестьдесят лет будешь мне об этом напоминать, я бы сбежал от нее прямо через окно общежития.

— Кстати, — вспомнила Вики, — эта девочка тоже живет в общежитии. Я присмотрюсь к ней. Но еще раз скажу, я сидела рядом и ничего темного не почувствовала.

— Никто не почувствовал. Она может быть еще не проявившейся, — напомнил Макс, движением руки создал Зеркало.

— Все, мне пора. Я и так с вами выбился из графика, придется работать после заката. До завтра, коллеги.

— До завтра, — отозвались мужчины, а Виктория проводила уходящего природника тоскливым взглядом.

— Хватит уже сохнуть по нему, Вики, — хмыкнул Мартин, — зачем тебе этот сухарь, когда есть живой, сексуальный и красивый я?

Свидерский покачал головой. И когда им надоест? Усмехнулся себе, уже стал бурчать и разговаривать с собой, как старый дед.

— Может, я хочу остаться единственной женщиной, с которой тебе не удалось переспать, Мартовский Кот, — обидно отрезала Виктория. — И вообще, не твое дело, по кому я там сохну. За своими бабами следи, а ко мне перестань лезть.

— Если перестану, — Мартин отсалютовал ей кружкой с очередной порцией пива, — ты заскучаешь. И сама начнешь за мной бегать, Вик. Ты и за Максом-то бегаешь, потому что он тебя игнорирует.

Свидерский бросил на друга предупреждающий взгляд. Мартина начало нести.

— Вот уж точно — за тобой бегать я не буду никогда, — бросила Виктория раздраженно и тоже исчезла в Зеркале.

Мужчины помолчали. Барон задумчиво, Алекс укоризненно.

— Знаю, — пьяно пробормотал фон Съедентент, — неправ. Но она непрошибаемая. Совершенно.

— Она всегда такой была, — напомнил Александр другу.

Мартин тряхнул волосами.

— Какого черта я тогда поперся к Стефане?

Свидерский вздохнул — друг дошел до кондиции. Предстоял вечер пьяных, давно выговоренных излияний. Иногда он думал, что Мартина просто переклинило на Вики именно потому, что она ему недоступна. Так же, почему Викторию заклинило на Малыше. К нему, Александру, она относилась с легкостью, как к бывшему любовнику, отношения с которым были так давно, что не мешали быть близкими людьми, почти родственниками. А вот остальные искрили и каждая встреча грозила обернуться ссорой. И, видят Боги, частенько ему хотелось, чтобы они наконец-то все между собой переспали и перестали вносить в их компанию бодрящий привкус то ли любовной трагедии, то ли слишком долго длящейся мыльной оперы.

Глава 4

Первые числа октября, месяц спустя

— И поэтому считаю целесообразным отдать часть урожая зерновых на экспорт…

Василина мысленно прокляла и медленно разжевывающего свой доклад министра, и свое решение участвовать в подобных заседаниях правительства, чтобы поскорее разобраться в делах государственных. Она очень старалась, но вникнуть не получалось. Почти ни во что. Поэтому она просто сидела и слушала, надеясь, что со временем и увеличением количества информации на нее снизойдет озарение, и она станет все понимать. Самое неприятное, что и премьер Минкен, и министры, и их замы с помощниками сидели с такими лицами, будто все понимали. Она тоже делала лицо, но от комментариев воздерживалась. И ей казалось, что все знают, что она плавает в элементарных вопросах.

С момента выписки прошла неделя, за которую она успела понять, что ей катастрофически не хватает экономического образования, которое успела получить Ангелина. Два Василининых курса на факультете социологии дали ей возможность воспринимать отдельные понятия, неплохо ориентироваться в статистических методах — из тех, что она смогла вспомнить, и, собственно, все. И пусть Ярослав Михайлович Минкен заверял ее, что ей незачем мучить себя хозяйственными вопросами. Ангелина бы даже не подумала отказаться от участия в управлении страной. И она не откажется. Но нужно учиться.

И она училась, как могла, читая учебники по экономике и сельскому хозяйству для первых курсов, выделив час с утра после завтрака на самообучение. Затем — заседания правительства или работа над законами, подзаконными актами, нормами, договорами и прочими бумагами, настойчиво ждущими ее в аккуратных, подшитых помощниками папочках. «Работа» пока заключалась в просматривании документов и сопроводительных записок от премьера и визировании. Оценить эффективность или полезность она не могла.

Поздний обед с семьей. Обязательный и необходимый. По первости она могла пропустить его, но ее вытаскивал из кабинета Мариан, проходя через напряженно замолкающие ряды ждущих посещения сановников, объявляя о конце приема и буквально заставляя королеву отрываться от дел. У нее самой совести не хватало уйти, когда ее ждут. А за спиной сурового мужа можно было и сбежать.

Обеды словно возвращали ее к их жизни в поместье. Мальчишки рассказывали о том, чему научились за день, она прижимала к себе Мартинку, так и не взявшую после королевской госпитализации грудь и сосущую молоко из бутылочки, слушала мужа об установленных им изменениях, общалась с отцом и сестрами. В этот маленький мирок они не пускали никого, даже выписанную с пенсии старую няню, которая растила еще младших сестер. Это было время, когда они подзаряжались друг от друга и могли идти работать дальше.

После обеда снова были встречи — с купцами, с представителями профсоюзов, с губернаторами, с послами других государств, с магами и духовными лицами. Почти всем было что-то нужно, и снова заполнялись папочки — замечаниями, предложениями, просьбами, отчетами.

«Ваша корона — благословение богов для страны и для вас, Ваше Величество», — сказал ей Его Священство при встрече, на которой он просил выделить землю под монастырь в области, где могли бы размещаться и паломники, приезжающие в главный храм страны. Проект закона одобрила еще ее мать, но принять его не успели.

Обещая рассмотреть этот вопрос как можно быстрее, она думала о том, что для страны это, может, и благословение, а вот для нее пока — наказание неизвестно за какие грехи.

А после встреч она шла тренироваться управлять нежданно-негаданно свалившейся на нее силой. Алмаз Григорьевич обещал управиться с азами за пару недель.

Заполнялся дворцовый штат, и на второй этаж каждый день въезжали придворные чины, их жены и дети. Василина уже и забыла, сколько народу нужно для обслуживания одной королевской семьи. Королевский камергер, заведующий аудиенциями у королевы и отвечающий за наем прислуги. Королевский интедант, а попросту завхоз, управляющий ремонтом-меблировкой, королевский садовник, отвечающий за парковое хозяйство. Королевский ясельничий, отвечающий за конюшни и лошадей, а также организующий выезды. Егермейстер, отвечающий за охоту, и плевать, что охотиться королева не любила. Королевский финансист, управляющий финансами королевской семьи и выделенными на дворец средствами из казны. Церемонимейстер. Придворный маг. Лейб-медик. И многие-многие другие. И у каждого — помощники из младших придворных чинов. И каждый получал жалование, ежемесячно опустошая рудложский бюджет на кругленькую сумму.

Отдельным списком шли придворные дамы. Увы, жены и дочери придворных чинов традиционно составляли женский двор и, по идее, должны были прислуживать королеве, но ей вполне хватало горничной. Относительно полезными были статс-дамы, которые заведовали развлечением гостей и вообще светской жизнью дворца. Остальные создавали живописную, интригующую и сплетничающую массовку. И Василину эта массовка периодически отвлекала — по этикету она обязана была уделять дамам и кавалерам часть своего внимания, которое с большей радостью она бы оставила семье и детям.

А вот ужин и время после него полностью принадлежало семье. Конечно, впереди были и вечерние приемы, и балы, но пока она наслаждалась покоем, прогуливаясь с детьми по парку или играя с ними в детской. Конечно, и тут не избежать было вездесущего двора — парк мгновенно наводнялся придворными, королевскую семью разглядывали из беседок и окон второго этажа. Но стоило ей пожаловаться мужу, что неприятно гулять под столькими взглядами, как выходящие в парк комнаты придворных опустели, а охрана выделила в парке частную королевскую зону, куда не имели права входить чужие.

«Ты королева и имеешь право поступать так, как комфортно тебе», — сказал он, когда она засомневалась, не обидятся ли при дворе.

И это было прекрасно.

И она не знала, как вынесла бы все это без Мариана. То, из-за чего она переживала, он, как всегда, решал мгновенно и без сомнений. Пусть иногда чрезмерно резко. Пусть.

И как могла, благодарила его, тоже уставшего и измотанного, ночами, когда они оставались вдвоем. Впрочем, на любовь у них сил хватало всегда.

Мариан третировал охрану, ввел систему пропусков во дворец и околодворцовую территорию, даже учения какие-то планировал организовать по эвакуации семьи. Спелся с Тандаджи и с его помощью проверял всех, кто становился вхож во дворец, несмотря на то что большинство высших чинов имело титулы и принесло клятву вассалитета. Дворцовый народ стоически выносил военные порядки и жаловаться не смел. Но между собой, конечно, шептались и обсуждали, и ругались, но терпели. А кто бы что мог сказать против?

Для него во дворце было слишком много людей. И само пространство было слишком большим, чтобы он всегда мог быть уверен, что Василина и дети находятся в абсолютной безопасности. Он пытался предусмотреть все возможные варианты, но статус супруги предполагал тесное общение с народом. А в народе этом всегда мог оказаться убийца. И барон методично, ступень за ступенью выстраивал линии обороны вокруг любимой, стараясь не показывать ей своего беспокойства и не просвещать об истинных масштабах его деятельности. Ее Величеству хватало волнений и помимо этого.

Но желание схватить в охапку ее, детей, послать весь дворец и всю эту опасную суету к демонам и уехать в безопасное поместье периодически накатывало. Особенно по утрам, когда он после завтрака делал обход позиций и останавливался в Зале Телепорта, в котором произошла трагедия.

Первый ее выезд состоялся через несколько дней после выписки — королева изъявила желание навестить раненых, остающихся после землетрясения в госпиталях столицы. Это было верно и по политическим, и по человеческим соображениям, но Байдек предпочел бы, чтобы ее посчитали бездушной и черствой, чем чтобы жена подвергала себя риску.

Конечно, он ничего не сказал и не стал протестовать против поездки. Но за два дня до поездки с Севера, с его части были выписаны военные маги, мастера щитов. Они прикрывали Василину от метательного и стрелкового оружия, а также боевых заклинаний. Конечно, от кого-то действительно мощного они бы не уберегли, но задержать задержали бы. На крышах домов по ходу следования кортежа залегли снайперы, машина была бронированной и была способна выдержать даже прямое попадание мины. А в больнице он держался рядом с королевой, готовый, как и другие телохранители, закрыть ее телом и вывести при малейших признаках внештатной ситуации.

Василина, и не подозревая о работе, проделанной супругом и о его напряженном состоянии, необыкновенно красивая сейчас в светлом официальном костюме, с собранными в прическу своими кудряшками, улыбалась людям, здоровалась с персоналом и пациентами, интересовалась здоровьем, задавала вопросы о нуждах учреждений и перспективах реабилитации, и была совершенно безмятежна. И, даже, кажется, счастлива. А вот Мариан смог выдохнуть только тогда, когда их автомобиль пересек ворота дворцовой территории и въехал в подземный гараж. И он впервые подумал, что, возможно, должность начальника охраны стоило бы занять кому-то, кто не зависит так эмоционально от охраняемого объекта. Кому-то, кто был бы более профессионален, чем он и более хладнокровен, потому что эмоции порождают ошибки. Но тогда, возможно, он нервничал бы из-за того, что охрану самого дорогого контролирует другой человек. И, пока профессионала, которому он бы достаточно доверял, не нашлось, он будет продолжать делать все возможное, чтобы ни одна тварь к его семье приблизиться не могла. Как бы сильна она ни была.

Марина

— Ваше Величество, я, к сожалению, могу помочь вам только теорией, объяснив запомнившиеся мне в бытность придворным магом при вашем деде принципы действия вашей родовой магии. Я объясню, что умел ваш дед, как он это делал, но показать не смогу. Практиковаться вам придется самой, потому что я классический маг и не имею к специфической магии Рудлогов отношения, — заявил Алмаз Григорьевич сестре на первом нашем «занятии». — Ваш дар, как и у всей аристократии, замешан на вашей крови. И источник силы вам нужно искать именно там, пытаться ощутить отклик, почувствовать чистую энергию. Это основа, из которой вы потом сможете лепить то, что захотите.

Я слушала его внимательно, потому что «чистую энергию» уже ощущала в памятный вечер, когда меня раскрыли. Но, увы, могла только слушать и смотреть на упражнения сестры. Вся сила во мне была выжжена дочиста, и это ощущалось как легкий авитаминоз — слабость и недовольство окружающим миром. Хотя последнее было мне всегда свойственно и так.

Василинка, выслушав описание старого мага, пробовала создать щит, а мы благоразумно отступили за ее спину. В прошлый раз вместо щита получилось что-то атакующее, и только по счастливой случайности я не вернулась снова в лазарет.

— Вы выплескиваете энергию, а, строя щиты, надо, наоборот, замыкать ее на себя, Ваше Величество, будто вы надуваете воздушный шар, только вместо рта — ваша рука, а шар окружает вас со всех сторон, — поправлял ее маг, а Василина хмурилась и старалась снова.

— Не получается, — сказала она в который раз, — мне, чтобы получилось, разозлиться надо или расстроиться.

— Это нормально, девонька, тьфу, Ваше Величество, — раздражающе жизнерадостно сообщил Алмаз Григорьевич. — Стихии у наших студентов тоже сначала на эмоциях откликаются. А у жрецов и духовников — на молитвенное рвение. Сначала пробуйте с эмоциями, потом научитесь вызывать отклик и без них.

Я, слушая его, честно пыталась вызвать в себе ощущения отклика родовой силы при последнем «всплеске эмоций». Вдруг сейчас как прорвет блокаду, и снова появятся призрачные плети? Но то ли потому, что воспоминания об отклике силы неизменно сопровождались другими, не самыми приятными воспоминаниями, то ли сестренка настолько качественно меня приложила, но кровь моя молчала. Глухо.

— У меня есть шанс восстановиться? — спросила я нашего ворчливого учителя на первом уроке. Мне не столько нужна была способность нападать и защищаться. Я очень хотела, чтобы вернулся мой внутренний компас. Потому что поиски старшей сестры пока не принесли результатов. Группы, прочесывающие южные предгорья Милокардер и пустыню, продвигались медленно, связь была плохой, и ежедневные отчеты в основном сводились к тому, сколько километров удалось пройти и какую информацию собрать. Информация была скупа. Удалось найти нескольких человек, которые видели, как тройка удаляющихся драконов или больших птиц летит на юг. Но про юг мы и сами знали. С ними провели реконструкцию и удалось определить более-менее точное направление полета похитителей. По нему и искали, и оставалось надеяться, что коварные драконы не совершили где-нибудь вне поля видимости поворот и не полетели в другую сторону. Не помогали и спутники — по словам Тандаджи, Пески были сплошным слепым пятном.

— Шанс всегда есть, Ваше Высочество, — сказал он твердо, теребя кончик бороды. — Ваш случай не уникален, я много видел студентов, которые переоценили свои силы или не смогли контролировать поток. Кто-то из них после этого приобретал новые умения, кто-то просто восстанавливался, но были и те, кто терял способности к магии навсегда. Так что ты не горюй, — он забавно путал «вы» и «ты», и в одном предложении мог употребить сразу два обращения, — не горюй, слушай, запоминай, а потом, уверен, пригодится.

— А у тех, у кого восстанавливался дар, как это происходило? — полюбопытствовала я.

— У всех по-разному. У кого-то в считанные дни, у кого-то через годы. Общей системы я не заметил. Частенько было так, что блокаду срывали сильные эмоции.

Ага, спасибо, мне уже одну блокаду сильные эмоции сняли. С другой стороны, можно ведь и попробовать, правда?

«Только давай без экстрима, Марина»

«Вот этого обещать не могу»

После семейного ужина я сидела у столика на веранде, на которую выходили высокие окна моей спальни, и наблюдала за передвигающимися по нашему парку магами. Чуть правее Василина с мальчишками и Каролинкой играли в мяч, а Мариан, усадив на колено Мартинку, покачивал ее и что-то ей рассказывал. Наверное, детские стишки, во всяком случае какой-то ритм я там точно улавливала. Отца видно не было. Ему вообще было трудно во дворце, куда труднее, чем мне. Святослав Федорович отказывался посещать официальные мероприятия, и в основном встречался со старыми друзьями и занимался со внуками и дочкой. В первый же день, когда он приехал, он пошел на могилу матери и пробыл там до вечера.

А вот я так и не смогла себя заставить туда прийти. Потом. Сейчас не могу.

Было уже свежо, хоть октябрь и бил все рекорды теплой погоды, сгущались сумерки, а я, оторвавшись от семьи и отвернувшись, насколько могла, курила, стараясь не мелькать сигаретой перед младшенькими.

Раньше, будучи девчонкой, я постоянно бегала через высокие окна-двери своей спальни на конюшню, и кто бы мог подумать, что когда-нибудь я буду сидеть тут и дымить сигаретой. Теперь, после коронации, можно было спокойно выходить сюда без охраны. И, конечно, после того, как Мариан, святой человек, одним мановением руки освободил пространство перед нашим семейным крылом от любопытных глаз.

Ученики Алмаза периодически появлялись при дворе — новый придворный маг, с очередным непроизносимым блакорийским именем Зигфрид Кляйншвитзер был их однокурсником, и давним знакомым фон Съедентента. А сейчас, в парке, Съедентент и Кляйншв…придворный маг совершали какие-то странные манипуляции. Они гладили и трогали ладонями воздух, как мимы, и выглядело это так, что я едва не фыркала, сдерживая смех, потом делали шагов тридцать в сторону дворца и снова занимались ощупыванием воздуха.

Лет пять назад я уже видела подобное, когда парень из нашей компании наелся грибов-галлюциногенов и бегал от воображаемого шкафа, который его все-таки в результате съел, и он сидел внутри, рыдал и щупал воображаемые же стенки, умоляя принести топор и разрубить чудовище.

Я, уже потом, работая на скорой и частенько выезжая на вызова к наркоманам и алкоголикам, ставя капельницы, промывая желудки, наблюдая ломки во всей их неприглядной физиологичности, не раз думала, как же меня угораздило вписаться в компанию, где употребление наркотиков было скорее нормой, алкоголь вообще за зло не считался, а беспорядочный секс возводился в ранг доблести. Так ни к чему и не пришла. Видимо, этот период был мне для чего-то нужен. Но, честно говоря, я бы предпочла, чтобы этих страниц в моей биографии не было.

Парня мы, в конце концов, отсмеявшись и посоветовавшись, спасли с помощью воображаемого топора, но пострадавший обмана не заподозрил и серьезно благодарил нас, чуть ли не кланяясь в ноги.

Так же серьезно выглядели увлеченные своей деятельностью магистры, подходившие все ближе и ближе. Впрочем, один из них был не так уж и увлечен. Во всяком случае периодически он бросал на меня взгляды и улыбался. Я улыбалась в ответ. Отчего бы и нет, если человек хороший? И симпатичный? И обаятельный?

«Эй, подруга, тебя опять куда-то не туда заносит»

«А, может, меня заносит именно туда, куда надо?»

Внутренний голос отвечать не стал, предоставляя мне самой нести ответственность за свои решения.

Малышка справа расплакалась, и Василинка, прихватив младшего сына на руки, пошла к мужу. Они попрощались со мной и исчезли в стеклянных дверях своих покоев, уводя с собой и Каролину. А я осталась сидеть, несмотря на сгущающиеся сумерки и поднявшийся свежий ветерок.

Маги, видимо, закончили, остановившись метрах в десяти от меня, и я почувствовала мгновенную неловкость, которую тут же стряхнула с себя. Алмаз сказал — нужны эмоции, значит, будут эмоции. А тут, во дворце, всем эмоциям имена тоска, скука и раздражение. Только общение с семьей наполняет душу теплом, а общение с детьми — радостью, но этого явно недостаточно для пробуждения дара.

Да и просто так хочется уже взрыва, который снова очистит голову и позволит мне продержаться тут еще немного.

Зигфрид (все-таки его имя выговорить немного проще) о чем-то спросил друга, но тот покачал головой, снова глянув на меня, и они, пожав друг другу руки, разошлись. Барон направился ко мне, подошел, поклонился:

— Я не слишком наглею, навязывая вам свое общество, принцесса?

— Нет, конечно, — я указала на соседний стул. — Присаживайтесь, барон. Усмирите мое любопытство — чем вы только что занимались?

— Передавал коллеге ключи к щитам и сигналкам, — ответил блакориец, отодвигая кресло и опускаясь в него. — Со стороны смотрится забавно, да?

— Немного, — признала я, пытаясь сдержать улыбку, но получалось плохо.

Он заметил, весело сверкнул глазами:

— Я на первых парах, когда нас учили щиты ставить и передавать, сам ухохатывался над преподавателем. Выглядело так, будто на цирковое представление попал, с фокусниками. Нахохотал на трояк по защите, препод был обидчивым. А потом ничего, привык.

— Но веселиться не разучились, судя по всему, — заметила я. Фон Съедентент отрицательно потряс головой, словно говоря: «Кто, я? Да ни за что!»

— Кстати, у вас отличная прическа, Ваше Высочество. Экстремальная смена имиджа?

Я провела рукой по короткостриженному затылку и вздохнула.

— Вы разве не видели мои волосы после коронации? Вот это было экстремально. С одной стороны завитушки до уха, с другой — плавленые пряди. К сожалению, теперь какое-то время придется походить похожей на мальчишку.

Парихмахер честно пыталась оставить максимум женственности, но волосы были пересушены, собирались в колтуны и ломались. Поэтому мы решили стричь максимально коротко, оставив только косую челку и волосы чуть подлинее на макушке. Теперь, когда я видела свой светлый почти-ежик в зеркале, мне страстно хотелось выкрасить пряди и проколоть нос. Но я держалась.

— Вы вовсе не похожи на мальчишку, — заявил барон, осмотрев меня. — Вы выглядите очень изящно. Как молоденькая хулиганка. Извините за дерзость, Ваше Высочество, — спохватился он.

— Да оставьте, барон, — я засмеялась, уж очень ненатурально он пытался изобразить раскаяние. — После того, как вы меня выкрали из моей гостиной, эти расшаркивания неуместны. Да и приятно поговорить с кем-то, кто не лезет за словом в карман и не носится со мной, как с хрустальной. Я, кстати, ждала, что вы сообразите подойти. Дело в том, что мне опять нужна помощь, а вы уже посвящены в мои маленькие секретики.

— Вас снова нужно украсть? — серьезно спросил он, и в его глазах на секунду мелькнуло что-то очень мужское.

— Именно, — кивнула я. — Но в этот раз у меня есть официальное оправдание, так что можно это назвать не моим капризом, а медицинской процедурой. Алмаз сказал, что выгорание можно преодолеть сильными эмоциями. А мне очень нужно вернуть хотя бы часть своего дара.

— И…вы ждете от меня, что я вам обеспечу сильные эмоции? — осторожно, словно обдумывая каждое слово, спросил фон Съедентент с некоторым даже удивлением.

«Не смущай его, дурочка, хватит двусмысленностей»

— Если вы не будете против, — ответила я, мысленно показав язык внутреннему голосу. Блакориец задумался, затем весело тряхнул головой, покрутил плечами, снова глянул на меня уже с откровенным интересом. Я не без удовольствия наблюдала за этим представлением.

«Когда это ты успела превратиться в кокетку?»

— Ваш мотоцикл здесь, в Иоаннесбурге? — я решила все-таки притормозить немного. — Вы в прошлый раз обещали мне показать настоящую скорость, барон.

Он улыбнулся, кивнул.

— Вы хотите покататься?

— Я хочу испугаться, — честно сказала я. — Чем сильнее, тем лучше.

Черноволосый маг засмеялся. Он с каждой минутой явно чувствовал себя все свободнее.

— Это я вам обеспечу, принцесса. И когда?

— Чем скорее, тем лучше, — ответила я ему в тон, глядя в смеющиеся темные глаза.

— Тогда буду у вас часа через два. Под окном, как в тот раз. Только оденьтесь в удобные брюки и ботинки, Ваше Высочество. И, желательно, свитер под горло.

— Обязательно. Вы настоящий кавалер. Единственное, не хотелось бы привлекать внимание охраны. Здесь постоянно дежурят патрули.

— Не переживайте, я отведу глаза. И сигналки не сработают, их же ставил я, — он заговорщически подмигнул мне. — Нам никто не помешает. Но потом не жалуйтесь, принцесса.

— Ни за что, — пообещала я. — Спасибо, барон.

Он исчез в Зеркале, а я еще ощущала на руке прикосновение его губ и оставшееся витать в воздухе приятное чувство игривости. Будто я поиграла с большой лохматой собакой, которая угадывает твои движения, ловит бросаемые палки, перетягивает с тобой игрушку и прыгает на тебя в попытке лизнуть в нос. А после игры послушно идет в свою конуру.

«И чем ты недовольна?»

«Я абсолютно, полностью, безоговорочно довольна!»

«Ну-ну».

Фон Съедентент тихо поскребся в окно около одиннадцати, и я отложила книгу, выключила ночник в спальне и вышла. Через мгновение мы уже стояли в переулке за площадью Победоносца, и я разглядывала мотоцикл.

Он был длинным, блестящим и хищным, очень пижонистым — с изогнутыми сверкающими зеркалами и мощным рулем, с языками пламени, нарисованными на бортах, с хулиганской надписью «Все равно не догонишь», сопровождаемой изображением неприличного жеста над номером. Однако это не скрывало его мощи. У меня аж руки вспотели, так я захотела поскорее взобраться на него.

— Нереально крут, — выдохнула я, пока довольный моей реакцией владелец моточуда протягивал мне плотную узкую куртку, перчатки, наколенники и шлем. Я не стала спрашивать, откуда у него женская куртка. Не пахла чужими духами и ладно.

Барон тоже был в мотоциклетной форме, надел шлем, и выглядел тоже нереально круто. Я на мгновение снова почувствовала себя плохой девочкой в плохой компании. И не сказать, что мне это не понравилось.

— Садитесь, — он похлопал рукой по сиденью за своей спиной. — Держитесь крепко. Поехали бояться?

— Поехали, — рассмеялась я, перекидывая ногу через сиденье и крепко обхватывая мужчину за талию.

Заурчал, взревел мотор, и мы полетели в высвеченную огнями столичную ночь.

Скорость, скорость, мелькающие огни домов и фонарей, остающиеся далеко позади машины, мигающие светофоры, блестящая гладь реки и сливающиеся в дымчатую ленту тротуары набережной. Бьющий и ревущий вокруг холодный ветер и теплое тело мужчины, в которого я вжималась. Крутые виражи и прыжки на горбах мостов, невероятный разгон на почти пустой кольцевой, кипящий адреналин и горячее громкое дыхание внутри шлема.

Было очень страшно и очень весело. Стресс и тоска прятались и растворялись в горниле эмоций, и я кричала и улюлюкала от восторга, оглушая себя, но не желая останавливаться.

Время было уже далеко за полночь, когда мотоцикл затормозил у какого-то придорожного кафе, где играла плохая музыка, сидели странные люди, но мы грели руки о стаканы с чаем, и я видела в расширенных от адреналинового возбуждения зрачках Мартина свое отражение.

И это было тоже нереально круто.

— Обязательно нужно повторить, — сказала я на прощание, перед тем, как зайти в спальню.

— Обязательно повторим, — согласился он, помахал мне снятыми с рук мотоциклетными перчатками и исчез в Зеркале.

Люк Кембритч

Виконт Кембритч отмокал в ванной, и делал это самым сибаритским образом — с сигаретой в одной руке и стаканом виски в другой. Ванны в его доме были огромными, спускающимися в пол мини-бассейнами, потому что он со своим ростом в обычные просто не помещался.

Точнее, не помещался с комфортом — приходилось сгибать ноги, упираться плечами, а комфорт Люк любил.

Аудиосистема играла альбом инляндской фолк-группы, и он, устав от витиеватых напевов и резких звуков народных инструментов, переключил систему на сборник блюзов. Затянулся с наслаждением, затушил сигарету, вытянул ноги, ощущая, как массируют издергавшееся от боли тело упругие струи воды. Нога не болела, он отоспался после лечения, похожего больше на экзекуцию, и теперь смывал с себя память о боли.

На миг возникло желание вызвать сюда кого-нибудь из подружек, чтобы уж совсем почувствовать себя живым и здоровым — а что может послужить этому лучше, чем хороший, горячий и несдержанный секс? Он усмехнулся. Последний раз что-то похожее на секс у него было…черт, почти две недели назад. Организм тут же отозвался на воспоминания, и он сжал ноги, откинул голову на бортик, закрыл глаза, приводя мысли в порядок. Как мальчишка в период полового созревания, ей- Богу.

Протянул руку и повернул кран до упора на холодную воду. Да, женщина ему сейчас точно не помешает, раз он даже после болевой терапии возбуждается при одной только мысли о последнем задании. Одно тело должно вылечить память о другом. А если не получится, то пусть это будет много-много тел и много жарких ночей. Если женщина недоступна, то нужно просто забыть о ней. Может, и правда позвонить кому-то из девочек?

Новенький телефон лежал тут же, на бортике, и искушающе посверкивал гладкой панелью. Он уже потянулся было к нему, но тут же взял себя в руки. Женщины потом. Сначала дело.

Он быстро оделся — светло-голубая рубашка, темные брюки, кожаная куртка. Сегодня можно было допустить в одежде городскую небрежность, потому что Тандаджи вызвал его на встречу в тайный штаб. Может, и правда решил привлечь его к поискам невесты? В любом случае, ждать пунктуальный начальник не любит, а он не любит опаздывать, поэтому пора выдвигаться.

Но, несмотря на спешку, Кембритч все-таки остановил свой блестящий спортивный автомобиль у цветочного магазина и провел там не менее пятнадцати минут, пока цветочница составляла букет по его пожеланиям и оформляла доставку.

Тайный штаб был организован в обычном сельском хуторе в области, содержала который бодрая старушка-вдовушка, а по факту заслуженный работник спецслужб Дорофея Ивановна. Старушка для прикрытия торговала сметанкой и молочком, за которым приезжали аж из города, поэтому останавливающиеся у хутора машины внимания соседей давно не привлекали. Для прикрытия, потому что месячная зарплата у старушки была поболе, чем стоимость ее владений.

И никто и не подозревал, что в подвале у госпожи Латевой, превышающем по площади весь хутор, размещается вполне себе оборудованный штаб с хитрой системой вентиляции, связи, со столом для переговоров, столовой и несколькими спальнями. Допуск имели только избранные, и Люк в этих избранных теперь числился. Видимо, после того, как спас Рудлог.

Тандаджи сидел за столом и аккуратно, маленькой ложечкой, ел плотный деревенский творог, нарезанный ломтями, на котором красовались горки желтоватой сметаны. Все это было щедро засыпано сахарным песком, и выражение у начальника было самое медитативное. Перед тем, как впустить Люка, Дорофея Ивановна вручила ему поднос с двумя чашками чая и еще одной тарелкой «с творожком», для него, и он, спускаясь вниз по узким ступенькам лестницы и наклоняя голову, чтобы не стукнуться о потолок, чувствовал себя официантом на выходе.

— Ты уволен, — сообщил ему начальник вместо приветствия, и Люк, усевшись на жесткий стул, с удовольствием попробовал чай. На улице уже было довольно прохладно.

— И почему? — поинтересовался он, подцепляя ложечкой сладкую сметану и отправляя ее в рот.

— Потому что после того, как твои планы стать принцем-консортом разрушились, ты очень расстроился. Власть была так близко и бац-уплыла! — Тандаджи махнул ложечкой, показывая, как именно уплыла гипотетическая власть, и сорвавшаяся тяжелая молочная капля по длинной дуге улетела на пол. — Поругался с начальством, при сотрудниках, с отцом при друзьях, остался без дела и без наследства. Благо, дядя оставил тебе очень много. Слишком много.

— Ииии? — поторопил его Люк. Он уже понял, что ни о каких поисковых группах речи не идет.

— И пустился в загул, конечно. Благо, тебе не привыкать. Алкоголь, наркотики, девочки. А если точнее, то конкретная девочка, твоя давешняя любовница, она же дочь начальника таможенной службы Рудлога. Ты еще с ее братцем приятельствовал. Как ее?

Тандаджи прекрасно знал «как ее», но любил поиграть в простофилю без памяти.

— Крис, — проворчал он. — Крис Валенская.

— Вот-вот, — кивнул Майло, расправляясь со своей порцией. — Вспыхнешь любовью, но, главное, кошельком посверкать не забудь. А то с возвращением монархии папаньке кислород перекрыли, воровать стало трудно, и на детей стал куда меньше выделять.

Что интересно, они с братом вхожи в один клуб… «Колосс» называется. Аристократов там крайне мало, зато много «золотой молодежи» из тех щенков и молоденьких сучек, которые успели развратиться еще до того, как им пятнадцать стукнуло. Сыновей и дочерей крупных промышленников, банкиров, магнатов, которые слишком заняты, чтобы выбивать дурь из голов наследничков. Зато пристроили их в помощники к некоторым членам парламента, пользуясь своим влиянием, и периодически передают пожелания для законотворчества. Пожелания, которые нельзя не учитывать. А учитывать теперь тоже трудно, а иногда — из-за вассальной клятвы — и для жизни опасно.

Люк задумчиво перемешивал чай. Он прекрасно знал таких «щенков», и сам был таким, пока Тандаджи его не вытащил.

— Кстати, не забудь зайти к штатному врачу, он тебе зашьет нейтрализатор наркоты на месяц. И передатчик под лопатку. Переносной слишком опасен.

— Хорошо, — пробурчал Люк, доставая сигарету. Под творожок думалось не так хорошо, как под табачок.

— Ну, тебя, конечно, попытаются вразумить, пристроить во дворец….на какую там должность тебя папаня проталкивал?

— Советник при министре сельского хозяйства, — проворчал Люк. Эта часть плана ему активно не нравилась.

— Вот-вот. Не противься долго, чтобы не передумал. Недели полторы, не больше. А к тому времени ты уже снова вольешься в ряды щенят, загуляешь с размахом, с кристальной достоверностью. Ясно?

— Ясно, шеф, — тоскливо вздохнул Люк. — Не староват ли я для вливания в ряды молодежи?

— Для молодежи ты будешь неиссякаемым кошельком, поэтому они тебя примут, даже если ты вдвое старше был бы. Расходы возместим.

— И еще ты для них станешь находкой. Точнее, для кое-кого из их родителей, не желающих терять бизнес и подставляться самим. А вот спившегося и сторчавшегося аристократишку не жаль, как и его род. Деньги есть деньги. Ты им будешь нужен. Потому что по статусу будешь ближе всего к королевской семье, на одних совещаниях будешь просиживать штаны. Да и герой, как-никак, семья тебе доверяет.

Люк попыхивал сигаретой и молчал. В крови уже зарождалось предвкушение и азарт от нового опасного задания.

— И еще, Кембритч. Скорее всего, в этом замешан кто-то из наших. Поэтому сейчас с неделю гуляешь, а потом я тебя с треском и скандалом увольняю. Ты уж постарайся.

— Постараюсь, — пообещал виконт. — Но как это возможно? Мы все подписывали договор.

— Возможно, — невозмутимо откликнулся тидусс. — Например, если ранее был подписан другой договор. Это непроверяемо, увы. Так что придется скандалить.

— Понятно, — произнес Люк. И правда все было понятно.

— Среди них есть менталист, — сказал Тандаджи, разобравшись, наконец, с лакомством.

— Понятно, — повторил он снова.

— Если не ты, то никто, Кембритч. Извини.

— Да ладно, шеф. Все нормально. Справлюсь.

— Про нейтрализатор не забудь, — строго сказал Майло. — И будь очень осторожен. Ставки в этот раз очень высоки.

На обратном пути он набрал выданный ему номер Валенской, врубил погромче музыку, и, когда женский голос ответил, пьяно хохотнул в трубку:

— Привет, котеночек. Помнишь еще меня?

— Кембритч? — ну конечно же, она его узнала. — Соизволил-таки позвонить? Что, принцесса не дала, вспомнил обо мне?

— Ну не сердись, Крииис, — он крутил руль и отрешенно наблюдал за дорогой. — Ты же знаешь моего папашу, мне никак не отмазаться было. Приезжай вечерком ко мне, а? Повеселимся, как раньше.

— Ты с ума сошел? Думаешь, после стольких лет молчания я рвану к тебе? Ну ты и ублюдок, Люк. У меня вообще-то жених есть.

— Деточка, — он понизил голос, — ну не сердись. Мне так плохо, я так пьян. Я вот сейчас как вырулю в столб, и все из-за тебя, жестокая.

— Ты что, еще и за рулем? Я думала, тебя зашили, прежде чем в принцы выставлять.

— А я расшился, — снова хохотнул он. — Жизнь не удалась, принцем мне не быть, почему бы мне не вернуться к тебе? Давай, детка, не сердись. Плюнь на своего старикана-женихана, готовься, бери вечером такси и езжай ко мне. Тебя ждет шампанское и изголодавшийся по своей Крис я. И бриллианты. Ты же любишь бриллианты? Я и шикарное фамильное колье будем просить у тебя прощения весь вечер и ночь.

— Ублюдок! — проворчала девушка уже не так уверенно.

— Я твой богатый ублюдок, — Люк аккуратно свернул на кольцевую, помигал в благодарность пропустившей его машине. — И скоро буду дома. У меня, знаешь, какая ванная теперь? Сам Торжевский делал. Приезжай, милашка. И захвати с собой травы, у твоего братца запасы всегда были нехилые. Жду в девять, потом поеду в бордель. Ты же не отдашь меня какой-нибудь девке? Крииис?

Он дождался ответа, положил трубку и скривился. Снова потянулся к пачке сигарет. Твою ж мать. Куда он снова лезет? Надо быстро сейчас заехать к врачу, а потом навести дома легкий бардак. Предупредить охрану, чтобы не удивлялись. И отправить домоправительницу в отпуск. Слуг жалко, конечно, но ничего, переживут.

Крис приехала в половину девятого, когда в гостиной и спальне Кембритча уже царил легкий бардак с алкогольным душком, грохотала музыка, часть окон была открыта в темнеющий октябрьский вечер, распакованные бутылки разной степени наполненности украшали столы, подоконники и пол, а тлеющие сигареты создали нужный дымный антураж. Люк капнул в глаза капли, вызывающие покраснение белков, расширение зрачков и небольшой отек, могущий сойти за алкогольный. Долго мял наглаженную рубашку, но слуги работали на совесть и пришлось удовлетвориться расстегнутыми верхними пуговицами и закатанными рукавами.

«Фамильное» колье было передано любимой конторой с рук на руки, а под лопаткой чесался заживающий шрам с внедренным под него нейтрализатором наркоты. Передатчик-маячок зашили в предплечье. Через несколько дней шрамы рассосутся, и никто не заподозрит, что Кембритча вовсе не торкает с травы или чего пожестче, или что о его местонахождении известно в конторе.

Он, оглядев окружающую живописную панораму, как полководец — поле перед сражением, и удовлетворенно хмыкнув, уселся в кресло, налил себе виски, опрокинул сразу стакан. Хорошо хоть, что нейтрализатор в основном направлен на опиаты и синтетику, и лишь немного приглушает действие алкоголя и табака. Иначе задание можно было бы считать практически тренировкой перед вступлением в ряды монахов.

Услышал стук каблуков в холле и на мгновение собрался, подтянулся, чтобы тут же развалиться в кресле, закинуть ногу на стол, чуть прикрыть глаза и придать лицу расслабленное выражение.

— Госпожа Валенская, — объявил дворецкий, пропуская в дверь гостью и взирая на хозяина немного квадратными глазами, и Люк, довольно хохотнув, развел руки, словно для объятий, плеснув при этом алкоголем на пол, и немного невнятно крикнул:

— Крииис! Детка, ты как раз вовремя!

Дворецкий поспешно закрыл дверь, и Люк пообещал себе поднять ему зарплату после того, как все закончится.

— Я еще не решила, прощать ли тебя, Кембритч, — заявила стоящая в дверях Валенская. Она выглядела гораздо менее свежей, чем при их последней встрече — видимо, образ жизни сказался на ней, но была по-прежнему ухожена, красива и порочна. Высокая, с пышной в нужных местах фигурой, с аккуратно «сделанным» лицом — крашеные брови, пухлые губы, осветленные длинные волосы, темные глаза со «стрелками».

— Ты еще прекраснее, котеночек, чем раньше, — ответил он, зная, как она падка на лесть, схватил со стола бутылку шампанского, откупорил, налил в бокал, почти не пролив. — Иди ко мне, промочи горло.

Она раздраженно дернула плечами, словно собираясь уйти, но вместо этого сбросила меховую накидку, оставшись в блестящем коротком платье, уперла руки в бока. О да, Крис всегда любила все блестящее.

— Ты даже не извинился!

— Ну детка, — он пьяненько захихикал, — виноват, вот такой я засранец. Ты же знаешь меня.

Отхлебнул из ее бокала, помахал им в воздухе, поставил на стол.

— Вкусное шампанское, серенитское, то, что ты любишь. Иди сюда. Не заставляй меня просить еще раз. А то рассержусь и уеду.

— Ты даже не позвонил мне ни разу, — пожаловалась она, но подошла, и он тут же облапил ее, дернул к себе на колени, запустил руку под юбку. Крис пискнула и шумно задышала ему в ухо. Она тоже играла — и смущение и возбуждение. По-настоящему ее глаза зажигали только деньги.

— Теперь я буду звонить тебе к-каждый день! — пообещал он, стаскивая с нее трусики до колен и оглаживая бедра, чуть пощипывая их, как она любила. — А завтра пойдем по магазинам, заглянем в автосалон, я уже присмотрел для тебя подарок. Только будь со мной ласковой, Крис. А я буду очень-очень щедрым.

Девушка потерлась о него пышной грудью, поерзала на коленях, преданно заглянула в глаза. Вот теперь у нее во взгляде было вожделение. Удивительно, семья ее сейчас далеко не бедствовала, однако ей все было мало.

Его тело, изголодавшееся по женщинам, начало просыпаться.

— Кстати, — шепнул он ей на ухо, спуская узкие лямки платья с плеч и обнажая грудь, — мое извинение лежит в кармане моих брюк. Когда снимешь их, сможешь на него полюбоваться. А в спальне, если с первого раза не простишь, найдется еще парочка.

Глава 5

Ангелина

Тягучая жара, ленивый ветерок, чуть стелющийся по полу и целующий босые ноги, плеск воды в фонтане. Много сладких фруктов, служанки, ловящие каждое пожелание. Тонкие восточные наряды, которыми забит гардероб — хоть весь день примеряй. Купальня, в которой тебя готовы отскрести до совершенства. Открытый личный бассейн с прохладной водой и выстеленным белым песком дном, где можно плавать до бесконечности, слушая пение пестрых и ярких птиц, или сидеть на траве рядом, загорая.

Не хочешь на траве — принесут софу с изогнутыми ножками и шелковой обивкой. И если захочешь, занесут обратно в покои, прямо на ней. Лучше, чем лучший курорт.

Каждый день к завтраку — неизменные украшения. Теперь это не просто золото. Теперь это произведения искусства, каждое из которых сделало бы честь любой королевской сокровищнице, и которое так и хочется рассмотреть и потрогать.

Только смирись, принцесса.

Бассейн и купальня надоели на второй день, солнце и загар уже не радовали, а служанок она старалась вызывать как можно реже. Дары отправлялись туда, куда и раньше — за окно. В куче, когда их было слишком много, они казались тем, чем были по сути — просто блестящим металлом.

В Ангелине росло тяжелое, гневное раздражение. Она уже очень давно не сердилась, все эмоции уходили на заботу о семье. Но сейчас, будучи лишенной какого-либо физического и умственного труда — у этих дикарей даже книг не было, не считать же таковыми полуистлевшие и высушенные старинные фолианты, запертая в этом роскошном дворце, она не находила выхода своей энергии.

И еще этот…Владыка. Заходил к ней, как к себе домой, то на завтрак, то на обед, усаживался с таким видом, будто имеет на это полное право, щурился на пустое блюдо из-под выброшенных украшений, улыбался, и неизменно повторял свое предложение.

— Стань моей женой, принцесса.

— Нет, — отвечала она ровно и глядела ему в глаза, но сдерживать себя становилось все труднее.

На четвертый день, проснувшись рано с утра, когда снаружи только начало светлеть, Ангелина побродила по покоям, стараясь не разбудить задремавшую в холле служанку и прислушиваясь к себе. Не хотелось вообще ничего. Равнодушие накатывало, как сонное одеяло, и она просто чувствовала, что глупеет от этой неги и этого изобилия, и скоро просто превратится в спящее и едящее тело.

Умылась, накинула платье, вылезла в окно — горка золота удобно послужила ступенькой, даже не пришлось прыгать. И пошла в сад, мимо опешивших стражников. Кто-то двинулся за ней, но она не оглядывалась, и следящий тоже держался на почтительном расстоянии.

Принцесса очень долго гуляла по саду, изучая тропки и расположение выходов, заглядывая в увитые цветами беседки и прохладные мозаичные павильоны с бассейнами. Часто навстречу попадались патрули, расступавшиеся перед ней с поклонами. Сад был огромным, диким, и так же дышал покоем, как и сам дворец, но, во всяком случае, она могла вымотать себя прогулкой и получить полезную информацию. Здесь она точно задохнется, поэтому нужно искать выход.

Часа через четыре, чувствуя приятную тяжесть в натруженных ногах и изрядно проголодавшись, она нарвала персиков с тонкого дерева, уселась в ближайшей беседке и начала есть, обдумывая план бегства. Но долго подумать ей не дали — минут через пятнадцать снаружи раздались тяжелые шаги и ее уединение было нарушено. Владыка уселся на скамью напротив, замер, присматриваясь к ней. Ангелина снова прислушалась к своим ощущениям — уже который раз ей казалось, что с приходом дракона вокруг становится свежее и прохладнее, тело словно окунается в бодрящую водичку и жара отступает. Сегодня она убедилась, что ей не казалось. Он нес с собой спасение от зноя.

— Я хочу посмотреть город, — сказала она невозмутимому Нории, кусая очередной персик.

— Я ждал, пока ты попросишь, — спокойно согласился он. — Почему ты не позавтракала тем, что тебе накрыли?

— Эти персики я собрала сама, они вкуснее, — пожала принцесса плечами. — И я не прошу, а высказываю желание

— Конечно, сафаиита, — он с усмешкой наклонил голову, будто кланяясь, и красные волосы качнулись вперед, закрывая лицо. Светлый серебристый ключ мазнул по плечу мужчины. Она и раньше обращала на это украшение внимание, но не стала интересоваться, что это и зачем. Вместо этого спросила:

— Как вы нашли меня тогда?

— По ауре, — легко ответил он. — Она видна издалека. Снова собираешься сбежать?

— Собираюсь, — кивнула она и огляделась в поисках того, чем можно вытереть руки и губы. Персики были сочные, сок так и брызгал. Владыка понаблюдал за ней, протянул руку, сделал пальцем какое-то неуловимое движение, будто перемешивал им чай в стакане, и на столик между ними опустилось несколько белых лепестков тончайшей вышитой ткани.

— Благодарю, — сказала Ангелина с достоинством.

— Ты станешь моей женой, принцесса? — спросил он насмешливо.

— Нет, конечно, — привычно отказала она, вытирая руки. — А вы меня отпустите?

Он покачал головой, наблюдая за ее руками, снова сощурился, как кот на солнышке.

— Можно, я коснусь тебя? — спросил вдруг, и она даже опешила немного от такого странного перехода и ответила резче, чем следует:

— Зачем?

— Погреться, — туманно объяснил он.

Она выразительно посмотрела вокруг, на залитый солнцем сад и пышущую жаром землю.

— Это совсем не то, — проговорил дракон, катая в руке взятый со столика персик.

Все эти полунамеки и восточная загадочность снова вызвали раздражение, и принцесса встала, пошла к выходу, надеясь, что это не сильно похоже на бегство.

— Вечером, когда жара спадет, я проведу тебя по Городу, — сказал он ей в спину.

И, хотя воспитание требовало остановиться, развернуться и сказать «спасибо», она только расправила плечи и пошла дальше.

Четери летел туда, где раньше был его дом. Он никогда не любил Города, с их шумом и многолюдностью, хоть и с удовольствием отдавался тем развлечениям, которые они предоставляли.

Давно, за много десятков лет до войны, и за много сотен лет до нынешнего момента, он был наставником мастеров клинка, ведущим боевых крыльев, коих насчитывалась почти сотня из четырех тысяч живущих в Песках драконов. Он тренировал воинов человеческого войска, и дня не проходило без боев с клинками. И он был свободен в своем выборе, не служа никому, потому что мастерством с ним не мог сравниться никто из Владык.

А отдыхал он дома, там, где он, а не кто-то из хранителей Ключей, был хозяином. Где почти у дверей плескалось чистое озеро, цвели персиковые деревья и дикие дыни были такими сладкими, что заменяли собой любое лакомство. Люди держались подальше, редко обращаясь с просьбами о защите — когда начинали бушевать разбуженные неосторожным пахарем песчаники,

Когда-то в его доме была женщина. У нее были прямые черные волосы, смуглая кожа и темные глаза, она любила воду, дыни и его, Четери. Она состарилась и умерла у него на руках, и он похоронил ее за озером, в тени качающихся кипарисов. У них так и не было детей, и дома его больше ничего не держало.

И он улетел, поступив на службу к Владыке Белого Города, отцу Нории. Домой он больше не возвращался. И с тех пор никогда не брал в жены человеческих женщин, хоть и любил их безмерно, но всегда помнил об их скоровечности. Хоть это и не мешало ему наслаждаться их мягкостью, отзывчивостью и страстью.

А свою драконицу он так и не встретил.

Нет, он, как и все самцы стаи, летал в брачные полеты и всегда оказывался первым у той, к которой его в этот раз вел инстинкт, и росли у него дети, воспитываемые матерями, но драконы редко скрепляли себя обетами, потому что инстинкт это одно, а совместная жизнь — совсем другое. Для этого нужно совпадать, как клинок и держащая его рука. Чуть оружие не по руке — и танец боя становится фальшивым, неритмичным, негармоничным. Победить можно и с плохим оружием, но ты всегда будешь искать ему замену.

Наверное, на все их племя было не более трехсот брачных пар, из тех, что летали в полет вместе и только вдвоем. Даже дети, достигшие зрелости, не могли ужиться рядом с родителями и улетали — искать свое место.

Драконы по натуре одиночки, а ему, который видел нынешнего единственного Владыку еще не вставшим на крыло малышом, было несоизмеримо труднее находится с соплеменниками в одном пространстве. И только чувство долга и ответственность перед оставшимся драконьим родом удерживали его от того, чтобы воспользоваться правом старшего и отказаться от службы.

Сегодня он сообщил Нории, что принял решение. Но друг покачал головой и попросил дать ему время. Потому что в Рудлоге их наверняка уже ищут и будут начеку. Потому что нельзя рисковать тем, что его свяжут человеческие маги или что за ним проследят и придут сюда за своей принцессой. А Стена слаба и отнимает у него много сил, защищая только Город. Потому что Пескам нужна вода, а для воды нужен брачный обряд с огненной принцессой.

— Ты не имеешь права просить меня об этом, — сказал Чет, и глаза его были холодными.

— И все-таки прошу, — проговорил Нории, нет, Владыка, — прошу, а не приказываю. Подожди, пока она станет моей, и тогда сможешь слетать за своей девочкой, и не опасаться, что из-за этого все усилия пойдут прахом.

— Тогда поторопись, — рыкнул Четери, — а то пока ты ведешь себя так, будто у тебя вечность в запасе! Возьми ее в жены и дело с концом! Мне ли тебя учить, как заставлять женщин желать и быть покорными?

— Это не та женщина, которая будет покорной, друг, — усмехнулся Владыка-дракон, игнорируя раздражение воина. — Сам знаешь, что Рудлоги славятся упрямством, и если надавить, она станет недоступной навсегда. А без ее согласия обряд передаст мне лишь часть силы, которой не хватит на оживление всех Песков. Дай мне время. Обещаю, если не получится, я сам отпущу тебя.

Четери сжал зубы, и, чтобы не поссориться с тем, ближе кого у него не было, ушел из дворца.

Он сделал круг над волнами песка, присмотрелся. Точно, тут. Вон небольшая впадина в виде лепестка — это засыпанное песком озеро, вот пригорок, где стоял дом.

— Раз ты крылатый, то это наше гнездо, — хохотала черноволосая женщина, перекидывая тежелые косы за спину. И он смеялся вместе с ней. Посмеяться он всегда любил.

Четери поднялся на холм, огляделся.

Песок, сколько же песка.

Развел руки и начал поить землю силой. Его бы не хватило на город, как Нории, даже на десятую часть города. Но освободить от песка и напоить водой пространство размером с большую деревеньку он был вполне в состоянии.

Песок застелился, зашевелился под ногами, отползая, барханы шевелились, как живые, сердито шурша миллиардами песчинок, и он проваливался все ниже, глядя на уходящие песчаные волны, пока ноги не уткнулись в твердую землю. Теперь был виден и дом, серые истертые песком стены, пустые окна, пустота вместо крыши. Он не зачаровал его, когда улетал, и поэтому он не сохранился, как Города.

Снизу потянуло влагой, под босыми ногами красноволосого воина захлюпало, почва заходила туда-сюда и вдруг тут и там прорвалась высокими фонтанами родников и ручьев, мгновенно напоивших воздух влагой и начавших наполнять чашу озера. Далеко впереди, за озером, тоже били холодные гейзеры, и он мимолетом отметил, что сила его, вопреки сну и отсутствию тренировок, возросла — раньше граница песка проходила за кипарисовой чащей, а теперь вода била так далеко, как он мог только увидеть.

Земля медленно покрывалась зеленью — крохотные травинки пробивались из земляного плена, кололи ноги, росли, раскрывались цветами и соцветьями, вытягивались деревьями и кустарниками, шумели пальмами и кипарисами. Солнце недовольно пыталось пробиться сквозь пышную зелень и сдавалось, оставляя тенистый островок в покое. Озеро бурлило водоворотами, стремительно заполняясь, и он знал, что уже завтра сюда прилетят птицы, принесут с оазисов на лапках икру и водоросли, и уже через несколько месяцев здесь будет птичий рыбный рай.

Четери лег на траву — нужно было подождать сутки, пока система стабилизируется и сможет оставаться живой и без него.

Только дом не изменился. Но он восстановит свое Гнездо. Ведь теперь снова появилась женщина, которую хочется привести домой. Несмотря на то, что через несколько десятков коротких лет она снова умрет у него на руках.

Назавтра к тенистому оазису вернулись не только птицы. Пришли и люди, пришли за животными, которые потянули их к источнику воды. Сухие, смуглые и черноглазые, очень похожие на соплеменников его умершей женщины, они кланялись красноволосому господину и просили позволения поселиться на том берегу, за рощей, так, что он не будет их видеть и слышать. Оказывается, там еще на несколько километров простирались живые зеленые луга и били источники. Да, сила его определенно возросла. Обещали восстановить дом и служить ему, Чету, как он потребует.

Он не хотел видеть никого рядом, не хотел вездесущих носящихся человеческих детей, старцев, ничего не боящихся и заходящих выразить почтение. Не хотел, чтобы на его озере, пусть и на дальнем берегу, появились рыбаки, которые обязательно появятся, не хотел бесконечных людских проблем, которые придется решать, слепого почитания и женщин, которые будут приходить, чтобы понести от него.

Но неожиданно для себя согласился.

Ангелина

После утренней прогулки проснулся аппетит, но принцесса ополоснулась в купальне и долго плавала, закаляя отвыкшее от движения тело. Семь прошедших лет ей было не до спорта, да и двигалась она в основном от плиты к огороду. Она могла вынести много часов пропалывания грядок, но умение стоять согнувшись не поможет ей, когда нужно будет идти, не останавливаясь, многие сотни километров до дома.

Как она обойдется без еды и воды, Ангелина еще не представляла, но мозг искал решение. И она знала, что обязательно найдет.

Куда важнее было понять, как спрятать ауру, если это вообще возможно, потому что второй раз обнаружить себя она не могла позволить.

И она думала, пыталась вспомнить хоть что-то из разговоров матери, из своих скудных знаний о магии, и не могла, и двигалась в воде, пока полуденное солнце не стало напекать голову, а мышцы не заныли от непривычной нагрузки.

В принципе, — размышляла она, вытирая полотенцем мокрые волосы, — ее положение вполне терпимое. Ее кормят, поят, даже к браку принуждают словно понарошку. Будто дракон забавляется ее отказами и уверен, что рано или поздно она согласится.

И эта его раздражающая мужская самоуверенность ей на пользу. Как и убежденность в том, что сбежать ей не удастся, что он все равно найдет ее. Пусть так и думает, пусть еще немного потеряет бдительность и даст ей возможность. И тогда она ей обязательно воспользуется.

Только теперь она соберет всю нужную информацию и будет готова.

И даже если бы не было сестры, которой нужна была ее помощь, и младшеньких, и отца, и даже если бы ее в Рудлоге вообще ничего не держало — все равно она бы и не подумала оставаться здесь. В этой жаркой стране, с ее жестоким солнцем и дрожащим от зноя воздухом, от которого спасают только стены ее покоев и тень деревьев. Здесь, где нет ни привычных плодов цивилизации, где время словно шагнуло на века назад, где она была бы тенью красноволосого Владыки, пьющего кровь и обращающегося в дракона.

Традиции восточных стран она знала очень хорошо, и не видела себе в них места. Всю жизнь провести в поедании персиков, перебирании золота и возлежании на диване? Она за три дня-то чуть с ума не сошла, а если пробудет здесь дольше — просто взорвется от безделия. Слушаться мужа и терпеливо ждать его на женской половине, деля с полусотней девиц? Разве это про нее? Разве кто-то из Рудлогов может кому-то подчиняться?

Конечно, она сбежит. Вернется в свою нормальную страну с нормальным климатом и с нормальными людьми, одной с ней культуры. Поможет Васюте, и, когда убедится, что сестра прочно держит в узде всех, кого нужно и уверенно управляется с государственной махиной, найдет себе какое-нибудь дело. Будет свободна и от управления, и от государственных забот, а уж сфер, где она сможет проявить себя, бесчисленное множество.

Странно, но то, что корона выбрала младшую сестру, удивило ее, но не более. Значит, так решили Боги, а для нее они выбрали другую судьбу. И она сильно надеялась, что эта судьба — не стать женой красноволосого дракона.

А если вдруг свыше все-таки решили именно так, то она вполне может поспорить. Потому что решения всегда принимала сама. И отвечала за них тоже сама.

В комнате уже накрыли стол, и она с удовольствием пообедала, отметив отсутствие привычной чаши с золотом. Неужто до дракона дошло? Служанки тихо вышли за двери, за окном шелестел сад, жарко дрожал воздух, но в покоях было совсем не жарко, а очень комфортно, и ее после ранней побудки и движения, потянуло в сон. Гладкие простыни так и манили, легкий и ненавязчивый травяной запах в ее покоях расслаблял и усыплял, и она, не притронувшись к истекающим медом и ореховым маслом десертам, резко встала и вышла — только чтобы не расслабляться, не поддаваться сонному очарованию этого места.

Надо же проверить, куда она сможет дойти, чтобы ее не остановили.

Служанки за ней не последовали, и Ангелина прошла по галерее женской половины, посматривая в окна. Хотелось бы, конечно, подняться на второй этаж — дворец располагался на возвышении, и город был бы виден, как на ладони. Можно было бы отметить какие-то ориентиры, приметные здания. И там было бы проще почувствовать сестер, чтобы правильно выбрать направление побега. В прошлый раз она двигалась наобум, не станешь же припадать к земле на улице, на глазах пусть редких, но наличествующих прохожих.

К сожалению, родных хорошо она ощущала только на близком расстоянии. А вот чтобы «услышать», где они, если она была далеко, приходилось либо забираться на возвышение, либо «слушать» землю. Конечно, фактически она ничего не слушала, просто контакт всего тела с землей почему-то лучше помогал определить направление.

Ее размышления прервал женский смех и разговоры, и навстречу ей из-за поворота выпорхнули с десяток девушек в цветных легких платьях, как у нее, остановились, замолчали, настороженно глядя на принцессу.

Она тоже разглядывала их, не спеша начинать межкультурный контакт. К ее удивлению, среди них не было ослепительных красавиц, лица были самые обычные, были даже не очень симпатичные. Стройненькие и пухленькие, высокие и нет. Кто-то постарше, в глазах интерес и проницательность, а кто-то совсем ребенок, вот как эта немного напуганная малышка, сколько же ей? 13? 14? Но все одинаково темненькие, с черными глазами и смоляными волосами, все просто увешаны украшениями.

Молчание затягивалось, и идти назад не хотелось — было бы похоже на отступление, и вперед возможности не было — не расталкивать же девушек локтями.

— Та шеен-шари тен Нории? — заговорила одна из девушек, блестя любопытными глазами.

— Извините, я вас не понимаю, — Ангелина покачала головой.

— Вы невеста Владыки? Нам сказали, вы живете в дальних покоях, — повторила старшая с легким акцентом, но на вполне понятном ей языке.

— Можно сказать и так, — ответила принцесса с улыбкой, не вдаваясь в детали.

Девушки о чем-то загомонили на своем языке, поглядывая на нее.

— Почему на вас нет украшений? Золота? — видимо, старшую выбрали переговорщицей.

— У нас не принято носить так много, — объяснила Ангелина, — только по праздникам.

Снова гомон и любопытные взгляды.

— А правда, что вы из-за Северных гор? Из страны, где много зелени и воды? И есть снег?

Она едва сообразила, что Северные горы — это их, рудложские, южные Милокардеры. Ну да, для них они северные.

— Правда, — любопытство начало ее забавлять, да и сама она, как оказывается, соскучилась по живому общению. — Снег у нас выпадает зимой и тает весной. И все люди ходят в теплой одежде и обуви, иначе можно замерзнуть.

Снова гомон-щебет и просительные взгляды.

— Госпожа, — попросила переговорщица, — может, вы зайдете к нам в гости? Нам очень хочется послушать про вашу страну. И вашу одежду.

Десять пар глаз уставились на нее в ожидании, и она не смогла отказать. В конце концов, время пройтись по дворцу у нее еще будет. А у этих…наложниц, которые так не похожи на наложниц, можно будет получить нужную информацию.

— А правда, что у вас есть люди с разным цветом волос и глаз?

— А почему у вас глаза такие же темные, как у нас, и волосы тоже?

— Неужели действительно страной управляла женщина? И мужчины это терпят?

— У нас тоже носят штаны, как у вас!

— А почему вы не накрашены?

— Вам нравится дворец?

— А когда свадьба?

Ангелина уже четыре часа сидела на подушках, на софе огромного холла, где разместился на креслах, полу, подоконниках и бортиках фонтана весь полусотенный гарем, и говорила, говорила, говорила, испытывая при этом полное ощущение, что попала обратно в школу. Им принесли лимонад и сладости, и она периодически останавливалась, пила, иначе сорвала бы голос.

Девочки были крайне шумны и любопытны, и на ее вопросы, которые она-таки ухитрялась задать, отвечали все вместе, перебивая друг друга, пока она не попросила отвечать хотя бы по очереди. Странно, но ее послушались.

Тут вообще многое было странно. Не было убийственных и ревнивых взглядов друг на друга и на нее, хотя вроде как она по статусу была им соперницей. Младшие слушались старших, и, хотя ссоры вспыхивали то тут, то там, это было не змеиное шипение, а, скорее, куриное рассерженное кудахтанье, неизбежное в любом женском коллективе. Не было ленивого равнодушия или уныния на лицах, скорее, они действительно вели себя как группа на курорте. Будто на отдых сюда приехали.

Воспользовавшись паузой, принцесса спросила:

— А вам не скучно здесь? Ведь вы заперты на женской половине, я вот уже не знаю, чем заняться.

Девочки замолчали.

— Мы совсем не заперты, — с некоторым удивлением сказала старшая, которую, как Ангелина уже знала, звали Зара. — Мы можем ходить, куда хотим, кроме покоев Тена Нории. Гулять можем ходить в город, если захотим, да каждый день и гуляем. К родным можем в гости зайти, у тех, у кого они в Истаиле живут. Даже погостить, если соскучимся. А здесь, — она помолчала, подбирая слова, — здесь мы хозяйки, сюда из чужих людей никто не зайдет, это наше место. У каждой своя комната, служанка.

— Никто не зайдет, кроме Влыдыки? — уточнила Ангелина.

— Ну конечно, это же его дом, и он не чужой, — растерянно ответила Зара. — Мужчина имеет право заходить к своим нани-шар.

— И не чужой, не человек, — пробормотала Ани, сбитая с толку такой точкой зрения. — А что значит «тен»? И что такое нани-шар?

Девушка замялась.

— Я не знаю, как перевести на ваш язык. Это как жена от народа, но только не навсегда. Старшие дочери уважаемых семейств. Мы можем уйти, если захотим. Но мужчины наших семей будут рады, если мы вернемся беременными от Владыки. Это как…благословение? И тогда к семье приходит еще больший почет.

А Тен и значит «Владыка», держатель жизни. Он поит своей силой Истаил и земли вокруг, дает нам воду и прохладу. Когда он вернулся сюда, здесь везде был зной и песок, мы жили в Песках, воды было мало. А благодаря ему Город снова живет, и земля больше не страдает от жары.

Ангелина помолчала. Это было немного слишком. Одно дело движением пальца салфетки творить, или даже в дракона перекидываться. И совсем другое — то, что она услышала. И она впервые задумалась о том, какой же силой должен обладать Нории из ветви Вайлертин, чтобы озеленить многие и многие километры пустыни, и вызвать с неведомой глубины воду.

И снова пообещала себе вспомнить, откуда ей известно имя этого рода.

В холле царило молчание, гомон куда-то делся, она оглянулась — в дверях стоял Нории, словно услышавший, что она о нем думала, и с улыбкой смотрел на женщин. Если б она только знала, что буквально полчаса назад ему сообщили, что невеста опять пропала, и он уже взлетел в небо, сердясь и пытаясь отыскать ее, и как с облегчением увидел ее пламя во дворце и с опаской шел сюда, ожидая чего угодно от непредсказуемой Рудлог. И как отлегло от сердца, когда он увидел обычные женские посиделки и болтовню, и подумал, что, может, она тоже гораздо больше женщина, чем пытается показать.

— Ангелина, — принцессе было очень странно слышать свое имя, потому что до этого он никогда его не произносил, — тебя ждет ужин и прогулка.

— Я договорю, — произнесла она, снова на его глазах покрываясь коркой льда, — и поужинаю. Подождите меня, если хотите присоединиться.

— Хорошо, — и, словно здесь хозяином был не он, а она, Владыка-дракон развернулся и ушел.

Внутри кольнула иголочка стыда, потому что это была намеренная и недостойная грубость, будто она хотела указать ему на его место. А Нории, в свою очередь, не позволял по отношению к ней ничего грубого или недостойного. За исключением собственно похищения, конечно.

Девушки смотрели с какой-то смесью ужаса и неодобрения, а Зара сказала:

— Зачем вы так? Он же добрый, хоть и строгий, и побаиваемся мы его иногда. Но никого из нас никогда не обижал. И, — добавила она мечтательно, — как мужчина он выносливый и ласковый.

— Он увез меня от моей семьи, из моей страны, — попыталась, как ребенку и непонятно зачем объяснить Ани, сделав вид, что не услышала последней фразы, хоть именно на ней девушки закивали и разулыбались. — Против моей воли, понимаете? Хочет сделать меня своей женой, а я не хочу.

— А почему? — полюбопытствовала старшая.

Как объяснить так, чтобы было понятно?

— Он мне чужой, я его не знаю. И я домой хочу. Вы говорите, что можете уйти, когда захотите, а я не могу. А дома — родные, обязательства.

— У ваших женщин слишком много обязательств, — рассудительно проговорила нани-шар, до этого жадно слушавшая о положении женщин в их стране, и Ангелина поняла, что некоторые культурные различия не преодолеть за несколько часов общения. Попрощалась, поблагодарила за компанию, и медленно пошла к себе. Чтобы никому не показалось, что она спешила.

Стол был накрыт, и в кресле ждал ее Нории. Спокойно ждал, не высказав ни неудовольствия, ни гнева ее поведением. Видимо, подумалось ей, готов терпеть что угодно, только чтобы она согласилась. Она в своей прошлой жизни регулярно общалась с особами королевской крови, в истоках родов которых стояли Боги. И никто из них не был и не мог бы быть покорной овечкой, потому что божественная энергия создавала совершенно определенный темперамент. Да, отличающийся друг от друга, со своими сильными и слабыми сторонами. Но никогда — покладистый.

Даже самый сдержанный из них, император Йелоувиня, который, казалось, годами мог сидеть на троне с одинаково безразлично-улыбчивым выражением лица, по слухам, иногда срывался так, что летели головы, а Небесный дворец, пострадавший от буйства стихии, приходилось отстраивать заново.

Да и что далеко ходить, сама она, несмотря на все самообладание и соблюдение норм этикета нет-нет да впадала в приступы фамильного гнева, которые могла погасить только мама. Правда, это было давно. А уж вспомнить темперамент матушки…дворцовый люд иногда ходил чуть ли не на цыпочках, склоняя голову, и разговаривая исключительно шепотом.

Поэтому не верила она в это спокойствие, каким бы убедительным оно не было. И держалась настороже. Но это не означало, что не нужно признавать свои ошибки. Хотя сделать это иногда труднее, чем прыгнуть с обрыва вниз.

Принцесса под внимательным взглядом зеленых глаз уселась в подушки, выпрямила спину:

— Тен Валлерудиан, мне жаль, что я была резка с вами.

Она так и не сумела сказать «Извините». Но дракон кивнул, взял ее тарелку.

— Что ты будешь?

— Я не хочу есть, — прозвучало опять резко, и она добавила, — ваш гарем закормил меня сладким. Может, позже.

— Тебе понравилось с ними общаться? — спросил серьезно, ставя тарелку обратно.

— Это было…познавательно, — уклончиво ответила она. — Они много рассказали о ваших обычаях, было очень интересно. Кое-что даже удивило.

— И что же?

Он снова жмурился, может, у него со зрением проблемы?

— То, что они свободны в передвижениях и могут уйти, когда захотят. В Эмиратах, это страны южнее Песков, за морем, — он кивнул, показывая, что знает, — женщин сторожат, как сокровища, без разрешения мужа или старшего мужчины в семье они не могут выйти на улицу, обязательно должны покрывать голову и лицо. Им запрещено учиться в школах и работать. Я думала, здесь та же система.

Он чуть улыбнулся, словно подсмеиваясь.

— И что тебя заставило так думать?

А действительно, что?

— У вас похожая архитектура зданий, мозаики, фонтаны в помещениях. Служанки ходят в платках или повязках, слуги вас боятся, — она вспомнила, как переживал слуга за то, что кровь пришлась не по вкусу и снова почувствовала отвращение. — На улице я женщин не видела, только мужчин. Хотя я могла бы сообразить, ведь владелец сарая спокойно предоставил мне комнату, безо всяких вопросов. Да еще и гарем…

— Архитектура в жарких странах похожа, потому что служит защитой от солнца, — начал объяснять Нории. — Купола и белые стены дают необходимую прохладу, узкие окна не пропускают зной в дом, а фонтаны насыщают сухой воздух влагой.

Логично.

— Служанки ходят в платках и повязках по той же причине, что и горничные и официантки в ваших отелях прячут волосы под такие смешные шапочки. Это ги-ги-е-ни-чно.

Некоторые слова он выговаривал нараспев, словно по слогам.

— Слугам бояться я запретить не могу, но это суеверия. Поверь, я их не бью и не убиваю.

— Я и не думала, — пробормотала она.

— На улице ты не видела женщин, потому что была ночь, — продолжал он объяснять, словно элементарные истины, но она уже поняла, что сделала неверные выводы. — Хотя, если б ты попала на базар, который не спит в любое время суток, ты бы увидела там торговок. Мужья не запрещают работать, если женщина этого хочет. Но большинство не хотят, мужья их содержат, они воспитывают детей, хозяйничают в доме и вполне счастливы. А что касается гарема…видимо, просто у вас в языке нет более близкого перевода. Это большая ответственность.

— Главы родов Города посылают ко мне старших дочерей или внучек, и я не могу их не принять, — Нории тоже ничего не ел, видимо, не стал, потому что она отказалась. — Иначе это будет оскорблением для них, они будут считать, что чем-то меня прогневили. Мне проще принять и обеспечить им условия, чем убеждать каждого старика, готового довести себя до инфаркта, или отца, готовящегося к самоубийству от позора, что это не потому, что я ими не доволен, а потому, что мне не нужно столько женщин при дворце. Это традиция, а перед традицией мы бессильны.

Он сказал «мы», подразумевая «мы, главы государств», и она наклонила голову, соглашаясь.

— Какая удобная для вас традиция, — сказала, тем не менее, холодно.

— Удобная, — согласился он, внимательно глядя на нее. — Я не спорю, удобно иметь женщин под рукой. Но у вас в стране есть бордели, я знаю. Неужели ты считаешь, что это лучше?

Ангелина покачала головой, показывая, что нет, не считает.

— Для меня оба эти явления нехороши. И еще, там есть совсем девочки, наверное, лет тринадцати, неужели они тоже…вы их тоже…,- принцесса непривычно для себя запнулась, пытаясь сформулировать это наиболее корректно, но не справилась и замолчала. Но дракон ее понял, поднял брови, усмехнулся:

— Девушки в Песках созревают быстро, и в тринадцать лет в кочевых семьях, уже, бывает, выходят замуж, но, если тебя это волнует — нет. Бывает так, что отправляют сразу двух сестер, старшую и младшую, и вернуть обратно одну, не вернув другую невозможно. Как-то у меня жили сразу четыре сестры, младшей исполнилось на тот момент десять лет. Это было еще, — он помрачнел, — до войны. Естественно, я их не трогал. У нас считается, что девушка становится взрослой в пятнадцать лет, и в это время входит в возраст невесты.

Да уж, в свои тридцать возраст невесты она переросла в два раза. И все равно, пятнадцать — это слишком рано. Ужас.

Но она тут же напомнила себе, что обычаи других народов ее учили уважать, ведь и традиции ее страны могут кому-то показаться дикими или извращенными. Потянулась за стаканом, и он тут же перехватил его, наполнил лимонадом.

— А у вас есть чай? — неожиданно для себя Ангелина поняла, что ужасно по нему соскучилась.

— Найдем, — пообещал Нории. — На завтрак будет тебя ждать чай.

Земли, к которой пришла вода вокруг Города, хватало только на зерно и пастбища. Чай они раньше выращивали в предгорьях Северных гор, но сейчас там, как и везде, царил песок. Но если она хочет — будет ей чай.

За окном серым плащом опустились сумерки, запели ночные птицы, зашуршали летучие мыши, застрекотали цикады. Сад шуршал листвой и воздух стал наполняться упоительным запахом ночных цветов.

— Готова? — спросил он. — Только возьми с собой плащ, ночью может быть прохладно.

Город светит белыми стенами, пахнет цветами и специями. Они шагают по широким тротуарам, а за стенами домов идет своя, наверняка волнующая и интересная жизнь. Чувство нереальности окутывает принцессу, и очень остро ощущается, что она за тысячи километров от дома, в другой стране, а будто бы в другом мире.

На улицах много людей, они почтительно кланяются Владыке, и он склоняет голову в ответ. Гуляют целыми семействами, с важными отцами, с дедами и бабушками, с озабоченными матерями, следящими за носящимися смуглыми отпрысками. Во дворах, под качающимися деревьями, и на тротуарах выставлены кресла и столики, и старики и мужчины сидят, играют в кости или шахматы, курят кальяны, наполняющие воздух сладким запахом фруктового табака, спорят, смеются, наблюдают за ними, что-то тихо обсуждают.

Везде фонтаны, у них брызгается с визгом ребятня, и она в очередной раз думает о том, сколько же силы нужно, чтобы напоить этот край.

Проходят мимо храмов Богов, которые похожи и не похожи на святые места Рудлога — шестиугольный или круглый канон отчетливо прослеживается и здесь, но не обходится без очевидного влияния Востока — Божественные Прародители изображены мозаикой, в нишах горят ароматные палочки, а Черный Жрец находится рядом с остальным пантеоном, а не изгнан в угол.

Принцесса, повинуясь порыву, заходит в храм, и дракон оставляет ее там одну, потому что есть вещи, которые нужно делать в одиночестве.

Они доходят до Базара, и Ангелину оглушает шум голосов, льющаяся переливами музыка — то тут, то там музыканты играют на народных инструментах, запах специй, духов и масел, блеск золота и камней, крики торговцев, просящих зайти именно в его лавку. Нории улыбается, но не отдает предпочтения никому, и она тоже удерживается от того, чтобы посмотреть наряды и белье, шелка, цветные пояса и обувь, покрывала и накидки.

Когда-то она могла много часов проводить в торговых центрах, и сейчас что-то шевелится в ее душе, то, что испытывает каждая женщина перед магазинным изобилием.

Базар остается позади, и они снова шагают по мостовым вниз, к окраинам, мимо фонтанов и цветочных островков, и когда она оглядывается, то видит на возвышении дворец, словно парящий птицей над Городом.

У окраин деревьев становится больше, а домов меньше, то тут, то там встречаются караван-сараи, у которых во дворах стоят верблюды и лошади. Людей уже меньше, потому что гуляют они больше трех часов, окна начинают гаснуть, а они все идут, пока не выходят туда, где домов почти нет, зато горят костры, стоят шатры, блеют животные, ревут верблюды, а погонщики звонкими гортанными криками загоняют их к привязям.

— Это стоянка кочевников, — говорит Нории, и она чуть ли не вздрагивает от его голоса, потому что в этот вечер он очень молчалив. — Заглянем?

Он подходит к шатру, у которого прямо на земле сидят люди, что-то говорит им, и они вскакивают, кланяются, приглашая внутрь. Принцессе неудобно, но она заходит и видит настороженные глаза молодой женщины, засыпающих, прижавшихся друг к другу детей, которых не хочется будить, ковры, застилающие пол шатра, сундуки и небогатую утварь. Дракон стоит рядом, пока она осматривается, и она, чтобы не потревожить деток, берет его за локоть и показывает, что нужно выходить. Не нужно вторгаться в чужую жизнь, даже простые люди должны иметь что-то неприкосновенное.

— Все ли у вас здоровы? — тихо спрашивает у владельца шатра Нории, на ее языке, чтобы понимала, и кочевник кивает, гордый вниманием Владыки. Они перебрасываются еще парой фраз и уходят.

Нории поглядывает на спутницу, видно, что она устала, но жаловаться не будет, и предлагает:

— Хочешь, донесу до дворца?

Она смотрит круглыми глазами и отрицательно качает головой. В гору ко дворцу идти труднее, чем вниз, и она чуть пыхтит, но не сдается, и спина такая же прямая. Упрямая дочь Красного с горячей греющей аурой.

Когда они, наконец, добираются до дворца, он спрашивает на прощание:

— Выйдешь за меня замуж, принцесса?

— Нет, — говорит она и улыбается, — но спасибо за прогулку. А ты отпустишь меня?

— Нет, — улыбается он в ответ и уходит.

Ангелина, придя в покои и ополоснувшись в купальне, заснула, едва ее голова коснулась подушки. Сил не было даже поесть, хоть она и проголодалась за время прогулки.

А Нории с братом всю ночь летали по сараям, пытаясь найти у кочевых торговцев драгоценный и редкий сейчас в Песках чай.

На следующее утро она проснулась привычно рано. Мышцы болели после физических нагрузок прошедшего дня, и Ани немного полежала с закрытыми глазами, потянулась и встала.

На столике у кровати на маленькой жаровне дымился парком пузатый, черный, покрытый блестящей глазурью чайник. Стояли чашки, на салфетке лежали ложечки, сверкали золотой росписью розетки с кусковым желтоватым сахаром, с медом, с орехами и цукатами. А посреди стола, на блюде, очень похожем на то, на котором ей приносили золото, лежал небольшой мешочек, перевязанный тесьмой.

Она развязала тесьму, поднесла мешочек к лицу, вдохнула горьковато-пряный запах черного чая, улыбнулась. Вернулось очарование вчерашнего вечера, и принцесса, перед тем, как отправиться в купальню, заварила себе чашечку и оставила дожидаться, пока вернется.

Пока лежала в теплом бассейне, а пузырьки щекотали ее тело, думала — вчера она видела парадную часть Истаила. Но теперь очень хотелось узнать о его изнанке. Куда вывозят мусор? Как устроена канализация? Где хоронят умерших? Есть ли школы, детские сады, государственные службы? Налоги? Работает ли аналог полиции? Есть ли армия? Откуда на Базаре столько товаров, налажена ли с кем-то торговля? Откуда вообще берутся ресурсы для существования города? Есть ли роддома, медицинские учреждения, тюрьмы?

Вопросы роились в голове, и она пожалела, что под рукой нет ручки с бумагой, чтобы записать их и задать Нории.

Зашла служанка, поздоровалась, положила стопку свежих полотенец, платье, туфли, и вышла, уже приученная к тому, что госпожу не нужно вытирать и одевать. И Ани, одевшись, поспешила в спальню, предвкушая, как обдумает все это за чашкой горячего, ароматного чая.

В спальне ее ждал дракон, и она даже не возмутилась привычно — так сильно было очарование вчерашнего вечера. Подошла, села напротив, взяла чашку, сделала глоток.

— Я рад, что ты наконец-то приняла мой дар, — пророкотал он с удовольствием.

Очарование исчезло, сменившись гневом, будто ее обманули, как ребенка, и принцесса, глядя ему в глаза, перевернула чашку, выливая терпко пахнущий напиток на пол. Схватила мешочек, роняя розетки и рассыпая цукаты и сахар, и швырнула его в сторону окна.

В комнате похолодало, затрепетали легкие занавески, пальцы стало покалывать и она усилием воли загоняла силу внутрь, не позволяя себе сорваться. Удавалось с трудом, у нее даже голова закружилась от напряжения. Во взгляде красноволосого мелькнул отголосок грозы, но тут же пропал, он подался вперед, закрыл глаза и улыбнулся. И Ангелина вдруг успокоилась, будто и не было этой вспышки, села, выпрямила спину.

— Чай не понравился? — спросил насмешливо. — Или я тебя чем-то обидел? Ты не хотела золота, но пожелала чая. Но его ты тоже не приняла. Я не понимаю.

— Меня просветили, — сказала она медленно, и ее голос с каждым словом становился все холоднее, — что женщина, принимающая дары от мужчины, тем самым показывает, что она не против связать свою жизнь с ним, — вчерашние женские посиделки прошли не зря.

Нории кивнул, подтверждая.

— А я просто хотела выпить чаю, — произнесла она, четко и звонко выговаривая слова.

— Извини, — спокойно произнес он. Хотя, честно говоря, извиняться стоило ей, потому что донести можно было и не так наглядно. — Но тебе все равно придется согласиться. И ты согласишься, рано или поздно.

— А если не соглашусь? — спросила резко. — Заставите?

— Разве тебя заставишь? — усмехнулся он.

— Тогда как? — самообладание вернулось полностью, и только лежащий у окна мешочек и поблескивающая у самых ног лужа напоминали о недавней вспышке гнева.

— Убеждением, конечно, — Нории откинулся на подушки, вытянул ноги, и она вдруг увидела, что он выглядит уставшим. — Ты же не маленький ребенок, можешь принимать разумные решения.

— Мое разумное решение, — отчеканила она, — вернуться в свой мир. А вот остаться и стать женой чужого человека, в чужом мне мире, который, кстати, выглядит вполне процветающим и сытым, будет как раз неразумно. Что бы вы делали, если б вас в нынешней ситуации похитили и вынуждали оставаться в другой стране, жениться на той, которой бы взбрело в голову, что вы можете спасти ее народ? Что бы вы выбрали — свою землю, свой народ, своих родных — или чужих? Как бы вы вели себя, если б возникла бы угроза, что вы никогда не вернетесь домой?

Он слушал ее и молчал, ждал, пока она выговорится.

— Я бы всеми силами старался вернуться, — проговорил он своим низким рокочущим голосом. Она подняла брови, посмотрела выразительно. — Но это ничего не меняет, Ангелина. Мне жаль, но ты нужна мне.

Она помолчала. Зачем спорить?

— Я хочу показать тебе кое-что, — продолжил дракон. — Но для этого придется полетать. Согласишься?

Принцесса подумала и кивнула. С высоты будет легче сориентироваться, куда направляться в случае побега. Раз уж ее аргументы не слышат, придется действовать, как запланировала.

Она, памятуя о том, как было холодно на высоте, захватила плащ, выбрала одежду потеплее. Нории провел ее в тот же двор, в который они прилетели четырьмя днями ранее, перекинулся, подставил крыло, и она уже привычно взошла по нему на горячую драконью спину, укуталась, схватилась за гребень.

И полетела.

И, несмотря ни на что, ощущения были упоительные. Но все-таки она отметила, в какой стороне виднеются горы, хотя даже с высоты они были похожи на синеватую неровную полосу на горизонте.

А Нории, размеренно махая крыльями, думал о пронзившем все тело жарком потоке, который буквально рванулся во все стороны от разгневанной принцессы, и почти полностью снял его усталость от бессонной ночи, и боль в мышцах от ночных полетов. Совершенно необузданный огонь, с которым она, как видно, не умеет управляться. Даже удивительно, как при такой бушующей внутри энергии она ухитряется сохранять такое хладнокровие.

Они летели часа два, под поднимающимся южным солнцем, над бесконечными барханами, и, наконец, стали спускаться. Прямо посреди пустыни. Хотя нет, Ани разглядела какие-то белые пятна, когда они пошли на спуск. Какие-то постройки прямо посреди песка? Часть стены, ворота, кажется?

Сбежала по крылу, снимая плащ и все еще не понимая, когда сзади раздался голос перекинувшегося обратно дракона:

— Это Тафия, Город-у-реки. Смотри, принцесса. Смотри.

Он был обнажен, и она отвела взгляд, снова посмотрела вперед.

Ворота были наглухо заперты, но нанесенный песок почти скрыл стены, и она взошла по нему, проваливаясь и остановилась.

Огромный город был высушен, заполнен песком и мертв. Кое-где были видны крыши домов, шпили и купола храмов, все серовато-грязные, иссеченные ветрами. Вдали виден был большой купол, видимо, там был дворец.

Было так тихо, что она слышала дыхание стоявшего позади Нории.

— Тафия стояла на реке Неру, которая впадала в Южное море. Здесь ходили корабли, множество кораблей, а в порту было не протолкнуться от народа. Здесь был основан первый в мире университет, в котором учились и твои предки тоже. Здесь можно было услышать речь всех народов мира, и в окрестностях этого города жило больше всего драконов, помогающих местным Владыкам поить силой землю. Я видел это всего четыре луны назад, принцесса. Четыре луны назад для меня эта земля была живой и влажной, до горизонта стояли леса и пастбища, и везде была вода. Люди не голодали и не умирали от солнца. А наш род не был практически уничтожен.

А теперь все, ранее живущие здесь, мертвы и город тоже давно погребен под песком. И нет реки, и нет порта, и нет драконов. И это все сделал Седрик, чьей кровью ты являешься. А ты можешь спасти нас. Теперь ты понимаешь, почему я не могу тебя отпустить?

Ангелина молча отвернулась и пошла вниз со стены. Молча шел за ней дракон, остановился, перекинулся, подставил крыло.

Они снова куда-то летели, и солнце уже жарко припекало, и вдруг захотелось есть — они так и не позавтракали, да и ужин вчера она пропустила.

Снова опустились, у пятна зелени, обернувшегося небольшим оазисом с чахлыми пальмочками на серой земле, жухлой травой и мутным пересыхающим озерцом. У оазиса кипела жизнь — стояли шатры, ревели животные, занимались своими делами люди — тут кто-то штопал одежду, там чистили песком посуду. Неприятно пахло пережаренным мясом, горклым маслом, навозом, животными и потом.

— Пойдем, — сказал Нории и зашагал вперед. Идти не хотелось, потому что она понимала, зачем он ее сюда принес, и представляла, что увидит. Но пошла, глядя на красные волосы, касающиеся широкой спины, на качающийся вплетенный ключ, на ягодицы, ровные бедра и ноги. Он был высоким и очень гармонично сложенным, очень ярким и контрастным на фоне окружающей серости и желтизны, со своей светлой, почти алебастровой кожей и красными волосами. И она в очередной раз подумала, что он выглядит, как существо с другого мира.

Ну или как волшебный дракон-оборотень.

Им навстречу уже степенно шагали седобородые старцы в странных головных уборах, подошли, совсем не удивляясь голому дракону и закутанной, несмотря на жару, в плащ женщине. Поклонились, сложив руки на животах, заговорили, активно жестикулируя. Нории слушал их, склонив голову и что-то отвечая, а она осматривалась вокруг.

Худые, черные от солнца, уставшие люди, мужчины и женщины, осторожно выглядывающая из-за родителей и деревьев любопытная ребятня. Дети были ужасно худыми, еще немного, и можно было бы назвать их истощенными. Почти все были босыми, одежда была выцветшей и такой же тусклой, как все вокруг.

— Они приглашают нас к себе, — сказал Нории и пошел вперед, не глядя, идет ли принцесса за ним. А куда ей было деваться?

В шатре было душно, женщины спешно стелили ковры, выставляли на них еду, сладости, воду. С улицы мужчины притащили казан с пловом, и гостей усадили в подушки, седой глава кочевников о чем-то говорил высоким срывающимся голосом, кланяясь то дракону, то ей, Ангелине. Слава Богам, Нории прикрылся, просто набросив на бедра какую-то накидку.

Снова появилось чувство, как на завтраке у шейха. Будто они приехали покичиться на фоне бедных, нищих людей. Старый дед, кланяясь, протянул им лепешки, сам уселся, выжидательно посмотрел на гостей.

— Я не хочу есть, — сказала Ани тихо, хотя желудок уже давно сосало от голода. Как она может объесть этих людей?

— Надо, — пророкотал дракон, откусывая кусок лепешки и загребая горсть плова рукой из казана. — Не обижай их, пожалуйста.

И она ела, и он ел, и их благодарили за это и радовались, что посетили их жилище и принесли благословение. Все эти речи дракон переводил ей, а она старалась держать спину и улыбку на лице. Было тяжело и больно. И хотелось ударить красноволосого, устроившего эмоциональный прессинг.

Вернулись они во дворец часам к четырем, под палящим зноем. У Ангелины разболелась голова и хотелось плакать.

— Так ты станешь моей женой, принцесса? — спросил он, внимательно глядя на нее.

— Я не меняю своих решений, — сказала она. — Никогда.

— Никогда — слишком долго для однозначности, — пророкотал он и ушел.

К вечеру стала понятна причина ее плаксивости и агрессивности — пришли ежемесячные женские неприятности. Жара просто убивала, отсутствие нормальных и привычных средств гигиены раздражало, еда казалась слишком острой, запах цветов вызывал мигрень, служанки — были очень навязчивыми, сладости — сладкими, кровать-мягкой. И никого из родных не было рядом, не чтобы пожаловаться, а чтобы просто ощутить, что она не одна.

Она подняла мешочек с чаем, так и лежащий у окна, заварила и выпила чашку. Потом еще и еще. И этот домашний вкус наконец-то ее успокоил.

Глава 6

Мариан

Василина торопилась — сегодня была первая официальная встреча с коллегами, первый ее межгосударственный совет. Поэтому она быстро доела завтрак, передала Мартинку няне,

Поцеловала Мариана:

— Уверен, что не хочешь пойти со мной?

Он был немного напряжен, и хотелось остаться, расспросить, в чем дело, но время поджимало.

Байдек обнял ее, погладил по спине:

— У меня срочный разговор с Тандаджи, мышонок. Ты справишься, не переживай.

Она хотела попросить перенести разговор, потому что привычная поддержка его вселяла спокойствие, но подумала, что надо когда-то становиться самостоятельной. Прижалась к нему, еще раз поцеловала и вышла.

Барон, прихватив чашку с чаем, спокойно отвел мальчишек в детский сад при дворце, где с маленькими принцами находились и дети придворных, вернулся в свои покои, поднял телефонную трубку:

— Тандаджи, слушаю, — раздался суховатый голос начальника разведуправления.

— Меня отравили, — коротко сообщил Мариан, с трудом выговаривая слова и чувствуя, как начавший скручиваться внутри еще за завтраком болезненный узел начинает пробивать тело судорогами, — пришли в покои виталистов и своих людей. И тихо, чтобы Василина не знала!

Через несколько минут в королевских покоях уже суетились несколько человек. Тандаджи прислал сразу трех виталистов и пришел сам.

— Что-то было в чашке с чаем, — сжав зубы от болезненно горящего выжигаемым ядом тела, медленно говорил Байдек, — я почувствовал необычный запах, но подумал, что это какой-то фруктовый чай. Сделал несколько глотков и буквально через две секунды почувствовал боль. Значит, кто-то из обслуживающих стол слуг. Понаблюдал за семьей — дети и жена чувствовали себя нормально. Василина сказала, что не успевает выпить чаю, дети пили йогурты из бутылок. Проверьте остальные чашки, я хочу знать, направлено ли это против меня или против всей семьи. Моя стоит на тумбочке — и он кивнул на принесенную с собой кружку.

Тандаджи, немного бледный и играющий желваками — еще бы, такой промах, кивнул, отдал распоряжения, двое его сотрудников вышли, прихватив посуду.

В покои заглянул следователь:

— Ваше Высочество, можно?

— Не до реверансов, — немного раздраженно ответил Байдек, — что такое?

— Нашли исполнителя. Слуга, из простых горожан, наняли по рекомендациям, работал давно и без жалоб. Скрутило его, когда шел обратно с посудой, рухнул в коридоре и умер. Договор сработал. Следящий за кухней проверял всю еду с помощью анализатора, значит яд добавлен при обслуживании.

Тело снова заломило так, что перед глазами заплясали красные пятна, затошнило, но тут же отпустило, оставив только бешено стучащую и постепенно успокаивающуюся кровь в висках.

— Все, — сказал пожилой виталист, — справились. Теперь надо в горячий душ, и много горячего питья. И несколько дней воздержитесь от серьезных физических нагрузок, иначе сердце может не выдержать.

— Благодарю, — капитан приподнялся на локтях, проверяя себя, затем сел. Голова немного кружилась, в теле чувствовалась небольшая слабость. Вполне терпимо. Тут же начал раздеваться, раз врач сказал — в душ, значит — в душ. Присутствующие, кроме начальника разведуправления, деликатно вышли.

— Как это возможно? — спросил он наблюдающего за ним Тандаджи. — Разве договор не должен предотвращать подобное, а не срабатывать после?

— Возможно, — с неохотой проговорил Майло. — Если ему внушили, что он не делает ничего плохого, а, например, целительные капли подливает. А когда шел обратно — скорее всего, внушение кончилось и накатило осознание. Договор не абсолютен.

— Да и вреден, как оказалось, — Мариан снимал ботинки медленно, чтобы не тревожить кружащуюся голову. — Сейчас бы расспросить его — кто это ему вложил задачу в голову. Возможность поменять формулировки есть?

— Сделаем, — у Тандаджи зазвонил телефон. — Да, слушаю. Понятно.

— Яд обнаружен только у тебя в чашке. Остальная посуда чистая.

— Хорошо. Значит, пока мешаю только я. Почему?

— Без тебя будет легче влиять на королеву, — пожал плечами тидусс. — Ты слишком ярко…выступил на коронации. Можно будет предложить подходящего мужа и перехватить управление. Из нашей аристократии заказчиков быть не может, идиотов нет. Точнее есть, но даже идиоты понимают, что хотят жить. А вот иностранцы или наши денежные мешки, которым зажали яйца и перерезали дорогу к кормушкам — вполне.

— Майло, — барон серьезно и жестко посмотрел в глаза коллеги, — я не хочу, чтобы в следующий раз это были мои дети, родные или Василина. Я справился, потому что у меня с давних пор есть некоторый иммунитет к ядам. Не заставляй меня переворачивать этот город вверх дном, найди и обезвредь. Чтобы ни одна тварь больше к моей семье не подошла!

Он говорил тихо, и только на последнем предложении голос его немного дрогнул. Это можно было бы списать на слабость после отравления, но опытный и много чего повидавший Тандаджи понял, что его собеседник безумно боится. Не за себя — за жену и детей.

— Кембритч сейчас работает над этим, — сказал он. — Иди в душ, я распоряжусь, чтобы принесли кипятка и заварки. И заодно обсудим.

— Кембритч? — барон поморщился. — Он справится?

— Справился же с предыдущей задачей, — Мариан остро глянул на него, но ничего не сказал. — Мы его страхуем, Байдек, — продолжил Тандаджи. — Должен справиться.

Василина

Королева, и не подозревающая о творившемся в ее покоях, нервно вытерла ладони о платье, наблюдая за настраивающими Зеркала магами. Выдохнула, успокоилась, привычно выпрямила спину. Ощущение было как перед экзаменом. И, хотя с царственными коллегами она уже общалась, ту встречу вряд ли можно было назвать обычной или продуктивной. Но у нее накопилась масса вопросов, и еще она очень надеялась, что ей помогут справиться со своей силой.

— Связь установлена, — сообщил маг, и они отошли от огромного, длинного, занявшего почти весь зал, чуть подрагивающего вогнутой стороной Зеркала.

Короли появлялись один за другим, здоровались, кивали друг другу. Рыжий, чуть седеющий инляндский Луциан. Крепкий, черноволосый блакорийский Гюнтер. Улыбающаяся красавица Талия с дочерью, которая была явно беременна. Император Хань Ши, тонкий и сухой, с желтым вежливым лицом и тоже с наследником. Демьян Бермонт, что-то пишущий за широким столом и поприветствовавший всех небрежным кивком. Эмир Тайтана, возлежащий на подушках, сильно накрашенный, но дружелюбно, пусть несколько томно на всех глядящих.

— Здравствуйте, коллеги, — повторила снова Василина. — Рада приветствовать вас. И сразу хочу поблагодарить за то, что помогли на коронации. Удовлетворите мое любопытство — что вы делали и почему со мной это произошло? Насколько я помню, ни у кого из моих предков ничего подобного не случалось.

— У тебя нет, — совсем не официально фыркнул Гюнтер, — а вот Талия на коронации чуть не утопила свой остров под цунами.

— Это зависит от последовательности обрядов, милая, — деликатно начала Талия. — Обычно идет сначала коронация, потом брак, а потом уже ночь с мужем, которая открывает каналы. А у нас с тобой все вышло иначе, вот и не получилось сдержать силу.

— Да, мы оба раза знатно повеселились, — хохотнул Гюнтер.

— Хороший у тебя муж, Василина, — весомо проговорил Демьян Бермонт. — Я рад, что наши народы соединились. И у меня сразу к тебе просьба. Я планировал еще семь лет назад обратиться с этим к Ирине, но не успел.

Короли, императоры и шейхи помолчали, отдавая дань памяти погибшей королеве.

— Тогда, признаться, я рассчитывал, что моей женой станешь ты, но Боги решили иначе. Рудлоги отдавали своих дочерей почти во все ветви, кроме Бермонта. Раз сейчас трон снова по праву ваш, я прошу тебя обдумать возможность брака с кем-то из твоих младших сестер. Я бы мог взять кого-то из наших аристократок, тем более, что мне давно и настойчиво предлагают, но это недальновидно — не хочу сталкивать кланы. Мне нужно усилить ветвь, и для меня будет большой честью, если ты согласишься. Заодно укрепим межгосударственные связи, наладим, наконец, совместную добычу руды.

Василина растерялась, хоть и не показала этого. Просьба была неожиданной. Она почему-то воспринимала Демьяна как человека гораздо старше себя, но сейчас вспомнила, что он очень рано взошел на трон, и ему еще нет и тридцати.

— Неужто наш одиночка решил-таки обзавестись женой? — радостно возопил Гюнтер, и Талия зашикала на него, делая страшные глаза.

— Гюнтер, не лезь не в свое дело, — спокойно ответил бермонтский король, — твоя бестактность скоро в легенды войдет.

— Женитьба — дело хорошее, — весомо проговорил Хань Ши и улыбнулся. — Мужчине нужно много наследников.

Василина вовсе не была уверена, что кто-то из ее сестер готов стать фабрикой для производства наследников. Она думала, пока Гюнтер и Луциан о чем-то тихо переговаривались между собой.

— Я обещаю, что поговорю с сестрами, — сказала она, наконец, — но младшие еще учатся, а Марина совсем не горит желанием жить государственной жизнью. Ангелина обговорила, что мы не принуждаем их к политической деятельности, поэтому решение может быть только добровольное. Извини, Демьян.

— Мне достаточно и этого, — откликнулся он легко. — Я нанесу визит со всем двором через несколько месяцев, примешь?

— Конечно, — заверила она его.

— Правильно, Демьян, товар надо показывать лицом, — прокомментировал неугомонный блакориец.

Бермонт нервно дернул плечом, в его лице проскользнуло что-то звериное, и он оскалился, обнажив клыки.

— Гюнтер, в последний раз предлагаю заткнуться, — прорычал он.

— Хочешь размяться, Демьян? — вспыхнул блакорийский король.

— Гюнтер! Помолчи! Демьян! — ахнула Талия. — Ты ли это? Это невежливо! Что подумает Василина?

А Василина думала, что только что пообещала обсудить с сестрами возможность замужества за человеком, у которого есть клыки. Хотя, с другой стороны, ей ли удивляться?

— На самом деле, братья мои, остыньте, — мягко сказал император Хань Ши, и двое мужчин, буравящих друг друга взглядами, отвернулись и успокоились. — Демьян, это первая твоя вспышка гнева за столько лет, что я тебя знаю. Даже я, признаться, иногда позволял себе лишнее, но не ты. Что-то неладно в Бермонте?

И все настороженно уставились на человека, который всегда являлся образцом спокойствия и хладнокровия.

— Все ладно, — совершенно невозмутимо ответил успокоившийся северный король, но никто не поверил. — Гюнтер, прими мои извинения. Просто тема поиска достойной жены для меня несколько болезненна. Я не должен был рычать.

— Все в порядке, брат, — блакориец похлопал ладонью по колену. — Меня иногда заносит, знаю. И ты меня извини. Жаль, что у меня нет таких клыков, с моим парламентом такой аргумент бы пригодился.

Талия смотрела на них с видом любящей мамочки, конфликт был исчерпан, и можно было перейти к следующим вопросам.

— Коллеги, — продолжила Василина, — к сожалению, поиски моей сестры пока не увенчались успехом. В наших архивах же катастрофически мало информации о драконах. Удалось что-то узнать от свидетелей, что-то рассказали историки и маги, но этого крайне мало. Я вынуждена просить вас помочь мне с поиском информации. Как мне объяснили, у нас был большой пожар, который уничтожил почти все фонды четырехсотлетней давности и более ранние.

— Конечно, Василина, — сказал Луциан, — я отдам распоряжения. Мы все хотим, чтобы Ангелина вернулась. Тем более я ей кое-что задолжал.

Коллеги, деликатно промолчавшие, записали себе просьбу королевы Рудлога, кроме, конечно, невозмутимого императора (за него писал наследник) и эмира Тайтана, который вообще, кажется, впал в нирвану. Ему принесли кальян, и он невозмутимо курил, благо, дым Зеркало не воспринимало.

— А я ведь могу поведать вам про драконов, — вдруг проговорил он своим мягким, почти женским голосом. — У нас сохранились предания, а в нашем роду давным-давно был предок-дракон.

Он вдохнул дым и выжидательно посмотрел на Василину.

— Буду очень благодарна, прекрасный и щедрый эмир, да пребудет в благоденствии твоя земля, — произнесла она. Никто не улыбнулся, хотя очень хотелось.

— Для меня счастье угодить тебе, белоснежная, как лебединый пух, сестра, — сказал он, окидывая ее восхищенным взглядом.

«Хорошо, что Мариан не пошел», — подумала Василина, поощряюще, хоть и немного сковано, улыбаясь.

— Мы тоже послушаем, — сообщила Талия. — Надо понимать, с чем имеем дело.

Эмир сделал несколько затяжек, глаза его затянулись поволокой.

— Интересно, что он там курит? — громким шепотом спросил Гюнтер у Луциана. Тот укоризненно покачал головой, осуждая болтливость кузена.

— Старики рассказывают, — начал эмир певучим тонким голосом, прикрыв глаза, — что на севере, между нашими континентами, раньше лежала не пустыня, а страна, широкая, обильная, зеленая, с реками, озерами, шумными городами и богатыми деревнями. Этой страной правили драконы, а у нас называли ее Мина-туре, Дом Большой Воды. Там жил народ, такой же, как мы, только чуть светлее, говорил на похожем языке, торговал с нами, а мы ходили на него в походы. У нас всегда было мало воды, а у соседей — много, воды, земли и золота.

Но войны закончились, когда моя далекая прабабка сумела пленить раненого дракона. Его звали Тании, и он был очень силен, но наши чародеи и сама принцесса захватили его хитростью, опутали сетями и морили голодом, пока он не перекинулся в человека. Она посадила его в темницу, сама носила ему воду и пищу, обрабатывала раны, вела неспешные разговоры, рассказывала сказки. И потом, когда он выздоровел, она открыла двери темницы. Но он не захотел улетать и женился на ней, и стала наша страна называться Тайтана. И в наш край пришла вода, а мы больше не стали ходить войной за водой и золотом, а стали торговать и ездить друг к другу в гости, брать женщин соседей в жены, и жить мирно и богато.

Василине история предков эмира была не очень интересна, но перебивать было невежливо. Эмир снова затянулся, выпустил облачко дыма. Кажется, ему нравилось внимание.

— Но почти пять сотен веков назад к нам потянулись беженцы, очень много беженцев, так много, что мы приняли, сколько могли, а потом закрыли границу. Наши разведчики доложили, что Мина-Туре высыхает и заполняется песком. А прибывшие люди рассказали, что сначала была короткая война с приграничной страной, а затем все драконы собрались куда-то и улетели. Обещали вернуться, и не вернулись. И земля без их силы стала сохнуть и умирать, города опустели и замолкли. Часть их народа осталась кочевать по той земле по оставшимся источникам воды, часть перебралась к нам, часть погибла.

— А недавно, может, три, может, четыре луны назад, торговцы наши стали рассказывать, что услышали от кочевников, что драконы вернулись и земля стала оживать. Но открылся пока только один город из многих, в нем есть вода и вокруг земля плодородная. И защищен тот город стеной неприступной и чудовищами страшными. И что старики запретили говорить чужакам, где он расположен. Ведь живет в том городе, в белом дворце, драконий царь, который ликом страшен, нравом жесток, но справедлив, питается он кровью и страхом, ночью летает над пустыней и смотрит кто и как согрешил, и постель его согревают сотни юных девственниц.

На сотнях Гюнтер завистливо присвистнул, а Демьян брезгливо скривился. Император, для которого сотня наложниц была суровой реальностью, понимающе и немного сочувствующе к незнакомому крылатому коллеге покачал головой. А Эмир, отложив кальян, продолжил:

— И говорят они, что люди верят, что когда драконий царь напьется крови досыта, пустыня вся снова зацветет, потекут реки, а города снова зашумят и заполнятся людьми. А чтобы это случилось поскорее, ему во дворец отправляют самых прекрасных девушек и юношей, которые не возвращаются.

Василине стало немного не по себе, как всегда, когда она слушала страшные сказки. Понять, что тут правда, что выдумка, было сложно, но кое-какие крупицы информации вытащить из полусонного рассказа эмира удалось. Например, что искать нужно в пустыне,

— Я угодил тебе, сестра моя? — спросил рассказчик, горделиво подперев голову рукой. Он так и лежал на подушках, ни разу не поменяв позу, и она подумала, что, наверное, у него ужасно затекло тело.

— Благодарю тебя, — кивнула она, — угодил.

— Прекрасная история, — поддержала ее Талия.

— А курил я чудесный табак, вымоченный в дурманящей траве граве, — обратился восточный властитель к немного смутившемуся Гюнтеру. — Я прикажу доставить тебе два мешка самого лучшего табака и набор кальянов, брат.

— Спасибо, — блакориец под насмешливыми взглядами царственных коллег изобразил восхищение. — Ты очень щедр, брат.

Эмир покровительственно махнул рукой, типа я и сам знаю, что я великолепен и щедр, и замолк.

— Коллеги, — Василина снова обратила на себя внимание, — еще один личный вопрос, который я хотела обсудить. На коронации вы называли друг друга…нейтрализатор, стабилизатор. К моему огромному сожалению, я ничего об этом не знаю, да и с силой своей управляться получается плохо, несмотря на тренировки с Алмазом Григорьевичем Старовым. Кто-нибудь может мне помочь и объяснить, что к чему?

— Естественно, у тебя будет плохо получаться, он же мужчина, — фыркнула Талия. — Вот что, приезжайте с семьей к нам в гости на недельку. Море у нас сейчас еще теплое, покупаетесь, детей погреешь. А я тебе все расскажу и покажу.

Они еще немного поговорили и расстались.

— Иппоталия предложила нам погостить у нее неделю, — сказала она за обедом родным. — Обещала научить справляться с силой. Но я что-то переживаю, стоит ли уезжать. С одной стороны, надо, наконец, научиться, с другой, я только-только начала входить в курс дела. Боюсь, приеду, и снова перестану что-либо понимать.

— Конечно, нужно съездить, Васюш, — уверенно ответил Мариан. — Обязательно поедем, и как можно скорее.

Остальные поддержали эту идею, и даже Марина, немного тоскливая в последнее время, оживилась. Море они все любили.

Марина

Начало октября в центре Рудлога и начало октября на Маль-Серене — две большие разницы. Остров все-таки находится намного южнее, и закрыт от нас Инляндией. К нему с юга подходит теплое течение и обнимает своими потоками владения Иппоталии с двух сторон, поэтому там почти не бывает снега, и зелено круглый год. И клубника появляется уже в апреле.

Я не была на море уже много лет, но любила его до безумия. Талия говорила, что это потому, что все женщины сделаны по образу и подобию Синей Богини воды, и именно поэтому нас так тянет залезть в какой-нибудь водоем, да и моемся мы почаще мужчин. Не знаю, не знаю. Работа на скорой предоставляет массу человеческого материала, и попадались мне дамы, которые явно с мылом и мочалкой неделями не встречались, как и ухоженные, аккуратные мужики.

Статуи и места поклонения Синей Богине тут были везде, что неудивительно — королевская ветвь Фаласиос Эвимония были прямыми потомками божественной прародительницы и смертного мужчины. Говорят, однажды она задремала на берегу моря, и какой-то первобытный наглец (почему-то я сразу думала о конкретном наглеце) овладел ею. Проснувшись, богиня разгневалась и хотела уже утопить покусившегося на то, что могли трогать только ее братья. Но бедолага так восхищался, убивался и клялся служить, что она смилостивилась. И с тех самых пор мужчины на Маль-Серене служат женщинам. А дамы, которые на острове сильно в меньшинстве, сильным полом всячески помыкают и горя не знают.

Но я не уверена, что это мне бы пришлось по душе. Мужчины тут красивые, но какие-то…переухоженные, что ли. Почти все длинноволосые, с обилием украшений, одеты с иголочки, плечи широкие, высокие. И подобострастные. Воротит прямо.

«Конечно, ты же любишь пожестче и поэгоистичнее»

«Я просто люблю, чтоб мужчина был мужчиной»

Талия встретила нас со всем островитянским радушием. Семье предоставили павильон, стоящий прямо у берега, перед полосой песка, изящный, как и все строения на острове, прямогольный, с колоннами и портиками, статуями морских духов, держащих крышу, и решетчатыми большими окнами, выходящими на море. Я заняла комнату в самом углу, потому что было удобно выходить и курить, не мешая дымом родным.

Есть что-то невообразимо прекрасное в возможности, просыпаясь утром, видеть бесконечную волнующуюся гладь, пребывающую в постоянном беспокойном движении. Утром море немного нервно плещет волнами на песок, словно торопясь в солнечный день. А к вечеру наступает штиль, и теплая вода замирает, превращаясь в гигантское зеркало, в котором отражается заходящее солнце, осторожно наступает крохотными волнами на песок и успокаивающе дышит солью и свободой.

Я практически не вылезала из него, отвлекаясь на обеды-ужины, да еще и на общение с Талией. Василина тренировалась с ней, а я ходила за ними хвостом, слушала, и остро ощущала собственную никчемность.

— Хорошо, что этот твой маг рассказал тебе, что ты должна уметь, — сказала царица на первый же день, когда мы, уставшие и разморенные после пляжа, сидели на лужайке и подкреплялись столбиками из красной рыбы, оливок, огурцов и острого перца, обмакивая их в какой-то невероятный сливочно-сырно-пряный соус и запивая ароматным сладким вином. Дети спали, Каролина играла в покоях с старшей внучкой Иппоталии, а Мариан и отец пошли со старшим мужем царицы на рыбалку. — Плохо, что к своему возрасту он так и не понял, что нельзя тренировать женщин так же, как мужчин. У мужчин якорь силы находится у кадыка, а у женщин — под пупком. Мы будто перевернутые отражения друг друга, и там, где мужчина напрягается, нам нужно расслабиться.

— Я все равно ничего не понимаю, — грустно сказала Вася, и я с ней была совершенно согласна.

— Знаешь, мама мне в свое время про щиты объяснила все очень доступно, — ободряюще сказала царица. — Я и к Ирине пыталась подойти с предложением показать и рассказать, но она же гордая была, упрямая, слабость не показывала. Все сама, сама, чему научилась интуитивно или у отца запомнила, то и использовала.

Да, гордости в нас всегда было слишком много. И упрямства. И гнева, хотя посмотреть на нас — просто небесные создания. Светлые голубые глаза, светлые волосы. И не скажешь, что накануне Вася, тряхнув своими милыми кудряшками, так рявкнула на бедную няню, нечаянно оцарапавшую Мартинку, что с кровати порывом ветра снесло белье. Старенькая Дарина Станиславовна так испугалась, что Вася перед ней битый час извинялась и просила не уходить.

Вообще-то такие вспышки ей раньше свойственны не были, но, вероятно, как она и говорила, еще не успокоились гормоны после родов. Хотя племяннице шел уже шестой месяц, и она росла крепенькой, черненькой, синеглазой — типичная северянка, в Мариана. Это обстоятельство неизменно повергало всех, знающих генеологию Рудлогов в недоумение — наши гены всегда были сильнее. Да и старшие у нее были белобрысыми и светлоглазыми.

Но Мариан, кажется, даже гордился этим немного. А Васюта как-то шепотом призналась мне, что побаивается, как бы Мартина, повзрослев и вступив в девичий расцвет, не стала бы оборачиваться, как и ее отец.

Я посоветовала ей не переживать. Женщина, умеющая перекидываться в медведицу, имеет неоспоримое преимущество перед той, кому это не дано. Ей не нужны телохранители, она может спать на снегу, и встречаться или жениться на ней решится только настоящий мужчина. Все слабаки отсеются при первом же совместном полнолунии или скандале. А еще — ровные ряды портретов наших платиновых и светлых предков в королевской галерее давно просили некоего цветового и видового разнообразия.

— Всегда концентрируйся на области матки, — продолжала царица, — именно там твоя сила. Положи руки на живот, левую на правую, вот так. Почувствуй тепло, поймешь, когда запульсирует в пальцах. Чувствуешь?

— Да, — кивнула сестренка, а я мрачно посмотрела на свои руки — я ничего не ощущала. Живот и живот. Загорел немного.

— А теперь всплесни руками, будто встряхиваешь простынь. Давай!

Вокруг засверкало, заискрилось, да так, что у меня заболели глаза, и я прикрыла их. А открыв, увидела закрывающий нас куполом, блистающий щит, огромный, шагов на тридцать вокруг.

— Ну и силища, — уважительно произнесла царица, оценив масштаб. — Я уже и забыла, как это было сразу после коронации. Потом станет постабильнее и послабее. И с каждым рожденным ребенком силы становится меньше, зато новые умения открываются. Ничего, потренируешься, научишься контролировать мощность выплеска. А потом и без рук будет получаться, достаточно будет ладони вперед выставить.

— Получилось, — благоговейно прошептала венценосная сестричка, рассматривая дело рук своих. — Талия, ты гениальна!

— Теперь сними. Пока подойди к щиту, прикоснись ладонями, и ощути то же тепло. И представь, как оно уходит обратно в руки. Потом научишься делать это и на расстоянии.

Со снятием возникли некоторые проблемы, но с третьего раза получилось. Василина сияла, как солнышко, и я радовалась вместе с ней. Нельзя сказать, что изнутри иголочкой не кололо что-то сильно похожее на зависть. Но мне стало спокойнее, теперь, когда ей что-то удалось.

— А теперь нападение. Тоже очень просто, спасибо матушке. Представь, что тебе нужно забросить простыню на веревку, которая висит так высоко, что не достать. И в каждой руке по такой простыне, свернутой в жгут и мокрой.

Мы дружно захихикали. Да уж, Алмазу такой мастер-класс и не снился, он все больше классическими приемами учить пытался. Талия улыбалась, глядя на нас — для нее мы, наверное, были совсем девчонками.

— Положи руки на живот. Нет, левую на правую. Пульсирует тепло? А теперь, с этим ощущением, сжимай руки в кулаки и забрасывай простыни, представь, что они вырастают из этого тепла, тяжелые и хлесткие. Марина, отойди назад. Василина?

Сестра как-то неуклюже дернула кулаками, и замерла. Несколько секунд казалось, что ничего не произошло. А потом…по песку и по водной глади за ним, поднимая пыль и водные брызги, пронеслись буруны, наискосок друг от друга, будто кто-то невидимый умчался с берега далеко в море на водных мотоциклах. Я даже дернулась от неожиданности и раскрыв рот, наблюдала, как исчезает след от Васиных «простыней» далеко от берега, метрах в трехстах, не меньше. Сестра обернулась — на ее лице было такое же ошеломленное выражение.

— Мда, — нарушила тишину царица, — ну, изящество и направленность оттренируешь сама. Главное, принцип уяснила. Ты только учти, что если ты зла или сильно испугана, эти выбросы мгновенно становятся проклятиями. То есть ты не только физически сбиваешь с ног, хотя да, с такой силой сбиванием не обойдется, бедолагу, вызвавшего твой гнев, просто размажет. Ну а если не размажет, болеть будет долго, или стареть начнет, ну или что пожелаешь в этот момент.

Талия еще долго рассказывала и показывала, и я даже задремала под ее мягкий голос, периодически вздрагивая и приоткрывая глаза, когда Васюша в очередной раз «забрасывала простыни». Идеальная мама и бабушка, если не знать, что она до сих пор может остановить на ходу несущуюся повозку, запряженную тройкой лошадей. Хотя, наверное, это делает ее еще более идеальной.

Так прошло несколько дней, и я заскучала. Так всегда бывает — хочешь чего-то до рези в сердце, а получив, переживаешь эйфорию — и все, сказка заканчивается. Я уже хотела домой. Но не во дворец. Я хотела снова в наш разломанный домик в Орешнике, и чтобы ездить на работу, и чтобы не высыпаться, и чтобы руки сохли от талька, а желудок болел от кофе и табака.

«Мазохистка?»

«Есть немного, наверное».

Вечером мы пошли на пляж. Мы — это вся наша семья, Талия со своими тремя мужьями, детьми и внуками, и пара десятков придворных дам. Расположились на берегу.

Серенитки купались голышом, и особо усердствовали, когда в воду заходил Мариан. Их крепкие тела мелькали в воде, они смеялись, брызгались, и напоминали выводок кокетливых дельфинов, только с грудью и ягодицами.

Я заметила, кстати, что на него они не смотрели так же покровительственно, как на других мужчин. Увы, при появении барона суровые и властные, веками доминирующие островитянки становились томными и плавными, и в глазах появлялось мечтательное выражение слабой женщины. Кажется, Васюша немного ревновала, но зря, потому что нудистский дельфинарий Мариана волновал не больше, чем камни на берегу. Он либо занимался с сыновьями, именно занимался, как с маленькими солдатиками, выполняя упражнения на воде, либо осторожно купал дочку, которая от счастья хлопала ручками и гукала. Либо, как сейчас, плыл за Василиной куда-то на глубину, оставив отпрысков нам.

Я вгляделась и тут же отвела взгляд — потому что сестричка с мужем самозабвенно и горячо целовались, черноволосый и светлая на фоне лазурной сверкающей воды.

На лицах загорающих на пляже дам читалось невыносимое разочарование.

Они вышли из моря, и я невольно залюбовалась Марианом, скользнула взглядом по его мощным плечам, животу, подняла глаза выше — и наткнулась на его прямой и строгий взгляд. Стало стыдно, как в тот раз, когда нас с подружкой мама застукала за чтением какого-то эротического романа. Я моргнула, отвернулась.

Море меня больше не радовало. Я была одинока и никому не нужна.

Ночью, когда все уснули, я, захватив пачку сигарет и мобильный, вышла на пляж. Вода дышала теплом и спокойствием, широкая луна гляделась в море, и протягивала ко мне серебряную дорожку. Закурила, уселась на песок, пролистала список вызовов, остановилась на одном двухнедельной давности. Поколебалась.

Но набрала другой телефон.

— Привет, — с той стороны играла музыка, был слышен женский смех.

— Привет, принцесса, — ответил фон Съедентент. — Что, заскучала на своих морях?

Я улыбнулась.

— Как ты догадался? Я сижу на берегу и думаю, что мне срочно нужен кто-то, кто любит адреналин.

— Дай мне пять минут и я буду рядом, — сказал он. — Только не двигайся, придется ориентироваться по тебе, а ты далеко.

Я отложила телефон, сняла одежду и подошла к морю. Было вообще не холодно, вода была как парное молоко. Пошевелила пальцами, зарываясь в песок.

— Черт! — Мартин вышел из Зеркала прямо в воду, и ошалело ругался, пока я хохотала. — Боги, ты безумна, Ваше Высочество!

— Пошли плавать, — предложила я, наблюдая, как блакориец снимает промокшие ботинки и носки. — Ты когда-нибудь купался ночью?

— Я не очень хорошо плаваю, — проворчал он, но стянул футболку. Я потянула носом воздух — от него пахло алкоголем и женскими духами.

— Я тебя спасу, если что, — пообещала я, заходя в воду. — Догоняй!

Было легко и весело, и я наконец-то была не одна. Мартин быстро догнал меня, и мы плыли по лунной дорожке навстречу луне, в совершенно черной воде, в черной ночи, и я едва видела его. А ощущение, что под водой может сидеть кто-то страшный и зубастый, хорошо так царапало нервы страхом.

Мы зависли над бездной, под сверкающими звездами. И глаза моего спутника тоже сверкали, когда он приблизился ко мне.

— Ты по-хорошему безумна, принцесса, — глухо сказал маг в тишине, нарушаемой лишь плеском воды. Я потянулась к нему и поцеловала, чувствуя, как отчаяние переходит в тепло и удовольствие, а его рука притягивает меня к себе, гладит по спине, по ягодицам, волосам. От него сильно пахло алкоголем, но мне было все равно. Окружающая нас тьма и удаленность берега только добавляли остроты ощущениям, и я закинула на него ноги, обхватила за плечи руками, ощущая горячее мужское тело посреди кажущейся теперь прохладной воды.

Мы, наверное, сильно увлеклись, потому что в какой-то момент ушли под воду, и вынырнули, отплевываясь и хохоча. Неловкости не было.

— Буду считать это компенсацией за испорченную обувь, — сказал он легко, и я мстительно плеснула в него водой.

Мы вышли на берег, отряхиваясь, и я сбегала к себе, передала успевшему одеться Мартину несколько пузатых бутылок вина, стащила с кровати одеяло, зажала под мышкой одежду, которую нашла. Потом мы долго сидели на берегу, завернувшись в одно одеяло, целовались и разговаривали. И где-то после второй бутылки я начала рассказывать ему про свою жизнь. Про своих лошадей, про маму, про сумасшедший выпускной с Катькой Симоновой, про учебу в лицее и посиделки с травкой и гитарами, про розовые волосы и татуировки, про работу в больнице, про сестер. И про Люка тоже. Было что-то болезненное в том, чтобы говорить про одного мужчину и целовать другого.

А Мартин рассказал мне про Викторию. Заплетающимся языком читал стихи, посвященные ей, уверял, что никому никогда их не показывал. Гладил меня по спине, грел горячей рукой бедра, прикасался губами к шее и груди. Море смотрело на нас тьмой, и в ней виделся строгий лик Богини, а лунная дорожка казалась укоризненно поднятым указательным пальцем.

— Знаешь, — произнес он с сильным акцентом, — может быть, мы сможем забыть про них. Вдвоем.

— Возможно, — откликнулась я, кладя голову ему на плечо. — А если не получится?

Мы молчали.

Но были не одни.

Кое-как, поддерживая друг друга, добрели до моих покоев и рухнули в кровать, не сняв одежду. И заснули — рядом. Но не вместе.

Глава 7

Октябрьский дождик радостно и настойчиво стучал по стенам и окнам университета, словно сообщая, что он теперь надолго и уходить не собирается. Гигантские типаны, уже покрасневшие, но пока не сдающие листья осени, закрывали здание общежития своеобразным зонтиком, но студенты после занятий все равно бежали бегом — иногда вода-таки переполняла длинные листья-чаши, и они опрокидывались, освежая измученные знаниями головы.

Общая унылость и подавленность передалась и каменным глашатаям магунивера — объявления они теперь давали в ритмах похоронного марша, беспрерывно зевали и вяло сплетничали, обсуждая прогульщиков и личную жизнь студентов. Алина иногда думала — откуда у них такая память? Что может поместиться в каменной доске, на которой изображено лицо? Однако камены знали весь преподавательский и студенческий состав по именам, и не прочь были пообсуждать с интересующимися те или иные события.

Впрочем, если б она была древней каменюкой, что бы ей оставалось делать?

Близкое знакомство с ними состоялось в первый же день учебы — ее угораздило прислониться спиной к стене коридора, пока она близоруко искала в рюкзачке салфетки для очков, и вдруг с взвизгом отскочила — кто-то укусил ее за мягкое место. Проходящие мимо студенты старших курсов неприлично ржали, пока она, красная от смущения, искала взглядом виновника своего испуга.

Каменная морда строила невинные глазки, а та, что напротив, глумливо причитала:

— Девушка, а, девушка, а обопритесь о меня тоже! Столько веков не вкушал девичьего тела!

— А л-лома ты тоже не вкушал, поганец? — с мрачным обещанием припечатала Алинка. Смущение, как нередко бывало, от попадания в неловкую ситуацию, сменилось злостью, и она, вытащив охапку салфеток, запихала их похабнику в рот. Тот мычал, отплевывался и пытался кусаться, но студентка была проворней. — А тебе, — она обернулась к гулко ухохатывающемуся кусачему лицу, — я завтра принесу клейкой ленты в подарок.

— Богуславская, зачем вы издеваетесь над уникальными магическими памятниками? — укорил ее шедший по коридору старенький профессор Левцов. — Я пожалуюсь вашему куратору, ну что такое, как новый курс, так кто-то считает своим долгом в них что-нибудь запихать, разрисовать, приклеить.

— Может, им этого и хочется? — пробормотала пристыженная Алинка, но, к ее счастью, профессор не расслышал, и пошел дальше, качая головой. Она же, вытащив одну салфетку из отплевывающейся пасти, все-таки прислонилась к стене, протерла очки и нацепила их на нос. Вот тебе и первое сентября, дважды за день лажануться — это не каждому дано.

— Ну, чего приуныла-то? — спросил кусачий. Ему приходилось орать через коридор и мельтешащих студентов, но ему это не мешало. — Ты, давай, у Аристарха кляп забери и нос не опускай, еще семь лет волынку тянуть, наопускаешься еще.

Она еще злилась, но исследователь внутри взял верх над обидой.

— Я по какому принципу вы устроены? — спросила она, доставая кляп и постукивая костяшками пальцев по доске вокруг кривящейся морды — искала пустоту, где может быть андрогина или говорящий корень. Я не понимаю, кто в вас подселен.

— Души не сдавших экзамен студентов, — гробовым голосом пропел камен, а второй снова гулко заржал.

— Да ну вас, — Алина подхватила рюкзачок и пошла на выход, подальше от двух каменных приколистов.

С тех пор они ей проходу не давали, и со временем у них даже установилось что-то типа любознательного вооруженного нейтралитета. Она, возвращаясь вечером из библиотеки, рассказывала, что творится снаружи, показывала им фотографии, читала журналы, и даже притащила один раз любовный роман, но похабники так издевались над розовыми персями и каменными таранами, что она краснела и в конце пообещала, что если не заткутся, то она перестанет приходить. Угроза подействовала. А каменные стражи щедро делились информацией о преподавателях, предстоящих зачетах и экзаменах, забавных и страшноватых происшествиях за прошедшие века. Остальные камены быстро прознали про эту странную дружбу по какой-то своей внутренней связи, и завистливо зазывали четвертую принцессу к себе, но на Аристарха и Ипполита она и так тратила много времени, а уж на полторы сотни ехидных морд ее бы просто не хватило.

И вот сейчас, больше месяца спустя начала учебы, идя под проливным дождем в библиотеку, она думала, что язвительные стражи внезапно оказались ее единственными друзьями. В школе она никогда не была изгоем, да и класс был дружным, а здесь … С легкой руки семикурсника Эдуарда Рудакова, так некстати заглянувшего к ним в комнату накануне первого сентября, к ней прочно прикрепилось прозвище «страшилка». Одногруппники считали ее заучкой, да и все, кроме нее, жили не в общежитии, а в городе, с родителями. К «общажным» относились с некоторой долей презрения, как к «понаехавшим», не афишируя, впрочем, этого, потому что любая дискриминация пресекалась на корню. Девчонки в комнате были заняты парнями, косметикой, дискотеками и пьянками, они быстро влились в ночные компании, и Алина, слушая их разговоры про то, кто кого как зажал и как лучше научиться глубоким поцелуям — на помидорах или на пироженных с кремом, недоумевала — зачем вообще было поступать учиться, если учиться не хочешь?

Ее саму мальчики пока интересовали постольку поскольку, организм не требовал крепкого мужского плеча или какой-нибудь другой не менее крепкой части. У нее и месячных-то до сих пор не было, куда уж думать о том, с кем переспать и кто это делает лучше.

В библиотеке, как обычно, сидело всего несколько человек, таких же увлеченных учебой, как и она, и Али быстро взяла необходимые учебники и уселась за реферат. Гоняли по всем предметам их нещадно, и, к сожалению, девушка поняла, что лучший балл на вступительных экзаменах вовсе не гарантирует того, что ты будешь легко постигать магическую науку. По правде говоря, постигать ей было трудновато.

И если по общеобразовательным предметам она, как всегда, справлялась блестяще, как и с магической теорией, и с историей магии, то практика давалась со скрипом.

Во-первых, по сравнению с большинством однокурсников, дар у нее был слабенький и нестабильный.

Во-вторых, многие манипуляции требовали гибкости кистей и пальцев, а они у нее были какими-то деревянными. Гибкость не сильно тренируется перелистыванием страниц книг, а вязать, плести, вышивать бисером она не умела и считала это пустой тратой времени.

Но после того, как преподаватель по жестологии сообщила ей, что с такой координацией ей только тесто месить, она усиленно думала, чем бы таким заняться. И никак не могла придумать.

В-третьих, то, что другие в силу природного таланта, постигали интуитивно, просто повторяя за преподавателями жесты или мыслеформы, ей давалось с трудом — Алине недостаточно было знать, что это работает, для успешного повторения нужно было понимать, как это работает.

А в-четвертых вытекало из третьего и называлось профессор Максимилиан Тротт. Именно он вел математическое моделирование магических форм, и именно он стал ее проблемой. Матмодели описывали строчками формул простые и сложные магические манипуляции, и, когда она разбиралась в этой теории — получалась и практика. Беда была в том, что разобраться самостоятельно было почти невозможно. А Тротт был приглашенным преподавателем и вел специфический предмет не из общей программы. И он был женоненавистником.

А как еще назвать человека, который на первой же консультации холодно попросил всех девушек собрать вещи и выйти, и заняться чем-нибудь менее мозгоемким?

После пары, когда все вышли, Алина собралась с духом и подошла к нему — чтобы попросить права все-таки присутствовать в лектории. Тротт вытирал доску с закорючками формул, а ей казалось, что он стирает ворота в удивительный и недоступный ей мир. И руки у него были тонкие, изящные, такими, конечно, можно и без формул спектры листать и стихиями играть.

А вот выражение на породистом узком лице было препротивное. Он даже не повернулся к ней — так, глянул из-за плеча и продолжил важный труд по наведению чистоты на доске.

— Я вас не возьму, студентка, — произнес он, даже не выслушав ее. — Вы ведь за этим пришли? Мой ответ — нет. Так что разворачиваемся и топаем обратно, к двери.

Рыжий сноб!

— Н-но почему? — Алина вцепилась руками в лямки рюкзака, хотя хотелось сбежать. От волнения снова стала заикаться, и стало еще неприятнее.

— Смысл? — откликнулся он холодно. — Все равно абсолютное большинство женщин уходят в виталисты или прикладную магию. Для этого моделирование не нужно. Не хочу тратить время.

— Но вы об-бязаны нас учить. Лекции с-стоят в расписании. И как же принцип р-равенства между всеми студентами, принятый в университете?

Тротт все-таки повернулся, осмотрел ее с ног до головы с насмешливым прищуром.

— Я не числюсь в штате этого заведения, Богуславская, и имею право сам решать, кого набирать в слушатели. Не отнимайте мое время, будьте добры. Где дверь, вы знаете.

— Хорошо, — она постаралась успокоиться, хотя щеки горели, а застенчивость не позволяла нормально сформулировать доводы и убедить его. Али решила рассуждать разумно и не обращать внимание на грубости. — Но должно же быть какое-то условие, при котором вы измените решение? Вы же ученый, ученые не бывают узколобыми!

Она хотела сказать «с узким кругозором», но что вырвалось, то вырвалось.

— Выйдите вон, Богуславская, — тихо произнес всемирно известный ученый и маг, трижды защитивший докторские и более десятка кандидатских — она внимательно читала про него в справочнике «Лучшие умы материка» — и при всем этом хам, грубиян, косный сноб и узколобый рыжий придурок. Она вылетела из лектория с пылающими щеками и сразу пошла на прием к ректору — была так зла, что не испугалась подняться в башню и попросить о встрече.

Свидерский, сочувственно поглядывая, объяснил ей, что лорд Тротт в своем праве, и что приглашенные преподаватели такого уровня могут выставлять к слушателям любые условия. Например, лекторы из Эмиратов настаивали на том, чтобы девушки были с покрытой головой, а серенитки либо отказывались читать мужчинам, либо усаживали их на самые дальние парты, чтобы не мешались.

Тем более, что он ведет курс не из общей программы, а расширительный, и что первокурсникам обычно достаточно и стандартных предметов. И что, может быть, ей и правда не нужны эти матмодели?

Вот теперь эти «ненужные» матмодели и занимали большую часть времени времени, проведенного в библиотеке. Реферат писался споро, под стучащий по окнам октябрьский дождь, а учебники по матмоделям ждали своего часа, светя яркими, пахнущими типографскими красками обложками. Их не успевали залапать — брали редко.

Александр Свидерский, недовольно посмотрев за окно — во время дождя всегда начинали болеть кости и ныть зубы, налил себе ромашкового чая и уселся в кресло. Сидящий напротив Макс дописывал какие-то заметки в ежедневник, захлопнул его и выжидающе посмотрел на друга.

— Мартина не было на занятиях, — сообщил Алекс, глотая противную ромашку. — В его доме о нем никто не слышал, хотя какая-то черноволосая красотка очень бы хотела понять, куда он подевался — исчез вчера ночью прямо из спальни, где оставил ее с подругой и двумя бутылками ликера.

— В первый раз, что ли? — сухо сказал Макс. — В прошлый раз нашелся в Форштадте, в борделе. И сейчас найдется.

Словно в ответ на их мысли прямо посреди ректорского кабинета открылось Зеркало, и оттуда под женские возмущенные крики вышел немного помятый Съедентент, почему-то босой, и держащий ботинки в руках. Буркнул что-то «Всем привет», шатаясь, подошел к раковине, открыл кран и начал жадно пить.

— Никаких вопросов, — прохрипел он, вытирая ладонью рот (Макс брезгливо нахмурился). — Алекс, я займу твой душ. И сделай мне литр кофе, Богами молю!

— Бухал где-то, — прокомментировал Тротт, когда блакориец скрылся за дверью ванной. — Ничего не меняется.

Александр взял большую кружку, сыпанул туда кофе прямо из банки, залил кипятком. К таким появлениям они привыкли, но было любопытно, где друг отрывался на этот раз.

Мартин появился минут через десять, в одном полотенце на бедрах, плюхнулся в кресло, протянул руку за кружкой.

— Стар я становлюсь, — сказал он тоскливо, — какие-то три бутылки вина, а похмелье, будто сивухи нажрался.

— А почему не домой? Не то, чтобы я не рад тебя видеть, Март, но тут иногда секретарь заглядывает, преподавательницы ходят. Да и студентки бывают…

— Да я и пошел сразу домой, — пробурчал барон, глотая кофе большими глотками. — Но там на вожделенной кровати лежит полуобнаженная графиня Кьельхен. А мне сейчас не до баб-с. Я как увидел — сразу, не закрывая, перенастроился и к тебе. Так что прости, друг, но пока она не уйдет, я буду у тебя.

— Да пожалуйста, — Алекс пожал плечами. — И где это тебя угораздило?

— На Маль-Серене, — ответил тот и замолчал. И это было странно, потому что обычно Мартин в красках описывал свои похождения, сопровождая едкими комментариями и описаниями женских прелестей.

— И? — не отставал Алекс.

— Что «и»? Плавал я, — сказал Съедентент, будто это все объясняло.

— Теперь-то все понятно, — с сарказмом сказал Макс. — Он пошел поплавать, посреди ночи. Мартин, тебе психиатра не посоветовать?

— Не хочу отнимать у тебя доктора, — огрызнулся тот. — Наука мне не простит. Ну, чего уставились? С женщиной я был.

— Ради потрахушек пропустить работу — в этом весь ты, Кот.

— Нет, нужно как ты — ради работы годами не тра***ся, Малыш. Ты хоть помнишь, как женщина без одежды выглядит-то? Или рассказать? Сверху сись…

— Да прекратите, — с досадой перебил его Алекс. — Нашли из-за чего сцепиться. Макс, ко мне сегодня опять подходила эта первокурсница, Богуславская. Снова просила повлиять на тебя. Влияю. Не мучай девочку, она учиться хочет.

— Чему там учиться, Алекс? Я посмотрел ауру — хаос какой-то, слабенький при этом. Она и первого курса не вытянет, вот увидишь. Дар нестабильный, да и тень какая-то за ним, никак понять не могу. Время на нее тратить не буду, и не проси.

— Да ты и не трать, просто пусти ее на лекции. Не выдержит — сама уйдет. Я, конечно, уважаю твое право на условия, но объясни мне — почему ты так против девочек на лекциях?

— Малыш просто забыл, с какой стороны к ним подходить, — хохотнул оживающий на глазах барон, но увидев укор в глазах ректора, мотнул чашкой: — Все, молчу, молчу!

— Алекс, не дави на меня, — Тротт нахмурился. — Мне хватило опыта преподавания, поверь. Пущу на лекцию одну — придется брать все стадо, и никакой учебы не получится. Студентки мало того, что соображают хуже и приходится тратить дополнительное время на объяснение элементарного, они еще и отвлекают парней. Вместо формул в голове кого бы подцепить и кому бы глазенки построить. И ладно это, так ведь начитаются всяких книжонок про школы магии, где каждая вторая влюбляет в себя декана, а то и ректора, и давай меня окучивать. Поверь мне, я несколько раз ловил себя на желании придушить очередную дурочку, возомнившую себя героиней романа. Сядут на первую парту, юбки покороче, грудь наружу, и смотрят воловьими глазами. Сам знаешь, как это бесит. Им не до учебы, у них в одном месте свербит.

— Точно-точно, — подтвердил Мартин жизнерадостно. — Так и чего ты теряешься? Смотри, пока показывают, Малыш. Не обязательно ж их лапать? Потом станешь старичком, типа нашего Алекса, и никто тебе труселями на парах светить не будет.

— Мне до сих пор светят, — с досадой произнес Александр, — так что я бы сильно на отдых не рассчитывал. Я уже так нагляделся, что давно уже предпочитаю на женщинах что-нибудь позакрытее.

— Ты думаешь, под длинной юбкой что-нибудь другое обнаружится? — ехидно спросил Съедентент. — Вы, ребята, меня пугаете. Это заразно, что ли, или тебя Макс покусал? Ты еще в покрывала студенток предложи завернуть, чтоб ничто нигде не сверкало. Алекс, давай, завязывай с этой демонической охотой, раз все это без толку, восстанавливайся, проведу вас по нашим блакорийским клубам, чтоб здесь репутацию не портить. Тебе надо будет убедиться, что восстановился целиком и полностью и ничего не атрофировалось, а Макс, как всегда, будет обливать презреньем несчастных стрипушек и читать нам мораль. Повеселимся!

И он поднял в воздух воображаемый бокал, показывая, как они повеселятся, но бокал оказался огромной кружкой с кофе, которое выплеснулось на пол и растеклось укоризненной лужей.

— Тебе бы проспаться, Март, — кривя губы, произнес Тротт. — А то такое ощущение, что ты не только пил и баб обжимал, но и курил что-то. Даже для нормального неадекватного состояния ты какой-то чересчур веселый.

— Да, — туманно ответил Мартин, ничуть не обидевшись, — просто настроение отличное. Хорошо, что ты не дуешься, Малыш. Я иногда болтаю то, что не нужно.

— На детей я тоже не сержусь, — Макс-таки улыбнулся краешком губ, — и по той же причине.

— Мир, братан, — барон снова отсалютовал кружкой кофе, затем со вздохом глянул на расползшуюся лужу, и она под его взглядом скаталась с краев в одну переливающуюся живую каплю, поднялась в воздух и плюхнулась в раковину. Макс, не меняя выражения лица, двинул рукой, и кран в раковине открылся, заплескалась вода, вымывая запачканные фарфоровые стенки.

Александр не выдержал и захохотал, и после паузы друзья присоединились к нему. Так их и застала выпорхнувшая из Зеркала Вики, некоторое время недоуменно наблюдающая за веселящейся компанией.

— Меня не позвали, — надула она губы, но тут же подошла к Александру, обняла его, как заботливая бабушка, тепло поцеловала в щеку. — Как ты, Санечка?

— Терпимо, — ответил тот, поглаживая ее по спине. Но Виктория вывернулась, подошла к Максу, который сухо прикоснулся к ее щеке губами.

— А где поцелуй твоему герою? — Мартин демонстративно подоткнул полотенце на бедрах, обнажившись почти до неприличия, и широко развел руки, улыбнулся во всю пасточку. — Давай, Кусака, не обделяй меня лаской.

Профессор Лыськова бросила на него холодный взгляд.

— Надеюсь, вы раздели его, чтобы выпороть наконец? — едко сказала она. — Я бы поучаствовала, давно мечтаю.

— Извращенка, — мечтательно протянул барон. — Но для тебя я готов на все, иди ко мне.

Виктория уселась в кресло, игнорируя его, забросила ногу на ногу.

— И на самом деле, оделся бы ты, Март, — проговорил Тротт равнодушно, — мы все оценили размах твоего естества и обзавидовались по уши. Шагай давай, прикройся.

Барон неожиданно молча встал и ушел в ванную.

— Макс, — Вики повернулась к инляндцу, — у меня к тебе разговор. Ко мне подходила одна девочка, Алина Богуславская…

— Ни слова больше, Вики, — раздраженно процедил лорд Максимилиан, — а то мне уже кажется, что она меня окружила. Скоро уже мои крысы начнут уговаривать пустить ее на лекции. Если хоть еще один человек при мне упомянет ее фамилию, я найду ее и превращу в жабу.

— Какая упорная девочка, — насмешливо проговорил ректор, глядя на ничего не понимающую Викторию. — Если она и Темная, то очень любознательная.

— Да какое там Темная, — отмахнулась Вики, — я еще на второй день ее просканировала. А сегодня ауру посмотрела. Мельтешение какое-то слабенькое, структуры не уловить. Никакого черного столба. Удивляюсь, как у нее вообще дар проявляется.

— Она может быть еще не пробудившейся, или умело маскироваться, — упрямо сказал Тротт. — Мы знаем, как это бывает. Я просматриваю студентов, ничего подозрительного. Она одна с непонятной аурой.

— Я в общежитии тоже смотрела, — кивнула Виктория, — ни-че-го. Либо демон настолько силен, что его не уловить, либо нет его. Что скажешь, Александр?

— Меня ночью пробовали пробить, — сказал он ровно, но друзья застыли, напряглись. — Хорошо так пытались, еле удержался, чтоб не приложить в ответ.

— И почему ты молчал? — одетый и протрезвевший Мартин, совсем не развязный, а очень собранный в этот момент, прошел к своему креслу. — Определил направление?

— В том-то и дело, что нет, — поморщился Свидерский. — Университет, здания вокруг, даже парк — возможно. Но рыбка определенно заглотила наживку. Теперь надо ждать. И надеяться, что он будет занят мной и не обратит внимания на молодняк.

— Мне это совсем не нравится, — нахмурился фон Съедентент. — Ты слишком рискуешь, Алекс. Если кто-то из темных получит твою силу, то нам не избежать массового прорыва. Давай мы по очереди будем ночевать у тебя и страховать?

Александр покачал головой.

— Нет, не надо пока. Почует, упустим. Пусть будет уверен, что я один и ничего не подозреваю. Для того, чтобы присосаться качественно, ему нужно будет подойти ближе. Я всегда успею послать зов и вызвать вас.

— Я поставлю тебе сигналки, Алекс, — настаивал блакориец. — Они почти не отсвечивают, но хоть будешь готов к удару заранее и не надо будет тратить силы на установку собственных. И почему ты все еще не поговорил с Алмазычем? Десять раз ведь тебе напоминал. Он еще две недели назад просил зайти к нему.

— Да когда? Сначала коронации эти, потом щиты-защиты, потом Алмазыч был занят обучением Их Величества, а в свободное время мотался в Лесовину, вынимать душу из практикантов. Я его в университете и не видел толком. А сейчас и вовсе пропал, непонятно почему. Он говорил, что королеву учить надо будет долго, ибо она особо неподдающаяся.

— Просто королева с семьей уехала на море, обучение, видимо, откладывается, — сообщил Съедентет, и мужчины настороженно покосились на него, явно складывая в уме два и два.

— Не на Маль-Серену? — уточнил дотошный Макс.

— Когда ты женишься? — отрезал барон, делая каменное лицо.

— Нет, нет, — протянул Тротт насмешливо, — только не говори мне, что ты запихал кому-то из корол…

— Заткнись, пожалуйста, — очень тихо и зло попросил Съедентент, мазнув взглядом по единственной женщине в их компании, а в кабинете вдруг с тонким звоном начали один за другим трескаться стекла и стаканы. Виктория, поджав ноги в кресло, с ужасом смотрела на медленно разлетающиеся во все стороны осколки, и вспоминала, почему Мартина считают одним из сильнейших стихийников. Она периодически забывала, насколько мощны ее друзья, а его вообще воспринимала, как несносного подростка. Все-таки при них он почти никогда не был серьезным и вообще никогда — злым. Таким, как сейчас.

Макс дернул рукой, останавливая полет стеклянной крошки, и она просыпалась на пол, скользя по куполу, накрывшему Алекса и Вики. Это ректор выставил защиту, и очень удачно, потому что Виктория от неожиданности даже моргнуть не успела.

— Извини, Алекс, — Мартин прикрыл глаза, встал, хрустя стеклом, тряхнул плечами, избавляясь от осколков на одежде и волосах, открыл Зеркало и вышел.

— Макс, ты идиот, — немного нервно высказался ректор, и природник дернул подбородком-кивнул, обозревая масштаб разрушений.

— Что тут вообще происходит? — Виктория переводила взгляд с одного на другого. — Он что, умом тронулся?

— Тронулся, Вики, и давно уже, — печально ответил Алекс, а Макс буркнул «Ну, я тоже пойду» и исчез в своем Зеркале.

— Ничего не понимаю, — обиженно пробормотала Вики. — Объяснишь?

— Сама поймешь, — ласково ответил ее друг и бывший любовник, глядя на живописно покрытый останками стекол пол. — Помоги убраться, а?

На следующий день все так же лил дождь, и Алина бежала по лужам на пары. Поздоровалась с Ипполитом и Аристархом, дружно занывшим ей вслед, что она их совсем забросила, подбежала к аудитории, на дверях которой волшебные часы отсчитывали последние секунды до начала занятия, быстро зашла внутрь и села на первую парту. Молодой преподаватель Магической теории Оленичев сурово глянул на нее, но ничего не сказал. Лекция началась.

— Вы уже знаете, что весь мир состоит из первичных элементов, а слово элемент и означает «стихия», — говорил он, вычерчивая на доске божественный шестиугольник. — А элементы, в свою очередь, состоят из элементарных частиц или волн, которые вибрируют на своей частоте. По сути своей, каждая стихия соответствует разному состоянию вещества: вода — жидкое, земля — сухое, огонь — плазменное, воздух — парообразное. И только две выбиваются из этого порядка: смерть — это абсолютная пустота, жизнь — это вита, дыхание творца.

Это были азы, которые студенты уже успели вызубрить наизусть — почти каждый преподаватель в той или иной форме повторял их на своих занятиях.

— Де-факто магически одаренные люди просто обладают повышенной чувствительностью к стихийным энергиям, — продолжал Оленичев, — и могут влиять на них силой мысли и силой воли, вступая с ними во взаимодействие с помощью своей ауры. Как материальное тело взаимодействует с материальным миром, и мы воспринимаем это органами чувств, так и наш мозг с помощью ауры взаимодействует с миром первостихий.

Сколько раз он рассказывал одно и то же, одними и теми же словами, и каждый раз на него смотрели непонимающие глаза неофитов. Часть из которых, если дойдет до конца обучения, будут потом вспоминать свой первый год и недоумевать, что же им было непонятно. Но понимание придет потом, сейчас нужно просто вдалбливать структуру мира, так, чтобы она стала частью их мировоззрения.

— Если проводить аналогии, то маг отличается от простого человека так же, как человек с идеальным слухом от того, кто двух нот при всем желании не отличит. Или как человек с идеальным зрением от дальтоника. Но при этом мозг человека с магическими способностями может и манипулировать стихиями, условно говоря, резонируя с ними, как искусный певец голосом может разбить окно. Именно поэтому во всех кабинетах вы видите источники стихий — сначала вы учитесь понимать, чем по своим метафизическим характеристикам одна отличается от другой, затем взаимодействовать с ними, и только после изучать классические приемы и практическое применение магии.

Студенты дружно обернулись к стихийному практическому уголку — туда, где бил маленький фонтанчик, горел огонь в газовой горелке, в горшке с землей рос кустик полыни и стояла банка с дохлыми жуками. А преподаватель продолжал, соединяя знаки стихий в углах шестиугольника стрелками:

— Обычные люди могут воспринимать отголоски энергий — например, видеть слабое ауросвечение вокруг других людей, слышать «электрический» писк в ушах, передавать неосознанные ментальные сигналы — когда человек думает о ком-то и этот кто-то ему звонит. Кто-то может чувствовать воду под землей, кто-то направления сторон света, кто-то присутствие духов. Больше всего распространено неосознанное владение витой — стихией жизни, начиная от случаев, когда мать лечит ребенка поглаживаниями и поцелуями и заканчивая целителями-самоучками, которые с помощью ритуалов доводят мозг до такого состояния, когда могут взаимодействовать со стихией. Но это все происходит на интуитивном уровне — заставь такого целителя объяснить, почему в одном случае ритуал подействовал, а в другом нет — он не сможет, как и не может гарантировать результат. А по сути в случае исцеления он смог правильно манипулировать стихиями, не осознавая этого.

Алина слушала и чиркала в тетради ручкой, зарисовывая шестиугольник, чтобы хоть как-то избавиться от волнения. Она его прекрасно знала, но нужно было чем-то занять руки. Ее хождение по инстанциям с просьбой повлиять на неуступчивого Тротта не дало результатов, даже леди Виктория, к которой она, переступив через стеснение, подошла с просьбой, вечером покачала головой и сказала, что это бесполезно и он не передумает. Пришлось думать, как действовать самой. Она дошла до предела своего понимания, и это мешало дальше осваивать общую программу. Нужно было попасть на лекции к рыжему снобу, и было очень страшно от того, что она задумала. Его пара сегодня была последней.

— Мы будем вас учить делать это осознанно, — говорил Оленичев, — осознанно выстраивать стихийные потоки под свои нужды. Но это невозможно без понимания физического устройства мира. Ведь с научной точки зрения стихия огня — это чистая структурированная энергия, которой противостоит стихия смерти — пустота, хаос, деструктуризация. Именно на противостоянии этих двух стихий и существует наш мир. Стихия земли — материя, стихия воздуха, помимо собственно нашей атмосферы имеет еще и пространственное значение, стихия жизни — то, что отличает живое от неживого, стихия воды — помимо собственно водных ресурсов нашей планеты обозначает еще и связующее начало, и передающее информацию.

Некоторые ученые выделяют в отдельную категорию еще и стихию разума, однако это вотчина Желтого ученого воздуха, и официальная наука с сомнением относится к таким заявлениям.

Именно поэтому в программе обучения особое место уделено физике, химии, биологии, математике. Без понимания того, как устроен этот мир, вы не сможете понять, как с ним взаимодействовать.

Физику и математику Алина понимала хорошо, а вот магию — не очень. И было очень жалко тратить время на общеобразовательные предметы. Уж их-то она точно могла догнать сама, без преподавателей. А вот моделирование, как она ни билась, ни взгрызалась, неипросиживала до ночи над учебниками — нет. Не могла.

Оленичев постучал по доске мелом, привлекая внимание расшумевшихся студентов.

— Хороший маг не может не уметь управляться со всеми этими стихиями и не уметь переводить физическую энергию в магическую. Именно поэтому у нас такой отсев. Ведь даже для простейшей бытовой магии — для которой давно существует алгоритм манипуляций, нужно по крайней мере две стихии. Одна из них практически всегда воздух, так как любая магия должна быть пространственно ориентированной, иначе получается просто выброс силы.

Пока что вы ощущаете и видите только явные потоки и статичные энергии. С практикой будут развиваться и ваши органы чувств. Вы будете ощущать элементы кожей, слышать, обонять и видеть мельчайшие структуры. И взаимодействовать с ними. По сути вы будете развивать восприимчивость и работоспособность вашего мозга, изучать алгоритмы работы с стихиями. Но пока до этого далеко.

Отдельно хочу остановиться на родовой магии, которая является особенностью аристократических семей и зависит от их родства с тем или иным Божественным первопредком, который является воплощением одной из Великих стихий. В этом случае у людей просто есть наследственная способность к той или иной манипуляции. Это, скажем так, узкая, даже ужайшая специализация, но чем сильнее кровь, тем шире спектр возможностей. Однако аристократ, владеющий магией крови, может быть абсолютно лишен способности к магии классической. И наоборот, чтобы быть магом, совершенно необязательно быть аристократом.

«А может быть и так, — мрачно подумала нервничающая девушка, — что и родовой магии досталось с гулькин нос, и обычным даром Боги обделили. Зато наделили самомнением с гору. С чего я вообще взяла, что справлюсь? С того, что школьные задачки решала за минуту?»

Она долго мялась за углом коридора, наблюдая, как заходят в лекторий парни, как закрывает за собой дверь лорд Тротт. На секунду захотелось отказаться от своей затеи, но она выдохнула, расправила плечи, поправила очки и, быстро, пока не передумала, подошла к аудитории. За дверью уже слышался его сухой голос, хотя пара по времени еще не началась, и девушка решительно распахнула дверь, не поднимая глаз, поднялась по ступенькам и уселась за дальнюю парту. Под гробовое молчание однокурсников.

— Вы ошиблись дверью, Богуславская, — жестко сказал профессор, — выйдите.

Она подняла глаза и посмотрела на него в упор.

— Я. Н-никуда. Не. Выйду. Мне н-нужны эти лекции.

Он скривился.

— Тогда сидите, а мы подождем, пока вам надоест. Помолчим. Начнем занятие только после того, как вы закроете дверь с той стороны.

— Ждать придется долго, профессор Тротт, — сказала пятая принцесса, стараясь не обращать внимание на повернувших головы в ее сторону парней и не плакать. Но слезы покатились по щекам, хотя говорила она ровно, пусть и чересчур звонко. — Вы меня не выгоните. Я с места не сдвинусь. Так что вам остается продолжать пару или самому меня выносить.

— Прекрасная идея, — насмешливо произнес он, и Алина, взвизгнув и уцепившись за стол, поднялась в воздух, пролетела над головами обалдевших студентов, светя колготками, вылетела в услужливо распахнувшуюся дверь и обидно плюхнулась на пол коридора. За ней, шмякнувшись о стену, вылетел ее рюкзачок, вещи рассыпались со стуком, ручки и карандаши покатились обратно к захлопнувшейся двери.

Красная и злая, с мокрыми щеками, она поднялась, отряхнула юбку, подошла подобрать карандаши.

— Сейчас мы наблюдали наглядный пример действия формулы левитации, — сухо, будто не унизил и не вышвырнул ее только что перед половиной курса, говорил Тротт, и она, сжав кулаки, пообещала себе, что осилит эти чертовы методы моделирования и утрет этому высокомерному козлу нос.

Хотя куда с большим удовольствием она просто врезала бы по нему кулаком и понаблюдала, как хлещет кровь, заливая белоснежную, идеально выглаженную рубашку.

Тем же вечером Алина поднялась на пятый этаж, туда, где проживали семикурсники. Там было ужасно грязно, столбом стоял сигаретный дым, и парни, сидя на партах и скамьях, предназначенных для учебы, курили, попивали пиво и лениво что-то обсуждали. Кто-то обнимался с девчонками, кто-то нехотя листал тетради с лекциями. При ее появлении снова, второй раз за день, установилась тишина, и Али подумала, что к этому можно привыкнуть.

— Привет, страшилка, — легко сказал лежавший ничком на парте Эдуард Рудаков. Он дымил в потолок сигаретой и лишь повернул голову, осматривая вошедшую. — Заблудилась?

Принцесса сжала вспотевшие кулачки.

— Мне с-сказали, что ты тут лучше всех знаешь моделирование магических систем. Пришла попросить, чтобы т-ты позанимался со мной.

Он расхохотался, но девушка серьезно смотрела на него и сбегать не собиралась.

— Забавная малышка, — сказал он наконец, — ну хорошо, а что мне за это будет?

— Я могу готовить тебе, убирать в комнате, — предложила она первое, что пришло на ум.

— Вот еще, — обидно фыркнул он, — ты мне всех подружек распугаешь, страшила. Иди отсюда.

— Погоди, Эдик, — перебил его Василий-с-гитарой, заметив, как краснеет от злости и обиды первокурсница. — Не злобствуй. Помоги девчонке, не видишь, она почти плачет.

— Я вовсе не собиралась плакать, — возразила Алинка, и это была правда, потому что она уже выплакалась после своего позорного полета.

— Если б я помогал всем, кто плачет у моих дверей, я бы уже женат пятьсот раз был, — зло возразил Эдуард, приподнимаясь на локте и снова осматривая ее. — Вот что, девочка. Будешь готовить на нашу комнату и каждый день убирать с утра холл. Начнешь завтра, справишься — так уж и быть, уделю тебе несколько часов.

Уборку Алина ненавидела, но быстро кивнула, пока расщедрившийся семикурсник не передумал. Абстрактный кулак, зависший у носа ничего не подозревающего Тротта, начал обретать реальные очертания.

Трели телефонного звонка она услышала, как только спустилась на свой второй этаж, забежала в комнату, кивнула вернувшимся соседкам, схватила трубку и вышла из комнаты на балкон. Было зябко, моросил дождь, но тут можно было хотя бы поговорить без опаски быть подслушанной. Она высунула голову с балкона, посмотрела вверх, вниз — все было чисто. Набрала номер и стала ждать ответа.

— Привет, малышка, — теплый голос Марины. — Мы целый день тебе звоним, уже думали спасательную экпедицию организовывать.

— Привет, — Алина заулыбалась. Все-таки она скучала по родным, хоть учеба и новые впечатления и не оставляли на тоску много времени. — Как ваше море?

— Прекрасно до зевоты, — откликнулась Марина, и, кажется, правда зевнула. — Зря ты не поехала. Мы бы тебя отмазали, серьезный ты наш ребенок.

— Да нельзя, Мариш, тут такая нагрузка, что пропускать совсем нельзя. Я и так учусь с утра до ночи, и то… не все получается…

— Ребенок, ты что, расстроена? — тут же насторожилась сестра. — Обижает кто?

— Нет, конечно, просто устала. Все замечательно, Мари, — соврала Алина, наблюдая, как стекаются по дорожке к дверям общежития ходившие по каким-то своим делам студенты. Кто-то обнимался, кто-то торопливо прятал бутылки с пивом в пакеты и под куртки, чтобы не засекла вахтерша, кто-то докуривал и выбрасывал бычки. Мокрые от дождя, ежащиеся от ветра разгильдяи- муравьишки возвращались на закате в свой муравейник.

— Ты уверена? Алиш, — Марина немного замялась, — я тут задружилась с классным парнем, он ректор какой-то магшколы в Блакории и сейчас ведет у вас курс. Если проблемы, скажи, я попрошу разобраться или помочь. Он крутой и не откажет.

Марина говорила так, будто была подружкой криминального авторитета. И как будто для нее «задружиться» с кем-то, тем более с «парнем» было в порядке вещей. И вообще она была какая-то довольная, и в голосе появились новые, раскованные нотки.

Самой Алинке и в голову бы не пришло назвать ректора — любого ректора — классным парнем.

— А кто он? — стало любопытно, Алинка зажала трубку ухом, обхватила плечи руками, пытаясь согреться.

— Барон фон Съедентент, знаешь такого?

— Конечно. Он ведет у нас основы защиты. Прикольный такой, не знала бы — ни за что бы не поверила, что он может быть ректором. Да и на профессора он не похож.

А еще он друг мерзкого-до-тошноты-Тротта.

— Ага, — фыркнула Марина, — я тоже хохотала, когда узнала.

Марина? Хохотала?

— Так вот, — сестра стала серьезной, — давай, я попрошу его приглядеть за тобой? Если будут проблемы, обратишься, он не откажет, уверена. Он хоть и раздолбай редкостный, и болтун, но отзывчивый и добрый. И слово держит.

И этот добрый «парень» тут же разболтает своему дружку, что он сегодня вышвырнул в дверь принцессу Алину-Иоанну Рудлог.

— Нет, Мариш, не надо, — спокойно сказала Алина. — Я не хочу светиться, хочу нормально учиться, без телохранителей за спиной и косых взглядов. И хочу, чтобы меня оценивали по тому, что я знаю, а не по фамилии. Все в порядке, не переживай, я очень счастлива здесь.

— Мы скучаем, ребенок, — Марина словно погладила ее по голове, и стало теплее. И даже прошедший день перестал казаться таким ужасным. — Позвони завтра отцу и Васе, ладно? Я скажу, они будут ждать. И надо увидеться, когда приедем, организуем твое похищение, хоть натискаю тебя, поешь нормально, знаю я, чем студенты питаются, небось, похудела совсем. Ты еще живьем Васю в короне не видела, душераздирающее зрелище, бедная наша сестренка. Тяжко ей справляться с этим подарком Богов.

— Я по телевизору видела, — улыбнулась Алинка. — А что с Ангелиной?

— Ищут, но пока никак. Васюта говорит, что чувствует, что жива и здорова, хоть это радует. Найдем обязательно, из нашей семьи так просто не сбежишь.

Марина шутила, но в голосе слышалось беспокойство и горечь.

— Давай прощаться? Ребенок, целую тебя.

— Конечно, сестренка. Целую-обнимаю.

Алина немного постояла на балконе, но ветер и брызги дождя не позволили дольше наслаждаться одиночеством, и она ушла в комнату. Изменения в ее семье прошли для нее как-то незаметно, и новости доносились будто из другой реальности. Это для ее сестер наступила новая жизнь, а для нее ничего не изменилось после того, как семья вернулась к власти. Единственное, что случилось — на пятый день после коронации, ее поймал на выходе из магазина, где она закупала продукты, какой-то неприметный человек, сунул ей в руки пакет и ушел.

В пакете она обнаружила банковскую карту на свое имя, кошелек с мелкой наличностью, и не новый, но вполне приличный телефон, в который уже были забиты номера родных и незнакомый номер под наименованием «Охрана».

Предусмотрительность таинственных благодетелей она оценила — не нужно было бы отвечать, откуда у нее новый телефон. Карту всегда носила с собой, как и кошелек, но тратиться не спешила, чтобы опять-таки не вызывать вопросов. Единственное, что она позволила себе — это новая куртка, потому что в старой она замерзала.

Уже потом, созвонившись с Василиной, она узнала, что деньги и телефон ей передали через секретную службу. И что, если вдруг она окажется в рисковой ситуации — достаточно набрать номер охраны, которая теперь круглосуточно дежурила около университета, не заходя, впрочем, на его территорию.

Поздним вечером Макс, закрывающий дверь в лабораторию, услышал звенькнувшую трель сигналки и нахмурился — его дом был закрыт на вход, и только несколько человек имели достаточно сил, чтобы попасть к нему. Вышел в гостиную, остановился.

— Добрый вечер, Вики. Неожиданно.

Леди Виктория поднялась из кресла, подошла к нему.

— Ты не рад меня видеть, Малыш?

— Я спать собирался, — резко сказал он, сдерживаясь, чтобы не отступить назад — слишком мало было расстояние между ними.

— Вот и прекрасно, — ответила она, поблескивая темными, глубокими глазами, — пойдем спать вместе.

Тротт выдохнул, стараясь не смотреть на нее, а Вики прильнула к нему, обвила руками, провела губами по напряженной шее с играющим кадыком.

— Нет, не пойдем, Вики, — он не отстранялся, но и не поднимал рук, хотя чувствовал женщину всем телом и по позвоночнику уже бежала горячая волна. — Иди домой.

— Разве ты не хочешь меня? — выдохнула она ему в ухо, расстегивая рубашку. Женская ладошка прошлась по прохладной груди, погладила плечо, спустилась на живот. — Ты же хочешь, Макс, — и она потерлась о него бедрами, показывая, что ничто не осталось незамеченным.

— Хочу, — ответил он и наконец-то посмотрел ей в глаза. — Тебя нельзя не хотеть, Вики. Ты прекрасна.

— Тогда в чем дело? — она взяла его руку, положила себе на спину, прогнулась, как кошка, и он все-таки позволил себе пройтись по гибкой спине, почувствовать ее жар, округлость ее попки. И отодвинул ее от себя, выдыхая.

— Дело в том, — тихо сказал он, — что у меня, Вики, очень мало друзей. И каждым из вас я дорожу, даже психованным Мартином. Особенно им. И делать ему больно я не буду. И не делай вид, что не понимаешь. Иди домой. Быстро! Я предпочитаю спать один.

— Но я же тоже твой друг, — сказала она, кусая губу. — Почему?

— Потому что после вашего романа с Алексом они почти восемь лет не разговаривали, дурочка, — ответил он раздраженно, — а я привык к его болтовне. И ты мне не просто друг, ты мне безумно дорога, Вики, и мне тоже будет больно, если ты обидишься. Но ты…всего лишь женщина, а из-за женщин глупо терять друзей. Одного мы уже потеряли, а я слишком долго живу, чтобы тратить время на поиск новых.

Она уже давно исчезла, даже не наорав и не прокляв его, задумчивая и расстроенная, а Макс все сидел, перебирая рукой по деревянному подлокотнику кресла и думал. Затем решился, создал Зеркало, послал вызов.

— Чего тебе? — пробурчал зло Съедентент, появляясь в поле его зрения. — Пришел поучить жизни?

— Пришел извиниться, — сказал Тротт, стоя за гладью Зеркала. — Можно?

— Тебя подменили, что ли? Надо сфотографировать — исторический момент, Малыш приносит извинения!

— Не паясничай, — Макс шагнул в спальню друга, оглянулся. — Мир?

— Да куда я без тебя, придурок, — проворчал барон, заключая его в крепкие объятья. — Только не расплачься, как девчонка. Давай-ка выпьем, а?

Глава 8

Ангелина

Наследница фамилии Рудлог, старшая принцесса и в прошлом без минуты королева ожесточенно драла сорняки на круглой клумбе с розами, что находилась в двух минутах ходьбы от ее покоев. Это если лезть из окна. А если обходить — то в пятнадцати.

Было раннее утро, но она уже была распарена, руки без садовых перчаток были оцарапаны и саднили, но больше ничего не делать она просто не могла.

Изумленный садовник долго бегал вокруг нее, трогательный и жалкий в утренней дымке, причитал и уговаривал не подводить его под гнев Владыки, но она жестко сказала, что если у Владыки будут к нему претензии, то пусть отправляет его вместе с гневом прямо к ней.

И она была готова его встретить.

Но дракон то ли чуял что-то неладное, то ли был занят важными государственными делами, то ли просто забыл о ней, но появляться сегодня не спешил. И зря. Ангелина была на взводе, и энергия настойчиво требовала выхода. Дракона под руку не попалось, зато попались розы.

Принцесса разогнулась, поморщившись от нарастающей боли в низу живота, оглядела дело рук своих. Клумба была идеальна и безупречна. Таким бы ей хотелось видеть свое душевное состояние. Но проклятая жара, в совокупности с женскими днями, делали ее все более раздражительной. Самое отвратительное, что местные средства гигиены были воистину доисторическими и не позволяли ни поплавать в бассейне, ни полежать в прохладной купальне. А душа тут не знали, поэтому приходилось обливаться из ковшиков. Даже в их бедном домике в Орешнике был душ! А здесь, где золото под ногами хрустит (она покосилась на блистающую, но уже чуть припыленную груду под ее окном), никто не додумался до этого полезнейшего изобретения!

Поймав себя на том, что она уже ругается про себя, как торговка, и совсем неприлично ноет, Ани потерла спину, и зашагала к себе, приводя мысли и настроение в порядок. Нельзя срываться, нельзя терять хладнокровие. Если ты показываешь свои настоящие эмоции — становишься уязвимой для манипуляторов. А красноволосый Нории был, безусловно, крайне искусен в этом виде управления людьми.

Вчерашние эмоции от посещения засыпанного песком Города и нищей пустынной стоянки уже улеглись, остался только голый рационализм. Ночью она все обдумала. Ей есть, что предложить дракону. А если он не согласится — тогда придется снова бежать. И в этот раз ее не поймают.

Ковшик был к ее услугам, и она, ополоснувшись, с тоской посмотрела за высокую арку — там, в огромном бассейне, заманчиво плескалась прохладная вода. Отвернулась и пошла завтракать.

Служанки, заканчивавшие накрывать на стол, поклонились ей и вышли. Общаться не хотелось ни с кем, живот болел все сильнее, и она, вяло пощипав лепешку и выпив прохладного лимонада, улеглась в постель, положила на живот подушку, подтянула ноги.

Обезболивающего у этих дикарей тоже не было, да и никогда раньше у нее не было таких болей. Хотя сама виновата — нечего было напрягаться с утра.

Она даже забылась немного, погрузившись в болезненную дрему, скорчившись еще сильнее и сжимая зубы, чтобы не начать позорно постанывать, но услышала-таки тихие шаги, повернулась. Дракон выбрал самое удачное время для визита.

Он стоял у кровати, смотрел на нее, а ей хотелось заорать, чтобы он убирался к демонам, запустить в него подушкой, но Ани промолчала, вытянула ноги, хотя все внутри скрутило от боли, приподнялась и села. С прямой спиной, как обычно.

— Тебе больно, — он не спрашивал, а утверждал. — Что случилось?

— Я собиралась поспать. Вы не могли бы зайти позже? — ответила принцесса, вставая. Сидеть и смотреть на него снизу вверх было неприятно. Как будто она собачка у ног хозяина. Хотя и сейчас он возвышался над ней, рассматривая в своей обычной манере, немного склонив набок голову. Потянул носом воздух:

— У тебя лунные дни? Тебе из-за этого плохо? Я могу помочь.

Такта в нем было хоть отбавляй.

— Нории, — она остановилась. Как без смущения объяснить существу, немыслимо далеко отстоящему от тебя по культуре, что подобные вещи обсуждать с мужчинами не принято, что это сугубо интимная тема? Никак. Поэтому продолжила совсем о другом:

— Раз вы отказываетесь уходить, присаживайтесь. Я хочу с вами поговорить.

Закружилась голова, и она моргнула несколько раз, чтобы восстановить резкость. Владыка-дракон вдруг оказался очень близко, придержал ее за спину. И тотчас стало прохладнее, будто ее жар утекал в его ладонь.

— Нет ничего постыдного в том, чтобы иногда быть слабой, сафаиита, — пророкотал он, а его лицо расплывалось — голова кружилась все сильнее. — Ты не можешь просить, но я помогу и без просьбы. Ляг.

— Со мной все в порядке, — упрямо сказала она. — Отойдите и не прикасайтесь ко мне.

— Ляг, женщина, — сказал он, — и хватит спорить. Если захочешь, я никогда не вспомню об этом. Но в моем доме тебе никогда не должно быть больно.

— Уберите руку, Нории, — тихо и сердито произнесла она, с жесткостью глядя в зеленые глаза и не собираясь отступать. — Уберите немедленно. Сядьте в кресло и выслушайте меня.

Он с неодобрением покачал головой, как-то перехватил ее, поднял на руки и уложил на постель спиной вверх.

— Кажется, только силой можно заставить тебя не вредить себе, — говорил он, прямо через одежду больно и умело нажимая на какие-то точки на спине, — до чего же упрямая женщина. Красный щедро отпустил вам силы духа, но забыл добавить благоразумия.

Спину отпускало, перестал дергать болью живот, и он поднялся выше, к сочленению между шеей и плечом, нажал большими пальцами так, что у нее чуть не брызнули из глаз слезы. Но она молчала — кричать и вырываться было глупо. И недостойно.

— Женщина должна уметь плакать, — сказал он, проворачивая пальцами на болезненных точках, — должна уметь просить о помощи, должна быть мягкой, а не подобной холодной скале. У тебя плечи, как камень, потому что ты несешь на себе целый мир, и не хочешь никому доверить эту ношу. Спи, принцесса. Повоюешь со мной потом. Будь сейчас слабой, никто не узнает, обещаю.

«Главное, что ты уже знаешь», — подумала она, но глаза закрылись, голова затуманилась. Больше ничего не болело, и жарко не было. Было хорошо.

Нории вышел из покоев упрямой невесты, чувствуя, как пульсирует тело от впитанного беспокойного огня, прошел мимо поворота к гарему, решив, что сегодня на ночь нужно взять женщину, а то и не одну, и отправился на свою половину. С утра начали слетаться выжившие драконы его клана, и долг хозяина требовал принять их и поговорить.

Они расположились в большом холле, где тихо сновали слуги, обслуживая волшебных гостей. Поэт Мири, улетевший южнее, к морю, и ожививший там кусочек побережья, словно принес с собой запах соли и пряностей. Сейчас он терзал гитару, напевая смущающейся рыжей малышке Медити веселую песню о брачных полетах. Он сочинил ее специально для Чета, который что-то запаздывал, но Нории не сомневался, что Мири еще не раз исполнит ее на бис. Рыжая Медити краснела — она еще ни разу не вылетала, но слушала внимательно, поблескивая глазами.

Воин крыльями махнул,

Ветер северный задул,

Он летит быстрее ветра,

Нагоняет деву эту,

Дева шею изогнула,

Заревела, подмигнула,

Дева глазками моргает

Машет хвостиком и тает

Приземляются на пик,

Дальше неприличный стих,

Воин к делу приступил,

Воин деву покорил,

Поутру воин-дракон

Очень сильно утомлен

Ведь для нас всех не секрет,

Сколько воину уж лет!

Хорошо хоть, что полет,

Совершается раз в год!

Близнецы Марит и Дарит, быстро заскучавшие в Белом Городе, напросились тогда вместе с Мири. Еще совсем мальчишки, они смотрели на него с обожанием- Мири улетел из Города первым из всех оставшихся драконов, сказав, что здесь витают звуки уныния, а делать что-то нужно, даже если с поиском невесты не задастся. Он регулярно слал сообщения о том, что и как удалось сделать. Парней бы нужно было отдать в обучение, но их старый наставник не выжил, поэтому Владыка разрешил им улететь. И, судя по всему, не зря. Ветреный поэт и безобразник стал для них новым наставником, и в глазах его появилось что-то очень напоминающее отеческий взгляд.

Ветери, помогающий ему налаживать жизнь Истаила и остававшийся тут за старшего, пока они с Четом и Энти летали в Рудлог, погружен в работу — сравнивает какие-то цифры на листах, вписывает комментарии, кивнул ему и снова опустил голову. Без него Город бы голодал, заполнялся мусором и нищими, и только его управление помогает существовать на этой территории гораздо большему количеству людей, чем она может прокормить. Он постепенно налаживал торговлю с южными странами, избегая севера, но иностранных торговцев в город не пускал — закупались на границе и караванами везли обратно.

Его двоюродная сестра, красноволосая Огни, летавшая с Медити погостить в Ставию, куда вернулось из каменного плена больше десятка дракониц, о чем-то тихо разговаривала с Энтери. Она словно высохла после смерти мужа, бывшего Владыкой Тафии, и глаза у нее были совсем потухшие. Но увидела его, улыбнулась, крепко обняла, и он обнял в ответ, чувствуя ее исхудавшее тело под своими руками.

— Я уже знаю, что ты нашел эту Рудлог, брат, — сказала она, — у нас есть надежда? Драконицы Ставии пропустили осенний полет, в ожидании новостей.

— Есть, Огни, — как будто он мог сказать, что надежды нет. — К весеннему полету Пески снова станут плодородными, обещаю. Ты полетишь?

Она словно потемнела лицом.

— Надо.

— Огни-эна, — ласково попросил он, глядя ей в глаза, — продержись до Полета, прошу, не давай тоске сожрать себя. После все будет по-другому. Новая жизнь оживит и тебя.

— Знаешь, — сестра с неожиданной силой сжала его запястья, — о чем я подумала первым делом, когда услышала, что она здесь?

— Знаю, милая, — грустно сказал он, но Огни словно не слышала, яростно выплескивая свое несчастье, почти крича, и слезы катились у нее по щекам.

— Я захотела прилететь, когда тебя не будет рядом, и убить ее. Но перед этим рассказать все — как кричали дети и взрослые в толще горы, как мы находим окаменевшие яйца там, где их оставили. Люди говорят, что их предки сохраняли их так долго, как могли, но без нашей силы они погибли. Я хотела рассказать, как мой муж грел меня силой и умер сам от истощения, и только благодаря ему я осталась жива. Хотя он нашему народу был куда нужнее. Я хотела спросить — почему? За что? Хотела увидеть в ее лице черты нашего убийцы и отомстить.

В холле стало тихо — все слышали и слушали драконицу, и склоняли головы перед ее и их общим горем.

— Поэтому, Владыка, — тихо сказала сестра, прямо глядя на него лихорадочно блестящими глазами, — я очень надеюсь, что она станет твоей женой и искупит преступление своего рода. Иначе я, клянусь, убью и ее и ее родных, чтобы крови Рудлог не осталось в мире. И тогда уже успокоюсь.

— Что за похоронные настроения? — в холл вошел, нет, ворвался ветром Четери, схватил со стола яблоко, вгрыззя в него, брызгая соком, и словно стало светлее и свежее. Лицо сестры разгладилось, и она обернулась к прибывшему. — Огни, как девочки?

— Девочки передают тебе привет и надеются на полет, — ответила она, чуть улыбнувшись.

— Возможно, возможно, — туманно ответил Чет, — весна еще далеко. Пусть тренируют крылья, чтобы мне было интереснее. Мири, ты опять мучаешь инструмент? Не порть детям слух!

— Наш слух сейчас портишь ты своими криками, — отрезал бард, не переставая перебирать пальцами. — Солдафоном был, солдафоном и остался. Я, кстати, песню для тебя сочинил. Хочешь послушать?

Медита и близнецы захихикали.

— Только когда напьюсь так, чтобы внимать без содрогания, — отмахнулся Четери. — А где Тедерии? Он же рядом с тобой поселился?

— Да, но он улетел почти сразу же, как вызвал воду, — ответил Мири. — Сказал, что полетит на юго-восток, надеется найти выживших в джунглях. Может, Зов до него не дошел? Хотя Нории звал с такой силой, что чуть не оглушил.

— Кстати, о силе, — Четери подмигнул Медите, и тут же снова стал серьезным. — Я видел пятна на границе зеленой полосы, на западе, Нории. Песчаники прорываются, если не остановить, будут снова жрать людей. Слетаем завтра?

— Они и будут прорываться, — новость была ожидаемая, но неприятная, — я слишком растянул силу. На границах не хватает защиты. Конечно, слетаем.

Слуги быстро накрыли стол, и драконы, усевшись пировать, делились новостями, болтали, смеялись, слушали песни и делали все, чтобы черная тень горя, не найдя здесь пищи, уползла из дворца. Но она всего лишь отступила, затаившись в выделенных им покоях и готовясь напасть ночью, когда все — будь то люди или драконы, беззащитны перед снами и воспоминаниями.

— Зафир, — сказал вечером Нории, погружаясь в большую купальню, — позови ко мне женщин. Двоих, и покрепче. И пусть не готовятся долго, я не хочу ждать.

Слуга кивнул, оставив господина одного. А Нории лежал в полумраке, ощущая, как все еще бьется в теле принятая с утра от огненной принцессы сила. Пусть завтра сложный день, но сестра разбередила тьму в душе, и ничего, кроме женской ласки, с ней не справится.

Он не винил Огни и не стал ее стыдить. Кровь должна быть оплачена кровью, смерть должна уступить место жизни или быть отомщена. Но смерти упрямой Рудлог он не хотел, и поэтому нужно было убедить ее уступить. И брать ее силой он не хотел. Сломать дерево легко, трудно заставить его цвести только для тебя.

И думать о том, что он будет делать, если другого выхода не останется, он тоже не стал.

Раздались торопливые шаги, и в купальню, позвякивая браслетами, шагнули две черноволосые девушки, заулыбались, глядя на него, стали снимать легкие одежды. Он откинул голову на край чаши с водой и закрыл глаза, ощущая легкие волны от спускающихся по ступенькам в воду женщин, их любопытство и радость.

— Господин, вас помыть? — спросила одна из них, тонкая и гибкая, как змейка.

— Нет, — сказал он, любуясь ей, — лучше я сам вас помою. Кричите, если будет щекотно.

Девушка, хихикая, передала ему губку, политую мылом, забралась к нему на колени, вторая прижалась к нему сбоку, и дракон, чувствуя, как отступает тьма, осторожно, укрощая желание, провел по женскому телу губкой, второй рукой гладя спину и попку подруги, притянул сидящую на нем к себе, целуя вздрагивающие губы. Такие мягкие, такие покорные… И пусть в них совсем нет огня, зато они живые и он вместе с ними.

Под его умелыми и ласковыми руками женщина разогрелась, приподнялась, впуская его в себя, и он снова прикрыл глаза, чувствуя, как она двигается, и как вторая целует его в шею, гладит волосы и грудь, играет ключом. Вода ритмично плескала об бортики, его наездница постанывала и шумно дышала, а он крепко держал ее за бедра, не позволяя соскользнуть, и двигался вместе с ней. И только в конце, когда она уже получила свое удовольствие и не могла испугаться, он позволил себе жестко прижать ее к стенке, взять за волосы и усилить напор, чтобы разрядиться самому. А пока она отдыхала, расслабленно лежа на софе и освежаясь лимонадом и фруктами, он взял вторую, уже возбужденную наблюдаемым зрелищем и поэтому готовую к его страсти.

После девушки вытирали его, а он гладил их тела и целовал, шлепал по попкам, шутил, радуясь живому девичьему смеху, эхом звенящему в огромной купальне. В своей спальне он любил их почти до рассвета, и оставил спать возле себя, греясь лежащими на его плечах, обвитыми вокруг него теплыми женскими телами.

А рано с утра их разбудил Четери, напомнивший Владыке, что нужно лететь укрощать песчаников, пока они не продвинулись слишком далеко. Девушки сонно хлопали глазами, да и сам Нории был немного вымотан прошедшей ночью. Видимо, именно из-за этого он так и не посмотрел, взлетая над Городом, горит во дворце столб пламени его невесты или нет.

Ангелина проснулась через три часа после утреннего насильного укладывания, немного полежала в кровати, наслаждаясь легкостью в теле и отсутствием боли, затем решительно встала и пошла в купальню. Брезгливо осмотрела тряпочки, заменяющие привычные средства гигиены, взялась за ковшик. Она была очень чистоплотна, и не переносила даже малейшей телесной нечистоты.

Водные процедуры помогли привести в порядок и голову. Ей было неприятно, что дракон застал ее в минуты слабости. И категорически не нравилось, что он не позволил выйти из ситуации без ущерба для ее достоинства. Боль можно перетерпеть, но как вынести тот факт, что, несмотря на все демонстрируемое расположение и отсутствие насилия, она де-факто всецело зависит от своего похитителя? И пусть эти покои шикарны, пусть ее стараются ублажать, выполнять ее желания, но шикарная тюрьма все равно остается тюрьмой.

Так думала принцесса, окатываясь раз за разом холодной, почти ледяной водой, от которой тело и разум приходили в нужный тонус. Вышла, пообедала и пошла в город, не обращая внимания на палящее солнце и следующих за ней охранников.

Она шла на север, спускаясь вниз, к стойбищу караванщиков. Пообщалась с людьми, узнав необходимую для себя информацию, а затем долго еще бродила по Истаилу, несколько раз заходя на Базар и разговаривая с бойкими торговцами, то заглядывая в храмы, то присаживаясь рядом с мамочками, выгуливающими детей в тенях парков и вступая в беседу с ними. Было познавательно, и очень интересно.

Впереди был дом, и сестры, и племянница Мартинка с розовыми пяточками, хрюкающая, как свинка у Васиной груди, и прохладная, дождливая и ветреная сейчас столица, и подруга Валька, про которую она совершенно забыла из-за коронаций и похищений, и сейчас стыдилась этого и обещала себе обязательно навестить ее, и ее мальчишки, оставшиеся с бабушкой. Дети в школе, у которых нет теперь учительницы, сановники и придворные, слишком зубастые для ее мягкой сестрички. Впереди был ее Рудлог.

И, когда она наконец-то окажется дома, она сможет выплатить долг рода драконьему Владыке другим способом — введет его в большую политику, предложит помощь в озеленении пустыни, наладит торговлю. Не обязательно выходить замуж, чтобы люди перестали голодать. А что касается трагедии драконьего племени… здесь она долга за собой не признает. Пра-пра-и-так-далее-дед со столькими навоевался за свою жизнь, что если за всех выходить замуж, то придется порезать себя на десятки маленьких принцесс, и то, не хватит.

Нории больше не появлялся, и она улеглась в постель за полночь, хотя спать не хотелось совершенно. Выровняла дыхание, прислушиваясь к звукам из угла, где сидела сторожащая ее служанка. Она уже знала, что уставшая женщина через некоторое время заснет, но не двигалась еще час, пока с угла не стало доноситься такое ожидаемое похрапывание.

Растущая луна светила в окно, бросая полосы голубоватого света на пол, стрекотали цикады и пели ночные птицы, а Ани тихонько, чтобы не разбудить Сурезу, натянула широкие штанишки, юбку, кофточку, взяла в руки туфли и плащ, врученный ей накануне. Засунула за пояс приготовленные тряпочки — увы, цикл не мог подождать, пока она сбежит, но и она тоже ждать не могла — и на цыпочках вышла в дверь холла. Прошла через купальню к открытому бассейну — здесь была женская сторона, сюда же выходили окна купален гарема, и их бассейны, и стражникам здесь появляться было запрещено.

Стража была дальше, в парке, но она не пошла по дорожкам — побежала между деревьями, и ей казалось, что листва под ногами хрустит просто оглушающее. Если видела какое-то движение — пряталась, за стволами деревьев, за кустами. Но ночь была безмятежна и тиха, редкие патрули ее не замечали, и она благополучно дошла до выхода из сада. У калитки стоял стражник, хорошо, что он был один. Остановилась в тени деревьев, перевела дыхание.

Конечно, принцесса отдавала себе отчет, что ее в любой момент могут поймать и вернуть. Да и Владыка-дракон наверняка давно уже парил в небе над парком и посмеивался над ее неуклюжими играми в прятки. Но она не была бы Ангелиной Рудлог, если б не попробовала.

Беглянка поправила плащ, накинула капюшон, и, осторожно ступая, подошла к стражнику. Тот уставился на нее, всматриваясь и пытаясь понять, кто перед ним, и принцесса, приблизившись и улыбнувшись, поймала его взгляд и сказала:

— Ты сейчас выпустишь меня и забудешь, что я выходила.

Молодой парень отступил в сторону, и она выскользнула из калитки, быстро, но не бегом, чтобы не привлекать внимания, пошла к стоянке караванщиков. Люди на улицах еще были, но немного, и она, скрытая плащом, старалась шагать размашисто, чтобы хоть немного походить на мужчину. Правда, достаточно было приглядеться, посмотреть на туфли, чтобы понять, что никакой это не мужчина спешит вниз по городу, но было уже давно темно, и лунный свет, окрасивший Белый Город в голубое сияние, делал окружаюший мир зыбковатым и призрачным.

Еще днем она узнала, что в ночь, чтобы не двигаться по дневному зною, уходит из Истаила караван кочевников, и идет пусть не на север — на северо-запад, к большому оазису, в их деревню. И спешила теперь, боясь опоздать к отходу и снова ощущая драконий взгляд на спине.

Хотя, возможно, он ей только казался.

Красный любит храбрых, а Синяя любит женщин — и ее никто не остановил, не окликнул, не схватил когтистыми лапами. Три часа прошло с ее ухода, и она все время ждала шума крыльев за спиной, и даже не поверила, что смогла дойти. И караван только готовился к отходу — на верблюдов грузились последние пожитки и товары, женщины, одетые в плащи или покрывала, с привязанными к груди маленькими детьми или цепляющимися за них детьми постарше, терпеливо ждали, пока мужья приготовят для них ездовых животных. А старший каравана, погонщик Дилла, с которым она говорила днем, довольно гладил себя по бороде, и обозревал хозяйство. Они хорошо поторговали в Городе и везли сейчас обратно рис, пшеницу и ткани, из которых женщины пошьют одежду, которую снова можно будет здесь продать.

Он недоуменно посмотрел на вставшую перед ним женщину, скидывающую капюшон, хотел расхохотаться и гостеприимно спросить, что нужно уважаемой сафаиите у него в караване поздней ночью, но гостья посмотрела ему в глаза и сказала:

— Я еду с тобой, ты так решил, я хорошо заплатила. Выдели мне верблюда, воды и выдвигаемся поскорее.

Точно, он так решил. Верблюда госпоже!

Ночь, медленно и важно ступающие по дороге горбатые тени с сидящими на них людьми, легкий влажный ветерок, шелестящий листвой окружающих рощ, и сжатые зубы принцессы, помнящей о скоростях своего мира. Верблюды будто сами знали, куда идти, караванщики спали, спали и их женщины с прижавшимися сзади детьми, и только Ангелина, выспавшаяся благодаря самоуправству Нории днем, постоянно оглядывалась, ожидая погони. Город удалялся, с его специями, золотом и гостеприимными, шумными людьми, удалялся и нависающий над ним белый дворец со светящимися огоньками-окнами, и запах цветов уже не тревожил душу, а плащ хорошо грел, потому что был все-таки октябрь, а в октябре по ночам и в пустыне прохладно.

К рассвету, когда за правым плечом начало разливаться розоватое сияние солнца, и мелкие перистые облака, кружевом покрывающие небо, стали расходиться от поднимающегося светила, зеленые луга с пасущимися на них овцами и лошадьми сменились сначала сухой землей, а потом и песком, поднимающимся волнами барханов. Через час стало припекать, и люди стали просыпаться, а Ангелина сняла плащ, оставшись в рубашке с длинными рукавами и юбке, положила его перед собой, и сделала несколько глотков воды. Ошибкой было не взять то, чем можно было прикрыть голову, а привлекать к себе лишнее внимание не хотелось — и так на нее косились и о чем-то переговаривались, но, видимо, слово старшего было законом, потому что никто не возмущался и не задавал вопросов.

Ей давно уже нужно было использовать припасенные тряпочки, и организм, напившийся воды, срочно требовал облегчения, а спину и голову пекло, когда, наконец, впереди замаячили пальмы — показался первый оазис на их пути. Караван остановился на недолгий привал, верблюд подошел к воде, опустился на колени, и она соскользнула с него, стараясь запомнить «своего» и опасаясь, что не узнает его среди десятков других.

Пальмы были не лучшим укрытием, но другого не было, да и женщины не страдали сильно — расположились рядом с ней, о чем-то переговариваясь и веселясь. Кто-то, сидя у озера, кормил грудью младенцев, мужчины раздавали воду и лепешки, досталось и на ее долю.

Впереди было еще три дня пути, а горы еще не появлялись на горизонте. Ноги болели, тонкая ткань не спасала от потертостей, ныла от жары голова, но принцесса, ополоснув лицо и руки в теплой мутноватой водице, пообещала себе, что выдержит.

Ведь впереди был Рудлог.

— Госпожа, покройте этим голову, — сказала подошедшая молодая женщина, со спящим, примотанным к груди ребенком. Она была в нескольких накидках, и одежда была плотной, не то, что у принцессы.

— Спасибо, — Ангелина взяла протянутую ткань, не зная, что с ней делать, и женщина, рассмеявшись, попросила наклонить голову и замотала ей на волосах что-то типа тюрбана, опустив длинный «хвост» на спину так, что прикрыла плечи.

— Зачем вы ездите так далеко с детьми? — спросила принцесса у своей благодетельницы, наблюдая за спящим чернявым малышом.

— Без мужчин трудно, нет еды, — ответила та, — в деревне остаются только старики, что готовы умирать, если оазис пересохнет. В пути жарко, зато есть защита и можно найти воду. И мы можем побыть немного в Городе, отдохнуть там, поторговать и привезти еды домой. Раньше было сложнее, когда Город был мертв.

Она говорила с сильным акцентом, но вполне понятно.

— А почему вы не идете на Север, к горам? Там есть вода и еда.

— Старики запретили, — женщина что-то крикнула на непонятном языке заигравшимся мальчишкам, балующимся среди животных, — там живут враги.

— И что, — Ани стало не по себе, — никто туда не ходит?

— Никто, — подтвердила смуглянка, сердито машущая рукой пацанам, — запрет.

Ладно, подумаем об этом, когда дойдем до деревни.

Солнце уже стояло высоко и немилосердно жарило, когда караван снова тронулся в путь. Ангелина таки-задремала, крепко держась за горб, но сон был беспокойный, спина и голова горели даже через слои ткани, по коже струился пот, а губы пересохли и потрескались. Воду она берегла, просто смачивала губы, делала один глоток, и прятала бурдюк под одежду, чтобы не так грелся. Хотя вода все равно была почти горячей. Чертова пустыня, чертова жара и чертов Владыка, который принес ее в эту мертвую страну. Интересно, почему ее еще не догнали? Слава Богам, что ее не догнали.

Рудлог был все ближе, и сон сплетался с ее тоской по родным и воспоминаниями, являя причудливые, сменяющие друг друга теплые и устрашающие образы — мама, обнимающая маленькую Ани и шепчущая «мамина любовь», запах ее тела, слезы после известия о смерти, сестры, встречающие ее у домика в Орешнике, прохладная ванная, в которой она будет лежать вечность.

Пугающая криком, проваливающаяся под землю Алина, высокий черный воин в доспехах и с кривым мечом, Полина в подземелье, скорчившаяся на какой-то кровати, Марина с розовыми волосами, растворяющаяся в воздухе, барон Байдек с безумными желтыми, звериными глазами, Василина, кричащая ей «Убирайся, мне не нужна твоя помощь!», маленькая Каролина, бредущая, как механическая кукла, среди трупов, покрывающих улицы столицы. И снова мама «вставай, детка, вставай, сегодня у тебя представление Богам».

Она проснулась от своего крика, задыхаясь от жары и ужаса, и не сразу поняла, что кричит не она одна. Люди орали от страха, ревели сбивающиеся в кучу верблюды, а вокруг них, метрах в трехстах, смыкаясь, клубился желтый песок, в котором слышался живой рев и виднелись оскаленные, огромные пасти.

Ее верблюд дернулся в сторону, принцесса мотнулась и упала на землю, удар ее оглушил, ослепил, и она поползла куда-то, слыша уже не крики — вой обреченности, и боясь того, что ее сейчас затопчут, раздавят.

— Что это? — крикнула она плачущей женщине, поделившейся с ней покрывалом, та баюкала младенца и молилась «Спаси нас, Великая Богиня! Спаси, Богиня! Спаси!»

— Песчаники! Людоеды! — ответила та, прижимая к себе сыновей. Вокруг носились обезумевшие верблюды, люди сгрудились толпой и больше уже не кричали — плакали от жути, тоже молились, глядя на наступающих, ревущих песчаных чудовищ, каждое из которых в десяток раз превосходило человека по росту. Они все состояли словно из крутящегося песка, но можно было различить и огромные туловища, и головы, похожие на сплюснутые тыквы, и горящие оранжевые глаза, и мощные руки. Вот один из них схватил пробегающего мимо верблюда, оторвал пастью сразу половину, а вторую, раскрутив, бросил в толпу людей. Судорожно дергающиеся останки, с разлетающимися сизыми кишками, брызгающие алой кровью, приземлились недалеко от нее, и ее затошнило, горло сжало от страха.

Неужели это все?

Вокруг похолодало, вдруг пошел снег, и люди изумленно замолчали, глядя на мечущиеся метелью хлопья. В чистом небе заворачивались тяжелые тучи, снег сменился дождем, песчаники, словно что-то почувствовав, ускорились, протягивая вперед столбы желтого дыма. А у принцессы голова вдруг стала пустой и звонкой, руки закололо, а память услужливо подсунула картинку — Зал Телепорта, надвигающийся Темный и мама, ставящая щит. Она раскинула руки, чувствуя, как льется изнутри сила, сделала ими полукруг — и вдруг рев стих, а людей накрыло прозрачным, переливающимся куполом, о который и ударилось первое приблизившееся чудовище.

Ангелина стояла и держала защиту, и плакала от испуга, в низу живота пульсировал огонь, по телу бежали электрические разряды, а люди отползали от нее, смотря с благоговением и не переставая молиться. Песчаники бесшумно и упорно бились об купол, и это было невыносимо жутко. Она чувствовала каждый удар всем телом и не знала, сколько выдержит. Где этот проклятый дракон? Почему он не бросился в погоню?

«Женщина должна уметь просить о помощи», — вспомнила она рокочущий голос и рассмеялась, почти безумно, не видя, с каким страхом и надеждой смотрят на нее кочевники. Руки дрожали, тело болью отзывалось на каждый удар одуревших от близкой, но ставшей вдруг недоступной добычи чудовищ. Ангелина подняла голову к небу, глядя на черные крутящиеся тучи, покрывающие купол сверху снегом, и отчаянно закричала, не надеясь, что ее услышат.

— Нории!

В сотнях километрах западнее Владыка и Мастер Клинков заканчивали зачищать вскрывшееся на границах кубло песчаных людоедов. Их было много, и они были голодны и злы. Четери метался среди них, как вихрь и рычал, и смеялся, и кромсал клинками, впав в свое боевое безумие, а Нории держал для него щиты, защищая от песка и мощных ударов песочных монстров. И уже клубилась пыль, и оставшиеся людоеды старались скрыться от смерти в песке, но их настигал красноволосый воин, и сражение подходило к концу, когда он услышал Зов и не поверил своим ушам. Потому что звала женщина, и женщина не была Владыкой. И звала оглушающе, отчаянно, так, что он, метнувшись, сразу же перекинулся и полетел туда, откуда раздавался крик.

«Ты тоже слышал его?»

Второй дракон взмыл за ним в воздух, оставив несколько противников, вкручивавшихся вихрями в спасительный песок.

«Да. Но ты не успеешь»

«Я успею. Закончи здесь»

Сил на очистку земли от мерзких тварей было потрачено много, но он сконцентрировался, вытянулся стрелой, и полетел сверкающей молнией, ускоряясь магией и своей силой.

Ангелина держалась, но купол уменьшался, истончался, и ей казалось, что она держит не щит — гору. Ноги по щиколотки ушли в песок, в глазах плясали красные пятна, а голова гудела, но нужно было стоять, нельзя было терять сознание, ведь вокруг — дети, большие и маленькие, еще пьющие молоко матерей, и молящиеся за нее люди, и их надежда и вера. И она стояла, упорно, упрямо, и кричала «Убирайтесь» в раззявленные, размазывающиеся по куполу пасти.

И даже не заметила сначала, как огромная белая тень спикировала вдоль купола, отшвыривая бьющихся об него людоедов, как обернулась огромным обнаженным мужчиной, из рук которого вырастали сверкающие хлысты. Повернула голову, увидела красные волосы и святящегося перламутром гиганта, и тут ноги ослабли, она чуть не упала, но продолжила держать щит. И тихонько молилась, теперь уже за него. А люди просто молчали, потому что это уже было слишком.

Нории не был воином, он был мастером защиты. Но сейчас он готов был рвать чудовищ голыми руками, хоть свистящие хлысты справлялись лучше. Он сек их безжалостно, с рычанием и проклятиями, но их было слишком много, а он отдал много сил. Ему засыпали песком глаза, его обжигали ударами лап, кидались на него, как псы, стараясь перехватить пастями хлысты, рассыпались прахом, и снова кидались, уже другие, стараясь смять неожиданного противника.

Зашумели крылья, и рядом опустился Чет, улыбнулся безмятежно, поднял клинки и шагнул к беснующимся тварям.

«Как ты так быстро добрался сюда?»

«Сам не знаю, Нории. Разве ты не рад мне?»

Теперь их было уже двое, танцующий, неистовый, смертоносный воин и хлещущий плетьми Владыка, и прах клубился столбом, а песчаники снова отступали, пытались обойти сбоку, но не успевали и рассыпались безжизненным песком. И когда хлысты его уже стали почти прозрачными, а тело стало болеть и просить пощады, все кончилось.

Он постоял, не веря, посмотрел на усевшегося на песок Чета, скрестившего ноги и любовно поглаживающего клинки.

— Иди, — сказал тот насмешливо, — разбирайся со своей женщиной. Только не убей ее. Иначе придется похищать еще одну, а вторую Рудлог я не выдержу.

Ангелина отпустила щит, но устояла, только шаталась, как пьяная. Тучи уходили с неба, снег таял, люди потрясенно молчали. Ее знакомая поднесла ей воды, и она, сбросив с себя покрывало, жадно пила, закрыв глаза и отходя от липкого, позорного страха. В голове было пусто.

Они живы. Она жива.

— Может, мне посадить тебя на цепь, принцесса? — раздался сзади рокочущий голос. Она оглянулась — в глазах красноволосого был гнев. Подняла упрямо подбородок, расправила плечи.

— Неужели вы думаете, что это меня удержит?

Он посмотрел на нее, склонив голову, и она заметила, что он весь серый, будто из него ушло сияние, и исхудавший, как будто не ел неделю. Смертельно уставший, гневающийся дракон.

— Дай мне прикоснуться к тебе, — сказал он.

Ангелина поколебалась, протянула руки, но он покачал головой, приблизился, повернул ее к себе спиной, поднял рубашку, прижался сзади голой холодной грудью и животом. Ей тут же стало прохладно, даже свежо, стал утихать пульсирующий огонь в теле, и она молчала, не вырываясь и не возмущаясь.

— Может, — пророкотал он на ухо, — мне нужно заставить тебя быть со мной? Ты из тех женщин, что не покоряются ласке, но могут оправдать свою покорность, если их берут силой. Может, мне нужно решить за тебя, принцесса? Пока ты не погибла, спасаясь оттуда, откуда спасаться не надо?

— Я убью тебя, — легко сказала она, совсем не боясь его.

Он засмеялся, щекоча ее ухо прохладным воздухом.

— Что будет с этими людьми? — спросила Ангелина, наблюдая за отошедшими кочевниками.

— Я накажу их — они ослушались моего приказа, — ответил дракон. — Никто не должен был помогать тебе.

— Не накажешь, — принцесса повернула голову, посмотрела в зеленые глаза. — Отказаться было не в их воле. Нужно позаботиться о них.

— Четери все сделает. Полетели домой, принцесса.

— Мой дом на Севере, — упрямо сказала она. — Отнеси меня домой.

— Нет, — гулко ответил он. — Твой дом там, где я.

Оказывается, достаточно пару раз полетать на драконе, чтобы привыкнуть к этому, найти самое удобное положение, понять, как скрываться от ветра. Чувствовать, когда твоя крылатая 'лошадка' готовится снижаться или идти на разворот, знать, за что удобней держаться, спокойно отпускать руки в минуты ровного полета, и даже иногда приподниматься на коленках, чтобы посмотреть вниз. Или назад.

Сверху горы были прекрасно видны, но они были далеко, будто кусочек другого мира, который ей был пока недоступен. И, увы, мир этот удалялся. А нынешней ее реальностью был белый дракон с пернатыми крыльями и прижатыми к голове, трепещущими от ветра ушами, несущий ее обратно в золотую клетку.

Солнце клонилось к закату, когда они, наконец, долетели до дворца, и принцесса уже привычно сошла с подставленного крыла, и, не посмотрев на обернувшегося мужчину, пошла в свои покои.

Служанки встретили ее поклоном и неодобрительным 'Хорошего вечера, сафаиита', и Ани проследовала прямо в купальню, где с наслаждением скинула с себя пропитавшуюся потом и пылью одежду. Долго и настойчиво смывала с себя дорожную грязь, мыла волосы, чистила ногти и зубы. Так долго, что под конец уже скрипела от чистоты, а ей все было мало. Разглядывая себя в запотевшее зеркало, чтобы понять, нет ли ожогов от солнца, принцесса вдруг обратила внимание, что даже похудела немного со времени своего деревенского существования, и темные волосы отросли, и загар сделал цвет лица более здоровым и сияющим, и карие глаза уже не потухшие, а блестящие. И мозоли на руках чуть видны. Пусть она не красавица, но вполне себе приятная молодая женщина, с крепким, крупным телом, большой грудью и попой. 'Кровь с молоком' — вот это про нее. А, впрочем, с чего это она решила себя оценивать?

Чистая одежда на чистое тело — вот высочайшее из удовольствий. Сейчас бы лечь, растянуться на кровати и лежать так, ощущая себя восхитительно легкой и живой, и не думать ни о чем. Проанализировать произошедшее можно завтра, а сейчас хочется пустоты и тишины. И полумрака, потому что слишком много эмоций и сил сегодня ушло, так много, что все чувства обострены до предела, и вот уже хмуришься от звука капающей воды, и яркий свет режет глаза, и туфли слишком грубы для кожи — поэтому в спальню идешь босиком, ощущая под ступнями мягкий ворс ковров и прохладный камень мрамора.

Но в спальне, у накрытого стола, ее уже ждал красноволосый дракон, и принцесса, на миг ощутив досаду, спокойно подошла к нему, села напротив. На столе дымился чайник, лежал другой — не ее — мешочек с чаем, стояли чашки, а он что-то рисовал, на бумаге, настоящей бумаге, и в руках у него был тонкий грифель.

— Я решил дать тебе карту расположения оазисов, — сказал он, и она непонимающе изогнула губы, — ведь с твоим упрямством ты обязательно попробуешь снова.

— Попробую, — согласилась она, с любопытством глядя на Нории. Постичь его логику не получалось.

— Хочу быть уверен, что ты останешься жива до того, как я найду тебя, — пояснил дракон, склоняя голову и с насмешкой глядя на нее.

— Очень предусмотрительно, — принцесса вернула ему улыбку, протянула руку, и он передал ей лист.

— Смотри, я пометил расстояние между оазисами в часах, если рассчитывать на скорость идущего человека. Постарайся избегать мест, где заметишь песчаные фонтаны — это гнезда песчаников, обходи их далеко. Если наткнешься — ложись на землю, зарывайся в песок, они реагируют на движение. Щит используй в крайних случаях. А лучше — забудь о побеге и оставайся со мной.

Ангелина покачала головой, отложила лист.

— Что такое эти песчаники?

— Воплощенные духи пустыни, — дракон налил ей чай, пододвинул чашку, — пей. Не хмурься, принцесса. Это не дар, а просто так, для твоего удовольствия.

Ангелина добавила сахар, размешала, поднесла к губам. Нории улыбался.

— Пустыня мертвая земля, и жестокая, и духи у нее такие же. Песок и зной не могут смириться с жизнью и порождают чудовищ, которые засыпают источники, луга и рощи, убивают все живое. Особенно ненавидят людей, потому что у нас есть душа, а у них — нет. По легендам, они думают, что если съедят много людей, то впитают их души и сами смогут стать живыми.

— Вы не человек, а дракон, — поправила она. Было странно так сидеть и просто общаться, но на сегодня она уже навоевалась. Завтра, все завтра.

— Мы прежде всего люди, — спокойно возразил красноволосый, — как и все оборотни. Просто таково наше свойство, как твое свойство — полиморфия. Силы нашей ауры, как и твоей, достаточно, чтобы оборачиваться. Только у нас три формы, а ты можешь принимать их бесконечное множество. Красный наделил вас уникальной мощью, хоть и все семьи, имеющие в предках Богов, обладают не меньшей. Просто каждая своей.

Ангелина молчала. Зачем ей эта мощь, если нет знаний? У нее и щит-то получился случайно, больше от страха, чем от умения. И если бы не получился…

Ее вдруг затрясло, горло сжал спазм, к глазам подступили слезы, и она перехваченным горлом, чуть не давясь, сделала глоток, потом еще и еще, стараясь скрыть с опозданием накативший откат от дневного ужаса. Скулы от сдерживаемых слез болели так, что хотелось кричать, и сладкий чай казался горьким. И снова запульсировал в животе горячий комок, и ей хотелось только одного — чтобы дракон испарился, ушел отсюда, и дал ей выплакаться и покричать в одиночестве.

— Нории, — она едва выталкивала из себя слова, — я хочу отдохнуть. Оставьте меня одну.

Он наклонил голову, красные волосы с вплетенным ключом скользнули по плечу, и она со всей отчетливостью поняла, что он снова видит ее слабость.

— Нет, — с неожиданной жесткостью пророкотал он, внимательно глядя на нее зелеными глазами, — я здесь хозяин.

В голове зазвенело, и Ангелина с такой силой сжала чашку, что удивительно, что та не треснула. Она знала, что будет дальше, это случалось и раньше, но давно, в другой жизни, когда от ее приступов ярости содрогался дворец.

— Прошу вас, — сиплый, почти умоляющий голос, а в висках уже били молоты, и в глазах пульсировали красные пятна, — уйдите. Немедленно.

— Я еще не допил чай, — сказал он насмешливо, и она взорвалась.

Дальше все было, как в тумане.

Отлетающий столик с разбивающейся посудой.

Ураганный ветер, сметающий все в комнате и крутящийся вокруг нее свистящим штормом.

Бьющиеся о стены драгоценные вазы, разлетающиеся на осколки зеркала, стучащие от ветра двери, тяжелая кровать, с жалобным скрипом скользящая по мрамору, несущиеся кругом светильники, плескающие вокруг себя огнем, стены, покрывающиеся трещинами, ходящий ходуном пол — и посреди этого спокойно сидящий в кресле красноволосый мужчина, с сочувствием смотрящий на нее и пьющий чай.

Она что-то кричала, швыряла в него, била проклятиями, рыдала, и слезы извергались с такими спазмами, будто ее выворачивало наизнанку, за окнами уже слышались крики людей, треск ломающихся деревьев, из холла стала прибывать вода, явно захваченная в купальне, а он все сидел и смотрел на нее, и жмурился, и она хотела остановиться, потому что было невыносимо, ужасающе стыдно, и не могла. Раньше ее всегда могла остановить мама, знакомая с фамильной яростью не понаслышке, но мамы давно уже не было рядом, и она выплескивала и эту боль, и много другой боли, и это, казалось, длилось бесконечно, пока в глазах не почернело, а тело не стало легким, как пушинка.

— Сколько ж в тебе необузданной мощи, — сказал он, вставая, шагнул, словно и не было смертоносного свистящего и огненного вихря вокруг. — Как ты держала ее? Как не сожгла себя?

Привлек к себе, бьющуюся, вырывающуюся, проклинающую, положил прохладную ладонь на затылок и шепнул:

— Спи.

И она обмякла, с облегчением проваливаясь в забытье.

После он держал ее на руках и ждал, пока испуганные слуги расчистят выход из ее покоев. Кровать была засыпана осколками, ковры тлели, и он стоял у окна, чтобы она не дышала дымом. В дверь, шлепая по воде, заглянул Четери, присвистнул:

— Смотрю, девушка опять ответила отказом? На этот раз очень убедительно.

— Мы до этого не дошли, — Нории улыбнулся.

— Страшно подумать, что было бы с городом, если б дошли, — Чет изобразил на лице комический ужас. — Ты сад не видел, деревья ближе к этой стороне просто с корнями повырывало. И как ты допустил?

— Так нужно было, — туманно ответил Владыка, поглядывая на безмятежно спящую принцессу. От нее больше не шли волны испепеляющего жара, и не было ощущения, что внутри дрожит и рвется наружу тщательно сдерживаемый, заблокированный, грозящий ежесекундным взрывом огонь.

— Знаешь, — сказал он задумчиво, выходя со своей ношей в дверь, — если бы я ее уже не украл, я бы сделал это еще раз. Даже если б Пески были зелеными, а наше племя таким же сильным, как раньше. Она совсем не боится меня и не уступает ни на шаг.

— Смотрю, тебе понравилось, — фыркнул Чет, шагающий рядом. — А я-то думал, ты не любитель норовистых кобылок. Как-то ты неправильно за ней ухаживаешь, Нори, если девушка то сбегает, то пытается тебя убить.

— Хочешь, украдем тебе еще одну Рудлог? — насмешливо предложил Нории. — Оценишь, как это, когда у женщины есть характер. Заодно и методы ухаживания сравним.

— Ну уж нет, — красноволосый воин вдруг стал серьезным. — У меня нет твоего терпения, да и есть уже, кого красть, Нори-эн. И, — он снова поменял тон, — кстати, когда вы поженитесь, буду держаться отсюда подальше. Боюсь даже представить, что будет здесь твориться во время ваших семейных скандалов.

Глава 9.

Середина октября, Люк Кембритч

Люк стоял у пропускного пункта студенческого общежития Магуниверситета и ждал, пока вахтерша выяснит, на месте ли семикурсник Дмитро Поляна. Было около четырех вечера, и мимо него туда-сюда сновали студенты, бросая любопытные взгляды. Он сильно надеялся, что пожилая, востроносенькая дама поднимется и спустится быстро — потому что за последние десять минут у него стрельнули уже три сигареты.

Не то, чтобы было жалко курева, но старшему из стрелявших было максимум восемнадцать, и очень хотелось прочитать лекцию о вреде курения, закончив чем-то типа «А то станешь таким же, как я».

Он держался, потому что прекрасно помнил, куда бы в этом возрасте он послал тридцатипятилетнего дядьку, если б тот начал читать морали. В принципе, он бы и сейчас послал.

Люк бы и сам сходил, но тетка противно заявила «у нас тут пропускной режим, чужим на территорию общежития нельзя», и резво поскакала наверх, видимо, обрадовавшись возможности чуть размяться и на легальных основаниях сунуть нос в студенческие дела. И теперь он ждал, поигрывая в кармане неименной банковской картой с пятьюдесятью тысячами руди. Сумма была немалая для простого горожанина, но сейчас он за вечер иногда тратил больше.

А свои долги Люк всегда платил.

— Извините, у вас не будет сигареты? — на этот раз тощая девица, кокетливо хлопающая глазами, с видом «сейчас я тебя очарую».

— Будет, — пробурчал он, доставая пачку и отдавая ей целиком. Теперь он со спокойной совестью может сказать «не будет». А в машине все равно ждет целый блок.

— Маринка, хватит побираться, — по ступенькам спускался заспанный светловолосый парень, в футболке, шортах и шлепках. За ним бодро шлепала вахтерша, но остановилась, стала за что-то отчитывать сидящих в холле девчонок.

— Не гундось, Поляна, — огрызнулась девица, и быстро, видимо, пока не отобрали обратно, пошла на выход. Люк задумчиво посмотрел ей вслед. Маринка — Маринка.

— Чего вам? — недружелюбно спросил семикурсник, разглядывая посетителя. — Вы из полиции, что ли? Мы только с практики вернулись, можете в деканате спросить.

— Я Инклер, — сказал Люк, — деньги принес за услугу.

Поляна некоторое время разглядывал его с недоверием.

— Вы волосы покрасили, что ли? И побрились. Не узнал сразу. Да ладно, не буду я брать у вас бабки. Дед как вернулся со столицы, нам всем зачет по практике поставил на радостях, а мне еще и характеристику дал в помощники придворного мага, за то, что передал ему сообщение. Так что сочлись, считайте.

— Что, не нужны деньги? — поинтересовался Кембритч. Ох уж эти юные идеалисты.

— Да нужны, — вздохнул парень, — только неправильно это.

Люк начал терять терпение, и тут его внимание привлекла темноволосая девочка в очках, прошедшая с лестницы на выход. Она тоже увидела его, в глазах плеснулись недоумение, опаска, она отвернулась, ускорилась и почти выбежала в дверь.

— А это что за девушка пробежала? — спросил он у заметившего его интерес парня.

— Да первокурсница, поступила только, — равнодушно ответил тот. — Богуславская. А вам зачем?

— Лицо показалось знакомым, — пожал плечами Люк. Вот, значит, где скрывается пятая принцесса. Интересно, Тандаджи знает? Наверняка знает.

— Слушайте, а у вас не будет сигареты? — с надеждой спросил Поляна. — Вчера с пацанами под пиво все скурили, даже окурки.

Люк мысленно чертыхнулся, сунул руку в карман, вытащил карту.

— Вот тебе деньги, на пятьсот пачек хватит. Не скромничай, считай это моим вкладом в магическую науку. И вообще, бросай-ка курить.

Вливание в компанию молодых и не очень бездельников прошло гладко и просто. Уже на второй день «их воссоединения» Валенская, поблескивая бриллиантами на шее, затащила его в тот самый элитный клуб «Кокос», где и познакомила со всей своей компанией, хвастаясь так откровенно, будто представляла не человека, а личный банк. Впрочем, оно так и было. Компания оказалась разношерстной, томной и преисполненной чувства собственной исключительности, заключающейся в возможности не работать и прожигать жизнь за игрой, выпивкой и наркотиками, и все это на родительские деньги. Некоторые еще и работали, точнее, делали вид, что работали помощниками пэров Высокого совета, или на теплых должностях у папочек, но к этому относились с пониманием. Почти всех на эти места пристроили родители, а отказать тому, кто снабжает баблом, очень трудно.

С тех пор Люк играл, пил, курил траву, принимал синтетику, иногда отвлекаясь, когда Крис хотелось почувствовать себя знатоком прекрасного. Тогда она обряжалась в нелепые наряды, сильно красилась, и таскала его по выставкам работ непризнанных гениев, или галереям, где томная же богема ахала над изображением какой-нибудь гигантской морковки, воткнутой в кучу мусора, и бросалась словечками типа «экзистенциально» или «сверхостро». После он покупал ей, глядящей влажными многообещающими глазами, сомнительный шедевр, девушка позировала для фотографов — чтобы потом небрежно сообщать: «Представляешь, в «Столичной моднице» мой наряд назвали стильным восторгом месяца!

Он терпел, бывали у него объекты и похуже, а эта хотя бы сексом занималась умело, пусть и преувеличенно восторженно. И была идеальным прикрытием для расследования — слишком глупа, чтобы что-то подмечать или задавать вопросы.

Со своим великовозрастным женихом она рассталась, и Люк мысленно пожелал счастливцу удачи — он, видимо, и не подозревал, от чего Кембритч его спас. Братец ее, Борис Валенский, худощавый, нервный, дерганный, как и все наркоманы, быстро присосался к нему с другой стороны, и теперь у Люка дома регулярно собиралась золотая молодежь, чтобы опустошить кошелек хозяина еще на несколько десятков тысяч руди. Впрочем, оплачивались гулянки все равно из королевской казны, так что виконт сильно не страдал.

А вот расследование пробуксовывало. Он при первом же знакомстве отметил для себя троих, могущих быть замешанными в заговоре — держались они особняком, меру знали и в наркоте, и в алкоголе, и периодически исчезали на непродолжительные периоды. Сыновья богатеньких папочек: держателя общегосударственной сети частных клиник Май Рогов, 28 лет отроду, владельца судоходных компаний Иван Лапицкий, 26 лет, и тридцатилетний Нежан Форбжек, собирающийся унаследовать целую рыботорговую отрасль.

Братец Крис как-то спьяну проболтался, что у них какие-то общие «серьезные дела», но попытки расколоть ни к чему не привели — больше он ничего и не знал. И Люк наблюдал, слушал, следил, но никаких зацепок не было, и он уж стал сомневаться — не померещилось ли Тандаджи? Может, искать надо совсем в другом месте?

Крис после шопинга ждала его в морском ресторане «Марино», и он, увидев название, сжал зубы. Что за день сегодня такой? Сунул в карман новую пачку, выбрался из машины и зашел в двери.

Девушка уже сидела, надув губы и попивая коктейль — он опаздывал.

— Привет, котеночек, — он наклонился, поцеловал ее в щеку, провел рукою по обнаженному плечу. — Почему не заказала ничего?

— Ты опоздал, а вечером мы идем в клуб, — сердито напомнила она. — Мне надо выглядеть на миллион, у Лапицкого день рождения. Отвези меня домой, я тут сижу, как дура, жду тебя уже полтора часа.

— Остынь, детка, — раздраженно сказал он, и она тут же сморгнула с лица обиженное выражение. — Пошли в машину. Скажи спасибо, что я вообще приехал. С утра заходил папаша, жаждет пристроить меня в помощники к министру сельского хозяйства. Представляешь, Кембритч обсуждает годовые удои! Наши обхохочутся.

Крис уселась на сиденье, пристегнулась.

— Но это же круто, Луки! Мой отец тоже сначала был помощником прокурора, а потом сменил его. Прикинь, я буду подружкой министра. Буду вхожа во дворец!

Да, это было мечтой всех «золотых» мальчиков и девочек. Высмеиваемый в их компании, ядовито оплевываемый, поливаемый помоями мир аристократии и придворных был недостижимой мечтой. А что они говорили о новой королеве и ее муже…даже у искушенного Кембритча вяли уши.

При дворе работали и не-аристократы, получали титулы, но за упорный труд или вклад в процветание отечества. А какой вклад могли сделать эти испорченные дети, даже работающие на лордов, если единственная функция их состояла в работе курьером между папашей и купленным им пэром?

— У министров не может быть подружек, — сказал он, подмигивая и выруливая на дорогу, — только жены. Иначе народ не поймет.

— О, Луки! — девушка раскраснелась. — Что ты хочешь сказать?

— Пока ничего, детка, — на лице ее разливалось разочарование, — вот как заработаю министерский пост, так сразу все узнаешь.

Он достал сигарету, открыл окно, не обращая внимания на то, что подружка легко одета. Впрочем, она не жаловалась, да и вообще, судя по лицу, мыслями была где-то далеко, возможно, на их свадьбе. Спохватилась:

— Так ты пойдешь работать, Кембритч?

— Детка, да какой из меня работник? — он расхохотался. — Упаси Боги, я тебя прошу, не смеши меня. Пошутил я. Тридцать пять лет не работал и не собираюсь, пусть папаша подавится своим наследством.

— Но так нельзя, — она разволновалась. Еще бы, без наследства зачем он ей нужен? — Люк, да все наши обзавидуются. Никто бы не отказался, поверь.

— Думаешь? — он посмотрел на нее с сомнением. Они остановились у светофора, и он стряхнул в окно пепел.

— Вот вечером и спросим, — обрадовано сказала она, — вот увидишь, слюной истекут от злобы.

Она еще что-то говорила, но он не слышал ее. Потому что за шевелящей губами Крис, за стеклом своего авто он увидел остановившуюся рядом, очень знакомую машину. И на водительском месте сидела принцесса Марина, в полумаске, коротко стриженная, но он сразу узнал ее. А кто еще мог вести его «Птенца»?

Она тоже курила, тоже стряхивала пепел в открытое окно, и о чем-то живо разговаривала со своим спутником, а Люк глядел на ее подбородок, губы, на светлый ежик на затылке, когда она поворачивалась к собеседнику. И хотел, чтобы она обернулась к нему.

Светофор замигал зеленым, она затушила сигарету, взялась за руль, глянула налево и застыла. Он не мог видеть, но увидел, как удивленно и гневно расширяются ее зрачки, как губы изгибаются, будто она собирается что-то сказать, и наклонил голову в знак приветствия, усмехнулся.

Марина нахмурилась и отвернулась, машина взревела и рванула вперед, будто она хотела посоревноваться. Или щелкнуть его по носу.

Да, отличный он купил автомобиль. Как будто выбирал специально под нее.

Марина, середина октября

Мы вернулись с моря несколько дней назад, прямо в мокрую, дождливую осень Рудлога. Василинка была занята государственными делами и мы почти не общались, Мариан ходил какой-то таинственный, Каролина ухитрилась простыть сразу после возвращения и настойчиво болела.

На выходных мы планировали забрать Алинку из общежития и наконец-то встретиться, и все это было окутано такой конспирологией, что сделало бы честь любым заговорщикам. К выходным должна была вернуться и Полли, и я, признаться, скучала по своей неугомонной и энергичной сестричке. Она всегда ухитрялась всех заражать своей энергией, а мне это было позарез нужно.

Отец первый раз с момента переворота взялся за карандаш. Он создавал мемориал для мамы, комкал бумагу, сидел ночами, пропускал обеды и ужины, и лихорадочно что-то чертил, рисовал, перерисовывал.

А я наконец-то нашла в себе силы и попросила сестренку сходить со мной на ее могилу.

Семейное кладбище нашей фамилии было включено в сотню самых известных архитектурных памятников мира, но вход сюда частным посетителям был закрыт — только экскурсионные группы, только во второй половине дня. Поэтому мы пошли утром, и моросящий дождь с серым небом был бы вполне в тему, но внезапно погода расщедрилась, разогнав облака и явив серой столице умытое, высокое и голубое осеннее небо, солнце, играющее в желтых и красных кронах деревьев, и холодный воздух, делающий все вокруг прозрачным и четким.

Склепы и усыпальницы начинались в дальнем углу парка, окружающего дворец, и были наглядным пособием по изучению культуры разных эпох. Были здесь и древние курганы, в которых покоились первые Рудлоги, и к ним настойчиво не рекомендовалось приближаться по ночам — ходили слухи о свечениях и огромных призрачных фигурах, поднимающихся из-под земли. Не знаю, мы с Пол как-то ночью пробрались сюда, когда мне было 15, а ей — 12, но то ли предки не хотели пугать двух глупых пра-пра-…- внучек, то ли слухи были всего лишь слухами, но ничего пугающего мы не увидели.

Хотя все равно тряслись и повизгивали от любого шороха. Девочки вообще глупые создания.

Курганы были здесь еще тогда, когда не было ни Иоаннесбурга, ни дворца, но кому-то из предков надоело далеко ездить и устраивать поминальные жертвоприношения (не человеческие, хотя отдельные люди, признаться, так и просятся под нож), и он возвел в трех километрах отсюда первый кремлин. Уже давно время поглотило и его, оставив только поросший мхами фундамент, и кладбище разрослось до размеров маленького городка, и вокруг выросла столица, а курганы все так же стояли, нависая над остальным архитектурным могильным буйством напоминанием о том, как мы жалки и ничтожны по сравнению с первыми потомками Красного.

Иногда я думаю, что есть что-то символичное в том, что известная история нашей семьи началась на кладбище. Нас всех сюда тянуло. Мама говорила, что дедушка Константин, когда напивался, любил здесь гулять и разговаривать с нашими мертвыми. Уж не знаю, отвечали ли они ему, история об этом умалчивает. Надеюсь, что нет, дед был алкоголиком, но не психом.

Хотя, чего уж говорить, в нашей семье все были немного ненормальными.

Мамина могила была совсем близко к выходу. Маленький могильный холмик, с расстеленным на нем красно-белым знаменем Рудлогов и тяжелыми коваными рунами Красного, удерживающими ткань на месте. На старом, выцветшем полотнище лежала табличка: Ирина-Иоанна, урожденная Рудлог, королева благословенной страны. И даты: 4713–4755 год от т.ж.

А еще там были свежие цветы, и свежеокрашенная скамеечка, на которую мы и уселись с Василиной.

Мне казалось, что будет страшно, тяжело, больно, но внутри было пусто и печально. Будто все это случилось не с нами, будто мы уже совсем другие. А, может, боль ушла тогда, когда я рыдала на пшеничном поле, а я и не заметила.

— Кто приносит цветы? — спросила я, чтобы хоть чем-то разбавить тишину. Слишком безмятежно было это место: между усыпальниц, нарядных в свете солнца, шуршали яркими листьями деревья, и чирикали птицы, и эта звонкая, оранжево-красная вакханалия казалась почти непристойной.

— Не знаю, — ответила Василина, обнимая меня за плечи. — Мои справа, там же отцовские, а эти меняются каждую неделю. Сторож говорит, так было все семь лет.

Стало хорошо оттого, что кто-то, кроме нас, помнил о ней. И любил, наверное.

— Я теперь все время думаю, что бы сказала мама, если б узнала, что не Ангелину, а меня выбрала корона? — вдруг тихо поделилась Вася. — Ведь я не должна была быть на троне. Это место Ани, а я постоянно чувствую себя самозванкой или жертвой глупой шутки. Мне кажется, она была бы очень недовольна.

Мне тоже так казалось, но я не стала произносить этого вслух, положила сестренке голову на плечо.

— Может, она сейчас знает что-то, чего не знаем мы, Васюш. В любом случае случилось то, что случилось. Теперь ты просто обязана справиться. Не знаю, как ты выдерживаешь этот ритм, я бы уже впала в депрессию. И я совсем тебе не помогаю, прости. Была бы рядом Ани, от нее было бы куда больше пользы.

Василина погладила меня по голове, обняла крепче.

— Ангелину мы найдем, обязательно. И…это ты меня прости, Мариш. Я же вижу, как тебе трудно здесь. Если тебе нужно — уезжай, я не буду больше просить оставаться. Я справлюсь.

Я очень хотела услышать эти слова, я несколько дней продумывала, как подойти к Васе, чтобы не обидеть ее, но, то ли обстановка сыграла свою роль, то ли вдруг напала ответственность перед семьей, и я ответила совсем не то, что собиралась:

— Я подумаю, Василин. Пока я никуда не спешу.

Мариан Байдек

Барон Байдек, который никак не мог привыкнуть считать себя принцем-консортом, после завтрака зашел к Тандаджи — обсудить дальнейшие движения по охране и защите своей семьи. Ему все казалось мало, будто он чего-то не учел.

Но перед тем, как пройти в Зеленое Крыло, он заглянул к новому придворному магу, попросил связаться с его другом, бароном фон Съедентентом, и сообщить, что он хочет его видеть.

Тандаджи был меланхоличен и задумчив, как всегда, но Байдеку это очень импонировало — болтунов он не выносил, как и излишне суетливых людей. А вот спокойствие и методичность тидусса внушали уверенность.

— Ну что, — сказал Мариан вместо приветствия, — посмотрел схему?

— Одобряю, — сообщил Тандаджи, не меняя выражения лица. — В группу и холл к пятой добавим телохранителей, и, все-таки считаю, что нужно сообщить ректору. Не хотелось бы эксцессов, маги народ обидчивый, а нам их помощь может понадобиться. Четвертую примем сразу от группы, а там по обстоятельствам. Предлагаю тоже внедрение на курс, или, возможно, романтический вариант. Шестая постоянно под присмотром. Старшего отслеживают. Основная проблема — это первая, но тут чрезмерности не бывает. Я советую поговорить с Алмазом, пусть сделает такой же амулет, что был у матери, но без дури с избирательной телепортацией.

Барон кивнул, он тоже об этом думал.

— И еще четвертая. Знаешь, что ночами убегает в город? Детский сад. Объясни ей, что она всю охрану на уши ставит.

Да, Тандаджи пиетета перед принцессами явно не испытывал.

— Марина сложный человек, — ответил Байдек, — если надавить, сделает наоборот. Но я поговорю сегодня с ее сопровождающим. И попробуй организовать маячок, сможешь?

— Уже, — невозмутимо проговорил Майло.

— У всех? — поинтересовался Мариан с любопытством.

— Конечно.

— И у меня?

Уголки губ начальника разведуправления чуть дрогнули и вернулись на место.

— А ты как думаешь?

Мариан хмыкнул.

— Ты страшный человек, Майло.

— Я просто такой же параноик в деле безопасности, как и ты, — спокойно ответил Тандаджи. И они переглянулись с полным взаимопониманием.

Фон Съедентент зашел к Мариану после обеда, протянул руку для рукопожатия. Они были чем-то похожи, оба крепкие, черноволосые, только Байдек более тяжеловесный и спокойный.

— Вы просили заглянуть к вам, Ваше Высочество, — сказал маг, располагаясь в кресле.

— Да, спасибо, что зашли, барон, — Мариан говорил сухо, но без холодности. — Дело очень деликатное, поэтому я обязан обсудить с вами детали.

— Я весь во внимании, — маг выжидательно посмотрел на собеседника. — Удовлетворите мое любопытство, иначе я потеряюсь в догадках. И говорите прямо, со мной деликатничать не нужно.

— Это касается Ее Высочества Марины, — медленно произнес Байдек, наблюдая за блакорийцем. Тот чуть подобрался, но смотрел открыто и прямо.

— Вы с ней уже некоторое время уезжаете по ночам из дворца. Также я знаю, что вы были с ней на Маль-Серене, когда мы отдыхали там.

Барон фон Съедентент усмехнулся.

— Вы хотите узнать, какие у меня в ее отношении намерения?

— А у вас есть намерения? — строго спросил Байдек.

— При всем уважении, Ваше Высочество, это не ваше дело, — ответил маг спокойно.

— Не мое, — согласился капитан Байдек, — но я увидел вашу реакцию, мне достаточно. Поговорить я хотел не об этом. Дело в том, что новый статус Марины неизбежно ведет к необходимости усиления охраны. И во время ваших внезапных вылазок я не могу обеспечивать ее защиту.

— Вы хотите сказать, что Марине угрожает какая-то опасность? — нахмурился блакориец.

Мариан промолчал.

— Я могу ее защитить, когда она со мной, Ваше Высочество. Не стоит беспокоиться.

— И, тем не менее, — Байдек написал что-то на листочке, — запишите этот номер, чтобы иметь возможность связаться со мной, если что-то случится. И я вынужден просить вас установить на нее щиты, не сообщая ей об этом. Не нужно пугать женщин.

— Сделаю, конечно, — блакорийский барон тряхнул головой. — Вы точно не хотите рассказать мне, в чем дело? Это будет полезнее, чтобы я понимал, к чему готовиться и что ожидать.

— Нет, вам достаточно и этой иформации, барон. Но если бы я знал, к чему готовиться, я бы точно сообщил вам. Прошу вас быть настороже, и если заметите слежку или что-то необычное — сообщайте мне или Тандаджи.

— Конечно, Ваше Высочество, — пообещал фон Съедентент.

Марина

Лицезрение Змея Кембритча за рулем очередной сверкающей авто и с не менее сверкающей девицей рядом помогло мне решиться и согласиться на уговоры Мартина. Тем более, он использовал последний и очень весомый аргумент. Хотя перед этим я минут пятнадцать ругалась и говорила, что я скорее с закрытыми глазами с обрыва прыгну.

— Если ты не пойдешь со мной по клубам, — заявил он мне, когда мы ехали обратно из торгового центра, и на заднем сиденье тряслись пакеты с покупками, — забудь про моего Зверя. В конце концов, ты регулярно обнимаешь меня за талию, должен же я иметь легальную возможность подержаться за твою.

Зверем он называл свой мотоцикл, и это имя урчащему и ревущему металлическому монстру подходило очень удачно.

— Не прибедняйся, — фыркнула я, — за мою талию ты держался не меньше, чем за другие части тела.

Март тряхнул волосами и засмеялся своим теплым смехом:

— Не могу поверить, Марина. Как гнать под двести, пугая законопослушных автолюбителей, так тебе ничего не страшно. А пойти подвигаться под ритмы и биты в темноте — так в тебе просыпается принцесса-трусиха? И зря я, что ли, торчал у примерочных, пока ты себе платья выбирала? Ты бы видела глаза продавщиц, они мне были готовы уже подушку и одеяло на скамейку принести, так я зевал.

— И самим рядом лечь, — проворчала я, глядя на дорогу.

— У них не было шансов, — заверил меня блакориец. — Я слишком хотел спать. И боролся с желанием стащить с кассы карандаш и написать над дверьми вместо «примерочные для женщин» — «пыточные для мужчин».

Я тоже засмеялась. С ним было легко.

— Ты с таким лицом входила в торговый центр, будто не за платьем идешь, а за бомбой, — вдруг сказал Мартин. — Что случилось?

— Кембритч со мной случился, — буркнула я. — Ты не видел, его машина рядом на перекрестке остановилась. Я чуть газ с тормозом не перепутала от неожиданности. Ладно бы был один, так нет, с какой-то куклой, похожей на реалистичную модель резиновой женщины. Три большие «Г» — губы, груди, глупость.

— Ревнуешь? — маг сочувственно посмотрел на меня.

«Ревнуешь», — подтвердил внутренний голос. Они вообще часто пели с Мартином в унисон. Иногда я думала, что они могли бы стать лучшими друзьями.

— Злюсь, — я посигналила какому-то нехорошему человеку, решившему перестроиться без включения поворотников. — Он вообще-то официально еще жених Ангелины. И пока она где-то у ящеров, он быстро нашел замену.

Мартин помолчал.

— Он не похож на человека, который клюнет на глупость. Извини, Марина.

— Там еще две весомые «г» прилагаются, — я свернула в переулок. — И откуда я знаю, может, она просто выглядит так, а на самом деле имеет степень по высшей математике. По твоей Виктории тоже не скажешь, что она боевой маг. Ей бы в актрисы или модели с ее-то красотой.

— Угу, — отозвался Мартин.

Я искоса глянула на него. Установившаяся между нами с первых встреч откровенность, даже обнаженность какая-то, сильно сблизила нас. Я вообще никогда ни с кем не была так открыта. И откуда-то знала, что могу ему доверять и что он не сделает мне больно никогда.

«У нас с тобой почти сеанс парной психотерапии», — сказал он мне после последних ночных «покатушек», когда я, разгоряченная и взбудораженная, сидела на перилах огромного Константиновского моста через реку Адигель, чернеющую далеко внизу. Мост светил огнями и вибрировал от потока машин, мотоцикл стоял на тротуаре и мешал прохожим, но нам было все равно — мы самозабвенно целовались и Мартин крепко держал меня, чтобы я не свалилась от переизбытка чувств.

Наверное, так оно и было. Спасение друг в друге.

— И что ты решила? — голос блакорийца оторвал меня от приятных воспоминаний. — После сегодняшних пыток я настаиваю на компенсации. Не трусь. Мы со Зверем презираем трусишек.

— Я не трушу, — мы подъезжали к подземному охраняемому гаражу, откуда Март провожал меня через Зеркало прямо в мои покои. — Я танцевать не умею.

Я не то, чтобы совсем не умела — на подвигать бедрами в ритм музыки и плавно поводить руками меня хватало, но, увы, только на это.

— Я тоже не умею, — подмигнул он, — так что стыдно будет обоим. Ну? Не заставляй меня умолять, жестокая женщина. Тем более, что там, куда я тебя поведу, тебе понравится. Представь — высота почти сто метров над землей, стеклянный пол и стены, сквозь которые виден город, и балконы по периметру. Сможешь посидеть на перилах, побояться, а я снова буду чувствовать себя героем.

Я снова вспомнила про три «г» и согласилась.

Чулки, кружево, туфли на высоком каблуке. Черная полумаска, лежащая на столике. Темно-синее платье до колен, очень свободное, с закрытыми плечами, с простым круглым воротом спереди. И с большим, почти до попы, вырезом по спине. Во избежание неизбежного конфуза воротник сзади крепился на жемчужный замок, спускающийся свободно свисающей длинной перламутровой нитью почти по всей длине выреза.

«И о чем ты думала, когда покупала его?»

«О чем надо, о том и думала»

Я уже была девочкой, спортсменкой, неформалкой, медсестрой в белом халате, Ее Высочеством в официальных одеждах, Мариной в джинсах и толстовке. Но никогда я не была такой. Экстремально сексуальной.

— Ого, — Мартин появился в комнате в точно означенное время. — Кто эта женщина? Мне страшно будет с тобой рядом находиться. Ты сногсшибательна, Высочество.

Я смешливо глянула на него через зеркало и состроила глазки. Но он даже не рассмеялся, как обычно. Просто стоял и смотрел, и стало чуть неловко. Подошел.

— Не знал, что у тебя есть татуировка, — провел ладонью вдоль позвоночника, и по телу пробежала горячая волна. Голос был низкий, мурлыкающий, и я поняла, чем он берет своих бесконечных баб. — Что это?

— Ты же на пляже должен был видеть, Март, — он разглядывал мою спину. Там, начиная от крестцовых ямок, бежал вверх и заканчивался чуть выше лопаток красный орнамент — языки огня и цветы. — Это последствия бурной молодости. Огненный цветок. Накалывали почти месяц по сегменту.

— Красиво, — он не убирал руку, но теперь тоже смотрел на меня в зеркало. — На пляже темно было, не разглядел.

— Красиво, но до сих пор содрогаюсь — как я выдержала, — я шагнула назад, и мужчина обнял меня, потерся щекой о затылок. — До этого только маленькие колола.

— А что, еще есть? Даже боюсь спрашивать, где, — горячо выдохнул он мне в волосы.

— Прийди в себя, размазня, — я шлепнула его по руке, и он наконец-то рассмеялся. — Где твоя полумаска?

— В машине, — сказал он, отходя. — Сегодня я твой водитель. Можешь напиваться и буянить.

— Обязательно, — пообещала я.

Клуб назывался «Люстра», хотя я назвала бы его «Банка на вертеле». Расположен он был в деловой части города, и представлял из себя тонкий шпиль, высоко взмывающий в небо, и там, в небе, нанизанная на него — светила мигающими на танцполе огнями собственно «банка» — широкая, полностью стеклянная конструкция. Если б не высота, все прохожие снизу могли бы любоваться бельем танцующих дам. Хотя, я была уверена, что служащие из соседних зданий оставались допоздна и вооружались биноклями.

«Люстра» была не для простых смертных, и один бокал шампанского там стоил, наверное, больше, чем мои месячные обеды в бытность медсестрою.

Удивительно, как она не свалилась во время землетрясений, но, видимо, хозяева хорошо заплатили за магическое укрепление. Еще бы, терять такой источник доходов не хотелось бы никому.

Было уже за полночь, когда мы подъехали к шпилю, и поднялись наверх в бесшумном скоростном лифте. Мартин снова смотрел на меня, держал меня за руку, и глаза его в прорезях полумаски казались почти черными.

И мне это нравилось.

И клуб мне понравился. Огромный зал, зеркала, несколько танцполов и баров, ди-джей, возносящийся над толпой как божество танца, пронизывающие тело ритмы. Темнота, огни, и далекий, маленький город под ногами, под толстым стеклом. На удивление туфли не скользили, но ступать над бездной все равно было страшно, возбуждающе страшно.

По краям стояли диваны и столы, сидели веселые компании. Кто-то в полумасках, как мы, кто-то без. Оказывается, у нас очень много не простых смертных.

Тело начало отзываться на вибрирующие ритмы, покалывать, пока Мартин вел нас к нашему столику. И чего я боялась? Все было нереально круто.

— Что будешь? — крикнул он мне в ухо, когда я присела на диванчик.

— На твой выбор, и побольше, — крикнула я в ответ, и маг исчез в двигающейся толпе, чтобы вернуться через минут десять, сопровождаемым официантом с подносом, заставленным бутылками, графинами с соком, какими-то закусками.

— Буду сам мешать тебе коктейли, — объяснил блакориец, тряхнув своими черными волосами. И, действительно, намешал.

Я пила, танцевала, смеялась над его шутками, целовала его, снова танцевала, глядя в прозрачный потолок и сливаясь с толпой, и никому не было до меня дела. Выходила в дамскую комнату, хихикала, слушая томные разговоры красящихся девушек. Сидела на перилах открытых балконов, чувствуя спиной зовущую вниз высоту, и курила, и Мартин, как обещал, крепко держал меня, потому что голова уже шла кругом от выпитого, а ноги побаливали от движений. Потом снова танцевала, и маг все время был рядом, но я почти не замечала его. Мир сузился до двигающейся в одном ритме толпы, и я была ее частью, была невидимкой, была гибкой плетью, танцующей в ритме мироздания, была волной, бьющейся о причал, была пляшущим светом цветных огней и звуком танцевальной музыки.

И поэтому, когда мой взгляд упал на смотрящего на меня человека, меня словно вырвали из пьяного рая и бросили на булыжную мостовую.

Он тоже был в полумаске, сидел в какой-то компании, пил, и рядом была дневная блондинка со степенью по высшей математике, которая чуть ли не растеклась по нему. Я отвернулась, сделала несколько шагов вправо, чтобы затеряться в толпе, подошла к Мартину, стоящему у бара и делающему заказ, сказала, что выйду покурить, и чтобы не беспокоился — на перила я без него не полезу.

Маг кивнул, и я позорно сбежала на балкон.

По-хорошему, надо было брать Мартина в охапку и уходить, но я спокойно курила, глядя на огни Иоанесбурга внизу, ежилась — октябрьский воздух холодил влажную кожу — и думала о всякой ерунде. Например, о том, что завтра наверняка будет болеть горло. И совсем не удивилась, услышав сзади хриплый, заставляющий мое нутро сжиматься и превращающий меня в половую тряпку голос:

— Чего вы испугались, Марина?

Я не обернулась. Не хотела на него смотреть снова.

— Вы отучили меня бояться, лорд Кембритч, — сказала я ядовито, и спиной почувствовала, что он подошел поближе. Стало тепло, хоть он и не касался меня. Молчание затягивалось.

— Вы подстриглись, — задумчиво сказал он, и легко подул мне на затылок. Я чуть не дернулась, сжала сигарету. Захотелось кричать. Или прыгнуть вниз, в спасительную пустоту. Только бы не быть рядом с ним.

— Пришлось.

Он молча прикоснулся пальцами к жемчужной нити, играя с ней, и холодные зерна заскользили по коже, как по оголенным нервам. Я затаила дыхание. Оказывается, я не была пьяна до сих пор. А сейчас в голове зашумело, и я с трудом сдерживалась, чтобы не шагнуть назад. К нему. И даже холодный ветер не спасал от парализующего воздействия, которое на меня оказывал этот мужчина.

— Замерзнете, — произнес он хрипло и тихо, проводя пальцами вниз по позвоночнику, обводя рисунок татуировки. Он едва касался меня, а я даже не понимала, о чем он говорит. — Вы полны сюрпризов, Марина.

«Маленькая медсестричка полна сюрпризов, как я погляжу»

Я передернула плечами, выкинула сигарету.

— Маришка, — сиплый, царапающий душу, хрипловатый голос у самого моего уха. Запах табака, алкоголя и Люка. — Маришка…

Словно вор, крадущий то, что принадлежать ему не может. Кончики пальцев под платьем, пробегающие от лопаток по ребрам, спускающиеся на живот. Толпа, корчащаяся под гулкие ритмы, где-то там, в другой Вселенной. Я, застывшая и безвольная, выпрямившая спину, ухватившаяся ладонями за перила. Теплое дыхание самого ненавистного мужчины в мире, его губы, касающиеся моей шеи, пробегающие по пылающей щеке, чуть царапающаяся щетина, его горячее тело, наконец-то прижавшееся ко мне. Сердце, кричащее: «Вот он!» и заходящееся от адреналина. Ослабевшие ноги, ощущение полета, и нереальности происходящего.

Боги, я ведь была готова отдаться ему прямо здесь, под этот ритм, несмотря на все то прошлое, которое было, и на все то будущее, которого быть не могло.

— Марина? — голос Мартина, как спасительный круг, и я всхлипнула, дернулась к нему, не оглядываясь, кажется, даже закрыв глаза, потащила на выход. Он крепко держал меня и молчал, а я смотрела на себя в зеркало и тряслась от стыда и возбуждения.

Сели в автомобиль, я закурила, тут же выбросила сигарету в окно. Повернулась к Марту, наблюдающему за моими нервными движениями, потянулась, поцеловала, забралась к нему на колени, оседлав его, обхватила шею руками.

— Мартин, Мартин, поехали к тебе, — шептала я между поцелуями, глядя его по плечам и расстегивая рубашку. Мне было больно. — Поехали, милый, будет хорошо.

Он тяжело дышал, тоже гладил меня по спине, цепляя руками руль, но это было похоже на успокаивающие поглаживания. А я хотела и требовала другого.

— Марина, — сказал он, придерживая меня и закрывая глаза, — я знаю, что я пожалею. Я тебя хочу, безумно хочу, но не так, не когда он завел тебя, а не я. Я не буду заменителем, я буду с тобой от начала и до конца.

— Но не сегодня? — со слезами спросила я, вглядываясь в него.

Он покачал головой, улыбнулся печально.

— Нет. Но я побуду с тобой до утра. Поплачешь мне в рубашку, она столько стоит, что будет прикольно измазать ее твоей тушью и помадой. Я бы прокатил тебя на Звере, чтобы ветер выдул из твоей головы всю дурь, но ты пьяна, а я не готов собирать тебя по кольцевой.

Я уткнулась ему в плечо, шмыгая носом.

Он сдержал обещание и был со мной до рассвета. Хотя я не плакала, я просто вырубилась, лежа у него на груди и чувствуя, как он гладит мои волосы.

Люк постоял на балконе, прикрыл глаза, сжал зубы, развернулся и пошел к своему столику. Компания шумно приветствовала его возвращение, а Крис поднялась навстречу, прижалась. Он поморщился — от нее сильно пахло духами.

А от Марины пахло Мариной. Так, что он переставал контролировать себя.

Он отодвинул ее от себя, глянул в недоумевающие глаза.

— Меня мутит, детка, — проговорил хрипло, — последняя доза была лишней. Доедешь домой сама?

Сунул руку в карман, вытащил пачку денег, в которой было раз в десять больше, чем нужно, чтобы оплатить и стол, и выпивку, и машину. Крис схватила деньги, глаза заблестели.

— Конечно, Луки, — нежно проворковала она. — Езжай, выспись, а я буду утром.

Он отвернулся. Ей не было до него никакого дела. Музыка оглушающее била по ушам, и он вдруг почувствовал, что смертельно, невыносимо устал.

Лорд Кембритч спустился вниз, отошел в сторону от входа, чтобы закурить. Затянулся, поднял глаза, и увидел высокую, тяжелую машину, припаркованную на стоянке напротив него.

В машине, за стеклом, Марина, с ее светлым затылком, который так и хотелось потрогать, и ее гладкой, тонкой спиной, целовалась с черноволосым мужчиной, блакорийским магом, и это было так остро для него, что Люк замер, наблюдая, как скользят по ее телу другие руки, как она гладит другого мужчину по плечам и запрокидывает голову, подставляя для его поцелуев шею.

В висках гулко и ритмично била кровь, стало не хватать воздуха. Он шагнул вперед… и наткнулся на тяжелый и предупреждающий взгляд фон Съедентента, словно пригвоздивший его к месту. Наклонил голову, в крови вспыхнул адреналин, как перед хорошей дракой.

Марина положила голову на плечо блакорийца, и тот, не переставая мрачно смотреть на виконта, медленно прошелся рукой по ее спине, что-то тихо сказал ей.

Люк развернулся и пошел прочь.

Плохо, что он поставил под угрозу задание, просто потому, что увидел ее. Но нужно признать, наконец, что от этой девушки он теряет контроль. Значит, нужно держаться подальше. Иначе все это бессмысленно. Как он посмотрит в глаза Тандаджи, если облажается? Как он посмотрит в глаза ей, если не справится?

Тело было напряжено и болело, и требовало разрядки. Он поймал машину, велел ехать по указанному адресу. В элитном борделе интеллигентного вида владелица предоставила ему широкий выбор. И он выбрал. Очень стройную девушку, с коротко стриженными светлыми волосами.

Сразу приказал ей молчать, уложил лицом в подушку, и долго гладил ее по спине, целуя и шепотом произнося совсем другое имя. Он так и не дал ей повернуться, исступленно любя ее до самого утра. Но на спине не было огненной татуировки, и пахла она по-другому, и, хотя тело, привыкшее к самообману, не подвело его и на этот раз, вытравить из головы другую женщину не получилось.

Наутро он, оставив молчаливой и измотанной девушке деньги, поехал туда, где давно уже не был. За город, на огромный, сложный гоночный трек, где можно было арендовать машину и покатать в свое удовольствие.

И только на десятом или одиннадцатом вираже, когда от смертоносной скорости заложило уши, когда мир сузился до серой летящей ленты дороги и бесконечных поворотов с нечеловеческими перегрузками, когда любая лишняя мысль могла стоить жизни, мозг перенастроился на управление реакциями и ощущениями от машины. И он, наконец-то, успокоился.

Глава 10.

Алина, середина октября

— Студентка, что вы делаете?

Алина подняла голову, поправила очки и посмотрела снизу вверх на лорда Максимилиана Тротта, по совместительству и недоразумению профессора их университета.

— Слушаю л-лекцию, — сказала она, — вы что-то имеете против?

— Сидя на полу?

— В Уставе Университета нет п-правила, запрещающего студентам сидеть на полу, даже опираясь спиной на дверь аудитории, — пояснила она занудным тоном. — Вы же не пускаете меня на лекции, профессор.

Он хмыкнул, посмотрел на нее еще пару мгновений, задержал взгляд на пиджачке, которым она прикрыла ноги, чтобы согреться — но коленки все равно торчали, и захлопнул дверь. Через несколько секунд снова раздался его спокойный голос, а Алина откинулась на холодную дверь и стала записывать.

Закончилась пара, из лектория стали выходить однокурсники, бросая на нее любопытствующие и сочувствующие взгляды, пока она складывала тетрадь и пенал в рюкзачок. На удивление, ее красочный вылет из аудитории не вызвал шуток или подколок. Наоборот, к ней стали относиться даже с некоторым уважением.

— Давай руку, — один из однокурсников заметил ее попытки подняться, остановился, и она с благодарностью протянула ладонь. Парень был тощим, черноволосым и высоким, с выбритыми висками и крашеными синими прядями. Имя его она не помнила, увы, как и его самого.

— Спасибо, — Алина наклонилась, стала отряхивать юбку. Надо, что ли, брать подушку под попу, а то так и застудиться недолго.

— А ты упорная девчонка, — однокурсник так и стоял рядом, и, к ее смущению, остановился он не один. Образовался целый полукруг стоящих вокруг парней, и она почувствовала себя питомцем зоопарка. — Пойдешь с нами в столовую? Угощу тебя булочкой с чаем.

— Да я как-то…, - девушка застеснялась, покраснела.

— Пойдем, пойдем, — сказал второй, поплотнее, с широким лицом и выбритой шахматной клеткой на голове, — надо мозг подпитать, а то после Тротта у меня башка кругом идет.

Парни вдруг замолчали, подтянулись — из аудитории вышел профессор Тротт собственной персоной, оглядел их, нехорошо прищурившись, бросил недовольный взгляд на Алину и ушел прочь по коридору.

— Все, — сказал второй тоскливо, — не видать мне автомата.

— Может, пронесет еще, — с сомнением ответил черноволосый. — Не грузись, Варик, теорию точно сдашь. Пойдемте, пока не разобрали все.

В огромной столовой сладко и вкусно пахло печеными сдобными булочками, свежим маслом и чаем. Студенты толпились у кассы, очередь была немалая, поэтому однокурсники усадили ее сторожить вещи, а сами пошли добывать снедь.

Парней звали Ивар и Олег, и их буквально неделю назад за отличную учебу перевели из какого-то провинциального военного магучилища сюда, в Государственный Университет Рудлога. Правда, взяли их только на первый курс, хотя у себя они учились на втором. Но, как объяснил черноволосый Олег, это того стоило. Знания здесь получаешь на порядок выше, и можно сделать прекрасную карьеру.

— И шахматная секция тут великолепная, — добавил Ивар, он же Варик.

— И спортом можно после пар заниматься, — вторил ему Олег.

Алина слушала и молчала, пила горячий чай и отщипывала румяную, пропитанную маслом и посыпанную чуть горелым сахаром верхушку от булочки.

— Когда у Тротта зачет? — задала, наконец, интересующий ее вопрос.

— В конце октября, — сообщил Олег. — А зачем тебе? Он принципиальный, все равно не пустит.

— Он не противный, на самом деле, — сказал шахматист Ивар, — объясняет доступно, понятно, но уж очень суровый. Дисциплина на лекциях покрепче, чем у нас в училище. На первой же паре предупредил, что за разговоры, невыученное задание, прогулы сразу запрещает посещение своих лекций. А мне нужно, я хочу дальше научной деятельностью заниматься.

— И я хочу, — поделилась Алина, делая глоток горячего чая. — Но сначала нужно зимние экзамены сдать, а без его курса я практику не осилю.

— Я бы дал тебе лекции, — сочувственно сказал Олег, — но он столько задает, что каждый день приходится впахивать, чтобы успеть. Могу домашние задания копировать, хочешь? И приходи на игру, будет в пятницу, поболеешь за нас.

Алина застенчиво улыбнулась и пообещала прийти.

От внезапной поддержки стало как-то теплее, а, может, она согрелась чаем, и поэтому домой она пошла в приподнятом настроении. Но сначала завернула к своим каменным знакомым, поболтать.

— Алина-малина, — заорал Аристарх, каким-то чудом скосив глаза и увидев ее издалека. Студенты шарахались, голос у него был воистину трубный. — Привет! Ипполит, просыпайся, дряхлый старикашка, наша девочка пришла!

Второй камен недовольно пожевал губами, что-то ворча, и открыл глаза.

— Ни минуты покоя от этой молодежи, — пожаловался он, зевая. — Доброго тебе дня, красавица. Давай, поведай нам, чего нового? Опять задницей полы протирала?

— Опять, — со вздохом призналась она, доставая салфетки и протирая морщащуюся каменную морду. — Только не чихай, как в прошлый раз, я салфетки по всему коридору собирала.

— Хочешь, — заорал сзади Аристарх, — мы поговорим с этим мальцом? Я еще помню, как они тут с дружками дисциплину нарушали и безобразия творили. Даже стыдно рассказывать такому цветочку, как ты, что в этом коридоре я этими самыми глазами наблюдал!

Мальцом они называли профессора Тротта, и Алина каждый раз хихикала. Хотя для них, наверное, все живущие были мальцами.

— Шантаж не наш метод, — сказала она сквозь смех, доставая вторую и протирая уже Аристарха. — Измором брать буду. Не каменный же он, в конце-то концов!

— А ты ему поплачь, — тоном знатока мужской психологии проорал сзади Ипполит. — Зажми в кабинете, истерику устрой. И декольтю побольше, вот он и дрогнет. Он на девок всегда падок был, как и все из их компашки. Ни одной первокурсницы мимо не пропустили, коллекционеры недоделанные.

— Но-но, — профырчал Аристарх, немного невнятно — Алина как раз протирала рот и каменные щеки. — Ты на что нашу козочку толкаешь, охальник? Декольтю ему. Обойдется гад энтот без персиков. Алинка девка умная, ей исподним светить не надо. Тем более что малец что-то совсем зачах от своей науки, ходит, как рыба мороженая. Еще сердце прихватит от красоты нашей.

— Ой, ну замолчите, — Алина уже рыдала от смеха. — Мне вообще пора с Эдиком заниматься. И не смейте ему что-то говорить, ладно? Я вечером еще забегу, после библиотеки, почитаю вам.

— Беги, утеночек, — сказал протертый и сияющий камен и шмыгнул носом. — Спасибо, что не забываешь стариков.

Алина уже скрылась, а старые камены о чем-то переговаривались гулким шепотом, и тон был самый заговорщический.

Девушка занесла вещи в комнату, схватила кастрюлю с супом, учебник и тетрадку под мышку и поднялась на пятый этаж, к парням. Она уже две недели вставала в шесть утра, убирала в холле у семикурсников, готовила еду и на себя, и на них, и чувствовала себя прислугой.

Но Эдик объяснял курс, пусть и грубо, но доходчиво, и она была готова терпеть. Тем более, что по простейшим формулам уже начало получаться, и она даже понимала то, что подслушивала на лекциях Тротта. Практики не хватало, но теперь, когда ей предложили давать домашние задания, можно будет разбирать и их, и тренироваться.

В холле было накурено и натоптано, грязные следы были повсюду, словно обладатели ботинок перенеслись сюда прямо из болота, и она расстроилась. Эдуард уже ждал ее — лежал по своему обыкновению на парте и курил.

— О, поломойка пришла, — прокомментировал он, — вовремя, я уже жрать хочу, не могу.

Алина прошла на кухню, поставила суп на плиту — разогреваться, подошла к двери балкона, распахнула ее — проветрить. Семикурсник лениво наблюдал за ней, докуривая, затем встал, кинул сигарету за балкон.

— Давай, убери-ка здесь, — сказал он, — я пока поем, что ты там наготовила.

— Я с утра уже мыла, — возмутилась Алина, — мы договаривались раз в день.

Было обидно и противно.

— Не возбухай, страшила, — протянул Эдик мерзким голосом, — а то ведь я и отказаться могу. Сказал — мой. Сегодня с практики парни приехали, натоптали, а я уже привык к чистоте.

К глазам подступили слезы, но, пока он гремел на кухне посудой, девушка пошла в санблок, взяла тряпку, швабру, закатала рукава и стала протирать пол. Эдик вернулся с тарелкой, уселся на стол, и стал есть, наблюдая за ней. И очень хотелось пройтись тряпкой по его ухмыляющейся физиономии. Но она сдержалась. Не время еще.

Вообще только с ней могло такое случиться. Полли бы уже двинула по физиономии и сказала бы, что пусть сам языком вымывает, или зарастет грязью. Марина бы уничтожила какой-нибудь ехидной фразой. Василина бы организовала остальных мальчишек, и они, за одну улыбку и спасибо, превратили бы здесь все в сверкающий образец чистоты.

Ну а к Ангелине этот урод просто не посмел бы даже подойти, не то, чтобы заикнуться об уборке. Скорее он сам бы умолял позволить ему ежедневно убираться у нее в комнате.

Она раскраснелась, несколько раз меняла воду в ведре, и не заметила, как открылась одна из дверей, выходящих в холл.

В дверях стоял сонный светловолосый парень, в одних шортах, почесывал грудь и зевал.

Но увидел ее, вымывающую как раз под партой, на которой сидел ухмыляющийся Эдуард, глаза сузились.

— Руда, что здесь происходит?

— Поломойка работает, — ответил тот с набитым ртом, — видишь, как старается. Не хочет вылететь с универа. Прикольно, правда?

Парень помолчал, глядя на Алину. Потом перевел тяжелый взгляд на занервничавшего Эдуарда.

— Матвей, — позвал он, обернувшись в комнату, — иди-ка сюда. Руда тут совсем оборзел, пока мы на практике были. Девчонку к уборке припахал.

В проеме появился второй, тоже сонный, тоже светлый, бритый и огромный, больше даже крепкого Поляны. Оценил обстановку.

— Ну ты и козлина, — пробасил, как в трубу, — учишь тебя, учишь, ушлепка…

Алина, не желая влезать в разборки, молча отжала тряпку, подняла ведро, но светловолосый быстро шагнул к ней, как был, босиком, перехватил.

— Девушкам тяжелое таскать вредно, — сказал он наставительно и обернулся к Эдуарду. — Давай-ка, поднимай филей, эксплуататор херов, выливай.

— Да счас, — фыркнул тот. — Пусть работает, у нас договор. Все по честняку, парни, вы зря тут гоните. Она нам чистоту и жратву, я с ней занимаюсь.

— По честняку, говоришь? — ведро стукнуло об пол, тарелка полетела туда же, и семикурсники сцепились, тяжко дыша и заламывая друг друга. — По честняку? — прорычал светловолосый, изворачиваясь и крепко прикладывая противника об стену. — Забыл, придурок, как сам на первом курсе за помощью бегал?

— Поляна, ты не придуши его, — добродушно пробасил второй. — Врежь еще пару раз, и хватит.

Алина с недоумением посмотрела на него. Это вообще был первый раз, когда она наблюдала мужскую драку, и это больше напоминало не красивые телевизионные бои, а какую-то возню в тесном контакте. И, похоже, все этим наслаждались, в том числе и Эдик. Из комнат стали появляться остальные семикурсники, с свистом и криками: «Оооо, замес, сразу видно, Дмитро вернулся» или «Кто ж так бьет, Руда, коленом давай!»

Она осторожно ступила назад, из непонятного, слишком шумного мужского мира с его странными законами, но Матвей придержал ее за руку.

— Ты куда? Тут за тебя дерутся, не дрейфь. Перед кем им еще выступать?

— Я пойду, наверное, — сказала она тихо, — ты останови их, а то страшно?

Он присвистнул, наблюдая за молотящими друг друга однокурсниками. Остальные разбились на группы поддержки и вдохновенно орали.

— Чего тут страшного? Забей, парни пар выпускают. Тебя-то как угораздило?

— Заниматься мне надо, а Эдуард лучше всех матмоделирование магформ знает. Мне без него никак не сдать, не получается интуитивно считывать заклинания. Вот и договорились.

— Это ты неудачно договорилась, — пробасил он, не отпуская ее руку. В холле диспозиция поменялась — Эдуард сидел на сопернике и пытался ударить того в лицо. Обитатели пятого этажа буйствовали и ликовали. — Не надо тебе с Эдиком заниматься. Счас Поляна его уделает, с ним поговоришь. Дмитро лучший, это я тебе точно говорю.

Алина с сомнением посмотрела на катающихся по вымытому ей полу парней, покачала головой.

— Что-то я не готова готовить еще и на вашу комнату. Вон вы какие большие.

Матвей захохотал, так, что часть болельщиков обернулось на его смех.

— Мы девчонок по-другому эксплуатируем, но ты не боись. Я сам готовлю.

На полу Дмитрий зажал Эдика локтем, двинул ему в лицо, разбив нос, и тот закашлялся, застучал по полу рукой. Поляна встал, поднял вверх руки. Его приветствовали оглушительным свистом.

— Кто победитель? — крикнул он.

— Ты, ты, — Эдик встал, держась за протянутую руку соперника, закрывая второй нос. — Восемь-семь в твою пользу, можешь полировать корону.

— Васек, помоги-ка ему, — и Василий, оказавшийся, видимо, виталистом, оторвался от стены, подошел к пострадавшему. А победитель, принимая похлопывания по плечам и поздравления, подошел к Алине.

— Ну как я его? — спросил гордо.

Девушка пожала плечами. Ей было неловко и немного страшно.

— Она говорит, Эдик ее за помощь в матмоделях эксплуатировал, — пробасил Матвей, пожимая другу руку. — Поможешь?

— А то, — Дмитро внимательно посмотрел на Алину. — Только давай завтра уже, лады? Приходи, не стесняйся. И мыть больше ничего не вздумай.

— Поляна, к тебе посетитель, внизу ждет, — в холл зашла вахтерша, повела носом по сторонам, глаза заблестели. — А что это у вас, драка, что ли? Я коменданту позвоню!

— Да какая драка, Эллина Максимовна, — прогундосил Эдик, над которым колдовал виталист. — На дверь я налетел. Неуклюжий я, понятно?

Вахтерша разочарованно замолчала, повертела головой, обратила внимание на Алину.

— А ты что тут делаешь? На мужском этаже?

— А она, Эллина Максимовна, нам советы по уборке помещения дает, — сказал Поляна, подмигивая Алинке. — Видите, как чисто? Все из-за нее.

— Ну-ну, — недовольно пробормотала вахтерша, но, не найдя, к чему придраться еще, удалилась.

Алина тоже ушла. Раз занятия не случилось, а случилась драка, можно было пораньше уйти в библиотеку. Собрала прочитанные книги, лекции и пошла вниз.

И каково же было ее изумление, когда она узнала в «посетителе», стоявшем рядом с ее защитником, знакомого ей лорда Кембритча. Вот и правда, мир мал и тесен.

Территория Магуниверситета, дом ректора

Александр Свидерский поправил под головой подушку, все еще раз проверил, сложил руки над одеялом и стал ждать. Окна спальни, выходящие на парк за зданием университета, были плотно завешены, слугам был отдан строгий запрет не заходить в комнату, что бы они ни услышали.

Сегодня он целый день чувствовал на себе пристальный взгляд и попытки ментально «потрогать», «пощупать» его, и это живо напоминало ребенка, который один раз лизнул сладкую вату, и теперь не может дождаться, пока не съест все, что есть, несмотря на то, что потом будет плохо.

И уж конечно, демонический сладкоежка придет сегодня. Не сможет удержаться. И он, Александр, сможет его отследить. И потом поймать — в человеческом теле, иначе никак.

Дрема накатывалась волнами, в этих волнах слышался шепот матери: «Спи, коржик мой, спи». И он заснул, улыбаясь.

Во сне мама, седая и маленькая, какой она была последние годы жизни, накрывала на стол, а Александр, сидя за столом, нетерпеливо ждал, пока она нальет ему горячего борща. Он только приехал после окончания шестого курса, в южный городок Стополье, и был уставшим после дороги. А что может взбодрить лучше, чем материнская еда?

— Ешь, коржик, — мама потрепала его по голове, села рядом, вытирая руки о передник. Но не успел он поднести ложку ко рту, как она охнула, побледнела, схватилась за сердце. Он вскочил, обхватил ее, приложил руку поверх ее ладони, вливая свою силу и уговаривая сердце биться нормально.

Она отдышалась, улыбнулась, даже порозовела немного, а он все лил и лил силу, испугавшись, что ее сейчас не станет.

— Ну что ты, маленький, — улыбнулась мать, встала, обняла его. — Со мной все нормально. Смотри, кто к нам пришел!

Она с неженской силой взяла его за плечи, развернула. В дверях стояла Танюшка Липова, его первая и самая нежная любовь. Стояла и смотрела на него своими глазищами, робко улыбалась и опускала ресницы.

— Ну же, Танечка, — сказала мать нетерпеливо, продолжая сзади обнимать сына, — что ты, как неродная. Подойди, хоть поцелуй, а то видишь, он дар речи потерял.

Девушка смутилась, шагнула навстречу, потом, словно решившись, подбежала к нему, приподнялась на цыпочках и впилась ему в губы поцелуем.

Александр закрыл глаза и обнял ее. Такая холодная, такая маленькая. Она не отрывалась от его губ, и он тоже крепко прижимал ее к себе, хотя давно нужно было оттолкнуть. Потому что ее он помнил тоже старушкой, с двумя детьми и внуками. И потому, что он действительно любил ее тогда.

Он открыл глаза и наткнулся на горящий зеленью взгляд существа, притворившегося Танечкой. Снова закрыл, чтобы не заметила, что он знает. Руки «матери», лежащие на плечах, стали невыносимо тяжелыми и холодными, и он сам холодел, даже леденел, потому что его «ели» с двух сторон и не могли оторваться.

В левую руку кольнуло, и тело стало просыпаться, но демоны, тая в клочьях сна, все еще цеплялись за него, уверовав, что он так ничего и не понял. Но в яви они были невластны.

Свидерский поморщился, встал, потряс окровавленным запястьем — охранный браслет, выполнивший свою функцию, свалился на пол. Он среагировал позднее, чем надо, но все-таки выпустил иглы — только боль могла вывести из начарованного сна. Достал из прикроватной тумбочки один из Максовых стимуляторов, выпил залпом. Голова еще кружилась, поэтому достал еще один. И, создав Зеркало, отправил зов.

Максимилиан Тротт аккуратно срезал кончик водянистого Лапника Черноусого, вставил обрезок в измельчитель, засек время. В пробирках уже стояли подготовленные компоненты для природного усилителя внимательности — поступил заказ из министерства здравоохранения Инляндии, которые решили снабжать им чиновников, во избежание ошибок. Но он знал, что усилитель будет востребован и на массовом рынке и пригодится куче народу — от дальнобойщиков до учителей. А, значит, все они пойдут в аптеки и купят его.

Макс был очень богатым человеком, но даже не представлял, сколько денег у него лежит на счетах. Этим занимались специальные люди, а ему было важно иметь ресурс, чтобы снаряжать экспедиции за редкими растениями и покупать оборудование.

Растения были уникальными стихийными накопителями, и в каждом изначальные элементы были представлены в пропорциях, определявших их конечные свойства. Те, в которых было много Огня, согревали, много Воды — охлаждали. Можно было просто перемешать их, как советовали многочисленные справочники по народной медицине. А можно было делать то, что делал профессор Тротт. Вычислять предварительно необходимые дозы. Смешивать их так, чтобы свойства не терялись, а дополняли друг друга. И закреплять магически, переплетая стихии в кристаллический замок.

Загорелся огоньком таймер, и природник, поправив наушники, в которых грохотал тяжелый рок, аккуратно перевернул измельчитель, надел на горлышко пробирку, открыл глазок «воронки» в крышке прибора, и зеленовато-бурая масса медленно потекла по стеклу вниз. Еще три минуты, и все компоненты будут готовы.

Но судьба распорядилась по-иному.

Он скорее почувствовал, чем увидел, движение сзади, прежде чем кто-то схватил его за плечо, ушел вниз, упав на колено, и, не глядя, ударил назад электрической дугой, от которой пробирки стали лопаться, выплескивая бесценные, добытые с таким трудом вытяжки, приборы заискрили, а наушники так вообще лопнули, оглушив его треском и скрипом. И только после этого обернулся.

— Твою ж мать! — немного дымящийся Мартин грязно выругался, снимая покореженный щит. — Малыш, ты натуральный псих, придурок бешеный! Мало того, что я твою защиту на дверь минут десять ломал, искололся весь, так ты меня еще и чуть не поджарил! А если б это был не я, а юная дева с цветами? Или курьер какой-нибудь? Где б тело прятал? Как у тебя вообще с твоими нервами хватает выдержки бесконечно возиться с этими цветочками?

И он повел рукой, указывая на загаженную и искрящуюся лабораторию. Макс с брезгливостью посмотрел на потеки вытяжек, над которыми он работал последний месяц.

— Я тебя сейчас убью, — спокойно сказал он, снимая оплавленные перчатки. — Вот этими руками убью. Или нет, сначала заставлю все убрать, а потом убью.

— Да погоди ты убивать, — отмахнулся блакориец, оглядывая подпаленную одежду. — Какого ты вообще заперся, наушники нацепил, друг зеленых насаждений? Мы до тебя дозваться не могли, вот и пришлось ломиться. На Данилыча опять напали, пошли, надо след снять. Вики там пока держит, не дает развеяться, а я боюсь, не справлюсь, очень тонкая работа, не для меня.

— Да, тебе только дрова рубить, — огрызнулся Макс, уже понимая, что друг прав. — Пошли. И в следующий раз не трогай меня, когда я работаю. Надо было просто отключить музыку.

Александр ждал их в темноте, сидя на кровати, и Виктория его обнимала, но в этом не было ничего романтического — при телесном контакте легче было отследить ментальное воздействие и «законсервировать» его.

— Ну наконец-то! — зашипела она на Мартина, сузив глаза. — Ты что, по дороге к бабе какой решил заскочить? Двадцать минут держу, уже голова раскалывается, а ты три шага за это время сделать не смог?

Фон Съедентент, на удивление, ничего не ответил, шагнул влево, пропуская Тротта из зеркала, уселся в кресло.

— Макс, — Виктория ослепительно улыбнулась ему, и блакориец чуть поморщился, — без тебя никак, извини. Принимай клиента.

Тротт опустился перед Алексом на корточки, взял его за виски, и Вики разжала объятия.

— Пока не говорите ничего, — предупредил инляндец, закрывая глаза и уходя в субреальность сна.

Друзья послушно молчали, и секунд через тридцать природник сделал долгий выдох и проснулся. Ни слова не говоря, вышел из комнаты в ванну, раздался шум льющейся воды — видимо, мыл руки, затем вернулся.

— Значит, так, — сказал он, — их было двое. Один посильнее, скорее всего, мужчина, второй послабее, думаю, совсем неопытная женщина. Или очень молодая. Уходили медленно, наследили хорошо. Ментальный след тянется в сторону общежития. Конкретно кто, не скажу, оба сейчас бодрствуют.

— Двое, — кивнул Александр. — Во сне тоже было двое. Значит, зона поиска сужается. Одно меня беспокоит — насосаться успели изрядно, как бы не ошалели и не начали пить окружающих.

— Я сейчас вернусь и пройду по этажам, послушаю, — Вики сочувственно погладила его по плечу.

— Дай мне поставить тебе щиты, Вики, — Мартин нахмурился, покачал головой. — Если уж Данилыча пробили, то тебе и подавно опасно там рядом находиться.

— Сама справлюсь, — отмахнулась от него Виктория. — Макс, как ты это делаешь? Без тебя бы ничего не вышло.

— Это моя специализация, — так же спокойно, как и раньше, произнес инляндец. — А от щитов ты зря отказываешься, не глупи. Ты с ними не сталкивалась, а мы — да. И, кстати, в том, что вам пришлось ждать, Мартин не виноват. Я не слышал вызов, и ему пришлось ломать дверь в лабораторию.

И он выжидательно посмотрел на черноволосую красавицу. Та по своей привычке закусила губу.

— Извини, Мартин, — с трудом сказала она наконец. — Я была неправа.

Тот махнул рукой.

— Да я уже привык, Виктория, не извиняйся. Ты мне подала отличную мысль — сейчас поставлю тебе щиты, уложим Данилыча баиньки, и по бабам, по бабам.

— Это к принцессе, что ли? — ядовито процедила профессор Лыськова. — Уже полгорода гудит, что ты с ней встречаешься. Не боишься, что принц-консорт тебе руки оборвет? Или она сама не против, чтобы ты ее лапал? Любит потасканных мальчиков?

— Виктория, прекрати, пожалуйста, нести чушь, — непривычно жестко сказал Мартин, и она осеклась. — Марина хороший человек, прекрасная женщина, и не заслуживает твоего яда. И я не собираюсь с тобой ее обсуждать.

Вики обиженно фыркнула, но замолчала. Молчали и остальные, с удивлением глядя на друга, пока тот ставил щиты — сначала на Викторию, потом на Александра. Закончил, кивнул Максу.

— Пошли, пострадавший. Выдашь мне тряпку, будем отмывать твою сокровищницу. И не смотри на меня выпученными глазами, сразу на лягушку становишься похож, Малыш.

Алина

Вечер не предвещал ничего сверхординарного, и Алинка мирно сидела в холле за партой, поглядывая на часы — было уже около половины двенадцатого, попивая чай и листая учебник по истории магии. Память у нее была отличная, поэтому к завтрашнему, пятничному зачету зубрить ничего не пришлось, это же не управление стихиями, где все зависит от понимания потоков и «настроенности» твоих пальцев.

Так что она, можно сказать, отдыхала.

Соседки то ли уже спали, то ли затаились и шушукались — во всяком случае, свет в комнате не горел, и это было удивительно, потому что обычно она ложилась первой, а девчонки приходили в течение ночи, шурша и шепчась о чем-то. Поначалу она просыпалась от этих приходов и долго не могла заснуть снова, но потом привыкла, и только переворачивалась на другой бок.

Завтра вечером наконец-то намечалась встреча с сестрами и отцом, и она уже постукивала ногами от нетерпения. Что ни говори, а соскучилась она очень, хоть напряженная учеба и не оставляла времени на долгие переживания. В семье она больше всех была привязана к Полли, и это было взаимно. Их иногда называли двойняшками, на что Пол неизменно смеялась: «Точно, только ей достался весь ум, а мне приходится довольствоваться жалкими крохами».

Принцесса зевнула, и решила уже идти спать, когда в холл ввалились сильно нетрезвые и радостные Поляна с Ситниковым. И, пытаясь говорить тихо (у Ситникова это получалось так, если б боевой конь пытался ржать тихо) сообщили ей, что наверху намечается пьянка с гитарой и фокусами, в честь возвращения с практики, и она просто обязана присутствовать.

— Тихо! Разбудите всех! — шипела она на них, пытаясь вытолкать из холла. — Никуда я не пойду. Я вообще с вами полдня знакома. И у меня завтра зачет!

— Мы от парней, — басом шептал в ответ Ситников и тянул ее за руку к лестнице. — Ты две недели нам полы мыла, а никто не заступился. Теперь всем оч-чень стыдно! Они все оч-чень хотят из-звиниться!

Поляна подпихивал ее сзади, как козу, но она упиралась. Куда идти? Да она умрет там от смущения!

— У вас что, однокурсниц не хватает? — Алина ухватилась рукой за косяк, мотнула головой, отчего очки упали на пол. Дмитро, немного шатаясь, наклонился за ними, и Алина, воспользовавшись передышкой, метнулась в туалет и заперлась там.

— Алина, — деликатно, насколько позволял его огромный кулачище, стучался к ней Ситников, — не заставляй нас делать страшное. Выходи, у нас наверху классно.

— Матвей, иди спать, — строго говорила она, аккуратно примостившись на фаянсовом изделии, теребя свои косички и пытаясь не рассмеяться от происходящего фарса, — и Дмитрия с собой забери. Я не выйду отсюда, пока не сгинете на свой пятый этаж.

— Ну все, — прогудел Матвей, — придется применять крайние меры. Дмитро, отойди-ка!

— Т-только не ломай дверь! — крикнула она, прислушиваясь к наступившей тишине. — Нам тут еще семь лет жить!

За дверью многообещающе заржали. Раздались сонные голоса девчонок — спрашивали, что происходит, и им подробно объясняли, что пригласили девушку попить пива под гитару, а она заперлась в туалете и отказывается.

— А нас возьмете? — спросила, кажется, Яна.

— Возьмем, — пьяненько пообещал Поляна, — только затворницу выудим из схрона.

— Алина, выходи, — закричали девчонки. — Ну что ты, как маленькая! Не порть всем вечер!

— А я и есть маленькая, — пробурчала Али. Стало обидно. Соседки с ней и не общались почти до сегодняшнего дня. А тут только нарисовались парни, сразу обратили внимание.

— А давайте без нее? — это, кажется, из соседней комнаты.

— Б-без нее никто нам не нужен, — заявил Поляна весомо. Алина прислушивалась — настораживало молчание Ситникова.

— Последний раз спрашиваю, — гулко пробасил он в щель между дверью и косяком, — выйдешь?

— Не выйду, — отрезала Алина, обиженная на девчонок и на окружающий мир.

— Ну все, малявочка, только не обижайся, — и он снова замолчал, а Дмитро что-то зашептал ему, прерываясь, чтобы похохотать. Соседки тоже хихикали, и она окончательно надулась.

Сзади раздалось дребезжание, она оглянулась, вскочила, прижалась спиной к двери. Крышка бачка взмыла в воздух и упала на пол, раскололась. А из воды поднялась прозрачная, танцующая змея, с раздутым капюшоном, шипящая и нервно двигающая раздвоенным языком. Начала свиваться кольцами, потянулась к ней…

За дверью наступило молчание.

— Эй, малявочка, ты там не померла от страха? — обеспокоенно спросил будто протрезвевший Ситников.

Алина гладила змею по голове, пыталась проткнуть водяную кожу, понять, на чем держится вода, а та свивалась вокруг нее, оставляя на одежде мокрые пятна.

— Н-надо дверь ломать, — неуверенно предложил Поляна.

Она обернулась, открыла дверь, с восторгом посмотрела на обалдевшего Матвея, не переставая гладить змеюку, уложившую голову ей на плечо.

— Вообще ты должна была завизжать и выскочить оттуда, — даже с некоторым разочарованием пробубнил семикурсник, но на лице его читалось облегчение. — Раньше всегда так срабатывало.

Алина фыркнула. Однажды Пол подсунула ей в кровать двух ужей, тогда она и навизжалась на всю оставшуюся жизнь. А потом они гладили их, удивляясь теплой шкурке, и поили молоком.

— Мне надо бы обидеться, — сказала она с достоинством, — но змеица классная. Я пойду, если объяснишь потом, как ты ее сделал.

— Конечно, малявочка, — Ситников протянул свою лапищу, а змея, заскользив по телу, уползла обратно в бачок. — Пошли, пиво уже вскипеть успело, наверное, пока мы тебя выковыривали.

И она пошла, вложив свою маленькую ладонь в его лапу. Поляна торжественно вручил ей очки и зашагал следом. А за ними гуськом потянулись соседки — кто в пижамах, кто в халатиках.

В холле на пятом этаже опять было грязно, но Алина отметила это чисто машинально — это были уже не ее проблемы. Ситников провел ее к двери своей комнату, из-за которой раздавался дружный вой под гитару, распахнул ее и заревел:

— А вот и мы! Наливай, парни! И девчонки с нами!

— Ну наконец-то! Пришли! — обрадовались присутствующие. Алина с изумлением оглядывала забитую до отказа комнату. Было накурено, несмотря на приоткрытое окно. Семикурсники сидели на кроватях, на полу, на стульях, даже на столе, было и несколько семикурсниц, которые поглядывали на нее с некоторым высокомерием. Гитарист Василий восседал на подоконнике, было еще несколько гитар, в том числе в руках Эдика с раздувшимся носом. Эдуард приветственно помахал ей рукой, но она сделала вид, что не заметила. Повсюду стояли бутылки с пивом, пахло сухариками и сушеной рыбой, но, видимо, закуска уже кончилась. Девчонки нерешительно толпились сзади.

Поляна шагнул вперед, скрестил руки на груди.

— И ч-что вы собирались сказать, друганы?

Старшекурсники перевели взгляды на Алину, и ей стало не по себе.

— Ээээ, — промямлил один, — мы все извиняемся. Мы подонки и все такое.

Остальные закивали с разной степенью энтузиазма.

— Руда? — сурово вопросил Дмитрий.

— Я тоже, — буркнул Эдуард, — извиняюсь.

— Все, не обижаешься больше? — прогудел сзади Ситников. — Мы девчонок не трогаем вообще-то, это у Эдика что-то перемкнуло.

Алина вспомнила прозрачную змею и усомнилась в том, что другие так же радовались ее появлению, как она.

— Да я и не обижалась, — сказала она. — Все, могу идти?

— Какое идти? — удивился Поляна, — ночь только начинается! У нас половина только проснулась, еще трезвы до безобразия. Девчонки, заходите, будем знакомиться!

Соседки проскользнули мимо нее, без смущения втискиваясь между парнями под сумрачными взглядами семикурсниц. Алина втискиваться не хотела, поэтому прислонилась к стене. Ей тут же налили пива, и она впервые в жизни попробовала его. Не понравилось, но для опыта нужно было. А потом вроде и распробовала, и ей налили еще и еще.

Гитаристы играли, толпа воодушевленно пела, потом разливала, снова пела. Поляна прогнал курильщиков в холл, и мимо принцессы то и дело курсировали парни и девчонки с сигаретами. Все стреляли курево у всех. Пару раз она сама выходила — на балкон, подышать свежим воздухом, одежда и волосы провонялись табаком, но ее неизменно находили и возвращали обратно. Пиво кончалось, и Ситников, подмигнув ей, создал Зеркало, шагнул туда, и вернулся уже с двумя пакетами бутылок, снеков и табака.

Снова песни, голова уже кружилась, но ей начал нравиться этот хаос, и она даже подпевала, когда репертуар пошел по третьему кругу. Кажется, ей даже аплодировали и хвалили, что у нее хороший голос. Алинка засмущалась и выскочила в холл. Там царил такой же бардак, кажется, к гулянке присоединились и другие курсы, кто-то выключил свет, в углах целовались парочки — она вроде даже разглядела Эдика со своей соседкой, Янкой. Матвей вернул ее в комнату, где стоял невообразимый шум — половина уже не пели, а болтали и смеялись, усадил к себе на колени, придержал, когда дернулась. Он был уже сильно пьян.

— Не боись, — добродушно пробасил он ей в ухо, вручая ей бутылку пива, — лапать не буду, ты же совсем еще малявочка. Считай меня своим креслом.

И он правда не распускал рук.

Часа через два вечеринка вошла в стадию неуправляемого хаоса. В холле парни отжимались на «слабака», кто-то хвастал перед девчонками доблестью и висел на перилах балкона, пугая впечатлительных барышень криками «сейчас упаду». Бутылок было столько, что они катались по комнате и холлу со звоном, часть компании уже сообразила, что не нужно пропадать добру, и играла в бутылочку. При этом старшекурсники жутко мухлевали, заставляя тару останавливаться напротив понравившейся дамы. Впрочем, дамы были не против.

Алина все-таки пробралась на балкон, поругалась на висящего парня, так, что тот забрался обратно и пристыженно ушел в холл, пробурчав «Ну вот маму-то зачем вспоминать?». Ситников ходил за ней хвостом, и говорил, что она, хоть и маленькая, но теплая, как вареник, и смешная, и при этом гулко хохотал. Ей тоже было весело.

И все это безобразие застала профессор Лыськова, явившаяся посреди холла укоризненным напоминанием о том, что завтра все-таки учебный день. Оглядела притихших студиозов, задержала взгляд на Алине, покачала головой и ушла, не говоря ни слова.

Профессор шла на верхний, двенадцатый этаж, где располагались апартаменты преподавателей и думала о том, что из неспящих разгильдяев можно составить целый отряд демонов. В хаосе пьяных, неровных молодых аур она не смогла заметить ничего темного. И решила поговорить с друзьями о том, что нужно придумать еще что-нибудь, чтобы определить поточнее.

А еще она вспоминала свой седьмой курс, когда почти так же, но этажом выше, гуляла их компания, и она так же целовалась по углам, и играла в бутылочку, и строила глазки сразу четверым — Алексу, Максу, Мартину и Михею. Потому что они все были классными, и почему-то из всех девчонок в свою компанию приняли только ее, чем она очень гордилась. Она им всем нравилась, и знала об этом.

— Ты самая красивая, — сказал ей как-то Мартин, еще тогда, когда они не вели постоянных военных действий.

Уже потом она из «самой красивой» стала превосходным магом, специализирующимся на бытовых заклинаниях, получила степень по защите, и вторую — по боевой магии, потому что ей хотелось идти вровень с друзьями. Сделала карьеру сначала при блакорийском дворе, как помощник придворного мага, затем почти десять лет жила в Эмиратах, где ей чуть ли не поклонялись, и все это, чтобы доказать, что она не хуже.

Хотелось, чтобы они видели в ней что-то помимо красоты. Собственно, благодаря им она и стала той, кем была сейчас, хотя никто из них не знал, каким трудом ей это удалось. Боги не наделили ее природным талантом, как у Алекса и Мартина, упорством и математическим складом ума, как у Макса, недюжинной силой, как у Михея. Зато Боги дали ей друзей, которые стали для нее кумирами.

Она открыла дверь, зашла в апартаменты, включила свет. Стала раздеваться, и тут ее внимание привлекло какое-то шуршание со стороны окна. Тут же насторожилась, проверила щиты, подошла сбоку, выглянула, готовясь ударить. И чуть не рассмеялась от облегчения.

О стекло снаружи упорно бился бумажный голубок, и Вики открыла окно, впуская его в комнату. Голубок сделал круг и упал ей в руки, превращаясь в обычный сложенный лист бумаги.

Она раскрыла его, и, хихикая, чувствуя, как поднимается упавшее было настроение, пошла в ванну, на ходу сбрасывая туфли. На вырванном из тетради листе была быстрыми штрихами нарисована ее потешная физиономия, с огромными клыками, сведенными в кучку глазами и вставшими дыбом волосами. И, чтобы она точно не ошиблась в идентификации персонажа, снизу неровным почерком было приписано «Кусака Злобная. Подвид: очень красивая».

Виктория выбросила листок в корзину и забралась в душ. Надо было попытаться выспаться, завтра у нее стояла первая пара.

Алина все-таки задремала к концу праздника на коленях рассказывающего ей про свою матушку и про предстоящую военную службу Матвея, и тот, как ребенка, на плече, донес ее в ее комнату. Это она уже помнила совсем смутно. Растянулась на кровати прямо в одежде и заснула, а в ушах еще стоял шум гулянки и песни пьяных студентов.

Максимилиан Тротт отвел последнюю пару и, пока студенты выходили из помещения, собрал со стола материалы и протер доску. Он был доволен — откровенно слабых слушателей было всего ничего, и все они вылетят на первом же зачете. Те, кто останутся, будут тоже постепенно отсеиваться, пока не останется несколько человек, таких же влюбленных в науку, как и он сам.

И тогда, возможно, он подумает о том, чтобы наконец-то взять учеников.

Или не подумает. Гадать, что будет с ним через несколько лет, бессмысленно.

Но он даже был благодарен Алексу, что тот затеял всю эту авантюру с ловлей демонов, потому что не преподавал очень давно и забыл, как ему это нравилось.

Он вышел из лектория, готовясь снова увидеть у двери сидящую на полу Богуславскую с ее синими от холода коленками, но ее не было.

«Неужто сдалась?» — он почувствовал удовлетворение, приправленное, однако, некоторым разочарованием. Впрочем, это к лучшему. Он стал уставать от ее косичек и очков, постоянно мелькающих где-то рядом.

Макс не любил навязчивых женщин и давящих на жалость девочек. Впрочем, людей он вообще не особо жаловал. Исключением были его друзья.

Он прошел по холлу первого этажа, опустевшему после окончания занятий, свернул в коридор. Стены после пар переливались радужной волной — несколько тысяч юных магов на практиках создавали такой кумулятивный заряд, оседающий на древних стенах, что давным-давно здание было зачаровано на послеобеденное «самоочищение» от излишней магии. Накопленный за день магресурс «сливался» по стенам в преобразователь и превращался на выходе в электричество.

И, надо сказать, университет благодаря этому сильно экономил на коммунальных платежах.

— А ну стой, злодей! — прогромыхал голос слева, и профессор Тротт повернулся голову и увидел старого знакомца-камена.

— Здравствуйте, Аристарх, — вежливо сказал он, останавливаясь. К концу седьмого курса имена каждого из ста семидесяти каменов студенты знали назубок. А Макс всегда отличался хорошей памятью.

— Вежливый, ишь ты, — прогудел недовольный голос из-за его спины. — Прям и не скажешь, что на самом деле гад бездушный.

— И вам здравствовать, Ипполит, — с иронией произнес Макс. — Чем я провинился, уважаемые?

— Тем, что на свет родился, — глумливо захихикал камен в рифму, но Аристарх шикнул на него «Не отвлекайся, старикашка!»

Ипполит сразу же состроил важное и суровое лицо.

— Мы тут с Ариком, понимаешь, вспоминали, вспоминали, и вспомнили. Был пятьдесят лет назад один случай. В энтом самом коридоре. Когда некие семикурсники, упившиеся самогону, договорились наколдовать в кабинет тогдашнему ректору зубастых жаб. И то ли перепутали чего, то ли недоучками были, что скорее, но жабы те пожевали до непотребного состояния практически законченную монографию ректора.

— И? — невозмутимо процедил Макс. Веселое было время, да.

— А мы ведь вас не выдали, Максимушко, — тоном опытного шантажиста протянул сзади Аристарх. — А то б не закончили вы сие заведение. А сейчас подумали — Алмазка тут бывает, будет весело поделиться. Он ведь монографию-то так и не восстановил, бедолага. Все грозился поймать жабоделов и заставить писать заново, замуровав в кабинете. Нрав-то у него нелегкий, у сердешного.

— Все, я посыл понял, — перебил издевающегося камена профессор Тротт, стараясь не смеяться — уж слишком забавны были эти морды. — Что вы хотите?

— Прекрати над девчонкой измываться! — гаркнул Аристарх, и гулкое эхо прокатилось по пустому коридору. — Довел бедняжечку, она аж полы моет у старшего курса, чтоб ей твой предмет объясняли. В библиотеке просиживает, а девка молодая, ей гулять надобно, воздухом дышать! На полу сидит, отморозит себе женское, кто ей детей потом сделает, ты?

Лицо лорда Тротта из недоумевающего постепенно становилось понимающим, а потом и раздраженным. А камен продолжал, подвывая на особо прочувственных местах:

— Ууусушил молодицу дочерна уууже, и емууу хоть бы хны — рожу тяпкой и шагает мимо! Слезы девичьиии его не трогают! Довел — доучилась, на зачет сегодня не пришла! Мало тебя пороли, мало!

— Кхе, кхе, — прокашлялся Ипполит, — Арик, в университете порку уж четверо веков как отменили.

— Неважно! — слезливо отрезал голосящий. — Пусти Алинку на занятия, а то хуже будет!

— Так это она вас подговорила? — ледяным голосом спросил лорд Тротт, и древние шантажисты почему-то умолкли, смущенно потупив глаза.

— Сами мы, сами, — пробормотал Ипполит неуверенно, — иницьятиву проявили. Она наоборот просила ничего не говорить. Но мы ж все видим, все замечаем, да и разве ж можно такой козочке да не помочь? Ты глаза-то открой, Максимушко, перестань ребенка мучить. Учиться она хочет, как ты хотел, только вот для тебя половой принадлежностью не вышла.

— Так, говорите, ее сегодня в университете не было? — очень спокойно уточнил Тротт.

— Дык, говорю же, даже зачет пропустила, а для нее это невидаль! — с надеждой воскликнул Аристарх.

— Хорошо…, - непонятно протянул Макс и пошел дальше.

— Эй! — недоуменно крикнула ему вслед одна из каменных морд. — А что нам-то ответишь, малец?

Профессор остановился, повернулся.

— Некрасиво, уважаемые, шантажом заниматься. Можно ведь и немоту на пару веков схватить. Нечаянно.

— Вот гад! — прочувственно проорал ему вслед Аристарх.

— Никакого уважения к старшим! — вторил ему Ипполит.

Но Тротт, не обращая внимания на ругательства каменных ехидин, спешил в кабинет к Свидерскому.

Алина, шатаясь, вышла из туалета — того самого, с разбитой крышкой от бачка. Ее мутило, и она долго плескала себе в лицо холодную воду, несколько раз чистила зубы, только чтобы избавиться от тошнотворного ощущения во рту. Затем перестирала всю воняющую табаком одежду и приняла душ, чтобы отмыть от этого противного запаха и волосы.

Она чуть не плакала — проснулась после двенадцати, проспала зачет, а девчонки ее не разбудили, хотя она сама всегда расталкивала их, если те не слышали будильника. Что теперь делать? Придется идти на поклон к преподше, врать, что заболела и просить перезачета. Боги с ней, со стипендией, но как она могла так безответственно поступить?

Одновременно и тошнило, и очень хотелось есть. Принцесса сделала себе чаю, чувствуя себя самым ничтожным человеком на свете, и понуро уселась за стол. За ней должны были приехать вечером, чтобы отвезти во дворец, и что делать до этого времени, она не знала. Не в универ же идти, чтобы встреченные одногруппники и преподаватели спрашивали, почему ее сегодня не было.

Она, Алина Рудлог, прогуляла! Пол бы смеялась до упаду. Алинка даже с температурой ходила в школу, потому что учиться любила, а лежать дома было скучно.

Сзади раздались тяжелые шаги, и бодрый голос Ситникова произнес:

— А я думаю, дай загляну, и точно — ты тут.

— Привет, — кисло отозвалась принцесса, выныривая из глубин самобичевания.

— Эээй, — теплые большие руки легли ей на плечи, — малявочка, ты чего такая потерянная? Обидел опять кто?

Она всхлипнула.

— Мне плохо, голова кружится. И я зачет проспаалааа…

Слезы потекли сами собой, и она сняла очки, вытирая их.

— Ну, ну, — Матвей сел рядом с ней, огромный, как гора, сочувственно глядя карими глазами, осторожно погладил лапой по спине, — не разводи мокроту. Пойдем ко мне, я тебя покормлю, я борща наварил, вкусного!

— Меня тошнит, — пожаловалась Алина.

— Да, — протянул парень, — это мы с Поляной вчера не подумали. В следующий раз тебе лимонад будем брать. Пойдем, кроха, борщ после похмелья самое то.

— Матвей, — серьезно спросила принцесса, надевая снова очки, — а почему ты со мной возишься? У тебя ведь девушка, наверное, есть, она ревновать будет.

Он смутился, качнул бритой головой, сморщил широкий лоб.

— Да ты на сестренку мою больно похожа, — наконец, признался он, — малая такая же, Машка, я ее Моськой зову. Тоже в очках и с косичками. Только она еще в школе учится. Я как вчера увидел тебя со шваброй и ушлепка этого наглого, так сразу представил, что мою сеструху какой-нибудь урод может так же работать на себя заставлять.

Алина немного расслабилась.

— А девушки у меня нет, — пробасил он, — ушла девушка. Но ты меня не боись, сколько раз говорил, приставать не буду. Пошли борщ есть?

— Ты такой хороший, Матвей, — сказала она, снова шмыгая носом.

— Так, — Ситников занервничал, — только не начинай снова реветь. Что за зачет-то у тебя был?

— По истории магии, — печально сообщила девушка.

— Это у Малевской, что ли?

— Ага.

— Да не переживай, тетка мировая, в понедельник подойди на кафедру, она примет, вот увидишь.

— Точно? — с сомнением спросила Алинка.

— Да я сам ей знаешь сколько пересдавал! Примет, даже не сомневайся. Все, поднимайся, борщ стынет. Я тебе еще мамкиных огурчиков солененьких дам, так совсем от вчерашнего отпустит.

Он снова протянул ей руку, и принцесса, поколебашись, решилась.

Борщ был сладким, мясным и вкусным, огурчики весело хрустели на зубах, а еще Матвей сделал ей большую кружку кофе и выложил в тарелку пирожков с творогом, так что она совершенно объелась и ее снова потянуло в сон, несмотря на кофеин. Парень ее подбадривал, рассказывал смешные истории, в комнату периодически заглядывали обитатели этажа, делали страшные глаза, таинственно улыбались и исчезали.

— Чего это они? — спросила недоумевающая Алина, когда за дверью исчез уже пятый посетитель.

— А, не обращай внимания, — махнул рукой семикурсник, но поднялся, вышел в холл и громко пробасил:

— Еще кто заглянет — нос разобью, понятно?

Потом он довел ее до холла, погладил по спине рукой под обалдевшими взглядами находящихся там же соседок:

— Ты заходи, не стесняйся, если что надо. И телефон мне свой дай, лады?

— Давай потом, — ей было неловко перед девчонками, и Ситников кивнул и ушел.

Алина улеглась на кровать, прикрыла глаза, когда в комнату ввалились соседки. И сразу пошли в атаку:

— Ну и что у тебя с Ситниковым? — это Янка, такая свежая, будто и не пила вчера поболе ее.

— Да ничего, — пробормотала отяжелевшая девушка.

— Да парь нам больше, — возмущенно фыркнула Ленка, — он вчера за тобой, как приклеенный ходил, на других и не смотрел.

— Говорю вам, ничего, — такой напор был неприятен.

— Не хочешь говорить — не надо, — ядовито сказала Яна, — небось сама рада-радешенька, что такого мужика отхватила. Наверное, и придумала про учебу, чтобы там типа полы мыть, перед парнями мелькать, авось и позарится кто.

Алина села на кровати, выпрямила спину. Янка с Ленкой смотрели на нее с неприязнью, и только Наташа с сочувствием.

— Не надо судить по себе, Яночка, — отрезала Али звонко и сердито, — я, по крайней мере, с Эдиками всякими по углам не обжимаюсь. Матвей хороший парень, и общаться, представляешь, можно и без слюнообмена. И вообще, почему вы меня не разбудили с утра? В лом было потрясти?

— В лом, — процедила Яна. — Тебе иногда нужно не быть такой заучкой, мы просто помогли. А то, знаешь ли, комплексы на твоем сверкающем фоне зарабатываем. И преподы нашу Алиночку любят, и библиотекарь хвалит, и вахтерша в пример ставит. Задолбало!

— Вот и мне теперь в лом будет, — спокойно ответила Алина. — И лекции давать, и домашку объяснять.

— Ты теперь птица высокого полета, да? — вступила Лена. — А если он завтра мимо тебя пройдет, снова к нам подлизываться будешь?

— Во-первых, — четко проговорила Алина, даже не заикаясь, — я к вам, девочки, никогда не подлизывалась. А во-вторых, вы просто злые дуры и недалекие стервы, и мне жаль, что я живу с вами в комнате.

Неизвестно, чем бы кончилась эта сцена — вполне возможно и некрасивой женской дракой, но тут дверь открылась, и в комнату вплыла остро глядящая вахтерша. По ней сразу видно было, что она подслушивала.

— Богуславская, тебя к ректору вызывают, — произнесла она, окидывая внимательным взглядом красных, разозленных обитательниц комнаты. — Срочно давай.

Алина поднялась, накинула куртку, ботинки и вышла, успев заметить полный злобной радости взгляд Яны. Уже внизу ее догнала Наталья.

— Алиш, подожди, — девушка остановилась, — ты извини меня, я не разбудила, раньше ушла, а эти курицы пообещали, что все сделают. Не сердись, ладно?

Она виновато улыбалась, и Алина хотела спросить, почему Наташа не заступилась за нее при ссоре, но не стала. И так понятно — им всем еще долго жить вместе.

— Ладно, — сказала она, — но я побегу. Не переживай.

Подъем по лестницу в башню, где располагался кабинет ректора Свидерского, был нелегок. Ее еще потряхивало от прошедшего скандала, и вдобавок принцесса очень переживала о том, зачем ее вызывают. Наверное, из-за прогула. А вдруг исключат сразу же? Как она вернется домой, что скажет сестрам и отцу?

— Ну наконец-то, — неприятным тоном пробурчала секретарша Неуживчивая, — ты, я гляжу, не торопилась. Заходи, ждут тебя давно. Куртку сними! Не в кабак идешь.

Алина торопливо стянула куртку, постучала в дверь и заглянула внутрь. Сразу стало понятно, что на ее голову готовятся неприятности — в кабинете, помимо Александра Данилыча, сидел профессор Тротт и смотрел на нее почти с отвращением.

— Заходите, Богуславская, — строго сказал Свидерский, — присаживайтесь. У нас к вам несколько вопросов.

— Здравствуйте, — невпопад ответила она, захлопывая за собой дверь. — А в чем дело?

Сесть она так и не решилась, стояла и мяла в руках куртку.

— Вы сегодня день не были в университете, пропустили важный зачет, — Алина обратила внимание, что ректор был очень бледным и выглядел еще старше, чем обычно, — объясните, почему?

«Все-таки отчислят» — подумала она с тоской, снова останавливая взгляд на мерзком-рыжем-Тротте. Почему-то она не сомневалась, что это он пожаловался. Наверное, она ему совсем надоела, вот он и рад возможности избавиться.

— Я плохо себя чувствовала, — промямлила она нервно.

— Вы выглядите вполне здоровой, — резко произнес лорд Максимилиан, складывая руки на груди.

— Сейчас уже стало лучше, — объяснила она. — Мне очень жаль, что я пропустила зачет и лекции, но это в первый раз! Я обязательно отработаю и пересдам, правда!

Двое мужчин смотрели на нее, словно сканируя, и она поежилась под этими взглядами.

— Что вы делали вчера вечером? — спросил Свидерский.

Алина покраснела.

— Занималась, потом спать легла.

— Врет, — уверенно произнес Тротт, будто ее тут и не было.

— Алина, — ректор постучал ручкой по столу, — ситуация очень серьезная. Поэтому я еще раз спрашиваю — что вы делали вчера вечером?

От переживаний она снова почувствовала слезы на глазах, и закрутила носом, пытаясь сдержать их.

— А п-почему вызвали только м-меня? — спросила она, уже всхлипывая. — Там много к-кто был, я выпила-то всего две бутылки пива. П-просто проспала с непривычки. И мне п-правда плохо было! Но эт-то же первый раз, я больше не б-буду, честно!!!

Ректор и профессор смотрели на нее с плохо скрываемым недоумением, словно не понимали, о чем она.

— Так, — мягко проговорил Александр Данилыч, — студентка, все-таки сядьте и расскажите все по порядку.

Тротт нервно дернул головой, укоризненно посмотрел на коллегу, словно вопрошая, чего тот сюсюкается.

— Я же говорю, занималась я, — Алина вытерла ладонью слезы, сняла очки. — Потом пришли парни, позвали меня к себе, у них вечеринка была. Потом спать пошла. Честное слово!

— Понятно, — медленно произнес ректор. А во сколько, говорите, вас позвали? На эту, вечеринку?

Глаза его смеялись. А вот Тротт, наоборот, видимо злился. А Алина начинала злиться на него.

— Где-то в половину двенадцатого. Уже спали почти все, но потом проснулись. Вы не исключайте меня, пожалуйста, я очень хочу учиться. Пожалуйста!

И она умоляюще посмотрела на Свидерского.

— Дайте мне руку, — вдруг приказал он.

Алина, ничего не понимая, встала, протянула руку. Александр Данилович взял ее за ладонь в крепкий замок, прикрыл глаза. Все молчали, и она чувствовала себя ужасно глупо. А еще очень хотелось показать рассматривающему ее мерзкому-Тротту язык.

Ректор, наконец, отпустил ее, посмотрел на лорда Максимилиана, покачал головой.

— Не она. Я запомнил, точно нет.

— А я думаю, она, — и голос у него мерзкий, холодный, бездушный.

— Да ты сам посмотри, — отмахнулся Свидерский.

— И посмотрю, — процедил лорд, поднимаясь. — Давайте руку, Богуславская.

Алина отступила назад, но инляндец двигался быстро, подошел почти вплотную, протянул руку. Она отрицательно покачала головой.

— Хотите учиться дальше — давайте, — ледяным тоном произнес он. Высокий, жилистый, и рыжий. И мерзкий! Мерзкий! Мерзкий!

Но руку протянула. Лорд Максимилиан, словно неохотно, взял ее за запястье, мягко скользнул кистью вниз, охватывая ее ладонь. Рука была на удивление теплой.

— Снимите очки и посмотрите мне в глаза, — приказал, и она вздернула нос, стянула очки и уставилась на него с вызовом.

Глаза у него были характерного для многих рыжих, непрозрачного, тускло-голубого цвета, лицо бледным, узким, и ресницы тоже были рыжие, чуть потемнее, чем волосы. И брови. И щетина на длинном подбородке.

— Я сказал, в глаза смотреть, а не разглядывать меня, — напомнил он нетерпеливо, и девушка снова подняла взгляд, останавливая себя, чтобы не впиться ногтями ему в руку.

Голова закружилась, вдруг страшной болью сдавило виски, она снова почувствовала спазмы, вскрикнула, падая назад, стукнулась о дверь, сползла по ней. Снова заплакала, теперь от ужасной, отдающей во все тело головной боли. Тротт присел перед ней на корточки, потянулся к вискам, но она отшатнулась, ударила рефлекторно его по руке, и, глотая слезы, поползла от него вбок.

— Макс, ты сдурел? — резкий голос Свидерского, но очки куда-то делись, да и глаза застилал черный туман, и она шарила по полу в их поисках. — Ты что делаешь? Я не давал разрешения на взлом!

— Тихо, тихо, — говорил лорд Максимилиан где-то рядом, и она дергалась от его голоса, — простите меня, пожалуйста, не двигайтесь, я вам сейчас помогу.

— Отойдите от меня, — плакала она, — я вас ненавижу, отойдите!

Боль стреляла огненными копьями, и она вообще перестала соображать.

— Да сделай ты что-нибудь! — совсем молодым голосом кричал ректор, — у нее же конвульсии сейчас начнутся!!!

Тротт вдруг сгреб ее в охапку, зажал, чтобы не дергалась, положил руку на лоб, и она извернулась, чтобы укусить, и с наслаждением впилась ему в ладонь зубами, чуть ли не рыча. Мужчина зашипел, перехватил ее поудобнее, прижал к своей груди, снова приложил руку, теперь уже к виску.

— Тихо, тихо, — повторял он ей в макушку, — сейчас все пройдет. Простите меня, Богов ради.

— Ненавижу, отпустите! — плакала она, но от ладони на виске полилась прохлада, боль, огрызаясь, уходила прочь, и она ослабела, обмякла, и потеряла сознание.

Пришла в себя от тихих голосов, пахло сигаретным дымом.

— Что на тебя нашло, Макс? — голос ректора. — Ментальный взлом запрещен вне следственных органов. А она совсем ребенок еще. Или ты мне не поверил?

— Я был уверен, что это она, — тусклым голосом говорил лорд Тротт. — После того, что с тобой сделали…Я же все видел, Алекс, и все чувствовал…

Алина приоткрыла глаза — она лежала на кушетке в глубине кабинета, а мужчины стояли у открытого окна, и инляндец курил, нервно выпуская дым. Очков на ней не было, поэтому видела лишь силуэты.

— И что, убедился? — горько сказал Свидерский. — Напугал девчонку, чуть не убил ее. Что с тобой, друг?

— Убедился, — глухо произнес тот и обернулся. — Алина, как вы?

Она промолчала, отвернулась. Было противно. Сказка оказалась полна злобных соседок, мерзких издевающихся над ней парней и лорда Тротта, который причинил ей боль.

— Алина, — инляндец, по-видимому, подошел ближе. — Извините меня, пожалуйста. Я не должен был так поступать. Я готов на любую компенсацию. Могу позаниматься с вами по пропущенным лекциям, и, конечно, вы можете теперь посещать текущие. И зачет я вам поставлю.

— Засуньте свой зачет себе…, - она осеклась. — Я вообще уйду из университета, — голос у нее дрожал, и принцесса упорно не поворачивалась. — Это чудовищно. Как вы могли? Что я сделала?

— Алина, это большое недоразумение, — сказал ректор. — Я тоже приношу свои извинения. И не нужно рубить сгоряча, вы умная девушка, потом пожалеете. Я обещаю, что такого больше не повторится.

Она наконец-то встала, не глядя на стоящего перед ней инляндца, повертела головой в поисках очков.

— Они разбились, у вас есть запасные? — спросил Тротт, наблюдая за ней.

— Только в общежитии, — нехотя ответила Алина. Голова больше не болела, но слабость была ужасная, ее шатало.

— Полежите, я сейчас схожу за ними.

— Не надо! — оборвала она его. Сначала Ситников, а уж что начнут говорить, если к ней в комнату заявится профессор, вообще страшно представить. — Сама дойду. Все нормально. И, кстати, на пары я к вам ходить не буду. Вы меня очень убедительно отговорили.

— Алина, — лорд Тротт протянул руку, коснулся ее плеча, но она отшатнулась, с гневом посмотрев на него. Маг отошел чуть назад. — Алина. Я хочу сказать, что вы имеете право написать на меня заявление в отдел магпреступлений. Я действительно совершил ошибку, и признаю свою вину. Вы не поверите, но мне не свойственна жестокость.

— Да? — она хотела сдержаться, хотела просто уйти и не позволять себе кричать, но не смогла. — А разве не вы выгоняли меня с пар? Насмехались? Захлопывали двери перед носом? Игнорировали мои просьбы? Как собачку, протащили над мальчишками, вышвырнули в коридор?

Он молчал, и принцесса, сфокусировав зрение, увидела, что он мнет в руках ее очки. Вдруг снова захотелось плакать. Но она и так слишком распустилась сегодня. Она Алина Рудлог, а не какая-то размазня!

— Я пойду, — и под молчание двух мужчин девушка немного неуверенно вышла из кабинета.

Макс взял еще сигарету.

Забавно. Он почти семнадцать лет не касался женщины. Если не считать Виктории, но в ней он был уверен. Он давно ее знал, и она была безопасна для него. Тем труднее было отказывать ей.

Его хотели, его соблазняли, в него влюблялись, но никогда не отшатывались с омерзением и ненавистью. Хотя он это заслужил, без сомнения.

— Тебя могут отдать под трибунал ковена, Макс, — сказал молчавший и наблюдающий за другом Алекс. — Если она напишет заявление, конечно.

Он отмахнулся, выпуская дым.

Не курил он тоже очень-очень давно. Данилыч держал пачку для Мартина, который иногда баловался.

— Плевать, меньше людей вокруг будет, — ответил он резко. — Я говорю, я был уверен, что это она. Я не вижу структуры ее ауры, на ментальном уровне стоит очень гибкий блок, который внутрь не пускает. Я зацепился за него и попытался пробить, но уйти получилось неглубоко. Но главное увидел — вчера все было так, как она сказала. Я думал, она не пришла на занятия, потому что слишком много от тебя отхватила.

— Надеюсь, девочка не бросит учебу, — проговорил его друг и по совместительству ректор МагУниверситета. — Я еще поговорю с ней. Она очень похожа на тебя, Малыш. На такого, каким ты был на первых курсах.

Макс не отвечал, курил в окно и думал. И вспоминал. Но делиться, даже с Алексом, с тем, кто стоял с ним спина к спине, кто не давал ему окончательно замкнуться в себе, не собирался.

Иначе можно было лишиться и тех немногих друзей, которые у него были.

Алина, держась за стенку, спустилась с крутой лестницы, медленно пошла по коридору, стараясь не наткнуться на углы, когда он делал поворот. Здание было тихо и пустынно, аудитории были заперты, и ей казалось, что это двери, запирающие ее мечты.

— Пшш, — раздался шепот справа. — Козочка, как ты?

Она повернулась, сощурилась, разглядела Аристарха. Тот смотрел на нее с сочувствием.

— Малец заслуживает-таки хорошей порки, — проскрежетал сзади Ипполит. — Что удумал, демоново отродье, гад, что удумал!

— Вы все знаете? — спросила она тихо. — Откуда?

Будто тяжелая теплая рука погладила ее по голове.

— Знаем, — тяжело вздохнул Аристарх. — Мы все знаем, птенчик ты наш. Дело в том, что мы и есть Университет. Его стены, его фундамент, его крыша, доски в кабинетах, парты и полы. Слишком много здесь изначально использовалось стихийной магии, чтобы здание осталось просто зданием.

— Ты не думай уходить, малышка, — сказал Ипполит гулко. — Как мы без тебя, а?

Алина покачала головой и попрощалась под грустными взглядами древних каменов.

У гардеробной ее нагнали взъерошенные и немного взволнованные Ивар с Олегом, и она даже удивилась, увидев их. Но ребята напомнили про игру, и девушка, тяжело вздохнув — обещала же, честно отсидела матч по баскетболу, вежливо хлопая, когда мяч падал в корзину. Затем поздравила свою команду и ушла, ускользнув от парней — те настаивали, что проводят ее до общежития.

Она даже не стала собирать одежду. И на злобный шепот и хихиканье соседок не обращала внимание. Сделала только одно — попросила Наталью передать ее телефон Матвею. Заходить к нему не стала-побоялась, что он начнет спрашивать, и она все расскажет.

Вечером девушка прошла несколько остановок пешком, остановилась на оговоренной, и села в неприметную, старую машину. Молчаливый водитель поприветствовал ее со всем почтением и отвез во дворец.

А там ее проблемы отступили на второй план. Потому что обеспокоенная Марина сообщила, что Полли не вернулась с группой, а руководитель утверждает, что девушка в конце сентября исчезла, оставив записку, что возвращается домой по семейным обстоятельствам. И что телефона в доступном пространстве не было, и сообщить в университет он смог только через неделю, когда ездил за провиантом для группы. Вся семья была подавлена, Василина плакала, Мариан был тяжел и мрачен, и пятая принцесса не стала добавлять к их тревогам еще и свои.

Теперь у них было сразу две пропавшие сестры, и ни единой мысли, как их найти.

Глава 11

Полина, начало октября

Четвертая принцесса Рудлог закинула ногу на замковую стену, и тихонечко, чтобы не потревожить охрану, забралась на огороженную площадку на крыше. Тяжелые облака и моросящий дождик, конечно, помогали, скрывая луну, да и время было самое сонное, но об осторожности забывать не стоило.

Она, одетая в черный костюм, легко пробежала по каменным плитам к чердачной лестнице, повозилась немного с дверью, открыла и скользнула внутрь.

Заказчик дал очень мало информации как об объекте, так и о предмете задания, и она бы и не взялась, но особо попросил учитель, упирая на то, что платят такие деньги, что можно удаляться от дел всей конторой и жить безбедно всю жизнь. А она очень хотела, чтобы ее семья стала жить безбедно.

Нужные ей покои находились на последнем этаже замка королей Бермонта, который выглядел, как скала, стоящая на скале. О да, она прекрасно изучила его за прошедшие дни. Как и крыши, переулки, проходные дворы окружающих замок домов, находящихся в центре столицы страны — Ренсинфорса.

Король Бермонта, к сожалению, был не очень глуп, и хранил фамильные сокровища не в отдельном зале, которые вскрывались в два счета, а очень прагматично — в своей спальне, в сейфе. Во всяком случае, на эту информацию заказчика хватило, и она очень надеялась, что данные не являются пустышкой. Не хотелось бы бегать в поисках нужной вещи по всему замку. Она уже и так натворила на пару десятков лет заключения.

Полина приоткрыла дверь в полутемный коридор, осторожно выглянула и даже почувствовала некоторую досаду. Охраны не было вообще, гуляй, кто хочешь, заходи, куда желаешь. Не считать же охраной камеры, которыми был напичкан коридор. Она постоянно удивлялась — насколько люди доверяли электронным глазам. Сколько краж можно было предотвратить, просто поставив старых добрых охранников с собаками. Нет, надо обязательно потратить бешеные деньги на охранные системы, чтобы потом рвать на себе волосы и причитать об утерянном. Хотя, как другая сторона процесса, она не могла не радоваться прогрессу.

Она засунула руку в плотно прилегающий к телу рюкзак, включила глушитель. Теперь изображение будет подернуто помехами, но недолго, минуту-две, чтобы никто не успел насторожиться. Прислонилась к стене, прикрыла глаза, сливаясь с ней цветом и структурой, как хамелеон, и так, распластавшись, медленно пошла по стенке к двери в конце коридора. Быстро идти было нельзя, иначе заметят движение.

Вот и дверь, она чуть ускорилась, затаилась в углу, в тени, подождала минут пятнадцать. Если бы кто-то что-то видел, за ней бы уже пришли. Здесь камер не было, зато стояли сигналки, ощущающиеся как стены плотного воздуха. Но на этот случай у нее на шее висел амулет, стоивший безумных денег, но ни разу не подводивший до сих пор. Не подвел и на сей раз.

Дверь была тяжелая, наверняка скрипучая, и она прокапала петли маслом, щедро налила на порог, и тихонько потянула ее на себя. Двигала очень медленно, буквально по несколько миллиметров, каждый раз прислушиваясь к звукам из покоев. Но все было тихо, и минут через десять удалось, наконец, приоткрыть дверь достаточно, чтобы проскользнуть в образовавшуюся щель.

Закрывать не стала — ей еще уходить обратно.

Королевские покои были огромными, со старинной мебелью, гобеленами, высокими узкими окнами. И пахли стариной. Светил тусклый ночник на тяжелом столе, блестели стеклами серванты, тяжело тикали настенные часы с ходиками. Она была в гостиной, определенно, и спальня была за одной из дверей, выходящих в нее.

Сняла ботинки, носки, и на цыпочках прошла к одной из дверей. Открыла, вгляделась. Зеркала и плитка, запах сырости и свежего мужского геля для душа. Ванна. Идем дальше.

Узкая комната, запах кожи, ткани, приятной туалетной воды. Хороший вкус у Бермонта, однако. Гардеробная.

Кабинет. Запах бумаг, стол, кресла, музыкальная система, шкафы с какими-то папками. На всякий случай пробежалась по кабинету. Сейфа не было. Дальше.

Вдруг забили часы, отсчитывая четыре утра, и она чуть не подпрыгнула от резкого, звонкого звука. Он казался таким громким, что должен был разбудить весь замок. Однако звон затих, и наступила полная тишина. Подождала немного, на всякий случай, и пошла дальше.

Хм, что это? Зеркала, какие-то палки, скамейки, лестницы, другие загадочно темнеющие силуэты. Чуть уловимый запах пота. Присмотрелась. Точно, это же тренажерный зал! Где эта чертова спальня?

Вот она. Точно она. Здесь есть кровать. И пахнет спящим мужчиной. Но темно, даже с ее тренированным зрением видно не очень хорошо. Но ничего, работали и не в таких условиях. Теперь нужно найти сейф. И не разбудить ровно дышащего в кровати властителя Бермонта.

Она тихо, прислушиваясь к дыханию спящего и двигаясь в такт ему, прошла по спальне, осматривая стены. М-да, похоже, она переоценила умственные способности бывшего знакомого. Сейф был на виду, между кроватью и окном, и система защиты была самая простая. Самоуверенность великих мира сего не раз играла ей на руку. Так было и в этот раз.

Полина закрыла глаза и провела пальцами по металлическим, прохладным кнопкам-цифрам замка. Пять кнопок были немного утоплены по сравнению с остальными. И первой была двойка — на первую цифру почему-то всегда нажимают сильнее, чем на остальные. А последней четверка — утоплена меньше всех. Значит, надо угадать последовательность остальных трех цифр. Всего-то шесть вариантов перебрать!

Ее пальчики порхали по кнопкам, а она даже не смотрела на замок — отслеживала дыхание короля, наблюдала за ним. Он лежал к ней спиной, и спина была весьма и весьма.

Она помнила Демьяна Бермонта еще с детства, когда он не был еще коронован, и он всегда казался ей красавчиком. Хоть и немного суровым. Но он все равно играл с ними, с детьми и подростками, хоть и редко улыбался. А ее, Полли, он возил на спине, будто лошадка, иногда подпрыгивал, и она, смеясь, кричала: «Демьян, нет, ты меня сейчас уронишь!»

Сейф щелкнул на третьем наборе, и она затаилась, прислушиваясь. Дыхание спящего не изменилось, но она ощутила тревогу, заторопилась. Включила маленький нарукавный фонарик, просмотрела содержимое, и, наконец, нашла искомое. На подушечке лежала фамильная коронационная подвеска Бермонтов, Лунный глаз, камешек был невзрачный, лилово-красный, неправильной формы, размером с перепелиное яйцо. И зачем он заказчику? Впрочем, это не ее дело. Ее дело — уйти отсюда так же удачно, как и пришла.

Она со все нарастающей тревогой, от которой волоски на теле вставали дыбом, сунула подвеску в карман, выключила фонарик, и повернулась.

Чтобы встретиться глазами с совершенно несонным взглядом стоящего почти вплотную к ней Демьяна Бермонта. Тут же тело среагировало, не включая голову — прыгнула далеко вправо, к окну, отступила назад.

— Какая невиданная наглость, — проговорил он мрачно, обходя ее и перерезая дорогу к двери. Хлопнул в ладони, свет зажегся, она зажмурилась, сморгнула слезы. — И чем вас, смертников, покупают, что вы лезете сюда и лезете?

Полина молчала, просчитывая варианты. Поговорить она и у следователя успеет. Если ее сейчас не придушит лично Его Величество.

— Отдашь подвеску — заменю смерную казнь на пожизненное, — сообщил он, приближаясь. Пол снова ушла прыжком вправо, опрокинула узкий шкаф — плевать на грохот, главное сейчас немного выиграть время, усложнить продвижение так не вовремя проснувшегося владельца драгоценности. Прыгнула на тумбочку, ступила на кровать, остановилась, балансируя на краю, наклонив голову и наблюдая.

Он сдержанно улыбался, оглядывая ее так же внимательно. Красив, ничего не скажешь. Чем-то неуловимо похож на мужа Василины, Мариана, только выше и не такой мощный. Крепкий, но более изящный и …текучий, что ли?

— Интересно, — пробормотал он, будто сам себе, шагнул-качнулся влево, и она по краю кровати шагнула вправо, повторяя его ритм. И еще раз, словно отзеркаливая. И еще. Но проклятая кровать чуть хрустнула под ногой, она отвлеклась на долю секунды, и только успела повернуться и сгруппироваться, потому что даже не увидела его движения — только какую-то смазанную тень, врезавшуюся в нее так, что перехватило дух, развернувшую лицом в одеяло и зажавшую руки в жестком захвате.

— Я думал, хоть ты продержишься подольше, чем предшественники, — сказал с нотками веселья Бермонт, упираясь коленом ей в поясницу, чтобы даже не думала дергаться, и крепко держа ее руки за спиной, — начало было вполне многообещающим. Но увы. Ты ведь не против будешь, если я заберу Глаз? В камере он тебе не пригодится.

Он полез в карман на бедре, наклонился, расслабился, и она, чувствуя, как выворачиваются руки в плечах, резко выгнулась далеко назад — не зря ведь занималась гимнастикой, ударила головой, развернулась, впечатала отшатнувшемуся мужчине в грудь согнутые в коленях ноги. Жаль, что сняла ботинки, эффект был бы больше. А так только выиграла время, чтобы отскочить к сейфу. И опять между ними была кровать. Плечи противно ныли. И она была вся мокрая от пота, из-за этих обезьяньих прыжков. Тяжело дышала.

Демьян Бермонт тоже тяжело дышал, резко втягивая носом воздух, и снова рассматривал ее, теперь уже с нехорошим интересом. Глаза почернели, по коже пробегала мелкая раздраженная дрожь, на скуле его наливался синяк, из носа сочилась кровь. Он слизнул ее языком, на миг мелькнули клыки, и теперь стало по-настоящему страшно.

Полина шагнула к окну, не думая, долбанула локтем по высокому стеклу, тут же переместилась к дальней стене под звук падающих осколков, потому что ее противник снова невероятно быстро метнулся через кровать, развернулся, хватая воздух, мазнув пальцами по ее куртке. Уже рыча, не снижая темпа, прыгнул наперерез, но она снова ускользнула, снова вскочила на кровать. Выход был только один, теперь бы завершить этот круг и выпрыгнуть. Плевать на подвеску, спастись бы самой. Успела заметить его движение, кувыркнулась назад, через голову, и почти успела сделать второй кувырок. Почти.

Полли зависла плечами над полом, прижатая к постели тяжелым мужским телом и удерживаемая за волосы жесткой рукой. Он все еще тяжело дышал, и черные глаза его пугали.

Зашипела, впилась ногтями во влажную шею, попыталась вывернуться, но он дернул ее на себя, поднимая, зарычал, показывая клыки. Глаза были совсем звериные, безумные и темные. Наклонился, впился в ее губы, царапая, крепко держа за волосы и не давая отвернуться, сидя на ее бедрах и разрывая кожаную куртку на спине вместе с лямками рюкзака. Так, будто они были соломенными.

Он чуть не задушил ее, пока рвал одежду, воротник больно передавил горло, и Полина захрипела, полосуя его спину ногтями и кусая его за губу. Во рту была его кровь, но было все равно, только бы выбраться, спастись, убежать.

Бермонт словно не чувствовал боли. Отстранился, рванул куртку уже спереди, обнажая плечи и грудь, потянул ее за волосы назад, чтобы выгнулась дугой, прикусил сосок. Придерживая ее за талию, начал вылизывать его, как животное. Дыхание его было рваным, сиплым, сердце бухало, он урчал и рычал, задевал ее клыками, и это было так страшно, что Пол заплакала.

Не было сил сопротивляться, она словно отстранилась от происходящего, чувствовала бегущие по щекам слезы, и обещала Великой Богине, что если та спасет ее, то Полли никогда-никогда не будет больше воровать, даже канцелярскую скрепку чужую не возьмет. Я все поняла, Матушка, я больше не буду…Только спаси, Матушка, от этого жадного полузверя свою дурную дочь, не допусти … не допусти…

— Пожалуйста, не надо, — просила она сквозь слезы, когда он снова, чуть сместившись, опустил ее на кровать, почти нежно огладил живот, расстегнул штаны, потянул вниз, разорвал. Прижался к ней горячим тяжелым телом, поцеловал снова, прикрыв глаза, уткнулся носом ей в плечо, подсунул руку под бедро, отводя его в сторону. Он тихо порыкивал и гладил ее, гладил настойчиво, по плечам, рукам, по раскрытым бедрам, вжимался в нее, так и не открывая глаз.

— Нет, пожалуйста, нет! Нет. Нет. Нет!

Она зажмурилась, чувствуя его на себе, чувствуя его всего, совсем по-детски скривила рот, затряслась в истерике, заколотила по кровати руками.

— Демьян, пожалуйста, нет!

Полина не сразу сообразила, что он замер и не двигается. Только слышала дыхание и звук тяжело бьющего сердца, отдающийся и в ее груди, через свои жалкие всхлипы. И чувствовала тяжелый, почти звериный запах — наверное, так и должен пахнуть большой, рассерженный и возбужденный мужчина.

Приоткрыла глаза, когда он поднялся на локтях, отодвинулся от нее. Тут же подтянула ноги к животу, вскочила, все еще трясясь, вытирая ладонью текущие слезы и его кровь с лица, отступила к окну. Из одежды на ней остались какие-то клочки, а в груди ворочался, стрелял паникой пережитый ужас.

Бермонт так и не двигался, странно глядя на нее. Он весь был в царапинах от ее ногтей, но даже не морщился. Просто сидел, застыв, и смотрел. Будто увидел привидение.

Но ей некогда было размышлять, она сделала еще два шага, повернулась, выпрыгнула в окно, на ходу оборачиваясь в большую птицу, взмыла вверх и полетела на юг. Так далеко, как только возможно.

Демьян Бермонт посидел еще немного, восстанавливая дыхание, встал, подошел к окну. На него смотрела ночь и город в огнях. И ни следа черной странной птицы, похожей на ворону-переростка, скрещенную с лебедем. На острых осколках, все еще торчащих из рамы, осталась ее кровь, и он мазнул пальцем, попробовал ее на вкус.

Да уж.

Неожиданно.

Только сегодня он вернулся с коронации Василины Рудлог, вымотанный и уставший, и только этим объяснялось то, что он не проснулся сразу, как чужой вошел на этаж. Но, слава Хозяину Лесов, все-таки уловил движение, некоторое время лежал, прислушиваясь, и раздумывая, как поймать так, чтобы посланный на этот раз «специалист» остался жив и был в состоянии сотрудничать.

Каково же было его удивление, когда нюх сообщил, что на этот раз в сейфе копается не матерый профессионал, а совсем молодая еще девчонка. И запах был смутно знаком, будто родом из детства. Нет, женщины были и раньше, но это были хищники, а не желтопузые щенятки.

За последние три месяца глаз пытались похитить семь раз. Первых двоих он просто убил, еще не отойдя ото сна и почуяв чужаков на своей территории. Затем приказал озаботиться системой безопасности, и задумался — две подряд попытки кражи, конечно, могли быть совпадением, но рисковать не хотелось. Третья, видимо, осведомленная о судьбе предшественников, пыталась вколоть ему снотворное, но он был быстрее. И она даже осталась жива, хоть и немного подрана. К сожалению, о заказе она узнала через десятые руки, менталисты это подтвердили. И передавший заказ был уже мертв, когда за ним пришли ищейки.

Следующих уже ждали, намеренно упростив задачу до примитивной. Было жизненно важно узнать, кому и зачем была нужна подвеска, и обезвредить непосредственно заказчика. За артефактом один за другим шли жесткие профессионалы, пытались убить, пускали газ, проникали через окно, был даже один весьма неслабый маг-менталист, пытающийся заставить его самого отдать ему искомое. Но результат оказывался один — воры оказывались в камерах, к чести Бермонта, все в менее помятом состоянии, но никто ничего не знал. И Демьян начинал раздражаться.

В стране и так было неспокойно — нежить в последний год словно взбесилась, иногда открывались временные проломы и оттуда лезла такая мерзость, что стоило больших сил справиться с ней. Все это, очевидно, было последствием падения трона Рудлог, которое изменило баланс силы на континенте и не могло не сказаться на соседних государствах. Все как-то справлялись сами, но напряжение нарастало. Поэтому известие о том, что королевский дом Красного восстанавливается и наследница жива, стало для участников королевского совета настоящим облегчением.

Но теперь пытались расшатать его страну, и проблему нужно было решать.

Появилась идея дать украсть Глаз следующему исполнителю и проследить за ним, но это было очень рискованно. Сделать подделку? Значит — раскрыть обман на первом же звене цепи, который хоть мало-мальски разбирается в магических предметах. Отдать настоящий? Где гарантия, что очередной профессионал окажется им по зубам?

На узком совещании с главами отделов охраны и безопасности решили попробовать договориться. Перекупить следующего, пообещать не только жизнь, но и в десять раз больше стоимости заказа, если тот подыграет им. И все шло по плану…если бы это не оказалась молоденькая девчонка, если бы она не стала прыгать по его спальне, как белка, заводя в нем охотника, если бы не пустила ему кровь, если бы от нее так не пахло адреналином, от чего по жилам побежали ярость и возбуждение.

О том, что было дальше, он старался не думать, кривился, а в голове звучал плачущий голос «Демьян, пожалуйста, нет!»

Конечно, он узнал ее. Запах, голос, фраза, — она так же кричала, сидя у него на холке много лет назад, только не от страха, а от детского восторга. А потом и аура, когда она уже стояла у окна, и вокруг нее светилось слабенькое, но очень живое пламя Рудлогов. Это когда он догадался посмотреть. Чтобы убедиться. Потому что никак не укладывалось у него в голове, что светловолосая девчонка с короткой челкой, вечно разбитыми коленками, игривая, громкоголосая и смешная, стала воровкой. Ладно внешность — он видел старших Рудлог на коронации и знал, зачем и как они были изменены. Но сам факт…во что же она вляпалась? И знают ли сестры?

Теперь срочно нужно было ее найти.

Во-первых, он просто хотел ее увидеть снова.

Во-вторых, подвеска осталась у него, а, значит, исполнительницу за ненадобностью просто убьют.

В-третьих, возможно, она сможет пролить свет на последние кражи и дать хоть какую-то информацию.

Он созвал срочное совещание, приказал перекрыть границы, и объявить о розыске темноволосой девушки по описанным приметам. Привлечь всех ищеек, пока кровь свежая, она им поможет. Если она в Бермонте — он найдет ее. А если нет…то придется встречаться с ней в Рудлоге. И он точно знал, что собирается ей сказать.

Полли летела, пока были силы, пока в голове не стало двоиться сознание, требуя немедленно перекинуться, чтобы не остаться крылатой навсегда. Она и так превысила все возможные ограничения, стараясь улететь подальше от столицы, и от своего провала, и от страшного Бермонта. Он, конечно, узнал ее, она это поняла, и теперь еще и переживала свой позор. Все-таки красть у того, кто не знает, кто у него крадет, как-то спокойнее для совести.

Она так гордилась тем, что имеет свою тайну, что взрослая, самостоятельная, что решит все проблемы семьи, и вот — первая сложная задача и ей хорошенько повыщипывали перья.

Девушка усмотрела какое-то поле с одинокой постройкой, расположенное в очередной долине, начала снижаться, высматривая в чуть рассеявшейся перед восходом темноте могущих засечь ее людей. Никого не было, урожай уже был убран, и валы земли тоскливо смотрели в небо, ожидая следующего плодородного года.

Она все-таки шмякнулась на землю от усталости, прямо в грязь, полежала, открывая и закрывая клюв, собралась, перекинулась. Побрела к постройке, утопая в влажной земле. Шаталась — рука и бок были порезаны осколками, и раны еще кровили, хотя обычно при обороте исчезали и синяки, и царапины. Постройка оказалась маленькой развалюхой, служившей хранилищем инструментов, и, наверное, временным пристанищем для владельцев поля. Во всяком случае тут был топчан, укрытый серой простыней, и грубо сработанный столик рядом с ним. И даже какие-то консервы, и бочка с дождевой водой снаружи. В углу была свалена драная и грязная одежда, и она долго возилась, пытаясь найти что-то приемлемое, но так и не смогла. Уже не обращая внимания на грязь, разодрала простынь, перевязала себя, как смогла, укуталась в остатки, поджала ноги и постаралась уснуть. Как жаль, что нет ее одежды. С другой стороны, в нынешнем состоянии она все равно не смогла бы проконтролировать ее сохранность при обороте.

Было очень холодно, уйти в сон не получалось, зато получалось жалеть себя. И угораздило же ее так глупо попасться! Ведь она хорошо подготовилась, как же так?

Она получила задание перед поездкой с группой на вулкан. Учитель рекомендовал не торопиться, был важен результат, а не срок. Все шло по плану. Полина, как и всегда, тщательно изучила доступную информацию про Бермонт, которой было крайне мало — самая закрытая страна континента неохотно делилась секретами.

Руководитель группы объяснял, что страна, большей своей частью расположенная за Северным Полярным Кругом, и граничащая с Рудлогом с северо-востока, практически вся расположена на древнем, смятом тектоникой кристаллическом гранитном щите, который на северной ее границе соприкасался с морем и распадался на многочисленные острова и островки. Несмотря на расположение, государство не было замерзшим, сказывалась близость теплых морских течений.

А с юго-запада, на границе Рудлога, оно начиналось с Северных гор, собственно, и название «Бермонт» переводилось как «Медвежьи горы». Правда, ни одного медведя они не видели, хоть и находились в тех самых горах больше месяца.

Именно там, у самой границе, дружно и весело работала их группа, несмотря на то, что условия были самые спартанские — связь с миром только через рации, сон в палатках, еда на костре, вода из ледника, спускавшегося языком в долину километром левее. Ближайшее поселение в нескольких десятках километров отсюда. Вся походная романтика в полном объеме. Их экспедиция была согласована с властями, и все равно, несмотря на это, группу долго мурыжили на границе, перепроверяли информацию. Но руководитель был настойчив и вежлив, и их все-таки пропустили.

Именно там, в горах, на фоне заснеженных могучих пиков пыхтел проснувшийся вулкан, — по всем параметрам неспешно готовилось сильное извержение, почва поднималась, нагревалась, налет серы испарялся, дымили прорезавшиеся миникуполы у основания.

Руководитель, опытный и много лет возивший группы, понимал, что полтора месяца на дикой природе нужно разбавлять другими впечатлениями, и поэтому заранее договорился об экскурсии по столице страны. Для того, чтобы попасть туда, пришлось сначала полдня спускаться в долину, затем долго шагать до дороги, где их ждал автобус. Но это не остановило жаждущих новых впечатлений студентов.

Но, увы, впечатления оказались смазанными: их быстро провезли по улицам, показали королевский дворец, позволив побродить вокруг около часа, провели по музеям и отвезли обратно.

Столица Бермонта, Ренсинфорс, была совсем обычной — большая, с массой спешащих людей, цветными домами и преимущественно хвойной растительностью, неровная — дороги то опускались вниз, то поднимались вверх. Сказывалась гористая местность.

Полине экскурсия была полезна — она запоминала расположение улиц, сверяла их с картой, высматривала высокие дома, разглядывала крыши. Обошла вокруг королевского дворца, построенного из серого камня прямо на скале, с маленькими окнами и дорогой, обвивающейся вокруг скального основания. На башнях трепетали знамена Бермонтов — бело-зеленые полотнища с фигурой медведя на фоне короны.

А четыре дня назад она оставила записку руководителю, что должна срочно уехать, и сбежала. Если бы все получилось, можно было бы и не возвращаться в университет.

После своего побега с вулкана, отойдя подальше от спящего лагеря, она обернулась в свое крылатое альтер эго и полетела к дальним сопкам в предгорьях. Приметы ей описали хорошо, и у подножия одной из них она нашла тайник с деньгами, одеждой по размеру, забитым рюкзаком и всякими приятными и необходимыми мелочами, спрятанными в тайные кармашки и подкладки. В ее деле инвентарь был главным. Что бы ни говорили, без хорошего снаряжения даже самый ловкий человек не мог бы выполнять ту работу, что делала она.

Затем она долго шла пешком, с перерывами и отдыхом в пустынных местечках, коими изобиловал Бермонт. Дошла до какого-то поселения, села на автобус в столицу. Туда она приехала больше, чем через двое суток после побега. Много бродила по кривым улицам и переулочкам Ренсинфорса, отмечая тупики, гуляла по дворам — проходным и нет. А иногда и по крышам. Особенно по крышам домов, окружающих замок королевской семьи Бермонтов. Собственно, на одной из них она и обосновалась, ночуя на чердаке, питаясь сухпайком и прячась от жильцов. Можно было снять номер, но это означало оставить след. А ее учили, что следов должно было быть как можно меньше.

План дворца ей тоже передали, и она сверяла его с возвышающейся в отдалении громадой. И, хмурясь, находила несоответствия. Серьезные несоответствия.

Ей бы нужно было предварительно попасть внутрь, присмотреться, понять, как что расположено, наметить пути отступления. Изучить систему охраны, движение патрулей, понять, кто где живет. Но на это не было времени. Приходилось действовать на свой страх и риск.

Вот она и рискнула, понадеявшись на свою удачу и на то, что провалов у нее до сих пор не было. Но все бывает в первый раз, увы. Жаль, что этот первый раз случился именно на этом задании. Жаль, что она была так самонадеянна.

Ее стала колотить дрожь, сильно ныли раны, и она, преодолевая брезгливость, все-таки перенесла кучу одежды на топчан, закуталась в нее. Стало чуть теплее и она заснула.

Последующие несколько дней Полина просто не помнила. Раны воспалились, покраснели, стреляли болью. Ее лихорадило, тело то горело огнем, то било от озноба, холод тоже сыграл свою роль — она начала кашлять, заходясь длительными приступами и чувствуя, как мучительно болит где-то под ключицами.

В редкие моменты просветления она пробовала перекинуться, но сил не хватало. Держась за стены, добредала до бочки с водой, и буквально лакала оттуда, потому что нужно было использовать обе руки, чтобы не упасть. У нее не было того, чем можно было добыть огонь, не было ничего, чем можно было бы открыть банки с консервами, и она долго колотила по одной из банок ржавыми граблями, пока та не лопнула. Но съесть содержимое так и не смогла — оно явно было просроченным.

Во рту постоянно стоял привкус крови, желудок болел от голода, ее ломало, выкручивало жилы, и сил не было даже рыдать. Много спала, но сны были невнятные, болезненные, игравшие с подсознанием, иногда возвращающие ее в спальню Демьяна Бермонта. В них он жестко рвал ее на части своими клыками, и она кричала и захлебывалась, а тело отдавало лихорадочной болью и жаром. Или, наоборот, гладил и целовал, и смотрел своими темными глазами, и она задыхалась, чувствуя боль за грудиной, жадно ловила ртом воздух.

Или кружил, взяв за руки, как в детстве. А, может, это просто кружилась измученная болезнью голова.

Тогда, когда дом Бермонт приехал к ним с визитом, она сразу как-то прониклась к нему любовью. Ей было восемь, ему восемнадцать, но это не мешало маленькой Пол бегать за ним хвостом, кричать дразнилки, требовать себя катать и развлекать. Он поначалу избегал ее, но, потом, видимо, понял, что это его персональный демоненок, и принял свое превращение в большую игрушку с несвойственным королевским особам смирением. А как тут не смириться, когда она, догоняя его в очередной раз в парке, с разбегу обхватывала руками-ногами его ногу, висла на ней, закрывала глаза, и кричала, что не отпустит, пока тот с ней не поиграет.

Да, ну и чудовищем же она была!

Через год она узнала, что ее личная игрушка готовится стать королем Бермонта. Отец его погиб в горах, и Демьяну пришлось принять на себя всю полноту власти.

Мама не взяла ее на коронацию, строго объяснив, что умрет со стыда, если Полли что-нибудь вытворит, и Полина рыдала, умоляла, клялась быть хорошей девочкой, но королева была неумолима. Одно дело — прыгать на спину молодому парню, пусть и наследному принцу, и совсем другое — королю. Так можно и дипотношения порушить, а Бермонт и так был соседом специфическим.

Пол долго не успокаивалась после этого, дулась на мать, и только обещание взять ее с собой в Бермонт, когда она начнет выезжать, примирило ее с ситуацией.

Но, увы, сбыться этому не было суждено.

Могла бы она подумать, что они встретятся вот так вот?

Боги, как же ей стыдно!

Она просыпалась, лежала, слабенькая, скорчившаяся, и думала. Хотелось, чтобы все это быстрее закончилось. Но только бы не умереть здесь, одинокой, среди этой грязи, вонючей одежды. Как расстроятся сестры, отец! Если ее найдут когда-нибудь, конечно.

Была какая-то горькая справедливость в том, что она, Полина Рудлог, никогда не задумывающаяся о смысле жизни, вдруг страстно захотела жить. А, может, это было наказание за ее грехи. Хотя… ну не считала она страшным грехом украсть у богача одну из многочисленных цацок. Она же не у сирот крала и не у детей последнее отбирала. Наоборот, часть «заработанного», пусть не очень большую, отдавала в приют для бездомных. И собачек подкармливала, и котов уличных. И была у нее старенькая бабушка, живущая недалеко от университета, которую она тоже «подкармливала», как могла.

Полли вдруг подумала, что будто пытается доказать небу, что она не такая уж плохая, и устыдилась. Снова закашлялась, глядя в потолок постройки сухими воспаленными глазами.

Весомая доля заработанного уходила на оплату учебы. Да, она поступила на бесплатное. Это было здорово, потому что семья в то время жила только на помощь от Васюты и Мариана, да своим хозяйством. Ангелина и отец впахивали, как проклятые, чтобы накормить младших, но еды всегда было в обрез. И Полина понимала, что тот мешок картошки, который она заберет из дома в общежитие, вполне возможно, станет для семьи критическим.

Маришка только-только закончила учебу в колледже и искала работу, дежурила на скорой, но там платили такие крохи, что ей хватало только на проезд и питание. И все равно она пыталась помочь, отдавала что-то отцу, что-то Полине. Сама была страшная, тощая, с впавшими от недосыпа глазами. Впрочем, Пол сама скоро стала выглядеть так же.

В общежитии были разные студенты. Но, в основном, не голодающие. Они приезжали с выходных с тяжелыми сумками продуктов, легко могли позволить себе и первое, и второе, и десерт. Соседки пили при ней чай, угощали ее вкусным, и она на последние деньги покупала дешевые сушки, тоже выставляла на стол, и врала, что очень уж их любит, поэтому ничего другого не покупает. У нее даже прозвище появилось — Сушка.

Поняв, что так она не продержится, Полина стала искать работу. Брали неохотно, но в конце концов она устроилась-таки на работу официанткой, работая два через два. Там можно было и покушать, и подзаработать на чаевых, но начала страдать учеба. Сил и времени на домашние задания не хватало, преподаватели косились за пропуски и ставили незачеты. Единственное, что она никогда не бросала — спорт. В универе были бесплатные секции, и там, на брусьях, или на скалодроме, она забывала обо всем на свете. И еще ей было легко дома. Дома она говорила, что все в порядке. Тоже врала, конечно, врать оказалось удивительно легко.

Первую же сессию она не сдала. Встал вопрос о восстановлении на платном отделении, либо о возвращении в Орешник, на шею Ангелине. Семестр даже на ее, не самом популярном факультете, стоил больше ста тысяч руди. Безумные деньги для их семьи.

Она не представляла, как приедет домой и скажет, что больше не учится. Особенно после того, как она красочно расписывала свои успехи и восторги преподавателей по поводу ее почти-гениальности.

И вот тогда и появился учитель. Точнее, сначала к ней подошел преподаватель по самообороне, с которым у нее были даже несколько приятельские отношения, и который был в курсе ее затруднений. Подошел и намекнул, что есть человек, который знает о ее спортивных успехах и заинтересован в том, чтобы она работала на него. И что, если она согласится, денег ей хватит и на учебу, и на нормальную жизнь.

На следующий день она была обязана съехать из общежития и забрать документы. Поэтому выбора особо не было. Пол взяла адрес и пошла наниматься на работу.

На вывеске, украшавшей солидное здание, значилось, что здесь находится охранное агентство. Офис был богат и современен, секретарши улыбчивыми, проходящие мимо люди — хорошо одетыми и спортивными. Ее провели мимо тренажерных залов с высокими стеклами, выходящими в коридор, мимо бассейнов и тиров. И везде тренировались стажеры!

Все было очень классным. Все так ей понравилось! И директор понравился. Сказал, что хороших охранников не хватает, а на охранниц вообще особый спрос. Что он поможет ей с учебой авансом, а она потом отдаст из зарплаты. Что она сможет тренироваться по особым программам, в любое время суток, и не будет нуждаться в деньгах. И что сопровождение клиентов в будущем не будет занимать больше одного-трех дней в неделю, а вот выгода от этого будет просто нереальная.

Она «тренировалась» в агентстве полгода, пока не оказалось, что охрана является просто прикрытием для другой, криминальной деятельности. Полина была должна много денег, и ей доступно и спокойно объяснили, какие у нее есть варианты. И предложили заключить контракт. Ее учат «мастерству», а она отрабатывает пять лет, имея достойную долю от украденного. И потом, если захочет, сможет уйти. Или остаться

Не сказать, что она сильно страдала морально. Что ни говори, день, когда ты питаешься досыта, очень наглядно показывает свое преимущество перед днем, когда ты ложишься спать голодной. Тем более, что крали они у очень богатых людей. Таких богатых, что непонятно было, зачем им все это. Иногда казалось, что унеси воры даже половину нажитого у очередного нувориша, и тот не сможет это заметить.

Некоторые и не замечали.

Со временем задания стали сложнее, но она вошла во вкус, тем более у нее были свои секреты, которые она не светила перед учителем, и поверила в свою удачливость и непогрешимость. Иногда приходилось красть у тех, кого она смутно помнила по королевскому двору, и тогда она испытывала что-то типа удовлетворения. Будто это была ее маленькая месть.

Родным она снова наврала, что нашла вечернюю работу, поэтому помогать ей больше не надо. И мечтала, что когда-нибудь «поднимет» такой заказ, что младшим никогда не придется жить так, как жила она или Марина.

А уж как им объяснить внезапно свалившееся богатство, она придумает. Она вообще теперь много придумывала.

Но теперь нужно было завязывать с конторой, потому что она дала слово Великой Матери, и не могла не сдержать его. Полли понимала, что вряд ли ее отпустят миром, тем более после провала. И в те минуты, когда ее состояние позволяло думать — думала. И мысленно готовилась к бою за свободу.

****

Демьян Бермонт мрачнел с каждым днем. Почти неделя прошла с момента появления Полины Рудлог в его спальне, но ни ищейки, ни полиция не смогли раздобыть хоть какую-то информацию о нынешнем местонахождении девушки. Запаха ее не было ни в городах, ни в поселениях, видеть ее никто не видел.

Зато нашлись свежие следы, которые вели на одну из крыш. Там и был обнаружен тайник с неброской одеждой, деньгами и документами на имя Полины Богуславской.

Стыдно сказать, он едва заставил себя отдать ищейкам ее вещи.

То ли она где-то затаилась и выжидала, то ли уже ушла через границу. Демьян решил попробовать разузнать о ней у Василины на Королевском Совете. Но осторожно, чтобы новая королева не поняла, что с Полей он встречался совсем недавно. Не хотелось бы, чтобы стали известны подробности.

И, заодно, можно было решить необходимый вопрос.

Василина была спокойна, упомянула о том, что Пол учится и не собирается «светиться» при дворе, и он, получив хотя бы эту зацепку, приказал поискать по учебным заведениям столицы Рудлога студентку Богуславскую. И при этом действовать крайне осмотрительно, чтобы не привлечь внимание хитреца Тандаджи. Все-таки действия агентов одного государства по поиску принцессы другого были вполне в сфере государственной безопасности.

Еще через неделю пришла информация, что искомая студентка учится на четвертом курсе Университета Землезнания и Природопользования, и что она вместе с группой полтора месяца назад уехала в Бермонт, исследовать вулкан. Но не вернулась.

А еще через день королева Василина-Иоанна попросила его о срочной личной встрече. На этот раз она была с мужем, который удивительным образом стал носителем сильнейшей берманской крови. И с ним они бы могли найти общий язык. Но что он мог сказать Василине?

— Демьян, — говорила она, — я вынуждена просить тебя о помощи в очень деликатном и важном семейном деле. Вчера стало известно, что моя младшая сестра Полина не вернулась из гор Бермонта, где она была на практике с университетской группой. Мы ничего не знаем о ней. Прошу тебя, организуй поиски. Я обещаю, что Рудлог не останется в долгу.

Он не высказал удивления, но его от него и не ждали. Поколебался какую-то долю секунды и спокойно ответил:

— Василина, разумеется, я тебе помогу, и ни о каких долгах речи идти не может. Семья превыше всего, и я знаю, что ты ответила бы так же, если б дело касалось кого-то из моих родственников.

— Спасибо. Я была в тебе уверена, Демьян, — королева Рудлога смотрела на него с благодарностью, ее муж — внимательно и оценивающе, и он продолжил:

— Но мне, сама понимаешь, нужна информация. Все, что вы можете сообщить о ней. Фотографии, приметы, привычки, желательно личные вещи для ищеек. Сведения о ее группе и месте их стоянки, о маршрутах их движения. Если она все еще в Бермонте, я найду ее.

Василина подняла голову, глянула на Байдека, и тот кивнул.

— Вам все предоставят в ближайшее время, Ваше Величество.

В это время Полина, ослабевшая и непрерывно, сипло кашляющая, поднялась на дрожащих ногах и снова побрела к бочке с водой. Снаружи моросил дождик, но холодные капли словно не долетали до ее пылающего тела. Она сделала несколько глотков, держась за бочку, повернулась. В глазах поплыло, и она свалилась на землю, заходясь в кашле. И потеряла сознание.

Как узнать, чем божье провидение отличается от счастливой случайности? И есть ли вообще эта разница? Буквально двумя часами ранее владельцу поля, неплохо продавшему свой урожай, пришло в голову, что надо бы съездить к своим владениям, прибраться в домике, пожечь тряпки да заколотить его на зиму. Он взял с собой старшего сына, уселся в старенький трактор, и они долго тряслись по корчам и грязи, но, на удивление, ни разу не застряли и не утопли меж земляных выворотов.

Рядом с домиком они обнаружили исхудавшую, мелко и хрипло дышащую девушку, которая была замотана в драную простыню. Постояли немного в изумлении, почесали в головах, натянули на нее куртку сына, прикрыли курткой отца, усадили в трактор и повезли в ближайший лазарет. В их глуши он был только один — при закрытой женской обители Великой Синей Богини. Там они и передали свою находку в мягкие и сильные руки обитательниц храмового комплекса.

Знали ли эти простые и честные люди, что тем самым выполняют волю Богини? Вряд ли. Но факт остается фактом — с той поры эта семья не ведала несчастий, а уж урожай они собирали такой, что все соседи только диву давались.

Глава 12

Духовники рассказывают, что изначально, когда мир был только создан, Боги все вместе правили круглый год. И была из-за этого ужасная неразбериха — то в январе яблоня зацветет, то в августе снег выпадет.

Поэтому они решили поделить сезоны между собой. И теперь, с октября, на два месяца вступала на небесный трон Богиня-Вода. Природа плакала свои гимны в ее честь, но слезы постепенно иссякали, чтобы к декабрю превратиться в снег, укрывающий подножие трона Черного Жреца Смерти. Его самого на троне не было, а где он был — рассказывать священники боялись. Ночи в этот сезон были самые долгие и темные, люди погружались в тоску и уныние, и словно напоминанием о вечности светили в холодном небе замерзшие звезды.

На смену Черному Жрецу приходил Белый Целитель Жизни, который помогал пережить февраль и готовил мартом землю к возрождению. Смерть и Жизнь всегда шли рядом, и в их сезоны почему-то зачиналось больше всего детей.

Апрель встречал пушком и нежным цветом зелени, и по расцветающим садам любил задумчиво бродить Желтый Ученый Разума, то охватывая весь мир своими дивными узкими очами, то часами любуясь на цветущую нежно-розовой дымкой вишню. Говорят, у йелоувиньцев есть даже праздник цветения вишни, на котором они, подражая своему божественному покровителю, целыми семьями созерцают мимолетную красоту волшебного дерева.

С июньской жарой вступал на два месяца в свои права ретивый и яростный Красный воин-кузнец. Это были месяцы гроз и пожаров, изнуряющей жары, которую могла остудить только Богиня-Вода, живущая в этот сезон со своим грозным супругом в его великолепном дворце. Красный никогда не хотел ее отпускать вовремя, и поэтому жара часто задерживалась и на сезон кроткого и работящего Зеленого Пахаря Земли, под песни о котором люди собирали урожай, играли свадьбы и желали выцарапать-таки свою супругу из рук Красного ревнивца. Иногда он так и делал, приняв атрибуты Хозяина Лесов, Великого Бера, и тогда отступал даже Воин, не из страха, а из уважения к равному.

Заканчивался сентябрь, и опять плакала Богиня-Вода в своем дворце, не пуская к себе никого из своих братьев-супругов. И это никого не удивляло. Должна же иметь женщина возможность хоть иногда побыть одной и поплакать.

Светлана

Середина октября, Иоаннесбург

— Дочка, ты только не переживай, не надо! — мама погладила Свету по голове и налила еще чаю.

— Да воспитаем мы, куда денемся, наша же кровушка, — добродушно поддержал ее отец, пододвигая Свете спелое яблочко. — Кушай, дочка, хорошо, витамины ешь! Для внучка не жалей!

Ранним утром дождливого октябрьского четверга Света узнала, что беременна. И, несмотря на то, что ждала этого и хотела, и подозревала еще тогда, когда никакие тесты не могли показать, новость все равно была ошеломляющая. То ли прыгать, то ли плакать.

И теперь у нее внутри, теперь уже точно, рос крохотный малыш. Или малышка. И он, или она, или — а вдруг?! — двое! — обязательно родятся похожими на Четери. И, в отличие от летающего где-то, не сдержавшего слова дракона, всегда будут с ней.

Вот теперь опять захотелось плакать, но она не стала, чтобы не расстраивать родителей. Они не моргнув глазом выслушали новость, засуетились, заохали. И ни слова упрека. Все-таки ей с ними очень повезло.

— А отцу-то сообщать будешь? — спросил папа, ненавязчиво ставя перед ней блюдце с творогом. — Обрадуется небось.

— Отец далеко, папа, — со вздохом призналась Света. — И вряд ли приедет сюда снова.

— Тем лучше, — преувеличенно жизнерадостно заявил старый инженер, — значит, останетесь с нами.

— Светочка, — обеспокоилась мама, — время, время, в школу опоздаешь!

Света вскочила, засобиралась, и уже на выходе, не сдержавшись, расцеловала обоих своих стариков. Они, конечно, все обсудят без нее, серьезно и спокойно, без нее, чтобы любимая дочка не переживала лишний раз. Беречь друг друга было нормой в ее семье.

Она, погоревав несколько дней, устроилась на работу в местную школу — вот и пригодился диплом историка. Кроме истории, ей предложили вести уроки иностранных языков — работа в гостинице предполагала их знание, а с методикой подсобила завуч. В школах спальных районов учителей не хватало, а ей очень не хватало работы, которая помогла бы забыться. И пусть деньги были небольшие, но были ведь!

Единственное, ей приходилось постоянно ходить в брючных костюмах, чтобы скрывать браслет на ноге. Но она даже привыкла как-то к нему и не обращала внимания.

Из вотчины страшного Тандаджи ее больше не беспокоили, дети были не ужаснее требовательных туристов. А то, что сердце ныло от тоски по невыносимо требовательному и поглотившему ее без остатка дракону — так это ничего. Зато у нее есть воспоминания. Воспоминания и сны.

Сны к ней приходили удивительные. Она даже стала записывать их, чтобы понять, разобраться. Уж очень реально все было. Все время один и тот же засыпанный песком город, и Света, бродящая по нему, почему-то огромного роста, стряхивающая ладошками песок с крыш и мостов, пытающаяся пальцем проковырять старые, забитые колодцы. Дующая изо всех сил, поднимающая столбы пыли. Раздраженно пинающая барханы. Заглядывающая в окна домов.

Она даже ухитрилась составить план этого города, сказалась привычка систематизировать и удерживать в голове информацию. Пыталась понять, в какой части света он расположен. Вспоминала о том, что ей рассказывали драконы, и уже поверила, что это один из засыпанных городов в Песках. Но зачем ее раз за разом сны приводили сюда — понять она не могла.

Периодически ей снился Чет. Он смотрел на нее, непривычно серьезный, и что-то говорил, но она видела лишь движение губ, но не слышала слов. Пыталась пробиться к нему, хотя бы во сне, но вязла, останавливалась, сердито и зло ругалась за то, что он оставил, не вернулся, что вообще появился в ее жизни. И просыпалась.

Были и другие сны, горячие и нежные, в которых он склонялся над ней, скользя по ее телу своими длинными волосами, жадно целовал, так знакомо и так знающе касался, заставляя Светлану дрожать и желать. Двигался вместе с ней, так же резко, как и всегда, требовал смотреть в глаза, сжимал жестко и сильно, и она взрывалась, хватаясь за него и пытаясь не отпускать, удержать.

Но не получалось.

А иногда снились совсем обычные вещи — полянки, лужочки, работа, знакомые, и тогда Света наконец-то отдыхала от переживаний и высыпалась.

Она отвела уроки и вернулась домой. Открыла дверь ключом, прислушалась. В квартире что-то шуршало, лилось, звенело. Пахло водой и чистотой. И чем-то вкусным.

Выглянул из кухни краснолицый папа, смущенно махнул тряпкой.

— Мы тут с мамой немного порядок решили навести. Давай, переодевайся, и к столу.

Квартира была отдраена до неприличия. Родители никогда не были фанатами идеального порядка, философски рассуждая, что пыль все равно накопится, а спины не железные. Но сейчас все просто сверкало. Даже люстра в гостиной, которую на ее памяти никогда не снимали, блестела, как новенькая.

Мама мыла окна и что-то напевала себе под нос. Перехватила взглядом рванувшуюся помочь Свету, погрозила пальцем:

— А ну, не выдумывай! Быстро есть. Я уже заканчиваю.

За обедом обсудили все, от того, кто будет — мальчик или девочка, до выбора имени, где лучше ставить кроватку и какой фирмы подгузники будем брать. Света наблюдала, как сходили с ума ее внезапно ожившие и разом помолодевшие старики, и отчетливо понимала, что она все равно бы не улетела со своим драконом. Просто не смогла бы их оставить.

— Да, — вспомнила мама, — я тут твою постель перетряхивала, матрас выбивала. Нечего пылью дышать. И, смотри, что нашла. Между стенкой и кроватью завалился. Прелесть какая, откуда, Светочка?

На ладони мамы подмигивал ей ледяными бликами тонкий серебряный ключ.

— Это подарок, — сказала она внезапно севшим голосом. — Я и забыла про него совсем, мам.

Ключ она повесила на шею, на цепочку, к шестиугольному знаку Богов, и после, проверяя тетради, готовясь к завтрашним урокам, моясь в душе, постоянно чувствовала, как он холодит ей кожу.

А ночью Светлане снова приснился Город. Только она была не одна. Рядом с ней стояла маленькая и хрупкая Богиня Воды, в какой-то синей накидке, босыми ногами, и задумчиво смотрела на засыпанные крыши, розоватые в свете просыпающегося солнца.

— Долго же ты, — ворчливо сказала она, чуть не притопнув ножкой. — Хорошая девочка, но непонятливая. Не веришь себе?

Свете было стыдно, хоть она и не знала, за что.

— Я так любила бывать здесь, — говорила Богиня, мечтательно улыбаясь, — здесь была такая река, что можно было вытянутся, растечься, покачаться, поиграть в русле, достать до океана. Самая большая река была! И вот, мужская дурь, и нет моей реки. А надо, чтоб была! Поняла? — строго спросила она у слушающей ее девушки.

— Нет, — честно ответила Света.

— Поймешь, — отмахнулась Богиня. — Я-то думала, что и не понадобится, но ведь упрямые эти красные, даром, что женщины. Я уж, было, обрадовалась, что смягчится кровь, ан нет, тело женское, дух ретивый.

Светлана ничего не понимала, но вежливо слушала. Не ругают больше и ладно.

— Так что давай, девочка, не расстраивай и ты меня, — наставительно произнесла Вода. — В тебе любви много, знаешь, что делать. Подарок заслужила честно, сумей использовать.

— А можно прямо сказать, что нужно сделать? — жалобно спросила Светлана. — Я сделаю, только я вас не понимаю совсем.

Маленькая богиня печально покачала головой.

— Прямо нельзя, девочка. Нельзя. Я и так нарушаю, но сезон мой, можно. Погремит грозой и остынет. Что делать, если мужчины у нас такие сильные и такие глупые?

Она поковыряла пальцем ноги сыпучий песок, повздыхала, и рассыпалась росой, разлетевшейся над городом и зажегшейся в лучах восходящего солнца тысячами крутобоких радуг.

Ангелина

Первая принцесса дома Рудлог проснулась в незнакомых покоях и долго лежала, совершенно разомлевшая, разглядывая обстановку и ощущая себя непривычно легкой. Будто долгое время она тащила на себе глыбу забот, тревог, невыплаканных слез и несказанных слов, и в один момент освободилась от них.

Даже тело казалось каким-то мягким, будто все мышцы расслабились, перестали скручивать ее жестким корсетом.

Совсем не было жарко, хотя солнце уже светило в окна, и не было желания встать, воздеть привычные доспехи и срочно начать что-то делать.

Ей было хорошо.

Было бы еще лучше, если бы не воспоминания о вчерашней истерике, но даже к этому она сейчас относилась как-то философски…ну что же…с ней бывало и ранее.

И она даже не собирается думать о том, как посмотрит в глаза Владыке Города. Пусть он думает. Провокатор и манипулятор.

В покои тихо заглянула служанка, увидела, что госпожа проснулась, и почему-то шепотом спросила, подавать ли завтрак.

— Сначала я хочу поплавать, — сказала Ангелина, опуская босые ноги на пол, — покажи мне, где купальня.

Эти покои были очень похожи на те, которые она разнесла, но более строгих линий и без обилия цвета и золота. Спокойные, ореховые и бежевые тона, светлые занавески, теплый пористый пол из неизвестного материала.

Служанки, раскладывающие ее одежду в гардеробную, расставляющие цветы и украшения, просто-таки излучали почтительность. Поздоровались хором, опустив глаза в пол, и зашуршали еще старательнее.

Открытый бассейн здесь тоже был, и она долго плавала голышом, радуясь оживающему телу, затем забралась в купальню с горячей водой и позволила Сурезе вымыть себе голову, а затем и вовсе согласилась на мыльный массаж, после которого почувствовала себя совершенно счастливой.

Темноволосая женщина, глядящая на нее из зеркала, пока служанка ровняла ей волосы и расчесывала ее, улыбалась. И лицо ее было безмятежным.

— Сафаиита, — наконец заговорила все это время о чем-то думавшая Суреза, — вы бы не ходили здесь в бассейн голой. Это мужская половина.

Вот, значит, куда ее перенесли.

— А что же ты сразу не сказала, Суреза?

Служанка замялась.

— Не хотела мешать вам отдыхать, госпожа. Мы сразу же побежали смотреть, чтобы никто не подошел. Господин был бы в ярости, если б вас кто-то увидел.

— В ярости? — Ани подняла брови. — Нории не показался мне способным на ярость.

— Да при чем тут вы, госпожа? — искренне удивилась расслабившаяся уже немного женщина, аккуратно расчесывающая ее волосы. — Плохо было бы тому, кто посмел посмотреть.

Ангелина пожала плечами, не став продолжать разговор. Настроение было великолепным.

Она все сможет. Все будет хорошо.

После завтрака она вышла в парк, прогулялась до женской половины. Посмотрела на дело рук своих, и пошла дальше. Деревья вокруг ее бывших покоев были согнуты и поломаны, везде лежала сорванная листва, сучья, стволы. Слуги, рубящие и пилящие останки погибших от ее несдержанности деревьев, и о чем-то звонко переговаривающиеся, при ее появлении сделали скорбные лица, замолчали, опустили глаза. Однако, и напугала же она их.

Зато ее розарий был цел, не считая нескольких полегших цветков, и принцесса, полюбовавшись немного на белые, даже чуть зеленоватые бутоны и пышно раскрывшиеся цветки, сорвала один. И, вдыхая свежий аромат, отдающий медом, вишневым вареньем и чуть-чуть теплым молоком, пошла в город.

Стражник на воротах пропустил ее без слов, и Ангелина прошлась по центру, внимательно рассматривая здания, отмечая попадающиеся управы и службы. Снова говорила с людьми, которые, в отличие от дворцовых, еще не знали, что ее нужно бояться, и охотно делились своими радостями и проблемами. Зашла в храм, но боги молчали, и Красный упрямо смотрел поверх нее, замахиваясь своим молотом, и не отвечал на ее вопросы.

И вернулась во дворец.

Задумавшись, прошла в свои старые покои, некоторое время понаблюдала за восстанавливающими их работниками, и пошла обратно. И в коридоре ее перехватили явно дожидавшиеся Ангелину девушки из гарема во главе с блестевшей глазами Зарой, снова зазвав к себе.

Обедали жены Владыки все вместе, в большом зале, укрытом коврами, и заставленном столиками, ломящимися от еды, и это забавным образом напоминало обеды в школьной столовой. Если представить себе, конечно, что ученики могут есть, развалясь на тахтах и подушках, пить вино и бесконечно болтать. Впрочем, в последнем они мало отличались.

При ее появлении снова установилась уже привычная тишина, но любопытство быстро взяло верх, и они снова все одновременно заговорили.

— А что это вчера было?

— Вы так рассердились на Господина?

— Владыка все равно сильнее, раз вернул ее…

— Ну он же мужчина….

— Вы волшебница, да?

— А можете снова ветер сделать?

— Мы так боялись, что не спали всю ночь!

— Мы и сейчас вас боимся!

— Возьмите персики, очень вкусные!

— Не сердитесь, — тихо сказала Зара ей, — они такие трусихи, но с самого утра требовали, чтобы я нашла вас и привела поговорить. Очень уж любопытные женщины. Хоть и боялись, а уже хотели к вам идти, на мужскую половину. Еле отговорила.

— Я не сержусь, — улыбнулась Ангелина, и откусила расхваленный персик. Он действительно был очень сладким.

— Девушки, — решительно произнесла она, и в «столовой» установилась мертвая тишина, — давайте все-таки по порядку. Всего я вам рассказать не могу, — любопытные глаза блестели, но «жены» с пониманием таинственно закивали, — но на несколько вопросов отвечу. Я не волшебница, но иногда, когда расстроена, может происходить то, что вы видели.

— А мама моя посуду бьет, если злится, — пискнула одна из молоденьких девчонок.

— А моя полы моет, — подхватила другая.

Школа, как есть, школа.

— Так что не нужно меня бояться, — добавила Ангелина. — Вы же меня не расстраиваете.

Девушки кивали с облегчением.

— Мы думали, вы сердились потому, что Господин позавчера взял себе женщин на ночь, — вдруг сказала одна из них. — Вы говорили, что у вас это не принято.

А. Вот оно что.

Вот почему ее не схватили сразу же.

Гарем выжидательно смотрел на нее, кто-то опускал глаза. Бедные восточные женщины.

— Нет, — ответила она твердо, — вы тут ни при чем. Просто он хочет того, чего не хочу я. А я того, что не хочет он.

Слишком сложно, гаремные дивы задумались, и только Зара вдруг закивала.

— Вы ему подходите, — сказала она, — вы буря, он небо.

Теперь пришла ее пора не понимать.

— Это стихи такие, — девушка увидела ее недоумение. — Из старой сказки про небесного батыра и деву моря.

Она задумалась, потом стала говорить немного неуверенно, видимо, переводя и стараясь, чтобы это звучало поэтично:

Бурею ты разольешься, а я небом тебя укрою,

Мглою ты развернешься, а я звездами сдержу тебя и луною,

Бушуй, бушуй, жена моя ясноглазая, синеокая,

Бушуй, изливайся, кипи, моя разная, широкая, глубокая,

Ведь знаю я, что к утру

Ты будешь под дугой небосвода покорна и тиха,

Уставшая, придешь ко мне, отразишь меня,

прильнешь ко мне, жена моя,

Бушуй, любимая, время есть до утра.

Все молчали, вздыхая. Ангелина к поэзии была равнодушна, а к любовной тем более, но вежливо улыбнулась, поблагодарила.

Дальше общения не получилось, девушки начали наперебой читать стихи, она молча обедала и поощряюще кивала. Это было привычно.

Зара напросилась с ней, посмотреть ее покои, остальные были то ли слишком ленивы, то ли все-таки робели, но присоединиться не посмели. Девушка, легко шагая рядом с ней, молчала и о чем-то напряженно думала.

— Госпожа Ангелина, — сказала она наконец, — вы тогда говорили, что были учительницей. И что девочки у вас учатся так же, как и мальчики, да? И писать умеют, и читать?

— Умеют, — мягко ответила Ани, уже понимая, к чему клонит Зара. — Ты хочешь научиться?

— Вы же нас, наверное, всех выгоните, когда станете женой Владыки, — горько сказала Зара, — и семьи наши не посмеют против вас что-то сказать. Побоятся вызвать бурю. А я уже старая, меня замуж просто так никто не возьмет …Буду служанкой в семье, делать ничего не умею, буду нянчить сестер да племянников. У нас ведь нет школ, учат дома, и в основном мальчиков, кому нужна образованная жена? А так могла бы работать, хоть с маленькими детками сидеть, жить в своем доме. Все лучше, чем приживалкой при семье брата.

— Так разве Нории не дает вам с собой золота? — удивилась Ани.

— Золото идет в семью, — они зашли на мужскую половину, и девушка рядом с ней шла уверенно, будто бывала здесь уже, — они меня выкормили, вырастили, вот и получают выкуп. А я так не хочу. Здесь свобода, а там на жену брата не посмотри лишний раз. Слова не скажи. Злая она.

— Поучу, конечно, — успокоила ее Ангелина, хотя привязывать себя обязательствами к этому месту ой как не хотелось. — Только надолго не рассчитывай. Я все равно не собираюсь становиться его женой, Зара. Уйду, как только смогу.

— Он все равно вас найдет, — уверенно ответила черноволосая жительница Песков, — вчера же нашел.

«И хорошо, что нашел, — подумала Ангелина, немного морщась от неприятного чувства благодарности к дракону. — Хотя не будь его, и не пришлось бы бегать по пустыне среди чудовищ».

Они вошли в ее новые покои, и ее спутница завертела головой, рассматривая обстановку.

— Совсем мало золота, — разочарованно сказала она.

— Это-то мне и нравится, — улыбнулась Ани. — Ладно, садись, сейчас попрошу принести бумагу с ручкой, будем учить буквы.

Нории с самого утра обсуждал с Ветери и министрами возможность налаживания полноценной торговли с южными соседями. Золота у него было много, но золотом не накормить людей. Зато можно купить еду, пока Пески еще сухи и неплодородны.

Ему каждый час докладывали о местонахождении красной принцессы, и он все равно периодически склонял голову, словно пытаясь прислушаться и почувствовать, где она сейчас.

Уж очень не хотелось потерять ее снова.

Но Ангелина, погуляв, вернулась, затем сидела в гареме, и он немного расслабился.

Утреннее обсуждение снова заставило его остро почувствовать то, насколько же его народ отстал от остальных. Его великий, добрый народ, с богатой историей и культурой, не только обеднел, но и одичал в пустыне.

Он мог открыть снова учебные классы при храмах, но в них некому было преподавать. Как некому было лечить в больницах. У них не было ни промышленности, такой, какую он видел в Рудлоге, ни дорог, ни машин, ни лекарств, ничего. Только люди, песок и золото.

На самом деле — что он мог предложить принцессе, живущей в мире, который ушел вперед на пять веков? То, что она нужна ему, понятно. Но зачем он мог быть нужен ей? Так, чтобы она захотела остаться и стать госпожой его народа?

Нории искал ответ и не находил его.

Этой ночью произошло еще одно событие, которое убедило Владыку-дракона в том, что строптивую Рудлог отпускать никак нельзя. И удержать надежно не получалось — она постоянно ускользала, как песок сквозь пальцы. Ее стремление к свободе было неукротимым, а ведь в следующий раз он может не успеть.

Нории задумчиво погладил гладкую каменную столешницу с золотым орнаментом, провел пальцем по узору. Поднялся и пошел к ней.

Но Ангелины Рудлог в покоях не оказалось, и он направился к себе, слушая, как гулко звучат его шаги в пустом коридоре. Опять ускользнула. К своим розам, или людям в городе, или к девушкам из гарема. Но только не к нему.

Открыл дверь и замер, буквально на долю секунды. Улыбнулся, наклонил голову. Огненная принцесса сидела в холле его покоев, у фонтана, с прямой спиной, и сосредоточенно что-то писала на листе бумаги. Расположила листы на столике с фруктами, подтянула кресло, и чувствовала себя вполне комфортно. Подняла глаза, кивнула спокойно:

— Я ждала вас.

— А я искал тебя, — в тон ответил красноволосый дракон.

— Нужно поговорить…

— Хотел предложить тебе сыграть. Ты играешь в шахматы?

— Конечно, — уверенно произнесла она. — Но я очень давно не играла. Опасаюсь, не окажетесь ли вы слишком сильным соперником.

— Ты всегда сможешь отыграться, принцесса, — сказал он, забавляясь. — Или остановить игру. Все в твоей воле.

Его старый слуга, Зафир, появившийся будто из неоткуда, убрал фрукты, поставил перед ними шахматную доску. Он старательно держался подальше от нее, тоже опускал глаза. Хотел расставить фигуры, но Ангелина жестом остановила его.

— Любишь контролировать все от начала до конца? — Нории наблюдал за ней, жмурился.

— Нет, — она взяла ферзя, покрутила его. — Привыкла изучать фигуры до старта игры, а не во время. Жаль, что не всегда получается. Да и играть бы я предпочла на своем поле.

— Увы, — он взял белого короля, протянул ей. — Я могу предложить только то поле, что есть. Но уступаю тебе право первого хода, красная госпожа.

Ани покачала головой.

— Я предпочитаю быть на равных, — сказала она. — Бросим жребий.

Ей выпали белые, ему черные. Партия началась.

— Мне жаль, что я не смогла сдержаться вчера, — Ангелина двинула вперед первую пешку, встретилась с противником взглядом. — Благодарю за помощь.

Он ответил, поставив своего черного пехотинца лицом к лицу с ее бойцом.

— Тебе не нужно извиняться, принцесса. Ты всегда должна иметь право на слезы.

— Слезы — это роскошь, — резко возразила принцесса, выводя слона на позицию перед королем. — Я разрушила покои твоей матушки. Они были красивыми.

— Иногда нужно уметь прощаться с прошлым, как бы ты не дорожил им, — пророкотал дракон, двигая вперед вторую пешку. — Иначе можно не познать будущего.

Они помолчали, разменяли первые фигуры.

— Зато теперь мои слуги боятся тебя, больше, чем меня, — почти весело сказал Нории, делая ход конем и сразу ставя под удар две ее фигуры. — Это непривычно. И приятно. На меня перестали смотреть с ужасом.

— А я почувствовала себя драконом, — призналась Ангелина, размышляя, чем же пожертвовать, а что спасти.

Нории улыбнулся, опустил глаза на доску. Снова молчание. Фигуры скользили по глади доски с шуршанием и стуком.

— Ты сразу выводишь в атаку королеву? — спросила Ани через какое-то время, когда уже рядом с доской лежало несколько разменянных фигур. — Это рискованно.

— Я люблю риск, — усмехнулся он. — Ферзь достаточно мощен, чтобы переломить игру. И не должен стоять в заднем ряду. А вот ты предпочитаешь оборону, как я погляжу.

— Не вижу смысла атаковать, если нет опоры за спиной, — ответила она, отводя пешку, чтобы дать следующим ходом дорогу ладье.

Молчание, журчание воды в фонтане, чуть слышимое дыхание ветра на улице, движение фигур, взгляды на соперника — о чем он думает? Что планирует? И долгие паузы с разглядыванием позиций и просчитыванием своих ходов и вероятных ответов противника.

— Удивительно все-таки, — Нории поднял зеленые глаза, наклонил голову, разглядывая ее. — Я бы сказал, что ты склонна к авантюрам и экспромтам. Но играешь от защиты, ни одного резкого выпада. Сухо и классически.

Ангелина чуть улыбнулась, покрутила в руках отнятого у него слона. Фигурка слона была из отполированного, теплого черного дерева, чуть слышно пахла сандалом и хвоей. Держать ее, трогая пальцами множество искусно вырезанных мелких деталей, было приятно.

— Любой экспромт превращается в простую глупость, если ты не знаешь четко все позиции. Я в этом убедилась на практике.

— Экспромты можно оценить только постфактум, — возразил он. — Иногда то, что кажется глупостью, становится легендой.

Скольжение фигур, все возрастающие паузы. Тихий Зафир принес лимонад, разлил по стаканам.

— Мат в три хода, — удовлетворенно сказал дракон, и ключ торжествующе блеснул в его волосах. — Сдаешься?

Принцесса снова улыбнулась.

— Ты забыл про мою ладью. Не получится.

Нории поглядел на доску, потом на нее.

— Да. Позиционная ничья? — в голосе его было едва уловимое разочарование.

— Тупик, — согласилась Ангелина. — Теперь можно до бесконечности двигать фигуры, пока кто-то не ошибется от усталости. Или останемся на этих позициях. Что будем делать?

— Начнем новую игру? — предложил он, внимательно глядя на соперницу.

— Я предпочитаю закончить эту, — карие глаза скрестились с зелеными. Пауза затянулась.

— Можно поступить иначе, — наконец сказал дракон. — Я уберу любую фигуру по твоему желанию. Ты уберешь ту, что захочу я. И продолжим.

— И что ты предлагаешь? — Ангелина чуть расслабилась, взяла стакан с лимонадом, отпила.

Нории тоже взял стакан, сделал несколько глотков. Вдруг оказалось, что солнце уже уходит к закату, и покои его окрасились в красноватый цвет. И птицы уже распеваются за окном к ночи, и ветер утих, и уже разливается в воздухе сладковатый запах первых ночных цветов.

— Останься со мной на год, — произнес он. — Ты узнаешь меня, узнаешь людей. И потом примешь решение.

Она покачала головой.

— Отпусти меня на год. Я помогу сестре, успокоюсь, и вернусь к тебе. Не женой, но смогу помочь.

Они думали, глядя на доску с застывшими на неизменных позициях фигурами. Нории протянул руку, щелкнул пальцем, и его боевой ферзь отлетел в сторону, покатился со стола, упал.

— Я не могу, Ангелина. Не сердись. Полетели сейчас со мной. Ты увидишь и все поймешь. Потом договорим.

Он принес ее куда-то далеко за город, туда, где еще расстилались зеленые луга, темнеющие под сизым вечерним небом, опустился рядом с дорогой, подождал, пока она пройдет по крылу. Перекинулся, встал рядом с ней.

— Смотри, — он указал куда-то вдаль, и она присмотрелась, разглядела огоньки в сгущающихся сумерках, почти целый горизонт огоньков.

— Что это?

— Люди песков приходят в Истаил, принцесса. Здесь есть вода и еда. Но нет для них домов, и полей уже не хватает, чтобы на следующий год мы могли прокормить всех. А они приходят каждый день, кочевьями, останавливаются на границе песка и зелени, и просят меня позволить им жить хотя бы рядом. Разве я могу отказать?

— Но здесь нет песка, — сказала она недоуменно, оглянулась. Узнала местность, он принес ее на ту дорогу, по которой они вчера выезжали из Города. — Но здесь ведь начинались барханы, я помню.

— Хорошо, что вспомнила — кивнул он. — Вчера здесь был песок. А сегодня на пять-шесть километров далее — луга и леса. Все благодаря тебе, принцесса. Я принял вчера твой огонь, и ночью граница отодвинулась еще на немного. Я теперь могу держать большую площадь. Но этого мало. Людей слишком много, и Истаил не справится с ними.

Она смотрела на бесчисленные огни, над которыми тихо зажигались огни звезд небесных.

— Даже когда я просто касаюсь тебя, — говорил он своим рокочущим голосом, — сила моя растет. Но я слишком молод и слаб. Мне не вернуть к жизни столько земли, сколько нужно людям. И если я отпущу тебя, город быстро захлебнется людьми, упадет в нищенство, а они все равно будут приходить.

— Но ты же невероятно богат, — она поежилась от свежего ветерка, покосилась на стоящего рядом обнаженного гиганта с тускло светящимися в темноте орнаментами по всему телу, и подумала, что ему ведь тоже, наверное, холодно.

— Золото нельзя есть и пить, — повторил дракон свои утренние мысли. — Ты нужна мне, Ангелина. И людям моим нужна. И необходима, чтобы возродить драконий род. Мы вымрем без твоей силы.

— Я обязана помочь родным, — повторила она упрямо. — Неужели нет никакого другого выхода? Что, если я буду делиться с тобой, как вчера? Я не знаю, как, но, может, хватит и для людей, и для драконов? Без свадьбы?

Звенели цикады, и шумела высокая, сочная трава, почти синяя в наступающей ночи.

— Другой выход есть, — он помолчал, глядя себе под ноги. — Если ты не согласишься, я воспользуюсь им. Налажу жизнь здесь и воспользуюсь.

Ей снова стало зябко, теперь от его слов.

— Что за выход?

Красноволосый покачал головой.

— Не нужно тебе знать, принцесса.

— Хорошо, — Ангелина поняла, что больше он ничего не скажет. — Дай мне хотя бы неделю. Я съезжу домой, и если там все в порядке, вернусь к тебе.

— А если не в порядке?

Она помолчала, и он посмотрел на нее, улыбнулся.

— Мне недостаточно просто касаться тебя, чтобы расширить живую зону Города, сафаиита. И тем более это не увеличит плодовитость драконов. Так я могу лишь восстановить силу. Вчера ты излилась неукротимым потоком, мощным огнем, и то, песок отступил всего на несколько километров. Недостаточно даже прижиматься к тебе всем телом, кожа к коже. Мне нужен брачный обряд, нужна добровольно отданная тобой кровь. Нужна ты в моей постели.

— Крови я тебе и сейчас могу дать, — резко сказала она. — Сколько нужно и абсолютно добровольно.

Разговор приобретал слишком интимный характер, и она выпрямила спину, перестала дрожать.

— Не та кровь, принцесса, — усмехнулся дракон, глядя на нее сбоку.

— Для меня это неприемлемо, — Ангелина повернулась, спокойно встретила его взгляд. Впервые очень захотелось опустить голову, отступить, но она не позволила себе слабости. — Это и есть твое предложение? Не вижу здесь ничего для себя.

— Ты станешь полновластной госпожой моего народа, — произнес он, тоже не отводя глаз. Она вдруг поняла, почему ему покоряются, почему боятся — то ли она стала более чувствительной после вчерашнего взрыва, то ли просто слишком ослабила свои бастионы этим вечером. Дракон подавлял, и она почти видела волны закручивающейся вокруг него энергии, тяжело бьющей в пространство. Утешало лишь то, что ему, судя по напряженным мышцам, тоже приходилось нелегко.

Воздух между ними заискрил, затрещал от противоборствующих стихий. Ани сжала зубы и вздернула подбородок.

— Это я уже слышала, Нории. Предложи мне что-нибудь новое. Что-то, что заставило бы меня хотя бы на секунду поколебаться.

— Ты можешь создать здесь цивилизацию почти с нуля, упрямая принцесса, — он наконец-то отвел взгляд, и первая Рудлог чуть не пошатнулась от облегчения. — Можешь стать архитектором своего мира, легендой и надеждой для народа. Я дам тебе ту полноту власти, которую ты захочешь взять. Разве не для этого тебя воспитывали? Быть первой.

— Для своих людей, — сказала она едко. — В своей стране.

— Там ты уже не будешь королевой, — возразил он, безразлично глядя во тьму. Огни мерцали, окружали их светящейся дугой. — Я могу научить тебя тому, как управляться со своей силой. Ты не справишься сама, и когда-нибудь, когда меня не будет рядом, взорвешься снова. Рядом со своими родными, к которым ты так стремишься.

— Потому что они нуждаются во мне, Нории.

— Оставь своей сестре право совершать свои ошибки, Ангелина. Ты не проживешь жизнь за нее. Тебе нужно жить своей жизнью.

Она вдруг почувствовала себя страшно уставшей, от этих переговоров, от его голоса, от противостояния, которое не приводило ни к чему.

— Жить с тобой, Нории. Не своей жизнью. Твоей.

— Я могу сделать тебя счастливой, — уверенно пророкотал он. — Только поверь мне.

Она молчала. Дракон отошел на несколько шагов, начал оборачиваться, подставил крыло. Молчала, когда они приземлились во дворце, когда он оделся, и проводил ее к ее покоям. И только у дверей заговорила.

— Я останусь с тобой на месяц. Но не буду обещать, что не попробую уйти, если понадобится.

— Что ты хочешь взамен? — Владыка открыл ей дверь, зашел за ней в покои. Служанки испуганно пробежали мимо них.

— Дай мне возможность связаться с родными. Я должна знать, что там происходит.

— Хорошо, — кивнул он.

— Ты будешь учить меня справляться с огнем.

Ангелина села у фонтана, провела рукой по воде. Захотелось ополоснуть лицо, но это потом.

— Научу, принцесса. А ты позволишь мне иногда касаться тебя, — ответил дракон. — Тогда, когда мне нужно будет восстановиться.

Она поболтала рукой в воде.

— Хорошо. Ты расскажешь мне о состоянии дел в городе и примешь во внимание мои предложения.

— Ты сможешь заняться, чем захочешь, — пообещал он. — Но хватит ли тебе месяца?

— Месяц и так слишком много, — отрезала она. — Не дави на меня, Нории.

Он легко улыбнулся.

— Что-то еще, сафаиита?

— Завтра предоставлю тебе полный список, — Ангелина вдруг почувствовала, что страшно проголодалась. — Мне нужно все обдумать. Оставь меня сейчас одну.

Чуть позднее, лежа в теплой пузырящейся минеральной купальне, пока служанки накрывали ужин, Ангелина хмурилась и спрашивала себя, не сделала ли она огромную ошибку. Как так получилось, что она пошла на уступки, а Нории, фактически, остался при своих позициях, да еще и выиграл время?

А дальше по коридору, в своих покоях, спал красноволосый Владыка. Он тоже устал, так, что даже не захотел есть. За окном царила южная ночь, родная ему влажная и теплая ночь, пели птицы, чуть слышно журчал фонтан в холле.

Рядом с фонтаном, на маленьком столике, все еще стояла шахматная доска с выстроенными друг против друга белыми и черными фигурами. На них падали тени от колышущихся занавесок, и казалось, что они двигаются, меняют свои застывшие позиции, ведут свою, невидимую человеческому глазу игру.

Нории пришел к ней рано с утра, когда она еще спала, разметавшись на кровати. Посидел в кресле, понаблюдал. Лицо ее сейчас было совсем мягким, и тепло от нее шло мягкое, не буйное, обволакивающее, спокойное. Он буквально чувствовал, как тяжелеют его веки, и захотелось лечь рядом, коснуться, заснуть в волнах этого убаюкивающего пламени.

Интересно, как же она выглядит на самом деле?

Красноволосый дракон оставил невесте дары и тихо вышел. Он должен был зайти к Энтери и поговорить.

Ангелина же сладко проспала время, когда она обычно уже и поплавала, и позавтракала, и сны ей снились легкие, беззаботные. Будто она снова совсем малышка, трех лет, и не знает ни о том, что ей предстоит управлять государством, ни правил этикета, ни того, как должна вести себя наследница Рудлог. И мир вокруг прекрасен и нов, и дни тянутся долго и полны чудесных открытий, и все ее любят — а как иначе? и можно плакать и смеяться, когда хочется, и сердиться, и даже кататься по полу в истерике, и никто не посмотрит с недоумением или отвращением, не укажет, что это недостойно. Разве что пожурит и поохает, но разве на это нужно обращать внимание? Ведь ее любят за то, что она есть.

Указания и обучение начались потом, но сны этого не показывали. Они сплетались с ее смутными воспоминаниями, как они всей семьей, с отцом и беременной мамой поехали первый раз на море, в королевскую резиденцию Лазоревое. И как заворожило ее море, до такой степени, что она в свои три года научилась плавать, и наотрез отказывалась надевать нарукавники и круги, плескалась на мелководье, ныряла под бдительным присмотром нянек и спасателей, грелась на солнце, строила замки, лепила куличики. И была совершенно, беззаветно счастлива. Так, как могут быть счастливы только маленькие дети, не знающие мира.

Ангелина в последние годы, когда было особенно трудно, иногда вызывала эти картинки и чувства в памяти, но редко, осторожно, чтобы не замазать остроту впечатлений и не растерять их. Это помогало держаться. Ведь воспоминания о счастье легко принять за обещание счастья.

Она проснулась и еще какое-то время пыталась удержать в голове ускользающие воспоминания. Но сон развеялся. Нужно было вставать.

На столике перед ее кроватью стояло широкое блюдо, на котором лежало несколько персиков, белых роз, мешочек с чаем. Толстая тетрадь в ручном переплете, грифели в золотых оправах. Заколки на волосы, костяные гребни, без украшений, простые. Но необходимые ее отрастающим волосам.

Принцесса вдруг почувствовала, что ее будто оплетают сетью, встала, решительно взяла блюдо, подошла к окну. Ярко светило солнце, и далеко справа виднелись поломанные деревья. Постояла немного и понесла обратно.

Все равно он ее не удержит. А тетрадь ей нужна для работы.

После завтрака Нории зашел к ней, задержал взгляд на ее волосах, но ничего не сказал. Уселся напротив, подождал, пока она допишет в тетради.

— Когда и как я смогу связаться с семьей? — спросила она, поднимая глаза.

— Через две недели мой брат летит к своей невесте, в город Тераноби, что на юге Милокардер, — сказал он, глядя на ее руки. — Он говорил, там есть почтовый телепорт. Местные его знают, он сможет передать письмо и дождаться ответа, не вызывая паники или сообщений в центр.

— Две недели-слишком долго, Нории. Почему бы не отправить того же Четери в столицу?

— Не сердись, принцесса, — пророкотал он. — В столице его наверняка будут ждать. Ты гарантируешь, что его отпустят обратно?

Она пожала плечами. Скорее всего, не отпустят. Даже при ее поручительстве. Оставят заложника для переговоров.

— А Четери не их тех, кто сдастся без боя. Погибнут люди. И вряд ли тогда письмо будет доставлено.

— Тогда почему бы твоему брату не полететь сегодня? — упрямо допытывалась она. Очередная отсрочка раздражала.

— У него обрядовые обязательства. Он не может появляться там до конца октября. Традиция.

— У тебя на все отговорки, — сухо проговорила она. — А кто-то другой не может полететь, потому что люди сразу сообщат в центр и прибудет армия на перехват?

— Именно, — он улыбнулся.

— Не хитри со мной, Нории, — Ангелина строго посмотрела на него. — Ты дал обещание.

— И я его выполню, принцесса, — уверенно произнес красноволосый дракон. — Верь мне, пожалуйста. Или ты думаешь отказаться от своего решения?

Ани покачала головой, глядя на развалившегося в кресле зеленоглазого гиганта.

— Я не меняю своих решений, — повторила она когда-то уже сказанное. — Но если я увижу, что ты играешь бесчестно, я расторгну договор, Нории. И тогда- никаких компромиссов. Я уйду без сожалений.

Он смотрел на нее, склонив голову, кивнул спокойно.

— Расскажи мне, чем ты хочешь заняться.

— Я скажу, чем нужно заняться, — она подтянула к себе листы с заметками, придержала закрывающуюся тетрадь. — Если даже предположить, что мы поженимся, и вся пустыня станет плодородной, максимум, на что вы можете рассчитывать ближайшие пятьдесят лет — быть аграрной страной. Пока не будет налажена торговля, созданы рабочие места, построена система образования — вы так и будете отставать по всем параметрам. Да, у тебя много золота, но если ты массово выбросишь его на рынок, покупая производственные мощности, то оно мгновенно обесценится. Значит, нужно искать другой ресурс. А лучше — широкий спектр ресурсов. И договариваться с соседями. Вписываться в политическую жизнь континента.

Он слушал ее, хотя в голове эхом звучали слова «если даже предположить, что мы поженимся». Пусть это абстракция, приведенная для наглядности. Зато она уже может произнести это вслух.

— Но сейчас даже об этом говорить рано. Нужны быстрые антикризисные меры. Во-первых, нужно произвести учет всех источников воды, водоемов. Поставить охрану, следящую, чтобы не загрязняли. Издать закон об экономном водопотреблении, возможно, ограничить подачу по напору или времени. Это позволит напоить большее количество людей. Здесь я хотела уточнить — я не очень понимаю природу твоей силы. Используемая вода возобновляема или утрачивается?

— Пока возобновляема, — ответил он, слушая уже внимательно. — Но еще десяток тысяч народа, и я не смогу вызывать новые подземные потоки.

— Пока есть время, нужно использовать по максимуму то, что дает природа. Отправь работников по ближайшим оазисам. Пусть расширят, почистят водоемы, следят за употреблением. Животные могут пить ту воду, которой уже умывались люди, например.

— Я подумаю над этим, хорошо. Что еще?

— Пусть начнут строить дороги. Камень в пустыне есть, я видела скалы. Пусть самую примитивную, но она рано или поздно понадобится. И в другую сторону — к эмиратам. Там я предлагаю сделать торговую полосу. Договорись с эмирами, создайте рынок на границе. Пусть ваши и их торговцы обмениваются товарами. Но этого, естественно, мало. Закупите у них зерна, масла, фильтров для очистки воды, поговорите о буровом оборудовании. Если под землей есть вода, ее можно достать и без тебя.

— Составь мне список необходимого, пожалуйста, — сказал дракон, жалея, что не взял с собой Ветери. Они бы точно нашли общий язык.

— Уже сделала, — она пододвинула ему листок. — Посмотри, может, у вас что-то уже есть, какие-то аналоги. И, когда будет встреча, постарайся по максимуму не использовать золота, упирай на натуральный обмен.

Он быстро пробежался глазами по списку, покачал головой. Половина названий ему были незнакомы. Но у нее он спрашивать не будет, посмотрит в энциклопедии.

— Далее, Нории. Вы собираете налоги?

— Народ слишком беден для налогов, — пояснил он.

— Не все бедны, но все сидят у вас на иждивении. Так никакая финансовая система не выдержит. Я не говорю, что нужно сразу душить людей. Но движение средств должно быть. Пусть бедняки отдают общественными посильными работами. Торговцы — товарами, семьи могут выделять сыновей для работы в полиции, армии, ремонта и так далее. Не очень цивилизованно, но необходимо. Так у тебя всегда будут рабочие руки и товары, которыми можно заткнуть социальные дыры. И еще налогом можно регулировать заполняемость города. Достаточно ввести пошлину для горожанина. И бесплатное проживание вне города.

— Это не очень-то справедливо, — нахмурился он.

— Зато действенно, — равнодушно ответила Ани. — Подумай, не отрицай сразу. Кстати, чуть не забыла. Когда ты меня принес в оазис, нас угощали пловом. А что горело в плошках, которые освещали шатер?

— Это песок, пропитанный маслом земли. Кочевники собирают его там, где черное масло проступает на поверхность.

— Нефть, — удовлетворенно заявила Ангелина, нетерпеливо постукивая золотым грифелем по тетради. — Я так и подумала. Вот и еще один необходимый ресурс. Сумеешь наладить добычу, очистку, транспортировку и хранение — платить будут уже тебе. Нефть добывают только в Эмиратах, и они бешеные цены устанавливают. А если где-то под ногами и газ еще есть, то у вас большое будущее. Но нужны специалисты, оборудование. Я могу договориться…когда уеду домой. Пока я здесь, с вами даже разговаривать на севере не станут. А эмираты не продадут вам технологии, зачем им конкурент?

У нее даже горло пересохло, она даже на уроке не говорила так много и быстро.

— Что у вас еще есть, Нории? Что может понадобиться людям?

Он недолго думал.

— Раньше у нас были огромные морские солеварни. Древнее море отступило, и в нескольких километрах от берега росли соляные купола. Но я не знаю, как сейчас обстоят дела. Можно слетать посмотреть.

— Здесь рядом есть море? — спросила она. И голос все-таки немного дрогнул, пусть совсем незаметно. Вот и не верь после этого в вещие сны.

Он все-таки заметил, посмотрел внимательно.

— Ты хочешь поплавать?

Она вздернула подбородок.

— Я бы посмотрела на купола. Чтобы оценить ресурс, Нории.

— Ангелина, — повторил он неторопливо. — Ты хочешь, чтобы я отнес тебя к морю?

В груди снова возникло ощущение, что ее опутывают сетью.

— Нет, — ответила она резко. — Нет. Нам нужно договорить.

Дракон встал, улыбнулся.

— Я прикажу собрать нам еды и воды. Приготовься. Долетим быстро.

Она все еще сердилась, когда служанки собирали ей вещи, полотенца, когда провожали ее к ожидающему дракону, когда слуги привязывали сумки к его гребню. И даже когда уже он взлетел, принцесса все спрашивала себя, когда, в какой момент она показала слабину, позволила ему приблизиться к ней. Наверное, утром, когда не решилась выбросить блюдо за окно. Или еще раньше, когда позволила лечить себя.

Но злость прошла, стоило ей увидеть широкую лазоревую полосу вдали, которая изгибалась по горизонту и медленно превращалась в бесконечную водную гладь. Пляж был длинным и пустынным, покрытым какой-то чахлой растительностью, и дракон приземлился рядом с несколькими пальмами, взбивая тучи песка, зафыркал, зачихал, затряс головой — белые уши ходили туда-сюда, видимо, песок попал в нос. Почесал лапой морду, и Ангелина чуть не скатилась по его спине, возмущенно шлепнула по холке ладонью. Уже не терпелось спуститься. Потрогать руками, посмотреть вдаль. Поплавать.

Дракон прочихался, обернулся, сдернул зубами привязанные сумки, бросил их на землю — внутри что-то недовольно звякало. Подставил крыло, и она наконец-то сбежала вниз, скинула туфли, широкие штаны, оставшись в длинной рубахе, быстро пошла по пляжу, не оглядываясь. Опять ведь он будет голышом, а этот бытовой нудизм порядком ее раздражал.

Ног коснулась теплая вода, и принцесса постояла так, утопая в песке, с удовольствием вдыхая запах соли и водорослей. Шагнула вперед. Дно было ровным, песочным, без камней и кораллов, светило солнце, в лицо дул легкий бриз, и волны были небольшие, мягко плескавшиеся у ее коленей.

Надо бы снять одежду, но ничего, похожего на купальник в ее гардеробе не нашлось. Увы. Но это не омрачит ей день.

— Почему ты не раздеваешься? — пророкотал он. Видимо, шел за ней следом. — Разве так будет удобно?

— У нас не принято купаться без одежды, — ответила она, чуть повернув голову. Так, чтобы он ее слышал, но чтобы она его не видела.

— Делай, что тебе хочется, упрямая принцесса, а не то, что принято.

Она не ответила, пошла дальше, испытывая просто какое-то сказочное чувство от невероятности происходящего. Как она не ценила это раньше, когда в любой момент через телепорт могла попасть прямо на семейный пляж. Как ей хорошо сейчас.

— Я отвернусь, — пообещал он сзади. Какой же назойливый дракон. — Не бойся меня, я не трону тебя. И не буду смотреть.

Да замолчит он когда-нибудь? Оставит ее в покое, наедине с ее счастьем? Пошла быстрее, нырнула, прямо с головой, поплыла вперед. Рубаха и правда мешала, и она стянула ее, оставив на воде. Заберет, когда поплывет обратно.

Все-таки оглянулась. Нории стоял на берегу, отвернувшись, и держал в руках…полотенце? Да что же это такое!!!

Ангелина плавала долго, пока тело не заныло от нагрузки. На глубину старалась не заплывать, мало ли какие гады там развелись за время без людей. Но и этого вполне хватало. На губах был привкус соли и йода, и еще чего-то горьковато-морского, и она с сожалением подумала, что на коже тоже останется соль, а душа тут не предвидится.

Поплыла обратно, выискивая взглядом рубаху, но та то ли утонула, то ли уплыла, и ничего не осталось, как выходить на берег в чем мать родила.

Дракон так и не поворачивался, терпеливо ждал ее, подняв лицо к солнцу, отчего красные волосы закрывали спину ниже лопаток. Бледная кожа его светилась перламутром, и из-за неподвижности этой его развитое тело напомнило ей древние серенитские статуи. Те тоже воспевали красоту тела, женского и мужского, и молочно-белый мрамор, из которого они были изготовлены, так же светился в лучах солнца.

Правда, в руках статуй она никогда не видела полотенец. Копья, щиты — сколько угодно.

Красноволосый услышал ее, но не обернулся. Протянул полотенце, и принцесса торопливо закуталась в него, пошла вперед.

— Там есть несколько бурдюков с пресной водой, — сказал он вслед, — ты можешь обмыться, пока я поплаваю.

Интересно, почему он не пошел в воду с ней?

Она не стала обливаться, пожалела воду. Попила, смочила водой ткань, обтерлась, надела платье, взятое на смену. Достала из сумки еще полотенце, расстелила под пальмами, нашла яблоки, лимонад, и уселась, чувствуя себя так, будто провела в отпуске по крайней мере месяц.

Было хорошо. Она была одна на целом свете, и можно было расслабиться. Надоедливый дракон плыл где-то далеко, акул он явно не боялся. Хотя она бы тоже не боялась, имей она пасть, способную эту акулу заглотить в два счета.

Пальмы давали тень, ветерок хорошо охлаждал тело, и Ани растянулась на полотенце, прикрыла глаза. Не хотелось переживать или что-то планировать. Все потом. Когда она вернется.

Сколько прошло времени, она не заметила, находясь в легкой полудреме, когда услышала шорох песка под ногами вернувшегося дракона. Он воды не жалел, лил от души, затем пошуршал в сумках. По лицу мазнул ветерок, Ани чуть приоткрыла глаза. Нории улегся рядом с ней. Не близко, но и не далеко.

— Пойдешь еще? — спросил он гулко, и она покачала головой.

— Может, позже. Если ты не торопишься.

— Мы может провести здесь столько, сколько ты пожелаешь, — сообщил дракон. — Не думай обо мне.

Она помолчала.

— Я буду заниматься с твоими женами. Учить их грамоте и чтению. Точнее, просила меня только Зара, но я думаю, остальные тоже захотят присоединиться.

— Тебе нравится учить?

— Я работала учительницей, только с детьми.

— Нравится? — повторил он вопрос.

— Да, — ответила она, снова раздражаясь.

— Не сердись, — сказал он мягко, — что же ты такая яростная. Загораешься легко, от всего, что тебе не по нраву.

— Я не сержусь, — возразила принцесса упрямо. Нории издал короткий смешок, но не ответил ничего.

Они лежали и молчали, слушая плеск волн и шум ветра в больших листьях над ними.

— Девочки боятся, что их выгонят, когда ты женишься, — Ангелина прислушивалась к его дыханию. Спит? Слышит ее?

— Если захочешь — выгонишь, — ответил он равнодушно.

— И ты позволишь? Сейчас ты спишь с ними, пользуешься, а потом все? По домам?

Она снова разозлилась и ничего не могла с этим сделать. Раньше ее защитой было равнодушие. Теперь злость. Что угодно, только не позволять собой манипулировать.

— Я бы спал с тобой, моя принцесса, — сказал он вдруг очень близко. Она открыла от неожиданности глаза, повернула голову и увидела его лицо, глаза, постепенно меняющие цвет на вишневый. Он протянул руку и пальцами легко пробежал от ее кисти к локтю. — Спал бы каждую ночь. И тебе бы было со мной хорошшо, Ангелина. Но ты ведь не покоришшься…

Ани заледенела, не позволяя себе дернуться или отвести руку. Или взгляд. В кончиках пальцев запульсировала горячая злость, ветер стал сильнее, зашумели волны. Если он еще двинется, она его ударит. И плевать, что потом ей будет не выбраться с пляжа.

— Я пойду искупаюсь, — произнесла она очень ровно, не отводя глаз. Он улыбался, и она медленно встала, пошла к лазурной воде. Дракон низко засмеялся ей в спину:

— Беги, принцесса. На этот раз я не стану тебя ловить.

Она снова долго плавала, пока не успокоился ветер и волны не стали снова мягкими и ласковыми. Он уже обернулся, и ждал ее, пока она вытиралась, одевалась. Донес ее до дворца, и Ангелина быстро ушла к себе. День все равно был чудесный. И да, он был прав. Она не покорится.

Глава 13

Святослав

Субботнее утро обещало быть солнечным. Святослав Федорович проснулся очень рано, еще в темноте, быстро оделся и вышел в парк. Долгий путь от своих покоев до фамильного кладбища Рудлогов он изучил уже так хорошо, что мог бы пройти его с закрытыми глазами.

Он шел к своей Ирине, как ходил все эти две недели с момента возвращения его во дворец. Приходил, сидел, рисовал наброски, вспоминал. И возвращался к дочерям к завтраку. И старался не реагировать на тревожные взгляды, которыми обменивались родные.

Он сел на скамейку перед могилой, прикрепил лист на планшет, и в утренних сумерках снова стал рисовать. Он никак не мог уловить ту идею, которую хотел воплотить в мемориале. Для него Ирина навсегда осталась юной королевой, которую он впервые увидел в начале своей работы королевским архитектором. Он помнил, как она посмотрела на него — изучающе, внимательно, как улыбнулась, когда приняла решение. Уже тогда в ней чувствовалась совершенно несокрушимая сила. И при этом удивительная, завораживающая, мягкая женственность.

Это он и хотел передать, и никак не мог.

Сбоку раздались шаги, человек остановился, словно в нерешительности. Затем подошел к могиле, положил цветы, сел рядом.

— Я знал, что встречу вас рано или поздно, — сказал Святослав, поднимая глаза на Стрелковского. — Цветы до сих пор передавал сторож, но я был уверен, что вы придете сами.

— Здравствуйте, Святослав Федорович, — спокойно ответил Игорь, не поворачивая головы. — Вы просто поговорить, или случилось что-то?

— Полина пропала, — медленно проговорил Святослав, изучающее глядя на бывшего начальника разведуправления. — В Бермонте. Вчера пришло известие.

Они помолчали.

— И давно вы знаете? — спросил Игорь глухо.

— Да уж девятнадцать лет как, — Святослав усмехнулся. — Она совсем не похожа на меня. Лоб, разрез глаз, нос — все ваше. А потом и характер. Я же помню вас еще по молодости. Та же энергия, страсть к спорту.

Они снова замолчали, глядя на могилу женщины, которую оба так сильно любили.

— Мы тогда год как поженились, — продолжал бывший принц-консорт, — и были счастливы. Я точно был счастлив. А после одной ночи она сильно изменилась. Так, что я думал, что не удержу ее. И потом родилась Полина.

— Я любил ее, — сказал Стрелковский.

— Ее нельзя было не любить, Игорь Иванович.

— Но не уберег.

Снова молчание мужчин, объединенных общим прошлым и одной женщиной.

— Что вы рисуете, Святослав Федорович?

Святослав показал наброски.

— Вот. Но все не то, Игорь.

— Да.

Они еще посидели, думая каждый о своем, и глядя на то, как встающее осеннее солнце прогоняет с кладбища серую дымку, раскрашивает его в золото и багрянец, высвечивает белые камни усыпальниц. Стрелковский ушел первым, не прощаясь.

Чуть позже в доме Майло Тандаджи раздался телефонный звонок. Трубку взяла супруга Майло, и, выслушав звонившего, понесла ее, как змею, в вытянутой руке, к только что проснувшемуся мужу.

— На, — ядовито сказала она, — опять по работе. Какой мне прок от того, что муж большой человек, если я не могу побыть с ним на выходных?

— И тебе доброе утро, звезда жизни моей, — ответил Майло, прикрыв трубку рукой. — Помни мне ноги, жена. А мужу надо работать.

Супруга, выразительно поведя смуглыми плечами, и недовольно блестя темными глазами, все-таки опустилась на кровать, откинула черную косу за спину и принялась за работу. У каждого в их доме работа была своя, и надо было хоть иногда уметь вовремя промолчать.

— Тандаджи, слушаю, — сказал Майло, поощрительно улыбаясь супруге. Что-то она непривычно тихая с утра. Не успели с матушкой поцапаться еще, наверное.

— Здравствуй, Майло, — голос был знакомый, и тидусс вдруг почувствовал давно забытое желание вытянуться по струночке. — Не нужен ли вам полевой агент? Опыт большой, правда, перерыв тоже был существенный.

— Здравствуйте, — ответил действующий начальник разведуправления, делая второй руке знаки жене, чтобы она вышла. Но запас смиренности она на сегодня уже, очевидно, исчерпала. Благо, массаж не прекращала. — А вы, Игорь Иванович, в штат или на конкретное дело?

— Пока на конкретное, — пояснил Стрелковский спокойно, — а там посмотрим. Поставишь меня на поиски Полины Рудлог?

— Понятно, — невпопад ответил Майло. Ему действительно было все понятно, но зачем озвучивать?

— Спасибо, друг.

— Рад, что ты возвращаешься, Игорь. Сегодня хочешь зайти? Тогда после обеда, с утра у меня встреча.

— Нет, мне нужно передать дела в монастыре. В понедельник.

— Буду ждать.

Супруга больно сжала большой палец на ноге, покрутила его.

— Ты еще и уезжаешь куда-то? Что за муж мне достался! Ни отпуска, ни внимания!

— Не сердись, цветок мой сладкий, — привычно ответил Тандаджи, — я быстро.

Жена недоверчиво фыркнула, обиделась.

— Таби, я хочу, чтобы ты улыбалась, — ласково произнес Майло, — ты такая красавица, когда улыбаешься.

— А я хочу в отпуск, — капризно заявила женщина. — С тобой. И без мамы.

Тандаджи выдохнул. С подчиненными и преступниками было как-то проще.

Люк Кембритч

— Ты сумасшедший, — сказал Майло, морщась от вкуса кисленьких ягод брусники, которую ему щедро насыпала содержательница подземного штаба разведуправления, очень благообразная Дорофея Ивановна.

Кто бы мог подумать, что эта старушка еще при папеньке покойной Ирины-Иоанны работала заместительницей тогдашнего начальника разведуправления, и сотрудники опасались ее за тяжелую руку и острый язык. И за прошлое — приятнейшая Дорофея по юности была ликвидатором. В архивах управления сохранился позывной доброй старушки — Черная Мегера, и Люк весело и немного с опаской косился на нее, разливающую молоко из ведра в огромные кружки и что-то про себя напевающую.

Бабушка вдруг подняла голову и посмотрела на него холодными глазами убийцы, и он поспешно отвернулся. Ну её к демонам.

Они сидели на завалинке у хутора и горстями ели красноватую вязкую бруснику, греясь на редком октябрьском солнышке.

— Рыбки не клюют на крючок, — ответил Люк, тоже морщась и доставая сигарету, чтобы заглушить приятным вкусом табака мерзкое ощущение кислятины. Отказаться от угощения он не рискнул. Подозревал, что Майло тоже. — Не верят. А я, признаться, уже устал просиживать задницу у кабинета министра. Надои, удои, корма, зерновые, силос. Я скоро сам замычу, Майло.

— Главное, чтоб рога не отросли, — откликнулся начальник, терпеливо доедающий угощение. — Ты, конечно, рисковый парень, Люк, но после этого не отмоешься.

— Ты меня отговариваешь? — Кембритч тряхнул сигаретой, и пепел полетел на землю. Солнышко грело, и он расстегнул куртку. — Ты ли это, Майло?

— У меня тик начнется, если ты еще что-нибудь сломаешь, артист хренов, — пробурчал Тандаджи, принимая из рук ласково улыбающейся Мегеры кружку с парным молоком. — Я подумаю, дай мне время до завтра.

— Молодой человек, я так и буду перед вами с вытянутой рукой стоять? — неприятно прошелестела бабушка-ликвидаторша. — Берите, курящим молоко особо полезно.

Люк молоко не любил с детства, но поспешно затушил сигарету, пробормотал «Спасибо», взял кружку из крепких старушкиных рук и послушно начал пить.

Марина

«Итак, что мы имеем. Старшая сестра украдена драконом. Вторая умучена королевскими делами. Одна младшая пропала в горах, второй ребенок ходит непривычно угрюмым и собирается бросать учебу. Самая младшая чудит в школе, похоже, превращение из деревенской девчонки в принцессу вскружило ей голову. И только ты бодро шагаешь над пропастью, потому что подсела на адреналин, а заняться тебе нечем».

Я дочистила зубы, скептически глядя на себя в зеркало. Вчера я проколола уши, сделала сразу шесть дырок, и в мочках, и в хрящиках, и сразу прикупила себе некрикливых сложных серег, цепочек и прочей радости. И сейчас, глядя на свое отражение, впервые подумала, что веду себя, как подросток в период бунта, дорвавшийся до свободы.

Мартину, правда, понравилось, он сказал, что длинные серьги совершенно изумительно сочетаются с моими короткими волосами. Он же не знал, как болели с непривычки мочки и как распухла эта красота вечером. Поэтому сегодня в ушах скромно красовались гигиенические гвоздики.

Утро понедельника, после того, как мы узнали о пропаже Полли, выдалось нелегким. Все выходные искали информацию, надеялись, что сестричка наша быстро найдется. Василина была непривычно тяжела и сосредоточена. Отец рассеян и задумчив. Мариан позавтракал быстро, сухо попрощался и ушел быстро. Опять он переживал все, как свои личные ошибки.

Алина вяло ковыряла ложкой чудную творожную запеканку, и сидела, надув губы. Хотела бы я знать, что у нее произошло. Ребенок отговорился плохим самочувствием, но я еще помнила, как она бегала в школу с температурой, и не верила. Но давить не стала, переболеет и сама расскажет.

Каролина уже ушла в школу, торжественно пообещав, что не будет больше хамить учителям и принимать подарки от одноклассников. Василина долго втолковывала ей, что малявку задабривают не потому, что она такая замечательная сама по себе, а потому, что она сестра королевы. И дети лордов, скорее всего, давно уже науськаны папами и мамами, чтобы подружиться с ней и стать ближе к трону.

У меня в школе подруга была одна, Катька Симонова, и она точно дружила со мной не за какие-то привилегии. Интересно было бы знать, что с ней, кстати. Надо найти, пообщаться. Если захочет, конечно.

Я долго решалась, бродила вокруг трубки, выходила в парк курить, затем все-таки набрала номер главврача.

— Приемная Новикова, чем могу быть полезна?

Интересно, когда это Олег Николаевич успел обзавестись секретаршей?

— Здравствуйте. Могу я поговорить с Олегом Николаевичем? Я бывший сотрудник, Богуславская Марина, по поводу работы.

— Секундочку, — стук трубки, голоса, какой-то скрежет. Главврач прокашлялся, посопел и заговорил:

— Эээээ….Марина …Станиславовна? Чем могу быть полезен?

— Здравствуйте, — повторила я немного нервно. — Олег Николаевич, это я.

— Да-да, эээ, я уже понял.

Я прямо воочию увидела, как он сопит и вытирает лоб платком.

— Я хотела извиниться за то, что пропала так внезапно и подвела вас. Сами понимаете, обстоятельства…

— Да…да, Марина Станиславовна. Какие извинения, что вы. Со мной уже говорили…из госбезопасности. Никаких претензий я не имею.

— Скажите, а в больнице, кроме вас…кто-то знает? — осторожно уточнила я, все-таки не выдерживая и закуривая вторую сигарету. Осенний ветер задувал под домашнее платье, и зубы уже начали постукивать.

— Что вы, что вы…я и сам-то понял…когда отца вашего по телевизору увидел…но никому не говорил, что вы…

Меня этот разговор двух испуганных оленей начинал уже веселить, и как-то полегчало. Несмотря на холод.

— Олег Николаевич, а я вот по какому поводу. Может, вы меня возьмете обратно на работу? Я понимаю, что с обучением я уже пролетела, но ведь опыт у меня есть… конечно я не смогу теперь работать так же плотно, но у нас ведь всегда нехватка персонала, свои смены я буду отводить честно, как все….

Бедный главврач аж икнул на том конце провода, задышал тяжело.

— Марина Станиславовна….я даже и не знаю. Вы же теперь выглядите…да. Как я объясню персоналу, пациентам?

— А мы никому не скажем, что я — это та самая Богуславская, Олег Николаевич, — тоном опытной заговорщицы начала я. — Просто примете меня на работу, как нового сотрудника, и все.

— Да как же так? — разволновался бывший начальник. — Вы же…статус…как вы сможете работать? У нас простая больница, сами знаете. Никаких удобств не сможем создать. Может, в королевский лазарет пойдете? Они не смогут отказать. Да и я как смогу вами командовать, теперь-то?

— Как раньше, — я пожала плечами, забыв, что собеседник меня не видит. Выбросила сигарету, зашла обратно в покои. — Как командовали, так и будете. Я в больнице буду не кем-то со статусом, а сотрудником, таким же, как все. Да, поговорят сначала, потом перестанут. Зато какая вам реклама! Может, инвесторы подтянутся, спонсоры….

Слова о спонсорах задели чувствительные струны начальника, но тот продолжал упорствовать. И я его понимала. Конечно, я могла бы пойти в королевский лазарет. Но мне хотелось, чтобы оценивали мой опыт, а не статус.

— Так не дадут-то нам работать, Марина Станиславовна!

— Михайловна я, — поправила я его. — Извините, продолжайте.

— Да…да, Марина Михайловна! Журналисты будут крутиться, у сестер и врачей интервью брать. Какая уж там работа?

— Зато, может, муниципалитет больничку нашу отремонтирует наконец, — уговаривала я, — если в новостях мелькать будет часто, стыдно им будет. Или, хотите, попрошу начальника отдела госбезопасности, чтобы журналистам в этом отношении кислород перекрыли? Хотя не понимаю, чего вы волнуетесь, ну потревожат нас неделю-другую, потом ажиотаж спадет, а вам такие бонусы пойдут, закачаетесь! Ну, Олег Николаевич? Нужны вам сотрудники или нет? Меня вы знаете, руки у меня по-прежнему крепкие, работать готова, статусом и именем трясти не собираюсь. Захотите на ковер вызвать — смело вызывайте, решите премию дать — давайте. И зарплата пусть будет прежняя, мне много не надо.

— Вы меня без ножа режете, Марина Михайловна, — грустно вздохнул Новиков, и, похоже, тоже закурил. — Знаете же, что отказать вам не смею.

— А вы это бросьте, Олег Николаевич, — строго сказала я. — Вы подумайте, я давить не буду. Если откажете, не обижусь и зла не затаю, и на вашей должности это никак не скажется. Об этом разговоре вообще кроме нас двоих никто знать не будет. Если согласитесь — работать буду на совесть. Подумаете? Попробуете решить без учета изменений в моей жизни?

— Подумаю, — произнес он уныло, и подтекстом звучало «как же их не учитывать-то, голубушка!». Но мне нужна была эта работа, поэтому я не стала отступать.

— Тогда до завтра? Я позвоню.

— До завтра, Марина Михайловна, — согласился он со вздохом.

Я отложила трубку, села в кресло, торжествующе глядя на себя в зеркало будуара. Так-то Марина! Молодец!

Не выдержала и попрыгала немного по гостиной, не обращая внимания на возникающую при прыжках боль в проколотых ушах. Теперь надо донести это до Васи. Момент очень неудачный, но я с ума сойду, если не отвлекусь. В поиске сестер я бесполезна, а так хоть голова и руки будут заняты чем-то важным и нужным. Надеюсь, она поймет и не разочаруется во мне.

Королева Василина в этот момент пыталась понять Марью Васильевну Сенину, которая разменяла уж пятый десяток, служила статс-дамой при ее матери, и вернулась во дворец на свою должность, управляясь со своей вотчиной так умело, будто и не было этого перерыва. Вообще было приятно видеть старые лица в массе новых придворных. Это будто связывало их настоящее с их прошлым. Пусть горьким, но и родным тоже.

— Ваше Величество, — настойчиво говорила Сенина, расположившаяся в ее кабинете, — ваш День Рождения — это национальный праздник. Мы просто не можем не устроить по этому поводу бал и гуляния. Народ не поймет.

— У меня нет никакого настроения, — резко отвечала Василина, — бал сейчас неуместен. Я вхожу в курс дела, и не могу тратить время и на это.

— Простите, — Марья Васильевна слова произносила твердо, но при этом почтительно смотрела на нее, — но время на бал есть всегда. Вы же не хотите, чтобы люди говорили, что новая королева прячется от народа? Тем более что на праздники такого уровня принято приглашать глав дружественных государств, а что может быть лучше для демонстрации их поддержки вашего трона?

— Я не могу этим заниматься, — упрямо повторила Василина. Она нервничала из-за отсутствия новостей, и из-за настроения мужа, и настойчивость придворной дамы была совсем не к месту. — Оставьте меня, Марья Васильевна.

Почтенная статс-дама встала, присела в реверансе.

— Не гневайтесь, Ваше Величество, — вздохнула она осторожно, и Василина с удивлением посмотрела на нее — кто гневается? Она? — Вам и не придется заниматься ничем. Просто дайте свое согласие, и вам останется только надеть платье и выглядеть так же ослепительно, как сейчас.

Василина помимо воли улыбнулась.

— Вы мне льстите, Марья Васильевна?

— Говорю истинную правду, — лукаво ответила опытная интриганка. — Разве можно такую красоту в кабинетах прятать? Покажетесь во всем блеске и величии, чтобы подданные за сердца похватались. Грозная и прекрасная. Символ Рудлога!

— Да прекратите уже, Марья Васильевна, — рассмеялась «грозная и прекрасная». — Делайте, что хотите, но чтобы меня это не касалось.

— Благодарю, Ваше Величество, — степенно отозвалась статс-дама, и, пока Величество не передумала, спешно ретировалась.

Василина посидела в кабинете, с тоской посмотрела на папки с отчетами. #286422439 / 13-июл-2015 Боги, какое же все это занудство!

В груди противно заныло, и она впервые с сожалением задумалась о том, что, возможно, Ангелина была не так уж и права, когда обговорила свободу для сестер. Нет, если б короновалась старшая, по своему праву, то Василина первая бы приветствовала такую предусмотрительность. Но сейчас приходилось мыслить другими категориями. Наверное, было разумнее сразу собрать всю семью под одним кровом, здесь. Как ни странно, дворец оказался на данный момент самым безопасным местом. Во всяком случае здесь еще ни на кого не нападали и не похищали. И никто не пропадал.

Она посмотрела на себя в полированную гладь рабочего стола, тряхнула светлыми кудряшками, отодвинула папки, встала. Надо что-то делать, а то сейчас расплачется. Тем более скоро полнолуние, настроение и так скачет, а еще сестры…и дела…и детей видит мало…, и муж пропадает целыми днями.

Зашла в детскую, полюбовалась на спящую Мартину, тихо поговорила с няней о том, когда вводить прикорм, и надо ли ставить уже слушать классическую музыку, или пусть ребенок растет невдохновленным и непросветленным. Тоска никуда не уходила, и она вышла из детской, направляясь туда, где всегда могла получить поддержку и набраться сил. К Мариану.

Муж обнаружился в гвардейском корпусе, опять занимался наравне с солдатами, и королева тихонько понаблюдала за ним, пока солдаты не заметили ее и не стали останавливаться.

— Почему прекратили занятия? Команды вольно не было! — рявкнул Мариан, но, видимо, что-то прочитал на лицах подчиненных, обернулся. — Ваше Величество, приветствую вас.

Бойцы?

— Рады служить, Вашество! — рявкнули гвардейцы, вытягиваясь по струнке.

— Надо поговорить, Мариан, — сказала она настойчиво. Он кивнул, отвернулся. Такой мощный и суровый в этом армейском спортивном костюме, что она снова залюбовалась им.

— Майор Васильев, завершите упражнения, — зычно скомандовал он, и от построившихся солдат отошел усатый офицер, ответил «Есть» и встал перед строем.

— Что такое, Василек? — тихо спросил муж. От него пахло потом, и Василина заторопилась, утягивая его в сторону армейского корпуса.

— Тут есть место, где можно спокойно поговорить?

— Что-то срочное? — встревожился он, ускоряя шаг.

— Да, очень срочное, — согласилась она, оглядывая помещение, в которое они зашли. По всей видимости, тут хранился спортивный инвентарь, и хорошо были слышны команды майора «Бегом марш! Десять кругов!» — Очень. Даже не знаю, как тебе сказать.

— Василина, — нервно и сурово проговорил он, и в голосе его все еще слышались командные нотки. — Говори быстро и прямо.

Она обернулась, подошла к нему, прижалась к плечу.

— Мариан, я никак не могу успокоиться. Обними, меня, пожалуйста, — Василина подняла голову, заглянула в глаза, в которых тревога сменялась облегчением и удивлением, снова прижалась к нему, уткнулась носом в руку. — Уммм, как от тебя пахнет…Мааар…

Он сжал ее крепко, так, как ей нужно было, руки немного дрогнули, проскользили по спине вниз. Все понял, конечно. Он всегда ее понимал.

— Все поймут, чем мы тут занимаемся, — пробормотал он, уже целуя ее в шею, задерживая дыхание — она забралась ладонями под резинку спортивных брюк, потерлась об него со стоном.

— Ну и пусть, — прерывисто дыша, ответила Василина, — пусть. Я королева, мне все можно.

А твоя, — она задрала ему футболку, лизнула грудь, царапнула зубами кожу, — твоя прямая обязанность, — он сжал ее еще крепче, взял ее за подбородок, и жадно, головокружительно поцеловал, — ааах, Мариан, — так вот, — строгая юбка поползла вверх, обнажая ее стройные ноги в чулках и скромное белье, — обязанность…

— Ты слишком болтлива, моя королева, — грубовато сказал он, поворачивая ее к себе спиной. — Обопрись, милая. Вот так, василек, расставь ножки…Как ты хороша, Василина, как же ты хороша…

Он уже тяжело дышал сзади, покрывая поцелуями ее ягодицы, прикусывая и сминая их, гладя бедра, и она задрожала, опустила голову, прогнулась. Да, вот так, Мариан, именно так. Как же я люблю тебя.

Не сдержала стона, когда он вошел в нее, и он замер, легко гладя ее по спине, слушая ее дыхание. И начал движение, мощно и без всякой осторожности, сразу бросая ее в водоворот сладкой и такой нужной любви, такой ошеломляющей, что она закусила кулак, чтобы не кричать. И все равно кричала, глухо и страстно, и билась в наслаждении, и чувствовала его крепкое тело, и жесткие руки на бедрах, и неумолимое движение, и слушала его тяжелые, приглушенные порыкивания, как лучшую музыку в мире.

То, что мне было нужно, Мариан.

Знаю, моя королева.

Когда они вышли, занятия уже закончились, и на плацу не было никого. И хорошо, потому что каждый, кто увидел бы их затянутые любовной поволокой глаза, тут же бы все понял.

Хотя, наверное, и так все догадались.

Ну и пусть. Зато она успокоилась.

— Я согласилась дать бал на мой День Рождения, — сказала она ему все еще хрипловатым голосом, когда они уже подошли к семейному крылу дворца.

— Хорошо, — легко откликнулся он, открывая и придерживая дверь в покои, — тебе нужно будет немного развеяться. И отдохнуть.

— Да, — со вздохом согласилась королева, — вроде недавно вернулись от Талии, а будто и не было этой поездки. Тяжко мне, Мариан.

— Ты со всем справишься, — уверенно произнес муж, снимая футболку. — Раздевайся, Василина. Пойдем в душ. Мне нужно после тренировки и…наших упражнений. Побудь со мной еще.

Она успела подумать об оставленных отчетах, да и в теле еще чувствовалась сладкая дрожь от пережитого острого удовольствия. Хотелось лечь, вытянуться, потягиваясь и выгибаясь, как кошка. Но Мариан привлек ее к себе, запустил пальцы в копну кудрявых волос, тихонько сжал, заставив откинуть голову. Прикоснулся губами к щеке, постоял немного так, щекоча ее бородой, вдохнул тяжело. Отпустил и начал раздевать. Глаза его блестели, ноздри раздувались, и он улыбался. И она улыбнулась в ответ, позволив расстегнуть блузку, снять белье. Подождут эти бумаги.

После, когда он вынес ее, ослабевшую и окончательно успокоившуюся, из душевой, сам вытер, одел — потому что сил не осталось вообще, укрыл одеялом и ушел, она лежала и лениво гладила подушку рядом. Мысли были тягучие, легкие. Она вспоминала все случившееся с момента коронации, и, наверное, впервые не чувствовала себя так, будто ее нахождение на троне — чудовищная ошибка. Она справится, не может не справиться. Научилась же она управляться с силой, пусть неуверенно, но принцип поняла, а дальше все дело тренировки.

Мысли плавно перетекли на одну из ее бесед с Иппоталией. Королева позвала ее на массаж, и они лежали рядом, пока массажистки разминали их тела, поливали горячей водой, терпко пахнущей травами, снова мяли, обливали ледяной, потом опять горячей. Серенитка, правда, настаивала на массажистах, но Мариан один раз сказал «Нет» и она почему-то не стала упорствовать.

— Объясни мне, — блаженно прикрыв глаза, спросила Василина, — про эти ваши нейтрализаторы и стабилизаторы. Для меня это загадка, а ты обещала рассказать.

— Дааа, — простонала царица, когда массажистка перешла к пояснице. — Ох, спина моя, спина. Ну, ты понимаешь. После родов я постоянно разогнуться не могла, до сих пор вот страдаю.

— Нейтрализатор, — напомнила молодая королева, послушно переворачиваясь на спину и закрывая глаза — в очередной раз ее облили горячей водой, и в воздухе еще некоторое время стоял пар. Массажистки, тела которых блестели от пота, трудились и словно не слышали их.

— Не можешь никак отдохнуть? — укоризненно проворчала Иппоталия, отфыркиваясь от воды. — Расскажу я, не переживай. Тем более, что тебе знать нужно и пользоваться уметь нужно.

— Ты знаешь, что мы могли бы жить очень долго, если б не держали землю? Сила уходит туда, в почву, в воздух, поэтому и жизнь наша так же коротка, как и жизнь обычных людей. Хотя наш резерв почти тысячекратно больше, чем у магов.

Василина удивленно посмотрела на нее, и царица вздохнула.

— Бедные мои девочки, все растеряли, а все дед ваш, тоже бедный. Он неплохой был мужик, Константин, но никак со своим огнем справиться не мог, вот и пил по-черному. И умер, когда матери твоей было пятнадцать. Ничего передать не успел, да и не пытался, честно говоря. То веселился, то тосковал, баб греб под себя, как кот, удивительно, что у него одна Ирина родилась. Супруга его ушла в мир иной вскоре после родов, да и не женился никак после. Неприкаянный он был какой-то, метался постоянно.

Василина историю своей семьи прекрасно знала, но терпеливо слушала, не перебивая старшую.

— Все дело в нашей крови, в божественной ее части. Боги, да простят они меня, как мифы наши говорят, что-то напортачили на заре времен, так, что земля взбунтовалась. И к людям относились высокомерно, помыкали, как могли. Вот творец и рассердился, и наказал мир менять только руками людей. И только в особых случаях могут они напрямую вмешиваться, и то, после этого несут наказание.

— Это какое? — Василина не представляла, чем можно наказать бога.

— Да кто ж знает? — отмахнулась Талия, поднимая руку, чтобы массажистка промяла бока. — Об этом не говорится. То ли сила уходит, то ли обязаны жизнь прожить в человеческом теле. Много домыслов, а правду и не знаем. Но не об этом речь. Творец, значит, рассердился, и велел воплотиться в людей и прожить жизнь с людьми, чтобы понять их, и дать продолжение своей крови в человеческом теле. Вот ваш Красный жил на территории Рудлога под именем Иоанн, жил с человеческой женщиной, и от него пошел ваш род. И он сделал вашу землю стабильной, потому что спокойно тогда было только в долинах между горами.

— И тело его захоронено в кургане на фамильном кладбище, — сказала тихо Василина, у которой от этих разговоров мурашки бежали по телу, несмотря на горячую воду и сильные руки массажисток.

— Да, да. Пахарь воплотился в Бермонте, который тогда почти весь был покрыт ледником. А он заставил лед отступить, вырастил лес, и до сих пор Бермонты сдерживают холод на всем континенте, не дают вернуться вечной зиме. Но там вообще история таинственная, потому что, по слухам, он овладел своей женой в обличье медведя, поэтому аристократия там и сами Бермонты — оборотни, берманы. И наш милейший Демьян тоже. И твой Мариан, кстати. Суровый он у тебя, как терпишь?

— Да я не терплю, — смутилась Василина, съежившись от потоков ледяной воды, — м-м-мне в-в-все нрав-в-витттся….

— Полегче, безумная, — прикрикнула царица Маль-Серены на массажистку, — гостья у нас непривычная, застудишь еще. Теплее воду бери!

— Да, госпожа, — тихо ответила служанка, послушно поливая Василину горячей. Та чуть расслабилась.

— Йеллоувинь стал домом для Желтого Ученого, который жил под именем Винь Ши, и создал строгую иерархическую систему, и жен у него было много, и наследников. Но там столько провинций, как раз каждому по управляющему. Там были степи, суховеи, зимой земля трескалась от холода, а летом от жары. А теперь — благословенная земля с мягким климатом. А Целитель-Воздух стал основателем рода Инландеров, к коим и относится наш сухарь Луциус, держащий ветер и ураганы, и его брат Гюнтер, который хоть и носит наименование Блакори, к Черному Жрецу кровью отношения не имеет. Жрец тоже воплотился под именем Корвин, но правил недолго, потом исчез. Ну, ты знаешь.

История королевских домов в разрезе серенитских мифов была не столь тяжела для восприятия, как преподававшаяся им при воспитании, и Василина слушала с удовольствием, освежая что-то в памяти, а что-то и узнавая.

— А что насчет вашей прародительницы, Талия?

— Сейчас, сейчас, — Иппоталия с стоном растянулась на столе, поболтала ногами. — Хорошо-то как! Ну, слушай, тем более, что это и на другой твой вопрос ответит, про драконов. Наша Госпожа, Божественная Вода, спустилась к нам под именем Серена, родилась в теле обычной девочки. У нее было много мужей, но рождались только мальчики, первая дочь появилась поздно, и стала ее наследницей. С тех пор мы защищаем весь континент от наводнений и не даем Маль-Серене уйти под воду. Но Госпожа, — с гордостью говорила царица, — не сидела на одном месте. Она много путешествовала, встречалась со своими божественными братьями в человеческих телах. И от одной из встреч, по легендам, с Белым Целителем Воздуха, появился сын, который стал первым драконом. Он поселился в Песках, брал в жены человеческих женщин, и в конце концов женился на младшей дочери Красного. Твоей далекой родственнице. Вот от их союза и пошел могучий драконий род, который смог озеленить пустыню. Я приказала, как и обещала, порыться в архивах, слушай, моя дорогая.

— Слушаю, — откликнулась заинтересованная Василина.

— Такое ощущение, что наши предки уничтожали все, что с драконами было связано. Но кое-что найти удалось. В записях моей пра-прабабки, в наших семейных архивах. По ее словам, почти с начала времен существовал артефакт, Рубин, который нас усиливал. Природа его была неизвестна, Боги по этому поводу молчали. И по шесть лет он проводил в каждой стране, в главном храме, в чаше у подножия статуи Божественного Покровителя страны. Кроме Черного, уж не знаю, почему. И вот пятьсот лет назад камень как раз находился у твоего деда, Седрика. Тогдашний Владыка Драконов, Терии Вайлертин, обратился к нему с просьбой передать им камень вне очереди, на год. Седрик то ли не согласился, то ли попросил отложить передачу, и тогда драконы выкрали Рубин, прямо из храма. Началась война, прапрадед твой был в ярости. И ему помогал блакорийский король, остальные, по словам бабушки, держали нейтралитет.

Королева Рудлога даже перестала замечать руки массажистки — эту страницу истории она не знала. Да и никто не знал.

— Война шла долго, драконы были очень сильны, то ли рубин помогал, то ли сами по себе были могучи. Почти два года длилось противостояние, а бабушка моя пыталась его остановить. Но мужики же…, - царица презрительно сморщила нос, — будь там женщины, давно б договорились и все. Короче, все силы иссякли, и под гарантии наследников Богов Красный предложил драконам подписать мир без всяких условий. Должны были присутствовать все аристократические рода, с обеих сторон, чтобы все заверили договор и не осталось тех, кто будет продолжать кровную месть.

— И что? — Василине стало зябко, потому что продолжение она знала, но дослушать надо было.

— А то, что Красный Седрик в союзе с Черным Блакорийцем, запечатал прилетевших подписывать мир драконов в горе. Могу дать почитать, какими словами моя почтенная прародительница этих двоих поливала! — царица хихикнула, хотя момент был трагический. — Я половины бы не воспроизвела, сильна была старушка. Кстати, думаю, после этого род Блакори и прервался. Угасал, угасал, и окончательно угас двести лет назад. То ли драконы успели проклясть, то ли Боги наказали. Сам-то их покровитель, Черный давно не появлялся, да и не привечают его на континенте, не то, что у нас. И у вас в роду стали всякие…неприятности происходить. Думаю, прокляли все-таки. Дальние потомки Черного рассеялись по всему континенту, их мы и называем Темными. К сожалению, никто из них не обладает достаточно сильной кровью, чтобы пройти коронацию.

— Гюнтер хороший правитель, — осторожно произнесла Василина.

— Хороший, да не на своем месте, — хмыкнула Талия.

Василина промолчала, это уже была политика, и нужно было следить за словами.

Массажистки проводили их в купальню, и женщины устроились у бортика, лениво болтая ногами в воде.

— Талия, — не выдержала Василина, — так при чем тут нейтрализаторы?

— Ой, — засмеялась царица, — у меня так бывает, извини. Хочу рассказать об одном, а болтаю совсем о другом, куда мысль уведет. Сейчас, сейчас, милая, только выпью сока, а то горло пересохло совсем.

Она медленно пила, прикрыв глаза, а Василина чуть ли не пританцовывала в воде, ожидая продолжения.

— Кстати, рекомендую, попробуй. Вкусно!

— Нет, спасибо, — вежливо отказалась Василина. — Талия, не томи, я сейчас лопну от любопытства.

— Эх, — сокрушенно вздохнула царица Маль-Серены, — когда-то и была молода и нетерпелива. И так же красива, как ты.

— Ты и сейчас прекрасна, — искренне сказала королева Рудлога, — не скромничай. Талия, я растворюсь тут сейчас и так и не узнаю ничего. Тебе будет стыдно.

Царица снова засмеялась низким, гортанным смехом. Она действительно была великолепна — рослая, пусть в теле, но очень гармоничном, с идеальной грудью, покатыми плечами, со своим прямым носом, прозрачно-серыми глазами, белой, почти голубоватой кожей и иссиня-черными волосами. И только если присматриваться, можно было заметить сеточку морщин у глаз и на лбу.

— Да все просто на самом деле, милая. Все в нашей крови, все от свойств наших божественных прародителей. Гюнтер и Луциус — нейтрализаторы, они идеальные защитники, могут смирить любую стихию. И на них ментальная магия не действует, абсолютно. Бермонт — преобразователь, он может одну стихию менять на другую, пропуская через себя. Наш милейший император Хань Ши — стабилизатор, он управляется с потоками, выравнивает дисгармонию, убирает разрывы. Его кровь способна восстанавливать магов после выгорания, например. Ты, Василина, усилитель, и твоя кровь усиливает любую магию, и ты сама усиливаешь общий щит над континентом. Нам Рудлога очень не хватало… мы можем вместе взаимодействовать, как ты видела…и, конечно, каждый может заменить другого, но это уже будет не то…

— А ты, Талия? — нетерпеливо спросила Василина. Все и правда было просто.

— А я, милая, проводник, — усмехнулась царица, — я могу всю вашу силу замкнуть на себе, и обладаю слабенькими, но свойствами каждого дома. Поэтому и смогла учить тебя.

— А что же делают Темные? И драконы?

— Могу только предполагать, — вздохнула Иппоталия. — Наследники Черного, скорее всего, поглотители, они могут воспринимать чужую магию, увеличивая личный резерв. А про драконов сказать ничего не могу…судя по тому, что мы родственники, возможно, они тоже проводники. А, может, и нет.

— Зачем же им Ангелина? — рассеянно спросила королева Рудлога, которой надоело висеть у бортика, она оттолкнулась и поплыла. И еще она думала о том, нельзя ли попросить императора Хань Ши о капельке крови для Марины….

— Понятия не имею, — честно ответила плывущая рядом царица. — Но, думаю, мы это скоро узнаем. Вариантов масса — может, элементарная месть, может, в заложницы взяли и готовятся к переговорам. Так и не узнали ничего, где она?

— Я только общее направление чувствую, — печально призналась Василина, разворачиваясь и начиная двигаться обратно, — и что жива, а конкретно никак. Ищем, ищем, бестолку. Тандаджи говорит, местные просто отказываются сотрудничать, то ли боятся, то ли еще что. Талия, — ее вдруг осенило, — а ты не можешь ее найти?

— Нет, что ты, — откликнулась Иппоталия, — это только между близкими кровными работает. Ну, между супругами иногда. Никто из наших не сможет, только ваша семья. Но я тебе дам совет, а прислушаться или нет — дело твое, королевское. Найдете — не руби сгоряча, как у Рудлогов принято, разберись. Ангелина не трепетный цветочек, в обиду себя не даст, а вот что драконам нужно — узнать будет полезно.

— Мудрая ты, Талия, — улыбнулась Василина. — И добрая.

— Скажи это моим мужьям, — снова рассмеялась царица. — То-то они при мне слово лишнее сказать боятся.

— А тебе это нравится? — Василина замялась. — Разве не хочется такого, чтобы хотя бы равным был, царица?

— А кто сказал, что такого нет, королева? — таинственно и тихо ответила Иппоталия. — Замуж-то необязательно выходить. Особенно за равного. Ему у меня будет нехорошо, а мне у него. А для всего остального есть телепорты. Мы без правильного мужика срываемся, милая. Нам абы какой не подойдет, нужно, чтобы дурную энергию в постели регулярно выколачивал.

И она так сладко потянулась, выгнулась, что стало понятно, что «дурную энергию» ей «выколотили» совсем недавно.

Разговор стал совсем женским, и Василина открыла было рот, чтобы спросить, о ком речь, и закрыла. Все-таки они не настолько близки. Но любопытно было до жути.

— Но тебе-то это не надо, правда? — остро глянула на нее царица, снова прислоняясь к бортику. — Эх, был бы у маменьки твоей такой, как твой Мариан…хотя Ирина резка была, вряд ли бы потерпела…вот и срывалась…

— В смысле срывалась? — непонимающе переспросила Василина. — Ты имеешь в виду приступы гнева? У Ангелины тоже такое было, а у меня ни разу.

— И гнева, и не гнева, дорогая, — туманно ответила Талия. — Да у тебя и не будет. Не переживай. Пошли-ка лучше пообедаем, я коня готова после этих процедур проглотить.

На волне воспоминаний Василина задремала, согревшись под теплым одеялом. И снилось ей только хорошее.

Мариан Байдек, выйдя от жены, нос к носу столкнулся с Мариной. Она о чем-то раздумывала, стоя в коридоре у дверей королевских покоев, задумчиво кусала губу, и не мешали ее размышлениям ни несколько удивленные охранники, ни проходящие туда-сюда слуги.

— Марина? — тихо позвал он, и девушка встрепенулась, посмотрела на него взглядом, медленно приобретавшим осмысленность.

— А, Мариан. Я хотела с Василиной поговорить, а в кабинете ее не было. Задумалась немного, — она смущенно огляделась. — Она здесь?

Барон Байдек внимательно посмотрел на нее, и она, кажется, занервничала.

— Василина отдыхает, — спокойно пояснил он. — Может, попозже зайдешь?

— Отдыхает? — удивилась она, глянула на часы, которые показывали половину двенадцатого. — Она приболела, что ли? Так я посмотрю, давай?

— Марина, — барону стоило немалых усилий, чтобы сдержать улыбку, — с ней все в порядке. Она здорова и прекрасно себя чувствует, поверь.

— А…, - она посмотрела на него, и непонятно, что увидела, потому что покраснела. — А.

— Может, я могу тебе помочь? — вежливо спросил Мариан, приглашая ее двигаться за ним и в который раз поражаясь, как в третьей принцессе совмещается вполне себе циничная женщина и совершенно неоперившийся подросток. — Кстати, я только заметил, ты уши проколола.

Марина потрогала ухо, вздохнула.

— Да. Да, наверное, можешь. Мариан, я хочу обратно на свою работу выйти. Тошно мне тут, я скоро на стены прыгать начну. Хочу сбежать, понимаешь? И не знаю, как Васюте сказать.

«И сбегаешь ведь, — подумал Байдек недовольно, — и я тебя понимаю»

— И ты хочешь моего совета? — осторожно спросил он.

— Сейчас-хочу, а если б не встретились, сама не подошла бы, — честно ответила принцесса.

— Василина тебя любит и не будет препятствовать, — сказал он, — и ты сама это знаешь.

Охранники у его кабинета поприветствовали их, и Мариан кивнул в ответ, открыл дверь, пропуская девушку внутрь.

— Знаю, — согласилась она, с любопытством пробегая глазами по скромной обстановке. — Тебе тут удобно?

— Вполне, — барон сел за стол. — Марина, если тебе тяжело — выходи, работай. Но я тебя попрошу…лично от себя. Не съезжай пока из дворца.

Она сжала губы.

— Потерпи немного, придворный маг вполне может доставлять тебя в больницу и обратно Зеркалом. Найдем Ангелину, разыщем Полину, и жене не придется тревожиться еще и за тебя. Ей нелегко сейчас.

Он, конечно, отдавал себе отчет, что давит на ее чувство долга. Но одно дело — отслеживать ее перемещения из дворца, и совсем другое — организовывать охрану вокруг квартиры, где вокруг масса людей. Если еще одна сестра пропадет, ему только в фермеры идти. Потому что в деле охраны он оказался совершенно некомпетентен.

Марина молчала, потом кивнула со вздохом.

— Хорошо, Мариан. Пока не съеду…раз ты меня просишь.

До обеда оставался еще час, и, попрощавшись с Мариной, барон Байдек, ныне принц-консорт королевства Рудлог, набрал номер руководителя госбезопасности.

— Тандаджи, слушаю, — суховато ответил Майло.

— Это Байдек. Нужно обсудить кое-что. Можешь зайти?

— Сейчас занят, Ваше Высочество. Но…если есть время, загляни ко мне через полчаса. Хочу познакомить тебя с одним человеком.

Через полчаса он был в Зеленом крыле. И там ему представили Игоря Ивановича Стрелковского, бывшего начальника разведуправления, про которого он был наслышан от Василины и который сыграл немалую роль в спасении его жены.

Стрелковский был высок, сухощав и подтянут, с той характерной осанкой, которая выдавала в нем военного. Спокойный, с острым взглядом, с узким хищным лицом, светло-голубыми глазами и светлыми, коротко стрижеными волосами. Никакой седины, хотя ему уже было под пятьдесят. Коротко поздоровался, пожал руку, представился.

Байдек сразу каким-то внутренним чутьем понял, что ему можно доверять.

— Игорь Иванович берет на себя поиски Полины Рудлог с нашей стороны, — пояснил Тандаджи, наблюдавший за их знакомством с благодушием опытной свахи. — Игорь, тебе достаточно информации?

— Да, — ответил тот, — но мне нужны будут помощники. Менталист, по крайней мере.

— Будут тебе помощники, — согласился Тандаджи. — Мариан, слушаю тебя. При Игоре Ивановиче можешь говорить свободно.

— Сам вижу, — буркнул Байдек. Стрелковский внимательно глянул на него, чуть улыбнулся, и барон вдруг отметил, как похожи эти двое — бывший и нынешний безопасники. Не внешностью — вряд ли можно было бы найти двух более непохожих людей. Мимикой, сдержанностью, экономными жестами. Взглядами.

— Марина хочет выходить на работу. Туда, где она работала раньше. Нужно там все проверить. Посмотреть, как охранять так, чтобы не перепугать всех.

— Сделаю, — спокойно ответил Майло, помечая что-то в блокноте.

— Чуть больше, чем через две недели у Василины день рождения. Будет бал.

— Об этом уже знаю, — сообщил Тандаджи почему-то довольным тоном. — С пятницы. Не вовремя, конечно. Обговорим, барон. У Игоря Ивановича опыт большой, может, он нам что-нибудь подскажет. Да, полковник?

Стрелковский с холодком глянул на бывшего подчиненного, покачал головой и коротко ответил:

— Подскажу.

Глава 14

Игорь Стрелковский легко перенес и возвращение во дворец, и то, что его место занято. Ему не трудно было идти по знакомым коридорам, где он знал каждый уголок, каждый кирпичик. Трудно было удерживаться и не бросать взгляды на неприметную дверь в углу его бывшего кабинета. Ту самую, через которую он нес свою королеву в их последнюю ночь.

Но он справился.

Молодой принц-консорт ему тоже понравился. Нормальный, крепкий мужик, с хорошим стержнем. Не болтливый, не высокомерный. Военный, что говорило в его пользу. В нем не было ничего «не от мира сего», что было свойственно Святославу Федоровичу. Стрелковский всегда недоумевал, почему при всех возможностях Ирина выбрала именно его. Слишком мягкий, слишком податливый для такой, как королева. Хотя, может, ей и нужна была мягкая подушка для ее неукротимой энергии?

Тандаджи выделил ему отдельный кабинет, несмотря на то, что Игорь настаивал на том, что обязан работать в общем зале, как обычный агент. Сказал, что дело у него деликатное, семейное, поэтому не надо сопротивляться. Потом, если решит остаться и захочет переехать — препятствовать не будет. А сейчас, Игорь Иванович, будьте любезны, уважьте старого друга, или, если хотите, начальника, и занимайте кабинет.

Тандаджи всегда обладал своеобразным юмором. Наверное, поэтому в помощники к нему приставил женщину, отрекомендовав ее как опытного и сильного менталиста, имеющего дополнительную квалификацию по боевой магии. Люджина Дробжек закончила Военную МагАкадемию почти восемь лет назад, какое-то время работала на Севере, а потом попала в поле зрения Тандаджи. Она и выглядела, как типичная северянка — крепкая, рослая, синеглазая, с простым круглым лицом и аккуратно убранными в узел темными волосами. Носила военную форму, хотя Управление разрешало военным одеваться в цивильное.

И смотрела на него с восхищением.

Первым желанием, после этих взглядов, было пойти к Тандаджи и потребовать заменить ее. Но напарница оказалась спокойной, въедливой, молчаливой, и, что важно, понимающей его с полуслова. Дистанцию выдерживала, под руку с гениальными идеями не лезла. Изучила документы, выслушала его, кивнула и сказала, что готова работать, если она его устраивает.

Игорь Иванович был человеком практичным, и если его что-то не устраивало, не стеснялся обидеть отказом. Но по здравом размышлении придраться было не к чему. И он оставил все, как есть.

Прежде всего нужно было опросить преподавателей университета, в котором училась Пол. И ее университетских друзей. С друзьями можно было встретиться и вечером, а вот преподавателей придется собирать через ректора, и получится это только во вторник.

Он снова перелистнул папку на титульный лист. С фотографии на него смотрела его дочь, такая, какой она стала после их последней встречи. Совсем не похожа на него, темноглазая, темноволосая, крепкая. Байдек подробно рассказал, что случилось после их перемещения, и Игорь был благодарен ему за то, что тот не задает лишних вопросов.

— Да мы не очень дружили в последнее время, — говорила одна из ее соседок, косясь на капитана Дробжек, невозмутимо, но пристально глядящую на нее. Они сидели в комнате, и за дверью, в общежитском коридоре, взволнованно и любопытно галдели пытающиеся подслушать студенты. — Нет, отношения нормальные были, но ее почти никогда не было. Считайте, только ночевать приходила. Раньше мы и гуляли вместе, и болтали, она небогатая была, но щедрая, помогала мне, если по учебе что-то не получалось. Языки она хорошо знала, мы постоянно ее ругали, почему она на иняз не пошла. А потом устроилась на одну работу, на другую, и как-то общение сошло на нет.

— А на какую работу Полина устроилась? — уточнил Стрелковский, поощрительно улыбаясь — чтобы расслабились и не так пугались напарницы. Надо сказать, чтоб как-то поприветливее выглядела, что ли, свидетели народ такой — чуть выбьешь из колеи, и половину важного забудут, а половину побоятся сказать.

— Сначала официанткой работала, — сказала вторая, морща лоб, — месяца четыре, таскала с собой из кафе пирожные, нас угощала. А потом, как с университета полетела, куда-то устроилась, но не говорила, куда.

— Мы думали, в сборную какую-нибудь попала, — подала голос третья, — потому что со спортивной сумкой ходила постоянно. И одеваться стала лучше, сразу стало заметно. Так-то одно и то же носила, на ночь постирает и на батарею сушиться, а тут сразу вещи появились. Но где работает — не отвечала, отмахивалась.

— Постойте, — попросил Игорь Иванович, — извините, девушки. А когда Полина «полетела с университета»? Разве она сейчас здесь не учится?

— Учится, но на платном, — нетерпеливо сказала первая, — полетела в зимнюю сессию, на первом еще курсе, потому что много пропускала, и преподаватели недопуск ставили. Мы даже письмо с подписями в ее поддержку писали, нет, не согласились допустить.

— Хотите чаю? — спросила вторая, вставая.

— Нет, — резко ответила Люджина, и девушка аж оступилась, растерянно глянула на мужчину.

— Конечно, — улыбнулся Игорь. — Чай нам всем не помешает. А капитану Дробжек, будьте добры, положите побольше сахару.

Волшебный чай немного расслабил всех, как и принесенные многоопытным Стрелковским шоколадные конфеты, и скоро они уже болтали, почти как друзья.

— Мы все очень переживаем, — говорила самая болтливая соседка, — ну как так, Полька пропала, а никто и не дергается, будто и не случилось ничего. Хорошо, что вы пришли.

— Спасибо за шоколад, — дополнила вторая. А третья ничего не говорила, она сосредоточенно жевала уже пятую конфету.

— Девушки, — доброжелательно и доверительно произнес Игорь Иванович, — а, может, подскажете, с кем по вашей памяти, Богуславская еще плотно общалась? Или не плотно, но хотя бы упоминала. Вдруг нам еще что про нее расскажут?

Девушки задумались. Коробка с конфетами стремительно пустела, и Игорь сделал себе мысленную пометку, что надо сделать стратегический запас в своем кабинете.

— В приют она вроде ходила, для собак, — неуверенно сказала третья, справившаяся с сладким. — Тут поблизости он, как называется, девочки, не помните?…Ласковый…пес? друг?

— Верный друг, — вспомнила первая, и остальные закивали — да, точно. Игорь записал.

— И еще она просила, пока нет ее, к бабушке заходить, старенькой. Деньги оставила на продукты. Правда, — девушка смутилась, — мы уж неделю не были, не соберемся никак.

— К какой бабушке? — недоуменно спросил Стрелковский. Живых бабушек у принцесс не было.

— Не к родной. Она с ней на улице где-то познакомилась, вот и помогала. Когда не на работе была, то либо в приюте пропадала, либо у бабушки. Сейчас адрес вам запишу, — соседке было явно неловко, — а мы обязательно зайдем завтра, проведаем.

Адрес был торжественно вручен, и, поговорив еще немного, Игорь решил прощаться, тем более, что на улице уже темнело.

— Кстати, — вспомнила, когда они были уже на пороге, одна из соседок. — Мы же поначалу с ней вместе у Палыча занимались. Они и спелись отлично, оба на брусьях работать любили. Вы бы с ним поговорили, они даже дружили вроде.

— А Палыч — это кто? — уточнил Игорь Иванович.

— Да физрук наш второй, допы ведет, секции всякие, соревнования. Только он ушел уже, наверное.

— Ничего, — усмехнулся Игорь, — мы завтра еще зайдем. — Спасибо вам, прекрасные леди. Вы нам очень помогли.

Он чувствовал непонимающий взгляд напарницы, а девушки, раскрасневшись, хором прощались и приглашали зайти еще.

— Капитан Дробжек, — спросил он, когда они уже спустились вниз и садились в машину, — что скажете?

— Не врали, если и утаивали что-то, то непринципиальное, — ответила Люджина и пристально взглянула на него. — Вы чем-то недовольны, полковник?

— Я хотел бы высказать пожелание, — сказал он как можно деликатнее, — а принимать его во внимание или нет, решайте сами. Хорошо?

— Слушаю вас внимательно, — резковато ответила женщина.

— Смените форму одежды на более располагающую. Нам нужно разговаривать с людьми, а не пугать их. И будьте чуть доброжелательнее, пожалуйста. Если понадобится пугать, напугаем и без формы. Что скажете?

Менталистка некоторое время смотрела на него, потом пожала плечами.

— Так точно, полковник. Мы сейчас по домам?

— Нет. Давайте заедем к нашей загадочной бабушке. Не думаю, что там будет что-то важное, поэтому отработаем по-быстрому сегодня, а завтра уже пойдем по перспективным свидетелям.

Бабушка Полины жила в стареньком четырехэтажном здании, видимо, полном таких же бабушек и дедушек. Они сидели на скамеечках под фонарями и что-то живо обсуждали, или медленно ходили туда-сюда вдоль дома, совершая ежевечерний моцион. Дом горел редкими огнями окон и лестничных пролетов, и даже в наступающей октябрьской темноте было видно, какой он потертый и пожилой — совсем как его обитатели. Но на окошках подъездов висели трогательные разномастные занавесочки, виднелись горшки с цветами. И клумбы у подъездов были ухоженные, выложенные какими-то камешками, цветными бутылками.

И еще вокруг вертелось неприлично много кошек. Так много, что пришлось парковаться подальше, чтобы не проредить местное кошачье сообщество.

Старички у подъезда живо заинтересовались посетителями, и Игорь почтительно поздоровался с ними, поинтересовался здоровьем, сообщил, к кому идет. Ему тут же вывалили ворох сведений про искомую старушку, так что на второй этаж они поднимались, зная ее биографию чуть ли не с рождения.

Долго звонили в дверь, он думал уже уходить, хотя свет в окне ее горел, но тут повернулся ключ в замке, и дверь открылась. На него, подслеповато щурясь, смотрела классическая столичная бабуля — ухоженная, несмотря на немощь, слабенькая, но с хорошей осанкой, аккуратно убранными седыми волосами, в платье, а не халате.

— Добрый вечер, — поздоровался Игорь Иванович. — Тамара Марковна, позвольте представиться — Стрелковский Игорь Иванович. Это моя помощница, Люджина. Мы занимаемся расследованием пропажи Полины Богуславской, вы ведь были знакомы?

— Здравствуйте, — хорошо поставленным учительским тоном сказала старушка. — А я-то думаю, почему Полечка не приходит? Мне уж трудно спускаться, а магазин далеко. Проходите, будьте добры, — пригласила она их, — сейчас я чаек наведу, откушаем.

И в квартире не пахло старым телом и затхлостью, как это бывает, хоть было пыльно и бедно. Видно было, что бабушка пытается по мере сил поддерживать порядок, но сколько их оставалось, сил этих?

Чай был пустой, и она сдержанно извинилась, что не может предложить ни сахара, ни чего-то к чаю. Затем что-то вспомнила, забралась в шкафчик, вытащила мешочек с сухариками.

Люджина подавленно молчала и упорно грызла сухари.

Бабушка рассказала немного. Познакомились они с Полиной год назад, в магазине. Тогда у Тамары Марковны не хватило денег на часть продуктов, и Полина, стоявшая позади в очереди, доплатила остаток. Потом проводила до дому, донесла пакет. Посмотрела на быт, заглянула в холодильник, ужаснулась. С тех пор два раза в неделю приходила, вымывала дом, приносила продукты, деньги, обеды варила, гулять выводила под руку. Старушка сначала ругалась, пыталась даже не пускать, но Полли просто оставляла продукты у дверей, а на следующий вечер приходила снова. Про себя рассказывала мало, сказала, где учится, что увлекается спортом, скалолазанием, что у нее большая семья, и что мама погибла.

— А так и не знаю я ничего больше, милые, — со вздохом подвела итог старенькая учительница. — Вот, считайте, полтора месяца ее нет уже, соскучилась я. Подружки ее пару раз приходили, да и она немного денег оставила. Вы уж найдите ее, пожалуйста, — и она просительно глянула на Игоря, затем на Люджину.

Напарница его вдруг потерла раскрасневшийся нос, дернула лицом, вскочила.

— Где у вас тряпки-швабры, бабушка? — бодро спросила она. — Игорь Иванович, вы, если закончили, идите, а я тут приберусь пока. Ладно?

— Ладно, — криво усмехнулся агент Стрелковский. — Ладно.

Он вернулся через полчаса, груженный продуктами, сам все разложил по полкам. Хмыкнул, глядя на натирающую полы со всем солдатским рвением Люджину — немного удивленная и притихшая бабушка одолжила ей халатик, и непрерывно ахала и складывала руки на груди. Постоял немного и ушел, пообещав заглядывать не реже, чем Полина. И, конечно, найти ее. Чтобы попить чайку вместе.

Когда он уходил, старая учительница тихо благословила его, и он поспешил откланяться, чувствуя, как предательски защипало в глазах.

Люк Кембритч

— Кембритч, зачем тебе двое часов? Деньги некуда девать?

— Да вот, — лениво и пьяно отозвался Люк, лежа на диване в баре «Эмираты» и разглядывая свое запястье, — никак не могу определиться. Что лучше — золото с изумрудами или платина с бриллиантами?

Крис хихикнула, подползла к нему, улеглась на бедро, рассматривая драгоценную покупку. Они не только пили сегодня, но и курили какую-то дрянь из кальяна, которая его совершенно не вставила. Приходилось мрачно наблюдать за ржущими золотыми сынками и дочками и пытаться соответствовать.

— А ты сними, закрой глаза и ткни пальцем, — радостно предложил брат Крис, — вот это будет выбор!

— А вторые куда девать? — брезгливо спросил Люк, расстегивая ремешки.

— А вторые мне, — тут же нашелся Валенский.

— Да легко, — пожал плечами Кембритч. Все равно не он за них платит.

Ткнул пальцем, выпали золотые, вторые он запустил по столу в сторону Бориса Валенского. Ну все, теперь вся компания оснащена маячками-следилками, можно будет отслеживать перемещения подозреваемых без опасности, что агентов застукают. Жаль, что слушать разговоры не получится, но для передатчика нужно что-то побольше часов.

Все равно телефонные разговоры уже прослушиваются, по домам выставлены диктофоны, но пока ничего конкретного. Ничего.

Люк чувствовал, что бессмысленно тратит время, и жутко раздражался из-за этого.

— Кембрич, а что же ты о работе своей не рассказываешь? — со смешком поинтересовался Иван Лапицкий, наследник судоходных компаний, чье день рождения они праздновали на прошлой неделе в «Люстре».

Там, где он встретил Марину.

Там, где она целовала другого.

— А что рассказывать? — откликнулся Люк, опрокидывая стакан коньяка. Который за вечер? Он не считал. — Сами знаете, что в этих кабинетах происходит. Старикашки, надувающиеся от важности, совещания — скука смертная. Королева глупа, как пробка, постоянно переспрашивает все. «Лорд Маслов, а что означают эти ваши графики?» — передразнил он тонким голосом, и компания легла от хохота. Хотя вряд ли кто из них мог бы прочитать даже простейший график.

— Бедняжка Кембритч, — серьезно сказал Май Рогов, сверкая отлично сделанными в папочкиной клинике зубами, — как тебе трудно!

— Не то слово, — поморщился Люк, делая затяжку из кальяна. Хорошо хоть, что у них отдельный зал, и окружающие не слышат крамольных разговоров. — Управлять страной должен человек, умеющий сложить два и два. Ее сестрица хоть поумнее была.

— Не повезло тебе, — хохотнул Форбжек.

— Да ты что? — изумился Кембритч. — Да я этого ящера под хвост готов расцеловать, — компания опять заржала. — Вы ее видели? Никто не сравнится с моей Крис, да, детка? — Она потерлась о него, призывно заглянула в глаза. — Нет, поначалу я расстроился, конечно, да и папаня весь мозг высосал. Но теперь я гуляю, и мне хо-ро-шо!

Кто-то открыл шампанское, гулко выстрелила пробка, пена забрызгала всех сидящих, они визжали, ругались, ржали. Свинарник, как он есть.

Чуть позже он вышел в туалет, умылся, посмотрел на себя в зеркало. Прошел покурить в лаунж — и остановился у входа, услышав голоса.

— По-моему, он готов, — тихо говорил, кажется, Лапицкий. — Одним махом, а?

— Это пусть мастер решает, — второй голос он не распознал, — надо ему нашего чудилу показать, пусть проверит. Если подойдет, то лучше не найти.

— Я поговорю с ним, — решил Лапицкий, — они с папашей в четверг встречаются. Будет опять долг требовать, вот и отдадим…таким способом.

— Ванька, а если не получится? — все-таки это Нежан Форбжек, похоже. — Посадят нас.

— Да что ты заладил, посадят, посадят! Некому сажать будет. Спокойно, брателло. Обратной дороги нет.

— А… — Люк услышал сзади шаги, поспешно ввалился в лаунж, схватил со стойки бутылку.

— Вот вы где, — сказал он, зевая, — что-то тухло здесь как-то.

Золотые мальчики смотрели на него с настороженностью, и он закурил, не сразу, долго чиркал зажигалкой, матерился, и они чуть расслабились.

Ночью он отправил Крис домой, объявив, что собирается пойти в мужской клуб, поиграть в карты. Но он никуда не пошел. Сидел в ванной и гладил пальцем клавиатуру телефона, повторяя цифры своего старого номера.

Позвонил, заказал цветы.

И крепко уснул, отмывшись от грязи, налипшей за вечер.

Марина

Утро вторника выдалось отвратительным. Во-первых, меня мучили угрызения совести, что я так и не поговорила с Василиной, и переживания о том, как она отреагирует. Во-вторых, я не могла дождаться начала рабочего дня, чтобы позвонить главврачу, а из-за ожидания встала слишком рано. В-третьих, зарядил дождь, и мое любимое место для курения — кресло и столик у выхода из покоев в парк были мокрыми и совсем непривлекательными для принцессиной пятой точки. А курить из-за первых двух пунктов хотелось очень.

В результате я дымила в окно, морщась от прилетающих в лицо холодных брызг. И вообще, морщась. Во мне буйствовала какая-то нервная энергия, хотелось ходить по комнате, размахивать руками, петь. Или позвонить Мартину и одолжить его на это утро вместе с его мотоциклом.

Но будить его ради своего каприза не стала. Вместо этого вызвала горничную.

— Ваше Высочество, — ойкнула она, — вы так рано. Доброе утро!

— Мария, — я чуть ли не подпрыгивала на месте, — принеси мне горячего молока и чего-нибудь сладкого. И побыстрее, пожалуйста.

«Ха-ха. Лактоза и глюкоза — друзья неврастенички»

«Тогда уж шизофренички, учитывая, что я спорю с тобой»

Внутренний голос озадаченно замолк, а я, пометавшись еще чуть, врубила музыку и стала качать пресс. Однообразные упражнения хорошо успокаивают нервы, но лицо моей горничной надо было видеть.

Впрочем, я тоже была удивлена, потому что вошедшая Мария каким-то неведомым образом удерживала в руках и поднос с молоком и ошеломительно пахнущими свежими сдобными булочками, и букет цветов.

— Опять цветы, — сказала она благоговейно, — красота-то какая!

— Красота, — согласилась я, принимая у нее букет и разглядывая его. Каждый раз новая композиция, на этот раз — белые розы, много-много роз и ничего больше.

Я вдохнула их нежный запах, улыбнулась и позвонила Мартину.

— Да, — сонно ответил тот, чуть ли не похрапывая в трубку.

— Доброе утро! — улыбаясь, произнесла я, снова поднесла цветы к лицу.

— Если б это была не ты, я б сказал, что недоброе, — пробурчал он, зевая в трубку. — Боги, Марина, мне на пары только через три часа! Скажи мне, что ты выйдешь за меня замуж или что подаришь мне новую модель мотоцикла, или хоть что-то, что объяснит, почему я сейчас не должен спать!

Я засмеялась, и он фыркнул в ответ.

— Какое замуж? Не пугай меня, Март.

— Ну не мне же одному пугаться, — поддразнил он, и я словно увидела, как он откидывает пятерней свои лохматые волосы, потягивается в постели.

— Я просто все время забываю сказать тебе спасибо за цветы, — пояснила я, посмеиваясь, — мне очень стыдно. Вот и решила поблагодарить сразу, как принесли.

В трубке повисло молчание.

— Ваше Высочество, — сказал он покаянным тоном, — я размазан и унижен. Кто-то дарит тебе цветы, а я ни разу даже веточку укропа не принес. Исправлюсь, хочешь? Сегодня же скуплю все цветочные магазины. Только мне казалось, что тебе куда приятнее новый шлем получить, чем гербарий.

Я задумчиво положила букет на стол.

— Правильно казалось, — протянула я. — Но теперь я в недоумении.

— Еще кому-то разбила сердце, жестокая ты женщина?

— Это кому я разбила? — возмутилась я шутливо, доставая сигарету.

— Мне, конечно, — возгласил он радостно и совсем уже не сонно. — Я требую сатисфакции!

Так мы дурачились еще минут пять, потом тепло попрощались.

Я положила трубку, села в кресло. Энергия куда-то делась, будто из меня, как из воздушного шара, выпустили воздух.

Розы лежали на столе, как большой знак вопроса.

Хотя я знала ответ.

И лучше бы это был Мартин.

«Нет, не лучше»

«Да заткнись ты уже!»

После того, как я объела какого-то несчастного теленка на поллитра молока и умяла три булочки, жизнь стала казаться не такой плохой. Стрелки часов потихоньку подходили к восьми утра, и в восемь ноль одну я уже звонила Олегу Николаевичу.

— Приемная главврача, Вторая Областная Больница, — проговорила секретарша хорошо поставленным голосом, и я снова попросила соединить меня с бывшим (и потенциальным) начальником.

— Марина Михайловна, — сказал он со вздохом, — ну конечно, я беру вас. Когда вы готовы выйти?

Я было хотела ответить, что хоть сегодня, но задумалась. Васюте-то я еще ничего не сказала.

— С понедельника? — неуверенно предположила я.

— С понедельника так с понедельника, — согласился он тяжело и мрачно. — Заходите ко мне, потом в отдел кадров…ну вы знаете….

— Спасибо вам огромное, Олег Николаевич! — я знала, что он не откажет, но все равно нервничала. — Вы не пожалеете, обещаю!

— Надеюсь, — мученическим тоном выдавил начальник, но мне его не было жалко. Ни капельки.

В своем кабинете главврач Новиков осторожно положил трубку и посмотрел на невозмутимого начальника разведуправления Рудлога.

— Все нормально? — спросил напряженно.

— Прекрасно, — кивнул Тандаджи. — Теперь, Олег Николаевич, продолжим. Охрану замаскируем под санитаров, поставим камеры здесь и здесь, — он делал пометки на поэтажном плане помещения. — До понедельника стекла вам поменяют на пуленепробиваемые, проверят пожарную сигнализацию, установят анализатор дыма и ядов. Есть какие-то еще пожелания? А, да, оборудуем вам охранно-пропускной пункт, теперь вход в больницу будет только по пропускам или через приемный покой.

— Не напугайте только мне пациентов и персонал, — нервно попросил Новиков.

— Что вы, — невозмутимо сказал Тандаджи, — они даже не заметят. Заодно фасад покрасим, в порядке компенсации. Что-то еще нужно? Вы спрашивайте, не стесняйтесь, пока предлагаю.

Новиков задумался, осторожно почесал себе подбородок, словно решаясь.

— Нужно, конечно, господин Тандаджи. Раз такое дело, то вот список, — он достал из стола два исписанных листа. — Это то, чего нам не хватает. Мы постоянно шлем запросы в Минздрав, но бюджет ограничен, выделяют крохи. Аппараты ИВЛ, донорский пункт, да и койки пора обновить, и белье хотелось бы новое, а то мы кипятим, парим, а оно уже серое.

Тидусс спокойно взял список, пробежал глазами.

— Не все сразу, но за несколько месяцев все сделаем, господин Новиков. Спасибо за сотрудничество.

— Не за что, — криво и кисло произнес главврач Второй Областной Больницы.

Марина

В комнаты Василины я стучалась с некоторой опаской. Хорошо, что меня вчера накрыла блаженная задумчивость у дверей их с Марианом покоев. А то могла бы и помешать… отдыху.

«А хорошо, наверное, когда у тебя муж всегда под рукой»

«Это если муж такой, как Мариан»

Но сестричка только собиралась вставать, а мужа ее в покоях не было, поэтому этот мой рейд оказался более успешным.

— Привет, — я присела на краешек огромной кровати. Смешно, она такая сонная, теплая, в пижаме, со взлохмаченными торчащими кудряшками. Не королева, а булочка с корицей.

Что-то меня с утра образы булочек прямо преследуют.

— Привет, Васюш. Я слишком рано, да?

— Да заходи, — она сладко зевнула, потянулась на кровати. — У меня еще десять минут есть полениться. Никак не пойму, как Мариан заставляет себя вставать и идти на плац, на зарядку с гвардейцами. Тем более в такую погоду.

Мы обе посмотрели за окно. Дождь настойчиво барабанил по стеклу, и сквозь потеки воды были видны черные, уныло раскачивающиеся деревья с почти облетевшей листвой. Я представила себе пробежку под этим холодным ливнем и передернула плечами.

— Вот-вот, — Василина заметила мое движение, улыбнулась, снова зевнула. — Ну, моя верноподданная, рассказывай, зачем пожаловала?

— Я звонила на свою старую работу, — осторожно начала я, — и, Василин, они готовы меня взять обратно. С понедельника. Ты…ты что скажешь? Я знаю, что я обещала побыть с тобой, но я буду здесь, просто на работу буду ездить. Не обидишься?

Василинка подползла ко мне, обняла. Он нее пахло теплом и молоком. Хотя она и говорила, что перестала кормить грудью, все равно пахло.

— Мариш, ну что ты? Я же вижу, как ты тут тоскуешь. Как я могу обижаться?

Ты будешь при деле, и если тебе это нравится, то у меня хватает мозгов не держать тебя здесь.

— Спасибо, милая, — вот опять. Я знала, что она не откажет, но как же трудно перешагнуть через себя и спросить!

— Главное — что ты остаешься с нами, — продолжала она, и я прикусила язык, потому что собиралась сказать, что планирую съехать потом. — Теперь бы Полю с Ани вернуть, и у меня сердце будет совсем спокойно. Одна на севере пропадает, другая на юге. Хоть разорвись. Хорошо, что я чувствую, что они живы, а то бы с ума сошла.

— Зато Алинка во дворце, — ободрила я ее.

— Да, — сестричка помрачнела, — она не говорила, что случилось? Она на себя не похожа. Разговаривает мало, прочитанным не делится, сидит с книгами целый день, носом шмыгает. Обидел ее кто-то, Мариш. Я все порываюсь позвонить ректору и узнать, но она, как приехала, попросила меня этого не делать.

— Может, влюбилась неудачно? — неуверенно предположила я.

— Кто, наша Алишка? — фыркнула Вася. — Она может влюбиться в книжную полку, в лабораторию. В сборник математических формул. Но в мужчину? Она же еще малышка совсем.

— Малышка, — передразнила я. А ты, — продолжила насмешливо, — ты во сколько своего Мариана встретила?

Василина чуть порозовела, глаза затуманились воспоминаниями.

— А ведь десять лет прошло, Марин, — сказала она тихо и мечтательно. — Кто бы мог подумать тогда…что я буду носить мамину корону и что рядом будет он.

— Медведь, — фыркнула я, потому что в груди болезненно закололо.

— Лучший медведь в мире, — согласилась до неприличия влюбленная королева. Задумалась. — Кстати, о медведях. Марин, мы уедем дня на три, в поместье. К выходным, наверное. Детей здесь оставим.

— Что, внеплановый медовый месяц в честь десятилетия? — улыбнулась я, обнимая ее крепко-крепко. Как хорошо, что она у меня есть.

— Нет, — сестра погладила меня по спине. — Просто полнолуние скоро. Мариан в эти дни не очень стабилен. Боюсь, порвет кого-нибудь, у меня как раз цикл начнется, а он с ума сходит в эти дни. Кругами вокруг меня ходит, на людей рычит. Наши-то привыкли уже все, знают, что делать. Да и там проще — заперлись в спальне и нет проблем. А тут же не закроешься… Пока кормила, беременная ходила, нормально было, но сейчас, чувствую, накроет его.

— В смысле в спальне? — не поняла я.

Василина взглянула на меня, покраснела.

— Да вот так…у оборотней немного другие инстинкты, Мариш.

— А как же дети? — я надеялась, что не очень глупо выгляжу. Вот так, живешь-живешь, и узнаешь пикантные подробности из жизни родных. Наверное, эту конкретную подробность я бы предпочла не знать. А то воображение зашкаливает. И анекдоты неприличные на ум приходят.

«Все потому, что хватит в девках ходить, дурочка»

— Ну ты что, на них он не рычит. И там всегда экономка, повариха, есть кому заняться. А здесь вообще в сад ходят, няня есть. Отец присмотрит, если что…

— Да и я присмотрю, — добавила я.

— … и ты…тяжело оставлять, конечно, но что делать?

— Ехать праздновать юбилейный медовый месяц, — жизнерадостно возгласила я. — Не переживай, справимся. Увози своего зверюку, все правильно. А то как представлю, как он с утра в мохнатом обличье на плацу отжимается….или марширует, задирая лапы….

Мы дружно захихикали, все еще обнимаясь. В двери деликатно постучали, и в спальню заглянула помощница Василины. Мы сразу сделали строгие лица.

— Доброе утро, Ваше Величество, — официально и очень профессиональным тоном произнесла она. — Ваше Высочество, здравствуйте, — кивнула она мне. — Я с расписанием. И вас ждет парикмахер.

— Доброе утро, — серьезно произнесла Василина. Я глянула на нее — да, за прошедшие недели сестричка стала чувствовать себя вполне уверенно. — Через пятнадцать минут я выйду, подождите.

Дверь закрылась, и Вася вздохнула.

— Ну все, Мариш. Сейчас у меня забег в душ и гардероб, и прекрасное рабочее утро. Но на завтраке буду. Увидимся?

— Конечно, — заверила я, целуя ее в нос. Ее Величество смешно сморщилась и крепко обняла меня.

Сообщение пришло, когда я собиралась к завтраку. С незнакомого номера.

'Тебе понравились цветы, злая девочка?'

Я не ответила. Зачем?

Завтрак прошел почти в нормальной обстановке. Во всяком случае, не было ощущения, что у нас кто-то умер. Даже Алина достаточно бодро уминала уже оцененные мной булочки, и болтала с отцом о разнице между хвойными и лиственными деревьями в зимний период.

Я иногда задумывалась над тем, что наша семья то ли бесчувственная, то ли слишком самонадеянная. Мы никогда не ожидали плохого, всегда была какая-то уверенность, что все исправится, наладится, что все будет только так, как захотим мы. Даже после того, как жизнь наглядно показала нам тщетность этой веры. Все равно. Даже когда мы говорили о сестрах, мы произносили 'Когда Ангелина вернется' или 'Когда Пол найдется'. Никогда 'если'. 'Если' — это не для Рудлогов.

Я косилась на Мариана с Василиной, и почему-то представляла себе Васю актрисой цирка, которая то заставляет медведя садиться на велосипед, то сует ему голову в пасть. Хотя нет, в пасть — это ко львам. Да и Байдек меньше всего был похож на циркового мишку. Наверное, это было нервное.

Я оставила телефон в комнате и теперь боялась возвращаться, будто там меня могла ждать граната с выдернутой чекой или еще что-то такое же разрушительное. Но телефон молчал, новых сообщений не было, и я стерла первое и единственное, чтобы не было искушения ответить.

А вечером меня ждал сюрприз. Я вернулась из торгового центра — поехала в магазин спецодежды за халатами и костюмами на работу. У нас они всегда были в дефиците, а теперь я могла себе это позволить. Ну и увлеклась немного, заглянув сначала в магазинчик белья напротив, потом соседний и так далее.

Вернулась с ворохом пакетов, которые честно тащил за мной охранник, открыла дверь гостиной и чуть не закрыла ее обратно. Остановила меня широко улыбающаяся горничная, которая ставила корзину с какими-то пышными синими цветами с желтыми вкраплениями на подоконник.

Потому что все остальное было уже занято. Красные цветы, белые, фиолетовые, длинные и обрезанные, в букетах, корзинах, навесных и напольных композициях, простые и экзотические. Комната играла красками и давила оглушительным сладким запахом. Везде цветы, просто цветочное небо, цветочное море, у берегов которого застыла я.

Охранник тихо оставил пакеты у входа и ушел. Видимо, испугался возможных визга и прыжков.

— Это…что, Мария?

'Глупый вопрос, не находишь?'

Я вспомнила об обещании Мартина скупить цветочные магазины и чуть воспряла духом.

— Начали приносить почти сразу, как вы уехали, Ваше Высочество, — радостно пояснила горничная, опрыскивая оранжерею, в которую превратилась моя гостиная, из пульверизатора.

Я полезла за телефоном. Никаких сообщений, звонков. Наверное, все-таки Мартин. Пусть это будет Мартин, ну пожалуйста!

Внутренний голос был раздражен и язвителен.

'Ну кому ты врешь? Ну кому?'

— А это принесли недавно, — спохватилась горничная, протягивая мне конверт.

Я открыла его. Вытащила содержимое.

Записка.

'Если тебе не нравятся белые, выбирай любые'

Я вспомнила насмешливый, невыносимый, хриплый голос, и его руки, и губы, и чуть не заплакала там же, у входа в свою разноцветную гостиную. Ну почему он меня никак не отпускает? Или меня от него не отпускает?

В конверте было еще что-то, и я долго и непонимающе смотрела на цветные картонные прямоугольники, которые держала в руках.

Билеты.

На Королевский Ипподром Иоаннесбурга.

Тот самый, на котором я участвовала в соревнованиях и выигрывала их.

Билеты на завтрашние утренние скачки. На двоих в ложу аристократии.

Ни за что не пойду!!!

*********

— Венок на голове и полумаска — очень эклектично, — сказал Мартин, пропуская меня к креслу в первом ряду аристократической ложи.

— А ты в маске похож на оперного певца, — фыркнула я, усаживаясь. Кто же виноват, что женщины обязаны приходить на ипподром в венках из цветов? По традиции, ими забрасывали с трибун победителей, занявших три первых места и делающих после скачек круг почета по стадиону.

Лавина из цветочных венков, волной сыплющаяся по следам проезжающих мастеров скачек, на самом деле выглядела очень красиво. Особенно, когда ты не зритель, а победитель.

В ответ чемпионы отдавали свою одежду на аукцион. Думаете, никто не покупал? Нет, не угадали. Бои за чужое счастье шли нешуточные, чуть ли до реальных драк не доходило.

На самом деле эти деньги шли на содержание скакунов, поэтому изнутри традиция выглядела очень практично.

Бедная Мария вчера весь вечер плела венки, и я забраковала три, пока не получилось что-то приличное. Благо, материала было достаточно. В гостиной из-за цветочного запаха дышать было невозможно, и я приказала осчастливить дворцовые залы, оставив себе только розы.

Во всяком случае, они не пахли, как парфюмерная лавка в концентрате.

И вот теперь я оглядывала ипподром, иногда поднося к глазам бинокль. Он был заполнен до краев, несмотря на туман и сырость, шумел, голосил и ревел. То и дело зрители начинали реветь имя действующего чемпиона, или других любимчиков, топать ногами в ритме давно известных кричалок. По периметру светились огромные экраны, чтобы те, кто находятся на другом краю, видели все происходящее. Трибуны дрожали, и внутри меня тоже все дрожало. Я словно окунулась в давно забытый мир. И теперь картинками в памяти вставали гул и вибрация от этих криков в раздевалке, когда ты готовишься к выходу.

Хорошо хоть дождь прекратился. Хотя аристократия была защищена от него пологом, мне всегда было жалко лошадей и наездников. Скачки проводились, несмотря ни на что. И зрители терпели, не уходили, ждали своих фаворитов.

Аристократическая ложа быстро заполнялась, гости в полумасках вежливо здоровались друг с другом, не называя имен. Но простым людям сюда входа не было, и поэтому приветствовать равных было принято.

На старт скакового круга, в боксы, стали выводить лошадей, называть их клички, имена жокев, и стадион с ревом повторял их, даже малоизвестных. Это тоже было традицией. Ветеринары и штатные маги обходили скакунов, проверяя на предмет отсутствия повреждений и наведенных проклятий. Да, ранее бывало и такое.

Скачки начались. Народ взбесновался, казалось, меня сметет ором. Трибуны тряслись так, что землетрясение, которое застало меня по дороге в Орешник, казалось игрушечным. Я же чуть ли не подпрыгивала на своем месте, следя за завершающими круг скакунами.

И куда делся мой страх? Наверное, остался в Лесовине.

Я точно ощутила, когда он пришел и сел позади меня. Сначала поняла, что Люк здесь, а потом уже почувствовала запах табака и знакомой, терпкой, очень мужской туалетной воды. Шум куда-то отступил, и я выпрямилась, не видя уже ничего и никого.

Я ощущала его взгляд на затылке и до боли хотела оглянуться, и упрямо не оглядывалась, сжав руки на коленях так, что ногти наверняка повредили кожу. Мартин смотрел в бинокль, что-то возбужденно говорил мне, и я даже отвечала, смеялась, а затылок покалывало теплом и казалось, что я чувствую его дыхание, что вот-вот он коснется меня. Еще чуть-чуть и коснется.

Скачки закончились, победители пошли на круг почета, водопадами сыпались венки, я тоже встала, бросила свой, зааплодировала. Рук я почти не чувствовала.

— Я пойду займу номер на аукционе, — сказал Мартин, приобнимая меня. — Подождешь?

— Конечно, — согласилась я.

Конечно.

Маг ушел, а я, не оглядываясь, спустилась вниз, к зоне награждения. Там, за стеклом, танцевали и играли крепкими мышцами прекрасные скакуны, журналисты брали интервью у жокеев, те раздевались, оставаясь в плотном и длинном нательном белье. Тут же одежду забирали служащие, уносили к аукциону.

— Почему вы все время подкрадываетесь ко мне сзади? — резко спросила я у его отражения в стекле.

Он тихо, хрипло засмеялся, в груди зацарапало, пробежала вниз горячая тянущая волна, и я прикрыла на мгновение глаза. Это невыносимо. Тебе лечиться надо, Марина.

Когда я оглянулась, Люка уже не было.

Поднялась в полупустую ложу.

На моем кресле лежал еще один конверт. Я торопливо разорвала его, ожидая чего угодно. Но Кембритч умел удивлять.

В конверте лежали заверенные на мое имя купчая на скакового жеребца по кличке Пастух Августа, и арендный договор на конюшню ипподрома, бокс и обслуживающий персонал.

— Я решил, что ношенные штаны не стоят того, чтобы получить за них в глаз, — смешливо сказал Мартин, появляясь передо мной, — тем более что они мне были явно не по размеру.

— Угу, — откликнулась я нервно, разглядывая документы.

— Зачем тебе конь, когда есть мы со Зверем? — с шутливой обидой пробурчал блакориец, заглядывая мне через руку. — Или тебе надо еще кого-то эксплуатировать? Вошла во вкус? Может, тебе дрессированных крыс подарить, чтобы удовлетворить инстинкты?

Я улыбнулась, затем засмеялась, легко поцеловала его в щеку.

— Спасибо, что ты такой, какой есть, Март. Нет, это подарок. Пошли посмотрим?

Жеребец был мощен и прекрасен, черный, лоснящийся, стройный, с белыми бабками, с изящным изгибом шеи — настоящий аристократ, без всяких примесей, и я просто задыхалась от восторга. И от страха — последний раз я в седло садилась давно, а выезжать такого коня требовало немалого мастерства. И от предвкушения.

И от благодарности невыносимому моему кошмару по имени Люк Кембритч.

— И что ты с ним будешь делать? — спросил Мартин, гладя моего коня по холке и предлагая ему яблоко. Жеребец величественно не обращал на него внимания. Какое воспитание, какая школа!

— Приму, конечно, — откликнулась я. — Разве можно его вернуть?

— Да я не про животное, — хмыкнул он. — С Кембритчем ты что будешь делать?

Я равнодушно пожала плечами.

— Забывать, как страшный сон, Мартин. Он делает меня больной. Я этого не хочу.

«Вот врушка, а?»

— По-моему, ты обманываешь себя, — сощурив глаза, выдал блакориец.

Эти двое точно спелись!

— Ты живешь у меня в голове, — хихикнула я, беря его за руку.

— Жаль, что не в сердце, — сказал он с неповторимой иронией. — Я действительно жалею, что тогда не отвез тебя к себе. Сейчас бы ты и думать забыла о своем Кембритче.

— Ну у тебя и самомнение, — рассмеялась я.

Он широко улыбнулся, тряхнул волосами.

— Это долгие годы тренировок, Ваше Высочество. Я старый и мудрый мастер разврата. Почти идеал. А тебе, моя бедная запутавшаяся девочка, очень бы не помешала хорошая и горячая дружеская помощь.

Я мурлыкнула, прижалась к нему. Черноокое сокровище, подаренное Люком, высокомерно взирало на нас и чуть покачивало головой. Пахло сеном и цветами.

— Так что нам мешает, Март?

— Ты не хочешь меня, Марина, — сказал он спокойно, и я не нашлась, что ответить.

Люк Кембритч, выйдя с ипподрома, отправил короткое сообщение Тандаджи. Сел в автомобиль, погладил руль — к машинам он привязывался куда больше, чем к женщинам. Глотнул коньяка, потом еще и еще. И выехал в сторону кольцевой.

«Полицейские листолеты и автомобили ДПС преследуют неизвестного правонарушителя!»

Он выжал газ еще сильнее, улыбнулся, слыша, как гудит дорога под колесами. Резко вильнул влево, вправо, обходя испуганных автомобилистов, понесся вперед. Сзади выли сирены.

«На перехват отправлен усиленный отряд из Главуправления!»

Люк резко свернул вправо, подрезая полицейскую машину, въехал на съезд в город и полетел в центр, аккуратно объезжая препятствия и внимательно отслеживая, чтобы не врезаться ни в кого.

«Мы видим видео с камер листолета. Судя по номерам, это автомобиль виконта Кембритча, жениха пропавшей первой принцессы Ангелины Рудлог!»

Он пронесся по встречке по мосту, перед двигающимися на него машинами свернул снова вправо, колеса завизжали, завыли, но автомобиль выдержал и стремительно промчался по набережной, выехал на центральный Спасский проспект. Полетел вперед, не смотря на светофоры — только на людей и машины.

«Возможно, машина была угнана, и теперь злоумышленник пытается скрыться»

Он переключил радио с новостей на музыку, врубил на полную мощь, сбавил скорость — ровно настолько, насколько надо, вильнул раз, другой, вывернул руль и въехал в стекло дорогущего автосалона. Того самого, в котором он пару недель назад покупал машину для Крис Валенской.

Глава 15

В среду Матвей Ситников не пошел на последние пары. Вместо этого он подождал, пока проорут камены, извещая начало следующего занятия, и прошел в коридор на первом этаже. Постоял задумчиво перед пялящимися на него каменными мордами, откашлялся.

— Здравствуйте, — пробасил гулко, — можно у вас кое-что спросить?

— Ишь какой вежливый, — проскрипело позади него, словно кто-то потягивался с зевками, — шесть лет ходил, ни здрасьте, ни поклона, а тут вдруг заметил.

— Чего тебе, малец? — недружелюбно спросил камен, к которому он стоял лицом.

— Уважаемый Ипполит…

— Аристарх, — перебила его морда и скорчила…ну, морду. — Ипполита ты загораживаешь счас своей немалой задницей.

— И где только отожрал такую, — глумливо захихикали сзади.

— У нас в семье у всех кость широкая, — немного застенчиво пояснил Ситников и отступил немного в сторону, повернулся, чтобы видеть обоих. — Извините, что я мимо ходил. Я как-то не думал, что у вас интеллект есть.

— А мы и сейчас не думаем, что он у тебя есть, — пробубнил Ипполит, но уже не так неприятно.

— Мне Алина про вас рассказала, — продолжил семикурсник. — Она из общаги уехала, на пары не ходит. Я ей звоню, говорит про что угодно, только не почему так поступила. Может, вы знаете? Расскажете мне?

Тот, который Аристарх, сощурился, подвигал сурово бровями.

— А тебе зачем, интеллектуальный наш?

— Да соскучился я, — признался Матвей. — Она прикольная.

— Влюбился штоль? — требовательно проскрипел Ипполит. — Малая она еще для любовей. Тем более ты вон какой большой, ты ж ее пор…

— Старикашка, малчать! — рявкнул Аристарх так, что эхо прокатилось по коридору. — Старая образина, выдумал чего!

— Да я так…не серчай…командирчик, — утрированно покаянно прошамкал «старикашка», хотя пасть его была полна зубов. Каменных, конечно.

— Вот что, малец, — серьезно сказал Аристарх совершенно красному Ситникову, — мы вообще-то не болтливые.

— Нет-нет, — подтвердил Ипполит, хихикая.

— Но тебе расскажем. Видим, парень ты хороший, правильный. И вон какой здоровый. И кулаки у тебя здоровые.

— Да, кулаки, — вздохнул второй камен, — были б у нас такие, и рассказывать бы не надо было…

— Так что слушай, парень…

Профессор Максимилиан Тротт кисло оглядывал заполненный лекторий. Он вел уже второе дополнительное занятие — первое было в понедельник — открытого им курса лекций для девушек, чтобы те могли догнать однокурсников. Но в помещении сидели не только студентки, но и студенты — кто-то, чтобы повторить пройденное, а кто-то в качестве вольных слушателей, со старших курсов.

Девушки вели себя по-разному — кто-то шушукался, не привыкнув еще к тому, что у Тротта это чревато, кто-то записывал тему лекции и листал учебники, чтобы найти раздел по текущему занятию. А несколько красавиц, усевшись на первые парты, кокетливо улыбались ему, потряхивая волосами и сверкая коленками.

Он посмотрел на эти коленки и скривился еще больше. Не было только Богуславской с ее косичками и очками, а ведь для нее он открыл этот курс. Она так и не написала заявление в полицию и просто ушла из университета.

Не то, чтобы он сильно жалел. Просто ему было бы для себя спокойнее, если б она все-таки появилась.

— На прошлом занятии я объяснял вам, как умение использовать шаблонные формулы может помочь вам в быту, — говорил он сухо, и девушки кивали, преданно глядя в глаза. — Но Университет предполагает, что вы все выходите из него военнообязанными. Значит, просто необходимо иметь хотя бы основы знаний по простейшим боевым моделям. С опытом вы сможете их совмещать, изменять, структурировать, строить цепочки. Начнем с базовой формулы защиты…, - он уверенно начертил примитивную формулу на доске, — где s это усиленный элемент воздуха, а z — земли, — совмещаем и получаем тот самый щит, который вы уже научились ставить…

Дверь в аудиторию звякнула, опало скрепляющее заклинание, распахнулась с грохотом, в зал влетел взбешенный огромный парень, замахнулся, и Макс успел уйти в сторону, получив-таки смазанный удар по скуле. Развернулся, чувствуя, как горит на руке сигналка, отклонился от следующего удара, ударил сам, в последний момент заменяя Стену на Сеть, но нападающий как-то ловко прыгнул влево, снова бросился на него. Визжали студентки, оглушительно выла тревога — нападение на преподавателя! и Тротт, не теряя времени, перехватил врезавшегося в него парня за руку, пропустил вперед, с силой дернул, слыша, как хрустит сустав, снова ударил Сетью, пеленая и обездвиживая. Нападающий рухнул на пол, зарычал, пытаясь вырваться. В лектории один за другим стали появляться Александр с заготовленной искрящейся Ловушкой, Виктория, встрепанная и непонимающая, и Мартин, почему-то с надкусанным яблоком.

— А сейчас, — криво усмехнулся Макс, обращаясь к затихшим студентам, — этот молодой человек любезно по моей просьбе продемонстрировал нам, как важно знать боевые формулы и применять их на практике. А теперь все свободны! Александр Данилович, спасибо, что поучаствовали в эксперименте, — ректор нехорошо сощурился, разглядывая упавшего, потом изумленно всмотрелся, — выключите тревогу, пожалуйста.

Ректор деактивировал Ловушку, щелкнул пальцами, и вой стих. Студенты потихоньку разбегались из лектория. Потихоньку, потому что в дверной проем уже заглядывали любопытствующие, мешая им выходить. Но наконец помещение опустело.

— Макс, сними Сеть, — сказал Александр устало и сел на стул. — Это Матвей Ситников, мой семикурсник.

— Какой решительный пошел ныне студент, — хмыкнул Мартин, с хрустом кусая яблоко и с любопытством разглядывая инляндца. — Макс, у тебя фингал на поллица. Ты меня удивляешь, что, подрастерял навыки-то?

— Да я не хотел его калечить, — угрюмо отозвался Тротт, снимая сеть. — Увидел, что неопасен, мало ли, какая дурь стукнула. Вот и подпустил. Поднимайтесь, молодой человек, и объяснитесь.

Матвей встал, болезненно морщась от боли в вывихнутом локте, мрачно посмотрел на профессора по матмоделям.

— Жаль, что не достал сразу, — пробурчал он жестко.

— Для того, чтобы его достать, вам надо еще лет пятьдесят практики, юноша, — весело сообщил фон Съедентент, доедая яблоко. — Вики, посмотри юному мстителю руку. Макс, ты что, у него девушку увел? Или экзамен не принял?

— Я его впервые вижу, — честно сообщил Тротт, внимательно разглядывая морщащегося студента. Виктория ласково уговаривала его дать ей руку и не стесняться, и укоризненно смотрела на Макса.

— Ситников, вы понимаете, что я вынужден буду исключить вас? — грустно спросил Александр Данилович. — В чем причина вашего поведения?

— Да исключайте, — пробасил Ситников. — Плевать. У вас на глазах преподаватель чуть студентку не убил, и до сих пор здесь, Александр Данилыч. А я думал, вы справедливый. А она ушла, а девочка хорошая, умная. Думаете, я сам тут хочу учиться теперь? Вы же для меня…, - он махнул рукой, снова сморщился.

Александр молчал, задумчиво барабаня пальцами по колену.

— Это он о чем, Алекс? — поинтересовался Мартин. — Кто тут у тебя студенток убивает? Наш Макс? У меня сегодня просто день откровений!

— Мааакс? — протянула Виктория сердито. Она погладила зло глядящего Ситникова по плечу, усадила его на стул, попросила: «Потерпите, пожалуйста!» и как-то крутанула его руку, так, что снова раздался хруст, а студент побледнел, сжал зубы, но не пикнул даже.

— Я ошибся, — сказал Тротт тихо, — и немного переборщил.

— Он применил ментальный взлом к Богуславской, — пояснил Свидерский резко. — Думал, что она…скрывает кое-что…

Все его поняли. Кроме Матвея. Тот сложил руки на парте и мрачно смотрел на инляндца.

— Мне жаль, — сказал природник.

— Ты с ума сошел, — процедила Вики, — не ожидала, Макс…

— К этой малявке? С косичками? — удивился Мартин. — Я знал, что ты не любишь женщин, но не до такой же степени, Мал…профессор…

— Заткнись, Март, — попросил тот, опираясь на парту. — Господин Ситников, я сожалею об этом.

— Да что ей ваши сожаления? — не выдержал Матвей. — Вы ей жизнь, можно сказать, поломали! Она так старалась! Ей так нужен был ваш предмет!

— Так, Ситников, — спокойно прервал его Свидерский, — мы вас поняли. Я обещаю, что постараюсь вернуть госпожу Богуславскую в университет. Что касается вашего нападения…

Макс чуть заметно покачал головой.

— …мы будем считать, что его не было. Отработаете в помощниках на военной кафедре.

— Хорошо, — буркнул семикурсник. — А его вы так и оставите здесь? Как так, Александр Данилович? Тоже будете считать, что ничего не было? Я мужчина, я переживу, а каково Алинке?

— Ситников, — устало проговорил ректор, — профессор Тротт необходим сейчас в университете.

— Ну да, ну да, — язвительно прогудел Матвей, — куда необходимее, чем какая-то первокурсница…

— Студент Ситников, — нетерпеливо сказал Тротт, — я поговорю с Богуславской и предложу ей достаточную компенсацию.

— Деньгами? — презрительно произнес Ситников, глядя на профессора как на отвратительного слизняка.

— Нет, — покачал головой профессор. — Знаниями и доступом в мои лаборатории. Или чем она захочет еще. Мне действительно жаль, и я ваш…порыв понимаю. Но на будущее — никогда не нападайте на противника, не оценив его силы. И если он многократно превосходит вас, а боя не избежать, потратьте немного времени на разработку стратегии и отходных путей. Я мог убить вас в тот момент, когда вы только начали замахиваться. И мне тоже было бы очень жаль.

Алина скучала, и от этого иногда плакала. Тихонько, чтобы сестры не видели. Занималась с мальчишками Василины, читала им, но шалопаям было неинтересно слушать что-то заумное, а ей были неинтересны сказки. А носиться она не любила.

Читала, пока не начинали болеть глаза, помогала Каролине со школьными предметами, слушала ее рассказы. Младшая сестренка очень выросла за эти полтора месяца, чуть похудела, начала модничать и важничать. Кажется, это называлось кризис подросткового возраста. Но у Алины его не было, и тем интереснее было наблюдать за сестрой.

Несколько раз звонил Матвей, уговаривал ее вернуться, спрашивал, что случилось, но она не стала рассказывать — ей было почему-то стыдно. Звонила соседка Наташа, и Алина сказала ей, что заболела, чтобы не волновалась.

Она листала прихваченные с собой учебники, по инерции делала домашние задания, потом бросала все, и валялась на кровати, прижав к себе подушку и жалея себя.

Вот во время одного такого приступа жалости к себе раздался телефонный звонок. Звонила Наташка, и Алина поколебалась, брать или нет, и все-таки ответила.

— Алиш, тут такое, вообще, — Наталья задыхалась от возбуждения. — Слушай, были мы сегодня на паре у Тротта, и туда ввалился твой Матвей, и подрался с ним!

Алина разволновалась, вскочила, сердито пнула ни в чем не повинную кровать.

— Почему?

— Да кто знает? Профессор сказал, что это типа подстроено, обговорено было заранее, типа чтоб нам показать действие боевых формул. Но честно никто не поверил, там все серьезно было! Лорд Максимилиан так его заломал, что аж хрустело все!

Этот садист может, да.

— Теперь его, наверное, отчислят, — произнесла Наташка, — слышишь, Алиш? Они там с ректором разбираются, мы только ушли. Жалко как, ему всего до конца года доучиться было…из-за чего это он, не знаешь?

— Нееет, не знаю, — протянула Алина, распахивая гардероб. — Я уже лучше себя чувствую, я, наверное, приеду, Наташ. Спасибо, что позвонила!

— Пока-пока, — пропела соседка, отключаясь.

Алина быстро натянула одежду, заглянула к Марине — той не было. Подумала и пошла к Василине.

Сестра была в кабинете, что-то обсуждала с помощницей.

— После посольской встречи мы сразу уедем, поэтому нужно строго соблюсти регламент, — говорила она деловито. Увидела заглянувшую Алину, улыбнулась.

— Ты куда-то собралась, малышка? Анна Сергеевна, мы закончили.

Женщина понятливо поднялась и вышла.

— Василин, — пятая принцесса подошла к королеве, повертела бумажки на столе. — Я, наверное, сейчас в универ вернусь. Мне документы надо забрать, вещи.

Королева посерьезнела.

— Алиш, решение за тобой, конечно. Да и мне спокойнее, когда ты рядом. Но…что все-таки случилось? Кто тебя обидел? Расскажи, твоя сестренка всем настучит скипетром! Или Мариана попросим…А, хочешь, Тандаджи привлечем? Он только посмотрит, и все, все раскаются и самоликвидируются! Я сама его иногда боюсь…

Алина улыбалась и одновременно начала часто моргать, таким сочувственным был тон сестры, и так захотелось пожаловаться ей, поплакать.

— Никто, Василин. Просто мне реально трудно там, я себя переоценила. Не получается ничего, вот и думаю, зачем мучиться? На следующий год поступлю в обычный университет, на зоолога…или врача, как Марина. Или юриста…Или еще что-нибудь найду…

— Садись, малышка, — сказала Василина ласково и Алина уселась в кресло, нагретое ушедшей помощницей. — Я, конечно, дико невнимательная и загруженная делами старшая сестра, но не увидеть, что с тобой что-то не так, может только слепой. Ты же так рвалась в Университет! Да и когда ты сдавалась, если что-то не получалось? Хочешь, я позвоню все-таки ректору? Свидерский и тебе поможет, и не выдаст. Я его еще с допереворотных времен помню, репутация у него отличная. Может, репетитора посоветует, подтянут тебя, если не успеваешь. И мне будет спокойно, что ты там под присмотром. И вообще, зачем тебе общежитие? Живи здесь, будем возить тебя или вообще через Зеркало отправлять.

— Н-не надо ректору, — попросила Алина, волнуясь и поправляя очки. Не говорить же, что репутация ректора несколько преувеличена. — Чем я лучше других?

— Ты Рудлог, — серьезно и веско ответила королева.

— Я не хочу, чтобы меня тянули потому, что я Рудлог, — упрямо пробормотала Алина, опуская глаза. — Я сама хочу, Васюш. А будет знать ректор — все равно будет особое отношение. Я никогда не буду уверена, что получила оценку потому, что это я умница, а не потому, что сверху директиву спустили.

Василина вздохнула:

— Иногда мне кажется, что я из другой семьи. Вы все не можете даже представить себе, чтобы от кого-то зависеть. А я только рада зависеть, опираться и прятаться. Хочу в лес, в поместье, в свою комнату…эх…Вот и Марина…я ей предлагала — иди в королевский лазарет, нет, ей надо самой, чтобы себе что-то доказать…

— А как иначе? — с неожиданной горячностью выпалила Алинка и тут же смутилась. — Ведь я — это не только фамилия, Василин. З-за фамилией еще что-то должно быть, что я сама из себя представляю. Иначе как себя уважать? Ты уже жена и мать, и уже королева. Ангелина…ну это Ангелина, она сама по себе личность. Д-да и детей учила. Нас тянула. Марина людей спасает. Поля вон вулканы исследует, спортом занимается. А я кто?! Алина, к-которая читает книги и знает наизусть справочник по орнитологии?! Алина, окончившая школу с красным дипломом?! Кто я, Василин?! Если убрать титул, то что я?!

Василина с улыбкой посмотрела на разгоряченную младшую сестренку.

— По-моему, малышка, ты сама себе сейчас ответила на свои сомнения.

Алина угрюмо покосилась на нее.

— Мне все равно нужно в университет.

— Конечно, — согласилась королева. — Попроси Зигфрида, он тебя быстро доставит. И обратно позвонишь — заберет.

— Может и не позвоню, — буркнула Алина.

— Может, — кивнула Василина. — Но, дорогая моя, если тебе нужна будет помощь или поддержка — пожалуйста, не стесняйся обратиться. Поверь мне, очень нужно знать, что у тебя всегда есть, на кого опереться. Поверь.

Когда младшая сестра ушла, Василина, подумав, набрала Тандаджи.

— Господин Тандаджи, здравствуйте, — проговорила она в трубку. — Алина решила вернуться на обучение в МагУниверситет. Скажите, а можно ли организовать ей незаметную охрану? Меня беспокоит ее состояние. Уже сделано? И что?

— По нашим сведениям, она приняла в четверг участие в студенческой вечеринке, — деликатно говорил начальник разведуправления, — и немного…не выдержала дозу.

Василина нахмурилась.

— И из-за этого пропустила зачет. И расстроилась. В пятницу ее вызывали к ректору, но я пока не могу сказать, зачем. Если интересоваться у Свидерского, то мы раскроем ее имя, а вы против.

— Главное, что она против, — настойчиво сказала Василина.

— Да, — с сомнением высказался Тандаджи. — Но Свидерский вполне адекватен и опытен, я неоднократно с ним сотрудничал и знаю его давно с самой лучшей стороны, а мои люди говорят, что вечером после общения с ректором она присутствовала на игре, была вполне спокойна…

— Что за трудности у нее по учебе? — невежливо перебила его королева. — Можно ли их решить?

— Конфликт с одним из приглашенных преподавателей. Он принципиально не берет на свои лекции девушек. А Ее Высочество настойчиво пытается на них попасть…

— Мы можем на него как-то повлиять? — сердито спросила Василина, вдруг узнавшая, что у ее сестренки конфликты.

— Он гражданин другой страны, — спокойно пояснил Тандаджи, не обращая внимания на ее тон, — и при этом по правилам университета может выставлять любые условия для слушателей. Его программа не входит в основной курс.

— Значит, организуйте ей другого преподавателя по этой дисциплине, — повелела Василина резко.

— Ваше Величество…мы ограничены необходимостью соблюдать инкогнито принцессы. Но я решил эту проблему. С ней будет заниматься один из талантливых семикурсников. Но…возможно вы все-таки примете решение оповестить Свидерского? Это бы, безусловно, сильно облегчило нам работу…

Василина помолчала. Он был безусловно прав.

— Подождите немного, — попросила она уже мягче. — И, пожалуйста, впредь самостоятельно сообщайте мне о проблемах сестер, Тандаджи. Чтобы не было такого, что я узнаю о них только тогда, когда начинаю спрашивать. Я недовольна.

— Да, моя госпожа, — покаянно произнес начальник разведуправления, чувствуя себя, как корова меж двух быков. И как теперь, скажите на милость, выполнить просьбу Байдека «не волновать женщин» и приказ королевы «сообщать о проблемах»? И это он еще не рассказал о методах оного преподавателя по выдворению из класса надоедливых учениц…

Он снова открыл досье на профессора Максимилиана Тротта. Коренной инляндец, 78 лет, получил титул за достижения в магической науке. Живет отшельником в своем доме, далеко от города, в инляндском лесу. Детей, женщин, любимых собак, прочих слабостей не наблюдается…

Королева как чувствовала. Вот уж эти женские причуды с инкогнито…Детский сад…опять этот детский сад…А теперь ему думать, как убедить профессора изменить подход, не ломая ему кости. А то ведь может что-то и заподозрить…

Ни о чем не подозревающий лорд Тротт в это время повернул голову ко входу в аудиторию и увидел заходящую в нее студентку Богуславскую. И вид она имела самый решительный.

На него она взглянула с отвращением, поздоровалась вежливо с остальными, широко раскрыла зеленющие глаза под новыми очками, узрев пострадавшего румяного Ситникова, рванула к нему, чуть не снеся сканирующую его Викторию. Александр устало вздохнул, Мартин оживился, Виктория мечтательно улыбнулась.

Макс скривился. Богуславская обнимала застенчиво улыбающегося студента с кулаками размером чуть ли не с ее голову, одним из которых он хорошо, надо признаться, приложил его. Скула ныла, напоминая о том, что надо сначала бить, а потом жалеть.

— Матвей, все в порядке? — спрашивала она, заглядывая ему в глаза.

— Да все отлично, малявочка, — басил тот, гладя ее по спине.

Сироп и слюни. Вот почему этот горе-рыцарь кинулся его бить. Интересно, это она рассказала, или кто?

— Александр Данилович, — храбро произнесла Богуславская, выпрямляя спину, — пожалуйста, не исключайте его.

— Алина, — совсем смутился семикурсник, которого храбро защищала пигалица с косичками. Сейчас она воинственно сверкала глазами.

— Я и не…, - начал Свидерский.

— Вы уже создали прецедент, — перебила она его быстро, — когда не исключили преподавателя, совершившего правонарушение. А на вступительной речи вы говорили, что в университете все равны! Это ваши слова.

— Мои, — согласился Свидерский. Теперь лыбились все трое — Вики, чуть ли не ржущий Март и смертельно уставший Алекс. А вот Максу было не до улыбок.

— Тогда предлагаю засчитать это как равнозначную уступку и оставить все как есть, — победно закончила девчонка с непонятной аурой, с превосходством глядя на ректора. Так, будто хотела сказать: «Ну как я придумала? Ну скажите, что хорошо!»

— Не согласен, — возразил ректор, и первокурсница надулась. — Ситников отработает свое нарушение, и исключен не будет.

Она чуть ли не запрыгала. Но сдержалась, только нос задрала еще выше.

— А вот от лорда Тротта вы вправе требовать любую компенсацию. Обговорите с ним это сейчас?

— Не хочу я с ним ничего обговаривать, — сурово произнесла Богуславская, даже не посмотрев в его сторону. — Извините и поймите меня.

Матвей за ее спиной кинул на Макса уничтожающий взгляд, и тот ответил совершенно равнодушным и спокойным.

— Вам не за что извиняться, госпожа Богуславская, — чересчур внятно ответил Александр, и Макс вдруг увидел, насколько бледен друг, — это мы виноваты. Я планировал еще раз пообщаться с вами, чтобы убедить не покидать заведение, но вернулся только сегодня, и не дошел еще до вашего дела. Я рад, что вы зашли сейчас.

Он закашлялся, перевел дыхание.

— Поэтому я еще раз приношу вам свои извинения и прошу забыть об этом инциденте. Для меня это удар по репутации и совести, и, поверьте, я очень хочу исправить вред, который вам принесли…

— Да хватит, Алекс, — раздраженно и зло вмешался Тротт, — хватит извиняться! Ты вообще ни в чем не виноват, не надо прикрывать меня. Иди отдыхай, пожалуйста. Я сам поговорю со студенткой.

— Не буду я с вами разговаривать, — отрезала она. — И вообще не подходите ко мне.

— Я и не собирался, — природник усмехнулся иронии момента. — Алекс, прошу, иди к себе. Мартин?

Фон Съедентент бросил на ректора внимательный взгляд, посерьезнел, кивнул.

— Я с тобой, — сказал и открыл Зеркало. Подхватил Свидерского под руку, и тот механически шагнул в серебристое полотно портала.

— Вики, — придворный маг взирала на него с упреком, — пожалуйста. Раз студентка не считает возможным, чтобы я приближался к ней, посмотри ее. Не навредил ли я. Я постарался убрать все последствия, но наблюдать позже у меня не было возможности.

Виктория открыла было рот, чтобы сказать по всей видимости что-то резкое, но быстро успокоилась, оглянулась на забавную парочку. Слон и воробышек.

— Алина, мне нужно вас просканировать. Можно?

— Вам — можно, — с ударением на «вам» отозвалась Богуславская и подошла к Виктории, подала ей по ее просьбе обе руки.

Огромный Ситников рассматривал лорда Тротта, Тротт поглядывал на Ситникова, не отвечая на вызов, сквозивший во взгляде неудачливого мстителя. Не хватало еще с мальчишками бодаться.

— Все в порядке, — сухо сказала леди Виктория, отпуская руки первокурсницы. Ладошки Богуславской порозовели, и она сама раскраснелась. Последствия сканирования налицо.

— Тогда перенеси студента Ситникова в общежитие, пожалуйста, — продолжил лорд Максимилиан. — Я поговорю с госпожой Богуславской.

— Я же сказала, что не буду с вами разговаривать! — это снова воинственно выпрямившаяся малявка с косичками.

— Я ее с вами не оставлю, — это ревет рыцарь, похожий на прирученного слона.

— Макс, я не думаю, что это хорошая идея, — почти неприязненный голос Виктории.

Он выдохнул.

И почему он не послушался интуиции и согласился выйти из своего леса? Слишком много глупых и расточительных эмоций. Слишком много потеряно времени, которое он мог бы отработать у себя.

— Господин Ситников, — Тротт сложил руки на груди, — я обещаю, что не причиню вашей подзащитной вреда. Я не двинусь с этого места, и она сможет уйти в любой момент.

Кто из них еще подзащитный, вот в чем вопрос.

— Дайте мне возможность исправить свой поступок, — добавил Макс с трудом, — вы же этого хотели? Справедливости?

Семикурсник мрачно молчал, исподлобья глядя на него.

— Не уходи, Матвей, — зашептала громко Богуславская, — я его боюсь.

Лорд Тротт поморщился.

— Виктория, помоги мне, — попросил он и посмотрел леди Лыськовой в глаза. Да, запрещенный прием. Неизвестно, что она там увидела, но подхватила Ситникова под локоть, сказала «Мы будем за дверью» и потянула парня за собой. Вырываться ему было очевидно неловко.

— Я здесь, малявочка, — прогудел тот от двери, — если что, кричи.

Оставшаяся в одиночестве студентка тоже сложила руки на груди, снова задрала нос. Так они и стояли друг напротив друга, буквально отзеркаливая одна другого, очень похожие в этот момент.

Макс за эту короткую беседу вымотался больше, чем за сутки непрерывной работы в лаборатории.

— Студентка, — начал он, — вы в своей речи весьма оригинально воззвали к прецедентному праву.

Она подняла брови, сощурилась.

— Однако оно распространяется не только на студентов, но и в обратную сторону. Согласны?

Кажется, у нее есть веснушки. Точно, есть.

Упрямая девица молчала, и тишина была такой, что за дверью слышался тихий убеждающий голос Вики и ответное сопение Ситникова.

— Поэтому, логично и справедливо будет следующее решение. Раз студент Ситников обязан отработать за нападение на меня, то я обязан отработать за причинение вреда вам.

В зеленых глазах что-то дрогнуло, и она поправила очки, потерла переносицу. Затем сняла, оказавшись под ними совсем маленькой и растерянной. Правильный подход, надо дальше давить на логику.

— И я предлагаю отработать, занимаясь с вами в персональном порядке. И у меня…свободно место помощника в лаборатории.

Очень давно свободно. Так давно, что он уже забыл, когда рядом с ним работал кто-то еще.

— И если вы сочтете это равноценной заменой, я готов взять вас на все время обучения в университете в постоянные практиканты и помощники. Вы получите неоценимый опыт для будущей карьеры.

Вот так. Пусть ему будет трудно, зато он очистит совесть.

— Что скажете?

Она молчала, вертела очки в руках, думала очень долго, хмурилась, переступала с ноги на ногу. Потом, видимо, приняла решение, снова водрузила очки на нос, подняла глаза. Ну наконец-то.

— Скажу, что мне не нужны ни ваш опыт, ни ваша лаборатория, — пигалица пыталась говорить резко, но в голосе слышались жалобные нотки. Будто она сожалела о том, что решила. — И на п-пары я к вам больше не пойду. А если вы хотите справедливости, то отработайте так, как подскажет совесть. Например, погуляйте с детьми в приюте. Или помогите кому-нибудь. А я, п-простите за прямоту, профессор, не смогу спокойно сделать вид, что ничего не было. Несмотря на то, что ваше предложение очень щедрое, и еще неделю назад я бы в обморок упала от счастья!

— Подумайте, — остановил ее Тротт. Сказать, что он был удивлен — ничего не сказать.

— Да нечего тут думать, — сказала она с тем же сожалением, быстро прошла мимо него и почти выбежала из лектория.

Макс постоял немного, сунул руки в карманы, подошел к окну. Вспомнил о сигаретах, но они были в кабинете у Александра.

Сзади раздался стук каблучков, Виктория приблизилась, встала рядом с ним. Взяла за руку, и он напрягся, но не оттолкнул ее. Наверное, потому, что это был жест участия, а не соблазнения.

— Дааа, — протянула она.

— Да, — мрачно согласился лорд Максимилиан. Ослабил немного галстук. Что же, он сделал все, что должен был. Или не все?

За их спинами раздался характерный треск, и они обернулись. Из Зеркала вышел Мартин, посмотрел на их руки, поднял взгляд на друга.

Максу стало совсем противно.

— Алекса уложил в кроватку, — сообщил фон Съедентент весело, но глаза его не смеялись. — Поставил щиты. Малыш, кончай самобичевание, и не надо прыгать в окно, умоляю. Могу потом сам придушить, по большой дружбе.

Тротт криво улыбнулся. Мартин как всегда, чем серьезнее ситуация, тем больше он паясничает.

— Пошли, усыпишь нашего поеденного героя и блок на вторжение поставишь, — продолжал Мартин, взмахом ладони восстанавливая начавшее рассеиваться Зеркало. — Пусть хоть сейчас отдохнет. Вики, а ты имеешь уникальную возможность погладить этого скорбящего убивца маленьких девочек по лицу. Полечи, иначе его фингал в легенды Универа войдет.

Александр полулежал в кровати и пил его, Макса, настойку, разбавленную кипятком, и инляндец отметил себе, что нужно сегодня доставить другу весь запас, который у него есть. И, может, усовершенствовать? Добавить туда немного остролиста для крепости сосудов, ночной тропической герани для реакции…

К его лицу прикоснулась женская рука, и он сморгнул, отвлекаясь от привычных и успокаивающих рассуждений. Щека горела, ныла, вспыхнула острой болью, потом ее словно стянуло, и все прошло.

— Вот что делает прикосновение красивой женщины, — прокомментировал Мартин, усаживаясь на кровать у ног Свидерского. — Жаль, что ты не смогла убрать кислое выражение с этой рыжей физиономии, Вики.

— Да не издевайся над ним, Март, — с досадой стукнул рукой по одеялу Алекс. Голос его был уже уверенным, боевым, как раньше.

— Ой, а кто это у нас вдруг выздоровел? Умирающий? — радостно переключился Мартин. — А спать? Данилыч? Спааать?

— Потом, — отмахнулся Свидерский. — Эта гадость и умертвие поставить на ноги может. Макс, я говорил уже, что ты гений?

— Говорил, — недовольно буркнул инляндец, огляделся и пошел мыть руки. Все серьезно смотрели ему вслед. Он вернулся, сел в кресло.

— Ну? — требовательно спросил фон Съедентент.

— Что ну? — поморщился Макс.

— Что ты не поделил с этой крошкой и почему мы не знаем об этом?

— Это не то, чем я мог бы гордиться и делиться с вами, Мартин, — сухо ответил лорд Тротт.

— На следующий день после атаки камены сказали Максу, что Богуславская не пришла на лекции, пропустила зачет, и что это впервые за все время случилось, — пояснил Александр. — Он сложил два и два и сообщил мне. Все действительно было подозрительно, вот и вызвали ее в кабинет…поговорить. Я проверил ее и убедился, что чиста. А Малыш не поверил и решил…перепроверить.

— Ментальным взломом! — возмущенно воскликнула Виктория. Она тоже села в кресло, и теперь качала туфельку на ступне. Вперед-назад, вперед-назад.

— Так надо было хоть усыпить ее перед этим, Макс, — недоуменно глянул на него Мартин, поднимая взгляд от качающейся туфельки.

Макс вздохнул. Он устал уже говорить за сегодня.

— Я поторопился. Побоялся, что если демон, то успеет ударить первой. Нажал чуть сильнее, чем нужно. У нее защита стоит какая-то хитрая, и не поймешь, природного свойства или искусственная, вот и стало любопытно, да и на вечер накануне надо было посмотреть… Сразу увидел, что не она, хотел восстановить, но девчонка начала уворачиваться, а там процесс уже запущен был. Вот и получила…ощущений.

— Я же сказала вам с утра, что в общаге пьянка была, — недовольно высказалась Вики. — Там, наверное, половина в универ не пошла. Так почему сразу она? Только из-за ауры мутной?

— Да, — сказал Макс и замолчал.

— Ладно, — Мартин подмигнул ему ободряюще, тряхнул волосами. — Крошку, правда, жалко, первый опыт ментального контакта, травма на всю жизнь. Теперь она будет бояться рыжих, а это оставлять никак нельзя, Малыш. Так что придется тебе вспомнить, как ублажать девочек.

Тротт посмотрел на друга так, что тот скабрезно захохотал и добавил:

— Я имел в виду мороженое и куклы, гнусный ты извращенец. А мы, если опять что пойдет не так, будем тебе носить передачки по очереди. И под окнами песни петь. И вообще, — неугомонный барон обратился к Свидерскому, — Алекс, я опять собираюсь напугать твою экономку и угрозами выпытать у нее несколько бутылей вина. Я сегодня был на ипподроме, вот там страсти! Срочно нужно напиться, завтра еще ученый совет, я заранее тоскую. И в Малыша вольем бутыль, пусть расслабится. Тебе, Данилыч, только понюхать. И расскажешь нам наконец, как слетал к Алмазычу. Вики, пошли со мной? Я буду тебе говорить гадости, а ты меня презирать, как обычно? А?

Виктория улыбнулась как-то очень по-доброму и встала, барон галантно придержал перед ней дверь. Макс посмотрел им вслед, вытянул длинные ноги, расслабленно откинулся в кресле.

— Болтун и клоун, — сказал он с усмешкой. — И как его хватает на все это дуркование?

— Да, — откликнулся Свидерский, попивая его настойку, — без него нам было бы совсем плохо. Душа компании — тяжкий труд, Малыш. Нам можно унывать, а ему никогда.

Мартин вернулся, победно помахивая бутылками, Виктория аккуратно несла бокалы и закуску. Блакориец оперативно вскрыл вино, разлил всем, развалился в кресле.

— Алекс, кстати, а с чего ты такой усталый от Деда вернулся? Пахал он на тебе, что ли? Старый эксплуататор!

— Да он в горы забрался, Март, — объяснил ректор, — в обсерваторию свою. А у меня как сигналка персональная на Макса сработала, я и рванул напрямую. А там сами знаете, естественные стихийные искажения, пришлось потратиться, чтоб не разорвало.

— А тут всего лишь юный мститель, — усмехнулся барон, салютуя полным бокалом. — За твои изумительные ножки, Вики! И что? Что узнал?

Алекс пожал плечами.

— Сказал, что носы вытирать нам времени нет. И чтоб не лезли с малозначительными глупостями.

— …я занят, — бурчал Алмаз Григорьевич, с неудовольствием глядя на ученика. — Как ты пробился-то сюда? Я глушилок наставил.

— Долго пытался и догадался. Кто меня учил-то? — в тон ему ответил Свидерский, протягивая руку для приветствия. Но Дед притянул его к себе, похлопал по спине.

— Молодец…молодец. Не совсем бестолочь. Чего не восстанавливаешься-то? — придирчиво осмотрел сильно постаревшего ученика.

— Демонов ловлю, — признался Алекс. — Вот и прибыл за советом. Вы грозились поговорить со мной и так и не поговорили.

— Да когда тут поговоришь, то королевы необученные, то оборудование привезли…Демонов, — хмыкнул Алмаз, — ну пойдем, расскажешь. Только не долго. И, учти, кормить тебя мне нечем!

— А чем вы занимаетесь? — с любопытством оглядывался вокруг Александр, чувствуя себя мальчишкой в кабине огромного грузовика. Обсерватория, расположенная на плече высокого пика в Северных Горах, была гигантской, округлой, гулкой, с круговыми внутренними галереями на разных уровнях, соединенных лестницами, по которым можно было подняться почти на самый верх. Посреди стоял один впечатляющих размеров телескоп и какое-то записывающее оборудование. Вокруг него видимо дрожал воздух. Эффект от тысяч магических связок. Работа всей жизни, только так.

Здесь были еще маги, молчаливые и увлеченные своими делами, совсем не подобострастные к Григорьевичу, и он вежливо поздоровался, получил кивки в ответ.

— Это мои помощники, — сообщил Алмаз. — Одному не успеть всего.

— Ну покажите же уже! — не выдержал Алекс.

— Нетерпеливый какой, — недовольно буркнул Дед. — Садись, смотри. Только не вздумай вмешиваться в связки! Убью на месте!

Александр приблизился к «глазу», взглянул в него. Ничего не понял, присмотрелся. Туман какой-то, миллиарды звезд, пылевые облака, все обычно.

— Сейчас, — пообещал Старов, манипулируя струнами связок, как арфист-виртуоз.

Свидерский посмотрел и замер.

На фоне черной, бездонной Вселенной медленно двигалась огромная фигура. Невообразимо огромная, бесконечно огромная. Божественный силуэт, словно сотканный из полупрозрачной пыли. Он вел рукой, словно на замедленной съемке, и из ладони его рассыпались зерна галактик и туманностей, разлетались в черноту, замедляли движение и расцветали спиралями и шарами, взрывались белыми и голубыми сверхновыми, начинали кружиться вокруг него в страшном, завораживающем своей масштабностью танце. Все это происходило так медленно, что Александр одновременно видел и летящие от предыдущего броска семена миров, и уже раскрывшиеся, и далекие, постаревшие. И только неотвратимо и размеренно продолжал свое движение Великий Сеятель, Творец Миров.

У него закружилась голова, почернело в глазах, будто незримая колоссальная тяжесть начала давить вниз, к полу, и ниже, в толщу горы.

— Ну-ка, тихо, мальчик, вставай давай, — засуетился Алмаз, — я-то привык уже, а поначалу тоже от изначальной силы в обмороки падал. Не каждому дано это увидеть и понять. Только тем, у кого личный резерв поболе остальных.

— Спасибо, — сказал Алекс тихо, приходя в себя на холодном полу. — Спасибо, что показали.

Так вы космогонией занимаетесь? Это так выглядит?

— Это, Свидерский, для всех выглядит по-разному, — серьезно ответил старый маг. — Кому как доступно, так и выглядит. Это невозможно постичь с нашими возможностями, мы ничтожно малы и слабы для того, чтобы даже миллиардную часть увидеть. Поэтому это доступная нам, магам, Метафора. Великая Метафора. Для людей науки — это Большой Взрыв, реликтовое излучение. Для мистиков и философов — борьба материи и абсолютной пустоты, добра и зла, вечно пульсирующая Вселенная. Для нас и духовников…тоже реликтовое излучение, только проявляющееся в образах Триединого. В глаз телескопа мы видим прошлое, и настоящее, и даже будущее одновременно. Я так долго настраивал его…и рву себя по живому, когда приходится возвращаться в мир, по делам.

Он подал ученику руку, тот встал, и Алмаз повел его в какую-то каморку, продолжая вещать на ходу.

— Знаешь ли ты, что Зерна, даримые им миру, воспринимаются нами, как одинаковые? Мы рассматриваем каждое, изучаем, записываем… Но они взаимодействуют с уже посеянными, и каждое в своем развитии начинает чуть отличаться от другого. Какие-то становятся бесконечно далеки друг от друга в своем росте, какие-то умирают, не породив жизни, какие-то сталкиваются в галактических катастрофах. А какие-то, очень похожие друг на друга, продолжают жить. И можно представить, что где-то есть мир, почти не отличимый от нашего. Но там, например, не так развита технология, или, наоборот, он обделен магией. И таких миров, молодых и старых, очень много. Каждый получает шанс на жизнь. А кто будет удачливее — покажет будущее.

— Но зачем все это? — Александр чувствовал себя так, будто он всю жизнь жил в маленькой комнатке, и вот только что его вывели в огромный мир.

— Я не Творец, мальчик, мне его постичь невозможно, — усмехнулся Алмаз, став похож вдруг на доброго-доброго деда. — Но мыслями своими, убогими, поделиться могу. Думается мне, Триединому страшно одиноко там, в этой бесконечной, холодной пустоте. Все помощники, которых он творил, никогда не станут равны ему или как-то интересны, хоть немного удивительны и непостижимы. И он отдает свою силу на откуп вероятности, для того, чтобы, возможно, когда-то через миллиарды и миллиарды лет, а может и миллиарды миллиардов, где-то, хотя бы в одном из миров жизнь дошла до такого уровня развития, что смогла бы принять божественные, равные ему формы. Но, увы, это уже философия. Может, ни Сеятеля, ни изначальных зерен не существует, и это всего лишь моя воплощенная фантазия.

Александр подумал, что для «всего лишь фантазии» у силы, доставшей его, осмелившегося взглянуть на полупризрачную тень Творца, через бесконечное количество световых лет, слишком ощутимое давление.

— Так что там с твоими демонами, Свидерский? — спросил Алмаз, ловко усаживая ученика на стул и сканируя его. — Я уже понял, что имитируешь угасание и старость, но глупость это. Хоть и остроумная. На это купиться может только молодняк.

— Да похоже, у нас там и есть молодняк, — Александр подробно рассказал о всех событиях, включая нападение во сне. — Но сами знаете, не обезвредим их, насосутся от других, откроют прорыв. И тогда начнется война как минимум. Если есть идеи, как их поймать без живца в виде меня, буду счастлив выслушать. По аурам уже посмотрели, не видно ничего. Там ведь столб черный в алтарной форме должен быть?

— Столб, столб, — ворчливо и насмешливо передразнил его Алмаз. — Да вот только у не проявившихся Темных аура совершенно обычная, даже слабее, чем у обычных людей, хотя среди них, точнее, среди полукровок, попадаются совершенно классические маги, которые всю жизнь могут прожить нормально. Сам знаешь. А только проявившиеся и вовсе орудуют поначалу во снах, в реальности сил не хватает и не видно их пока. И еще может быть такое, что демон очень силен и может маскировать ауру.

— Знаю, — сказал Алекс. Он и правда знал.

— Знает он…А я вот ничего не знаю, — внезапно раздраженно произнес старый ворчун. — Мне никак не разорваться, чтобы и в небеса глядеть, и под ноги, мир наш материальный изучать. Я и информацию начал собирать только, как погиб Михей, а через десяток лет некий Смитсен убил чудеснейшую, хоть и нервную немного, королеву. До этого все воспринимал, как принято, демоны-нежить, неупокоенные души другого мира. А оно ведь совсем не так… Какая женщина была…эх…

— Так может…, - осторожно начал Алекс, у которого упоминание о гибели друга опять вызвало озноб, — спуститесь пока к нам, ничтожным? Творец-то, наверное, вечность шагать будет?

— Он-то, конечно, вечность, мальчик, — сердито сказаз Алмаз, глядя на него как на недоумка, — а вот моя жизнь вполне себе конечна. Несмотря на огромный резерв. И каждая минута потраченная означает, что я не успею познать еще частицу удивительного и важного. Так что, ученичок, я вас зря, что ли, третировал столько лет? Вы сами уже зубры, а все к старому дедушке за советом ходите. Уж извини, носы я вам подтирать и на всякие мелочи отвлекаться не буду. Ты молодой, — он скептически оглядел Свидерского, выглядящего куда старше его, — да, да, молодой, тебе и разбираться. А если вдруг совсем жарко станет, — он коснулся запястья ученика, вывязав нить персональной сигналки, — зови, приду.

Александр с иронией посмотрел на него. «Дедушка» при желании мог вполне восстановиться до двадцатилетнего. Просто ему это уже было не нужно — тратить на это силы, которые можно влить в долголетие, и после увиденного Алекс его вполне понимал.

— Но что накопали-то, расскажете? — почти умоляюще попросил он. — Мы ведь так и не знаем, почему тогда такое случилось.

— Да немного я накопал, разговора на пять минут, — отмахнулся Григорьевич. — Не нежить это. И не нечисть, да простят меня духовники. Ты знаешь, как Темные сами себя называют?

Александр покачал головой.

— Дар-тени, половинки. Я не понимаю принцип подселения демона, но важно, что он может прийти только в того, в ком течет кровь Черного Жреца. А они, Темные, разбросаны по всему континенту, и многие поколения живут совершенно нормально, без эксцессов. Разве что колдовством запретным балуются, а запретным потому, что у них свой резерв маленький, приходится брать у других. Но иногда происходит что-то…

— Пробой, — пробормотал Алекс.

— Ну пусть будет пробой, — согласился Дед покладисто. — Хотя это тоже из старой школы. Так вот, происходит что-то и в людей подселяется демон. Обычно это в местах стихийных или геологических возмущений происходит, или при мощных выбросах энергии — например при магических битвах бывало. Темные будто получают слишком много силы, и не могут с ней справиться…с ума сходят…тут-то и открывается путь для демона. Или наоборот может быть — сначала демон приходит, вызванный силой, а потом Темный сходит с ума и пьет всех вокруг. А уж когда упьется, может открыть и прорыв для других демонов…

Но это мои догадки, Алекс. Я сомневаюсь, мальчик мой, а значит не верь мне, а узнавай все сам. Важно то, что я уверен, что не обязательно их уничтожать. Можно как-то блокировать, рассеять демоническую сущность, и оставить человека жить. Думаю, можно использовать непроницаемый щит для блокировки, усиленный, вместе вы сможете построить. Мартина поставьте опорным, он хоть и олух, да побольше вас в этом понимает. И потом из-под связанного силу выкачать потихоньку, не подставляясь…Если б я понимал это тогда, может, и Михей бы жив остался, и несчастная королева… и ученики мои, что во дворце погибли… Так что хоть ты не подведи меня, ученичок. А теперь спать ложись, в таком состоянии я тебя не отпущу. Ночью подкачаю тебе источники, а то смотреть страшно.

— А можно, — почти застенчиво попросил Александр, — можно я еще посмотрю?

— Проникся? — усмехнулся Алмаз хитро. — Я вот двадцать лет смотрю и никак насмотреться не могу. Сейчас не пущу, уж извини. А то размажет тебя по обсерватории. Отловишь своих демонов, восстановишься, и прилетай. Хоть поселись тут…

…тройка магов, затаив дыхание слушала Александра, уже допившего свою настойку и тоскливо глядящего на опустошаемые бутыли с вином. Глаза Макса горели почти фанатичным огнем.

— Я с тобой пойду, когда все кончится, — уверенно сказал он. — Я должен это увидеть.

— Понятно, — фыркнул Мартин, — в полку чудиков прибудет. Ты и так с придурью, Малыш, а если тебя еще и божественным кулаком по мозгу шендарахнет, так вообще для мира потерян будешь. Алмазу то что, он только женат был раз семь, а уж про число любовниц вообще легенды ходят. Ему самое время о высоком задуматься. А ты засохнешь без бабы, точно говорю, Макс. И так на ужа сушеного похож.

Блакориец перевел дыхание, глотнул вина, глянул на не обращающего на него внимания, мечтательно-задумчивого инляндца, и уточнил.

— На рыжего сушеного ужа.

— Во всяком случае, — встряла в поток болтовни Вики, — он хотя бы дал наводку, как изолировать демона. А уж эти филологические видовые изыскания…нежить не нежить…нечисть не нечисть…чем они помогут? Только зря силу потратил, Алекс.

— Не скажи, — улыбнулся почти просветленный Свидерский, — не скажи…

Алина

— Ты зачем полез драться? — ругала Алинка Матвея, гулко шагающего рядом с ней по коридору университета. — Ты же карьеру в армии хотел делать, а тут из-за меня все чуть не порушил. Разве оно того стоило? Он же опытнее тебя на полвека минимум!

— Стоило, малявочка, стоило, — уверенно отвечал Ситников, кивая встреченным однокурсникам. Те то ли были уже извещены о драке, то ли любопытствовали его соседству с маленькой очкастой девчонкой, но смотрели внимательно и как-то весело. — Кто ж тебя защитит, кроме меня? Сестры твои? Был бы хоть один брат у тебя, он так же бы поступил. К тому же ты вернулась, уже хорошо. Без тебя скучно.

— Я тоже скучала, — призналась Алинка неуверенно. — К учебе уже привыкла, а дома делать нечего, валяешься целый день или бродишь из угла в угол. Кстати, а ты откуда узнал — то?

— От каменов, — смущенно отозвался Матвей. Они как раз подходили к двум каменных ехиднам, и те уже издалека голосили «Алинка-малинка, привет!» и «Как ты ему врезал, малец!»

— Как вам не стыдно! — возмущенно воскликнула пятая принцесса, и очень комично уперла руки в боки. Камены сделали невинные морды. — Его же отчислить могли! Признавайтесь, чего наговорили?!

— Да всю правду сказали, почти…, - оправдывался Аристарх, — ну не сердись, козочка. Преувеличили самую малость, чтоб злее был. Или не малость… Мы-то только дверью эту рыжую гниду, если что, прищемить можем, или в кабинете запереть, так разнесет же дверь…силен, зараза.

— Они с ректором — два лучших выпускника в своем потоке, — с гордостью поделился Ипполит. — Только Сашок нормальный мужик до сих пор, а этот зазнался совсем. Надо было проучить, малиночка, а у хахаля твого вон какие кулачищи…

— Хахаля? — переспросила строго Алина. Ситников покраснел.

— Дружка сердечного, — «расшифровал» Ипполит, ухмыляясь и подмигивая, — Матвею-ю-ю-юшки. От так парочка, баран да ярочка…,- вдруг запел он дурным голосом.

— Так, — сказала девушка ледяным тоном, — похоже я давно кого-то салфетками не кормила…

Ипполит страшно завращал глазами и сжал губы, всем видом показывая, что больше ни слова. И не писка.

— Так что, малышка, — ласково спросил Аристарх, и она достала-таки из рюкзачка салфетки, начала его протирать. — Ты учиться-то продолжишь? А то оставила нас одних-одинешеньких, никто не подойдет, не поговорит…даже громила этот только по делу.

— Я исправлюсь, — пообещал Ситников, взял своей лапой салфеток и стал неловко начищать физиономию Ипполита. Тот закатил глаза с выражением крайней обреченности.

— Продолжу, — кивнула она. — Не переживайте.

— Уже не переживаем, — повеселел Аристарх. С той стороны доносилось «хрым, тьфу, хрым» — Матвей нечаянно залез салфеткой в рот камену. — А вот от предложения, рыбонька, ты зря отказалась. Он бы теперь над тобой как над хрустальной трясся. И тебе полезно, знаний бы дал. Сама говорила, что без формул не понимаешь ничего.

— Не зря, — упрямо сказала Алина, пряча салфетки. — А по магмоделям со мной Дмитро обещал позаниматься. Да, Матвей?

— Позанимается, — пробасил тот, оборачиваясь, — конечно позанимается. Мы слов на ветер не бросаем. Ты, кстати, голодная небось? Пошли, покормлю?

— Да я дома пообедала, — призналась Алинка.

— Тогда, — Ситников бросил взгляд на подслушивающие с ухмылками каменные морды, запнулся, — может, погуляем? Погода хорошая, а то потом опять дождь зарядит.

— Давай погуляем, — согласилась Алина, подумав, что совсем неохота возвращаться к противным соседкам.

Камены захихикали, и она бросила на них укоризненный взгляд.

Они долго гуляли по центру Иоанессбурга, проходили несколько раз мимо королевского дворца, и Алине это казалось почти приключением. Матвей рассказывал про свою студенческую жизнь, она про жизнь в Орешнике, и не замечала, как следом шагают несколько «гуляющих» мужчин. Наконец начало темнеть, и он довел ее до общежития, проводил до комнаты.

Внутри кто-то возбужденно разговаривал, и Алина открыла дверь. На кровати спала Янка, а Лена с Наташкой о чем-то взволнованно спорили.

— Ой, Алинка, и правда пришла, — всплеснула руками Наталья, а Ленка бросила взгляд на стоявшего за спиной соседки Ситникова, но промолчала. — А у нас тут странное что-то. Янок всю ночь прогуляла, а с утра на пары пошла. После пар спать завалилась, попросила разбудить ее через три часа, домашку надо делать. Мы уж час трясем, а она не просыпается. Уж испугались, что померла, нет, дышит…

— Так врача надо, — растерялась Алина.

— Вызвали уже скорую, — сообщила Наташка. — Долго едет что-то. Вот ужас, а?

Алина подошла к Яне, взглянула на нее, потрясла. Девушка застонала, но глаза не открыла. И вообще она казалась какой-то потускневшей, похудевшей.

— Она с Эдиком ночь прокувыркалась, — на ухо, чтоб не слышал сканирующий Яну Матвей, прошептала Наташка, — вот парень-то дает…Затр…залюбил до бесчувствия!

Ситников фыркнул, и соседка смутилась.

— С ней все в порядке, — неуверенно сказал семикурсник, — только будто голодная очень.

— Да она перед сном почти сковородку картошки жареной умяла, — возмутилась Ленка, — и еще у меня банку тушенки одолжила. И бублики. И куда влезло! Откуда голодная-то?

Дверь открылась, вошел врач, медсестра, любопытствующая вахтерша, обеспокоенный комендант, которого тоже вызвали, и в комнате стало очень тесно.

Врач, осмотрев спящую, пожал плечами, подтвердив, что видимых проблем нет. А вот истощение налицо.

— Уже несколько таких только за неделю, — бурчал он, — доведут себя диетами, а потом откачивай их. Будем забирать!

Матвей помог отнести Яну к машине, девчонки собрали вещи, документы.

— Говорю же, — взволнованно повторяла Лена, — она как слон голодный ела. И на диетах она не сидела.

— Все так говорят, — равнодушно отвечал врач, — а потом выясняется, что либо два пальца в рот, либо жиросжигатели глотали пачками.

Яну увезли, все улеглись спать, предварительно на нервах упившись чаю с бутербродами. А на следующий день с утра их комнату снова вызвали к ректору, и теперь уже Александр Данилыч лично и спокойно спрашивал, что же случилось и что происходило до этого.

И тогда Алина впервые задумалась, что что-то здесь нечисто.

Глава 16

Игорь Стрелковский, Иоаннесбург, среда

С утра по распоряжению ректора в Университете Землезнания и Природопользования происходило общее собрание преподавателей. Недавно произошло ЧП — пропажа студентки, и теперь расследованием занялись служащие Управления Госбезопасности Рудлога. Было немного непонятно, почему из-за какой-то студентки всполошилось само упарвление, а не полиция, например, но присутствующий тут же ректор пояснил, что это из-за того, что исчезновение случилось на территории другого государства, и вопрос является еще и политическим.

Объяснение было странным, но за неимением другого, успокоились и на этом. Точнее, как успокоились. Шумели и возмущались, что их вызвали в такую рань, но сразу замолчали, когда увидели входящих безопасников. Мужчину лет сорока пяти, высокого, светловолосого и подтянутого, лицо которого отдельным присутствующим показалось очень знакомым, и молодую женщину лет тридцати, с роскошной фигурой, в светло-голубом платье до колен.

— Господа, — мужчина располагающе улыбнулся, — доброго утра. Приносим свои извинения за это небольшое беспокойство. Это чистая формальность, нам даже не придется опрашивать каждого из вас. Буквально десять минут, и вы сможете вернуться к своим делам.

Преподаватели заметно расслабились.

— Меня зовут Стрелковский Игорь Иванович, — тут по аудитории пронесся взволнованный шепоток, — а эта милая дама — Люджина Дробжек, моя помощница.

«Милая дама» сдержанно улыбнулась, но от взгляда ее синих глаз присутствующие ежились.

— Я буду задавать не только частные, но общие вопросы, и если кто-то знает ответ, просто озвучивайте его. Или поднимайте руки. Хорошо?

Все закивали с усердием.

— Василий Георгиевич, — обратился Игорь к куратору Полининой группы, — скажите, почему практика вулканологических групп обычно проводилась в начале лета и планировалась, насколько я понял, задолго, а в этот раз летней практики не было, а о том, что будет осенняя, студенты узнали буквально за неделю до начала учебного года?

Куратор обеспокоенно глянул на ректора.

— Так на лето финансирования не хватило, — сказал он и прокашлялся, — а вот в конце августа появился спонсор…

— Что за спонсор? — вежливо поинтересовался Игорь у нервничающего куратора.

— Так откуда мне знать? Мне сказали, деньги есть, я студентов обзвонил, довольствие закупил, договорился обо всем и поехали.

— Нам перевод пришел, — объяснил багровеющий от переживаний ректор, — от неизвестного юридического лица. Крупный, на ремонт аудиторий и оборудование. С условием, что мы можем им распоряжаться, если отправим группу третьего курса на вулкан в Бермонт. Написали, что вкладываются в развитие геологии и вулканологии. Ну…мы и не отказались, конечно.

— Конечно, — ласково и понимающе кивнул Стрелковский. — Передайте моей помощнице реквизиты счета, с которого пришел перевод, пожалуйста.

— Обязательно! — с облегчением пообещал ректор и тут же принялся звонить секретарю с требованием принести на собрание всю нужную информацию.

Игорь Иванович оглядел притихших преподавателей.

— Частные вопросы закончены, давайте перейдем к общим. Итак, кто из вас преподавал или общался с пропавшей Полиной Богуславской?

Поднялось пара десятков рук, Стрелковский благодарно кивнул.

— Спасибо. Госпожа Дробжек?

— Остальные могут быть свободны, — сказала она после небольшой паузы. Помолчала и добавила: — Спасибо за сотрудничество, уважаемые.

На выход потянулись недоумевающие и оглядывающиеся профессора, доктора, кандидаты и аспиранты.

— Прекрасно, — улыбнулся Стрелковский. — Кто-то из вас знает что-то о причинах ее исчезновения?

Все озадаченно промолчали. Молчала и Люджина.

— Кто-то знает, где работала пропавшая?

Несколько преподавателей подняли руки.

— Прошу, — Стрелковский обратился к ближайшему.

— Она на первом курсе точно работала официанткой, — сказал пожилой профессор, — тут кафе недалеко, я там обедал ежедневно.

— А мне она говорила, что работает, чтобы я недопуск не ставила, — немного нервно произнесла еще одна женщина, — но не говорила где. А я как не поставлю? Посещаемость же записывается в журналах.

Еще несколько человек согласно закивали.

— Я тоже знаю, что работала официанткой, — встрял молодой человек спортивного типа, — но это давно было.

— Спасибо за ответы, — Стрелковский оглянулся на помощницу, но та покачала головой. — Кто-то из вас в курсе, где и кем она работала последний год?

Все молчали.

— Все свободны, кроме молодого человека в спортивной форме, — вдруг сказала Люджина. Улыбнулась сухо. — Спасибо за сотрудничество.

Молодой человек, который, видимо, и был тем самым «Палычем», о котором говорили соседки Полины, заметно напрягся. В аудиторию навстречу уходящим протиснулась секретарь, передала Игорю документы в папке, улыбнулась ему кокетливо, начала предлагать вместе проверить, все ли правильно и не надо ли чего ему еще принести. Или, может, он сам зайдет к ней, после того, как закончит дела? Но в один момент поймала взгляд суровой Люджины и как-то потускнела.

— Свободны, — очень вежливо сообщила ей капитан Дробжек, и Игорь едва удержался от того, чтобы не улыбнуться.

— Аркадий Павлович Малов? — уточнил он у оставшегося физрука, просматривая список, предоставленный ректором.

— Да, — коротко ответил молодой человек.

— Вы в курсе, где работала Полина последний год?

— Нет, — и глаза такие честные-честные.

— Врет, — сообщила Люджина.

— Да я и так вижу, — пробормотал Игорь Иванович. Вздохнул.

— Аркадий Павлович, мы можем пойти несколькими путями. Первый — вы нам все-все рассказываете, честно и без умалчиваний. И если у вас проблемы с законом, вам это зачтется. Второй — госпожа Дробжек имеет разрешение на использование методики ментального взлома. Это больно и неприятно. И потом мы все все равно узнаем, а вы отправляетесь на проверку по факту противодействия следствию. Так как поступим?

Физрук вдруг кинулся к окну, и Игорь поморщился, готовясь ловить. Но мимо него уже метнулась Люджина, прыгнула через парту — в ее голубом платье это выглядело забавно, подсекла крепкого физрука, скрутила его как-то хитро, что тот застонал сквозь зубы, царапая скрюченными пальцами по доскам пола.

— Вот зачем вы себе усложнили жизнь? — укоризненно спросил Стрелковский. — Тут же третий этаж, куда вы собрались прыгать?

Палыч угрюмо молчал, пока Люджина разгибала его из болевого захвата.

— Все равно я не жилец уже, — сказал парень тоскливо, — а тут хоть быстро.

— А вы не торопитесь на тот свет, — посоветовал Игорь Иванович. — Мы вас сейчас на пару недель в изоляторе следственном спрячем, как раз наработали. А там посмотрим. Ну что, господин Малов, будем говорить?

— Будем, — буркнул парень, потирая плечо и с ненавистью глядя на вежливо улыбающуюся капитана Дробжек.

Через час вызванный наряд увез присмиревшего физрука в изолятор, а Игорь Иванович медленно, раздумывая над полученной информацией, спустился вниз, к выходу.

— Я поведу, — сообщила ему напарница, — не отвлекайтесь, думайте.

— Спасибо, — поблагодарил он искренне. — Вы сегодня, кстати, выглядите очень мило. Мягко так, женственно. Голубой вам к лицу.

Капитан Дробжек, час назад болевым приемом обезвредившая беглеца, недоверчиво глянула на него.

— Мое расположение не нужно завоевывать, я и так на вас работаю, Игорь Иванович. Но все равно спасибо. Куда мы поедем?

— В офис охранного агенства «Надежный страж», конечно, — ответил он, откидываясь на сидении. — Крайне любопытно, для чего там вербуют молодых и спортивных людей.

Ему очень не нравились те выводы, к которым он пришел после разговора с напуганным физруком. Никто не платит деньги, достаточные для оплаты нескольких семестров учебы, за необученных охранников. Это смешно.

— У вас с собой пистолет? — спросил он у помощницы, увлеченно крутящей руль. Та усмехнулась.

— Куда, по-вашему, я могу его спрятать в этом платье?

И правда, некуда. Капитан слишком, на его взгляд, ревностно последовала совету начальника, и платье выбрала очень уж обтягивающее. Правда, без мешковатой формы оказалось, что у Люджины вполне себе приятная фигура, вовсе не мужеподобная, как казалось ранее. Крепкая, да, крупная, но вполне себе женственная.

— А в куртку?

— Сегодня я надела кар-ди-ган, — с отвращением процедила она. — Тоже милый и женственный, Игорь Иванович. Лежит на заднем сидении.

Посмотрела на него, вежливо улыбнулась.

— Я же боевой маг, забыли? Не переживайте. Мое оружие всегда при мне. Думаете, может понадобиться?

— А вы что думаете? — с любопытством поинтересовался Стрелковский.

— Думаете у нас вы, — откликнулась она спокойно, — я исполняю приказы.

— Капитан Дробжек, — произнес он резко, — вы что, вместе с платьем надели и женскую несговорчивость?

Она смутилась, пробормотала «Извините». На щеках медленно проступали красные пятна.

— Думаю, — наконец сказала она, — что охрана — это прикрытие. Ни один идиот не будет брать на эту работу необученного студента. Куда проще и надежнее набирать персонал из бывших военных, они хотя бы умеют стрелять и об охране имеют представление. И если наш объект попала в эту организацию, то точно не в роли охранника. Скорее всего там какой-то криминал, возможно, торговля наркотиками или нелегальная проституция, то, на чем можно заработать быстрые деньги. Или бои какие-нибудь подпольные.

Она так легко высказывалась, будто не знала, что «их объект» — четвертая принцесса дома Рудлог. А она знала.

Стрелковский заставил себя абстрагироваться от всего личного, что было связано с этим делом. Но на душе все равно было тяжело и муторно, и высказанные напарницей вполне разумные предположения резанули его как по живому. Его и Иринина дочь…то, что у него осталось от его королевы. Главное — пусть будет жива и цела, а с остальным он справится. Хотя Тандаджи сообщил, что Ее Величество королева Василина чувствует, что сестра жива. Хоть это обнадеживает.

Капитан Дробжек искоса глянула на него и включила какую-то приятную музыку. Но легче не стало.

— Я вчера допоздна у нашей бабульки была, — сообщила она отстраненно, — намыла там все, наготовила. Завтра опять съезжу, если отпустите. Совсем одна, бедная, не приезжают к ней дети, представляете? Я-то думала, нет никого, а, оказывается, трое, двое дочерей и сын. И живут ведь недалеко, сволочи. Давайте, когда найдем нашу принцессу, съездим к ним, Игорь Иванович, и я их побью? А?

Он криво улыбнулся.

— Рассказывала мне про молодость свою, так трогательно, — продолжала внезапно разболтавшаяся Люджина, глядя на дорогу. — С мужем пятьдесят лет жили, представляете? И умер он недавно. Вот буду я старушкой, хотела бы я, чтобы и у меня так было. Одна любовь и на всю жизнь.

Игорь посматривал на нее с иронией — так очевидны были попытки северянки отвлечь его.

— Так за чем дело стало, капитан? Достойных мужчин много. Только детей воспитывайте так, чтобы не забывали о родителях.

— Достойных женщин тоже много, — серьезно сказала она, — однако ж вы так и не были женаты.

— Почти приехали, — сухо произнес агент Стрелковский, — видимо, это и есть офис.

Люджина молча припарковалась, молча же вышла, последовала за ним. Внутри все было очень респектабельно, и администратор не перестала улыбаться ни на миг, когда сообщала, что господина директора, к сожалению, нет, но он будет счастлив поговорить с господами безопасниками, когда вернется.

— Врет, — сказала северянка, и улыбка красавицы-администратора несколько потускнела. Она потянулась к телефону.

— Где кабинет вашего директора? Говорите, быстро. Посмеете позвонить — руку сломаю, — пообещала чем-то раздраженная Люджина, и Игорь укоризненно глянул на нее.

— Кабинет на втором этаже, — пролепетала девушка, — в конце коридора.

— Избавлю вас от искушения, — сурово сказала Люджина и выдернула шнур от телефона.

— Полегче, капитан Дробжек, — попросил Стрелковский, когда они быстро поднимались наверх.

— Как вам будет угодно, полковник, — четко ответила идущая впереди северянка, и Игорь покачал головой. Всего два дня работы, и уже типично женский вынос мозга. Гадай теперь, то ли обиделась, то ли застеснялась, то ли придумала себе чего. Нет, надо было слушать интуицию и просить заменить ее на нормального сотрудника мужского пола.

Игорь никогда не был шовинистом, да и работали на него много агентов-женщин, но то ли отвык он в монастыре от общества и привычек прекрасного пола, то ли с возрастом стал нетерпимее, но это сильно отвлекало. И раздражало.

Встреченные люди подозрительно поглядывали на них, и пару раз Стрелковскому показалось, что он видит знакомые лица. У кабинета директора никого не было, и он, вежливо постучав, вошел. Люджина тихо встала за ним.

Сидевший за столом директор впился в лицо Стрелковского глазами, дернулся, засуетился.

— Какая встреча, — насмешливо проговорил Игорь Иванович, присаживаясь в кресло у стола, — сам Юземский Владимир Михайлович, он же Учитель, надо же. Познакомьтесь, капитан Дробжек, перед вами самый искусный вор, можно сказать, легенда воровского мира. И как это Тандаджи вас упустил?

— Я теперь законопослушный гражданин, полковник, — неприятно проскрежетал господин директор, пытаясь успокоиться. — Сроки давности все вышли уже. А за остальное я честно отсидел.

— И здесь вы занимаетесь исключительно легальной деятельностью? — легко поинтересовался Стрелковский, оглядывая совсем не бедно обставленный кабинет. — Процветает охранная деятельность, как я погляжу?

— Очень востребована, — согласился почти успокоившийся Учитель, достал сигареты, закурил. — Так по какому вы делу, начальник?

— Девушку одну мы ищем, дорогой Владимир Михайлович, — охотно объяснил агент. — Зовут Полина Богуславская, работала на вас. Пропала тут недавно. Не знаете, где она?

— Давно ее не видел, — ответил директор. — Не знаю, увы.

— Врет, — сказала Люджина, с каменным лицом стоявшая за спиной Игоря.

— Вы почему врете, господин Учитель? — с сарказмом спросил Стрелковский. — По привычке, или боитесь чего? Так мы прикроем, если кто за спиной опасный стоит.

— Дурачье, — печально вздохнул Учитель, дернул рукой с сигаретой, отвлекая внимание, другой выхватил откуда-то из-под стола пистолет, выстрелил — раз, два, три. И снова- раз, два, три.

Игорь еще только начинал падать, уходя от начинающейся стрельбы, когда Люджина тоненько и испуганно ахнула, зажмурилась, выставила руки, и пули одна за другой расплющились о щиты. Сразу прыгнула, выкрутила руки стрелявшему, и с удовольствием двинула его кулаком в лицо, тот сдавленно замычал, со страхом глядя на взъерошенную капитана Дробжек.

— И только скажите мне, что надо полегче! — заявила она дрожащим голосом, в котором явно слышались истерические нотки, поднимающемуся Стрелковскому. — И вообще, попробуйте сами надеть платье и попрыгать в нем. Очень неудобно!!!

— Обязательно, — пообещал он, поднимаясь. — Возьмите-ка, — он протянул ей наручники, — упакуйте нашего пострадавшего.

Капитан ловко защелкнула наручники на запястьях Учителя, прислушалась. В коридоре слышались голоса, топот. Игорь, набирающий Тандаджи на телефоне, только рот успел открыть, когда она крикнула:

— Сейчас же они все поразбегаются, лови их потом! — и под его рычание «Дробжек, стоять!» бросилась из кабинета. Задержанный проводил ее взглядом, в котором читалось нескрываемое облегчение.

Стрелковский чуть отклонился назад, чтобы видеть коридор и, слушая гудки в трубке, глянул ей вслед. Капитан неслась по коридору к лестнице, скинув по пути туфли и чуть задрав руками подол платья, из-под которого виднелись ну очень крепкие бедра. Встреченные накачанные молодые люди отшатывались от нее, как от неуправляемого многотонного грузовика.

— Тандаджи, слушаю, — голос бывшего подчиненного как якорь спокойствия в окружающем его хаосе.

— Майло, поднимай несколько групп захвата, тут надо почти маленькую армию повязать. На Северный проспект, 16, компания «Надежный страж». И побыстрее, умоляю, пока твоя Дробжек…

— Воробей, — вежливо поправил его Тандаджи.

— Что? — не понял Игорь Иванович.

— На старосеверском диалекте Дробжек значит «Воробей», — невозмутимо пояснил руководитель управления госбезопасности.

— Да плевать, — Стрелковский выругался — снизу слышались крики. — Давай быстрее, пока твой Воробей тут не организовала побоище. Я с задержанным, мне не помочь ей.

— Уже вылетают, — коротко ответил Майло. — Жди.

Игорь нервно ходил туда-сюда, прислушиваясь к звукам с первого этажа. Звуков не было и это пугало еще больше.

— Все беды от баб, — вдруг доверительно произнес вор, дергая руками в наручниках, — безмозглые они. А мужиками вертят как курятами…Эх, начальник-начальник, ведь и меня баба с пути истинного сбила, молодой был, зеленый, любил ее сил нет…Всю душу высосала, змея ядовитая…Такая ж сочная как эта твоя солдатка была…

— Ты мне тут сеанс душеизлияний не устраивай, — прервал его Стрелковский, нервничая еще больше. — Вставай давай, пошли. В управлении поговорим, соловей. И учти, я не такой добрый, как напарница, дернешься, пристрелю сразу.

Агент, крепко держа задержанного за локоть, спустился по лестнице, хотя это было совершенно неправильно — сообрази толпа, собравшаяся внизу, кинуться на него, и плакало задание и поиски Полины. Но стоять и думать, что ее там, возможно, убивают, сил не было.

Ее не убивали. Босоногий капитан с воинственным видом стояла у прозрачных дверей — выхода на улицу. Рядом за стойкой рыдала красавица-администратор. А толпа в холле замерла в разных позах — кто-то был явно захвачен в стазис, а кто-то просто боялся дернуться.

Люджина торжествующе глянула на начальника, но увидела его взгляд и сникла.

— Часть успела уйти, полковник, — сказала спокойно, хоть и немного глухо. Дернула плечами, поджала пальцы на ногах.

— За туфлями сходите, капитан, — Игорь много чего хотел сказать, но это потом. Сейчас нужно дождаться спецназ, сдать задержанных. Выпить кофе, чтобы немного восстановить душевное равновесие, и потом только общаться с Юземским.

Боевой воробей молча прошагала мимо него, так же молча вернулась, стуча каблуками. За стеклами окон уже блистали огни полицейских листолетов, слышались команды командиров. В холл один за другим стали заходить спецназовцы в полном боевом облачении, старший подошел к Стрелковскому, выслушал приказ, забрал несопротивляющегося Учителя, повел на выход. Холл пустел, присутствующих вязали, администратор всхлипывала, но на нее никто не обращал внимания.

Они прошли до машины и Игорь Иванович сам сел за руль. Люджина уместилась рядом, достала с заднего сидения кардиган, долго втискивалась в него, сопела, опустив голову.

Стрелковский поглядывал на нее и сжимал зубы, чтобы не удариться в ругань. Напарнику-мужчине он бы уже, не стесняясь в выражениях, подробно объяснил, в чем тот был неправ. А что сказать женщине? Ну Тандаджи, ну удружил…

— Капитан, — наконец произнес он очень жестко, — впредь я запрещаю вам проявлять инициативу. Никуда бы эти голубчики не делись, всех бы повязали рано или поздно, и это была бы уже задача полиции. Наше задание заключается в другом. И вы поставили его под угрозу. Что, если бы часть сотрудников попыталась бы отбить Юземского? Вы оставили меня без прикрытия. Не выполнили прямой приказ.

— Да, полковник, — сказала она тихо, так и не поднимая головы.

— Что да? — только не раздражаться.

— Виновата, полковник. Больше этого не повторится.

Дробжек сжала руки на краях кардигана, и он увидел, что костяшки у нее сбиты. Глянул на профиль — на подбородке наливался синяк, губа была разбита. И как это он сразу не заметил?

Затормозил, и напарница с настороженностью посмотрела на него.

— Нужно было сразу сказать, что вы ранены, — сердито отчитывал ее полковник, открывая заднюю дверь и доставая аптечку. — Как вы ухитрились, капитан? Руки давайте.

— Да в управлении обработаю, у виталистов, — она осеклась, увидев, как начальник сжал зубы. — Так точно, полковник. Пришлось пробиваться к выходу, и пока ставила стазис, вот…прилетело…

— Дробжек, вы невыносимы, — сказал он устало, смазывая ссадины на костяшках антисептиком.

Помощница заморгала и покраснела.

Боги, если она начнет плакать, он сразу после приезда в управление пойдет к Тандаджи и откажется от нее. На сегодня это слишком.

Не стала, только слизнула кровь с уголка рта, даже не дернулась, хотя он знал, как щиплет и жжет лекарство. И пока обрабатывал разбитую губу, внимательно смотрела на него своими синими глазами.

— Вы меня теперь отставите от дела? — спросила северянка после процедур, когда он убрал аптечку и снова тронулся с места. Машина умиротворяюще рычала.

— Дробжек, помолчите, Богами молю, — выдохнул он зло, — дайте мне покоя пять минут.

Она честно помолчала пять минут.

— Вы зря так переживаете, Игорь Иванович. Я же с Севера. Мы живем в поместьях, а вокруг леса. А в лесах волки. Моя мама однажды ударом кулака убила огромного серого. Коврик потом сшили…А все говорят, что я на нее очень похожа…У нас женщины не то, что у вас в Центре…

Так, пошли нервные разговоры на откате. Что дальше? Напьется вечером или будет плакать и жалеть себя?

— Капитан, а с кем вы работали до меня? — спросил он, чтобы отвлечь и перевести тему.

Люджина смутилась.

— Вы же видели мое дело, полковник.

— Да, служили на Севере, боевой опыт восемь лет, — это он читал. — Меня интересует, кто был вашим напарником.

Да, крайне любопытно, кто так безответственно подходил к обучению подчиненной.

— Никто, — пробормотала она негромко, постукивая носками туфель друг о друга. — Я инструктором работала в колонии на рудниках, жила на заставе. Обучала охранников. Ловили беглых, драки останавливали. Внутренние расследования проводила… Психологом числилась штатным, работала с теми, кто шок перенес от встреч с нежитью и смертью друзей.

Игорь от злости чуть не сломал руль, хотя такие сильные эмоции ему в принципе были не свойственны. Вот же ж…Тандаджи…вот сукин сын…Мало того, что подсунул необученного агента в юбке, так еще и решил поработать целителем душ. Сразу, так сказать, и напарник, и персональный психотерапевт для бедняжки Стрелковского, страдающего от затяжного шока. Но теперь хотя бы понятна ее драчливость и резвость.

— Мы сейчас будем допрашивать Юземского, капитан. Инструкция такова — задержанного не бить, не пугать, сидеть тихо. Попрошу прочитать — прочитать. Все понятно?

— Понятно, — угрюмо ответила Дробжек.

— Приедем, сразу к виталистам, иначе завтра говорить не сможете. Другие повреждения, кроме видимых, есть? Если есть, то на допросе будете спать и толку с вас не будет.

— Нет, — сказала она быстро и, конечно, соврала. Игорь Иванович покачал головой. Придется после допроса тащить ее к врачам. И вот на кой ему эта головная боль? Когда задание далеко не простое и отвлекаться на обучение и сдерживание излишне бодрой северянки означает тратить время, которое можно употребить на поиски дочери.

Юземский уже пришел к себя, сидел в камере, улыбаясь, и был вальяжен и доброжелателен. На общие вопросы отвечал вполне охотно, рассказывая об устроенной им школе для воров, их вербовке и делах, пока дело не дошло до информации о Полине и ее нынешнем местонахождении. Он словно немел, краснел, надувался, пытался говорить, но сипел и мотал головой.

— У него стоит мощный ментальный блок с запретом, — сказала сидящая в уголочке, тихая как мышь Люджина. — Мне не сломать, умрет от инсульта и не скажет ничего. Надо кого-то покруче.

Игорь Иванович устало потер лоб. Дело уже шло к вечеру, а узнать ничего не получилось. Желудок давно требовал еды, а литры выпитого кофе сделали голову гулкой. Учитель вежливо улыбался, всем видом показывая, что, дескать, он-то готов сотрудничать всей душой, да вот не срослось. Даже на разборки с Тандаджи запала уже не осталось.

Он нажал кнопку вызова охраны, приказал увести задержанного и глаз не спускать, ночевать с ним в камере и если что — сразу выводить. У него в карьере были случаи, когда важные свидетели случайно самоубивались в камерах, или пропадали, и рисковать было нельзя. А сейчас нужно было отвести напарницу к виталистам.

Он оставил ее на осмотр, сам заглянул в кабинет к Тандаджи.

— Можно? — спросил, и тидусс кивнул, улыбнулся чуть заметно.

— Майло, — произнес полковник, усаживаясь в кресло, — кого ты мне подсунул? У нее же опыта нет совсем.

— Хороша, правда? — невозмутимо ответил господин начальник, с хитрецой глядя на него. — Зато как боевой маг и менталист незаменима. Я ее долго уговаривал переехать, все не соглашалась, а как услышала твое имя — за полдня собралась. Вот так-то, Игорь Иванович.

— Ты еще и сводней подрабатываешь? — проворчал Стрелковский раздраженно. Тидусс иронично поднял брови.

— А что, предлагала неприличное?

— Нет, — хмуро сказал Игорь, — но смотрит как девочка на ведро мороженого.

— Так пусть смотрит, полковник, пусть. Или ты стесняешься, что ли? Пока смотрит, глядишь, и научится от тебя чему-нибудь. Кадры надо растить верные, сам знаешь. Уйду на пенсию, — тут в его голосе прорезались мечтательные нотки, — кому управление оставлять? А тут девочка целое воровское кубло нам в руки отдала. Храбрость есть, а исполнительность и опыт приложатся. Меня-то помнишь, каким взял? Я по-рудложски двух слов связать не мог.

— У тебя актерские данные хорошие были, Майло. А тут пока только борзость какая-то. Ладно, оставим. Пока ты не на пенсии, надо организовать какого-нибудь мага, с сильной ментальной специализацией, — вспомнил Стрелковский. — Не может говорить этот Юземский, запечатан он. Надо б распечатать так, чтобы умом не повредился и сумел информацию передать. Я бы сам Свидерскому позвонил, но мне не по чину сейчас.

— Так все в твоих руках, только пожелай, Игорь Иванович, — с вполне прозрачным намеком высказался Тандаджи. — Я за кресло не держусь, буду счастлив его тебе вернуть.

Стрелковский поморщился.

— Не гони лошадей, Майло. Я пока только на одно дело согласился.

— Где одно, там и другое, — с видом просветленного мудреца сообщил тидусс. — Если уж занялся, сам знаешь, отсюда не уйти. Кто, кроме нас, Игорь? Ты и так семь лет в отпуске был, пора б уже и отрабатывать. И от Дробжек нос не вороти. Резва, оно да, но пооботрется, еще нас с носом оставит. И как женщина она вполне нич…

— Майло, прекрати, — холодно остановил его Стрелковский.

— Слушаюсь, — язвительно ответил Тандаджи. — Иди-ка домой, полковник, а то вижу, умаялся ты с непривычки. Это тебе не Богам молиться, тут выносливость нужна. И воробья своего забери. Сейчас отзвонюсь Свидерскому, если он на месте, поговорю, и тебе сообщу. Будет завтра тебе менталист высшей категории.

Игорь Иванович постучался в кабинет виталиста, зашел. Люджина одевалась, боролась с молнией на спине, и движения у нее уже были вялыми, сонными. А пожилой виталист отчитывал ее, что-то параллельно записывая в журнал.

— Вы же женщина, вам живот и спину беречь нужно, капитан, а вы сколько часов без медпомощи ходили? А если потом детей не будет? Или кровотечение бы ночью открылось?

Она молчала и сопела, терзая молнию, и Игорь не выдержал, подошел, застегнул быстро. Спина у нее была белая, с четко очерченными мышцами, совсем не рыхлая.

— Спасибо, — Люджина понуро уселась на кушетку, ожидая, пока виталист допишет. Не выдержала, зевнула, стараясь не открывать рот широко.

— Что там? — тихо спросил Стрелковский у врача.

— Удар по почкам, и ушиб паховой зоны, — сообщил виталист, дописывая. — Подлечили, пусть поспит. Рад вас видеть, кстати, Игорь Иванович. Вы меня не помните, наверное, я стажировался здесь в самом конце.

— Отчего же, Евгений Витальевич, помню, — сказал полковник с приязнью — лицо действительно оказалось знакомым. — Тоже очень рад. — Обернулся к тихой Люджине, — Капитан, поднимайтесь, я отвезу вас домой.

— Да я сама доеду, — неуверенно возразила она, но послушно побрела к двери. Так же тихо села в машину, пристегнулась.

— Вы только не засыпайте, постарайтесь, ладно? — попросил Стрелковский. — Где вы живете?

— В общежитии ведомственном, — сообщила напарница, снова зевая. — Не засну, не переживайте. Я привычная. Я есть очень хочу, с утра ничего не ела. Надо приготовить еще.

— Куда вам готовить? — Игорь аккуратно вел машину. — Вам сейчас только спать.

— У меня слуг нет, — усмехнулась она, — с накрытым столом никто не ждет. Вы меня довезите, а дальше я сама.

Так и нужно было сделать, но он, чувствуя себя нянькой великовозрастного младенца, остановился у магазина готовой еды, накупил там совсем не воробьиных порций. Затем поднялся с ней на шестой этаж, донес пакеты. Заодно и комнату посмотрел — да уж, его келья и то шикарней была обставлена. Железный стол, как в камерах, два стула, строго заправленная койка, маленький холодильник, старый шкаф. Пока выходила по своим женским делам, глянул в гардероб — форма, несколько наборов, аккуратно сложенное простое белье, полотенца, набор для помывки армейский — мыло, мочалка, казенная зубная щетка. Там же, на полке, с пяток тарелок, приборы, сковородка с кастрюлей. На вешалке — халат, похожий на больничный, тапочки какие-то серые внизу. Платье, что на ней, видимо, единственное. Или она его специально купила, после его «пожеланий»? Эх, Игорь Иванович, Игорь Иванович, а ты и не подумал, что у напарницы с деньгами-то может быть не очень. Снова оглянулся. И не поймешь ведь, что здесь женщина живет, даже зеркала нет. Ни занавесок на окнах, ни коврика.

Тут он вспомнил про коврик из невинно убиенного волка, которому не повезло нарваться на Люджинину родительницу, и улыбнулся.

Стал расставлять купленные в кулинарии блюда, поглядывая на дверь и на часы. Полвосьмого. Ему бы тоже домой, он еще и слуг в штат набрать не успел, и повара тоже нет. Дом стоял закрытым все семь лет, и он не думал, что вернется в него. И вот…вернулся. Опять один, как и не было этого времени вне дома.

Люджина вернулась через несколько минут, полезла в шкаф, взяла халат, мыло с мочалкой, надела тапочки.

— Вы куда это собрались? — недоуменно поинтересовался Стрелковский. Приступать к ужину без нее было неприлично, а кушанья пахли очень недурственно, даром что купленные.

— В помывочную, — сообщила она. — Надо ополоснуться, смыть сегодняшний день. Легче сразу станет.

— Если вы там свалитесь, легче никому не станет, — грубовато возразил Стрелковский. — Что вы выдумали? Садитесь есть и сразу спать.

— Я без душа спать не лягу, — заупрямилась северянка и снова заморгала, покраснела. Откат никуда не делся. Он со вздохом поднялся.

— Ладно, ведите. Где там ваша помывочная?

— Вы что, со мной? — странным тоном спросила она и покраснела еще больше. Боги, ну за что ему это?

— С вами, капитан, с вами. Вы моетесь внутри, я жду снаружи и слушаю, не упали ли вы там. И хватит спорить. Хватит!

Плескалась она совсем не-по армейски долго, вышла в халатике, с мокрыми волосами, вся розовая, распаренная, еще более сонная. Глаза были красные. То ли от воды, то ли все-таки плакала.

И ела неохотно, в отличие от него. Синие глаза то и дело смыкались, Люджина терла их кулаками, и в какой-то момент просто упала набок и заснула. Игорь от удивления даже жевать перестал — он видел работу виталистов, но чтобы человек так вырубился моментально — такого еще не было.

Посмотрел на спящую напарницу.

Сложил купленную еду в холодильник.

Вытащил из-под нее одеяло, снял тапочки, подтянул спящего воробья на подушку, укрыл. Ну нянька, чисто нянька.

Выключил свет и прикрыл за собой дверь.

Глава 17

Тандаджи, четверг

Начальник разведуправления государства Рудлог мрачно смотрел на телефон. За окном было светло, время только-только перевалило за полдень, парк умиротворяюще шуршал зябким октябрьским ветерком, но тидуссу было далеко до умиротворения. Пару часов назад дверь его кабинета, незаметно приоткрытая на время скандала, захлопнулась за «взбешенным» и полупьяным Кембритчем. С утра этого четверга, после того, как стало понятно, что все газеты и каналы оббежали сделанные в разбитом автосалоне кадры вчерашнего задержания нетрезвого и веселящегося виконта, он успел уже убедиться, что подопечного выпустили под залог, направить к нему виталистов — поправить лицо, потому что выглядел тот как очкастая змея с опухшим носом, и вызвать к себе, чтобы с треском уволить.

Тандаджи сомневался. Излияния Люка на тему «да идите вы со своими нотациями, живу как хочу, ноги моей здесь больше не будет, да и плевать, сажайте в тюрьму» должны были хорошо слышать все сотрудники, как и его ровную отповедь. И если в управлении и была крыса, приманку она скушать должна, не поморщившись.

Но была ли? И, если и была, возможно, она никак не связана с заговорщиками, а просто напрямую предупреждает чиновников и магнатов о проверках?

В любом случае, нужно было оградить азартного виконта от опасности быть раскрытым с этой стороны. Хоть он и не мелькал часто в управлении, и, по легенде, оказывал мелкие услуги в роли информатора, в обмен на то, что Тандаджи прикрыл его прошлые неприятности с законом. Но все равно, за шесть лет сотрудничества Люк волей-неволей обзавелся знакомыми в его ведомстве — теми же виталистами, например.

Тидусс перевел взгляд на стопку газет, с говорящими заголовками «Падение блестящего виконта», «Кембритч позорит древний род» и поморщился. Снова посмотрел на на телефон. Надо было дозваниваться до Свидерского, но того не было на месте. Надо бы еще связаться с Марианом, поговорить о приказе королевы, и проблемах и решениях по поводу пятой принцессы, о поисках первой и четвертой, о защите внезапно вспыхнувшей желанием работать третьей. А он медлил. И выбирал, кому отдать предпочтение. Королеве, потеряв расположение Байдека? Или принцу-консорту, рискуя в следующий раз нарваться на гнев Ее Величества с последующим, в лучшем случае, увольнением?

Мало ему было проблем с женщинами дома, теперь здесь тоже кругом прекрасный пол с характером. Уж даже не знаешь, где спокойнее.

Телефон, стойко крепившийся под взглядом опытного допросчика, не выдержал давления и зазвонил.

Тидусс вынырнул из своих мыслей, поднял трубку:

— Тандаджи, слушаю.

— Господин Тандаджи, это Свидерский.

— Приветствую, Александр Данилыч, — с приязнью сказал Майло, массируя костяшками пальцев седьмой позвонок по часовой стрелке. В голове прояснялось. — Я пытался дозвониться до вас со вчерашнего дня, но, к сожалению, вас не было на месте. А дело срочное.

— Я отсутствовал, — объяснил Свидерский. — Секретарь передала мне вашу просьбу. Что за дело?

— Нам срочно нужен мощный менталист. Даже лучший, если у вас есть такой. На одном из важнейших подозреваемых стоит ментальный блок, а информация, которую он знает, является делом государственной важности. Дело ведет Игорь Стрелковский, вы ведь помните его?

— Конечно, — серьезно ответил Александр Данилович, — мы многим ему обязаны. Так он снова работает?

— Работает, — согласился тидусс. — Так как, поможете?

— Естественно, как ему можно не помочь, — откликнулся ректор. — Я попрошу профессора Тротта, он не откажет. Сегодня во второй половине дня ждите.

«Прекрасно, — подумал руководитель управления госбезопасности, — заодно посмотрю на него вживую»

— Благодарю вас, профессор. А что за дело у вас?

Свидерский помолчал, и Тандаджи насторожился.

— Господин Тандаджи, ведь нас никто не может услышать? — поинтересовался ректор, и главный по госбезопасности даже с некоторой обидой ответил:

— Конечно, нет. Говорите смело.

Он покрутил головой влево-вправо, шея похрустела, стало легко и хорошо.

— История долгая, — со вздохом признался Свидерский.

— Так я никуда и не тороплюсь, Александр Данилыч, — ласково сказал Тандаджи и чуть поморщился, бросив взгляд на папки с отчетами и прослушкой.

Выслушав ректора, он совсем загрустил. Этого еще не хватало. Он слишком хорошо помнил Смитсена и видел отчеты о том, сколько трупов после себя тот оставил, помимо убийства Ирины-Иоанны. И, самое печальное, что мотивы его поведения так и остались непонятными. Что он хотел? Убить? Зачем?

Теперь нужно работать еще и по этому направлению, вытаскивать оттуда Алину Рудлог, а как это сделать? Единственный вариант — прямо рассказать про демонов королеве, чтобы та надавила на младшую сестру. Но в этой семейке царили воистину свободные нравы, никакой милой его сердцу авторитарности, и не было уверенности, что девчонка из упрямства не решит остаться в универе. Если ее характер хоть чуть похож на материнский. Да и принц-консорт вряд ли одобрит предоставление этой информации, раз он так трясется о спокойствии жены. И идти в обход его не хочется. Придется все-таки поговорить…

— Александр Данилович, — проговорил Тандаджи спокойно, — спасибо за историю, хотя, признаться, я бы предпочел услышать ее раньше.

— Я сам долгое время имел лишь подозрения, — несколько смущенно ответил Свидерский.

— В следующий раз сообщайте мне и о подозрениях, ладно? — с уважительной настойчивостью в голосе попросил начальник разведуправления, касаясь пальцем фарфоровой собачки с головой на пружинке. Голова затряслась, стало веселее. Маги народ нервный, пережмешь — могут и перестать сотрудничать, несмотря на давние общие проекты.

— Конечно, — пообещал Свидерский. — Мы обязательно опознаем и нейтрализуем их, и вряд ли они катастрофически сильны, но на это может понадобиться время. Вы будете предпринимать какие-то шаги?

— Я в магическом плане полностью доверяю вам, Александр Данилович, — и это была чистейшая правда, — но вы тоже поймите, это вопрос государственной безопасности…

Он снова задумался. Надо как-то защитить принцессу, пока не удалось ее вытащить оттуда… Имеющейся охраны может и не хватить. Может, похитить? Или — тут взгляд Тандаджи упал на папку с делом Тротта — попросить злого учителя как-нибудь еще ее обидеть?

— Господин Тандаджи? — в голосе Свидерского слышалось недоумение.

— Ах, да, извините, задумался, как правильнее поступить…, - спохватился тидусс. — Надо усилить охрану…

— Думал, — перебил его Свидерский, — не хочу спугнуть. Затаятся, ищи их потом. Надо брать, пока раскрываются…пока не вошли в силу, иначе будет куда хуже, чем в прошлый раз…

У Майло вдруг разболелась голова, и он пообещал себе, что вот вернет всех женщин Рудлог во дворец, сдаст их Байдеку, и пусть тот их воспитывает сам, пасет, хоть колокольчики на шею вешает или к деревьям привязывает. А он пойдет в отпуск. Или сразу на пенсию. Если не помрет раньше от безумного количества сложнейших направлений, которые нужно разрабатывать. И ведь не вычленишь из них важнейшее, вот в чем беда…

Он вдруг со всей очевидностью понял, почему семь лет назад Стрелковский начал совершать ошибки.

— Вот что, Александр Данилович, — проговорил он медленно и очень спокойно. — поступим следующим образом. Наше управление курирует Военную МагАкадемию в Лесовине. Я сегодня же поговорю с их ректором, и попрошу завтра выслать вам пару сотен крепких и обученных кадетов. Недели на две…в рамках обмена опытом, например. Походят к вам на лекции, ребята там спокойные, в напряг не будут. Только вам срочно нужно обеспечить им размещение и оповестить преподсостав о сюрпризе. Охватим все курсы, такая охрана будет выглядеть естественно. Конечно, я бы предпочел выставить к вам отряд боевых магов, но этим мы точно…как вы говорите? Спугнем. Так что будем использовать что есть. И очень вас прошу не затягивать с поисками. Лучше бы справиться в эти две недели.

Уже когда он положил трубку, он все пытался поймать мысль, которая его беспокоила. Ах, да. Свидерский сказал, что несколько «выпитых» девушек было привезено в больницы из города. Значит, вполне возможно, где-то есть еще один демон. Или несколько.

Он пометил себе срочно дать задачу по сбору информации о девушках, и занялся отчетами о прослушке новых и старых знакомых Люка. Пятница была уже завтра, и она обещала быть невообразимо сложной.

Люк Кембритч сел в автомобиль и поморщился. Грудь ныла после ушиба, нос вообще, казалось, дергает болью от каждого движения, а голова гудела и болела. Он не мог позволить себе спать после лечения виталистов, поэтому попросил только убрать отек и подлечить сосуды.

Он хмыкнул. Как удачно, что у него пока забрали права. Пришлось вызывать водителя, и использовать широкую и медленную машину представительского класса. Сейчас он должен заехать за Крис, а потом — на карточную вечеринку в дом загадочного мастера.

Хотя почему загадочного? Как только Валенский сообщил ему адрес, подозреваемого пробили. «Мастером», если им был хозяин дома, оказался 43-летний Роман Дмитриевич Соболевский, сделавший себе состояние игрой на бирже, а потом и консультациями для сильных мира сего. Видимо, консультирование ныне ценилось дорого, потому что дом располагался в области, в одном из тех спрятанных от глаз простых смертных поселков, где мирно жили в роскоши и с приятным соседством богачи, имеющие возможность передвигаться на личных листолетах, и иметь свои телепорты.

Крис впорхнула в салон, идеальная, сверкающая и благоухающая, поцеловала его, стараясь не потревожить пострадавшие органы. Ей было очень жаль разбитую машину, она так и сказала.

Его папаша, Граф Джон Кембритч, был более словоохотлив. Он ждал его дома, и Люк, возвращаясь от Тандаджи, попал под час нотаций и распекания. Как ты мог, сын! Ты нас опозорил! Сколько денег теперь тратить на оправдательные статьи. Напишем, что ты страшно страдаешь от потери невесты и поэтому срываешься, люди почитают, пожалеют, а там и забудется. А сколько усилий мне стоило убедить министра не увольнять тебя! Завтра же с утра посольский прием у королевы, будет все правительство, главы фракций, и ты обязан быть! Как в таком виде ты предстанешь перед Ее Величеством?

Виконт покладисто каялся, обещал, что никогда вообще больше пить не будет, что на посольскую встречу придет вовремя, что на ночь вызовет виталиста, чтобы поправить лицо, что все осознал и сам не знает, что на него нашло.

Граф смотрел с подозрением, видимо, прикидывая, не сильно ли сын ударился головой, и пришлось отпустить пару колкостей, которые старого лиса видимо успокоили, и он, после прощальной речи еще минут на пятнадцать, в которой особо упирал на ответственность рода перед государством и лично королевой, удалился.

Люк, завязывая галстук, хмыкнул. Папанька внезапно стал настоящим патриотом и чуть ли не большим монархистом, чем Минкен. Всегда умел держать нос по ветру. Но ему эти проповеди сейчас лишь мешали сосредоточиться. Он весь был уже настроен на предстоящую вечеринку, мысленно прокручивал в голове основные моменты, которые нужно учесть. Тело дрожало в предвкушении, так, будто он стоял у обрыва над бушующим морем и собирался прыгнуть вниз. И только от личной удачи зависело, выживет он после или нет.

Он не мог жить без этого ощущения. Собственно, ради того, чтобы испытывать его снова и снова, он и работал на Тандаджи. Потому что все долги он уже выплатил ему сполна.

Если ему поверят, то пятницу он сможет прожить спокойно. А если нет… то тогда у него есть план, который даже невозмутимый Тандаджи назвал нездоровым и слишком опиравшимся на случайности. Хотя, по мнению Люка, он как раз опирался на знание человеческой природы, точнее, природы одного человека. Да и на вопрос — как иначе быстро втереться в доверие и доказать свою неприязнь к короне — не ответил. Просто сказал, что Кембритч сумасшедший, и что и в случае успеха, и в случае неудачи они будут сидеть в соседних камерах. И что это будет, безусловно, познавательно — встать на место тех, кого он, Тандаджи, в эти камеры сажал ранее.

— Луки, — протянула Крис, скользнув украшенными камнями пальчиками с остреньким маникюром по его бедру, — а ты правда возьмешь меня завтра во дворец?

— Конечно, детка, — ответил он лениво, — покажешь им всем класс. Будешь самой красивой женщиной при дворе.

Конечно, он возьмет ее. Ему же нужен тот, кто расскажет остальным. А если не понадобится — так хоть порадуется.

Дом был огромен, изящен и роскошен. Вечеринка была в самом разгаре. Алкоголь лился рекой, за карточными столами уже сидели игроки, рядом с которыми стояли соперничающие блеском их спутницы. Кто-то танцевал, старшие мужчины общались в тесных кружках, бесшумные и незаметные официанты обносили гостей закусками и напитками. Ни одного случайного человека. Магнаты, владельцы заводов, высокие чиновники, несколько аристократов, их «золотые» дети, которых «вводили» в нужное общество. Все, попавшие сюда, обладали реальной властью и большинство из них пользовались ею отнюдь не для чистых дел.

И возвращение семьи Рудлог на трон сильно ударило по этому большинству.

Люк сразу опрокинул два стакана коньяка, закурил на одном из диванчиков. Крис упорхнула к знакомым дамам — хвастаться и сплетничать. К нему же уже спешили Иван Лапицкий и Нежан Форбжек, чей разговор он подслушал в лаунже ресторана «Тайтана».

— Кембритч! — Лапицкий был каким-то дерганым, глаза его блестели. — Мы уж думали, ты не придешь. Что будешь отлеживаться после вчерашнего.

— Чтоб я да пропустил эту вечеринку? — лениво ответил Люк. — Берите стаканы, или насухую будем разговаривать?

— У меня кое-что получше есть, — Форбжек залез в карман, протянул ему таблетку. — Бери, вставляет до полного кайфа.

Понятно, они сами под наркотой.

Люк забросил синтетику в рот, плеснул туда же остатки коньяка.

— Самое оно. Папаня сегодня грозился оставить без наследства, так что хоть расслаблюсь. Завтра во дворец тащиться, опять смотреть на этих сморчков и на сияющее Ее Величество.

— Круто, — протянул Лапицкий, бухаясь рядом с ним. — А у нас сейчас партия начнется, присоединишься?

— Когда это я отказывался от игры? — ухмыльнулся Люк.

— Это хорошо, — раздался голос из-за его спины. Люк задрал голову, глянул на человека, подошедшего к ним. А вот и вы. Здравствуйте, Роман Дмитриевич.

Он встал, манеры еще никто не отменял.

— Я не встретил вас, — спокойно говорил Соболевский, — рад знакомству, виконт Кембритч. Наслышан.

— Вы хозяин дома? — поинтересовался Люк, пожимая протянутую руку. Рукопожатие было крепким, и он намеренно сделал кисть вялой.

— Совершенно верно, — улыбнулся мужчина. — Я хозяин этого поместья. Соболевский, Роман Дмитриевич.

— Давно хотел попасть к вам, — вполне искренне сообщил Люк, оглядываясь в поисках официанта. Двигаться приходилось чуть нервно, чтобы имитировать действие наркотика.

— Что же, счастлив, что наши желания совпали, — приятно ответил Соболевский. Он вообще был приятным. Ухоженным, спортивным, высоким — чуть ниже Люка, с чисто выбритым лицом, хорошо поставленным голосом и теплыми карими глазами. Одет хорошо, но без пафоса, в поло и аккуратно выглаженные брюки. Такому человеку хотелось доверять и деньги, и секреты.

— Присоединитесь к моему столу? — пригласил он.

Играли восьмерками, за круглыми столами, накрытыми темно-синим сукном. За одним столом с Люком оказался не только хозяин дома, но отцы его дружков, в том числе и родитель Крис и Бориса Валенских, и пара аристократов, с которыми он был шапочно знаком. Сопровождающие дамы были явно слишком молоды для того, чтобы быть матерями и женами. Скорее всего, эскорт или любовницы.

Игра была простой — на выбывание. Каждый делал ставки, а оставшийся получал куш. Раздали карты, и игра началась. Как и разговоры — ведь приходили не поиграть — решить дела.

Говорили о политике, экономике, о новой королеве, все вежливо, но с явным негативным подтекстом. Люк активно участвовал в разговоре, чувствуя, как наблюдают за его реакцией на малейшую критику в адрес монархии, и разговор этот становился все смелее. Крис дышала ему в затылок, периодически приносила коньяк, сверкала драгоценностями и декольте. Ее отец поглядывал на дочь вполне одобрительно. Ну да, как бы ни был богат Кембритч, всегда есть вероятность поймать еще более выгодную добычу. Тем более, что потенциальный зять, заливающийся алкоголем и немного бессвязно разговаривающий, вряд ли мог стать подспорьем в бизнесе.

— Я вообще считаю, что монархия — устаревшая форма правления, — говорил он все громче. Править должны аристократы и первые люди страны, выбираемые достойным — он отсалютовал бокалом в сторону собеседников — сообществом. А королевы, короли…да что говорить, все мы повязаны теперь с вассалитетом и слова лишнего сказать не можем…

— Вы высказываете очень смелые мысли, — заметил хозяин дома и поднял на Люка глаза. И если б виконт не был к этому готов, его бы пробили. Он ожидал «чтения», но не такой мощи.

— Если бы вы знали, насколько смелые у меня мысли, — рассмеялся он пьяно, услужливо пуская менталиста в сознание и показывая ему только то, что нужно было показать. Его общение с отцом по поводу «выгодной женитьбы» и «политически правильного геройского поступка» во время коронации, лицо королевы, переспрашивающей простые вещи, свои намеренные размышления по поводу, раздражение, неприязнь к принцу-консорту, страх перед Тандаджи…

Он старательно пялился на декольте спутницы Лапицкого-старшего и представлял себя и ее где-нибудь в темном углу.

Соболевский перевел взгляд на томно отвечающую на взгляд девушку, улыбнулся.

— А что у вас за дела с господином Тандаджи, виконт? Поделитесь?

Рано Люк расслабился. И снова ощущение чужого присутствия в голове, и сумасшедший контроль, чтобы не показать лишнего — только отрывки встреч, события шестилетней давности и сегодняшний скандал. Он глотнул коньяка, поморщился. Ответил, намеренно медленно и невнятно, повторяя слова, как уже очень пьяный человек.

— Мне неприятно об этом говорить, господин Соболевский, но этот иммигрант держит меня на крючке. Приходилось поставлять ему кое-какую информацию, надеюсь, все поймут, если я не буду озвучивать, какую. Но всему есть предел, знаете ли.

Был его ход, и он уставился на свои карты.

«Ходи дамой треф», — шепнули в голове.

Он положил на стол даму.

«Почеши нос»

Он сморщился, потер пальцами нос.

«Сними галстук, он тебе мешает, душит, давит»

— Что-то душно, — пробормотал Кембритч, старательно думая о галстуке, ослабляя, а потом и снимая его.

Его отпустили, и он проигрался через одного, вышел курить. На улице смеркалось. Во всяком случае, кто менталист, теперь понятно. Странно, что его нет в списках выпускников магакадемий страны. Может, учился где-то за границей?

Поздней ночью ему позвонил Тандаджи и сказал, что получил результаты прослушки. Общались Валенский с хозяином дома.

— Понаблюдать надо за ним, — сказал хозяин, — вроде чист, но что-то меня смущает. А я привык доверять интуиции. Подумаем, время еще есть. Если надумаем, он подходит идеально.

Люк поговорил еще немного, отложил трубку. Сейчас азарта он не ощущал. То, что творилось внутри, скорее, называлось сожалением.

Магунивер, четверг

В четверг Матвей Ситников сидел с друзьями в столовой и попивал чай. Еду он здесь не заказывал, любил готовить сам. Исключением были особо удававшиеся поварам булочки, но они-то как раз закончились перед ним. И теперь одногруппники радостно уминали сладкую сдобу, а он учился смирению.

В зал впорхнули первокурсницы, и он поискал взглядом Алину и не нашел. Ну конечно, когда ей есть, наверняка опять сидит перед аудиторией и читает что-нибудь к паре.

— Так, пацаны, жертвуем мне целые булочки, — пробасил он. — Потом отдам деньги. Кто не зажмотничает — тот мужик.

— А зачем? — спросил Поляна, с сожалением кладя на тарелку вторую из купленных плюшек и пододвигая к другу. Один из одногруппников тоже поделился, еще и приятного аппетита пожелал. — Умеешь ты кайф обломать, Сита.

— Девочку надо покормить, — тихо пробормотал Ситников, заворачивая добычу в салфетку, но его услышали, заржали.

— Тебя на малолеток пробило? — спросил один, и остальные с жадным любопытством уставились на Ситникова… — Ее-то надо откармливать, это точно, чтоб подросла. Ты не из-за нее драку устроил, кстати? Было бы круто.

— Нет, — ответил Матвей весомо, — говорил же уже. Тротт попросил помочь наглядно показать девушкам необходимость боевых формул…

— Ну да, ну да, — фыркнул одногруппник.

— Ну да, — пожал мощными плечами Ситников. — И не распускай язык, Юлик, ты ж не баба. Жуй давай свои макароны.

Поляна успокаивающе похлопал его по плечу, и Матвей встал, не обращая внимания на смешки друзей, пошел к выходу, захватив булочки.

Но его перехватили однокурсницы Алинки, окружили, и ее соседка, Наталья, поблескивая глазами, спросила:

— Матвей, ну скажи, умираем от любопытства, не откажи красивым девушкам. Ты из-за чего вчера на профессора Тротта набросился? И почему тебя не исключили? Мы никому не скажем, честно!

С десяток хорошеньких головок усердно закивали — верь нам, никому-никому.

— Да не из-за чего, — уже с ощутимым раздражением пробасил семикурсник, — показывали вам приемы боевые. Он сам просил, а у меня не очень сыграть получилось. Поэтому и не исключили.

Девушки недоверчиво и разочарованно поглядывали на него, и он, обойдя Наталью, прошел сквозь них, вышел в коридор, вздохнул. Достали.

Подошел к расписанию, поискал преподавателей, группы. Нашел, что нужно и двинулся дальше.

Алина обнаружилась на втором этаже — как он и думал, читала учебник, сосредоточенно, сидя на подоконнике, быстро листала страницы, и он подошел, чтоб не напугать, тихо коснулся коленки.

— Ой, — все равно напугалась и теперь таращилась на него своими глазищами. — Матвей. Я чуть не свалилась от неожиданности!

— На, — сказал он с неловкостью, протягивая булочки, — пожуй.

— Я стану толстая совсем, — пожаловалась она, но булочку отщипнула, засунула кусочек в рот. — Пить хочу, правда. А в столовую уже не успеваю.

— Я сейчас тебе воды из автомата принесу, — сказал Матвей. — Успею.

Он успел. Постоял перед ней, захотелось погладить по спине, но сдержался. Раздался ор каменов — «Пятая пара! Тридцать секунд до закрытия дверей!» и он так и не спросил, что хотел. Хотя думал всю ночь и утро, переживал и почти решился.

Помаялся, поднялся выше, к кафедре математики и магмеханики, постучал. На кафедре, помимо секретаря, был и профессор Масимиллиан Тротт — сдавал журнал и расписывался за отведенную пару. Увидел его, поднял брови с иронией.

— Профессор, — пробасил Матвей, чувствуя себя последним поганцем и предателем на свете, — можно с вами поговорить?

Секретарь навострила уши.

— Сейчас, я закончу, — насмешливо ответил природник, — и выйду. Подождите меня в коридоре.

Он вышел через несколько минут, подошел к подоконнику, у которого застыл мрачный студент. Ситников возвышался над ним на добрую голову, а в ширину был с троих Максов.

— Слушаю вас внимательно, Ситников, — ровно проговорил Тротт, — что вы хотели? Неужто извиниться?

— Нет, — резко ответил Матвей и весь подобрался, набычился. — Извиняться я не буду.

Лорд профессор смотрел на него внимательно, и он выдохнул, опустил голову.

— Я хотел попросить вас позаниматься со мной по атаке и отражению нападений, — сказал он гулко. — Я ведь вчера даже среагировать не успел, а одной силой пытался. А мне в армию потом, там жалеть никто не будет…

Тротт смотрел на него с сарказмом.

— У меня несколько другая специализация, а у вас прекрасный преподаватель по боевой магии, первоклассный, господин Ситников. Не уверен, что в этом есть необходимость. Вы должны к этому времени все уже были изучить и отработать. А практика и опыт приложатся.

— Саныч, конечно, классный, — согласился семикурсник, переминаясь с ноги на ногу, — но мы ж у него на потоке. Друг с другом-то легко, да и на практике по боевке мы нежить издалека накрываем. Я думал, у меня все хорошо…А вчера понял, что ни хрена не хорошо…А на индивидуальные занятия денег нет…

— И что заставило вас думать, что я соглашусь? — высокомерно спросил природник. — Я слишком дорожу своим временем, господин Ситников.

Матвей глянул на него разочарованно и мрачно, хотел что-то сказать, но не стал. Пожал плечищами, снова набычился, буркнул «Извините» и пошел к лестнице.

Макс постоял, глядя, как удаляется огромный семикурсник. Снова вспомнился вчерашний разговор с Богуславской, и он раздраженно забарабанил длинными пальцами по подоконнику.

— Ситников, погодите, — окликнул он. Тот остановился, оглянулся угрюмо, вернулся. — Я готов потренировать вас. Только до конца этого семестра. И чтоб никаких опозданий и «я сегодня не могу». Хоть один раз не сможете — откажусь. Будете жаловаться, ныть, просить пощады — откажусь. Понятно?

— Да, — прогудел неуверенно студент.

— Будем дважды в неделю заниматься, ранним утром, до пар. Завтра первый урок, жду вас в шесть утра. Не сможете вставать — ваши проблемы. После занятий не могу уже я. Это тоже понятно?

— Ага, — ответил Матвей.

Макс снова стукнул пальцами по подоконнику.

— А как же ваша девушка, Богуславская? Вряд ли она будет в восторге. По понятным причинам.

— Она не моя девушка, — смущенно сказал порозовевший Ситников, — мы дружим. Я ей не буду говорить…пока.

Лорд Максимилиан хмыкнул.

— А можно…, - воодушевился студент, — у меня, понимаете, друг есть, он очень сильный, на потоке лучший. Поляна. Может, вы нас вдвоем возьмете?

Природник заскрипел зубами и воздел глаза к потолку.

— Я сильно рассчитываю, что у вас только один друг, Ситников. Если я завтра обнаружу в зале всю группу, развернусь и уйду. Понятно?

— Понятно, — радостно ответствовал Ситников и быстро ушел, пока противный маг не передумал.

Тротт посмотрел, как удаляется его новоявленный ученик, и уже создал Зеркало, чтобы вернуться в лабораторию, как в кармане загудел телефон.

— Все в порядке, Данилыч? — он снова оперся на подоконник, наблюдая, как тускнеет Зеркало.

— Все в порядке, — сообщил друг легко. — Макс, ты способен отвлечься от своей лаборатории еще на несколько часов и помочь хорошему человеку?

Макс поморщился. Сегодня у него явно день помощи хорошим людям.

— Не хотелось бы, — честно и сухо ответил он.

— Это нужно Стрелковскому, — коротко сообщил Алекс. Тротт удобнее перехватил трубку, расслабился. Игорь Иванович им помог одним жарким летом почти 17 лет назад. И отказать он бы не смог.

— Какого рода помощь нужна?

Через пятнадцать минут он уже был в Зеленом Крыле. Подписал соглашение в кабинете Тандаджи о неразглашении любой информации, которую он тут услышит. Обменялся довольно сдержанным рукопожатием со Стрелковским. Общение у них сразу как-то не задалось, еще с момента давнего знакомства. Помощница Игоря Ивановича, боевой маг, но далеко не виртуоз и не очень сильная — не бывает в армии и спецслужбах гениев, глядела на Макса большими синими глазами, с любопытством и нетерпением, и чуть-чуть с восхищением, и он вдруг ощутил совершенно мальчишеское желание показать, как он хорош в своем деле. Ощутил и усмехнулся. Эмоции — ненужные и отвлекающие — возвращались лавиной. И началось это тогда, когда он увидел, как плачет и пытается отползти от него девочка Богуславская со своими косичками и веснушками.

Стояла задача снять мощный ментальный блок с запретом, а это было болезненно и долго.

Арестант в камере смотрел на него с беспокойством, поверхностные мысли были полны испугом, а вот чуть глубже стоял блок. И он был очень хорош, не превосходен, но хорош.

— Мне нужно будет усыпить вас, — сказал он ровно, и заключенный, поколебавшись, кивнул. — Ложитесь так, как вам удобно. Засыпайте.

Мужчина уже дышал ровно, глаза его закрылись, а сзади, от стеклянной стенки камеры, послышался восхищенный вздох. Тротт оглянулся.

— Игорь Иванович, я все-таки попрошу оставить меня одного, — недовольно произнес он.- Дело требует крайней концентрации, и если, не дай Боги, кто-нибудь чихнет, кашлянет или телефон зазвонит, получите вашего информатора в невменяемом виде в лучшем случае. И попросите, чтобы снаружи тоже никто не двигался, не ходил мимо дверей и не разговаривал. Это крайне важно.

Стрелковский кивнул, искоса глянул на виновато напрягшуюся напарницу.

— Понаблюдаем из-за стекла. Оно звуконепроницаемое. Пойдемте, капитан. Снаружи можно дышать.

Макс подождал, пока стихнут шаги за дверью, присел на стул у изголовья койки. Вытянул руки вперед, прикрыл глаза, чтобы перейти в ментальный магический спектр. И начал рассматривать блок.

Ставил его явно эстет. Блок напоминал радужный куст чертополоха, выросшего колючками вниз на зоне воспоминаний. В центре его ярко-красным клубком нитей светился запрет, напоминающий распустившийся мак. Тронь неосторожно такую колючку или «цветок» — и жертве блока станет очень больно. А тронувшего может и снести отдачей.

Кого угодно, только не его, Макса.

И природник, шевеля длинными пальцами, как пианист, стал аккуратно окутывать весь «куст» мягкой оболочкой, чтобы потом уже спокойно удалить опасные для разума колючки и распутать клубок запрета. Обычный блок он снял бы за пару минут, но здесь работа предстояла долгая. Но и интересная.

Стрелковский с Люджиной наблюдали за действиями менталиста в соседнем помещении из-за огромного тонированного стекла. Капитан Дробжек огорченно вздыхала.

— Вот это уровень, Игорь Иванович, — поделилась она своей печалью. — Мне до такого никогда не дойти, даже если бросить все и заниматься только ментальной магией. Он так же легко работает с потоками, как матушка с вязанием. Смотрите, это же невероятно!

Игорь видел только Тротта, изображающего музыканта, и возбуждение напарницы его забавляло.

— Не переживайте, Дробжек. Пусть каждый занимается своим делом. Вы, кстати, ведь опять не обедали?

— Вечером поем, — буркнула она, опуская глаза.

— Идите сейчас, — приказал он. — В столовой неплохо кормят, а я понаблюдаю. И, кстати, зайдите к Тандаджи. Он выписал вам денежное довольствие на приобретение нескольких комплектов одежды. Заедете после работы в магазины, купите себе еще платьев и прочих женских штучек.

Капитан закаменела.

— Не сердитесь, Люджина, — мягко попросил Игорь Иванович, не давая ей высказаться. — Мне лично все равно, в чем вы будете ходить, но по роду службы нам придется посещать различных людей и мероприятия самого разного уровня. Где нужно соответствующе выглядеть. И если вы порвете свой наряд, задерживая очередного преступника, я хотел бы быть уверен, что у вас есть, во что переодеться. А раз это нужды управления, то и заботиться об этом обязано управление. Машину мне предоставило именно оно. И я ничуть не чувствовал себя обиженным.

— Но…, - начала она резко.

— Не оспаривайте приказы, капитан, — перебил ее Стрелковский. — Выполняйте.

— Так точно, — хмуро пробормотала она и ушла.

Тротт встал только через час, повернулся к стеклу, кивнул. Его выпустили из камеры, и он долго мыл руки в уборной управления, вышел, тщательно оттирая их бумажной салфеткой.

— Снял, — сказал он неторопливо и удовлетворенно, и, глядя на восторженно улыбающуюся Люджину, улыбнулся в ответ, почти незаметно, но вполне по-человечески. Игорь с недоумением смотрел на него, потом перевел взгляд на помощницу. — Но сразу предупреждаю, будет спать около суток, это нужно, чтобы заросли повреждения от блока. Их немного, но рисковать не нужно.

— Сутки — очень уж долго, — расстроенно озвучила капитан их общую мысль.

— Увы, — инляндец выбросил салфетку в ведро, — иначе никак. Зато будет здоров и в своем уме. Я вам больше не нужен?

— Спасибо за помощь, лорд Тротт, — Игорь протянул руку и они попрощались крепким рукопожатием. А вот руку Люджины рыжий профессор пожал мягко, и пожелал удачи.

Вечером того же дня Алина сосредоточенно слушала Дмитро Поляну, который провел ей первый урок. Что-то она уже выучила с Эдиком, что-то освоила сама. Ее привыкший к систематизации и порядку ум с радостью впитывал общие модели и схемы для выведения формул, а когда начали получаться простейшие упражнения, она чуть не прыгала от восторга. Матвей, чтобы не мешать, ушел на кухню, готовить и болтать с соседями, и она периодически слышала его гулкий бас из-за двери. Жаль, что ее способность манипулировать потоками и прочими формами стихий была крайне слаба.

Дмитро периодически выходил курить, и она шла с ним на балкон, кутаясь в сунутую Матвеем огромную тяжелую куртку, которая свисала ниже колен, слушала его живые объяснения. Куртка хорошо пахла, хотя она не могла бы определить, чем, и, самое главное, была теплой.

В холл иногда выходили другие семикурсники, сидели, разговаривали, ели, мелькал противный Эдик, который, тем не менее, навещал сегодня очнувшуюся наконец Янку в больнице. Виталист Василий лениво наигрывал на гитаре какую-то мелодию, и ее вдруг осенила почти поэтическая ассоциация. Ее дар будто слабенькие и неуверенные пальчики, не могущие достаточно сильно зажать струны-стихии, и практически полное отсутствие слуха. Талантливый музыкант может считать мелодию, не видя нот, и наиграть ее — как могут обращаться с потоками Дмитро, Матвей, большая часть ее одногруппников, но ей это недоступно. Все, что она может — разучивать формулы-аккорды и тренировать пальцы, упрямо повторяя простейшие манипуляции, чтобы струны ее слушались и звучали правильно, без щелчков и сипов. И, возможно, когда-нибудь чисто механические навыки перейдут в опыт, который подменит собой природный талант. Главное, что у нее есть, что развивать.

— Ну все, — сказал Поляна, когда у нее уже начали дрожать пальцы, а глаза заслезились от по большинству своему неудачных попыток уловить магические спектры. — Молодец. Давай уже завтра, ладно? А то я уже сам путаюсь. Хорошо, что теорию ты знаешь, а практику освоим.

Они вышли в холл, и Поляна крикнул в сторону кухни:

— Матвей, проводи девушку!

— Да я сама дойду, — смутилась она, но из коридора уже появился Ситников, улыбнулся.

— Закончили? Есть не хочешь?

— Не-а, — Алинка вдруг широко зевнула, успела прикрыть рот рукой. — Ой.

— Мне все время тебя хочется накормить, — сказал он укоризненно, — наверное, потому, что ты такая маленькая.

Они спустились на второй этаж. Холл был пуст.

— Ну что, спать пойдешь? — спросил семикурсник.

Алина покосилась на дверь, невольно передернула плечами.

— Да я посижу, наверное, еще немножко, — получилось жалобно и неуверенно.

— Таак, — протянул внимательный Матвей, погладил ее по плечу, — колись, малявочка, в чем дело?

— Да мне кошмары вчера всю ночь снились, — призналась девушка и сняла очки, потерла глаза. Спать на самом деле хотелось неимоверно, занятие ее измотало с непривычки. — Страшно ложиться теперь, боюсь, вдруг, как Янка, не смогу проснуться? Глупо, конечно, девчонки там рядом. А я, видимо, перенервничала, и теперь все время кажется, что у кровати кто-то стоит, и глаза страшно открыть. А потом закрыть страшно. Пройдет, наверное.

Матвей неловко переступил с ноги на ногу.

— Слушай…Алин. У нас ведь две кровати свободные в комнате. Хочешь, пойдем к нам спать? Поляна против не будет, и тебе не так страшно.

Алинка покраснела.

— Все подумают, что я как Янка, Матвей.

— Кто подумает — нос разобью, — пообещал он уверенно. — Или…ты думаешь, что я…, блин. Даже стыдно говорить такое тебе.

— Нет, нет, что ты, — поспешно возразила пятая принцесса. Разговор вгонял ее в краску. — Я знаю, что ты не такой. Просто нехорошо это, понимаешь? Я засну, не переживай, может, успокоительного выпью, все равно сморит рано или поздно.

Ситников кивнул.

— Ладно, малявочка. Ты давай иди зубы чисть, умывайся. А я тут посижу, пока ты не заснешь. Если что — сможешь позвать. Угу?

— А тебе завтра не к первой паре? — с сомнением спросила Алина. Предложение было хорошим, но было очень неудобно. — Завтра же не встанешь.

— Что ты, — убежденно сказал Ситников, — мне завтра как раз можно отоспаться.

Заснула она на удивление быстро, и никакие гадости ей не снились. Видимо, большой Ситников за дверью пугал даже ночные кошмары.

Глава 18

Магунивер, пятница

Лорд Тротт недовольно глянул на часы. Без пяти шесть. Еще пять минут, и он может уйти из тренировочного зала с вполне успокоенной совестью.

Студенты ввалились в зал без трех, шумные, сопящие, безалаберные и недисциплинированные. Поздоровались хором, уставились на него. А он вдруг вспомнил, где видел их — за неделю до начала учебного года, в кабинете Алекса. То ли экзамен тот принимал, то ли просто развлекался.

Инляндец плохо запоминал людей, информацию и события, которые не имели для него значения.

— Почему не в форме? — спросил он, кривясь. Те растерянно переглянулись, и немного опухший Ситников расстроено пробасил:

— Извините…

Глаза у него были сонные, и он старательно сдерживал зевки. И смотрел так, словно был готов к тому, что Макс скажет — заниматься не буду.

— В следующий раз чтобы были уже переодеты, — сухо процедил профессор. Сам он был в футболке и спортивных штанах.

— Да, профессор, — надо же, какие покладистые студенты!

— Сначала будем отрабатывать индивидуальные приемы, потом, если доживете, поучу работать в связке, — сообщил он. — Мне нужно понять уровень вашей подготовки, поэтому десять минут на разминку и разогрев, а потом вам придется постараться меня убить. Всеми способами, которым вас научили. И не вздумайте осторожничать.

Для своего возраста парни были действительно неплохо подкованы, и Макс даже несколько разогрелся, отбивая одну атаку за другой. После каждой попытки он останавливал разошедшихся ученичков, глаза которых горели азартом, терпеливо разъяснял ошибки, показывал, как действовал сам, заставлял повторять. Один раз намеренно подпустил огненно-воздушную «вертушку» слишком близко, чтобы показать, как рассеивать ее в ближнем бою. Студенты глядели с восторгом, чуть ли не открыв рты. Эффект испортило открывшееся Зеркало, из которого высунулась лохматая голова, и сонный, очень злой блакориец, оценив обстановку, с сильно заметным акцентом раздраженно проговорил:

— Макс, заглуши сигналку к демонам, пока еще и Вики с Алексом сюда не ввалились, думая, что тебя убивают. Дай поспать, трудоголик несчастный, иначе загрызу!

— Извини, Мартин, — ответил Макс, блокируя чуть разогревшуюся на последней атаке сигналку. Март всегда был чувствительнее остальных. — Забыл.

Фон Съедентент фыркнул, с отвращением посмотрел на него, с сочувствием на семикурсников и исчез.

— Уже почти восемь, — Тротт глянул на часы. — Все, на сегодня достаточно. Отработаете в паре основные приемы. Следующий раз во вторник. До свидания.

Ответного «До свидания!» он уже не слышал — шагнул в Зеркало и поспешил в душ. Дома его ждала знакомая, замечательно пустая и привычная лаборатория, без нервных студенток и наглых студентов, не вовремя вылезших демонов, спцслужб и слишком много в последние дни отнимающих времени друзей. И глухой лес вокруг. Без всяких мешающих людишек.

Сильно взмокшие и окончательно проснувшиеся Дмитро и Матвей постояли немного, переводя дух, и пошли в общагу. Надо было переодеться, сходить в душ и хоть позавтракать, потому что проснулись они без двадцати шесть, и пока Поляна расталкивал спящего и отмахивающегося друга, пока одевались и бежали наперегонки со временем, желудки еще спали. А теперь срочно требовалось подкрепиться.

— Матвей, — вдруг спросил Дмитрий, когда они вышли из университета и направились к общежитию, по выложенной булыжником дорожке, мимо огромных типанов, раскачиваемых свежим и влажным осенним ветром. — А ты чего вокруг Богуславской так вертишься? Понимаю, что не мое дело, но реально глаза на лоб лезут, когда вижу, как ты ее обхаживаешь. Девочка хорошая, но тебе ж совсем другие нравились. Высокие, с фигурой. А тут прям не отлипаешь. Я-то только рад, в смысле, она не стерва и не истеричка, как твоя последняя, но сам-то что думаешь?

Ситников искоса взглянул на друга — тот смотрел непривычно внимательно и серьезно.

— Да сам не знаю, Димыч, — сказал он со вздохом. — Все время тянет проверить, все ли с ней в порядке.

Поляна хмыкнул, достал сигарету, и они остановились у крыльца общаги, закурили.

— Может, это, в тебе отцовский инстинкт вдруг проснулся? — полушутя поинтересовался Поляна, отрешенно глядя на рваные облака, бегущие по светлеющему небу. — Может, тебе пора уже жениться и своих карапузов заводить?

Ситников глянул на него, как на полоумного.

— Ты не шути так, Димыч, ага?

Он подумал, подумал, вздохнул снова.

— Нее, это точно не отцовский инстинкт.

Мариан Байдек

Барон Байдек уже с утра чувствовал знакомое раздражение. Вокруг было слишком много людей. Вокруг него и его Василины.

В ночь с пятницы на субботу вставала полная луна, и ему уже было сложно себя контролировать. С самого утра он не мог отойти от жены, ходил за ней, стараясь, чтобы это не выглядело слишком очевидным. Утренние упражнения и долгая пробежка лишь немного успокоили его. А нужно было еще переждать посольскую встречу, будто нельзя было ее отложить, и только потом ехать в поместье.

Там все было знакомо, и единственными мужчинами вокруг были старый конюх да Симон, который уже воспринимался как родственник и не вызывал желания рычать.

Он привычно зажал своего зверя в тиски воли, полюбовался супругой, сидящей перед зеркалом. Василина в отражении ответила ему понимающим взглядом и улыбкой. Она перед этим одевалась к встрече, и выбрала совершенно глухое платье, длинное платье. Чтобы, не дай Боги никто на нее не посмотрел дольше, чем нужно.

Мариан всегда сдерживался, но ему было нелегко, и ей не хотелось дразнить медведя.

— Я проведаю детей, — сказал муж, — и вернусь.

Василина чуть заметно кивнула, стараясь не мешать парикмахеру, укладывающей ее волосы в сложную прическу.

Встреча начиналась в одиннадцать утра, и в малом зале уже ожидали министры, помощники, послы дружественных стран, лидеры фракций, придворные чины. Все были с женами. Прием был не деловой, скорее, он являлся выражением монаршьего расположения, и давал возможность пообщаться всем в относительно свободной обстановке.

Королева была величественна, сдержана и любезна со всеми, беседовала непринужденно, к ней подходили, благодарили за чудесный прием. Марина тоже была здесь, активно разговаривала с кем-то по поводу скачек. Прием проходил скучно и до зевоты тихо. Но Байдек все равно напрягался, когда какой-нибудь мужчина оказывался слишком близко к его Василине.

Временами он слышал чью-то громкую речь, смутно знакомую, но видно из-за голов не было. Потом разглядел — Кембритч. Виконт был неприлично весел и накачивался шампанским, широко жестикулировал, смеялся, обнимал свою разряженную спутницу. На него уже косились, и барон нахмурился, оглянулся в поисках Тандаджи. Пусть тидусс усмирит подчиненного, пока тот не устроил скандал. Василина расстроится, а этого ему очень не хотелось. Но начальника разведуправления нигде не было. Только что ведь был, и исчез.

Посол от эмирата Тайтаны коснулся руки королевы лбом, выражая свое почтение так, как у них было принято, и, хотя Василина мягко высвободила руку, с тревогой глянув на мужа, Байдек едва сдержал волну агрессии, ударившей в голову. Да, это была плохая идея. Надо было, наверное, сказаться занятым, и пропустить встречу, но от мыслей о том, что она одна и не защищена, ему бы было еще хуже. Он справится, обязательно. И что тут изображает Кембритч? Он же не идиот — так вести себя?

Об аварии и погоне Байдек знал, да вся страна теперь знала, но на вопрос о причинах Тандаджи пожал плечами и с невозмутимым лицом сказал, что, бывает, Кембритча заносит. Что расследование идет и нервы не выдерживают даже у лучших. А со сплетнями он справится.

Пьяный голос стал громче, ближе, и вот перед ними появился виконт собственной персоной, в совершенно непотребном состоянии. Его спутница осталась в стороне, с тревогой глядя на происходящее.

— В-ваше Ввеличество! — воскликнул тот заплетающимся языком. Вокруг него быстро образовывалась пустота, поданные разбегались, пятыми точками чувствуя, что будет жарко. Только посол Йелловиня остался на месте, с невозмутимым лицом наблюдая за сценой.

— Я т-так с вами и не поздоровался! — Кембритч махнул рукой, улыбнулся, мазнул взглядом по подошедшей Марине. — Нне выразил свое почтение!

Василина сдержанно улыбнулась.

— Рада вас видеть, виконт. Думаю, вам следует немного отдохнуть.

— Не ддумаю, — хохотнул тот, — разве что только с вами. Ввы необыкновенно хороши, В-ваше Величество!

Зал замер, и в этой тишине прозвучал очень четкий и непривычно низкий голос принца-консорта.

— Охрана, будьте добры, проводите виконта домой.

— Ч-что, — зло усмехнулся Кембритч, глядя на него совершенно расфокусированным взглядом, и в голове у Байдека забили грохочущие молоты, разрушая стены самообладания, — боитесь, что Ее Величество предпочтет кого-то породовитее? Так надо готовиться, если с-слухи о ее матери хоть на ноготь правдивы…

Барон уже не чувствовал ни руку жены, вцепившуюся в его рукав, не слышал ни прерывистого выдоха Марины, ни восклицаний гостей, ни быстрых шагов спешащей охраны. Он просто с рычанием прыгнул вперед, сбивая Кембритча с ног, вцепился в него, ударил раз, другой, третий, чувствуя, как брызгает под кулаком горячее и зверея от этого еще больше.

Тот не сопротивлялся, только хрипел от боли и дергался, сзади что-то кричала Василина, охрана оттаскивала его, а он отшвыривал их, и бил снова и снова. В какой-то момент поймал взгляд противника — он был абсолютно трезв, весел и немного безумен.

Барона словно окатило холодной водой. Он сжался, заставляя себя остановиться, закрыл глаза, восстанавливая контроль. Поднялся, оглядел людей вокруг. На его руках была кровь. Тело дрожало от сдерживаемого оборота, он тяжело, сипло дышал.

Все потрясенно молчали, глядя на мощного и всегда очень спокойного консорта, чьи глаза медленно становились из желтых, звериных, яростных привычно синими.

И только посол Тайтаны вдруг захлопал, поднял руки к потолку.

— Прекрасно! — воскликнул он. — Прекрасно. С вами можно иметь дело, прекрасная королева, с таким сильным мужем!

С пола раздался хриплый, кашляющий смех. Виконт лежал, оттирая кровь с разбитого лица, прижавшись затылком к полу и глядя в потолок, и тихо, нервно, настойчиво смеялся.

Вечером в доме Люка Кембритча раздался звонок. Он лежал после визита виталиста, погружаясь в сон, но руку протянул, телефон взял. Посмотрел на номер, улыбнулся разбитыми губами, поднес трубку к уху.

— Зачем ты звонишь, Марина?

Она долго молчала, а он просто отдыхал, слушая ее дыхание.

— Что это было, Люк? — наконец спросила она резко. Голос у нее был приятный, бархатный, и не изменился со сменой внешности. Но вот говорила она всегда с заметной властностью. Даже когда была медсестрой.

— Я немного перебрал, — сказал он тихо, доставая сигарету, — мне жаль.

Она снова помолчала.

— Я видела, что ты играешь, — сказала она. — Я знаю теперь, когда ты играешь. Зачем? Опять спасаешь страну? Ты понимаешь, что тебя не простят?

Он щелкнул зажигалкой, затянулся.

— Ты всегда была умной девочкой, Маришка…

— Не всегда, — ответила она с сожалением. — Да и сейчас…

Звенящая тишина, и двое далеко друг от друга.

«Приезжай ко мне» — хотел сказать он.

«Ты все разрушил» — хотела сказать она.

Вместо этого они молчали, куря каждый в своей комнате, и Марина положила трубку.

Марина

Я затушила сигарету и откинулась на кровати. Спать не хотелось совсем. Двигаться, впрочем, тоже.

Мне кажется, я сегодня впервые ощутила не просто злость — ненависть по отношению к Мариану. И по отношению к Кембритчу тоже, но это как раз было не впервой.

Опять подставился под удар, опять разыгрывал какую-то комбинацию, и плевать ему на окружающих. И на себя тоже. Такое ощущение, что у него с головой не в порядке.

'Или у тебя'

'Да по поводу себя и вопросов нет'

Не знаю, в какой момент я поняла, что это постановка, и почему осознала это со всей очевидностью, глядя на кривляющегося Люка. Может, потому, что я знала его с другой стороны — как человека, который пожалел и пригласил застрявших на заглохшей машине неизвестных девчонок к себе в дом. И в доме этом и в его поведении не было никакой развязности. Как человека, который умел удивлять, и вел себя с тем естественным достоинством, которое присуще только аристократам старой крови.

'В те моменты, когда он не пытался соблазнить тебя'

Я зарычала сквозь зубы, пытаясь заглушить проклятый внутренний голос.

'Даже тогда в нем чувствовался стиль и класс. За исключением одного случая'

'Марина, ты ищешь ему оправдание'

'Я просто пытаюсь взглянуть на него без эмоций'

'Ну-ну. Пытайся, пытайся. Пока это больше похоже на розовые слюни'

Я просто окаменела в момент, когда он начал оскорблять Васю. Но сестренка меня удивила до невозможности. Она спокойно наблюдала, как уводят Люка, затем улыбнулась застывшим, как и я, гостям, и мягко произнесла:

— Господа, как мы видим, шампанское сегодня очень бодрит. Давайте не позволим ему выдохнуться, а нашей встрече — прерваться на этой чуть более волнующей, чем нужно, ноте. Думаю, самое время пройти в Изумрудную столовую, где нас ждет великолепный обед. Я присоединюсь к вам чуть позже. Нам с Его Высочеством…, - взгляд на мрачного Байдека, — нужно ополоснуть руки…

И только по тому, как в зале похолодало, было понятно, что она чувствует на самом деле.

Гости послушно, как стадо телят, двинулись к распахнутым дверям в соседний зал, о чем-то переговариваясь. Хотя, почему о чем-то. Понятно, о чем. Вряд ли Кембритчу теперь будет дорога хотя бы в один уважающий себя дом. Никто не захочет связывать себя с человеком, оскорбившем королеву. Пусть даже это оскорбление и было смыто его кровью.

А я чуть задержалась. И увидела и убийственный взгляд, которым Мариан наградил подошедшего Тандаджи, и ласковое прикосновение сестры к плечу мужа, от которого он будто оттаял. Будто он боялся, что она сейчас скажет ему что-то неприятное или обвинит в чем-то. И срочно вызванных кем-то из слуг уборщиц, которые замывали кровавые следы. Уже заходя в двери Изумрудной столовой, услышала шепот сестры 'Ты ни в чем не виноват'. И ответ Мариана 'Виноват. Прости'

Обед прошел прекрасно. Все старательно наслаждались кушаниями, и наши повара, наверное, никогда не получали столько комплиментов. Еще бы — хвалить блюда и ругать погоду было вполне безопасно. А остальное можно было обсудить позднее.

Василина спокойно поддерживала светскую беседу, и задержалась куда дольше, чем требовал регламент. А сразу после обеда они ушли Зеркалом в свое поместье, взяв с собой детей, хоть и не собирались. Наверное, им было важно восстановить свой маленький и крепкий семейный мирок.

Я, провалявшись полночи, все-таки не выдержала, нашла в сумочке успокоительное, выпила, и наконец-то заснула.

Тандаджи

Этой ночью во дворце Рудлог, помимо принцессы Марины, слуг и охраны не спал еще один человек. Начальник разведуправления Майло Тандаджи что-то быстро писал на белоснежном листе бумаги, затем аккуратно поставил подпись, перечитал написанное еще раз. Ему нравилось смотреть на свой каллиграфический почерк, и это, возможно, было единственным местом, где простое человеческое тщеславие брало в нем верх над сознанием собственного несовершенства.

'Ваше Величество,

Прошу уволить меня со службы в связи с тем, что я недостоин занимать пост начальника Управления государственной безопасности. На этот пост рекомендую Стрелковского Игоря Ивановича, являющегося безусловным профессионалом и честнейшим человеком.'

В отличие от него, от Тандаджи.

'К сожалению, известная операция вышла из-под контроля и это целиком и полностью моя вина. Прошу не судить виконта Кембритча и не обрекать его на Вашу немилость, так как действовал он исключительно во благо страны и по моему приказу'

Вообще планировалось просто устроить скандал с выдворением Кембритча с приема. Тоже ничего хорошего, но кто ж знал, что обычно спокойный, как скала Байдек вдруг озвереет и устроит бойню? На подчиненного смотреть было страшно. Не лицо, а слепок с кулаков барона. И опять перелом, теперь носа. Прокляли Люка, что ли? Ни месяца без перелома?

'Готов передать дела в кратчайшие сроки и покинуть страну, если так будет угодно Вашему Величеству'

Можно же вернуться в Тидусс. Купить там дом на берегу теплого моря. Жена, опять-таки, будет счастлива. И матушка давно уже просится к теплу. Можно разводить баклажаны, рыбу удить…

'Ваш верный слуга, Майло Тандаджи'

Вообще, стандартное заявление об увольнении имело несколько более официальную форму, но Тандаджи в душе всегда был немного поэтом. А еще он испытывал чувство вины перед прекрасной королевой и сожаление из-за наверняка утерянного доверия Байдека, которое в перспективе могла перерасти в хорошую мужскую дружбу.

И вдобавок он очень не хотел идти домой, потому что оставшегося душевного равновесия могло и не хватить на супругу.

Начальник разведуправления глянул на ночь за окнами кабинета, решился, достал скрученную папироску, раскурил, откинувшись на кресле. Перед глазами проплывали события сегодняшнего дня, но его потихоньку отпускало, тело расслаблялось, и все начинало казаться не таким ужасным.

Хотя это был самообман, и завтра лучше не будет. Майло редко использовал запасы своей дурман-травы. Только тогда, когда стандартные техники и медитация не помогали.

Тандаджи, когда Люк начал финальную часть представления, незаметно скользнул в коридор, буквально на пять минут. А когда вернулся — Кембритча уже поднимали с пола, и тот бурчал 'Сам пойду, рруки уберите!'. И пошел ведь, позер, почти не шатаясь, а за ним красными блестящими каплями бежала кровавая дорожка.

Сотрясение мозга, перелом носа, множественные гематомы, рваные раны на лице. Врач королевского лазарета шил отчаянного виконта с непередаваемым выражением на лице. Еще бы, такая живая палитра. Вот тебе и консорт… Еще немного — и убил бы. Вот тогда можно было бы не писать заявление, а сразу принимать яд.

Люка отправили домой под конвоем, ожидать решения королевы и лечиться, а Тандаджи, убедившись, что подчиненный жив и виталисты уже выехали, пошел пытаться снова добиться аудиенции у Ее Величества. Он уже подходил сразу после драки, но поговорить не удалось, как и с Байдеком. Королева словно защищала мужа от всех, и на Тандаджи глянула так, что мрачный взгляд самого барона, обещающего долгий и неприятный разговор, как-то потерялся и стал совсем не страшен. Затем он пошел выяснять, что же с Люком. А после королевская чета быстро собралась и уехала.

Дурман начинал действовать, и тидусс, приняв решение, вызвал машину и все-таки поехал домой, к жене. Ее ворчание по крайней мере было привычным и нестрашным. А что делать дальше — решит во вторник, когда Ее Величество с мужем вернутся из поместья.

Не спала и королева Василина в северном поместье Байдек. Она стояла у окна спальни и наблюдала, как бродит туда-сюда по оголенному осенью саду ее расстроенный медведь. Светила полная голубоватая луна, и на земле сверкал первый ледок — заморозки на Севере всегда начинались рано. Иголочками инея поблескивали и ветви деревьев, и ледяные кристаллики легко осыпались искрящимся пологом на метущегося оборотня, когда тот задевал нижние ветки своей мохнатой спиной. Мариан очень переживал свой срыв, замкнулся, ему было стыдно и никак не удалось успокоить его до вечера. Он помог уложить детей спать, а затем ушел, оставив ее одну. И она сердилась, потому что в большой постели без мужа было холодно и непривычно, и потому, что он никак не мог простить себя. А еще болел живот, и он обычно грел его своей ладонью, и разминал спину, и отсутствие этих ласк и тепла расстроило ее больше, чем утренняя выходка Кембритча.

Королева накинула теплый халат, натянула высокие шерстяные полосатые носки, еле втиснулась в тапочки и пошла за мужем.

Медведь угрюмо сидел под деревом и точил когти о ствол. Посмотрел на нее исподлобья, заворчал. Не выдержал, подошел, ткнулся носом в живот, задышал шумно.

— Я без тебя заснуть не могу, — сообщила она укоризненно. — Хватит, Мариан, что случилось то случилось. Больше бояться будут.

Василина опустилась перед ним на колени, заглянула в темные глаза. Медведь виновато лизнул ее в нос, положил тяжеленную голову на плечо. Она обхватила его за огромную шею, обняла, прижалась. На улице было холодно, и она уже начала подмерзать.

— Плевать, Мариан, плевать на все. Поговорят и успокоятся. Пошли спать, муж мой. Мне без тебя очень плохо.

Встала и пошла, и он зашагал следом. Перекинулся у входа в дом, взял ее на руки, поцеловал.

— Вот такой у тебя муж, — пробормотал глухо, — несдержанный и безродный. Ты не жалеешь теперь, что вышла за меня, Василек?

— Мариан, — сказала Василина грозно, пока они поднимались по лестнице наверх и она грела озябшие руки об его грудь, — если тебя именно это беспокоит, то я не жалею и не пожалею никогда. Ты мой муж, и я скорее от трона отрекусь, чем от тебя. И вообще еще раз услышу такое — рассержусь. Понятно?

— Понятно, моя королева, — сказал он со смешинкой, за которой чувствовалось огромное облегчение.

— А что касается несдержанности, — добавила она, улыбаясь, — то я сама была готова врезать этому Кембритчу. Так что можешь считать, что выполнил мое пожелание.

Байдек прикоснулся губами к ее виску, вдохнул родной и будоражащий запах. Открыл ногой дверь, занес в спальню.

— Ты совсем замерзла, — сказал, укладывая ее на кровать. — Не нужно было выходить. Куда бы я от тебя делся? Побродил бы еще немного и сюда.

Василина стянула смешные полосатые носки, один за другим, и он не удержался — присел перед кроватью на корточки, погладил ей ноги, положил голову на колени. Почувствовал, как ее пальцы перебирают ему волосы, закрыл глаза.

Все-таки ему совершенно невероятно повезло.

Ночью он не беспокоил ее, хотя очень хотелось. Она быстро согрелась, прижавшись к нему, и заснула, а он обнимал маленькую тоненькую жену и думал о том, как удивительно, что ему совершенно не создало проблем ее возвращение в изначальный облик. Будто и не было ничего. Нет, иногда он ловил себя на том, что любуется ее лицом, мягкими кудряшками, ну а тело…оно столько раз менялось во время и после ее беременностей, что он просто привык, что она бывает разная.

И все же, где-то глубоко он признавался себе, что очень рад, что к нему вернулась маленькая принцесса, такой, какой он увидел ее в ее 16 и полюбил.

Глава 19

Полина, Бермонт, пятница

Последняя неделя октября выдалась в Бермонте сухой и солнечной. Обычно в эту пору в предгорьях уже стояли туманы, спускающиеся холодными языками в долы, да и облака часто давали отдых своих раздувшимся от влаги брюхам на склонах гор, чтобы потом долго изливаться дождями на головы обитателей долин.

Обитель Богини, носящая в народе название Белой и Женской была расположена у большого озера, в долине меж двух пиков, среди хвойных лесов и разместившихся ниже пашен. Тут били горячие источники, выдавливаемые тяжестью горы с неведомых глубин. Сюда со всей страны приходили женщины — молодые и пожилые, и даже совсем старушки. Они шли, ведомые отчаянием и одиночеством — кто-то долго пытался забеременеть, но врачи поставили страшный диагноз бесплодие, кто-то потерял мужа или остался совсем один. Обитель принимала всех, кто был готов доверить свою судьбу Богине и оставить, частично или полностью связь с внешним миром. Выходить за пределы обители и возвращаться могли только женщины, уже вышедшие из детородного возраста. Остальные могли уйти только раз — обратно ворота Обители уже не пускали.

Ворота эти были чудесные, и про них в народе ходило много легенд. Будто открываются они только перед теми женщинами, которым нечего терять, а также перед теми, кому очень нужна помощь. Открывались они и перед мужчинами. Ежедневно сюда приходили десятки мужчин, и каждый пытал счастья перед волшебными воротами. Распахивались внутрь Ворота редко, и только перед теми, кому действительно нужно было благословение Богини. И тогда первая встреченная вошедшим во дворе Обители сестра должна была подарить ему ночь любви.

Случайно за воротами никто не встречался. А поутру мужчина уходил, открыв для себя что-то нужное и важное.

Иногда ворота обители открывались и наружу. Для обитательниц келий, которые возвращались в большой мир с ребенком на руках и которых ждали снаружи их мужчины. Для тех, кто решил уйти навсегда. Для тех, кто вдруг оказывался нужнее в большом мире, чем здесь.

Остальные могли лишь поговорить с теми, кто остался снаружи, через маленькое, размером с мужской кулак, окошко в тяжелых, черных, созданных будто из мятого кем-то в приступе гнева чугуна воротах. Потому что даже если они распахивались для кого-то наружу, ждущий снаружи не мог войти. А если внутрь — то никто из Обители выйти не мог.

Обитель была огромной и места в ней хватало на всех. В одной, дальней, половине был расположен большой областной госпиталь с санаторием — многие приезжали отдохнуть, полечиться на водах и горячих источниках, ну и заодно хоть краешком прикоснуться к чудесам этого места. В санатории работали обыкновенные врачи, и прочий светский персонал, но ходу им внутрь обители не было, как и пациентам. Другая половина, передняя, огороженная высокой стеной и Воротами, была закрыта. Здесь жили сестры. Здесь стояла статуя Синей Богини, словно выходящей из дымящегося парком небольшого озерца, питающегося от лениво пульсирующего бурунами источника. Богиня была обнажена, и одной рукой отжимала волосы, наклонив голову к плечу, а второй бережно поддерживала огромный живот, на котором отчетливо проступали очертания пинающейся изнутри детской ножки.

Маленькая покровительница женщин улыбалась и смотрела словно внутрь себя, и пары, стелющиеся вокруг, делали ее фигуру живой и движущейся.

Сюда, в маленький внутренний лазарет, находящийся прямо перед озерцом, приносили самых тяжелых пациентов, которым очень нужно было выжить. Современное медицинское оборудование и квалифицированные врачи — это прекрасно, но иногда к ним нужно добавить и каплю божественной благодати. Сюда принесли и Полину Рудлог, когда ее в середине октября доставили с воспалением легких, красными и гноящимися порезами на руке и боку, лихорадкой и истощением. И только через три дня слабенькая и тихая Поля пришла в сознание. И на удивление быстро пошла на поправку. Так, что сестры только диву давались.

Сейчас она сидела на низенькой скамеечке у источника и грела ноги в целебной воде. Было утро, и она улыбалась, подставляя лицо солнышку и слушая веселые разговоры подметающих двор послушниц и сестер. И думала — о том, что нужно дать знать о себе сестрам, потому что они наверняка с ума сходят, и закончить дела с конторой учителя, и продолжить учиться, если получится выбраться отсюда. О своей встрече с Демьяном Бермонтом она тоже думала. И ей было очень стыдно.

Тело все еще ломало, крутило суставы, но кашлять она перестала, раны начали затягиваться. Вокруг был такой покой, что казалось, что мира за пределами обители просто не существует. Горы сверкали заснеженными пиками, ели и сосны, темно-зеленые, высокие, разогрелись на солнце и в воздухе витал приятный запах смолы и хвои. К ней на скамейку тяжело прыгнула пузатая кошка — для окрестных котов, по всей видимости, Ворота преградой не являлись, замурчала, прижалась теплым боком, и Полина начала ее наглаживать, постепенно входя в состояние абсолютной гармонии с окружающим миром. Для нее, привыкшей жить двойной жизнью, это было непривычно и пугающе. Но и приятно тоже.

Тем необычнее было услышать громкий стук в Ворота — кто-то колотил специально подвешенным молоточком по мятым дверцам снаружи, и гулкий, будто колокольный звук нарушил покой благословенного места, сорвал мирно прохаживающихся по двору воробьев и синиц в воздух, заставил Пол встрепенуться и насторожиться. К Воротам прошла настоятельница, о чем-то тихо заговорила с пришедшим. Раз или два она оглядывалась на Полли, и та поняла, что пришли за ней. Видимо, камеры в бермонтской тюрьме все же не избежать.

Настоятельница договорила, отошла от Ворот. Подошла к Полине, села рядом, задумчиво погладила кошку.

— Это военная полиция, — сказала она, — говорят, ищут преступницу. Называют твое имя, описывают девушку, похожую на тебя. Разве это возможно, девочка моя?

Полина тяжело вздохнула, улыбнулась как можно бодрее.

— Возможно, матушка. Наверное, надо идти, не хочу, чтобы у вас были неприятности из-за меня.

— Куда это ты собралась? — спросила настоятельница строго. Она была еще красива, хоть ей и было сильно за 50, но в лице ее было что-то светлое, как у строгой, но любимой всеми детьми учительницы. — Мы тебя еще не долечили, а в тюрьме какая там медицина? Тем более что правил никто не отменял. Вот откроются перед ними ворота — пустим, а пока пусть стоят.

— А если штурмовать начнут? — осторожно поинтересовалась Полли.

— Что штурмовать? Обитель? — настоятельница так искренне удивилась, что даже всплеснула руками. — Да ты что, там же самоубийц нет. К тому же…неужто ты натворила такое, что за это могут начать штурм?

— Могут, — уныло кивнула Полина. — Натворила.

Матушка внимательно посмотрела на нее.

— Рассказать не хочешь?

Полина повертела головой, сжала руки на коленях.

— Неа…Теперь выдадите, да?

— Глупая девочка, — улыбнулась настоятельница. — Отсюда мы «выдать» никого не можем. Ворота либо открываются, либо нет. Если очень захочешь — попробуешь. Но пока — лечись, а то там их целая толпа расположилась, злые все, нервные какие-то. Мужчины, одним словом. Ты подожди, сейчас они еще лагерь разобьют, отдохнут, выспятся. И начнут себя у Ворот пробовать. Вот тогда повеселимся.

Четвертая принцесса смотрела на женщину, чуть ли не открыв рот, и та рассмеялась.

— Ты что, думаешь, ты первая нарушительница закона, которую скрыла обитель? Не бойся, девочка. Сюда просто так никто не попадает. Значит, на то была воля Богини. И выйдешь ли ты отсюда — тоже решит она.

Полли невольно глянула на спину статуи маленькой и сильно беременной Божественной воды. Впадинка позвоночника слегка напоминала знак вопроса. Вопросы крутились и у нее в голове. А еще внезапно очень захотелось есть, так, что желудок забурчал.

— Пошли, — улыбнулась матушка, — попрошу у поварих, покормят тебя.

— А как же эти? — Пол мотнула головой в сторону ворот.

— А куда они денутся? Хотя…, - женщина задумалась, — и правда…Надо попросить старую Умилу вынести им еды и питья. Жалко их, голодные, наверное, потому и злые. А ночью холодно будет…

— И одеял, — попросила Полли.

— Хорошо, девочка, — серьезно согласилась настоятельница. — Не уйдут они, сказали. Ждут, что ли, чего-то?

— Или кого-то, — пробормотала принцесса, обхватывая себя руками. Она-то точно знала, кого они ждут.

Вояки действительно расположились лагерем, и теперь из-за стен слышалась громкая мужская речь, загадочные звуки, звоны, тянуло запахом костра. Кто-то купался в озере, подходящем почти к стенам, слышались плески и охи. Вода-то была уже свежее некуда. Хотя, наверное, для закаленных бермонтцев, у которых зима начинается в ноябре, а заканчивается в апреле, она была в самый раз.

Женщины обители тоже прислушивались к этим голосам, переговаривались, улыбались как-то выжидательно. Вообще в воздухе вдруг сильно повеяло весной, хотя октябрь никто не отменял. Полина недоумевала, но наблюдала с удовольствием.

Днем она долго спала, все-таки организму нужно было восстанавливаться. А когда вечером после ужина и уколов снова вышла во двор, обстановка опять изменилась. Женщины почти все разошлись по кельям, хотя, по предположениям Пол, они должны все были толпиться у Ворот, чтобы «поймать» первого, перед кем они откроются. Так что во дворе было пусто и тихо. А вот с той стороны слышался мужской смех и подбадривания. Видимо, пробы Ворот шли полным ходом. Иногда кто-то выкрикивал ритуальную фразу, и потом устанавливалась такая тишина, что слышно было, как ветерок гуляет в кронах елей да озерная вода плещется у берега. И потом разочарованный гул, похлопывания — видимо, по плечу неудачника, ободряющие слова. Проходило некоторое время, и снова какой-то отчаянный пытался получить благословение Богини.

Полли даже заскучала, да и попытки становились все реже, то ли запал кончился, то ли осознали серьезность момента.

— Ну-ка, я попробую, — раздался с той стороны голос, и вояки опять расшумелись, правда, несколько удивленно.

— Богиня, прими меня в Обитель и дай свое благословение! — рявкнул тот же голос, будто отдавал команду, и вот Полина на месте Богини бы струхнула. Ворота, видимо, тоже испугались, заскрипели, застонали, и стали открываться внутрь, а за ними обнаружился застывший военный лет сорока пяти, с непередаваемым выражением обалдения на лице. Он так и стоял, и стоял, и смотрел внутрь, пока не зашумели его соратники: «Ну же, командир, иди! Иди, раз открыл!»

Тот шагнул внутрь, и Пол, сидевшая как раз напротив ворот, несколько напряглась. Но мужчина словно не видел ни ее, ни других женщин во дворе. Он уверенно прошагал в сторону келий и скрылся за дверями. А Ворота с таким же душераздирающим звуком стали закрываться.

— Интересно, к кому она его повела? — тихо спросила одна из сестер, и вторая пожала плечами.

— Узнаем.

Полине тоже было очень любопытно, но она постеснялась проверять. Вместо этого пошла в свою комнату — разболелись мышцы, и хотелось поваляться, почитать. Так и заснула, слушая редкие выкрики бойцов и равнодушное молчание Ворот.

А с утра она снова проснулась от гулкого звука молотка. Полежала, послушала. Мимо окна быстро прошла настоятельница, о чем-то заговорила у ворот. Разговаривала долго, терпеливо, Полина и умыться успела, и одеться, и в столовую сходить, и рентген сделать, и утренний укол в попу получить. А когда вернулась — матушка ждала ее в келье.

— Девочка, знаешь, кто к нам приехал? Никогда ведь не приезжал, а тут приехал, — с любопытством спросила она, разглядывая принцессу так, будто она была невиданной диковинкой.

— Знаю, — Полина невольно улыбнулась, такой странный взгляд был у матушки.

— Просит поговорить с тобой. Пойдешь?

— Нет, — принцесса покраснела. Опять стало стыдно. Да и что она ему скажет? Извини, что пыталась тебя обокрасть? Спасибо, что не убил и не обесчестил? Отпусти меня, я больше не буду?

— Точно? — настоятельница тяжело глянула ей в глаза, и Полина совсем смутилась. — Ворота ему не открылись, так что от тебя все зависит.

— Точно, — твердо сказала она. — Не пойду. Пусть уезжает.

— Ладно, — кивнула женщина и вышла. Полинка подбежала к окну, стала наблюдать. Даже боль в теле стала незаметной, так она волновалась

Опять матушка долго разговаривала у Ворот, в чем-то убеждала, уговаривала, затем отошла, покачала головой. Уселась на скамеечку, на ту самую, на которой они накануне сидели с Полиной, положила голову на ладонь, как старушка. Будто что-то ждала.

— Полина! — вдруг заревел знакомый голос за стеной, и принцесса вздрогнула. Матушка повернула голову и посмотрела на нее смешливым взглядом. — Полина, выходи. Надо поговорить!

Во двор стали выходить привлеченные криками женщины из келий, и скоро там собралась целая толпа. Еще бы, король Бермонта давал бесплатное представление. Пол представила себе лица его подчиненных, военных, и чуть не прыснула. Ситуация была до смешного нелепой.

— Полли, — не унимался Демьян, и ей стало его очень жалко. Но с места не двинулась. — Полли, пожалуйста, выходи!

Женщины во дворе оглядывались на окна ее палаты, переговаривались, хихикали или, наоборот, бросали сочувственные взгляды за стену. Матушка улыбалась чуть ли не с умилением.

— Полюшка, — ревел он настойчиво и мощно, — пожалуйста! Поговори со мной! Полина!

Она заметалась по келье. Ну зачем он так унижается из-за нее? Закрыла руками уши, зажмурилась. Но слышно все равно было.

Так, надо улетать отсюда. Она вышла из кельи, постояла. Настоятельница повернула голову и с любопытством уставилась на нее. Даже Богиня, кажется, выжидательно скосила глаза.

— Полина. Полина! Полина! — вдруг хором грянули солдаты, так, что аж стены затряслись, и женщины на выдержали, начали смеяться. А ей хотелось плакать. Ну что за балаган, а?

— Спасибо, бойцы, — тихо поблагодарил голос за стеной.

Она подошла к Воротам, глянула быстро в окошко. Темно-русые волосы, болотного цвета глаза — и не поймешь, зеленые или светло-карие, «фамильный» бермонтовский квадратный подбородок с ямочкой посередине, тяжелая челюсть. Высокий, крепкий. Демьян был там, очень близко, стоял вполоборота, и она дернулась, спряталась, прислонилась к двери рядом с отверстием.

— Ты здесь? — спросил его голос совсем рядом. Видимо, он тоже вплотную подошел к воротам. — Полина, — уже настойчивей и нетерпеливей, — я знаю, что ты здесь. Выйди, пожалуйста. Все будет хорошо.

— Ты меня в камере запрешь, — сказала она со вздохом. — Не отпустишь ведь.

— Запру, — согласился он насмешливо. — Только не в камере. И не отпущу, ты права. Сестер повидаешь и обратно.

— Ты их видел? — Полина аж подпрыгнула. Потом расстроилась. — Ты все рассказал, да?

— Нет, — Демьян понизил голос. — Полюшка, выходи ко мне. Не бойся, я ничего тебе не сделаю. Плохого, — добавил он после паузы.

Он ее уговаривал, как ребенка.

— Мне стыдно, — призналась она.

Короткий и нервный смешок, она даже удивилась — так несвойственно это было тому Демьяну, которого она знала. Раздался какой-то шорох, она не выдержала, глянула — он стоял, опустив голову, по-видимому, упершись лбом и руками в черные створки.

— Мне тоже. Я тебя напугал.

— А я тебя почти обворовала, — печально произнесла она.

— Полин, выходи, пожалуйста, — голос его еще понизился, стал похож на тихий рык, только не страшный, а завораживающий. — Я тебя не трону. Не надо от меня прятаться.

— Нет, — упрямо произнесла она и уселась на землю, обхватив руками голову. Куда она выйдет? Ей нужно завершить дела с учителем, и тогда уже, оставив позади все противозаконное, можно идти в новую жизнь. Может, даже, встретиться с Демьяном. Но не сейчас.

— Полюшка, — рычал он у Ворот почти умоляюще, — Полина…Я столько тебя искал. Ну пожалуйста, не упрямься.

Она молчала.

— Сестры твои очень переживают. Я тебе обещаю, приедем в Ренсинфорс, отдохнешь, и сразу пойдем через Зеркало в ваш дворец. Выходи, Полюш…

— В какой дворец? — спросила она резко, подскочила, вгляделась в окошко. Бермонт смотрел на нее своими темными болотными глазами, криво улыбался, и ей стало жарко и неудобно. — Ты о чем, Демьян?

— Примешь мой подарок? — спросил тот в ответ. — Я тебе все расскажу, только обещай, что сейчас наденешь и будешь носить.

— Это шантаж, — буркнула она недовольно.

— Шантаж был бы, если б я заставил тебя взамен выйти, — возразил он спокойно, снова становясь похожим на себя самого. — А это просто подарок. В знак того, что я не имею к тебе претензий и готов все забыть. Протяни руку, я лучше сам надену, чтобы быть уверенным.

Принцесса, поколебавшись, сунула руку в окошко. Из-за узости отверстия она не видела, что делает Бермонт, зато прекрасно чувствовала. На палец скользнуло кольцо, затем на запястье захлопнулся тяжелый браслет. Он вдруг погладил ее по кисти, и ее пальцы дрогнули, вздохнул, повернул руку, прикоснулся к ладони губами. Девушка отдернула руку, недоумевающе посмотрела на кисть. На средний палец было надето серебряное кольцо с каким-то растительным орнаментом. От него к запястью отходили две тоненькие цепочки, соединявшие его с браслетом по обеим сторонам руки.

Она прекрасно знала, что это такое. У матери Демьяна была такая же серебряная пара.

— Ты с ума сошел, — устало сказала она, недоверчиво глядя на него. — Точно с ума сошел.

— Не буду отрицать, — низко шепнул Бермонт у окна. Глаза его блестели как осенняя листва на солнце. — Теперь я хотя бы буду знать, где ты. Слишком долго тебя искали, Полюш. Я как узнал, что нашли, сразу же выехал, в горы ведь не попасть Зеркалом…Как же ты так ухитрилась влипнуть? Расскажи…я помогу тебе…

Принцесса сжала зубы. Снова стало стыдно.

— Ты про сестер обещал рассказать, Демьян.

— Да, — откликнулся он. — Первого октября твоя сестра Василина была коронована и теперь является правящим монархом Рудлога. Сестры твои и отец вернулись во дворец. Василина просила меня найти тебя…Поля…Полюшка…выходи, я обещаю, пальцем тебя не трону. Сразу пойдем к твоим, как доедем до дворца. А потом поговорю…подтвержу намерения.

— Нет, Демьян, нет, — сказала она, отступая. — У меня еще осталось одно дело. Не ищи меня, пожалуйста.

— Остановись, — попросил он настойчиво. — Остановись, Пол! — рявкнул громко и зло, ударил кулаком в Ворота, отчего те гулко застонали. Но она уже оборачивалась, взмахивала крыльями и летела в сторону той самой сопки, где был тайник с ее вещами. Там, по договоренности, если она не возвращалась до середины октября в Рудлог, каждый четверг и воскресенье должен был ждать ее учитель. И это было хорошей возможностью поговорить с ним и узнать условия, на которых он отпустит ее.

Если Демьян сказал правду, и ее семья действительно вернулась на трон, ни в коем случае нельзя, чтобы правда о ее прошлом вскрылась. Это будет не просто скандал — позор. Нужно сделать все, чтобы не допустить этого. И почему на троне Василина? Что с Ани? Неужто случилось какое-то несчастье? И почему она сначала делает, потом думает! Надо было расспросить, а потом уже лететь!

Она размеренно махала крыльями, низко летя над предгорьями на запад страны и не торопилась, чтобы не перегружать и так ноющие суставы. Воскресенье было только завтра, время было и долететь в щадящем темпе, и отдохнуть. И вообще, по-хорошему, можно было на ночь остаться в Обители, но она очень испугалась, что поддастся и выйдет к нему. Очень уж хотелось вцепиться в него и пожаловаться, рассказать обо всем, попытаться оправдаться. Тем более, что Демьян, кажется, не сердился.

Но она представила, как он едет с ней на переговоры с учителем, и как тот рассказывает про все ее «дела», и не смогла. Хороша невеста.

Невеста. Невеста. Невеста!

Белая огромная птица взмыла вверх, к солнцу, и несколько раз кувыркнулась в воздухе, хрипло и противно вопя от восторга, как дурная чайка над рыбной шхуной.

Теперь ведь она стопроцентно сможет откупиться. Расскажет все сестрам, они, конечно, не будут в восторге, но точно не бросят ее в беде. Надо только узнать сумму. А потом? Может, какой-нибудь придворный маг сможет вернуть ее внешность? А пока перекрасит волосы, линзы вставит, очки будет носить…Хотя опытных «коллег» эти ухищрения, конечно, не обманут. И всегда будет оставаться угроза, что о ее прошлом узнает пресса… Значит, просто не будет светиться, затаится и станет искать возможность вернуться к своему лицу.

Демьян, Демь-ян. Она то и дело перекатывала его имя в голове, как прохладный камешек в ручейках мыслей. Как все это странно. Разве так бывает?

Серебряная обручальная пара ощущалась на крыле так, будто она могла ее видеть. Только бы все получилось! Возможно, она сможет на нем покататься. Ей всегда этого хотелось, когда она глядела на Васю и Мариана, только она стеснялась просить об этом мужа сестры. А теперь у нее будет свой собственный медведь. Если все получится.

И если он не прибьет ее, когда найдет. А он найдет, точно найдет. Он всегда был упорным. Демь-ян!

Светлая птица снова заклекотала во все горло, запела на своем птичьем языке, и слава Богам, что никто не слышал эти душераздирающие звуки.

Снизу бесконечно шли леса, редкие хутора, поля с пасущимися на них выносливыми чернобокими бермонтскими коровами, рассыпанные каплями озера, болота, пустыри с сопками, серые ленты дорог с редкими автомобилями, железная дорога с снующими туда-сюда электричками. Городок она пролетела только один, совсем небольшой, с низенькими домами и вяло текущей жизнью. Справа в гряде гор медленно смещался назад вулкан, на котором она проходила практику. Совсем потухший, надо же.

Через пару часов принцесса спустилась на склон холма, перекинулась, разлеглась на теплых валунах погреться. Серебро на ее руке тускло мерцало и она крутила кисть и так, и этак, рассматривая его. Ни за что не снимет. И постарается не уставать, чтобы не потерять вместе с одеждой во время оборота. Хорошо, что она перед выходом во двор оделась и позавтракала, а то было бы совсем трудно. Тело после болезни все еще ломало, но без озноба, и грудь больше не болела. А остальное можно вытерпеть.

Король Бермонта постоял еще немного у ворот, разглядывая вмятины и выступы на чугуне. Наверное, это следы от кулаков тысяч мужчин, которые несколько сотен лет приходили сюда за своими упрямыми женщинами, не желающими выходить по своей воле.

Он закрыл глаза. Устал страшно. Вчера после полудня ему позвонили и сказали, что нашли. Что власти маленького поселения сообщили о двух местных жителях, которые обнаружили на своем поле сильно истощенную и явно нездоровую девушку, и опознали ее после на фотографии. Девушку отвезли в лазарет Белой Обители, и отряд военной полиции, прибывший на место, получил подтверждение, что она получила медицинскую помощь и находится под защитой Синей Богини.

После получения известия он сразу же сорвался из дворца, перенесся с несколькими охранниками в ближайший равнинный городок, и оттуда уже ехал к Обители на внедорожниках — почти весь вчерашний день и часть ночи. Так быстро, как мог двигаться автомобиль, потому что опасался, что за это время она еще куда-нибудь денется.

Не делась, но и не вышла, улетела. И что он сказал или сделал не так?

Он снова стукнул по Воротам, чувствуя, как наваливается тяжелая усталость. Ничего, поспит в машине. Надо ехать.

«Иди за ней скорее, — шепнул теплый хвойный ветерок женским голосом. — Скорее, сын Хозяина Лесов…»

— Почему ты не открыла мне? — сердито и зло спросил он у Богини. — Знал бы, сломал бы твои проклятые Ворота!

Ветерок больно хлестнул по щеке порывом, как ладошкой за дерзость. Потом сразу погладил, по-матерински взъерошил темно-русые волосы, окутал смоляным терпко-сладким запахом.

«Ты бы мог сломать, но зачем? Красных нельзя принуждать, глупый медвежонок. Иди скорее…»

Бермонт помотал головой, разгоняя усталость. Оглянулся — солдаты и офицеры стояли чуть в отдалении, и во взглядах было и благоговение, и сочувствие.

— А где Хиль? — спросил он недоуменно.

— Так внутри, Ваше Величество, — помявшись, ответил один из офицеров. — Ворота его впустили, вчера вечером еще…

Он не выдержал, сощурился, оглянулся на черный чугун. В ушах зазвучал прозрачный женский смешок, словно Богиня забавлялась над его недоумением.

— Ждать не можем, — сказал он резко. — Тарнрид, берете на себя командование. Максимально быстро собирайте лагерь, уезжаем. Нам нужно на запад, в сторону Лосиных порогов.

Подполковник Хиль Свенсен появился из Ворот аккурат тогда, когда уже зазвучали моторы и машины стали осторожно разворачиваться на пятачке между озером и стеной Обители. Он был одет по форме, чисто выбрит, но так тих и задумчив, что у Бермонта не повернулся язык высказать свое недовольство. А вот спросить, кого он встретил там, очень хотелось. Но он не стал. Вместо этого уступил подполковнику место на первом сидении, а сам разместился на заднем и практически сразу же уснул. А его подчиненный, который начал служить еще при Бермонте-отце, и был тем, кто сообщил о смерти короля наследному принцу, сидел, уставившись в одну точку, и вспоминал.

… Он уже приходил раз к Черным Воротам, больше пятнадцати лет назад, когда служил в охране Бойдана Бермонта. Но тогда ворота не открылись, словно намекая: то, что он ищет, до сих пор находится в большом мире. Он это знал и все равно попробовал, потому что счастье было рядом, да взять его он не мог.

Увы, ответа ему не дали, и он с головой окунулся в карьеру, быстро продвинувшись до поста начальника военной полиции Бермонта.

Десять лет назад король Бойдан решил отпраздновать свой сорокалетний День Рождения на горнолыжном курорте. Праздник был неофициальный, скорее, гулянка для сослуживцев и друзей, поэтому королева с наследником остались в Ренсинфорсе. И там, на второй день праздника, на глазах Свенсена Его Величество с частью соратников были накрыты мощной лавиной.

Их пытались найти долго, копали многометровый слой снега с валунами и изломанными стволами деревьев, потому что берманы живучи, а уж Его Величеству сами Боги велели выбираться из-под любых лавин. Но природа оказалась сильнее потомка Зеленого. Его изломанное тело нашли два дня спустя, он даже не успел обернуться. Вместе с ним погибли шестеро офицеров, в том числе и старый, единственный друг Хиля, возглавлявший охрану дворца.

Подполковник Свенсен вспоминал, как он сообщал о находке рыдающей королеве и бледному, взрослеющему на глазах наследному принцу. Девятнадцатилетний мальчишка — как он мог справиться с подданными, часть из которых была куда опытнее и матерее его? Однако он выиграл все бои, на которые отдельные безумцы, забывшие про то, что означает первая кровь, вызвали его, и стал управлять Бермонтом железной рукой. Иначе никак нельзя было утихомирить самолюбивые и буйные кланы, готовые броситься в войну при малейшей слабости короля. Постепенно все лидморы — вожди берманских кланов были безжалостно умиротворены, собраны в Совет кланов и если и грызлись, то тихонько, чтобы не дай Боги не прознал новый король. А все, кто и прежде верно служил его отцу, стали преданными помощниками сыну.

А вчера, когда они злые, уставшие, как собаки, прибыли к Обители, и настоятельница отказалась выдавать девчонку, от которой их спокойный, сильно заматеревший к своим 29 годам король просто с ума сошел, подполковник был готов брать Обитель приступом. Но Бермонт по телефону приказал относиться к святому месту со всем положенным уважением, и ждать его.

Подполковник Хиль скрипя зубами согласился. Люди были голодны и заведены. Поэтому он быстро занял их работой по обустройству лагеря, а потом какая-то важная старушка начала таскать из-за Ворот, обидно щелкающих створками перед носами желающих заглянуть внутрь солдат, котлы с горячим рыбным супом, пироги и жаркое, и ей помогали, хвалили, благодарили, делали комплименты. Старушка краснела, светло улыбалась и вздыхала: «Эх, сынки, пришли б вы хоть лет тридцать назад…»

А чтобы среди горячих, насытившихся берманов и людей, служивших под его началом, не начали вспыхивать драки, он разрешил и купание в ледяной воде, и соревнования — кто быстрее оббежит вокруг озера, и дурацкое развлечение у Ворот. И как-то и сам поддался общему веселью, и хохотал над очередным неудачником, и решил попробовать сам — так, в шутку, чтобы подчиненным не было обидно — ведь если даже начальство не пустили, то и им не надо сердиться.

Но Ворота распахнулись, и он испугался. Так испугался, что хотел бежать. И только понимание, что после этого он не будет иметь права командовать — разве трус может быть авторитетом для мужчин? — заставило его сделать шаг во двор Обители. А потом еще и еще. Пока он не очнулся перед серой деревянной дверью кельи, за которой слышалось тихое женское пение. Какая-то незатейливая веселая народная песенка с повторяющимся припевом, и по голосу никак нельзя было определить, молода ли женщина за дверью или стара, красива или нет.

Он решился, открыл дверь и замер. На него смотрели золотые и очень удивленные глаза вдовы его погибшего друга, пропавшей почти сразу после смерти мужа. Тарья-Катарина, такая же простая и красивая, как и тогда, когда он увидел ее в ее восемнадцать, много-много лет назад. Холодная и гордая, настоящая дочь Бермонта, с русой косой, заплетенной вокруг головы, с мягкими губами и плавной линией плеч, с неторопливыми движениями, которыми она вышивала какую-то картину. Играло радио, и, видимо, ему она и подпевала минутой ранее.

— Баронесса Лифтор, — сказал он сипло и опустился на одно колено.

— Здесь я просто Тарья, — ответила она после паузы. Отложила пяльцы, аккуратно сложила руки на коленях. — Зачем ты пришел сюда?

Он поколебался. Можно было еще уйти, и это было бы правильно. Но все-таки ответил ритуальной фразой.

— За благословением Великой Богини. Ты примешь меня?

Пропавшая баронесса молчала очень долго, и Хиль не поднимал глаза.

— Встань и возьми, — произнесла она наконец. Очень тихо, почти неслышно.

Кто же называл тебя холодной, прекрасная? Кто этот глупец? Кто твердил себе, что ты горделива и заносчива? Кто почти перестал посещать дом лучшего друга после вашей свадьбы?

Тот, кто никогда не пробовал твоих губ вкуса первого летнего меда и твоей кожи, сладкой, как молоко. Тот, кто был безумно влюблен в тебя и никогда не показывал этого. Кто мечтал распустить твои косы и снять с тебя одежду, кто желал тебя все время, пока ты была рядом, кто рвал себя между верностью другу и любовью к его жене.

Кто знал, что ты так отзывчива и покорна с мужчиной, что ты вздыхаешь так тихо, сладостно и нежно, что твои глаза так темнеют и наливаются истомой, что ты так ложишься и льнешь к телу, будто тут всегда должно было быть твое место?

Не было этой ночью в келье Обители ни титулов, ни воспоминаний, были только Тарья и Хиль, и воля Великой Богини.

— Уходи со мной, — просил он ее с утра. — Я буду тебе хорошим и верным мужем, Тарья.

Но она качала головой, снова заплетая свои длинные волосы в венок вокруг головы.

— У меня уже был один муж. Одним он и останется. Я все еще люблю его, Хиль.

— Я не прошу любить меня, — говорил Свенсен, а внутри все рвалось и горело, — достаточно, что я люблю тебя. Просто будь со мной. У тебя еще могут быть дети, а я буду счастлив быть их отцом. Тарья, будь со мной, пожалуйста.

Она доплела косы, глядя ему в глаза, опустила взгляд, раздумывая.

— Если эта ночь принесет плоды, я выйду к тебе. Обещаю. Но если нет — никогда не приходи больше, Хиль.

Он все-таки схватил ее и поцеловал, и на мгновение она снова стала мягкой и покорной, и прильнула к нему, как ночью.

— Я вернусь через месяц, — сказал он очень жестко, — и ты выйдешь ко мне, беременная или нет. Обещай, женщина.

Взгляд ее дрогнул, и ему этого было достаточно.

— Если не выйдешь, — добавил он, — я зайду внутрь, чего бы мне это не стоило, и заберу тебя из этой самой кельи, Тарья.

…Подполковник обернулся и глянул на молодого короля Бермонта. Сумасшедший, как и он сам. Надо бы забежать по пути в храм и подать жертву Хозяину Лесов, чтобы их дорога была удачной.

Глава 20

Зеленое Крыло, Иоаннесбург, пятница

«Учитель» сладко спал в своей камере и просыпаться, видимо, не собирался. Игорь взглянул на часы. Сутки с момента снятия блока кончились уже сорок шесть минут назад, а глава воровской школы глаз не открывал.

Шестнадцать часов сорок семь минут.

Тандаджи вчера изъявлял желание поприсутствовать на допросе вора, но с утра случился скандал на посольской встрече, и тидусс был немного напряжен. Этого хватало, чтобы подчиненные в зале замирали и старались не дышать, когда он проходил мимо.

Эти же подчиненные совершенно неприличным образом пялились на ноги капитана Дробжек, пришедшей сегодня в мягком синем платье до щиколоток — она явно тяготела к оттенкам синего — очень приличном и приятном, если не считать разрезов на бедрах. Разрезы были хитрые, с запахом, и появлялись только когда капитан двигалась.

«Так легче бегать и прыгать, если что» — сказала она спокойно, заметив его взгляд.

Удивительно, как меняет женщину одежда.

Шестнадцать сорок восемь.

Вынужденный простой на то, чтобы Юземский мог отоспаться, Игорь потратил на допросы задержанных Люджиной «учеников» и «учителей» воровской школы. Хотя старшему из ученичков было далеко за пятьдесят. И со вчерашнего вечера, после ухода Тротта, они с напарницей сортировали задержанных. Одних — тех, кто только-только попал в учреждение, и не знал о роде деятельности, но уже успел задолжать Учителю — расспрашивали, пугали — чтоб впредь неповадно было, и отпускали. Других, которые уже успели в той или иной степени увязнуть в профессии, распределяли в зависимости от того, сотрудничал ли попавшийся со следствием или приходилось использовать ментальный взлом. С этим должна была справиться полиция, но безделье угнетало и приносило ненужное беспокойство.

К середине дня у них был список почти всех участников, в том числе и отработавших уже контракт, перечень украденных предметов, а капитан Дробжек была бледной и уставшей. Пришлось вести ее в столовую и буквально насильно кормить. По дороге-то он и отметил интерес сотрудников к его напарнице. Надо же, вчера Тротт, сегодня безопасники. Что в ней такого?

Необычность, прямота и холодность, решил он. Женщин-офицеров, несмотря на военнообязанность выпускниц военных и магических заведений, было немного, и в основном они работали виталистами, менталистами, врачами, агентами под прикрытием, и очень редко имели специализацию по боевой магии. А тут офицер, лично задержавшая с полсотни преступников, и при этом совсем не кокетливая, основательная такая. Интересно же!

Шестнадцать сорок девять.

Дробжек, сидящая рядом и глядящая на спящего, вдруг зевнула, потерла глаза.

— Я сейчас сама рядом с ним лягу, — проворчала она, — спит и спит зараза.

— Я как раз хотел сделать кофе, — усмехнулся Игорь, — будете, капитан?

— Угу, — ответила она, укладывая голову на сложенные на столе руки. — И побольше сахара. Голова совершенно не варит после этих преступничков.

Игорь принес две большие кружки с кофе, какие-то сладкие кексы, щедро выложенные у кофемашины, и они снова стали таращиться в стекло, ожидая, пока арестант соизволит выспаться.

— Может его потрясти? — предложила капитан Дробжек, оживившись. — Сил нет уже на него смотреть.

— Терпение, капитан, терпение, — усмехнулся Стрелковский, поглядывая на часы, — вы его счас потрясете, и, может, там какое-нибудь важное повреждение не закроется. И все усилия, и ожидание пойдут прахом. Берите лучше кекс.

— Я с вашими кексами скоро в машину не помещусь, — буркнула она. — Мне б позаниматься где, Игорь Иванович, а я не знаю ничего. Мышцы просят нагрузку, тут у вас дисциплины никакой, а на заставе мы каждое утро и вечер комплекс упражнений выполняли, и пробежка после на 10 километров. И с инструктором по боевым искусствам было бы неплохо позаниматься.

— У управления прекрасный зал на Галочьей набережной, — сообщил полковник, — только у нас же день ненормированный, будете успевать? И еще, я знаю, у гвардейцев с утра зарядка, проводит сам принц-консорт. Могу попросить, чтобы вас допустили.

— Попросите, — согласилась она. — А насчет успевать — а что мне еще делать? По городу гулять? В кино ходить?

— А почему бы и нет? — спросил он серьезно. — Познакомитесь с кем-нибудь, друга себе найдете…личная жизнь для стабильности психики при нашей работе очень важна.

Люджина выразительно глянула на него, но промолчала.

— Или у вас на Севере кто-то остался? — поинтересовался Стрелковский, поглядывая на мирно спящего Юземского.

— Вы думаете, я бы приехала в Центр, если б у меня там мужчина был? — прямо ответила капитан, допивая кофе. — Любовь, Игорь Иванович, штука такая — в свое время придет. Хоть ты сто городов оббегай, а встретится ровно тогда, когда нужно. А без любви на кой он нужен, этот друг? Так что я, пожалуй, предпочту зал. И, кстати, если уж вы решили поинтересоваться моей личной жизнью, скажу, что стабильность психики не только мне надо поддерживать. И не надо на меня сверкать глазами, не я этот разговор начала.

— Дробжек, давайте оставим мою личную жизнь в покое, — суховато произнес Стрелковский.

Она опустила чашку на стол, слишком сильно, так, что она звякнула.

— Договорились. И мою тогда тоже.

Семнадцать часов одиннадцать минут. Спящий зашевелился, потянулся, повернулся на другой бок, полежал еще немного. Затем поднялся и пошел к удобствам в углу. Напарники деликатно отвернулись.

— Я схожу за Тандаджи, — сказал Стрелковский, — а вы распорядитесь, чтобы ему принесли поесть. Разговор предстоит долгий.

Разговор и правда оказался долгий. Хотя Люджина ни разу не сказала свое коронное «врет». Юземский поглядывал на нее с опаской, но она сидела тихо и даже рта не открывала. Спрашивал Игорь.

И то, что он услышал, ему не понравилось. Он представил себе лицо Тандаджи за стеклом и даже посочувствовал ему. Это нынешнему начальнику разведуправления решать, докладывать ли Ее Величеству о занятиях ее младшей сестры, и как это сделать так, чтобы выйти из кабинета целым. Хотя, похоже, нынешняя королева не унаследовала темперамент Ирины, и резкие движения ей были не свойственны. Но все равно неприятно. Еще бы — узнать, что Полина почти два года «работала» воровкой. А уж последнее задание… если она добралась до Бермонта, то как осталась жива?

— Кто заказчик? — задал очередной вопрос Игорь Иванович.

— Заказ был передан через посредника, — охотно ответил Учитель, — напрямую работать не принято.

— Но кто-то же поставил блок, — задумчиво проговорил полковник, записывая координаты посредника. Он глянул в сторону стекла — Майло сейчас, должно быть, уже распоряжается об отсылке группы захвата к посреднику. — Для этого ведь нужен личный контакт? Люджина?

— Не обязательно, — разочаровала его напарница. — Зависит от личной силы менталиста. Можно просто находиться в одном помещении, но не общаться. Даже на улице можно мимо пройти и поставить. Я-то так не могу, а вот профессор Тротт смог бы легко.

— Понятно, — протянул Игорь. — Скажи-ка мне, Владимир Михайлович, а как ты додумался на это задание поставить совсем молодую девчонку? Она ж и научиться-то толком не сумела ничему.

— Девочка талантливая, — веско возразил Юземский, словно находился не в камере и расхваливал товар клиенту, — да и удачливая очень. Столько сложных взломов сотворила, просто песня!

— И это все? — прищурился Стрелковский.

— Все, — кивнул Учитель.

— Врет, — ровно сказала Люджина. Арестант занервничал, хлебнул воды из стакана.

— Я ж ее не первую отправлял, начальник. До нее еще были, высокого класса и не вернулся никто. А время-то тикает, хоть самому иди. Вот и решил ее заслать, тем более, что заказчик в деньгах велел не стесняться. Организовал прикрытие под группу из университета, заслал в Бермонт. Но на связь пока не выходила. Мы договорились, что буду ее у тайника каждый четверг и воскресенье ждать, если раньше не вернется. Но ждет ее сейчас там наш человек, Бермонт ведь закрыл телепорты для простых граждан больше двух недель назад. Так что мне никак.

— То есть ты, сучонок, отправил девчонку туда, откуда профессионалы не возвращались? — с угрозой в голосе процедил Игорь. Люджина положила ладонь ему на локоть, словно успокаивая.

— А что делать-то было? — занервничал Учитель. — Я контракт подписал, заказчик судя по всему человек непростой, подвеска эта ему срочно нужна. Говорю же, если б она не справилась, сам бы пошел. За такие деньги в живых не оставляют, если не справишься. А что вам-то за интерес, начальник? — вдруг оживился он. — Девчонка непростая, или подвеска самим нужна?

— Ты бы лучше забыл, мой любопытствующий друг, и о девчонке, и о подвеске, — ласково посоветовал успокоившийся Игорь. — Глядишь, и проживешь свой срок. Раз уж ты так уверен, что заказчик душегубством не побрезгует.

Они вышли из камеры около десяти, измотанные и молчаливые.

— Я сейчас к Тандаджи, потом отвезу вас в общежитие, капитан, — сказал Игорь, витая где-то в своих мыслях, и Люджина кивнула, уселась в чье-то пустое кресло у кабинета начальника и стала ждать. И прислушиваться, конечно, интересно же!

— Я передал информацию в Бермонт, — говорил тихо Тандаджи, — они пообещали, что сразу же отправят туда ищеек и гвардию. Ты там не нужен, Игорь, да и не пустят они тебя. Высокая политика, кто ж согласится, чтобы на его территории официально другие спецслужбы работали? Это как расписаться в собственной некомпетентности. Да и если Бермонт предъявит Полину Ее Величеству, то за нами будет числиться должок. Кто ж от этого откажется?

— Мне все равно надо ехать, — сурово и настойчиво отвечал Стрелковский.

— Через телепорт не пустят, а на границе завернут, — сообщил Тандаджи ровно. — Тебя ж знают, да и пропускают даже туристов только с предварительным уведомлением.

— Я могу поехать как частное лицо, — упорствовал Игорь Иванович, — поменяю внешность, включишь меня в состав какой-нибудь тургруппы, документы сделаешь. А там уже оторвусь от них и поеду к месту встречи. Тревожно мне, Майло.

— Тревожно, — соглашался тидусс. — Но чем ты там поможешь? Ты даже оружие с собой провести не сможешь.

Игорь помолчал.

— Оружие может поехать со мной, — сказал он наконец. — Возьму с собой Дробжек, как страховку. Конечно, пистолет надежнее.

Люджина обиженно стукнула кулаком по столу. В пустом зале получилось как-то слишком громко. В кабинете воцарилась тишина.

— Капитан, хватит подслушивать, — насмешливо и громко произнес Стрелковский, — заходите уже.

Она несколько смущенно приоткрыла дверь, зашла внутрь.

— Поедем в Бермонт, — сообщил ей Стрелковский.

— Да слышала, — ответила она, разглядывая кабинет. Раньше она была в нем недолго и головой сильно не вертела.

— Придется вам, капитан, побыть супругой агента Стрелковского, — невозмутимо высказался Тандаджи, но глаза его поблескивали, словно он забавлялся. — Для дочери вам буквально пары лет в минус не хватает. Хотя можно племянницей…или младшей сестрой. Кем хотите?

— Кем надо, тем и буду, — серьезно и ничуть не улыбаясь, сказала Люджина.

— На поезде туда около 20 часов, но мы можем выехать из Лесовины, там последний северный телепорт, — проговорил Игорь. — От Лесовины успеем за часов семь, если на границе не задержат. Майло?

Тидусс его понял.

— К завтрашнему дню будут тебе документы. А с группой…решим, Игорь Иванович. Как только будет решено, сообщу. Постараюсь так же договориться все-таки с Бермонтом об вашем официальном присутствии. Будьте готовы выехать в любой момент.

Суббота, Бермонт

Кавалькада военных тяжелых машин растянулась по трассе Восток-Запад почти на восемьсот метров. Гнали на пределе, стараясь преодолеть почти пять сотен километров как можно скорее. Постовые держали светофоры зелеными, чтобы не задерживать спешащий отряд, возглавляемый самим королем, бесшумно мигали зеленые же и белые огни на крышах массивных автомобилей, издалека сообщая попуткам, что нужно прижаться к обочине и пропустить колонну. До Хартовой сопки оставалось около трех часов пути. Уже скоро нужно было бы свернуть на узкую двухполосную проселочную дорогу, идущую вдоль железной, а потом проехать еще несколько километров по бездорожью.

Управление Госбезопасности Рудлога утром предоставило информацию о возможном месте нахождения принцессы Полины, и запросило разрешение на отправку своих агентов на место предполагаемого ее обнаружения.

— Сами справимся, — ответил Демьян в трубку на вопрос главы службы собственной безопасности Бермонта. — Поблагодари за информацию и можешь сообщить, что мы едем на место.

Вряд ли у него получится поговорить с Полиной под присмотром сотрудников спецслужб соседней страны. А поговорить, прежде чем передавать в Рудлог, было необходимо. Нормально, а не как получилось у Ворот. Сделать предложение, заручиться согласием. Как отпускать, не зная, согласна ли она вернуться?

Демьяна беспокоило еще кое-что. Во время инцидента в его спальне, воспоминания о котором оставили горько-сладкое послевкусие и тревожили его все эти дни, пока велись поиски, она попробовала его кровь. Довольно много крови, несколько глотков точно. И если для кого-то другого это не имело бы значения в случае, если кровь была отдана недобровольно, то как среагирует одна из потомков Красного, он не представлял.

Были варианты, и если один из этих вариантов проявит себя на каком-нибудь семейном обеде в королевском дворце Иоаннесбурга, то вопросов лишних не избежать. А он был вовсе не уверен, что Пол захочет поделиться с семьей обстоятельствами их встречи.

Наличие агентов создало бы и другую трудность — как объяснить наличие обручальной пары на руке четвертой Рудлог, если не говорить о том, что они уже встречались? А если встречались — почему не сообщил информацию соседям? Все это грозило вырасти в большой дипломатический скандал.

Бермонт нащупал на груди подвеску, которая привела Полину к нему, и задумчиво глянул в окно.

За стеклом машины проносилась его страна, и не подозревающая, что их монарх, время у которого было расписано по минутам, вместо приемов, посещений строящихся объектов и переговоров с делегацией из Блакории, в данный момент мчится по трассе за той, кого хочет сделать своей женой.

Три недели прошло с их встречи, и эти три недели были самыми суматошными и нервными за все время его строгого, почти педантичного правления.

Ничего. Как только он привяжет ее к себе, все устаканится. А пока…неужто нельзя ехать еще быстрее?

К концу полета Полина все-таки подутомилась. Сопка уже виднелась вдали, и она решила потерпеть и отдохнуть на месте.

Над западной частью страны нависали тяжелые тучи, от которых явно тянуло холодом, и она сильно надеялась, что снег не успеет пойти. Нет, в тайнике оставалась одежда и средства для розжига костра, но все равно ночевка под снегопадом, пусть даже и удастся соорудить ложе из тяжелых и пушистых веток елей, густо покрывающих невысокую сопку, не вдохновляла. Она только-только переболела, и тело еще не отошло от прошлой болезни, напоминая о ней болью и ломотой, и очень не хотелось снова заморозиться.

Но ради того, чтобы вернуться в Рудлог, можно и потерпеть. Она слышала о том, что несколько человек сумели откупиться от контракта, вернув долг и неустойку, и предполагала, что Учитель не будет против.

Он, конечно, был мерзвавцем, но при этом не был жестоким или злобным. Просто делец, выбравший своим бизнесом воровство.

Четвертая Рудлог медленно закружилась над сопкой, с неудовольствием наблюдая за начавшими падать снежинками. Было оглушающе тихо, как только может быть тихо в зимнем спящем лесу. В это время уже очень рано темнело, и был как раз тот период, когда сумерки еще не перешли в чернильную ночь, но все виднелось уже смутно и было словно заштриховано серым графитовым карандашом. В просветах между туч изредка мелькала сияющим круглым боком полная голубоватая луна. Гор практически уже не было видно, и далекие огни хуторов, и светящиеся ниточки дорог были размыты — видимо, там снег шел уже вовсю.

Она опустилась чуть выше места тайника, и вскорости уже разжигала костер, натянув на себя второй комплект одежды и мечтая о горячем чае. Пока не стемнело, нарезала веток, устроила себе ложе под спальный мешок, со стороны подъема в гору, чтобы не задувало в спину. Все-таки как хорошо, что все предусмотрено.

Полина уже поела, и с удовольствием пила вторую кружку сладкого чая, наблюдая, как крупные хлопья снега тают над огнем костра и чувствуя, что все-таки слишком напряглась — суставы буквально выворачивало. Надо бы все-таки соорудить полог, чтобы ее не засыпало ночью. Но как же не хочется уходить от тепла!

Она все-таки подняла сытое тело, ушла повыше.

А когда вернулась, таща за собой тяжелые ветки, у костра уже сидел человек в объемной альпинисткой куртке и спокойно грел руки, поглядывая на нее.

Девушка быстро опустила липкую и колючую ношу на землю, подобралась, пошла полукругом — костер слепил глаза, падал снег, и она видела лишь силуэт. Но уже было понятно, что это не учитель. Стройнее и выше, и движения другие.

— Госпожа Богуславская? — окликнул он приятным голосом. Судя по нему, человек не молодой. За 35 точно.

Она помолчала, не приближаясь. Договоренность была на встречу с Владимиром Михайловичем. А это мог быть кто угодно.

Он, казалось, совсем не был обескуражен ее молчанием и осторожностью.

— Я от Учителя. Он не смог прийти — Бермонт закрыл телепорты на вход. Попросил меня встретить вас. Я и не рассчитывал, что вы будете раньше воскресенья, но оставил сигналку, и она сообщила, что тут кто-то есть.

Полина сделала еще несколько шагов вокруг костра. Теперь они были почти на одной линии, и она рассмотрела лицо. Незнакомое. Лет сорок, аккуратный, без развязности во взгляде.

— Пароль? — потребовала она, готовая в любой момент сорваться с места.

— Ах, да, — усмехнулся тот, — извините. Красная хвостатая лиса. А зовут меня Роман, очень приятно.

Он беседовал, как на светском рауте, и Пол чуть расслабилась, подошла ближе.

— Вы сможете вернуть меня в Рудлог?

— Конечно, — легко откликнулся Роман, — хоть прямо сейчас. Подвеска у вас? Или вы где-то ее припрятали для надежности?

Принцесса опустила глаза.

— Я не смогла ее выкрасть, — призналась она. — Слишком серьезное дело для меня.

Ее собеседник улыбнулся почти сочувствующе.

— Что же, очень жаль, — сказал он, махнул рукой, и Полина успела еще дернуться в сторону, как ее снесло мощным ударом, будто со всего размаху ударили бревном. Наверное, ее движение и спасло ей жизнь, во всяком случае она еще чувствовала, стояла на четвереньках, ошеломленно мотая головой и видя, как на припорошенный снежком ковер из осыпавшейся хвои медленно капают черные капли.

Кап. Кап. Кап.

Это текла кровь из носа, и, кажется, из ушей, и она краем глаза заметила движение — слышала плохо, через боль отшатнулась, поползла назад, с ужасом глядя на приближающегося мага.

У сопки вдруг засветили огни, замелькали зеленым и белым, она и не сообразила, что это машины, очень много машин, но тот, кто представился как Роман, нахмурился, отвлекся, оглянулся, и она вскочила, побежала на не гнущихся от боли ногах мимо сосен и елей, вверх по сопке. Он что-то крикнул насмешливо вслед, но она не разобрала, что, оглянулась, всхлипнула, и побежала еще быстрее. За ней катилась убийственная волна, и огромные деревья одно за другим разлетались в мелкую щепу, наполняя лес острым запахом хвои и свежей древесины.

Ноги в один момент перестали держать, и она рухнула, повернулась и закричала, наблюдая взрывающиеся деревья, выставила перед собой руки в попытке прикрыться, защититься. Щит получился слабенький, и ее протащило спиной вперед, впечатало в дерево, вокруг сыпалась древесная крошка, падали ветви, но щит держал, волна проходила мимо, и Полина, закусив губу, лила в него всю себя, чувствуя, как стреляет болью тело и слыша звенящий шум в ушах. Кровь из носа уже не капала — лила потоком, но она не могла ее вытереть, и дышать было трудно, потому что она попадала в глотку и клокотала уже и там.

Мужчина медленно, увязая в останках деревьев, двигался к ней, снизу, от места стоянки, уже слышались крики, но кто бы там ни был, они не успевали. Сбоку от него вдруг мелькнул силуэт, кажется, женский, и в мага полетели крутящиеся огненные лопасти, но не долетели, разбились пылающей ослепляющей вспышкой об щит, с оглушительным грохотом, от которого завибрировала земля под Полиной. Он нахмурился, повернулся в сторону ее неожиданной защитницы, махнул рукой, и та вскрикнула — ее так же протащило назад, швырнуло на землю. С другой стороны на мужчину прыгнул еще кто-то, подсек его, заломал, навалился сверху, пока женщина приходила в себя, но и второй отлетел, распростерся на земле. Его помощница уже снова нападала, слышались хлопки, взрывы, она так шумно и тяжело дышала, что Полине было слышно, и ей было очень жалко тех, кто пытается помочь ей, когда она бессильна что-то сделать. Тело постепенно немело, руки, держащие щит, дрожали, она то и дело сплевывала кровь и отфыркивалась, и понимала, что долго не продержится.

Ее убийце, видимо, надоело возиться со своей противницей, и он снова тряхнул руками — и ушедшая в сторону женщины волна смела и летящий от нее огромный, словно вязаный из молний шар, и саму магичку, отшвырнув ее куда-то далеко, за пределы видимости. Второй мужчина медленно поднимался, но Роман не обращал на него внимания, и подходил все ближе, пока не остановился в нескольких метрах перед ней. Улыбнулся легко, щелкнул пальцем по щиту, и тот с жалобным звоном рассыпался, а Пол, не пытаясь удержать его, тут же создала новый, с каким-то холодным и внезапно прояснившимся разумом понимая, что если она сейчас не защитится, то все. Не будет ни встречи с сестрами и отцом, ни учебы, ни Демьяна, ни-че-го.

Маг снисходительно и понимающе улыбался, и эта улыбка пугала больше, чем оскал Демьяна, когда он набросился на нее.

И она, сквозь свой щит, из последних сил попыталась ударить его, смести, закричала и ударила, чувствуя, что сознание начинает уплывать, и глаза его изумленно расширились, когда он отводил удар в сторону.

— Вот это да, — мягко и удивленно проговорил он, делая шаг вперед, — вот это да…

С ревом прыгнул к щиту гигантский черный медведь, зарычал, начал меняться — и принцесса увидела спину Бермонта, но окружающее уже дрожало, и она держала себя в сознании, больно кусая щеку изнутри.

— Ну надо же, — сказал маг с удовольствием, — вот это мне подарочек. И кровь Красного, и подвеска. Просто необычайно удачный день.

— Мы никогда не гнали вас, Темный, — прорычал Бермонт, — уйди. Уйди и я прощу.

Роман покачал головой.

— Не могу, — в голосе его слышалось сожаление, а позади уже окружали его темные звериные фигуры, и поднявшийся мужчина, шатаясь, побрел туда, куда отлетела его помощница, но маг не обращал на окружающих внимания. — Но ты можешь отдать мне подвеску, и я уйду без девчонки.

— Ты уйдешь без всего или не уйдешь вообще, — очень спокойно сказал король Бермонта.

Щит Полины иссяк, и она чуть пошевелилась, чтобы почувствовать тело. Было страшно за Демьяна до слез, и она утирала кровь с лица, трогала уши, ощущая почему-то очень длинные волосы. Дышать стало легче, но тело, словно мстя за нагрузку, стало выкручивать еще сильнее, так, что она застонала сквозь зубы. И пропустила момент, когда маг ударил по ее защитнику. Вокруг загудело, будто мимо пролетал тяжелый грузовой поезд, засияли фиолетовые всполохи, а она смотрела на заслоняющую ее фигуру Демьяна, из-за которой рвались сияющие холодным светом протуберанцы, опаляющие жаром и думала, что это все. Конец.

— Ты забыл, кто я, — насмешливо сообщил Бермонт. Поднял руки над головой, и словно огромная, выше сосен, призрачно-желтая фигура медведя подняла над ним гигантские светящиеся лапы и хлопнула в ладони. И под магом со змеиным шипением побежали трещины, со стоном лопалась и проваливалась земля, а сопку трясло, и деревья ходили ходуном и стонали.

Полина тоже стонала, глядя на то, как проваливается под землю ее убийца, ее выворачивало, ломало, она как-то оказалась на четвереньках, отплевывая кровь, подняла голову, видя мутнеющим взглядом обернувшегося и застывшего Демьяна. И провалилась во тьму.

В нескольких десятках метров отсюда Игорь Стрелковский упрямо делал капитану Дробжек искусственное дыхание, берманы один за другим оборачивались и подходили к провалу. Смотрели то туда — мага видно не было, то на своего повелителя и господина.

А перед Демьяном жалобно скулила и пыталась встать маленькая серая медведица, почти медвежонок. Ей было больно и плохо, и лапы не слушались, и от большого человека пахло одновременно и опасностью, и чем-то знакомым и спокойным. Но пережитый страх сделал свое дело, и она поползла от него, желая только найти хорошую яму и отлежаться.

— Садьял, — Бермонт кивнул в сторону Стрелковского, с тихими ругательствами пытающегося реанимировать свою помощницу, — помоги быстро.

Виталист кивнул и направился к пострадавшей. А король Бермонта подошел к отползпющей от него медведице и легко взял ее на руки. Она снова заскулила и заплакала.

— Ну-ну, — сказал он ласково, касаясь губами пушистого меха. — Теперь все будет хорошо. Чуть-чуть потерпи, Полюш. Все будет хорошо.

Она была горячая и тяжеленькая, но сын Хозяина Лесов держал ее, будто она ничего не весила. Понес ее к машинам, обходя провал в земле. Медведица сучила лапами от боли и даже пыталась его тяпнуть за крепкое предплечье, и он уговаривал ее подождать немножко, сейчас они будут в теплой и удобной машине, и там ее полечат, и накормят и дадут поспать.

Но все-таки остановился у лежащей в взбитой древесной щепе женщины и сидящих рядом с нею двоих мужчин. Садьял как раз отнимал руку от ее обнаженной груди — куртка была распахнула, кофта разорвана, как и белье, и посередине виднелись пять красных пятен — след от пальцев виталиста. Второй мужчина протянул руку и аккуратно прикрыл краями куртки нагое тело.

— Что здесь? — спросил король, уворачиваясь от дергающихся лап и слушая недовольное ворчание.

— Была остановка сердца, — ответил виталист, — завёл, обезболил, как смог, поставил корсет, но нужно срочно к врачам. Вся переломанная.

— Додержишь до Ренсинфорса? — поинтересовался Демьян. Лицо женщины представляло из себя один сплошной кровоподтек, она тяжело, с хрипами, дышала, и от нее сильно пахло болью. Но если б не неожиданные помощники, он бы не успел.

Виталист развел руками:

— Сделаю все, что смогу.

Берман перевел взгляд на другого мужчину. Внешность была изменена, но запах он давно знал.

— Здравствуйте, Игорь Иванович. Не исчезайте, садитесь в машину с Садьялом. Доедете с нами до дворца, там разберемся со срочными делами, пообщаемся и сможете уйти в Рудлог телепортом.

Стрелковский коротко кивнул, ничуть не удивившись разоблачению. Встал, приблизился. Медведица вдруг успокоилась, стала тянуть носом воздух и чуть потявкивать.

— Что с Полиной?

— Спонтанный оборот, — объяснил Бермонт. — Это решаемо. Давайте не будем терять время. Пострадавшую сейчас аккуратно перенесут и поедете за нами, не беспокойтесь. Садьял очень опытный виталист. Довезем.

— Спасибо, что пришли вовремя, — Стрелковский нервно дернул плечами, оглянулся на лежащую женщину.

— Спасибо, что успели раньше нас, — Демьян погладил снова забеспокоившуюся мохнатую Пол. — Все, поговорим во дворце!

Он зашагал в темноте вниз по сопке, к светящим яркими фарами машинам, увязая в щепках и чувствуя на щеках и руках прикосновение холодных, тут же тающих падающих снежинок. Навстречу спешил командир отряда, бойцы с носилками. На порыкивающий груз на его руках они глазели, как дети на фокусника.

— Хиль, — скомандовал король, не останавливаясь, — мясо есть? Ей надо восстановиться.

— Наловили вчера, пока ждали, — отрапортовал Свенсен, — все не съели, освежевать успели. Нести?

— И поскорее! — рявкнул Бермонт, поморщился — медведица извернулась, больно прихватила ему пальцы. — Что же ты такая кусачая, — перед ним открыли дверь, отодвинули задние сидения насколько можно назад, и он аккуратно выгрузил поскуливающую и барахтающуюся невесту в машину, зарычал низко, вибрирующе, — лежи смирно!

Полина храбро и тоненько рявкнула в ответ, но успокоилась и даже положила морду ему на колени, прикрыла глаза.

Хиль забрался на переднее сидение — в руках его было ведро с тушками зайцев, каких-то ободранных поросят, стал по одному передавать их Бермонту, тот рвал их руками, пачкаясь в липкой крови, совал под морду развалившейся медведице, та отворачивалась, кривилась, потом пару раз лизнула языком и стала жадно, шумно поедать, аж закатывая глаза. Автомобиль тронулся, мимо него как раз несли носилки с раненой женщиной, прошел Стрелковский, бросил мрачный взгляд в салон.

Они ехали в Ренсинфорс.

Через полчаса серая маленькая медведица стала снова воротить нос, глаза заволокло сонной поволокой. Демьян оттирал руки салфетками. Морда ее вся была в крови, и он поймал себя на желании вылизать ее, усмехнулся, сдержался. Подполковник Свенсен периодически косился на него в зеркало заднего вида и понимающе улыбался.

Бермонт так и заснул, почесывая давно сопящую сытую медвежью самочку меж ушей и чувствуя, как горячо от ее меха его ногам.

В столице они были к ночи, и там их уже ждали — врачи и виталисты пострадавшую, сразу же увезшие ее в реанимацию королевской лечебницы, слуги, приготовившие покои для гостей, и просто любопытствующие, выглядывающие в коридоры замка, чтобы посмотреть на короля с его спящей, обмякшей ношей, с болтающимися лапами в такт его шагам.

Он бы расположил Полину у себя, но предстояло общаться с ее сестрой, и это выглядело бы некорректно и вызвало бы лишние вопросы. Зато он вполне мог проводить время в ее покоях. И вообще сейчас ночь, сообщить в Рудлог можно и завтра с утра. Когда он убедится, что Полина может перекинуться обратно.

Демьян расположил довольно-таки неумытую медведицу с запутавшейся в шерстке древесной крошкой на огромной кровати, с сожалением посмотрел на оставшимся незанятым край и вышел. Надо было принять быстрый душ, и поговорить с Стрелковским. А слуги сообщат, если мохнатая принцесса вдруг вздумает проснуться.

Игорю Ивановичу тоже предоставили гостевые покои в замке Бермонт, и он тоже отмокал под горячим душем, подставляя ушибленное тело под жесткие струи. Надо было бы попросить виталиста посмотреть и себя, но он, честно говоря, и дышать-то старался тихо, только чтобы не отвлекать сосредоточенного бермана. Люджина выглядела плохо, очень плохо.

Второй раз у него на руках умирала женщина, и второй раз он ничего не мог противопоставить сокрушительной демонической силе. В конце концов женщины оказывались сильнее его.

Боги не наделили Игоря магическим даром, но дали крепкое спортивное тело и сильные руки. Он был прекрасно тренирован, и не прекращал занятия по боевым искусствам и в стенах монастыря. И, тем не менее, Темный сегодня отшвырнул его как котенка. И если б не борющаяся сейчас за жизнь Дробжек, Полина, скорее всего, была бы уже мертва.

Чувство собственной беспомощности, впервые посетившее его в зале телепорта, где на его глазах убивали бесконечно необходимую ему женщину, снова вернулось. Вернулся и стыд — ну что стоило ему подумать и попросить поставить на него щиты? Конечно, полковник не предполагал, с чем они столкнутся. Но опыт — то уже был. Нужно-то было всего несколько секунд, чтобы успеть свернуть нападавшему шею, но этих секунд у него из-за его беспечности не оказалось.

Он пытался дозвониться до Тандаджи, но телефон, похоже, повредился от удара, и вызов не проходил. Ну ничего, главное, принцесса цела. А форма…раз Бермонт сказал, что решаемо, значит решит.

Игорь вышел из душа, растираясь жестким полотенцем, оделся в предоставленную одежду. Покои были мрачноваты, но и сам замок был таким же. Только собрался идти на поиски Демьяна, как в покои, деликатно постучавшись, заглянул слуга, и сообшил, что Его Величество ждет господина Стрелковского в Малой Столовой на поздний ужин.

Демьян был один, он тоже успел переодеться, и сидел за небольшим столом, накрытым на двоих. Столовая, в отличие от покоев, была даже уютной — светлой, маленькой, с резной мебелью, теплыми коврами и длинными коричневыми занавесками, спускающимися до самого пола.

— Доброй ночи, Ваше Величество, — Стрелковский остановился, поклонился.

— Доброй, — ответил король Бермонта. — Присоединяйтесь, полковник. Звание не изменилось, я правильно понимаю?

— Не изменилось, — подтвердил Игорь, поглядывая на обслуживающих их слуг. Они, однако, быстро удалились, и собеседники приступили к трапезе.

— Я не буду спрашивать, как вы проникли в страну, — сразу перешел к делу Демьян, — раз это сыграло на пользу дела. Предлагаю обменяться информацией, Игорь Иванович. Вы рассказываете мне, что удалось разузнать вам и как вы вышли на место встречи. Я расскажу вам свою часть информации. При этом даю слово, что дальше меня ваши сведения не пойдут. Дело в том, что я … заинтересован в благополучии Ее Высочества. А потом мы вместе подумаем, как решить ситуацию, не усиливая напряжения между странами и не ставя Полину под удар.

— Я не имею права принимать такие решения, — как можно корректнее ответил Стрелковский.

— Оставьте, Игорь Иванович, — поморщился Демьян, запивая превосходную оленину с можжевельником кисло-сладким клюквенным морсом. — Мы сейчас можем ходить вокруг да около, пытаясь выяснить, что известно другому. А можем сократить процесс и откровенно поговорить. Вам же важно узнать о том, что произошло здесь?

Стрелковский задумался, насаживая на вилку кусочек жаркого.

— Мне известно…о роде ее занятий, — добавил Бермонт, внимательно глядя на агента.

— Вы уже встречались с ней за последние полтора месяца, Ваше Величество? — осторожно спросил Стрелковский, поднимая глаза.

— Да, — подтвердил Демьян, и Игорь кивнул, словно услышав подтверждение своим выводам.

— И не сообщили в Рудлог?

— Обстоятельства встречи были таковы, — пояснил Демьян, — что я не был уверен, что Полина хотела бы этого. Поэтому решил найти ее сам и … попробовать помочь. Так что, Игорь Иванович? Так и будем общаться обиняками?

Стрелковский покачал головой.

— Хорошо, Ваше Величество. Я расскажу. Надеюсь на ваше слово.

И он подробно поведал о своем расследовании, о том, как взяли Учителя и о том, что Полине уже ничего не грозит. А Демьян, в свою очередь — о том, как застал ее на месте кражи, как она испугалась и улетела, и как он ее искал. И нашел.

Но ни слова о том, почему она испугалась, и о серебряной обручальной паре — тоже.

Оба умалчивали личные подробности, но это было не так важно.

— Вы знаете, кто напал на нее? — спросил Бермонт, когда закончил рассказ.

— Никогда его не видел. Темный?

— Да. И сильный. Но слишком самонадеян. Запомнили лицо? Сможете помочь составить фоторобот?

— Конечно, — кивнул Стрелковский. — Я предполагал, что Пол могут убрать после выполнения задания или провала. Но зачем им нужна эта подвеска? Это же фамильная реликвия, я правильно понимаю?

Бермонт пожал плечами.

— Понятия не имею, Игорь Иванович.

Он не знал, но догадывался. Но о догадках не сказал, как и не стал передавать слова Темного о том, что ему нужна кровь потомков Красного. Он еще обдумает это, и потом решит — передавать информацию Василине или нет.

Ужин подходил к концу, и Демьян самолично разлил бермонтский джин с терпким запахом трав, дерева и тмина. Стрелковский поблагодарил, глотнул крепкий алкоголь, чуть поморщился.

— Думаю, нужно предоставить возможность рассказать обо всем своей семье самой Полине, — предложил Его Величество.

— Я не могу скрывать информацию, вы же понимаете, Ваше Величество, — отозвался Игорь глухо, рассматривая светло-коричневую жидкость в стакане. — Хотя склонен с вами согласиться.

— Подождите хотя бы до завтра, Игорь Иванович, — продолжил король северной страны. — Одна ночь погоды не сделает, а с утра я попробую привести Полину в человеческий облик. А там она уже решит. Вам тоже нужно отдохнуть и показаться виталисту. Напарницу вашу навестить с утра. Если…

Он замолчал, но Игорь его понял. Если доживет.

После окончания ужина к нему заглянул виталист, просканировал, полечил — ушибы, ничего страшного. Но сон пришел легко.

В эту ночь ему впервые со дня переворота приснилась Ирина. В том самом платье, в котором пришла к нему, с распущенными светлыми волосами, она сидела на подоконнике его кабинета и ждала, пока он подойдет.

И он подошел, обхватил ее, не желая отпускать, и прижимал к себе, захлебываясь от счастья и жестокости момента, и целовал, и все было так по-настоящему, так, будто и не было смерти. Только за окном вместо парка была медленно, лениво крутящаяся и пульсирующая чернота и пустота, и это было так жутко, что у него волосы на затылке вставали дыбом.

— Ты же умерла, — сказал он, глядя в голубые смеющиеся глаза.

— Смерти нет, Игорь, — шепнула она. — Мы живем в наших детях.

— Но это не ты, Ирина. Тебя нет.

— Я есть, Игорь. В сердцах тех, кто помнит меня.

— Как мне жить без тебя? — спросил он горько. Разговор отдавался эхом в пустоте, в которую превращался его кабинет. — Я так сильно люблю тебя, Ирина…

— Живи, Игорь, обязательно живи, — шептала она, и он дергался и скрежетал зубами во сне, и сжимался от невыносимой боли в груди. Пустота обвивалась вокруг нее змеей, но его королева не боялась, и гладила его по щеке.

— Мы возрождаемся в наших потомках, — говорила она тускнеющим голосом, — когда-нибудь, мой Игорь, мы встретимся, через много лет…веков… встретимся, Игорь, живи… за нас двоих…

Он рвал пустоту деревенеющими руками, рычал и плакал, и бился со смертью, и снова не мог победить, а тающая королева смотрела на него с нежностью и сожалением, пока черная змея небытия не скрыла ее полностью, поглотив светлую и прекрасную женщину, унесшую с собой и его сердце. И только шепот слышался затихающим эхом…

….Живи, Игорь…живи за нас двоих…

Глава 21

Утро воскресенья началось с переполоха в доме начальника управления госбезопасности Рудлога, плавно перешедшего в переполох во дворце.

Во-первых, звонок Игоря Стрелковского застал Тандаджи в тот самый момент, когда его супруга и его матушка громко выясняли, кто же должен печь традиционные тидусские лепешки с медом в честь народного праздника Великой Реки и подавать их соседям в знак расположения. Печь хотели обе, подавать — никто, потому что соседи были, надо признать, препротивные, и Майло с терпением стоика разруливал конфликт, предложив женщинам разместиться на кухнях в противоположных концах дома и испечь каждой свою порцию. А разнесет по соседям он сам. Уж у него-то примут и с улыбкой, и поклонами. И даже съедят, опасаясь, что бдительность сотрудников госбезопасности простирается и на эту сферу.

Прекрасно, когда у тебя есть возможность оборудовать две кухни, свою для каждой из хозяек. Ради этого стоило уезжать из Тидусса.

Во-вторых, известие о том, что четвертая принцесса стала медведицей, и что на нее напал демон, не прибавило ему хорошего настроения, и он стал усиленно соображать, как донести эту новость до отдыхающей королевы после пятничного фиаско, и стоит ли сообщать заодно о роде деятельности оной принцессы. А если не сообщать — как объяснить нападение? А еще надо бы понять, остался ли Темный жив, и, если да — не вынырнет ли он в Иоаннесбурге — в университете, например. Где учится пятая Рудлог.

Размышления были столь тяжелы, что когда матушка и жена вновь начали ругаться, определяя, кто из них какую кухню займет, он воздел руки к небу и поклялся шестиглазым духом Шивалой, что если сейчас в доме не настанет тишина, то он запретит им выходить из своих комнат до конца года, а сам купит себе другой дом, как и поступают приличные тидусские отцы семейств.

Дамы, осознав серьезность угрозы, замолкли и вполне спокойно разошлись в разные стороны.

В-третьих, королева Василина, получив с утра звонок от начальника разведуправления о том, что Полина нашлась и находится в Бермонте, и по каким-то причинам остается мохнатой и четырехлапой, мгновенно распорядилась договориться с Демьяном о визите и сообщить придворному магу, что тому предстоит забрать их из поместья Байдек Зеркалом. Придворный маг отбывал положенный выходной, и агенты Тандаджи с ног сбились, пока не нашли его в Блакории, в доме барона фон Съедентента, в состоянии тяжелого похмелья. Он был так хорош, что даже не мог правильно выговорить собственные имя и фамилию, хотя, признаться, даже трезвые ломали на сочетании «Зигфрид Кляйншвитзер» язык. Пока мага приводили в чувство, королева несколько раз звонила Тандаджи и грозным голосом вопрошала, почему еще не прибыл маг. Причина «потому что он пьян как свинья» была признана для озвучивания не очень этичной, поэтому пришлось срочно придумывать оправдания.

В-четвертых, дворцовый люд, прознав каким-то образом, что королева со страшным и свирепым мужем возвращаются раньше срока, развил просто паническую деятельность по приведению всего, чего можно в идеальное состояние. В результате за пару часов дворец просто блестел, а самые впечатлительные пили успокоительные капли и тренировались улыбаться в зеркале. Попробуй не улыбнись тому, кто на твоих глазах превратил лицо самого родовитого аристократа королевства в отбивную!

В-пятых, посол Тайтаны выбрал именно этот день, чтобы привезти телепортом во дворец подарок для Байдека от восхищенного эмира — кривой меч и лазурные шаровары, в которых ходили лучшие бойцы восточной страны на ежегодных боевых сабантуях, и настаивал, чтобы передать их лично. Так как восторга от своего срыва консорт явно не испытывал, да и времени на встречу с послом не было, пришлось разруливать ситуацию, грозящую перейти в дипломатический конфликт. В конце концов было найдено устроившее всех решение: и меч, и штаны были торжественно отправлены в королевский музей, а Василина втайне от мужа поблагодарила посла по телефону и пообещала обязательно посетить Большой Сабантуй в Тайтане в следующем году.

Она очень надеялась, что надевать их Мариана не обяжут.

В-шестых, сам Тандаджи тоже выдвигался в Бермонт с королевской четой, и понимал, что ему, скорее всего, предстоит нелегкий разговор с Байдеком.

В общем, остались соседи тидусса в этот день без медовых лепешек.

В это же время в замке Бермонт просыпалась Полина Рудлог, и состояние у нее было престранное. Во-первых, она никак не могла вспомнить события вчерашнего дня. Во-вторых, глаза то и дело закрывались, не позволяя сориентироваться, а во рту стоял почему-то привкус крови. В-третьих, то, что ей удалось разглядеть, когда взгляд фокусировался, показывало, что она находится в незнакомом помещении, с чужими запахами. Не все их них, правда, были чужими, и она долго втягивала носом воздух, удивляясь, когда это у нее так обострился нюх. Знакомый терпкий аромат щекотал тело, и от этой щекотки хотелось растянуться, покататься по кровати, поизгибаться и порычать.

Порычать?

Она снова приоткрыла тяжелые веки, осматривая помещение. Комната явно дамская, нежные цвета, изящная мебель с вырезанными цветочками-лепесточками, большие окна без занавесок, с растениями на широких подоконниках. Пошевелила пальцами, и по телу побежала легкая судорога. Почему-то очень мешались волосы, и она подняла руку, поправить, и замерла, разглядывая длинную светло-русую прядь, и кисть, на которой не было серебрянной пары. Неужели к ней вернулась ее внешность? Или она где-то ухитрилась покрасить и нарастить волосы, и не помнит об этом?

Что же вчера произошло? Смутные воспоминания о приезде Демьяна, о ее полете, костре… Чувство опасности, беспокойство, ужас. Картинки вертелись в мозгу, но никак не хотели становиться отчетливыми. Еще и тело кололо какими-то крошками, и Полина повернулась набок, чтобы хоть чуть-чуть отодвинуться от неприятных ощущений. Наткнулась глазами на спящего рядом Демьяна, пискнула от неожиданности и стала медленно-медленно сползать с кровати, утягивая за собой одеяло — пришло осознание, что она совершенно голая.

Сползти удалось тихо, принцесса обмоталась в трофейное одеяло, как в тогу, и начала отступление. Сначала надо было подойти к окну, понять, где она находится.

За окном лежала заснеженная столица Бермонта Ренсинфорс и она даже разглядела крышу, на которой пряталась до своего ночного приключения.

— Если ты снова попробуешь улететь, — раздался с кровати тихий низкий голос, — я честное слово сразу поймаю и женюсь, чтобы точно уже никуда не делась.

Пол фыркнула, повернулась. Демьян лежал на кровати, одетый и очень-очень сонный, взъерошенный и серьезный. И она его совершенно не боялась, наоборот, почему-то было очень весело.

Она показала ему правую руку, повертела кистью с намеком.

— Пропала при обороте, — пояснил он, — ничего, у меня есть еще. Ты бы не вставала, Полин, у тебя сейчас состояние совсем нестабильное.

— Я ничего не помню, — сказала она хрипло и сипло, закашлялась. В глазах заплясали цветные круги, и через секунду он был уже рядом, схватил, отнес обратно на кровать.

— Послушай, — произнес он очень серьезно, — Полюш, у тебя вчера был стихийный оборот. Ты перекинулась в медведицу у меня на глазах. И это может снова произойти в любой момент. Поэтому нельзя напрягаться, волноваться, хорошо? Я тебе потом все расскажу, что было, а сейчас отдыхай.

— Я что, теперь, как ты? — Полина захихикала, подумав при этом что ведет себя как-то неадекватно.

— Как я, — улыбнулся Бермонт, присаживаясь рядом на кровать, — только маленькая совсем еще. Почти медвежонок.

— А почему? — поинтересовалась принцесса, трогая его за руку. Ну не могла она удержаться, и все.

— Это из-за моей крови, ноззи. Ты тогда, — Демьян погладил ее пальцы, — наглоталась ее, вот и получилась реакция. Неожиданная, как ты сама.

«Ноззи» — так он называл ее в детстве. Егоза, заноза.

При упоминании об их первой встрече Полине захотелось с головой укрыться одеялом. Опять стало стыдно.

— Ты не сердишься? — спросила она тихо и жалобно.

Демьян покачал головой, нахмурился.

— Нет. Но сержусь из-за того, что ты улетела из Обители. Полина. Не смей от меня больше убегать. Понятно?

— А чего это ты раскомандовался? — спросила она обиженно, хотя хотелось часто-часто закивать и согласиться со всем. Особенно когда в его голосе появлялись низкие нотки. Тогда и телу становилось опять щекотно. Но чтоб ей командовали?

— Я тебе даже не невеста еще, — добавила она мстительно, — а уже должна слушаться?

Болотно-зеленые глаза потемнели, но он улыбнулся, погладил ее по голове.

— Как была вредная, такая и осталась. Выйдешь за меня, Полина?

— Чтобы ты мог командовать без всяких ограничений? — проворчала принцесса. Вдруг стало чувствоваться, что и зубы не чищены, и волосы какие-то спутанные, и выглядит она, наверное, как чучело.

— Именно, — кивнул он серьезно. — Так что, будешь моей королевой?

— Да буду, буду, — пробурчала она, садясь и натягивая снова на себя одеяло, — сам же знаешь. Дай мне умыться, а то я всю жизнь буду вспоминать, как мне сделали предложение, пока я выглядела, как испуганный дикобраз. И вообще, отнеси-ка ты меня в ванную. Раз мне нельзя перенапрягаться. Хочу помыться и посмотреть на себя, хоть узнаю, как выгляжу сейчас.

— И кто еще кем распоряжается, — пробормотал он тихо, легко поднимая замотанную в одеяло невесту на руки. Полина улыбнулась.

— Ты чего такой растерянный?

— Не ожидал, что ты сразу согласишься, — признался король Бермонта, заходя в ванну. Встал перед зеркалом, держа свою ношу на руках, и Полина завертела головой, рассматривая себя.

— Ну-ка, поставь меня на пол, — скомандовала она, и Демьян послушался, но все равно придержал ее за талию.

Пол глядела на себя в зеркало. Высокая, голубоглазая, на носу еле заметная горбинка — как она переживала из-за нее в детстве, ведь ни у кого из сестер такой не было! И лицо совсем не похоже на мамино, узкое, без характерных скул. И волосы у нее не вьющиеся, а прямые, правда у Марины тоже были такие, а у Ангелины волны едва заметные, так что можно считать, что здесь она не выделяется. Но в целом…очень неплохо.

— Ты очень красивая, — сказал Демьян, встретив в зеркале ее скептический взгляд. Благо, он был еще выше ее, и гораздо шире — плечи выглядывали и из-за толстого одеяла. — Ты и в восемь лет была хорошенькой, а сейчас просто расцвела. Ваши женщины всегда славились своей красотой.

— В восемь лет я была противной, — со вздохом признала принцесса, глядя ему в глаза. — Но уже тогда знала, что вырасту и выйду за тебя замуж. Так что можешь гордиться. А потом пошли слухи, что ты хочешь жениться на Василинке, и я жутко ревновала и злилась. Даже подсунула ей как-то в вазу жабу… Я десять лет почти каждый день о тебе вспоминала. А ты удивляешься, почему я согласилась. Я, может, и на дело-то решилась потому, что тебя могла хоть так увидеть.

— Я и забыл, что Рудлоги славятся еще и прямотой, — рассмеялся он.

— Эх ты, — Полина в зеркале показала ему язык, — я тут в любви признаюсь, а он смеется. Медведь, что сказать.

— Я тоже тебя люблю, Пол, — шепнул он ей на ухо. — Не сомневайся, никогда.

— Это другое дело, — сказала она довольно и деловито. — Тогда отворачивайся, я хочу помыться. Только не уходи, у меня куча вопросов.

— Например? — он отвернулся и слушал шорохи, звук полившейся воды, ее тихое «ой!» — видимо, включила холодную, плеск.

— Так ты тоже с детства в меня влюблен? — слова было не разобрать, судя по звукам, она прямо под душем чистила зубы. — Жажду подробностей, любопытно, сил нет!

— Нет, конечно, — усмехнулся он. В ванной запахло каким-то мятным гелем для душа, или шампунем, и он поморщился — сильный ментол перебивал ее собственный запах. Надо будет распорядиться, чтобы покупали нейтральные средства. — В детстве я тебя боялся. Ты и правда была ужасной занозой. А понял три недели назад. Когда ты улетела.

— Ты б себя видел, тоже б улетел, — отрезала она, — вот демон, а в чем это волосы? В крови? Не отмыть никак. Демьян, а что же все-таки вчера было? — снова раздался звук, как будто из бутылки выдавливали шампунь, — вот гадость, щиплет, — она зашипела, — я как начинаю думать, у меня голова болит.

— Не думай, Полина, — сказал он с беспокойством, — потом. Скоро должна твоя сестра приехать, если она уже не тут, хотелось бы, чтобы вы могли поговорить, а начнешь переживать — обернешься. Ты ведь сама все расскажешь, Пол?

— Угу, — ответила она угрюмо. — Вася приедет, да?

— Ее Величество Василина-Иоанна, — подтвердил он с смешком.

— Кстати, — она словно что-то вспомнила, — Демьян, а что с Ангелиной? Почему не она на троне?

— Я был на коронации, — осторожно произнес Бермонт, — и корона выбрала Василину. А остальное тебе сестра расскажет, ладно?

— Вот это да…жаль, что я не видела, — протянула принцесса, судя по звукам, ожесточенно трущая себя мочалкой. Демьян вдруг пожалел, что остался в ванной. Какая бы выдержка у него ни была, а знать, что она там, за стеклом, и слушать все это, и, самое главное, представлять и не рваться туда, к ней, было очень трудно. Он не выдержал, глянул в зеркало на ее силуэт за матовым пластиком, сжал кулаки. Полина что-то говорила, и он заставил себя прислушаться. Да, поболтать она всегда любила.

— Я так удивилась, что здесь уже зима. У нас еще месяц снега точно не будет, — рассуждала она, — а когда он у вас выпал?

— Вчера, — откликнулся он.

— Вчера? — произнесла она странным голосом, со скрипом скользнула руками по пластику, согнулась, и он бросился к ней, распахнул двери душа.

Под льющейся водой мотала головой маленькая медведица, совершенно мокрая и обиженная. Заревела, боднула его лбом, и он, вздохнув, выключил душ, взял большое полотенце и стал ее вытирать.

Игорь Стрелковский тоже поднялся рано. Позвонил Тандаджи и кратко обрисовал ему ситуацию. Начальник в тишине, прерываемой каким-то женским бормотанием, выслушал его, и приказал ждать — он сейчас сообщит о том, что принцесса нашлась, Ее Величеству, и она обязательно захочет нанести визит.

— Надо, что ли, Бермонту от Управления орден выписать, — сказал он на прощание с сарказмом, — ведь он спас не только принцессу, но и нас двоих от гнева королевы.

Помолчал, и добавил:

— Хотя насчет себя я не сильно уверен.

Завтрак прошел в одиночестве — беспокоить Бермонта в такую рань он не решился, а специально приставленный к нему в помощь сотрудник охраны сообщил, что маленькая медведица тоже еще спит, и обратного оборота не было. А напарница Игоря, капитан Дробжек, жива, и над ней всю ночь работали врачи и виталисты. И что он, охранник, готов проводить полковника куда он пожелает, так как Его Величество распорядился всячески угождать гостю.

От экскурсии по замку Игорь отказался, и молодой берман откланялся, сообщив, что будет ждать за дверью. Стрелковский допил кофе. На душе было пусто и вязко, и все ощущения были какими-то приглушенными, будто он находился за толстым слоем стекла. Снова позвонил Тандаджи, сообщил, что визит задерживается — проблемы с придворным магом, и что пара часов свободного времени у Игоря есть. Полковник встряхнулся, вышел и попросил отвезти его к Люджине, в королевскую лечебницу.

Лечебница располагалась в отдельном здании в городе, недалеко от замка, и пройти-то можно было пешком за минут пятнадцать, но его со всем уважением отговорили, усадили в машину и доставили прямо на место. Строгий и уставший врач хирургии в паре с главным виталистом приняли его вежливо, и подробно рассказали о состоянии напарницы, стараясь заменять медицинские термины на доступные обывателю.

Семнадцать переломов, кровоизлияния внутренних органов, тяжелое сотрясение мозга, надорванная селезенка, баротравма, обширный ушиб буквально всего тела. Игорь слушал и сжимал зубы, и даже заверения, что жизни северянки больше ничего не угрожает, не успокоили его. Он помнил, с какой силой врезалась в Люджину смертоносная волна, и внутри все болело — так сдавили грудь чувство вины и жалость.

— Главное, что позвоночник цел, и череп, — успокаивал его врач, — а остальное сшили, сложили, виталисты поправили, закрепили. Отеки ушли, сейчас пострадавшая спит и спать будет долго. Проснется — можно будет решать с транспортировкой, если захотите. Но я бы рекомендовал оставить у нас, у нас очень сильное отделение виталистов, на ноги поставят.

— Можно навестить ее? — спросил Игорь Иванович, и врач покачал головой, потом посмотрел на него и со вздохом согласился.

— Там сейчас работает тройка виталистов, поэтому только из-за стекла, — предупредил он. — Отвлекать нельзя, уж извините.

— Это вы извините, — сказал Игорь с неловкостью. Ему было неудобно — врач был очевидно вымотан. Но ему было очень важно увидеть, что Люджина жива.

Она лежала в большой палате за огромным стеклом, и у стекла, в узком, тускло освещенном коридоре, стояли несколько молодых людей в белых халатах, что-то записывали, тихо обсуждали.

— Практиканты из местной Магакадемии, — сообщил врач, — выбрали специализацией виталистику, наблюдают за работой опытных коллег. Давайте вот тут с края встанем, и им не будем мешать, и нам все видно будет.

За стеклом, вся в каких-то спицах, выглядывающих из гипса, капельницах, окруженная непонятными аппаратами с большим количеством мигающих в разном ритме разноцветных кнопок и экранов, лежала его напарница. Лицо — а он мог в этом обилии гипса и бинтов разглядеть только его — было спокойным, и почти без синяков. Кожа у нее и так была белой, а сейчас она выглядела почти прозрачной. Под глазами залегли синяки, губы были сухими и приоткрытыми, но дышала она плавно. И на экране рядом ритмично и уверенно билась линия ее сердца.

С двух сторон и у изножья койки священнодействовали три виталиста. Никак иначе Игорь не мог назвать то, что он видел там. Двое, как искусные пряхи, растянули кругом от одного к другому видимые даже ему белые пульсирующие линии, тянущиеся от тела пациентки к ладоням виталистов. И от рук их в воздух уходили линии более тонкие, создавая грубую, словно состоящую из больших треугольников, проекцию тела женщины над Люджиной. Третий медленно двигался вдоль проекции, держа над ней руки, замирая над какими-то участками, затем шагал далее. Вот он подошел к коллеге, стоящему у ног пациентки, быстрое движение — и он перехватил нити жизни, и уже второй начал медленное движение от ног к голове.

— Держать не так сложно, как лечить, — тихо пояснил врач, — они сейчас работают напрямую с аурой, а та уже, получив нужный импульс, активно заживляет повреждения. Через два часа их сменит вторая тройка.

— Когда она очнется? — спросил Игорь, потрясенный увиденным действием.

Хирург пожал плечами.

— Как только организм поймет, что может работать без поддержки. Здесь прогнозы бесполезны.

Игорь еще немного посмотрел на работу мастеров стихии жизни и отправился обратно. Но по пути попросил завезти его в ближайший храм, где принес жертву всем Богам и просил и здоровья для напарницы, и благословения для тех, кто лечит ее.

Королева Василина прибыла только к полудню, строгая и нахмуренная, в сопровождении немного смущенного придворного мага, от которого остро чувствующие берманы тут же унюхали мощный и основательный сивушный запах, мрачного принца-консорта, напрягшегося сразу же, как они вышли из телепорта в зал, полный собравшихся приветствовать королевскую чету придворных, и невозмутимого Тандаджи, обозревающего окружающих с видом человека, достигшего абсолютной гармонии. Демьян встречал ее лично, и они расцеловались, как брат и сестра. Мариан хранил напряженное молчание, и только сжимал кулаки, глядя на происходящее.

— Расслабься, брат, — тихо сказал ему Бермонт, когда королева прошла чуть вперед, к привествующей ее королеве-матери. — Мне тоже нелегко в полную луну, а ты еще и не тренирован. Но, поверь, твою женщину никто не тронет, для берманов это невозможно. Но если ты не прекратишь глядеть вокруг с видом, будто готов к убийству, кто-то из моих людей может не выдержать и вызвать тебя на бой. Убери вызов из взгляда.

— Если б я еще умел, — проговорил Байдек. Было видно, что ему даже говорить сложно.

— Просто сосредоточься на ней, а не на окружающих, — посоветовал Демьян. — У тебя хотя бы есть отвлечение. Куда труднее, когда женщины нет, поверь. У нас больше всего драк в это время, поэтому и туристов пускаем неохотно. Они не понимают, что нельзя подходить к нашим женщинам, вот и случаются иногда инциденты. Или ведут себя вызывающе, шумно, вот молодняк и срывается.

— Как же вы сосуществуете с местными людьми? — удивился Мариан, следя взглядом за супругой. Она с мягкой улыбкой слушала матушку Бермонта, Ридьяну, с которой была знакомы еще с до-переворотных времен.

— Мы уважаем их обычаи и нравы, они уважают наши, брат. А иначе никак, — Демьян кивнул в сторону Василины, поглядывающей на них. — Пойдем, покажу вам вашу…сестру.

Медведица носилась во внутреннем, крытом магическим куполом дворе замка, прыгала за птичками, терлась о деревья, жевала траву. Здесь было лето. Огромный двор был зелен и свеж, и напоминал опушку леса с поляной перед ней. Цвели полевые цветы, качались лиственные деревья, пели птицы. Все это резко контрастировало с мрачной, готической красотой замка Бермонт, с его высокими помещениями, узкими витражными окнами, множеством звероподобных скульптур и серым камнем стен. Здесь, наверное, поместился бы целый стадион, и Василина подумала, что им бы в Рудлоге тоже не помешал бы такой кусочек лета зимой.

— У нас очень долго зима, — пояснил Демьян, — поэтому почти в каждом дворянском доме есть зимний сад. С магическими куполами мало, конечно, в основном со стеклянными. А ей в покоях скучно, грызет все, вот и привели сюда. Здесь тепло, купол защищает от холода, и интересно ей.

— Полина? — недоуменно позвала королева, с сомнением глядя на лакающую из маленького прудика воду зверушку. Медведица подняла голову, повертела, увидела Василину и бросилась к ней.

— Узнала?! — королева обрадовалась, упала на колени, стала теребить подбежавшую медведицу, чесать, гладить. Вообще было видно, что опыт общения с медведями у нее есть.

— У нее первый оборот, — продолжал объяснять Бермонт, — в это время сознание…ну примерно как у младенца. Медведица подавляет взрослого человека в ней. Но это пройдет, с каждым разом поведение будет все осознанней.

— А почему так произошло? У нас в семье, кроме Мариана, берманов точно не было. — спросила Василина, поднимая на них с Марианом глаза. — Или это из-за нашей семейной полиморфии? Пол всегда была талантливее нас всех в оборотах, но, насколько я знаю, в таком состоянии нельзя находиться более получаса… хотя у нее получалось и дольше. И почему медведица?

Полине надоело ласкаться и она ткнулась в ногу к Демьяну, внимательно обнюхала Байдека, потерлась об него и ускакала обратно в сад.

— Она такая маленькая, — задумчиво проговорила королева. — Мариан, когда обернулся, был очень большим медведем.

Они еще посмотрели на развалившуюся на лужайке мохнатую принцессу. Та увлеченно терла лапой нос.

Бермонт улыбнулся.

— Это зависит от внутренней зрелости, Василина. Барон, по всей видимости, человеком был развитым и внутри, и снаружи. А Полина внутри еще ребенок. Вот и проявился такой…медвежонок.

Что-то было такое в его интонации, что Василина перевела взгляд на царственного коллегу и подняла брови — он смотрел на Пол почти с умилением, достаточно странным для его обычно бесстрастного лица. Переглянулась с мужем — тот тоже заметил.

— А что касается причин оборота, — наконец сказал Демьян, — то это не ваше семейное свойство, а, скорее, наше. Но, извини, я бы предпочел, чтобы сестра сама рассказала тебе об обстоятельствах произошедшего. Подожди до конца полнолуния, и все узнаешь.

— Демьян. Поссоримся. — очень спокойно, но с металлом в голосе произнесла королева Рудлога и Байдек с удивлением глянул на свою мягкую жену. — Не надо укрывать от меня информацию. Это все-таки моя сестра. Я благодарна, что вы нашли ее, но обстоятельства меня, признаюсь, очень смущают.

— Не сердись, Ваше Величество, — Демьян проследил взглядом за медведицей. — Я не собираюсь ничего скрывать. Это, скорее, вопрос этики. Я обещаю тебе, что все расскажу. Погостите у меня до конца полнолуния? Она может обернуться обратно в любой момент, заодно и поговорите. Согласна?

Василина хмурилась, колебалась, бросила взгляд на мужа, и тот неохотно кивнул.

— Хорошо, — сказала она, — мне все равно нужно побеседовать с Тандаджи. Только, Демьян, никаких торжественных обедов и прочих официальных вещей. Я бы предпочла, чтобы этот визит вообще не освещался.

— Конечно, — кивнул Бермонт. — Все будет по-семейному. Сейчас вам покажут ваши покои. Там есть кабинет, сможешь поработать, если будет нужда. Но прежде прошу на обед, матушка очень счастлива увидеть тебя снова и хотела бы продолжить общение.

Они уже выходили из внутреннего двора в замок, когда Василина спохватилась:

— А что, если она обернется, пока нас не будет?

— Здесь смотрители — женщины, — успокоил ее Бермонт, — они сразу же дадут знать, если что-то произойдет. И одежду сюда уже принесли. Ну и я…буду заглядывать…

После обеда Василина не удержалась и еще раз заглянула во внутренний двор. Там было совсем уж жарко, будто на юге в летний полдень. Медвежонок Полина сладко спала на лужайке, лежа на боку и вытянув лапы, и вид у нее был самый умиротворенный.

— Медведей в нашем семействе прибавилось, — сказала она со смехом Мариану. Королева уже успокоилась — сестра на месте, жива, здорова, ну а мех и лапы — кому они когда-нибудь мешали?

Муж обнял ее, притянул к себе. Смотрительницы, стойко дежурившие тут же, деликатно отвернулись.

— Мне кажется, на эту конкретно медведицу уже претендует другое семейство, Василек.

Она скосила глаза — в низком темном окне первого этажа, выходящем во двор, виднелась высокая и мощная фигура короля Бермонта. Стало почему-то еще смешнее, и в то же время как-то жалко коллегу.

— Пойдем, — она развернулась и зашагала ко входу во дворец, — думаю, нас уже ждет Тандаджи.

Начальник разведуправления был не один. С ним у кабинета, предоставленного Бермонтом, стоял и Стрелковский, и королева, после приезда видевшая его лишь мельком, тепло поприветствовала его. Она была в хорошем настроении, и, изящно опустившись в кресло, попросила рассказать, как велись поиски сестры и как удалось ее найти.

Говорил Игорь Иванович, и по мере его рассказа лицо Ее Величества принимало все более бесстрастное выражение, и только сжатая линия губ выдавала ее напряжение, да заметно холодающий воздух в кабинете. Мариан обеспокоенно поглядывал на нее, и тоже слушал. О том, как оказалось, что Пол вылетела с первого курса. О том, как она искала работу и попала в «школу охраны». О том, как школа оказалась учреждением для взращивания воров. О ее «делах». О том, что «школа» ликвидирована и принцессе больше ничего не угрожает. О последнем задании, и о том, как он поехал с напарницей в Бермонт, и о том, что случилось у сопки. О Темном, который чуть не убил сестру королевы, если бы не подоспевший вовремя Бермонт.

Игорь рассказывал сухо, без упоминания тех деталей, которые ему поведал Демьян, а сам в этот момент думал, как же похожа молодая королева на мать — именно сейчас, когда она растеряна, обеспокоена и зла. Он очень хорошо изучил Ирину, чтобы уметь считывать ее эмоции по малейшим признакам, и теперь видел те же проявления на лице ее дочери. Вот она чуть нахмурилась, вот прикрыла глаза, а сейчас выпрямилась еще сильнее, развернув плечи так, будто готова поднять гору.

— Благодарю, Игорь Иванович, — ровно произнесла она, когда полковник замолчал. — Господин Тандаджи, почему мне не сообщили о том, что Полину нашли, сразу же, как появилась информация от этого, — она презрительно скривила губы, — учителя?

— Нам нужно было убедиться, что Ее Высочество действительно на месте, — объяснил невозмутимый тидусс, — чтобы не беспокоить вас понапрасну. Тем более, что в пятницу произошел известный … инцидент. Я пытался поговорить с вами…

— Да, я помню, — нетерпеливо и раздраженно сказала королева. — Хорошо. Спасибо вам за работу. Теперь осталось выслушать Полину…и Бермонта, если он выполнит обещание… Игорь Иванович, какова вероятность, что Темный остался жив?

— Его тело не нашли, — сообщил Стрелковский, — поэтому вероятность есть. Пролом в земле очень глубокий, туда, как мне сообщили, спускались люди Бермонта, возможно, он и лежит где-то под обвалом почвы, но исключать то, что он смог спастись, нельзя.

— Значит, нужно убедиться, — резко высказалась Василина, — вы ведь тоже помните, что такое эта демоническая сила?

— Помню, — сдержанно подтвердил полковник.

— Сделаем все возможное, Ваше Величество, — добавил Тандаджи.

Она помолчала, и мужчины даже с некоторой опаской глядели на королеву, пытающуюся успокоиться.

— Есть еще что-то, о чем я должна знать, господин Тандаджи?

Тидусс поймал предупреждающий взгляд Мариана, который отчетливо говорил «О заговорщиках ни слова!»

— Да, Ваше Величество.

Принц-консорт заледенел, и даже чуть подался вперед.

— Нам стало известно, что в Магическом Университете, возможно, скрываются еще пара Темных. Я имел разговор с ректором, и господин Свидерский сообшил мне, что они с коллегами пытаются вычислить и поймать их. Собственно, то, что Александр Данилович так выглядит, и является частью плана — он намеренно отсек часть своей силы, чтобы заманить демонов и уничтожить. Я распорядился об усилении охраны в университете. Тоже не успел сообщить вам, по той же причине, простите, Ваше Величество…

Начальник Управления Госбезопасности склонил голову. И Стрелковский, и королева, и Байдек глядели на него с беспокойством и удивлением.

— Свидерскому оказать полноценную помощь, — скомандовала Василина. — Алину, — голос ее дрогнул, совсем незаметно, — нужно убрать из университета. Она сейчас во дворце, я поговорю с ней. Это все, господин Тандаджи?

— Все, — сказал он после небольшой паузы и увидел, как расслабился Мариан.

— Тогда вы свободны, можете возвращаться в Иоаннесбург. Господа, сделайте все возможное, чтобы избавить мою страну от Темных, — говорила она с силой, — и я достойно вознагражу вас.

— Мы это сделаем и без всякой награды, Ваше Величество, — ответил Тандаджи, и они откланялись.

Стоило им выйти, Василина вскочила с кресла, нервно заходила по кабинету. Остановилась у окна, пытаясь успокоиться. За стеклом шел снег и одновременно светило солнце, Ренсинфорс лежал красивый, нарядный, со своими яркими цветными домами на холмах, кривыми дорогами и белоснежным покровом на крышах и улицах, и королева Рудлога некоторое время наблюдала за снующими внизу машинами, спешащими по своим делам людьми, чтобы привести мысли в порядок.

— Почему она нам ничего не сказала? — спросила она горько, прижимаясь к теплому телу подошедшего сзади мужа.

— Спросишь у Полины, — ответил Мариан, гладя ее по рукам сквозь тонкий трикотаж. Она была вся напряжена и зажата, и он развернул жену к себе, взял на руки, поднес к креслу, усадил на колени, и продолжил гладить, как маленькую.

— У нас всегда было в семье бесконечное доверие, Мар, — жаловалась она ему, прижимаясь и вздрагивая от нервного напряжения, — а тут узнаешь, что родной человек что-то скрывал, жил двойной жизнью, да еще и вляпался в преступность. Я плохая сестра. Ведь сто раз с ней разговаривали по телефону, и ничего не почувствовала, не поняла! Ведь могли же уберечь, ну неужели не поддержали бы, когда вылетела из института?

— Вы все очень гордые, — только и сказал он. — Ей, наверное, было стыдно признавать поражение.

Василина завозилась, поднялась с его колен.

— Надо звонить Алине, — объяснила она. — И, да, ты прав, иногда наша гордость нам мешает. Я вот сейчас знаю, что мне ответит сестра. А мне так страшно, Мариан, ужасно страшно! Я видела, что может сделать один демон. А сейчас их трое, что мы можем противопоставить им? Мама была опытнее, но и то не смогла…

— Алло? Васюш, привет! Как там Полли? — Алинка была весела, голос звучал звонко, радостно. — Мы с Маринкой с утра по магазинам, ужасно расстроились, что не застали вас. Очень хотим ее увидеть!

— Да мы во дворце буквально на три минуты появились, Алиш, очень торопились. Потом все расскажу. Сейчас звоню по другому поводу, — голос королевы опять звучал уверенно и спокойно. — Ребенок, тебе сейчас нельзя возвращаться в Университет. Там ловят демонов, сама понимаешь, как это опасно. Поживешь во дворце, пока все закончится.

— Демонов? — странным голосом переспросила пятая принцесса. В трубке раздался глухой и взволнованный голос Марины, переспрашивающей у сестры, о каких демонах речь. — Ах, вот в чем дело…Василин…не сердись, но я не могу пропускать. У меня только-только стало получаться. Я буду осторожна, обещаю…

— Алина, — резко проговорила в телефон королева, — это не обсуждается. Тебе уже не пять лет, учеба не стоит твоей жизни. Останешься во дворце, это хотя бы безопасно.

— Н-не останусь, — упрямо сообщила Алина, и Василина сжала трубку, стукнула ладонью по столу.

— Сестренка, я не буду тебя уговаривать. Я могу просто приказать не выпускать тебя, даже если ты меня за это возненавидишь.

— Если т-ты это сделаешь, — крикнула Алина в трубку со слезами, — я никогда с т-тобой не б-буду разговаривать! И в-все равно сбегу! Василина! П-пожалуйста!!! — в ее голосе появились умоляющие нотки. — Ну, хочешь, я б-буду жить во дворце, и только ходить на занятия, и возвращаться к вам? Там несколько т-тысяч студентов, все будут учиться, а я дома сидеть? Пожалуйста!!!

Василина сама уже чуть не плакала, с беспомощностью глядя на мужа.

— Алиш, ну хватит реветь…Алина! Хорошо. Но я сообщу ректору, что тебе нужна особая охрана. И после пар сразу домой, ладно?

— Васюш, н-не говори, пожалуйста, — продолжала всхлипывать сестренка. — Я только-только нашла друзей, а к-как мы будем общаться, если они узнают, кто я? Все сразу поймут, что ко мне особое отношение, охрану в-ведь не скроешь.

— Не реви, Богов ради, — жалобно сказала королева, — я подумаю, ребенок. Подумаю. Пока говорить не буду. Но сегодня же подойдешь к Кляйншвитцеру, он установит тебе сигналку на мгновенный перенос. И если что, сразу беги! Понятно?

— Спасибо, — шмыгала носом младшая принцесса, — спасибо большое, сестренка, я так тебя люблю! Ты самая лучшая, самая понимающая, самая добрая…

— … самая глупая и безвольная…, - проворчала Василина в трубку. — Мы возвращаемся завтра, Алиш. Завтра и поговорим еще раз.

Она положила трубку и обернулась к Мариану.

— Я управляю целой страной, — сказала она растерянно и печально, — но не могу справиться со своей семьей. Если с ней что-то случится, я себе не прощу…была бы на моем месте Ангелина, она бы даже слова сказать не дала — заперла бы и все дела. Я слишком мягкая.

— Я люблю тебя именно такой, — ответил муж. — Василек, я прослежу, чтобы ее охраняли и защищали. И Тандаджи говорил об усилении охраны. Если что — запру лично, не сомневайся.

Она улыбнулась, но в глазах стояли слезы.

— С ужасом думаю, как буду справляться с детьми, когда они войдут в переходный возраст. Нет у меня нужной жесткости.

— Для этого у тебя есть я, — спокойно произнес муж.

В это же время король Бермонта, несколько позабросивший дела за прошедшие три недели, встречался с главами кланов. И, хотя они признавали его превосходство, разговор получался тяжелый.

Иерархия в аристократии берманов была очень жесткой, и воля короля не оспаривалась. Но при этом традиция требовала уважительно относиться к мнению линморов, и признавала за всеми равное право на высказывание своего мнения. Уважительное высказывание, конечно. А то можно и на бой нарваться. Слишком многие из присутствовавших помнили, какая тяжелая рука у нынешнего короля, или лапа, в зависимости от формы поединка.

Зал Совета Кланов был высок, мрачен, как и весь замок, и холоден, единственный из всех залов освещался свечами — традиция, чтоб ее, и отапливался печками. По серым стенам яркими пятнами висели портреты королей династии Бермонт, а стену за королем украшало огромное, искусно рисованное древо кланов с витиевато выписанными названиями родов. Все они вели свою родословную от Хозяина Лесов, но линия Бермонт была старшей, хоть ее первенство и оспаривалось регулярно в поединках. Но сейчас поединок шел словесный.

— Мой король, — почтительно говорил старый и седоусый Теодор Бергстрем, глава сильнейшего клана, — прошел слух, что вы хотите взять в жены чужестранку, одну из Рудлог. Правда ли это?

Они сидели на больших, укрытых оленьими шкурами строганых стульях, за тяжелым длинным столом, в строгом соответствии с иерархией.

— Правда, — кивнул Демьян хладнокровно. По сравнению с огромным Теодором он выглядел почти стройным, но тот уступил ему в тяжелом бою десять лет назад и с тех пор не было бермана вернее. Но и говорить ему было позволено многое.

— За всю историю Бермонта всего несколько раз было, что король брал себе женой женщину не из берманов, — продолжал Бергстрем, — и мы знаем, что они очень тяжело принимали наши обычаи и вписывались в нашу среду. Не лучше ли, как мы просили, отказаться от этого брака, и выбрать кого-то из наших дочерей? Любая будет счастлива быть с тобой, мой король, и станет послушной и преданной женой, которая не создаст проблем и родит столько медвежат, сколько сможет.

Важно слушающие старшего линморы одобрительно закивали, без настойчивости, впрочем. Демьян ждал — Теодор еще не закончил говорить.

— Ты знаешь, мой король, — степенно высказался говорящий, — что нет сильнее уз для преданности, чем узы крови. Если ты породнишься с сильным кланом, то он перейдет под твое управление на время твоего правления и возьмет твое имя. Разве тебе не хочется этого? Кровь наших дочерей сильна, среди них нет некрасивых или глупых. Разве может какая-то чужестранка, да еще и из людей, сравниться с ними?

Он замолчал, сложил руки на столе, показывая, что закончил.

— Благодарю вас, что пришли поговорить со мной, — низко и бесстрастно сказал Демьян, и берманы склонили головы, признавая силу, чувствующуюся в его голосе. — Согласен, что дочь любого из кланов достойна стать моей королевой. Однако я уже принял решение. Эта женщина из древнейшего рода потомков Красного, и к тому же она, как вы знаете, умеет принимать и нашу форму. Это позволит заключить выгодный союз с большим и богатым Рудлогом, что поднимет благосостояние и наших людей. Плюс ее сила. Вы помните легенду о том, как успокоились смертоносные бураны у нас в предгорьях, когда мой предок женился на дочери Белого Целителя Воздуха? Красная принесет нам тепло. И благословение Великого Воина.

— Хозяин не очень-то жалует Воина, — напомнил еще один линмор, когда Демьян замолчал. — Не осерчал бы.

— Без благословения брака не будет, — пообещал Бермонт. — К тому же, вы знаете, что при женитьбе главы государства на чужестранке вы можете снова попробовать свои силы на трон. Я не буду преследовать никого, если кто решится. Это традиция.

— Хорошо, что ты уважаешь традиции, мой король, — удовлетворенно сказал Бергстрем, оглядывая оживившихся линморов. — Будут славные бои.

Полина перекинулась обратно только вечером, перед ужином. Смотрительницы тут же отдали ей одежду, проводили до покоев, сообщили королю. Василину известили слуги, и провели ее в комнаты к сестре.

— Боги, какая ты высокая! — королева крепко обняла немного помятую четвертую принцессу, и та сжала ее в ответ, вздохнула тяжело.

— Мне надо многое тебе рассказать, — сказала Полина с усилием. — Только я очень хочу есть, Васюш. И…можно, Демьян тоже будет присутствовать?

Ужин проходил в очень узком кругу — два монарха, Мариан, и увлеченно уплетающая огромную порцию жаркого Полли. Она собрала светлые, сильно отросшие волосы в хвост, и казалась очень худенькой и угловатой, как подросток, со своими длинными руками и ногами. Второй раз за день королева слушала историю младшей сестры, и теперь была гораздо спокойнее.

— Я пробралась в замок за подвеской, — говорила Полина, — и здесь наткнулась на Демьяна. Я же не знала, что ты уже королева, Васюш! Я бы не пошла, честное слово! Он не узнал меня сначала и попытался схватить, — Василина бросила острый взгляд на Бермонта, обещающий серьезный разговор о том, почему он не сообщил ей о встрече с Полиной, — и я его…покусала. До крови. Видимо, поэтому и произошел оборот, меня потом три недели ломало, все мышцы болели, но я думала, что это из-за болезни. А потом я испугалась и улетела…

— Ты только не волнуйся, Полин, — с беспокойством попросила королева, уже знающая, что может произойти и обратный оборот. — Лучше поешь, а потом расскажешь. Не ходить же голодной.

Полина мотнула головой. Бермонт с каменным лицом очищал терпко и сладко пахнущий мандарин. На столе вообще было много фруктов, даром что страна северная. Но они активно торговали с Эмиратами и Маль-Сереной.

— А потом он нашел меня в Обители, — рассказывала чуть позже четвертая Рудлог, — но я решила, что сначала надо разобраться и закончить свои дела, чтобы не подставлять под удар семью, а потом уже возвращаться.

— Со школой уже решено, Полин, — сообщила Василина, — разведуправление постаралось. Так что не бойся ничего.

— Да сейчас меня и не узнал бы никто все равно, — легко ответила Полина, — но это очень хорошая новость. Надо будет сказать спасибо.

— Скажешь, — пообещала Василина. — Будет возможность. Твое дело расследовал Стрелковский, помнишь его? Он вернулся.

— Конечно, помню, — обрадовалась Пол, — я в детстве просила его меня стрелять научить. Но он, пока мама не разрешила, не соглашался. Хороший дядька.

Произошла смена блюд, принесли десерт, Полине отрезали огромный кусок торта, а она все ела и ела и не могла остановиться.

— Я смутно помню то, что произошло, когда я прилетела на сопку, — заканчивала она рассказ, и голос ее немного дрожал, несмотря на показную бодрость. Видимо, за этой бойкостью и кажущимся легкомыслием она пыталась спрятать стыд и страх. — Помню, что человек, который пытался меня убить, оказался магом. И что сначала его отвлекли какие-то люди, женщина и мужчина. Страшно было ужасно…я уж думала, не увижу вас. А потом пришел Демьян и спас меня.

Она подняла глаза и глянула на Бермонта, тот посмотрел на нее и слабо, чуть заметно улыбнулся.

Повисла пауза. Мариан усердно пил воду из высокого стакана. Василина подняла брови и покачала головой.

— Гляжу, ты уже определился с тем, кого из сестер хочешь в жены, Демьян? — сурово спросила она.

— Определился, — согласился сын Хозяина Лесов, с неохотой переводя взгляд на коллегу. Полина уткнулась в тарелку и покраснела.

— А ты, Пол? — не менее серьезно обратилась королева к сестре. — Ты считаешь, готова к замужеству? К переезду в другую страну? К чужой культуре? К детям?

— С Демьяном готова, — смущенно пробормотала четвертая принцесса.

Королева вздохнула и с сомнением посмотрела на сестру, только-только выбравшуюся из одной авантюры и готовую ввязаться в другую, на всю жизнь.

— Ты дашь свое согласие, Василина? — почти равнодушно поинтересовался Бермонт. Только чуть сощуренные глаза да вздувшиеся мышцы на шее выдавали его напряжение.

Василина думала и сердилась, что сама себя загнала в угол. Ну зачем она подняла эту тему? Опять она не может проявить волю в том, что касается сестер.

— Мне нельзя волноваться, — кротким голосом напомнила Полли, — не хочу спать сегодня на земле и в шкуре. Васюююш…

— Хорошо, — сухо озвучила свое решение Ее Величество. — Но, Демьян, чтобы все было по-человечески! Наша семья и так на виду, не хочется скандалов. Визит, помолвка, потом свадьба.

— Конечно, сестра, — улыбнулся король Бермонта. — Я счастлив, благодарю тебя. Обещаю, все будет прилично и правильно.

Ночью, когда в замке Бермонт погасли огни, и только стража да ночные слуги несли свою службу, а напереживавшаяся за день королева уснула в объятьях мужа, в гардеробной покоев, отведенных принцессе Полине, тихо скрипнула потайная дверь. В комнату острожно вышел мужчина, мягко, аккуратно ступая, чтобы не слышала охрана за дверями, прошел в темную спальню.

Девушка мирно дышала, укрывшись тяжелым одеялом, и он постоял чуть над ней, выдохнул тяжело. Решился и скользнул к ней, прижался, прикоснулся губами к макушке, потерся об спутанные длинные волосы. Легко пробежался рукой по талии, прикрытой тонкой сорочкой, сжал кулак, практически отпрянул. Голова кружилась, тело тянулось к ней, и он почти пожалел, что пришел. Надо уходить, иначе обещание, данное Василине, точно не выполнит. И напугает снова невесту. Надо уходить.

Он убеждал себя, и все медлил, и вдыхал ее запах, мучая себя, когда принцесса засопела громче, повернулась к нему, такая теплая и сонная.

— Я уж думала, ты не придешь, — прошептала она ему в губы, и глаза ее блестели.

— Я не смог удержаться, — покаянно шепнул он в ответ. — Завтра ты уедешь, и сколько еще ждать?

— А не нужно было соглашаться на долгие помолвки, Ваше Величество, — с упреком тихо сказала Полина, — сам виноват. А если я за это время влюблюсь там в кого-нибудь, не такого нерасторопного?

Она шутила, но Демьян сжал зубы, схватил ее — Полли только ойкнула, прижал к себе.

— Тогда я убью сначала его, потом тебя, — прорычал он ей на ухо, — запомни, Пол!

— Что за чудесного мужчину я себе выбрала, — произнесла она с насмешкой и совсем без страха, — не сжимай ты так, медведь ты бешеный!

Он не устоял, поцеловал ее прямо в смеющиеся губы, потом снова и снова, утверждая свои права, пока она не стала тяжело дышать и прижимать его к себе сильнее, и тереться об него всем своим длинным гибким телом, и ему так хотелось посмотреть, какая она, и попробовать ее снова, и ощутить под руками ее кожу, что он застонал низко, вибрирующе, и все-таки отодвинулся, оставив на ее животе свою горячую большую ладонь.

— Нельзя, — сказал он сдавленно и провел пальцами ниже, дернулся, — Полюш, как же я хочу…нельзя…

Она протянула руку и погладила дрожащей рукой его по плечу.

— Но побыть со мной просто ты можешь? Демьян? Просто поспим вместе?

— Ты думаешь, я смогу заснуть? — признался он глухо.

— Тогда уходи, — рассердилась принцесса. — Уходи и будем ждать свадьбы!

Он снова стиснул ее, поцеловал, чувствуя, как неумело она отзывается, и радуясь этому, буквально ликуя. Полина сердилась, уворачивалась, но не выдержала, обмякла, приоткрыла губы, и он долго-долго касался их, то сильно и напористо, то мягко, изучая ее и обучая ее, в полной тишине, прерываемой лишь вздохами.

Он не смог уйти и все-таки заснул, прижимая к себе свою Рудлог. Завтра он попробует убедить Василину ускорить и помолвку, и бракосочетание. Или придется искать способы проникать по ночам во дворец в Иоаннесбурге. Иначе он точно не выдержит.

На следующий день, после обеда, королевская чета Рудлога уехала вместе с вышедшей из полнолуния Полиной. Она больше не оборачивалась, и выглядела очень довольной, и периодически улыбалась так, будто готова была захихикать. Василина поглядывала на нее, но ни о чем не спрашивала. А если б и спросила — разве могла Пол поведать, как с утра топала по этажу стража, разыскивая пропавшего короля, и как проспавший Демьян спешно собирался, опасаясь, что кто-нибудь особо догадливый пошлет горничную заглянуть в покои к маленькой медвежьей невесте, и тогда скандала точно не избежать — как и напряжения в отношениях с Рудлогом? И как целовал ее у входа в потайную дверь, и обещал, что скоро они увидятся? И как на прощание, вежливо и почтительно провожая высоких гостей, незаметно вручил ей простенькое колечко, попросив держать постоянно при себе?

«Это ориентир», — сказал он тихо.

Колечко поблескивало у нее на пальце, напоминая о серебряной обручальной паре и будущем обручении, родные не ругались и не стыдили ее, с учителем проблема была решена — что еще нужно для счастья девятнадцатилетней принцессе?

Ближе к вечеру, оставив сестер и их отца в обществе Полины, Мариан Байдек отправился в Зеленое Крыло. Луна отпускала его, возвращалось привычное хладнокровие. И вместе с ним — желание пообщаться с слишком хитрым начальником управления госбезопасности. Тем более, что появилась важная информация — с утра в замке Бермонт состоялся разговор между Василиной и Демьяном. И пусть закончился разговор этот так, что Байдек до сих пор испытывал желание прервать род Бермонт на нынешнем короле. Тандаджи должен знать и принять меры.

Демьян после завтрака пригласил их в свой кабинет и еще раз принес свои извинения за то, что не поставил королеву Рудлога в известность о появлении Полины. И Василина, величественно склонив голову, приняла их. Она вообще не умела долго сердиться, его мягкая жена, но он уже замечал, как меняется она на публике, как становится более твердой, властной. Кровь брала свое.

Но в семье, рядом с ним, она оставалась его маленькой и нуждающейся вввгйа в заботе принцессой. И иногда — маленькой и нуждающейся в поддержке королевой. К его счастью.

Мариан снова вернулся мыслями к утреннему происшествию. Бермонт подробно рассказал про свои поиски Полины, а в конце передал слова Темного. О том, что ему нужна или подвеска, или кровь Рудлог.

— А можно посмотреть на подвеску? — попросила Василина. — Хотелось бы понять, что в ней такого.

— Конечно, — Демьян снял цепочку с шеи, протянул ей. — Только к камню не прикасайся, это фамильная вещь, неизвестно, как на тебя среагирует.

Королева Рудлога кивнула и осторожно взялась за цепочку. Камень был почти непрозрачный, блестящий жирным глянцем, и будто светился изнутри, мерцая кроваво-красными и темно-лиловыми, почти черными, как последние закатные облака на фоне наступившей ночи, прожилками.

— Странно, — сказала Василина, — у меня такое же ощущение, будто кто-то из семьи рядом…очень сильная вещь…

Она прикрыла глаза и вдруг дернулась, с ней вместе дернулся и Мариан, вскочил, наблюдая, как закатываются глаза у супруги, как ее трясет.

— Не трогай ее! — резко крикнул Бермонт, и Байдек зарычал, и король зарычал в ответ, останавливая его, но барон не сдавался, двигался вперед, к жене, преодолевая ломающий волю приказ.

— Я слышу голоса, — говорила Василина с трудом, и от ее пронизанного болью голоса Мариана выкручивало и тоже трясло, — крики, и мелодию, или длинный крик, который за века сложился в музыку…был бой или война двоих…и женщина кричит…нет надежды, нет!

— Нет надежды! — вдруг взвизгнула, закричала оглушительно она не своим голосом, и заплакала, буквально завыла, словно убитая горем вдова. — Нет! Надежды! Что же вы наделали! Как нам все исправить!!!

— Не смей, — рычал Бермонт, показывая клыки, — нельзя!

Мариан двигался вперед, шаг, второй, пока его жена выла, раскачивалась, и камень подвески качался вместе с ней, и Демьян прыгнул на него, прижал к полу, оскалился ему в лицо:

— Брат! Нельзя! Верь мне, убьешь ее, если остановишь! Не вернется! Надо, чтоб сама!

— Ложь порождает ревность, ревность порождает ненависть, — говорила королева чужим горьким голосом, — ненависть порождает месть, месть порождает войну. Сколько войн вам понадобится, чтобы заполнить эту пустоту? Сколько войн принесет он, чтобы вернуться? Разве я буду с кем-то из вас вместо него? Безумцы!

Байдек уже был на грани оборота, когда Василина устало и обреченно выдохнула:

— Что заперто кровью, то кровью и откроется. Так я сказала. Обет даю на века.

Подвеска выпала из ее руки, и Бермонт, невероятно быстро метнувшись, подхватил фамильную реликвию, вернулся на свое место, как ни в чем не бывало. Василина с закрытыми глазами медленно падала вперед, из кресла, и Мариан бросился к ней, придержал, обнял, мечтая только об одном — увести ее отсюда. Нет, сначала убить короля дружественной державы, а потом увести.

— Не смотри на меня так, брат, — невозмутимо сказал Бермонт, — я понятия не имел, что на нее даже нахождение рядом с Лунным Глазом так подействует. Мне, чтобы открылся дар прорицания, нужен настой из травы гаммары и ночь в храме рядом с Глазом, а тут вот как…не рычи…я сильнее…говорю, не знал. Прости.

— Мне хочется свернуть вам шею, — очень непочтительно признался Байдек, вглядываясь в лицо жены — она хмурилась, ресницы дрожали, словно она пыталась открыть глаза или проснуться. Сколько можно испытаний на одну его Василину? То кровь из нее сосут, то корону навязывают, то вот сейчас какие-то то ли пророчества, то ли напоминания передают…

— Это полнолуние, — усмехнулся Демьян. — А ты солдат. Не тренирован ты просто. Неси ее в покои, сейчас принесут вам тонизирующий отвар, и сладкое, поесть ей надо хорошо, когда очнется. А я пока запишу, что услышал. Просто так камень не говорит, значит, надо понять.

Утро понедельника явно было утром покаяния Бермонта, потому что, когда Василина пришла в себя, Демьян снова явился и снова принес извинения за непредвиденный инцидент. Байдек глядел на него мрачно, и королева заметила напряжение между двумя мужчинами, насторожилась.

— Мариан пересказал мне то, что я говорила, — Василина сдержанно покачала головой, — объясни мне, что это значит?

— Если учесть, что перед этим мы как раз рассуждали о том, зачем Темным твоя кровь, то это может быть ответом, — озвучил свои догадки Демьян. — Чтобы что-то открыть. Осталось понять, что. А может и не быть, впрочем. Я соберу совет после твоего дня рождения, сестра, подумаем все вместе. Ты говорила про войны, но откуда они сейчас, когда мы все зависим друг от друга? Ты не помнишь еще что-нибудь? Образы, звуки, бывает и запахи?

— Я вообще ничего не помню, — сухо ответила Василина.

— Ничего, зато я помню, — приободрил ее Демьян. — А если что позабуду, барон Байдек напомнит. Да, барон?

— Напомню, — сквозь зубы произнес Мариан. — У меня вообще на все хорошая память, Ваше Величество.

Король Бермонта легко улыбнулся в ответ на его слова.

— У меня перед свадьбой будут бои, Ваше Высочество. Не хотите поучаствовать? Там меня можно будет бить…

Он дразнил его, как щенка, и консорт вдруг успокоился, осознав, что ведет себя глупо. И Василина смотрела встревоженно и строго, и придется ей рассказать и это — просто потому, что он не сдержался снова и повел себя совсем не дипломатично.

— Благодарю, Ваше Величество, — ответил он ровно, — у меня уже был один бой недавно. Боюсь, я недостоин.

— Наслышан, — усмехнулся Бермонт совсем незло, — и, смею тебя уверить, брат, ты достоин.

Мариан, шагая по коридору Зеленого Крыла, поморщился. Умом он прекрасно понимал, что это случайность и Бермонт не виноват, и он должен быть благодарен королю соседней страны, за то, что не дал прервать связь с проклятым камнем, но все его существо патологически рвалось защищать жену, а как защитить от того, что не понимаешь и не можешь остановить? Остается только защищать от того, что видишь и можешь предотвратить.

Тандаджи был в своем кабинете, хотя зал с сотрудниками почти опустел. Поднял голову, невозмутимо кивнул в знак приветствия.

— Рад, что вы зашли, Ваше Высочество.

— Почему меня нельзя было предупредить, Майло? — прямо с порога, резче, чем хотелось, спросил Мариан. — И почему это было сделано таким скандальным образом? Я же убить его мог!

Тидусс пожал плечами.

— Мы не ожидали, что вы так среагируете, Ваше Высочество, да и Кембритч перегнул палку — нужно было, чтобы его с позором выпроводили, скандал никак не получался, а вы сразу лицо бить…Вы уж извините, барон, но если б мы вас предупредили, то вы бы либо воспрепятствовали, либо все равно не смогли бы сыграть достоверно…При всем уважении, Ваше Высочество, вы военный, а не актер…

— Да прекрати это выканье с Высочеством, — раздраженно произнес Байдек. — Чего вы добивались?

— Чтобы ему поверили и раскрылись, конечно, — так же спокойно объяснил Тандаджи. — Но теперь-то, благодаря вам, то есть, тебе, сомнений даже у самого недоверчивого заговорщика не останется. Достаточно только посмотреть на лицо бедняги Кембритча. Самый весомый аргумент.

Принц-консорт нахмурился, напоминание было неприятным.

— И что дальше?

— Дальше он будет просить у вас прощения, и у тебя, и у Ее Величества. На празднике дня рождения королевы, например. Уговоришь выслушать?

— Что же у вас так все сложно и грубо, — пробормотал Мариан. — Попробую, но ты должен понимать, что без последствий это не останется.

— Сложно, — вздохнул Тандаджи с некоторой даже тоской. — Но это ж Кембритч. Он тонко не работает, рубит самозабвенно сразу всей артиллерией, чтобы наверняка. Чтобы результат точно был. Вот и получает результаты в виде переломов и прочих увечий. А к последствиям и я, и он готовы. Только вот страну обезопасим, заговорщиков посадим, и на покой.

— Рановато ты о покое размечтался, — оборвал его Байдек. — Есть новая информация. И, кстати, Алина отказалась оставаться во дворце, пока Свидерский не поймает своих демонов.

— Да знаю уже, — с печалью проговорил тидусс. — Следим, охраняем, пасем. Но, не обижайся, Мариан, иногда я очень жалею, что Рудлог такая просвещенная и цивилизованная страна. Иногда очень хочется ввести сюда некоторые строгие правила, касающиеся женщин, с моей родины. Было бы куда легче. Но имеем то, что имеем. Давай свою информацию и будем думать. И, да, — добавил он, — извини меня за пятницу.

Глава 22

Алина, воскресенье

— Ребенок! — яростно ругалась Марина, куря прямо при младшей сестре и стряхивая пепел за окно. — В кого ты такая упрямая?

Старшая сестра сверкала глазами, а пятая принцесса угрюмо ковыряла корешок от книги и молчала. Это молчание, видимо, и выводило третью из себя.

— Почему не посидеть дома пару недель? — спрашивала Марина язвительно. — У меня такое ощущение, что как только кому-то из нас исполняется 16, способность адекватно мыслить отключается! Хватит лыбиться, ребенок, я и себя имею в виду, но сейчас речь о тебе. Ну скажи мне, неужели тебе не страшно? Ты же все видела сама, знаешь, на что способны Темные.

— Страшно, — призналась Алина, — но, Мариш, это эмоции. А рациональное мышление мое говорит мне, что раз Темных ловят лучшие маги континента, кстати, твой Мартин тоже! то бояться глупо. Уж они-то знают, что делают. Согласись.

— Мой Мартин, — усмехнулась Марина. — Скажи-ка, рациональная ты наша, а откуда ты знаешь, кто их ловит? Вася ничего такого не говорила. Или ты мне не все передала?

Алинка покраснела. Ну надо же так неосторожно проболтаться!

— Передала все…Я просто кое-что подслушала у кабинета ректора, — сказала она как можно более честным голосом, — там общались как раз твой Мартин со всеми, кто по телевизору подлинность нашей Ангелины подтверждал…, - она мучительно выдумывала, — говорили, что проверяют студентов и кого-то ловят, я тогда не поняла, а после того, как Васюта сказала, сопоставила…

Марина внимательно смотрела на нее, и Алинка все краснела и думала, что вот сейчас сестра скажет, что поняла, что она врет.

— Понятно, — сказала старшая сестра. — Поговорю-ка я с Мартом все-таки…

— Да что ж вы все пытаетесь меня раскрыть, — взвилась сестричка с косичками. — Мари! Вот тебе лично будет легко работать там, где все знают, кто ты?

— Это совсем другое, ребенок, — Марина затушила сигарету, закрыла окно. — Там мне ничто не угрожает.

— Вовсе не другое! — возмутилась Алина. — Сама понимаешь, что теперь всегда между тобой и другими будет дистанция. Ни поболтать нормально, ни покурить вместе, ни встретиться с кем-то так, чтобы не привлечь внимание.

— А что это ты про «встретиться» заговорила? Неужто у тебя там роман намечается, малышня? — с ехидством поддела ее старшая сестра. — То-то ты дерешься за свой университет, как тигрица. И кто он?

— Друг, — пробурчала пятая принцесса, стесняясь. — Зовут Матвей.

— И какой он? Крутой? Красивый? — полюбопытствовала старшая.

— Добрый, — ответила младшая. — И все, хватит меня воспитывать, Маришка. Я буду осторожной, сказала же. И так на конвои согласилась — в универ — из универа. И Зигфрид мне сегодня переноску дал, — она показала темно-серый кулон на шее. — Если что, сразу сбегу, не волнуйся. Тем более, я зачет пропустила на позапрошлой неделе, и с этой у нас опять зачеты начинаются. Не сдам — как буду нагонять? И так придется в библиотеке после пар сидеть, а я Васе сказала, что сразу после занятий буду возвращаться…

Марина помолчала, серьезно глядя на нее.

— Алин, ты смелый и глупый ребенок. Я, после того, что мы пережили, ни в 16, ни сейчас не пошла бы туда, где есть риск встретить Темного. При всей моей любви к эстриму. И если что-то с тобой случится, мы все просто с ума сойдем. Понимаешь?

— Понимаю, — жалобно проговорила пятая принцесса, поправляя очки.

— Но, с другой стороны, я еще слишком хорошо помню себя в твоем возрасте, — грустно усмехнулась Марина. — И помню, как меня раздражал контроль и нравоучения, и как я делала все наоборот. Это, наверное, надо перерасти. Делай, как считаешь правильным, но знай, что каждый раз, когда ты будешь уходить, мы все будем места себе не находить от беспокойства.

Алинке было очень стыдно. И это еще девочки не рассказали отцу! Разговор с ним только предстоит, а ей и так тяжело, и она и так уже настаивает на своем из чистого упрямства, понимая, что сестры правы.

— Я буду очень-очень осторожна, — в который раз пообещала она. — И вообще, пора спать, Марин, у тебя завтра первый рабочий день.

— Хорошо, мамочка, — передразнила ее суровый тон старшая сестра. — Спокойной ночи.

На следующий день Алину на старенькой машине отвезли ко входу в Университет — она долго ломала голову, думая, где же в здании, где одновременно находятся несколько тысяч человек, найти укромный уголок, чтобы выйти из Зеркала, и поняла, что риск все равно есть. Поэтому остановилась на машине. Вышла, попрощалась с хмурым охранником, и потопала с рюкзачком за спиной ко входу.

Остановилась у доски с расписанием — как раз вывесили даты зачетов, и она аккуратно переписала себе их, пометив подойти к тем преподавателям, пары которых пропустила на прошлой неделе, и спросить, есть ли у нее допуск. Нужно было еще сдавать зачет у Малевской, который она проспала, и ей было очень страшно идти просить. Но это на перерыве, а сейчас — на пары.

Несмотря на все проблемы, на свои неудачи, она просто наслаждалась кипящей вокруг студенческой жизнью. Толпы молодых людей проходили мимо, болтали, смеялись, камены орали, вызывая преподавателей в деканаты или студентов к преподавателям, как всегда, с утра, играл бодрый и торжественный гимн Университета, и она застыла посреди этого шумного и движущегося людского моря, чувствуя себя совершенно счастливой. Пусть она одна, но ее место здесь.

И день проходил удачно — добрая Малевская приняла у нее зачет прямо на перемене, сказав, что уверена, что Алина пропустила по серьезной причине, а не из-за гулянок, как некоторые (тут принцесса покраснела), на занятиях почти все получалось, в группе появилось несколько кадетов из Северной Военной Магакадемии, вполне симпатичных, дружелюбных и носящих военную форму, так что было забавно и весело наблюдать за одногруппницами. Вообще на переменах было очень заметно пополнение с Севера, и нужно было признать, что парень в форме выглядит куда солиднее и привлекательнее парня без формы.

Допуски у нее все были проставлены, серьезные зачеты начинались только к концу ноября — до этого шли либо зачеты по внекурсовым занятиям, либо по общеобразовательным предметам, по которым планировались экзамены. И даже погода радовала и баловала, на улице стоял прозрачно-солнечный осенний день, и Алина специально садилась ближе к окнам, чтобы иногда поглядывать и отвлекаться — если возникала пайза в занятиях.

Отвлекалась она и на размышления. Очевидно было, что все произошедшее с ней, и непонятные диалоги магов, и вызовы к ректору — это все связано с «ловлей демонов». И, по всей видимости, мэтры и профессоры в поимке не преуспели. Также напрашивался вывод, что беспробудный сон Янки (она, кстати, уже выписалась и сидела тут же, в аудитории) — тоже следствие какой-то нехорошей активности. Раз уж ректор заострил на этом внимание.

А зачит что? Значит, демон или демоны живут в общежитии. Или ночевали в тот день в общежитии. Нет, скорее, живут, потому что профессор Лыськова проверяла общежитие еще во время гулянки.

Алина, внимательно прислушиваясь к объяснениям преподавателя, все-таки не выдержала, достала новый удобный блокнотик, и составила список того, что нужно сделать. Прежде всего — посетить библиотеку и поднять литературу по демонам. В любом случае она, рано или поздно, собиралась это сделать. Очень уж хотелось понять природу существа, которое так изменило их жизнь.

Настроение не испортил даже встретившийся ей перед последней парой — его парой- мерзкий-Тротт. Она как раз проходила мимо лектория, где он должен был проводить урок, и девочки ее группы были уже там. Шла, погрузившись в свои мысли, снова и снова перебирая в голове услышанные разговоры, пытаясь вспомнить какие-то странности в общежитии. Как же жаль, что она поддалась на давление и теперь не может ночевать там! Можно было бы понаблюдать за окружающими уже с имеющейся информацией, поболтать с живущими там. Она даже была готова переступить через свою стеснительность. А спрашивать ведь можно не напрямую «Ты, случайно, демона тут не видел?». Можно было бы узнать, снятся ли кому еще кошмары, или про страшилки общажные…

Она так замечталась, представляя, как ведет расследование, и потом приходит к ректору (и там обязательно должен быть гадский профессор), и указывает им на предмет их поисков, что совершенно растерялась, когда наткнулась на собственно Тротта в реале. Буквально налетела на него, потеряла очки, пробормотала «извините», хотя хотелось гордо отвернуться — но все-таки она была воспитанной девочкой. Присела нащупать очки — по звуку они отлетели куда-то недалеко, но перед глазами все расплывалось, как она ни щурилась, пытаясь сфокусировать зрение. Алина шарила по полу, краснея от глупости ситуации.

— Почему вы не исправите себе зрение? — спросил Тротт холодно, беря ее за руку — она дернулась, ойкнула испуганно и отстранилась. Но он всего лишь вложил в ее ладонь очки. — Вы же беспомощны без них совершенно.

— Спасибо, — снова вежливо сказала принцесса, надевая потеряшек на нос. Тут же стало легче — и было бы вообще хорошо, если б не стоявший напротив рыжий профессор с крайне недовольным лицом. Будто это она виновата в том, что она его боится! — Операции делают только после 20, лорд Тротт, а мне еще шестнадцать.

Не говорить же, что до недавнего времени у них и денег-то на операцию не было. Да и, честно говоря, говорить с ним вообще не хотелось.

— Есть запатентованные магпрепараты, Богуславская, — сообщил он, словно она не знала об этом.

— Они дают временный эффект, и влияют на память, — нашел тоже, что советовать. А еще лауреат Континентальной научной премии! — А мне учиться надо. До свидания, профессор.

Алина отвернулась и пошла своей дорогой, довольная, что не стала заикаться и почти не краснела. Разве что в самом начале.

— Не хотите зайти, Богуславская? — спросил он ей в спину язвительно, судя по звуку, открывая дверь в класс.

Она, не оборачиваясь, помотала головой, и почти бегом двинулась дальше. Чем бы он ни руководствовался в случившемся, ни забыть, ни простить она не могла. Но почему-то очень хотелось утереть нос этому снобу. Взять реванш, так сказать.

Библиотекарь очень удивилась ее просьбе, но все-таки выдала учебник для шестого курса, для специализации «Боевой маг», «Виды и классификация нечисти». Алинка сунула его в рюкзак и пошла к каменам. Дома почитает.

— Козочка наша пришла! — орал Аристарх издалека, и она улыбнулась. Славные они все-таки.

— Бэээээ, — проблеял дребежжащим голосом Ипполит и глумливо расхохотался.

А иногда и не очень славные.

— Я к вам ненадолго, — сказала она, — почитаю чуть-чуть. Что хотите? Могу журнал «Путешественник», а могу новый детектив «Тень за углом».

— Путешественник! — потребовал Ипполит.

— Детектив! — настаивал на своем Аристарх.

— Понятно, — вздохнула она, прислоняясь к стене и расстегивая рюкзак. — Тогда на что рука наткнется, то и буду читать.

«Ночью она услышала чьи-то шаги. Но как? Дом был заперт и поставлен на сигнализацию. Синтия, ощущая, как сильно бьется сердце, взяла пистолет и вышла из спальни…»

— Нет, чтобы запереться в спальне, включить свет и звонить в полицию, — прокомментировал ехидно Аристарх.

— А она, небось, еще и в тонкой сорочке пошла, чтоб прелестями светить? — ожидаемо заинтересовался Ипполит. — Если зовут Синтия, то точно — в прозрачной ночнушке. Хоть бы одна каску и бронежилет надела, а?

Так они развлекались постоянно, и Алина хихикала вместе с ними.

«Кто здесь, — спросила она дрожащим голосом. Она явственно видела тень человека, проскользнувшего мимо нее. Тело сковал ужас, и она не могла пошевелиться. А неведомый взломщик, возможно, посланный ее убить, был тут, Синтия слышала его дыхание»

— А у мужика-то астма, — заметил снова Аристарх. — Или курит, наверное.

— Эй, цыпленочек, смотри, — захихикал Ипполит, — кавалер твой идет, шириной со шкаф, высотой с столб. Ты уж поласковей, гляди, какой смущенный. Чисто девственник в борделе.

Аристарх застонал и закатил глаза.

— Старикашка, тебе когда-нибудь клеем пасть зальют и будут правы.

Алинка оглянулась, улыбнулась.

— Привет, — сказал Матвей гулко, — здравствуйте, уважаемые.

— Привееееееет, — передразнил его Ипполит тонким и манерным голосом, и Алина стукнула его книгой по носу.

— Беспредел! Убивають! — радостно заорал камен, — охамела молодежь совсем, ни стыда, ни совести, да что ж это делается-то, люди…

— Да хорош орать, Полик, — остановил его Аристарх, — дай им поговорить.

И две каменные морды уставились на ребят с жадным любопытством, как две бабки-сплетницы.

— Я тебя сегодня на перерыве искал и не нашел, — Ситников помялся, — думал, ты опять куда-то пропала. Ты в общагу вчера не приехала, а я звонить не стал, поздно уже было.

— Я в библиотеке была, Матвей, — сказала Алинка, хватая его за руку, утягивая подальше от любопытных морд и махая им на прощание, — а вчера не приехала, потому что надо дома побыть пару недель. Сестра…сестра помочь попросила.

— Так ты сейчас домой? — спросил он, размеренно шагая с ней к выходу. — А я погулять хотел. Хочешь, провожу до дома? Погода хорошая.

Алина покраснела.

— Меня знакомый на машине заберет, Матвей.

— Парень твой? — полюбопытствовал он легко, но глаза были серьезными.

Она даже растерялась, не поняла, что он спрашивает, потом сообразила, захлопала глазами, было смешно и неудобно.

— Нет, да ты что, ему лет пятьдесят, наверное. Какой парень, Матвей, ты чего?

— Да я так, — пробормотал он.

Они подошли к гардеробной, взяли куртки, оделись.

— Малявочка, — пробасил Ситников, когда они уже вышли на крыльцо, — постой со мной, пока я покурю. Я… знаешь, у меня сегодня день рождения.

— Ой, — Алина растерялась. — Ой. Матвей. Я же не знала. У меня и подарка нет. Ну как же так…

Она так расстроилась, что чуть не плакала. Семикурсник протянул руку, неловко погладил ее по спине, поправил перекрутившуюся лямку от рюкзка.

— Да ничего страшного, я все равно не сегодня отмечать буду. Я, собственно, поэтому тебя и искал. Мы с народом в четверг поедем за город, на турбазу, там и вечеринка будет. А в пятницу обратно. Вот. Приглашаю тебя, в общем. Проведу через Зеркало, ты не бойся, я тебя там в обиду никому не дам.

Алина вздохнула. Ситников курил и поглядывал на нее, и ей было очень трудно отказывать.

— Матвей, так занятия же…

— Какие занятия? — удивился он. — В субботу день рождения королевы, пятницу сделали нерабочим днем, Алиш. Ты что, не слышала?

— Нет, — сказала она и смутилась окончательно. — Я…я спрошу у сестры, если отпустит, завтра тебе скажу. Только ты не обижайся, если не получится, ладно? Хорошо?

— Не обижусь, — успокоил ее семикурсник. — Ты только сама не расстраивайся, малявочка.

— Я постараюсь договориться, правда, — пообещала она, потеребила косичку. — Только это же, наверное, очень дорого, Матвей?

— Нет, — отмахнулся он, затянулся, выбросил сигарету в урну. — У меня там замдиректором братец троюродный, мы каждый год там празднуем. У них в это время народу немного, так что отдает нам целый этаж. А я ему за это помогаю продукты без машины через Зеркало таскать, он экономит сильно. И мне заработок, и ему удобно…а я не понял, — заревел он шутливо, — вообще, поздравлять-то ты меня будешь?

Ситников намекающе расставил свои лапы, и принцесса, посмеиваясь, обняла его, приподнялась на цыпочках, чмокнула в щеку, во вторую. Матвей тоже аккуратно приобнял ее, будто боялся раздавить, но все равно получилось крепко.

— Ты очень хороший, — серьезно произнесла стиснутая принцесса куда-то в очень широкую грудь, — и я тебе желаю удачи, сдать все экзамены, чтобы исполнилась мечта и получилось пойти в армию, и вообще, чтобы все было хорошо. И в жизни, и в любви!

— В любви, — усмехнулся он грустно, и отпустил ее. — Спасибо, Алина. Что, приехал твой знакомый?

Она оглянулась, увидела серую старенькую машину.

— Ага, надо идти.

— Ну пойдем, — сказал Ситников, — хоть в машину тебя посажу.

Матвей стоял и смотрел вслед машине, и Алинка обернулась, помахала ему ладошкой, улыбнулась. Потом откинулась на сиденье и попыталась проанализировать ситуацию. Она ему нравится или нет? А если нравится, то что делать? А если она что-то сделает, а окажется, что не нравится? А если вдруг да, то что, встречаться с этим великаном, который старше ее на 7 лет? А если она все придумала, и он действительно относится к ней, как к сестренке? А она-то сама, Алина, как она к нему относится?

В щеки целовать его было приятно, но в романах описывают дрожь в коленках и закатывание глаз, и сердцебиение при взгляде на объект, и какие-то специфические ощущения в теле, а тут точно такого не было. С другой стороны, вряд ли художественная литература может служить источником достоверных сведений…

Вхдохнув и заключив, что в эмоциональной сфере список вопросов может быть бесконечным, а анализу она практически не поддается, Алинка уставилась в окно. На турбазу ехать, честно говоря, тоже не очень хотелось, но с другой стороны, там ведь будут ребята из общаги, значит, есть шанс понаблюдать. Надо поговорить с Васютой.

Пятая принцесса откинулась на сидении и стала продумывать аргументы.

А дома уже была Полинка, и они повизжали, пообнимались, поплакали — с Полей Алинка всегда была ближе всех. Отец тоже был в покоях четвертой, но уже уходил, обняв нашедшуюся дочку на прощание и напомнив, что она обещала рассказать обо всем, когда Марина вернется со смены. И Каролина уже пришла со школы, а королева, приведшая заблудшее дитятко домой, убедилась, что младшие все на местах, и ушла к детям, по пути попросив помощницу отменить на сегодня все встречи. Вечером планировался семейный ужин, и им всем нужно было отдохнуть.

— Какая ты красивая! — сказала Али восхищенно, наблюдая за вертящейся сестрой — Пол примеряла гардероб, который купили и привезли буквально за два дня. Каролина сидела рядом с Алинкой на огромной кровати, и отпускала с важным видом советы «Не твой цвет», «Это вообще не в моде, как они могли это купить?», «А это ничего, но надо немного ушить». Полина каждый раз строила страшные и удивленные глаза и вопросительно поглядывала на Алинку, словно вопрошая, когда это младшенькая стала такой воображулей.

— Ты в 12 лет была похожа на цаплю, — хихикала Алина, — а сейчас такая взрослая…Эх, а когда же у меня внешность вернется? Хотя… с другой стороны, до конца обучения и не хотелось бы.

— Это да, — сказала Пол, отщипнув виноградину с кисти, лежащей на блюде с фруктами и отправив ее в рот. — Мне вот сейчас не вернуться в универ. С другой стороны, я и не хочу.

Она двигалась порывисто, будто не могла устоять на месте, глаза сверкали.

— Почему? — удивилась Алинка, обхватывая колено и упираясь в него подбородком.

Пол замялась, покосилась на Каролину.

— Ладно, я пойду, — независимо произнесла младшенькая, гордо поднимаясь с кровати. — Уроки надо делать.

Четвертая и пятая глядели ей вслед.

— Ущипни меня, — нервно проговорила Пол, — она что, покачивает бедрами? Кто похитил милого пончика с пухлыми щеками и подменил его вот этой вот барышней с идеальным маникюром и прической? Ей же всего 12! В ее возрасте я была пацанка пацанкой. Да и сейчас…

И она недовольно глянула на свои руки — с короткими ногтями.

— Мы все меняемся, — улыбнулась Алина, с обожанием глядя на сестру.

— Нет, только не ты, — Полли подскочила к ней, обняла. — Ой, мне столько нужно тебе рассказать! Только пообещай, что никому ни слова не скажешь, ладно? Это не для всех, только для тебя.

— Обещаю, — Алина прерывисто вздохнула. — И ты пообещай, Пол. Мне тоже есть, что рассказать…

— Обещаю, — серьезно кивнула четвертая принцесса, зажевывая еще одну виноградину. — Ох, я все время есть сейчас хочу. В этом дворце есть хоть кто-нибудь, кому можно доверить заказ огромной чашки чая с молоком и чего-нибудь сладкого? И мяса, — вздохнула она тяжело.

Алина широко раскрыла зеленые глазищи, покраснела.

— Полиночка, — спросила она тонким голосом, — ты что, беременная?

Сестра хохотала так, что начала икать и повалилась на кровать, стеная «Ааа, у меня живот болит, что ты делаешь!!». А затем, вытерев слезы и дождавшись наконец-то своей еды, рассказала все, что случилось с ней с первого курса, и потом, в замке Демьяна — без прикрас и всяких умолчаний. И показала колечко на пальце — с гордостью и нежностью.

— Он невообразимо прекрасен, Алина, — восхищалась она, не обращая внимания на раскрасневшуюся от пикантных деталей сестру, — если бы ты видела, каким он стал!

— Да я по телевизору видела, — пробормотала Али. Ей живо вспомнилось, как много лет назад Полли так же, почти в тех же выражениях, делилась с ней своей детской влюбленностью и переживаниями, как показывала рисунки — рисовала себя и Демьяна в свадебных костюмах, и как порвала от злости все эти рисунки, когда узнала, что он собирается свататься к Васе.

— Красивый, правда? — спросила Пол и сама же ответила. — Красивый. Сильный. Умный. Очень сильный! Боги, за что мне такое счастье? Алина, я вообще не верю, что он мой, что мы поженимся! Вася настаивает на полугоде, но я с ума сойду за это время. Она-то за Мариана через месяц замуж вышла после помолвки! А теперь суровая такая, обалдеть.

— Ну, честно говоря, есть за что, — рассудительно заметила Алина, поглядывая на валяющуюся на кровати сестру. Та отмахнулась.

— Поверь, я уже сто раз сама себя обвинила и понимаю, что поступила, как идиотка. Хорошо, что все разрешилось, и что я жива осталась. Теперь буду самой правильной из Рудлог. Ну, после тебя, конечно…

Алинка фыркнула и девушки снова захихикали.

— Поля, — острожно спросила пятая принцесса, когда они отсмеялись, — а если бы к Демьяну тогда какая-нибудь другая женщина забралась, как ты думаешь, он бы ее изнасиловал? И…тебе не страшно с ним? Не страшно вообще переезжать в Бермонт? У них очень строгая культура, Полли, и женщины среди берманов в тени находятся. Ты не боишься, что будешь заперта в замке и заскучаешь?

Полина посерьезнела.

— Я хочу верить, что он только на меня так среагировал, Алиш, — ответила она, пожимая плечами. — Во всяком случае, он так говорит. А я не могу ему не верить… И он же остановился…хоть и напугал меня до истерики. А страх этот как-то забылся, я его поняла, и переступила через эти эмоции. Наверное, просто я его люблю больше, чем боюсь. Тем более, что он сдерживается… И, кстати, он мне обещал, что уже через год я смогу перекидываться по своему желанию и не только в полнолуние, так что, если что, смогу тяпнуть. А что касается переезда…знаешь, они совсем не страшные. А с остальным я справлюсь. Я же Рудлог.

Алина поправила очки.

— Ты не обижаешься, что я у тебя такое спрашиваю, Полин?

— Нет, конечно, — сестра протянула руку и дернула ее за косичку. — Я же ни с кем так открыто не могу поговорить, как с тобой. Теперь твоя очередь, Алишка.

Алина вздохнула и начала рассказ. И если Полли рассказывала с шутками-прибаутками, пытаясь смягчить впечатление от своих приключений, то Алина старалась говорить сухо, хоть эмоции и прорывались. Обида на соседок и Эдика, благодарность и доверие к Матвею, злость и непримиримость по отношению к Тротту, радость от общения с каменами, от того, что у нее что-то стало получаться. Она договорила вплоть до сегодняшнего разговора с Матвеем и замолчала. Было почему-то грустно. И Полина уже не лежала, а сидела рядом и гладила ее по голове.

— Да уж, — сказала четвертая принцесса, — никогда не думала, что с тобой подобное может произойти. Думала, шишки и горький опыт — это мой удел. А ты молодец, держишься, прямо не сестра моя, а кремень! Да еще и расследованием собираешься заняться!

— Да какой кремень, Поль, — улыбнулась Али, прислоняясь к ней, — просто хочу докопаться до истины.

— Это да, — кивнула Полина, — ты всегда была ужасающе дотошной. И составляла списки.

— Я и сейчас составляю, — призналась Алина и потерлась щекой об плечо сестры. Та вдруг вскочила, забегала туда-сюда вдоль кровати.

— Нет, ну какой же гад этот твой Тротт! — говорила она возбужденно. — Встретила бы — башку бы разбила! Как я зла, Алина! Бедная моя сестренка, пока я там в сейфы лазила, тебя здесь обижали всякие мерзавцы! Надо ему отомстить!

— Да брось, Пол, — Алинка наблюдала за забавно возмущающейся сестрой. — Плевать на него. Тем более, не все же обижали. Вот, Матвей помогал. И помогает.

— Он влюбился в тебя, что ли? — скептически спросила сестра. — Зачем еще взрослому парню с тобой возиться?

Она слово в слово повторила ее вопрос Матвею, и Алина смутилась.

— Говорит, я ему сестру напоминаю, — объяснила она.

— Хорошо, что не мать, — хмыкнула Пол. — Ну ладно, а ты-то как к нему?

— Да сама не знаю, — протянула Али. — Мне с ним хорошо, спокойно, безопасно как-то. Он веселый, добрый. Симпатичный. Руки не распускает.

— Это я могу про собаку сказать, — отрезала Полина. — Ты по нему скучаешь? Хочется прикасаться постоянно? А когда видишь, вот тут, — она показала на низ живота, — что-то ухает вниз, и по телу мурашки?

— Неа, — повертела головой пятая принцесса. — Слушай, ну какие чувства, он меня знает-то чуть больше недели.

— А я в Демьяна влюбилась с первого взгляда, — голосом опытной женщины сообщила Полина. — Ладно, раз парень хороший, ты его не обижай, а уж есть там что-то или нет романтическое, разберетесь. Хороший друг еще никому не помешал. Ты мне вот что скажи. Ты серьезно собираешься демонов этих вычислять?

— Угу, — кивнула Алина. — Собираюсь. И для этого мне надо с Матвеем на турбазу поехать, а как у Васи отпроситься, не знаю.

— Да, Васюша стала совсем грозной, — потвердила Полли. — Но спросить надо. Эх! Жаль, я с тобой поехать не могу, я бы пистолет купила, чтобы тебя защитить…а так буду переживать.

— Самой страшно, — призналась Алинка, — но надо. И еще. Помнишь, что демон сказал маме, когда та спросила, что ему нужно?

— Что-то, что ему нужна справедливость? — наморщила нос Полина. — Я, честно говоря, тогда так трусила, что почти ничего не помню.

— Он сказал, что восстанавливает историческую справедливость, — напомнила Али. — А твой, ты говоришь, сообщил, что ему нужна наша кровь. Вопрос-зачем? Мне вот кажется, что очень важно понять.

— Ты-то точно поймешь, — с уверенностью сказала сестра.

Семейный ужин больше походил на совещание. Полина кратко, умалчивая об интимных деталях, рассказала о себе. Ее поругали, пожалели, взяли обещание всегда делиться проблемами в будущем и выпили за благополучное возвращение. Каролине, как и детям, наливали сок, и она страдала от того, что маленькая, и требовала себе тоже шампанского. А Василина строго сказала «Нет» и младшенькая как-то стушевалась. Мартинка тихо посапывала у королевы на груди. В этот вечер хотелось, чтобы все были вместе.

Затем королева сообщила о договоренности о браке между Бермонтом и Полиной, и тут на Пол снова посыпался шквал вопросов, после которых опять выпили — за счастливое будущее замужество.

После, когда принесли уже десерт, Полинке и заинтересованной Каролине, с которой полной историей никто и не делился, рассказали о том, как их семью обнаружили, о коронации и о поисках Ангелины. Говорила коротко стриженая и уставшая Марина, вернувшаяся с работы и явно вымотанная, но при этом в ней ощущалась какая-то удовлетворенность. Периодами ее сменяла Василина, говорящая мягко, тихо, чтобы не потревожить малышку, но впечатления от рассказа все равно были огромные.

Выпили за то, чтобы старшая принцесса тоже вернулась. Вообще отсутствие Ангелины на этом семейном сборе очень ощущалось, как будто в прекрасно звучащем пианино не хватало клавиши.

Каролина хвасталась успехами в школе, отец рассказывал о своих планах по реконструкции дворца, Василина делилась трудностями в управлении государством, Мариан делился подготовкой парада в честь дня рождения супруги, Марина вставляла ехидные комментарии, Алина рассказывала про жизнь в общаге, Полли любовалась колечком и с умилением наблюдала за родными, мальчишки клевали носами, но упорно отказывались идти спать, а вечер плавно уходил к ночи, а они все говорили и говорили, и им было тепло и уютно. И даже на сообщение Алины о том, что она хочет поехать на праздник к другу, отреагировали с благодушием.

— Только оставишь телефон друга и адрес турбазы, — сказал Мариан, и Алина, радуясь, кивнула. А барон Байдек представил себе лицо Тандаджи, которому спешно нужно будет продумывать тайную охрану отдыхающей принцессы, и не мог не улыбнуться.

Такой уж это был вечер, когда даже самые сильные страхи и тревоги не могли нарушить его мирное течение, и когда сила семьи чувствовалась особо, будто им все по плечу, когда они вместе. И разошлись они поздно, уставшие, но очень довольные, зевающие и умиротворенные. Не хватало только Ани, но все почему-то верили, что она скоро будет дома.

Полина перед сном полюбовалась в зеркало на свои отросшие волосы, затем заплела их в косу, выключила свет и легла в кровать. И уже в полудреме услышала тихий щелчок, почувствовала родной запах, мужское тело, прижавшееся к ней.

— Какое полезное колечко, — сказала она со смешком, чуть двигаясь назад. — И почему ты не дал мне его в Обители?

— Оно работает только, когда рядом есть крупный телепорт, — тихо объяснил Демьян, грея ее затылок своим дыханием. Рука его медленно ласкала ее живот поверх сорочки — вверх-вниз, вверх-вниз. Замерла, чуть коснувшись груди, и снова вниз. Дыхание утяжелялось, он прижался к шее губами, лизнул, еще раз и еще, прикусил кожу — Пол замерла — и тут же отпустил.

— Полгода, — напомнила она.

— Я поговорю с Василиной, — пообещал он. — На ее празднике.

— Ты уже обещал…

Рука переместилась на бедро, и сорочка поползла вверх, Полли пошевелилась, чуть приподнялась, помогая, и пальцы снова скользнули на живот, теперь уже под ночной рубашкой. Вверх-вниз, вверх-вниз.

Демьян заурчал у ее уха, и она изогнулась, закрыла глаза, улыбаясь.

— А о каких боях ты говорил? — вспомнила. Заговорила, только чтобы отвлечься.

Пальцы подбирались к груди, и он все время одергивал себя, только дышал тяжело в затылок.

— Это традиция, заноза моя, — голос был низкий, приглушенный. — Если Бермонт берет в жены кого-то не из берманских родов, подданные имеют право оспорить его право на трон.

Рука все-таки коснулась соска кончиками пальцев и так и застыла там. Кожу кололо, и ей хотелось, чтобы он продолжил.

— И прямо во время пира, перед брачной ночью и происходят бои, Полюш, — он снова заурчал, стянул зубами ткань с плеча, коснулся его языком. — Боги, какая ты вкусная.

— И что дальше? — Полина не шевелилась, только чтобы не провоцировать. И очень хотелось, но не шевелилась.

— И если я проиграю, то ты станешь женой другого. И именно он взойдет с тобой на брачное ложе…

— Что?!! — она задохнулась, развернулась резко, с яростью. Попыталась встать, обида бушевала внутри, сметая все, и хотелось крушить и кричать. Но он дернул ее за руку, обнял, зафиксировал, навалился сверху, тяжелый, мощный, не давая брыкаться и вырываться, но она все равно пыталась и ругалась громким свистящим шепотом, что пусть проваливает, что он ей не нужен, что она ни за что за него не выйдет теперь, и пусть живет со своими традициями, и как он может так поступать!

— Полюш, — сказал он тихо, — ты не веришь в меня?

И поцеловал. Она затихла, зло поблескивая глазами и сжав зубы.

— А если ты не выиграешь?

Хотелось плакать.

— Никогда не сомневайся во мне, Пол, — прорычал он, нависая над ней и вглядываясь в нее. — Поняла? Это нужно, чтобы кланы признали тебя.

— Я тебя не люблю больше, — прошептала она обиженно и отвернулась.

— Полли…

— Чего?

— Посмотри на меня.

— Нет, — она зажмурила глаза.

— Обиженный медвежонок.

— Не подлизывайся.

— Полюш…

— Уходи…

— Я тебя люблю…слышишь? …и никому не отдам.

Молчание.

— Пол…медвежонок мой…ну вот такая твоя будущая страна. И таков обычай. Не сердись.

Молчание. Демьян перевернулся, увлекая невесту за собой, и теперь она лежала на нем, головой на груди, и мстительно, больно сжимала коготками его предплечье.

— Полюш…

— Угу.

— Поля, поцелуй меня.

— С чего бы это? — пробурчала она, но все-таки прикоснулась губами к его коже. Под ухом ритмично билось сердце, мужские руки на спине грели, а запах убаюкивал, успокаивал.

— Спи, заноза моя…

Магуниверситет

Виктория Лыськова расчесывала длинные черные волосы, сидя перед зеркалом в своей комнате в общежитии. Нужно было ложиться спать, но она прокручивала в голове сегодняшний разговор с главой службы кадров инляндского двора.

— Его Величество Луциус недоволен вашим затянувшимся полу-отпуском, — сказал тот, — при всем уважении к вашим регалиям, леди Лыськова, уже почти два месяца вы появляетесь максимум на полдня, а двор обслуживают ваши помощники. Как скоро вы думаете вернуться на полноценную службу?

Она попросила еще две недели, хотя понимала, что вряд ли что изменится. И так она жила на две страны — как и Макс, и Мартин. Утром — читать лекции, проводить семинары, затем в Инляндию, отработать хоть немного по должности, затем обратно — в общежитие. Хотя Мартин вон вообще ухитрялся работать на два учреждения, вести занятия в каждом, и еще держать в тонусе преподсостав в своей, Блакорийской, магакадемии. Плюс и активную личную жизнь вести, с принцессой Мариной-Иоанной. И как ему постоянно удается очаровывать бесконечное количество женщин?

«Как, как, — ответила она сама себе, — во-первых, он беспроблемный и веселый, а во-вторых, признай, что он очень даже привлекателен. Как мужчина. Просто у тебя на него закалка».

Вики хмыкнула. Неудивительно, что ему постоянно теперь хотелось напиться и выспаться.

Они явно зашли в тупик, и Сашин план не работал. Темные пока брали свое во снах, и проявляться не спешили. В аурах живущих здесь студентов она ничего не замечала, а потоки стихий здесь, в этом хаосе молодых и активных будущих магов, так причудливо перемешивались, создавая постоянный магический «белый шум», что выделить кого-то одного просто не было возможности.

Вики вздохнула, отложила щетку, выключила свет и забралась в постель. Похоже, она лично может почуять активность Темных, только если случайно наткнется на демоненка в период «присасывания» к кому-либо лицом к лицу. Но не ходить же ей по комнатам ночами, сканируя каждого спящего студента? Хотя, после почти двух месяцев ее бессмысленного здесь проживания, придворный маг Инландеров была готова и на это.

Виктория согрелась и стала засыпать, и уже почти уплыла в мягкий и приятный сон, когда услышала чье-то дыхание. Но страшно не было, она откуда-то знала, что это кто-то свой. С трудом повернулась, щелкнула пальцами, вызывая «Светлячок». В кресле у кровати сидел Макс и разглядывал ее. Светлячок трепетал, тени плясали на его лице, на одежде, в ванной тихо капала вода, за стенкой был слышен разговор соседа по телефону, кто-то прошагал по холлу, и эти звуки убедили ее, что ей это не снится.

— Ты что тут делаешь? — спросила она, не смея поверить. Слова шли тяжело, будто застревая в горле.

Он пожал плечами.

— Пришел к тебе, Вики. Не могу больше с собой бороться. Все, не могу.

Виктория приподнялась на локтях. Хотелось одновременно и улыбаться, будто ей только что вручили самый дорогой подарок, и хмуриться.

— А как же Мартин?

Тротт поднялся, стал раздеваться, и она сглотнула, рассматривая его жилистое тело с светлой кожей, следя за движением его рук. Он всегда ходил наглухо застегнутый, аккуратный, и видела она его последний раз без одежды давным-давно, когда они всей магкомпанией поехали отдыхать на море.

— Он поймет, — сказал он хрипло, нависая над ней. Закружилась голова, и Вики потянулась к нему, обняла, жадно поцеловала, чувствуя его руки и горячее тяжелое тело, и совершенно слабея от этого. Он пришел. Сам. Он хочет ее.

— Тебя нельзя не хотеть, Вики, — прошептал он горячо, — ты прекрасна.

Он целовал ее так, что она задыхалась и трепетала, приподнимала бедра навстречу ему, сжимала плечи, в ушах звенело, так хотелось наконец-то почувствовать его всего, и, когда, наконец, он начал двигаться, она застонала ему в губы, так прекрасно это было.

— Вики, — шептал он тяжело и снова целовал ее, — Вики…

— Вики! — кричал кто-то над ухом. — Виктория!

Щеку обожгло болью, потом еще раз и еще.

— Виктория! Проснись, немедленно!

Макс начал таять, превращаясь в туман, и она заныла от разочарования, хватаясь за него.

— Виктория! Да что же это такое, — ругань на блакорийском, торопливые шаги, звук льющейся воды, — идиотка безалаберная, — снова шаги, — вот от кого не ожидал, — какой-то скрежет, и на нее обрушился ледяной водопад. Вики взвизгнула, давясь водой, которая все не переставала течь, закашлялась, открыла глаза, перекатилась по кровати, воинственно шипя, как кошка.

Над постелью стоял фон Съедентент с огромным ведром, злой и смеющийся над ее ошарашенным видом одновременно.

— Идиотка, — припечатал он снова, отбросил ведро, — мне, что, каждый вечер самому щиты активировать? Ты зачем их отключила?

В комнате начало проявляться Зеркало, и через пару секунд вышел совершенно невозмутимый Макс в лабораторных перчатках и очках, оглядел комнату, задержал взгляд на Виктории. Ей стало совестно.

— Малыш, — ехидно поддел его блакориец, — а я опять первый. Давай, снимай след, будем искать злодея.

Вики медленно подняла ладонь и вытерла совершенно мокрое лицо, с волос вода текла по спине, по груди, и тело остывало. И с этим приходило осознание того, что только что случилось.

— Дайте мне две минуты, — хрипло попросила она, — нужно переодеться.

Она встала. Ее шатало, голова болела, будто после жесточайшего похмелья. Во рту было сухо, а на душе — противно.

Мокрая сорочка прилипала к телу, и мужчины проводили ее взглядами.

Когда она вернулась, одетая в сухое и протирая волосы полотенцем, в комнате уже было трое мужчин. Алекс с тревогой смотрел на нее, хотел что-то спросить, но она сжала зубы, качнула головой. Села в кресло.

— Читай, — сказала Максу. — Надо уже поймать этих гаденышей.

Когда она открыла глаза, Макс уже поднялся. Он не смотрел на нее, но был бледнее обычного, и желваки на скулах ходили туда-сюда.

— Бесполезно, — сообщил он сухо, — он уже проснулся, и я не вижу ничего конкретного. Рядом, на нижних этажах, мужчина.

Он пошел мыть руки, а Мартин сунул ей чашку горячего настоя.

— Алекс успел сходить к себе, взять максов тоник, — пояснил он, — пей, а то на тебе лица нет. Что тебе снилось, Вик? — спросил он тихо, и она покраснела, наблюдая, как Тротт выходит из ванной.

— Один человек, — Тротт уселся в кресло, упорно не глядя на нее, — я не поняла, что это не сон. Поэтому и не среагировала.

— А щиты зачем отключила? — поинтересовался Алекс. Он выглядел едва ли не более изнеможденным, чем Виктория.

— В Инляндию сегодня моталась, проверяла защиту дворца, отключила, чтобы не фонили…и забыла включить, — призналась Виктория, — и не надо на меня так смотреть, Март, я замоталась совершенно.

Тоник был противным, но действенным, и она медленно пила напиток, ощущая, как отступает головная боль и слабость. Снова посмотрела на Макса, тот глянул на нее и опустил глаза.

— Ясненько, — блакориец со злостью пнул злополучное ведро, и друзья посмотрели на него с удивлением. — Алекс, сообщаю тебе, что твой план — туфта. Мы имеем старого и немощного тебя, немного подвыпитую Вики, и ценную информацию о том, что в общаге живут демоны. Надо что-то другое придумывать и выманивать их, когда они бодрствуют. Сегодня один из них подзакусил Викой, на прошлой неделе насосались от тебя, так они помаленьку, не выходя из тени, наберутся сил, и будет нам всем очень хорошо. Что делать-то будем?

Алекс поморщился.

— Не оставим им другого выхода, кроме как попытаться напасть на меня. Надо подождать еще неделю максимум, пока я сливаю внешний резерв, чтобы выглядеть истощенным. Не хочется оставаться без защиты, но если демон обнаглел настолько, что напал на сильнейшую Викторию, то скоро его, точнее, их будет не остановить. Потом сообщу, что по состоянию здоровья не могу больше занимать пост ректора, и что собираюсь уезжать. Должно сработать.

— Бред, — резко возразил Тротт, — ты, похоже, решил доконать себя, Данилыч? Я скорее взломаю каждого из живущих в этой общаге и отсижу лет сто, чем соглашусь на этот план. Да и зачем ты им нужен будешь, без резерва?

— Внутреннего им вполне хватит обожраться досыта, — сказал Свидерский тихо. Макс выругался, и теперь уже на него смотрели с удивлением.

— Внутренний тебе нужен, чтобы жизнь поддерживать, — зло напомнил инляндец, — и если его опустошат, никто тебе помочь не сможет. Надо что-то еще придумывать. Если не придумаем — подождите еще хотя бы две недели, а лучше месяц, я закончу реагент на кровь Темных, просто возьмем анализы у студентов и выясним все научным путем. Быстрее не получится, слишком много доз надо, но и рисковать никем из вас не будем.

— Кроме нас еще есть студенты и преподаватели, — тихо и скрипуче произнес Алекс. — Не думаю, что Темные будут ждать месяц.

— А, я понял, — жизнерадостно оповестил всех Мартин, — у нас началась благотворительная неделька «Отдайся демону». Макс, ты как, не хочешь тоже попробовать вкусить ощущений? Заодно используем тебя как тайное оружие — Темные посмотрят, что у тебя в голове творится, и сами издохнут от потрясения и ужаса.

— Спасибо, — открестился рыжий профессор, мрачно глянув на стиснувшую стакан Вику, — я уже сегодня вкусил. Тем более, что на меня их ментальные атаки не подействуют, сам же знаешь. Те, в ком есть кровь Белого, все защищены, в той или иной степени. Может пробить только сильный, и только если лично столкнемся.

Виктория чувствовала себя жутко неловко, но все-таки спросила:

— Макс, объясни мне, каким образом они узнают о наших воспоминаниях или желаниях и насылают такие сны? Как у Алекса и меня?

— Темные — сильные менталисты, Вики, а это обычное эмоциональное воздействие, направленное на то, чтобы человек расслабился и раскрылся, — уже совершенно спокойно и даже занудно пояснил Тротт, — для него не нужно ничего знать. Наш мозг сам выстраивает картинку под внешний раздражитель, как, например, бывает в обычном сне — рядом кто-то может включить музыку, а тебе приснится, что ты на концерте. А тут к тебе, к твоей ауре «присасываются» и сознание само подкидывает сны, объясняющие эти ощущения. Менталист же уже постфактум картинку видит, и, если силен, может ею манипулировать, включая туда какие-то воспоминания или наведенные образы. Но, если он напрямую вмешивается в сон, его можно и перехватить. Если б ты вместо «Светлячка» запустила бы в …в того, кто тебе приснился, боевым заклинанием, то убить бы не убила, но боль бы он испытал вполне реальную. Поэтому так рискуют редко.

Вики поколебалась.

— А ты так можешь?

— Если захочу — смогу, — равнодушно ответил инляндец. — Но зачем? Питаться могут только Темные, а подглядывать за чужими снами — сомнительное развлечение.

— Ему куда веселее водоросли на составляющие разделять, — хохотнул неугомонный Мартин. — И с растениями разговаривать. Макс, а правда, что ты зачаровал деревья вокруг своего дома, чтобы они к тебе гостей не пускали?

— Правда, — зло процедил Тротт. — Откуда узнал?

— От графини Кьельхен, — весело пояснил Съедентент. — Она раньше была любовницей вашего посла в Блакории. А тот ранее возглавлял комитет по здравоохранению Инляндии. Говорит, делегация к тебе пыталась добраться, так вернулись все ободранные, в занозах. Якобы деревья их блокировали, злобно шуршали и кололись веточками. Сказала, что любовник, пообщавшись с питомцами Максика, тут же продал прошение о переводе на другую должность. Так и попал в Блакорию.

Вики чуть расслабилась и даже улыбнулась. Мартин глянул на нее и ободряюще подмигнул.

— Вот видишь, Кусака, откуда появляются легенды о злобных лесных колдунах. С нашим Малышом по извращенности ни один демон не сравнится.

— А с тобой по болтливости, — огрызнулся Макс. — Алекс, — Свидерский поднял глаза, — если ты все решил и убедить тебя не заниматься суицидом нельзя, то нам нужно подготовиться. Брать надо сразу, второго шанса не будет. Тебе нужна активная переноска, Мартин, ты сможешь сделать за это время?

— Зигфрида попрошу, — легко пообещал тот, — буду еще на фигню время тратить. Я бы вообще Данилыча твоим антидемоническим репеллентом обработал, чтобы наверняка.

— Нельзя, — сказал Алекс, — почуют. Но взять с собой могу, если Макс сделает в виде капсулы с жидкостью, например. Чтобы можно было быстро раскусить и проглотить. Март, а что с обратным щитом, про который Алмазыч говорил?

— Будет вам щит, главное, чтобы никто посторонний под него не попал, иначе и его опустошит, — поделился блакориец. — Откачивай потом. Викуля, а ты готовь источники, как поймаем и нейтрализуем, надо будет Алексу сразу докачивать. В остальном, будь милой девочкой, и не лезь под руку.

Все хорошее отношение к нему у Виктории сразу же пропало.

— Я вообще-то дипломированный боевой маг, Съедентет, — отчеканила профессор, — и стоять в стороне…

Мартин выставил ладони вперед.

— Боевой, боевой, — произнес он со смешком. — Самый боевой из всех боевых магов.

Вики хотела сказать что-то резкое, язвительное, но моральных сил ругаться не было, и она просто махнула рукой и плотнее запахнулась в теплый халат. Алекс укоризненно покачал головой.

— Давайте расходиться спать, господа маги. Я завтра набросаю план, и после занятий обсудим. Хорошо?

— Я только за, — сообщил Тротт. — Давай, я тебе Зеркало открою, Данилыч, и провожу.

Они исчезли в Зеркале, и в комнате осталась только угрюмо молчащая Виктория и глядящий на нее Мартин.

— Эээй, — позвал блакориец тихо. Виктория поморщилась. — Эй, Вики…ну не обижайся…

— Иди уже отсюда, — устало ответила она. Но вместо того, чтобы уйти, Март подошел к ней, сел на корточки, и начал заглядывать в лицо и корчить противные и смешные рожи, косить глазами, приговаривая: «Ну посмотри на меня. Посмотри», пока она не рассмеялась. А потом заплакала.

— Ну что ты, — сказал он растерянно. — Кусака… испугалась, да?

Приобнял ее неловко, выдерживая дистанцию, похлопал по спине, и она зарыдала еще громче.

— Понятно, — произнес он, хватая ее на руки и открывая Зеркало. — У меня как раз стоит коньяк. То, что нужно испуганным боевым магам.

— Я с тобой спать не буду! — возмутилась Вики сквозь слезы.

— А тебе никто и не предлагает, — с комической серьезностью ответил блакориец, выходя в своей спальне. — Даже если очень попросишь. Даже если умолять будешь.

— Да прекрати, — всхлипнула она и засмеялась.

— Вот-вот, — тоном доброго доктора подтвердил маг. — Типичная истерика. Сейчас я тебя напою и уложу спать. А сам скромно прилягу где-нибудь рядом, на тумбочке. Один, понимаешь, боюсь спать, очень мне страшно, так что будешь меня охранять. Ты-то ничего не боишься, правда? Поэтому и не попросила остаться и побыть с тобой?

Он нес какую-то чушь, и уже разливал коньяк, и Вики, закутавшись в одеяло и подтянув на его огромную кровать ноги, сразу опрокинула стакан, потом другой, и только на третьем отпустило.

— Боюсь, — ответила она через какое-то время. Из-за алкоголя на голодный желудок язык заплетался. — А еще мне ужасно противно. Будто кто-то взял самое сокровенное, самое дорогое, и извратил и испоганил его так, что я теперь всегда буду помнить об этом. И это дорогое теперь всегда будет с привкусом этой погани.

— Все будет хорошо, — заявил Мартин уверенно и тоже чуть пьяненько. — Это всего лишь сон, Вики. Что бы тебе не приснилось, ты и только ты управляешь своей жизнью, и только ты решаешь, как относиться к тому или другому.

Она кивнула, откинулась на кровать. Голова кружилась.

— А у тебя здесь миленько, — пробормотала она, — такой мужской минимализм.

Март расхохотался.

— Опять удар по моей гордости, Вики, вот меньше всего я хочу, чтобы моя спальня выглядела миленькой.

Она кивнула и вдруг зевнула, отвернулась, уткнувшись в постель. Пахло Мартином, и никаких бабских запахов. Что-то вспомнила, подняла голову — блакориец пил коньяк и смотрел на нее печально и задумчиво.

— А ты, — она пыталась уловить убегающую мысль, — ты точно не хочешь…? То есть, ты вполне можешь спать со мной, Март.

— Нет-нет, — он мотнул головой, — меня ждет прекрасная и удобная тумбочка, — и уже совсем другим голосом добавил, — это плохая идея, Вики.

— Угу, — сказала она неуверенно. — Тогда я спать. Не выключай пока свет, ладно?

— Конечно, — ответил он, вставая и прихватывая с собой стакан и бутылку. — Конечно, Вик.

Мартин вышел в гостиную, глянул на себя в зеркало, отсалютовал пустым бокалом.

— Поздравляю, парень, — пробормотал он Мартину-в-зеркале, глаза которого пьяно блестели, — второй раз ты отказываешься от женщины, которую хочешь. Точно Макс заразил.

Посмотрел на себя, ухмыльнулся и добавил:

— Глупостью.

Лорд Максимилиан Тротт оставил Алекса и перенесся к себе, в свой защищенный лес. Он отдавал себе отчет в том, что другу не нужна была помощь в открытии Зеркала, и что он воспользовался этим, чтобы просто трусливо сбежать и не видеть глаз Виктории. Каждый раз, когда она смотрела на него, он видел в ее взгляде либо чувство вины, либо совершенно неприкрытый вызов. И реагировал, не мог не реагировать.

В его небольшом доме было темно и свежо, и он вздохнул с облегчением. Сразу разделся, пошел в душ, включил очень горячую воду на полный напор, подставил голову и плечи под жалящие струи.

Тело постепенно расслаблялось, а боль позволяла отвлечься. Тело раскраснелось, спина горела, и он выключил горячую, вывернул кран холодной, сжался весь, застучал от холода и злости на себя кулаками по стенам, зашипел сквозь зубы. Затем повторил снова и снова.

Не помогало, и он, не вытираясь, быстро вышел в спальню, достал из шкафчика собственноручно изготовленное убойное снотворное и выпил его.

Максимилиан Тротт терпеть не мог средства, которые не позволяли контролировать себя. Но сон был безопасен, а иначе избавиться от тихого голоса в голове, спрашивающего, почему он не остался там, с ней, на ночь, и почему бы ему не вернуться к ней сейчас, не мог.

Глава 23

Марина, суббота

— Если я ради тебя сяду на это животное с утра, — сказал Мартин таким тоном, будто разговаривал с ненормальной, то вечером будешь ублажать меня в Блакории.

Вообще у него был повод быть несколько недовольным, потому что я опять разбудила его с утра пораньше, как только проснулась сама, и предложила поехать со мной на ипподром. Слишком много эмоций было вчера, слишком много ненужных мыслей — а выездка как ничто другое успокаивает и приводит голову в порядок.

— Все, что захочешь, мой грозный господин, — мурлыкнула я в трубку, посмеиваясь.

— У нас как раз склон новый открыли, — пояснил он, — поставлю тебя на лыжи и столкну с горы, чтобы насладиться криками ужаса. Мой невыспавшийся организм заслуживает удовлетворения от мелочной мести.

— Я умею кататься, — сообщила я, вставая с кровати, — так что месть не удастся. Придумаешь что-нибудь другое.

— Тогда после склона будешь сидеть рядом в номере, трепетно держать меня за руку и наливать глинтвейн, — маг зевнул, и мне стало немного совестно, — и кормить конфетками.

— Мартюша, — сказала я нежно, — я уже поняла, что я эгоистичное чудовище. Ложись досыпай, а я сама съезжу. Просто с тобой весело. А встретимся завтра.

— Нет, — ответил он мрачно, — завтра ко мне собирается ваш придворный маг, и, к моему несчастью, мой одногруппник, Зигфрид. Ему запрещено рассказывать, что происходит во дворце, поэтому он просто смотрит печальными собачьими глазами и уничтожает мои запасы алкоголя. Вы что его там, бьете, что ли? И, Марин, если я еще раз услышу от тебя «Мартюша», или, не дай Боги, «Мартик», я тебя отшлепаю. Понятно, Ваше Высочество?

— Понятно, — поспешно согласилась я. — Какой ты все-таки грозный по утрам. Может, все-таки спать?

— Все равно уже не засну, — он куда-то зашагал, — так что давай, используй своего безвольного друга.

— Хочешь, я накормлю тебя завтраком в ресторане? Рядом с ипподромом есть чудное место, «Копытца». Мне очень-очень стыдно, правда, — призналась я, заходя в ванну.

— Это хорошо, — из трубки раздался звук зашумевшего душа, — значит я правильно изобразил страдальца. Тобой так легко манипулировать, Высочество. Я прямо почувствовал себя злодеем.

Я возмущенно фыркнула, и он злодейски захохотал в трубку.

— А насчет завтрака, — блакориец отсмеялся, зашуршал чем-то, — так и скажи, что жаждешь поскорее меня лицезреть.

— В этом можешь даже не сомневаться, — произнесла я немного невнятно, потому что в этот самый момент откручивала зубами колпачок с зубной пасты.

— Тогда могу прийти к тебе сейчас, — сказал он очень низким порочным тоном, но было понятно, что при этом улыбается во весь рот, — примем вместе душ, разделим полотенце…

— Боюсь, моя горничная не вынесет тебя в половинке полотенца, — прошепелявила я. Паста во рту холодила и нетерпеливо ждала щетки. — Так что давай через полчаса. Я тебя покормлю, потом арендуем тебе самую смирную и хорошенькую кобылку. А вечером, обещаю, держать за руку буду очень нежно.

Он отключился, и я усердно заработала щеткой. Вот почему с ним так легко разговаривать? Никакого напряженного молчания, никаких истерических ощущений. Шуточки у нас довольно откровенные, и все равно — никакой неловкости. А вчера я только от звука голоса одного побитого Кембритча чуть с ума не сошла. Это невыносимо — так злиться на него, и при этом знать, что он в одном с тобой городе, в десяти минутах езды от дворца, что достаточно нажать на кнопку телефона и услышать его. И ненавидеть себя, потому что никак не можешь забыть.

«Тебе просто нужно переспать с ним и избавиться от наваждения»

Я чуть щетку не проглотила.

«Восхитительная идея»

«Ты понимаешь, что не сможешь строить другие отношения, пока не избавишься от него в своей голове?»

«Но…возможно…»

Мне было страшно додумывать мысль и я дернулась к душу, включила зачем-то воду, хотя изо рта еще торчала щетка. Потом вернулась, глянула прямо и жестко на себя в зеркало.

«Трусиха»

«…возможно, я не хочу от него избавляться»

«Он же для тебя ничего не значит»

— Верно, — твердо сказала я вслух. Внутренний голос хмыкнул.

«И простить не можешь»

«Не могу. И не прощу.»

Из запотевшего зеркала на меня смотрела самая глупая женщина в мире.

Конь встретил меня ласково и немного укоризнено — хотя с ним и занимались, и гуляли в мое отсутствие. Поначалу немного заартачился, показал обиду, но затем спокойно дал себя оседлать и весьма бодро вышел на дорожку.

Мартин забраковал предложенную смирную кобылку, и, сообщив мне, что вообще-то он с пяти лет в седле, выбрал себе серого красавца с надменной мордой. Жеребцы ревниво косились друг на друга, но слушались, а я с наслаждением чувствовала, как вспоминает тело правильную посадку, положение ног, упор ступней, как руки правильно ложатся на поводья, словно и не было этого перерыва. Через полчаса я так осмелела, что пустила своего Пастуха вскачь, и даже взяла один барьер — для младших учеников. Конь презрительно фыркал, но я была счастлива.

Мартин не осторожничал, и мне было страшно смотреть на то, что он вытворял. Все-таки жеребец был не приучен к нему, но блакориец управлялся так, будто растил его с детства.

— Ты идеальный мужчина, — сказала я магу, когда мы вели жеребцов обратно в конюшню.

— Лесть не отменяет месть, Высочество, — ответил он смешливо, тряхнув черными волосами и подмигнув мне. Я улыбнулась. Ну правда же, идеальный. И чего тебе еще нужно, Марина?

А вечером он перенес нас на север Блакории, в номер небольшого, но очень дорогого отеля у склонов разной степени сложности, освещенных множеством огней. Лыжников было очень много, но сам отель и пространство вокруг были для избранных — сюда не пускали журналистов и случайных людей, и в каждый номер был свой вход с улицы, закрытый от соседей.

Вокруг начинались осенние сумерки, снег отсвечивал синевой и дышал холодом, и ноги у меня болели после утренних упражнений, но я быстро разогрелась, а дальше было только скольжение, и ветер в лицо, и ощущение полета, и азарт — обогнать Мартина, и смех, когда я все-таки завалилась лицом в снег уже на торможении, зацепившись одной лыжей за другую, и так и лежала на животе, с каким-то чудесным образом сцепившимися лыжами, и хохотала. Народ, проезжающий мимо, смотрел на меня с улыбками.

— Все, — произнес Март, подъехав и расцепив меня, — потопали в номер. Пока ты еще можешь стоять на ногах.

— А ты не можешь перенести нас? — капризно спросила я. До фуникулера было далеко, а шагать вверх по склону, пусть и по засыпанной дорожке, удовольствие невеликое.

— Лентяйка и эксплуататорша, — Март создал Зеркало, и мы вышли прямо у отеля. — А как же польза физкультуры для организма?

— Моему организму сейчас нужна горячая ванна, — я ждала, пока он откроет дверь, — ужин и мягкая кровать.

— Тогда даю тебе час, — барон пропустил меня вперед, — и жду в гостиной на ужин. Хорошо отдохни, Ваше Высочество, тебе еще весь вечер поднимать тяжелый черпак, разливать глинтвейн и обихаживать меня.

Номер состоял из двух раздельных спален, с примыкающими к ним удобствами, гостиной с большим камином и столовой зоной, маленького кабинета — если вдруг дорогим постояльцам взбредет в голову поработать, и сауны с небольшим бассейном. Я, снимая лыжный костюм и оглядывая великолепную спальню — как, интересно, доставляют на склоны эти огромные кровати? Или стекла на высокие окна? — задумалась вдруг, как легко я восприняла переход от нищеты к роскоши. Как быстро я перестала считать деньги, как спокойно воспринимаю то, что даже не знаю, сколько заплатил Март за сутки аренды этих апартаментов, хотя и подозреваю, что наша семья могла бы существовать не один месяц на эту сумму.

Помнится, лет в 15, за семейным обедом, я спросила маму, почему мы живем так богато, и почему не можем отдать часть денег тем детям, которых я видела в школе, которые одевались бедно, и никто их не подвозил на машинах. И Полина меня поддержала, и Вася. А вот Ангелина смотрела немного с превосходством. Она-то уже закончила университет на тот момент. И сейчас, когда я набирала огромную, сделанную из прозрачного закаленного стекла с серебрянным плетением внутри, ванну, этот разговор вдруг всплыл в памяти так, будто случился только что.

— Маришка, — мама улыбнулась, — не нужно стыдиться денег, больших или маленьких, если они заработаны честно. Наши деньги и финансы государства никак не смешаны, доходы приносят поместья и предприятия семьи, и ни одно из них не получено бесплатно или нечестно. Ты лично, если захочешь, можешь по достижении совершеннолетия потратить свой капитал на благотворительность, но это в конечном итоге ничего не даст и не улучшит жизнь людей. Да, ты поможешь единицам, может, сотням, и ты знаешь, что у нас работают благотворительные королевские столовые и прочие учреждения. Но это не дает развития, это только милосердие.

— Разве милосердие — это плохо? — упрямо и возмущенно спросила я. Мне тогда казалось, что мир несправедлив, а я и моя семья виноваты в том, что так много имеем денег.

Мама вздохнула и терпеливо продолжила:

— Милосердие хорошо и нужно в том случае, если человек болен или немощен, дочка. Тогда это благое дело. В остальных случаях оно вредно. Если ты будешь покупать своим одноклассницам одежду, ты лишишь их стимула получить хорошее образование, чтобы смочь заработать на нее. И что они будут делать, когда ты не сможешь им помогать? Без умений, без знаний, с уверенностью, что им должен кто-то помочь, кто угодно, кроме них самих? Ты сейчас мыслишь, как простой человек.

Она оглядела нас, и очень серьезно произнесла:

— Никогда не забывайте, что вы из семьи Рудлог. Нам дана власть от Красного, но и дана ответственность, перед предками и потомками, ответственность за эту страну и за наш род. Что бы не случилось в стране, дети, в конечном итоге ответственны только мы. Мы- гаранты того, что каждый человек, который захочет, сможет реализовать себя. И того, что государство будет развиваться без потрясений и катастроф.

— Мама, — перебила ее Полли, — но разве такое разделение на бедных и богатых справедливо?

Она тоже всегда была идеалисткой. До переворота, конечно. Хотя…как раз Пол осталась идеалисткой и после.

— Так устроен мир, дорогая, — ласково сказала ей мама, — и так уж получилось, что ты родилась в семье, старше и знатнее которой нет. Нет абсолютной справедливости для всех. И государство не может быть идеально, потому что я не идеальна. Но я стараюсь. Стараюсь достичь справедливости.

Именно поэтому у нас даже самый бедный человек имеет возможность получить достойное и бесплатное образование, с которым он может найти работу. Он будет работать и платить налоги, на которые мы будем давать образование другим людям, а не сидеть на социальном пособии, тратя деньги тех, кто работает. И он должен четко знать, что через какое-то время честной работы его благосостояние улучшится.

— Все понятно, — важным тоненьким голосом сказала семилетняя Алина, и мы все посмотрели на нее и захихикали. Мама воспользовалась передышкой, чтобы глотнуть чаю, и продолжила свою импровизированную минилекцию. У нас вообще часто бывало такое — семейные посиделки переходили в передачу опыта. И теперь я понимала, что она старалась все упростить, как только можно было, чтобы поняли все дети. Ну, кроме трехлетней Каролиши, наверное, которая в этот момент ковыряла омлет.

— В этом и состоит задача государства — не дать человеку денег, а дать возможность заработать столько, на сколько у него хватит усердия и таланта; убрать коррупцию — чтобы начальники не смели сажать на места знакомых и родных, а оценивали рабочие качества. Да, дети богатых всегда будут иметь больше возможностей, а природа человеческая такова, что воровство полностью изничтожить невозможно, но в конечном счете, на первом месте всегда будет профессионализм и умения.

— И ко всему прочему, — добавила она, глядя на наши хмурые и пытающиеся осознать услышанное физиономии, — возвращаясь к вашему личному капиталу, вы просто не имеете права отказывать своим детям в том, что передали вам предки. Поэтому, если хотите кому-то помочь — помогайте руками и головой. Идите работать в больницы, помогайте старикам, детям в детских домах. Используйте ваше имя, вкладывайте то, что вы заработали лично, привлекайте помощников и меценатов. Но не ваше наследство. Деньги человек должен зарабатывать сам, или умно и дальновидно распоряжаться тем, что заработали предыдущие поколения его семьи.

Тогда я не поняла ее и не согласилась с ней. Но потом я пожила в Орешнике. И видела разных людей. Тех, кто родился там, и умрет, скорее всего, там же, в нищете и грязи, жалуясь на несправедливость, потому что не выучился, не захотел работать, зато на бутылку и закуску деньги всегда найдет. И тех, кто, стиснув зубы, стремился вверх, и достигал этого. Да я, если подумать, и сама была такой. Но ведь получила же профессию, и нашла работу, и да, было невыносимо тяжело, но ведь предложили же мне через два года работы бесплатное образование — доучиться от больницы на хирурга? И еще лет пять, и я могла бы себе позволить и квартиру, и хорошую машину, и отдых на море. Не эти аппартаменты, конечно, но мне бы вполне хватило.

Другое дело, что буквально за полгода после переворота, и коррупция подняла голову и развернулась, и социалка обрушилась так, что до сих пор восстанавливают, и разделение между бедными и богатыми только усилилось. Премьер Минкен вовремя подхватил этот корабль, чтобы не допустить катастрофы, но ломать не строить, и дальше оставалось лишь восстанавливать и разгребать…Вот и моей бедной сестричке тоже …

Я опустилась в ванну, чувствуя, как ноют натруженные за сегодня руки и ноги. И попа. Филей болел страшно, а я уж и забыла, как страдает мягкое место поначалу. И как важен для наездника хороший массажист.

За стенкой что-то низким голосом напевал Мартин, и я захихикала. Видимо, ванны у нас были смежными. И вот лежу я тут, за перегородкой идеальный мужчина, который даже в ванной поет не противно, а думаю при этом о коррупции и вселенской справедливости. Какая уж тут вселенская справедливость, когда ее и персональной-то не бывает?

— У тебя полчаса осталось, — сообщил мне Март громко и гулко через стенку, и я засмеялась.

Через сорок минут я выходила в гостиную, с еще влажными волосами, в длинном, сером и мягком трикотажном платье до пят с крупным вывязанным рельефом, и в таких же теплых и длинных носках. Я сразу полюбила его, как только увидела в магазине. Всегда есть вещи, которые напоминают тебе теплое одеяло, и в которых безумно удобно, которые скользят по телу, словно лаская его. Вот и в нем — можно было сидеть на подоконнике, скрестив ноги, и оно закрывало их полностью, или поджать коленки, не опасаясь, что сверкнешь бельем.

Я увидела накрытый стол, Мартина, который подбрасывал дрова в камин, и подумала вдруг, что Март тоже как это платье. С ним можно задирать ноги выше головы, и все равно будет удобно.

— Кто-то опоздал, — сказал он, — ай-ай. Я чуть с голода бревно не начал грызть. Садись, Высочество, я за тобой поухаживаю.

— Ну уж нет, — я покачала головой, — раз я с самого утра проштрафилась, обихаживать тебя буду я. Может, в следующий раз ты не будешь так рычать на меня с утра.

Он уселся, нетерпеливо постучал вилкой по тарелке.

— Манеры, молодой человек, — строго произнесла я тоном суровой классной дамы, положила нам салата, хрустящей дымящейся рыбы, разлила вина в бокалы. Блакориец следил за мной с усмешкой. Все это было вопиющим нарушением этикета. — Приятного аппетита, грозный господин.

— Да, с утра я обычно мрачный парень, — признался Съедентент, — слуги знают, что если кто до полудня разбудит, будет уволен. Правда, после полудня я раскаиваюсь и принимаю на работу обратно. И только перед тобой я бессилен, как котенок.

Ужин прошел приятно и легко, и после он, как истинный кавалер, проводил меня до спальни, целомудренно поцеловал в щеку и ушел.

А я, просто неприлично улыбаясь и чувствуя в теле приятную расслабленность, открыла дверь. Было так хорошо и легко, что хотелось упасть на кровать и валяться там, раскинув руки и ноги. За окном медленно падали крупные белые хлопья, и вообще было так тихо, что слышно было, как шуршат по покатой крыше скользящие вниз дорожки снега. Я подошла к зеркалу, снимая серьги и любуясь на себя — светлая, коротковолосая, тоненькая, с огромными глазами, высокими скулами, и мягкими, розовыми от вина губами. Как же хорошо быть собой!

«Хороша, Марина, хороша»

«Вот сейчас даже не буду спорить»

Из-за двери послышалась тихая ритмичная музыка, видимо, Март в спальне решил послушать. И я прислушалась, развернулась перед зеркалом в такт, повела плечами, изогнула талию, качнула бедрами. В душе росло какое-то озорство, совершенно девчоночье, хотелось повыделываться, глядя на себя, и кайфуя оттого, какая я классная. И я затанцевала, медленно, чувственно, подняла руки, провела по плечам, по затылку. Боги, как же мне хорошо!

Вдруг вспомнилось, как я танцевала в клубе, а затем кадрами и остальное, и Кембритч, и балкон, и жар, и холод, и словно в ответ на мои мысли завибрировал и засветился лежащий перед зеркалом телефон. Я протянула руку, уже зная, кто звонит, посмотрел на экран, резко сбросила вызов.

Стало обидно, будто в мой мягкий и расслабленный мирок вдруг ткнули ледяной иголкой. Я глядела на трубку, на потухающий экран. Семь пропущенных вызовов, и все от него. Не было сил не злиться, ни двигаться. И чего я хочу сейчас, я тоже не понимала.

Вспышкой снова засветился экран, завибрировал. Сообщение и четыре слова: «Приезжай ко мне. Пожалуйста.»

«Самоуверенность у него, в отличие от лица, видимо, не пострадала».

Я даже не знаю, что мне хотелось больше, закричать, выбросить телефон в окно, или все-таки попросить Марта переместить меня в Иоаннесбург, чтобы доехать до Кембритча и закончить то, что начал Мариан. Во всяком случае, настроение было самое кровожадное.

Я открыла дверь и тихо вышла в гостиную. Здесь слышно было, что Мартин с кем-то разговаривает, музыку он, видимо, сделал потише, и я потопталась у двери его спальни, затем приоткрыла дверь. Маг сидел в кресле, без рубашки уже, в одних брюках, и, прижимая к уху телефон, стягивал носок.

— Все, Виктор, составь ему компанию и развлекай, а о доплате поговорим, — он кинул трубку на кровать, кивнул мне, прищурившись, потянулся руками вверх, покрутил плечами со стоном.

— Заходи, принцесса, — он увидел, видимо, что-то в моем лице, потому что похлопал себя по коленям, — иди сюда, вижу, надо утешать и снова вправлять мозг. Правда?

— Кто звонил? — спросила я вместо ответа, аккуратно садясь на самый краешек. Но блакориец обхватил меня, прижал к себе, и я поерзала, устраиваясь поудобнее, положила голову ему на плечо.

— Зигфрид ваш, — ответил он досадливо, — решил сделать сюрприз и заявился сегодня на ночь глядя. Так что пришлось срочно и дистанционно организовывать ему компанию, выпивку и прочие удовольствия.

Мне стало совестно.

— Так, может, ты к нему сейчас, Март?

Маг был теплым и удобным. А вот тело у него было крепкое, хорошее такое развитое мужское тело. И он хорошо пах, теплым мужским запахом. Я прислушалась к себе. Приятно, да.

Он фыркнул.

— Нет уж, я уже попросил дворецкого составить ему компанию. Виктор привычный, сейчас они напьются, потом по бабам пойдут. А я тут побуду. С тобой.

Я нахмурилась. Было неловко спрашивать.

— Мартин…и ты тоже с ними по бабам ходишь?

— Марина, — сказал он очень серьезно, — для всего континента мы с тобой встречаемся. А я все-таки не только бабник и разгильдяй, но барон и дворянин. За кого ты меня принимаешь? Если я подгребу кого-нибудь под себя, то на следующий же день все газеты будут живописать мои похождения и полоскать твое имя.

— Ну а как же? — я замялась. — Тебе разве не хочется?

— А что, разве не чувствуется, что хочется? — прошептал он низко, и я покраснела. И уже совершенно нормальным тоном продолжил:

— Принцесса, мне восемьдесят лет. Первую женщину я попробовал в 14. Шестьдесят шесть лет не самого размеренного опыта. Поверь мне, я способен продержаться несколько недель, или месяцев — ну, пока не завоюю тебя или пока я тебе не надоем.

Он шутил, и я улыбнулась ему в шею. Тема была, признаться, горячая, но и здесь он как-то увел ее от неловкости.

— И вообще, Марина, мне надо с тобой провести воспитательную работу. То ты меня Мартюшей обзываешь, то считаешь, что я могу предпочесть Зигфрида тебе. Что дальше? Будешь советоваться со мной, какой маникюр сделать? Я себя чувствую твоей подружкой, а не мужчиной.

— О нет, — я прикоснулась губами к его плечу, — ты мужчина, Мартин. Самый лучший в мире. Самый классный. Самый мне нужный.

— Ты слишком много льстишь, — произнес он смешливо, — так что случилось, что ты пришла ко мне с выражением ужаса на лице? Увидела мышь или зловещую тень за окном?

Я включила телефон и показала ему сообщение.

— Мда, — произнес он мне в макушку с иронией. — Вот мужика корежит-то, Марина. Я уже говорил, что ты страшная женщина?

— Что мне делать? — всхлипнула я. — Все так было хорошо, и он все испортил.

— Нууу, — протянул блакориец, поглаживая меня по спине, — я могу сейчас доставить тебя во дворец. И поедешь к нему. Хочешь?

— Нет! — возмутилась я, чувствуя, как взрывается в животе предательский горячий комок радости — только при одной мысли — а, может, да? и, одновременно с ним — колючий и холодный шар злости в голове. — Не надо, Март. Я спрашиваю, что мне делать вообще. Он же отравил меня собой, Март!

— Девочка моя, — глубокомысленно произнес он, целуя меня куда-то за ухо, а затем прикусывая мочку и смешно рыча, от чего я прикрыла глаза и немного расслабилась, — я тебя не буду утешать. Увы, в твоем случае твой яд является твоим лекарством. И рано или поздно тебе придется это признать. И чем раньше ты это сделаешь, тем менее катастрофичными будут последствия для окружающих.

— А, может, просто поженимся, Март? — я серьезно глянула ему в глаза. — Мы ведь можем быть счастливы.

Он легко поцеловал меня в губы. Потом еще и еще, потом сильнее и страстнее, так мощно, что у меня закружилась голова, и я уперлась ладонью ему в грудь.

— Вот-вот, — усмехнулся он. — Марина, не смеши меня, это слишком избитый сюжет. Я готов поиграть в твоего жениха, если тебе очень нужно, но ведь итог будет один. Тебя тянет к нему, его тянет к тебе, и при всей твоей воле, железная ты Рудлог, однажды вы окажетесь в постели. Вот когда — и если — наиграешься им, тогда и поговорим о нашей возможной семейной жизни.

— Нет, — сказала я твердо, и он недоверчиво тряхнул головой. — Не окажусь.

Он покачивал меня на коленях, а я молчала. Тихо играла музыка, и было слышно, как потрескивают поленья в камине гостиной. Сейчас очень остро чувствовалось, что мужчина, в чьих руках я успокаиваюсь, действительно много старше меня. Много опытней. И много мудрее. И он не позволял мне врать себе.

— Знаешь, — сказал он весело, — давай-ка повторим вечерний глинтвейн. Если уж тосковать и не спать, то под хорошее вино. Угу? Напьемся?

— Угу, — согласилась я. — Только за сигаретами схожу.

И мы правда напились, и тоска часа через два куда-то ушла. Последнее, что помню, как мы кружились под музыку посреди спальни, и я горячо уверяла Мартина, что обожаю и люблю его, а он клялся мне в том же в ответ.

Проснулись мы около полудня, в одной кровати, и не было ни неловскости, ни стыда, Март балагурил, я язвила, за окнами светило солнце, кофе был прекрасен, потому что его было много, и во дворец я вернулась в хорошем настроении. И новости дома были хорошие — нашлась Пол, и на радостях я взяла Али и поехала по магазинам. Надо было оторваться — ведь завтра был первый рабочий день. Вот я и оторвалась.

И даже почти не вспоминала о невозможном Люке, и о том, что его дом в десяти минутах езды от дворца, и о том, что нужно выбросить телефон, и вернуть ему машину — чтобы избавиться, наконец, от всего, что связано с ним.

Люк Кембритч

Воскресенье

Ставки сделаны, рулетка твоей собственной рукой раскручена так мощно, чтобы не было ни единого шанса отгадать результат, и стучит — скачет шарик судьбы, и жизнь замерла в ожидании — красное или черное? Красное? Или черное?

И если ты счастливчик, и если рука твоя не дрогнула, и ты рассчитал усилие, то можно отвернуться на мгновение от всепоглощающего, привычного азарта, и прислушаться к себе, чтобы понять — что в тебе такого, что заставляет раз за разом начинать игру снова, и повышать ставки, испытывая свою удачу?

Но игра уже начата, и нужно довести этот раунд до конца. И, хотя ты знаешь, что почти наверняка выиграешь, и вопрос лишь в том, что и сколько ты поставил и насколько ты готов рискнуть, беспокойство все равно поднимает голову. Все ли ты сделал правильно? Достаточно ли все просчитал? Нет ли чего, чего ты по самоуверенности своей не заметил?

Люку снилась Марина в красном и черном. Она сидела на коленях блакорийского мага, спиной к Кембритчу, обхватив любовника ногами, сжав его черные волосы пальцами, и целовала.

Не трогай его, Марина. Не надо.

Светлые короткие волосы.

Будто светящаяся золотистая кожа.

Прошу.

Стройные ноги, напряженные бедра, изгиб тонкой спины.

Полустон оттуда. Где нет его.

Вокруг них дымчатым маревом пульсировала страсть.

Чужие руки на той, кого хочет он. Как она посмела?!! Как он посмел?!!

«Я не твоя», — жестко сказала Марина, оглянувшись, и голос ее подхватило эхо, и с каждой волной звука что-то било Люка в грудь, что-то, похожее на желание убивать. Он задыхался от ярости, парил на ней, раскинув руки, запрокинув голову, она пульсировала в голове, в кулаках, в груди, и реальность плавилась, сгорала в ней, исчезала горьким едким дымом. Было горячо, ново и больно.

Он проснулся еще в темноте, и лежал, глядя в потолок, чувствуя, как болит после ночного загула тело. Затем встал, как был, нагим, подошел к окну, распахнул его настежь, в осеннюю тьму и ветер, чуть не сорвав мешающуюся штору. И закурил, чувствуя на груди и бедрах, на всем своем сухощавом теле капельки моросящего косого холодного дождя.

— Это и есть ревность, мой болезный друг, — сказал он себе голосом Тандаджи и хрипло засмеялся.

Телефон молчал. Кто бы сомневался, что она не приедет. Да и не нужно это.

Вчера, в субботу, у него был день звонков. С утра позвонил Тандаджи, коротко и сухо сообщил, что поведение Кембритча на посольской встрече в пятницу вызвало международный резонанс, и, хотя газеты молчат — потому что информация распространяется только по дипломатическим и родственным каналам, вся аристократия континента наверняка уже в курсе. А у птичек тишина, будто и не было ничего.

«Не мне учить тебя ждать», — сказал ему Люк.

Шарик стучал и катился, и ничего еще нельзя было разглядеть на колесе, но сигналы о том, что все идет верно, поступали.

После 12 позвонила Крис и превосходно сыгранным дрожащим голосом сообщила, что ей очень жаль, но отец запретил ей встречаться с любимым Луки, потому что он государственный чиновник и это может сильно навредить его карьере. И тут же добавила, что они обязательно останутся друзьями и могут встречаться в закрытых клубах, пока шумиха не уляжется. Она так натурально всхлипывала, что Люк даже мысленно поапплодировал ей. Хотя, возможно, Валенской и правда было грустно.

Ему не было грустно, ему стало легко.

Во время обеда раздался звонок от отца, и Кембритч-старший обрушил на непутевого сына всю мощь отцовского гнева. Впрочем, это не помешало Люку наслаждаться ароматным грибным супом с янтарными каплями масла на поверхности и превосходным мясным паштетом, которые его добрая повариха, Марья Алексеевна, приготовила в утешение — она всегда чувствовала, когда у хозяина проблемы. Но в этот раз, в принципе, и чувствовать не надо было — все было налицо. Хорошо хоть, что после работы хирурга и виталистов он мог жевать и внятно говорить, а нос, как обещали, скоро перестанет ощущаться. Шрамы, тем не менее, остались, красные, шелушащиеся, неровные, и Люк, глянув в полированную гладь стола, усмехнулся. Он и так не был красавцем, а сейчас лицо и вовсе напоминало перепаханное поле. И пусть они станут почти незаметны через два-три сеанса виталиста, сеточка белых рубцов всегда будет напоминать о кулаках принца-консорта.

— Ты опозорил нас, опозорил семью, — разорялся Кембритч-старший, и Люк кривился, поднося ко рту ложку супа — потому что сейчас отец был прав. — Счастье, что в твоей голове хватило ума не отвечать Байдеку, иначе мы были бы уже прокляты! Как ты докатился до такого, сын, что мне невозможно приехать к тебе, потому что моя репутация и так под угрозой? Скоро выборы главы партии, и из-за тебя придется уступить место этому Савинскому! Что ты молчишь?

— Я слушаю тебя, — вежливо ответил Люк, прижимая трубку к плечу и намазывая горячий, сладко пахнущий хлеб желтым маслом.

— Мне бы лишить тебя наследства, — грозно сказал граф Кембритч.

«Но ты не можешь», — с удовлетворением подумал Люк.

— Как только королева вернется, я буду просить ее принять твои извинения. И ты принесешь их, сын, ты меня понял? Публично! И, если понадобится, в ногах будешь валяться, но вымолишь прощение. Понял, сын?

— Я все понял, — покладисто сообщил виконт, — все сделаю, папенька. Если ты уговоришь принять мои извинения, я буду должен.

Граф тяжело дышал в трубку, и Люк вдруг вспомнил, что ему уже немало лет.

— Люк, — произнес его родитель весомо, — прекращай пить. Ты уже не мальчик, пора остепениться, я же знаю, что голова у тебя светлая. Хватит гулять, найди себе хорошую жену, пусть не принцессу, рожай детей, входи в дела графства. Тебе быть лендлордом. Мы не вечны, сын.

— А как же укрепление позиций рода и усиление крови? — с сарказмом спросил лорд-младший. — Я же все еще официально обручен с первой Рудлог, неужели откажешься от таких перспектив?

— Какое обручение, — разочарование так и скользило в голосе старого политикана, — кто тебя теперь к этой семье подпустит, сын? Хорошо, что хоть журналистов с возвращением Рудлогов заткнули, и простые граждане нас не полощут. Какой позор! Боги, какой позор! Сколько времени и сил придется потратить, чтобы все исправить!

Восклицания снова пошли по кругу, как и увещевания, и Люк вежливо слушал, давая выговориться, пока старший не выдохся и не положил трубку.

Потом пошли звонки на городской. Дворецкий вежливо отвечал, и вычеркивал приглашения и запланированные визиты из светской карты. Люка это не трогало. Он и раньше-то не вызывал в местном обществе сильного восторга, и только его титул заставлял искать его общества и приглашать на обеды и ассамблеи. А теперь от него воротили носы.

Он набрал мать и долго ждал, пока чопорная инляндская экономка позовет к телефону леди Шарлотту.

— Сынок, — сказала она тепло.

И Люк от этого расслабился, забылся, так, что даже потер пальцем нос, как делал в детстве.

— Как ты? — обеспокоенно спросила она. — Сильно болит?

Она была единственной, кто всегда был за него. Даже когда он укусил двоюродного кузена Лазаруса за руку, она спросила, все ли зубы целы. Хотя Лози был младше его на два года. Даже когда он чуть не угробил себя наркотой и пьянками.

— Терпимо, мам, — ответил он. — Все нормально. Там у вас сильно шумят?

— Пошумят и успокоятся, — мягко успокоила его мать. — С нашими Инландерами твой поступок — легкое недоразумение. Так что при дворе ты не главная новость, сынок. Вот, принца Лоуренса Филиппа женили на Кристине Форштадской, так ведь до сих пор чудит. Скоро полФорштадта станут на него похожи. И это второй принц! А наследник на прошлой неделе чуть не свернул себе шею на скачках. Луциус после этого специальным указом запретил ему участвовать в подобных мероприятиях. От него, кстати, снова прислали письмо с требованием, чтобы ты вернулся и принял титул моего отца.

— Инландер выдал тебя за Кембритча, мама, — резко напомнил Люк, — и требовать он ничего не может.

— Да? — с сомнением спросила леди Шарлотта.

Люк быстро перевел разговор на другую тему.

— Сейчас сезон в Лаунвайте, мам. Почему не выехала в городской дом? Хватит пылиться в поместье. Тебе сколько сейчас? Сорок? Сорок один?

Она засмеялась.

— Мне пятьдесят два, мальчик мой, и прекрати льстить, ты все время повторяешь эту шутку. Что мне там делать? Я, пока была замужем за Кембритчем, растеряла все связи. А заводить снова…я слишком долго была одна и слишком привыкла к этому. Тем более, что Бернард сейчас дома, приехал на каникулы с училища.

Берни был младше Люка на пятнадцать лет, а сестра, Маргарета, на семнадцать. Поэтому общались они с трудом.

— А вот если, — с намеком добавила мать, — ты приедешь к своей старушке, то, может, я и захочу стряхнуть пыль с диванов Лаунвайтского дома, сынок. И даже потанцую с тобой на одном из балов столичного сезона. Здесь все дома будут открыты перед тобой, не сомневайся.

— Может, и приеду, мам, — ответил Люк задумчиво. — Скорее всего, так и получится.

Ближе к вечеру позвонил Нежан Форбжек, и как ни в чем не бывало, сообщил, что в следующий четверг у Соболевского снова карточная вечеринка, и его, Люка, будут рады видеть и принимать. А на Крис не надо сердиться, потому что она дура, сама все всем разболтала, и папаша ее дурак, и братец, хоть они и приятельствуют, а вот он, Люк, ничего такого не сделал страшного, и с ним обошлись несправедливо.

Люк соглашался, жаловался, возмущался, бормотал что-то полупьяным голосом, и распрощался, называя Форбжека дорогим другом и единственным, кто его понимает.

Затем отзвонился Тандаджи и отчитался о разговоре.

Делать было нечего, телевизор раздражал, как и бездействие, да еще и нос разнылся. Слуги ходили тихие, дом казался гулким, большим, и Люк спустился в холодный пустой спортзал, переоделся, обмотал кулаки эластичным бинтом. Размялся пятнадцать минут, повращал плечами, покрутил головой, чувствуя, как отдает болью в лицо, понаклонялся, поотжимался. Начал «бой с тенью» — обязательный разминочный бой с невидимым противником. И, затем, слыша, как гулом откликаются на удары стены, стал избивать боксерскую грушу, повторяя джеты, свинги и апперкоты, боковые и прямые удары, со свистом выдыхая воздух, чувствуя, как бежит пот по спине, и то и дело поглядывая на лежащий на скамейке телефон.

Он весь субботний день подспудно ждал только одного звонка и был уверен, что она позвонит. Ведь набрала же она его в пятницу. Не удержалась.

Люк развернулся и ударил по груше коленом, затем прямой ногой, добавляя к элементам бокса удары из восточной борьбы. Провел серию подходов со скакалкой, уже не обращая внимания на дергающую боль.

Подошел к телефону и набрал номер. Послушал гудки, отключился, снова ушел к груше, тренировать нижние удары и крученые, с подсечками. Ему очень не хватало реального противника. Того, кому можно было бы отвечать.

Она не брала трубку ни в следующий раз, ни через один, а он с упорством барана возвращался к скамейке и снова и снова набирал, потому что она должна была ответить — не могла выдержать и не ответить. Только не она.

На последнем звонке Марина сбросила вызов, на сообщение не ответила, и он, устав, как будто тащил на себе многотонный груз и не дотащил, потому что не хватило сил, пошел плавать в теплом бассейне, поглядывая на лежащую на краю трубку.

Он вел себя как идиот, и, осознав это, быстро собрался, надел полумаску, и уехал в один из тех полулегальных ночных бойцовских клубов, где могли сойтись в поединке и аристократ, и простой горожанин, и никому не было дела до того, кто ты, если ты хорошо дерешься и не боишься крови.

Люк курил в распахнутое окно, мерз, но упорно не закрывал его. Было пять часов утра воскресенья, и телефон молчал.

На свою старую новую работу я выходила не без робости. С одной стороны, я знала в Земноводском госпитале каждый закоулочек и каждого работника. С другой, надо было настроиться на то, чтобы не показывать излишней осведомленности, и нужно будет снова завоевывать доверие и уважение коллег.

Олег Николаевич предложил мне место старшей медсестры, но работа старшей — это в большей степени работа административная и хозяйственная, бумажки, ответственность за персонал. А я хотела помогать при операциях. Поэтому отказалась.

Зигфрид перенес меня к кабинету главврача, и сидящая у кабинета секретарь охнула и прижала руки к сердцу, наблюдая, как я выхожу из Зеркала. И я сразу отметила, что нужно как-то решить вопрос с тем, как добираться до работы. Не в сестринскую же прокладывать Зеркало, а пустующее помещение в госпитале, где постоянно не хватало места, вряд ли можно будет найти.

Я представила, как с грохотом вываливаюсь где-нибудь в бельевой или санитарной комнате, прямо в ведра, и чуть не засмеялась.

Но, как оказывается, все было решено и все было куда скучнее. Мне предстояло появляться в комнате охраны, где был специально очищен уголок. Так сказать, личный угол для принцессы. Воображение опять подкинуло красный крестик на полу, и настороженных охранников, ежеминутно оглядывающихся с утра в ожидании прибывающего Высочества.

Видимо, я все-таки нервничала.

— Я снова прикрепляю вас к Эльсену, — сказал Олег Николаевич, — раз вы с ним уже работали. Он постоянно недоволен медсестрами, после того, как вы ушли, Марина Михайловна.

— Спасибо, — искренне ответила я. Сергей Витальевич Эльсен, первоклассный хирург, нетерпимый, брюзжащий и неприятный дед, который требовал от своей команды абсолютного подчинения и слаженности и безжалостно изгонял тех, кто недорабатывал. Сергей Витальевич курил какие-то дешевые, дурно пахнущие папиросы, разговаривал сам с собой, сутулился, не стриг торчащие пучками седые волосы из ушей и носа, гонял медсестер и пациентов, имел привычку скрежетать горлом, будто отхаркиваясь, петь во время операций и проверять чистоту и длину ногтей у персонала. И при этом он был бесспорным богом в операционной. Он преображался за своими очками и маской, и мне иногда казалось, что из его глаз в те минуты, когда он по кусочкам собирал очередную жертву, смотрит и светится сам Белый Целитель.

Он не жалел себя и нас, и с ним срабатывались немногие. Чем приглянулась ему я в первые дни работы в госпитале, не знаю. Как я не сорвалась и не нахамила ему на постоянные придирки и упреки — не знаю. Я работала, сжав зубы, и только через месяц, после почти двадцатичасовой операции, когда штатный виталист упал в обморок прямо в операционной, а я продержалась чуть дольше — меня рвало в уборной от голода и слабости, я увидела, как Эльсен, бледный и строгий, обходит утренних пациентов. Потом смотрит планы на неделю. И лишь потом едет домой.

Наверное, тогда я поняла, что ему можно простить все, даже если он будет бить меня по рукам каждый раз, когда я буду реагировать недостаточно расторопно. И что я могу научиться. Что я тоже когда-нибудь смогу встать на бой против смерти и выиграть его.

А еще личность руководителя, безусловно, влияла на всю нашу команду. Он нас подавлял, а мы им восхищались и готовы были руки целовать. Именно с ним я стала циничной и ехидной, начала курить. И общаться с внутренним голосом. Хорошо, хоть заросли в ноздрях не начали расти.

Возможно, именно с Эльсена началась моя любовь к умным харизматичным мужикам со скверным характером и повадками доминанта.

Главврач провел меня в сестринскую, представил собравшимся коллегам. У коллег было благоговейно-недоверчивое выражение на лице. Что-то типа «Неужели правда с нами будет работать принцесса? Она хоть скальпель от зажима отличить может?»

Да, трудно придется.

Затем меня отдали на растерзание Эльсену, который хмыкнул, кашлянул, что-то проскрипел себе под нос, и, когда дверь за сбегающим главврачом захлопнулась, оглядел меня с ног до головы, велел показать руки, хмыкнул, и сварливо сказал мне:

— Деточка, запомни, рядом со мной ты не Рудлог, и чтобы никаких мне тут выпендриваний. Сейчас возьму тебя на простейшую грыжу, не справишься — выгоню.

— Хорошо, — покладисто ответила я и улыбнулась. Жизнь возвращалась в привычное русло.

Я, конечно, справилась, но на сложную черепно-мозговую он меня не привлек, сказав стоять рядом и смотреть. Спасибо и на этом.

Я задержалась совсем немного, сдав смену и привычно проведя обход палат — пациенты обмирали от восторга, расспрашивали, правда ли я работаю или это так, визит вежливости. После сентябрьских землетрясений прошел почти месяц, но сложные больные оставались в госпитале до сих пор.

Удивительно, как недавно это было — и как давно казалось.

Зная Эльсена, нормированный рабочий день — это ненадолго. Как только оценит, что я умею, сразу начнутся и переработки, и допуски к продолжительным операциям. Для него титул действительно ничего не значил. Да и разве мог он что-то значить для человека, знающего точно, что кишки простого горожанина ничем не отличаются от потрохов аристократа?

Оценила я и изменившуюся «начинку» госпиталя. Он стал чище и свежее. Стены блистали новой краской, глазеющий на меня персонал — модной ныне разноцветной формой с цветочками и узорами, видимо, чтобы пациентам было понятно, что их режет человек с чувством юмора. В палатах заменили старые койки, но, самое главное — завезли инструмент, аппаратуру и препараты, так что, думаю, главврач легко смирился с моим присутствием.

После работы пресс-служба королевского дома попросила дать небольшое интервью о первом дне работы, и сфотографироваться в веселенькой больничной одежде — на моей форме и шапочке были нарисованы ромашки на голубом фоне. Я послушно отвечала на вопросы. Да, я всегда мечтала о работе в простом госпитале. Да, персонал прекрасный, очень дружелюбный.

Дружелюбность заключалась в том, что меня обсуждали так, чтобы я не слышала, и разглядывали не без стеснения, особенно, когда я вышла покурить после «несложной грыжи».

Да, я считаю важным обратить внимание на положение дел в медицине. Конечно, я планирую учиться дальше. Нет, недостатка в лекарствах я не заметила, но важно, чтобы заинтересованные люди не стеснялись поддерживать отечественную медицину. Нет, я не считаю, что аристократы обязаны работать, это личное дело каждого. Очень благодарна главврачу Новикову Олегу Николаевичу за то, что взял меня на работу и постараюсь соответствовать. Спасибо. Обязательно поделюсь впечатлениями через месяц работы.

Старательно улыбающаяся я в ромашках должна была появиться в газетах и на телевидении на следующий день, и видеть это безобразие мне не хотелось. Не люблю публичности.

А после интервью я наконец-то отправилась домой. Там меня ждали на семейный ужин, там была Поля, и страшно хотелось ее увидеть и обнять.

Глава 24

Магуниверситет вторник

Без десяти шесть в тренировочном зале появились бодрые студенты, и профессор Тротт вздохнул — упорные какие. Вчерашняя доза снотворного едва не заставила его проспать, и сегодня активности не хотелось. Но обещал — значит делай.

— На разминку, — скомандовал он, и послушные молодые бычки побежали по кругу, пока он отстраненно глядел в окно и собирался с мыслями. Сегодня нужно еще успеть сделать концентрат антидемонического репеллента, поговорить с Алексом о деталях его дурацкого плана, доделать, наконец, заказ от министерства здравоохранения. #286422439 / 13-июл-2015 И, если найдется время, усовершенствовать формулу Ловушки, которая вполне может понадобиться. А еще подумать, как ускорить производство реагента, которым можно определить кровь Темных.

Он тревожился за друга. Алекс всегда был чересчур самоотвержен, еще со времен, когда он командовал отрядом боевых магов. Понятно, что он лидер и должен показывать пример, но в этот раз он как-то слишком хитро все придумал.

Хотя Макс крутил ситуацию и так, и этак, и не мог предложить альтернативу. Демонов надо вычислить? Надо. Что делать, если им свойственно уметь маскироваться так, что пока он не активен и не силен — и не заметишь?

Студенты остановились, и он недовольно глянул на них.

— Сегодня будем проверять, как вы реагируете на сигналки, — сказал он. — Парные плести умеете?

— Конечно, — пытаясь отдышаться, заявил Поляна.

— Показывайте.

Да, как он и думал. Стандарт, с силой неплохо, но никакой изюминки.

— Смотрите сюда, — он провел над запястьем, — заработал пальцами, как вязальщица — спицами, — вы ставите слишком заметное плетение. Грубо, очень грубо. Нужно так, чтобы она была незаметна в ауре, и реагировала только тогда, когда вам нужно было. Понятно, как?

— Ага, — пробасил Ситников неуверенно.

— Повторите.

Не получилось.

— Еще раз. Не торопитесь, скорость придет позже. Тут важна точность.

Где-то на шестом разе, вместе с раздражением пришло понимание, что ему точно нравится то, как смотрят на него эти двое, и нравится передавать опыт — не лекциями, а вот так, можно сказать, мастер-классами.

— Еще раз. Поляна, не суетитесь, медленней. Теперь сделайте мне и Ситникову. Будем тренироваться быстро реагировать на зов сигналки. Выйдите за дверь. Я сейчас буду нападать на Ситникова, он — запускать сигналку, а вы — ловить зов, перемещаться сюда и сразу атаковать. Понятно? Идите.

Первая попытка провалилась.

— Ваш друг уже раз шесть успел умереть, — язвительно сообщил лорд Тротт выскочившему из Зеркала Дмитро Поляне. — Почему так долго открываете Зеркало? Пока вы его настраиваете, в вас выпустят вертушку или сеть, и будет вместо одного трупа два. Еще раз, Поляна. Потом вы, Ситников.

После пятой попытки пришлось самому выходить за дверь и показывать на личном примере. Затем он еще раз показал тройное плетение, соединив их общей сигнальной сетью. Затем проверил, как умеют отбивать ментальные атаки. Посмотрел, как ставят щиты, фыркнул недовольно. Объяснил, как усиливать защиту и перенаправлять потоки в ту сторону, откуда идет опасность и где нужно укреплять.

Все-таки общее образование — всего лишь стандартная база, на которую должен прижиться опыт. Когда-то и он был уверен в том, что выпускник седьмого курса уже крутой маг. Увы, реальность быстро доказала, что это не так, и им всем пришлось учиться дальше.

Замученные студенты поблагодарили его и удрали, а он посмотрел на часы. Вдруг страшно захотелось вернуться домой и доспать хотя бы пару часов. Но уж нет. Сначала — репеллент. А потом и все остальное.

Мариан Байдек

Двор готовился к субботнему балу. Уже были разосланы приглашения королевским семьям континента и аристократам Рудлога. Уже начинали украшать залы, уже репетировал оркестр, наполняя дворец предпраздничным звучанием, повара отдавали на пробу лучшие блюда, а дамы готовили наряды. И над всем этим царила первая статс-дама Марья Васильевна Сенина, управлявшаяся с подготовкой к событию года с уверенностью генерала.

Готовилась и страна — печатались флажки и футболки с гербом Рудлог — взмывающем ввысь огненным соколом на золотом и белом фоне, и прочая патриотическая атрибутика, рекламные щиты на улицах и трассах украшались плакатами с изображением Ее Величества Василины-Иоанны и пожеланиями здоровья и долгих лет правления, расчищались площади для ярмарок и концертов, готовились выбирать «королев» городов, и отдыхать — не зря же сделали длинные выходные. По каналам вовсю шли ток-шоу и фильмы о королеве, истории семьи, снова вспоминали переворот и обретение трона. В школах дети сочиняли стихи про королеву, рисовали королеву, писали королеве письма… В общем, национальный праздник должен был пройти с достаточным народным ликованием и восхищением.

А если кто и не разделял их, то осмотрительно помалкивал и занимался своим делом.

Василине еще до завтрака принесли на примерку несколько платьев, и модистки глядели на принца-консорта с любопытством, пока он не сбежал из чисто женского царства. Хорошо, что ему по этикету положено быть в парадной форме, и не надо ломать голову, как женщинам, что же надеть на очередное мероприятие.

Байдек с самого утра обратил внимание на преследующие его взгляды. Восхищенные и одобрительные — у его гвардейцев, с которыми он привычно провел зарядку. Осторожные, оценивающие, сдержанные, где-то испуганные у слуг и мужчин двора. И совсем другие — восторженные и томные у женщин. Молоденькие фрейлины и почтенные матроны одинаково завороженно и игриво поглядывали из-под ресниц, приседая в книксенах перед членом королевской семьи, пока он шагал в Зеленое Крыло.

Мариан старался не кривиться и не задерживаться дольше нужного, чтобы какая-нибудь дуреха не вообразила, что поразила его своим кокетством.

Тандаджи приходил рано, и наверняка уже был на месте. Можно было бы и позвонить, конечно, но зачем лишать тело дополнительной нагрузки? И так во дворце приходилось заниматься в два раза больше, потому что здесь не было холмов, лесных дорог и патрулирования, которые держали тело в форме. Поэтому и использовал любую возможность двигаться.

Тандаджи был у себя, будто и не уходил вчера, после их разговора. Он рассматривал черно-белое изображение человеческого лица, лежащее на столе, и едва уловимо хмурился. Поднял глаза, поздоровался, пригласил зайти.

— Алина в четверг собирается на базу отдыха с друзьями, будет там ночевать, — без предисловий начал Мариан. — Обещала дать телефон зачинщика мероприятия и адрес.

— Знаю, — спокойно сказал начальник разведуправления, — доложил источник в общежитии. И адрес уже знаю, и телефоны, и расположение подъездов, и даже карту местности. И досье на приглашенных есть, — он с тоской покосился на толстенькую пачку папок. Сегодня ответственный должен забронировать там два этажа. Охраним, не беспокойся. Меня другое волнует.

И он постучал указательным пальцем по изображению.

— Фоторобот демона, напавшего на Ее Высочество Полину сделали. Вчера отсылали в Бермонт, король нашел время взглянуть и подтвердил, что похож.

— И что? — поторопил никуда не спешащего тидусса Байдек.

— А то, что этот господин, — снова стук по черно-белому лицу, — очень похож на некоего Романа Дмитриевича Соболевского. И принцессе он представился Романом, не боялся ведь ничего, гнида. Сразу убивать собирался. Господин этот проходит у нас главным подозреваемым по делу заговорщиков, капитан. Мы считали, что он маг, менталист, а он, оказывается, Темный, да еще и с пробужденным демоном… иначе мощь не объяснить.

— Так он жив? — Мариан напрягся.

— Жив-здоров, и ждет нашего побитого Кембритча к себе в гости в четверг.

При упоминании виконта Байдек чуть поморщился.

— Почему тогда бездействуем? Надо его брать.

— Мариан, — наставительно произнес Тандаджи, — его надо не брать, его надо сразу ликвидировать. Но убери мы его сейчас, и не узнаем, кто еще замешан, а, значит, не уничтожим гнездо заговорщиков, а просто отложим исполнение их замыслов на время — пока отойдут от испуга и придумают что-то новое. Поэтому ждем. Поверь мне, мне нелегко это ожидание дается. Я прекрасно помню и знаю, на что способен сильный Темный. И Игорь Иванович помнит. Но тоже понимает, что нужно выждать. Два дня, Мариан. Не зря же Кембритч кровью на полу харкал. Пусть доработает.

— А если его раскроют? — Байдек только сейчас понял, насколько опасны все эти шпионские игры. Все-таки охрана и проще, и честнее. Кто напал — бей, защищай объект.

— Убьют, — невозмутимо и очень равнодушно ответил Майло. — И он это знает. Именно поэтому он сделает все, чтобы не раскрыли. Кстати, я могу надеяться, что Ее Величество примет его извинения и покаяния? Мы, конечно, можем и так озвучить, что примет, но не хочется лишних несостыковок.

Байдек помолчал, вспоминая, как вчера вечером, после ужина, очень осторожно просил жену за Кембритча, и как удивлена и насторожена она была. И все-таки, как всегда, пошла ему навстречу, когда он сказал, что чувствует вину за свой срыв и ему было бы проще, если бы она его выслушала и потом уже определила меру наказания.

Ему было мучительно стыдно смотреть в ее глаза, и все равно он не мог ей сказать. Зная, как она долго боялась чужих людей, думая, что их найдут? Помня, как несколько раз за прошедшее время она просыпалась от кошмаров и плакала у него на груди? Понимая, что страх надолго поселится в ее душе, и, помимо текущих неподьемных забот, она будет нервничать за него, за детей, за сестер и отца?

— Да, — коротко ответил он. — Они с отцом приглашены на бал, и приглашения аннулированы не будут. Но ты должен понимать, что без последствий его представление все равно не останется.

— Мариан, — неожиданно проникновенно произнес начальник Зеленого Крыла, — прости, что лезу в твои семейные дела. Но … не пора ли уже рассказать Ее Величеству и семье о заговоре? Я понимаю тебя, но эта информация сделает их более внимательными и осторожными. Да, мы обеспечиваем охрану, пытаемся предугадать и предотвратить, но ведь идеальной защиты не бывает…

— Я тебя услышал, — сухо сказал Байдек, и было понятно, что он сделает по-своему.

Игорь Стрелковский систематизировал данные о кражах, озвученные Учителем, провел еще один допрос, с другим штатным менталистом. Помощник был деловит, опытен и спокоен, и работалось с ним хорошо. Но мысли все равно возвращались к борющейся за жизнь напарнице в королевском лазарете Бермонта.

Врач, наблюдающий ее, дал полковнику свой телефон, и обещал позвонить, если будут улучшения. Но пока их не было. Но и ухудшений тоже.

«Кризис прошел, — сказал ему вчера врач, — состояние стабильное. Работаем».

Разговор был короткий — Игорю не хотелось отвлекать эскулапа от его деятельности. Бермонт выдал ему пропуск в городской телепорт Ренсинфорса, чтобы он мог навещать Люджину, и он ждал известий. А пока сам погрузился в работу. Поднял данные о кражах за последние пять лет — именно столько существовала «школа» Учителя. Составил список пострадавших. Непростых людей, совсем не простых. Нужно было встретиться с ними и снять показания, потому что заявлений было немного, и он подозревал, что и к жертвам воров большая часть вещей попала незаконно. Записал скупщиков. Заказчиков. Работа шла, и он погрузился в нее с головой.

Утром он снова приходил к могиле Ирины, принес цветы. Вокруг была уже размечена почва для памятника, а на скамейке, не обращая внимания на холод, все так же сидел Святослав Федорович и рисовал. Он выглядел таким одиноким среди пустоты кладбища, среди серых от серого неба усыпальниц, что Стрелковского что-то кольнуло в груди. Он увидел себя. Пусть у него были руки и ноги, но он был таким же калекой, с одной-единственной страстью.

И снова они молча сидели, глядя на могильный холм. И только перед уходом Святослав спросил:

— Почему ты не сказал ей?

Игорь не стал переспрашивать, кому.

— У нее уже есть один отец, — сказал он глухо, но уверенно, — один и останется. Не я ее растил, Святослав Федорович. Зачем? Ей не нужно это.

Бывший принц-консорт несколько мгновений всматривался в его лицо, затем кивнул на прощание и ушел.

А Игорь вспомнил, что так и не посмотрел, что же все-таки за памятник будет на могиле их королевы.

Сейчас, сидя за бумажками, он то и дело вспоминал произошедшее на склоне Хартовой сопки, и сопоставлял с трагедией в Зале Телепорта. Смитсен явно был сильнее — против него и секунды не продержалось несколько магов. Но и этот…Соболевский. Откуда же они берутся, эти одержимые? Почему одни Темные спокойно живут себе всю жизнь, как обычные люди, а другие — получают такую огромную силу? И как, каким образом с ним можно справиться?

Раздался телефонный звонок. Звонил врач.

— Она вышла из комы и зовет вас, — сказал коротко. — Даю два часа, потом снова усыпим. Поторопитесь.

Стрелковский зашел к Тандаджи, и сообщил, что будет отсутствовать. И что нужно воспользоваться дворцовым телепортом. И уже через час доехал от городского телепорт-вокзала Ренсинфорса до королевского лазарета.

Люджина была бледной, и, несмотря на свои размеры, казалась будто прозрачной и невесомой. Она не заметила его прихода, равнодушно смотрела прямо перед собой глазами, в которых плескалась боль, и сжимала зубы. Мигали и пикали аппараты, но гипса на ней было уже меньше. И дежурил только один виталист.

— Десять минут, — сказал тот шепотом. — Не больше.

— Почему ей больно? — тихо спросил Игорь.

— Телу нужна боль, чтобы понять, где регенерировать, — объяснил дежурный так же тихо, — нельзя все время держать на обезболивающих. Скоро будет укол. Не теряйте время.

Ладонь ее, наверное, единственное, что не было сломано, сжималась и разжималась, и он осторожно прикоснулся к ней, погладил. Пальцы дрогнули, расслабились.

— Игорь, — просипела она, пытаясь повернуть голову. — Игорь.

— Не шевелитесь, капитан, — произнес он ровно, — не надо. Я теперь каждый день буду приходить.

— Принцесса…., - она задышала тяжело.

— Жива, — успокоил ее Стрелковский, все еще гладя бледные, какие-то даже синеватые пальцы. Ей оббрили голову, видимо, для операции, и смотрелось это страшно. А ведь были длинные, тяжелые черные волосы, косу заплетала, закрепляла на затылке.

— Мама, — прошептала она через некоторое время.

— Что? — не понял Стрелковский. Склонился над ней, и Люджина чуть улыбнулась, самым краешком губ.

— Маме…позвони, — получился то ли сип, то ли выдох. Вдруг тревожно запиликал один из аппаратов, подскочил виталист, отстранил полковника, в коридоре затопали врачи.

— Позвоню, — пообещал он от двери громко, потому что заскочившие врачи уже суетились вокруг, переговаривались о чем-то. — И к бабушке нашей сегодня зайду.

Она прикрыла глаза, и Стрелковский вышел.

Дозвониться матери Дробжек удалось не сразу. Он, слушая гудки, поглядывал в личное дело напарницы — рядом с графой «отец» стоял прочерк, рядом с графой «мать» — имя «Дробжек Анежка Витановна». И маленькая фотография — крепкое круглое лицо, волосы без седины, так же оплетеные вокруг головы, как и у Люджины, суровый взгляд. Теперь понятно, какой будет Воробей в возрасте.

— Сучья обрезала, — сообщила она в трубку вместо приветствия, и говорила она точно, как топором махала. После первых слов легко представлялся сюжет на тему «Мамаша Дробжек и волки». — Кто говорит?

— Анежка Витановна, это начальник вашей дочери, полковник Стрелковский. Здравствуйте.

Она хмыкнула в трубку.

— Стрелковский, значит? Игорь Иванович?

— Он самый, — несколько удивленно ответил полковник.

— А, — сказала мама Дробжек и замолчала не хуже следователя на допросе, использующего эмоциональный прессинг из пауз и взглядов с прищуром.

— Люджина ранена, — не стал он долго ходить вокруг да около — понятно было, что в обморок на том конце трубки никто не упадет. — Серьезно. Просила позвонить.

— А, — повторила Анежка Витановна еще суровее. — Не уберег, что ли, Игорь Иванович? К тебе же девка ехала.

— Не уберег, — сказал он и снова вспомнил синеватые пальцы и бледное, будто обескровленное лицо. И добавил про себя «снова». — Сейчас она в лазарете. Много переломов. Пока посещение ограничено, но потом сможете приехать, навестить.

В трубке помолчали.

— Жить будет?

— Будет, — произнес он с уверенностью, которую сам не чувствовал. — Вытянет. Люджина сильная.

— Дробжеки все такие, — с грустью поделилась мать. — Ты смотри, отвечаешь за нее, полковник. Сильно не балуй, но чтоб на ноги поставил. Ей еще внуков мне рожать, когда набегается. Понял меня, Игорь Иванович?

Ему впервые за много лет захотелось вытянутся по струнке, и он улыбнулся этому чувству, и этой матери, которая за грубостью прятала и тревогу, и боль.

— Все сделаю, что могу, Анежка Витановна.

Магуниверситет

Алина на большой перемене перечитала посвещенный демонам раздел учебника «Виды и классификация нежити», взятый накануне в библиотеке, и загрустила. Мимо сновали студенты, гулко пели свои песни камены, а она думала и хмурилась, крутя в руках хвостик от косички. Написано было мало, понятно еще меньше.

Начать с того, что ученые путались в видовой классификации, потому что база для исследований была крайне скудна.

Большая часть ученых мужей утверждала, что демонические духи — это нежить, то есть существа, которые некогда были живыми, скончались, и в том или ином виде продолжили свое существование. В случае демонов речь шла о неупокоенных духах сильных магов, которые каким-то образом подселялись к людям и те становились одержимыми, личность менялась, человек буквально сходил с ума — не буйно, а постепенно, незаметно для окружающих. По прошествии какого-то времени подселившемуся духу становилось мало энергии владельца, и он начинал «сосать» энергию у окружающих, тем самым укрепляясь и полностью подчиняя себе носителя. И сила его как мага увеличивалась до сокрушительной. Это была официальная, признаная наукой версия.

Меньшая часть ученых считала, что демоны — это нечисть, то есть духи, никогда не бывшие живыми, либо существующие в мире в виде остатков дыхания Триединого и приспособившиеся жить в реках, рощах, пустынях, горах и поселениях, по каким-то причинам озлобившаяся и захотевшая воплотиться.

Обоим возражали, указывая на несостыковки и не вписывающиеся в схему моменты. Во-первых, демоны «подселялись» только к тем людям, которые унаследовали кровь Черного Жреца. Во-вторых, такие одержимые полностью помнили о своей жизни до проявления демона. В-третьих, появление одного заставляло живущих поблизости Темных слышать голоса, лунатить, видеть кошмары, и даже был зафиксирован случай, когда случался прорыв — так называлось появление нескольких одержимых в районе нахождения первого демона.

Были и совсем уж экзотические предположения о природе демонов, пытающиеся объяснить несостыковки основных версий, и их автор учебника привел без пояснений. Кто-то из исследователей считал, что Темные, становящиеся одержимыми, изначально рождались с двумя душами, и, попав к сильному источнику стихийной магии, вторая душа пробуждалась и начинала доминировать. Другой писал, что демоны суть духи другого мира, прорывающиеся к нам в тех местах, где грань между мирами особо тонка, в моменты геологических катаклизмов или астрономических событий типа парада планет. А Темные просто особо уязвимы для таких духов, потому что их Божественого Покровителя в мире нет.

Интересно, писал автор учебника, приведший все эти теории, что в присутствии духовников, на территории храмов и монастырей Триединого, а также на святой земле — где долго жили отшельники или старцы, или где были зафиксированы чудеса надстихийной природы, голоса утихали, кошмары уходили.

А еще там, где появлялся демон, иногда случались массовые появления нежити — например, вставали кладбища, или старые кости животных вдруг обретали неприглядную плоть и посмертную не-жизнь.

Всего за всю историю, точнее, за то время, когда начали отмечать похожие случаи — за последние пятьсот лет официально было зафиксировано чуть больше десятка демонических проявлений, но все они имели катастрофические последствия. Так, например, семь лет назад проявившийся демон стал причиной переворота в нашем государстве и смерти правящей королевы…

Алина захлопнула учебник, и сидящие вокруг одногруппники с удивлением поглядели на нее. Она смущенно улыбнулась, поправила очки и снова открыла книгу. Там осталось всего несколько строчек.

Во всех зафиксированных случаях демон проявлялся у половозрелых людей, никогда у детей. В большинстве случаев это были мужчины.

И дальше шли отдельные сведения, автор даже не потрудился как-то систематизировать их.

Темные — сильные менталисты, могут насылать сны и кошмары. «Подпитку» определить можно только по последствиям — истощенность жертвы, долгий сон, нервозность, смена характера, проявления злости, непоследовательность. Питаются они только от аур обладающих магическим даром, потому что сами подключаться и манипулировать потоками стихий не могут. Но, замечал автор, это касается только чистокровных потомков Черного. О полукровках трудно предоставить достоверную информацию.

Одержимый силен в деструктивной магии, — Алинка вспомнила описываемую Пол силовую волну, сносящую деревья, вспомнила отлетающих к стенам их защитников семь лет назад, лопнувший мамин щит, — но ему трудно созидать. Но при этом они отличные целители, могут «вытянуть» смерть из смертельно больного. Как и убить простого человека на расстоянии.

Темные, одержимые демоном, крайне живучи, и обладают прекрасной способностью к регенерации, если тело цело. Если их убивают, срабатывает что-то типа посмертного проклятия, природа которого непонятна. В одиночку ни один боевой маг не может справиться с вошедшим в полную силу демоном, за исключением буквально нескольких сильнейших. Поэтому, писал автор учебника, крайне важно нейтрализовывать их до того, как они получат достаточно энергии, чтобы проявиться. И именно для того, чтобы не допустить возможной одержимости, потомкам Черного Жреца запрещалось заниматься магическими практиками.

Все это было так сложно и невнятно, оставляло столько вопросов и сомнений в правдоподобности изложенного, что требовало тщательного анализа. И дополнительных знаний.

Алинка открыла блокнот и пометила себе поискать информацию про Черного жреца, и, если получится, воспоминания очевидцев появления демонов. И еще учебной литературы — сколько найдет. И, возможно, узнать, есть ли кто на континенте, занимающийся демонологией, и попробовать поговорить с ним. Это был бы самый короткий путь.

Мозг ее уже раскладывал по полочкам все прочитанное, сравнивал со своим опытом, составлял вопросы, которыми она вечером будет пытать Полли, и отмечал спорные или непроверяемые утверждения. Таковых было большинство.

Заорали камены о скором начале занятия, и она, аккуратно сложив блокнотик и учебник в рюкзачок, пошла в аудиторию. Впереди было еще две пары, и второй шла физкультура.

А физкультуру Алина не любила.

Вот и в этот раз преподаватели разделили группы — парни остались в зале, на занятия по боевым искусствам, а девочкам пришлось выходить на внутренний стадион университета.

Было солнечно, но холодно, и принцесса угрюмо бежала в хвосте группы по влажной дорожке, покрытой каким-то прорезиненным покрытием, то и дело поправляя очки и чувствуя, как октябрьский ветерок холодит вспотевший затылок. Ладно хоть думалось на бегу легко. Из окон окружавшего огромный стадион университета поглядывали студенты, у которых, видимо, не было пары, и огромные тени от башен падали полосами на все еще зеленое поле. Тут же, в центре стадиона, на полигоне за щитом занимались старшие курсы, тренировали какие-то мощные атакующие заклинания, которых и названия — то Алина не знала. Но поглядывала туда, и мечтала, что через несколько лет и она сможет так же управлять потоками стихий и легко строить классические атакующие модели, типа Вертушки или Тарана.

— Богуславская, — преподаватель подозвала ее к себе, когда занятие закончилось, — если так пойдет дальше, то вы не сдадите зачет. Вы даже подтянуться не можете ни разу.

Алина уныло глянула на свои саднящие ладони, затем на тренера. Мышцы рук ощутимо тряслись после попыток подтянуться.

— Вам нужно заниматься самостоятельно, — женщина строго смотрела на нее, — иначе вас просто не подпустят к квалификации по боевой магии. Вы можете приходить в зал после пар, выполнять простейшие упражнения. Или занимайтесь дома. Времени до конца семестра два месяца, а у вас никакого прогресса.

— Я постараюсь, Наталья Геннадьевна, — пообещала Алина. Тренер кивнула и ушла. А принцесса, пригорюнившись, уселась на скамеечку, подперла щеку рукой. Надо бы идти в раздевалку, потому что ветер дул не слабо, но ей стало очень грустно после разговора с тренером. Тратить время еще и на физические упражнения? А ведь придется…

— Вот она где, — протянул рядом противный женский голос. Алинка подняла голову, заморгала на солнце, не сразу сориентировалась. Ее окружали четыре девчонки, старшекурсницы. Она присмотрелась — вроде одна показалась знакомой, кажется, она была в общаге на той вечеринке, после которой она проспала зачет.

— Ты! — процедила одна из них. Алина щурилась на солнце и никак не могла разглядеть, очки бликовали, и она встала, с недоумением всмотрелась. Это еще что такое?

— Ситникова оставь в покое, страшила, — продолжила плеваться ядом подошедшая. Она была настоящей красавицей, высокая, фигуристая, с «кошачьими» темными глазами и сочными губами.

Алина растеряно улыбнулась, так бредово это звучало.

— В с-смысле, оставь в покое?

— Она еще и рот открывает, заика, — язвительно поделилась с подругами агрессивная старшекурсница. Те мерзко захихикали. А обладательница кошачьх глаз снова напустилась на девушку:

— Таскаться за ним прекрати, мелкота, понятно? На тебя же глянуть не на что, он с тобой только, чтобы мне досадить. Над тобой полунивера смеется. Он мой, понятно?

— А, — принцесса что-то сообразила, — так это ты его девушка, которая от него ушла?

— Как ушла, так и вернусь, — сообщила та, — нос позадирает и все равно приползет. Не с тобой же ему, — она снова оглядела Алину с ног до головы, усмехнулась нехорошо. — Ты меня поняла, девочка? Чтоб духу твоего рядом с ним не было!

Светило в глаза солнце, саднили ладони, болели мышцы, и вся ситуация была так нелепа и глупа, что Алина разозлилась.

— А то что? — четко выговаривая слова спросила она.

Алекс вызвал друзей для разговора. Макс пришел раздраженный — опять его оторвали от лаборатории. Съедентент тоже был зол — в его отсутствие министерство образования Блакории решило устроить проверку Академии, и пришлось писать отчеты, организовывать преподавателей на показательные занятия, тратить время на чиновников, а бюрократия бесила его до невозможности. И только Виктория тихо сидела рядом с Свидерским и слушала.

— Звонил Тандаджи, — сообщил ректор. — Сказал, что обнаружили еще одного демона, судя по всему, очень мощного, и попросил поддержать боевых магов Управления Госбезопасности. На четверг они планируют группу захвата. Просит о встрече в управлении, чтобы ознакомить с деталями.

Мартин присвистнул, мгновенно забыв о кровопийцах-чиновниках.

— Неожиданно, — сказал он.

— Ты что, — резко спросил Макс, — Данилыч? Собираешься участвовать?

— Естественно, — молодым голосом подтвердил Свидерский, и глаза его хищно блеснули. На миг он снова стал похож на себя самого. Тротт сжал зубы, сузил глаза, оглядел друга.

— Ты опустошен больше чем наполовину. Чем ты думаешь?

— Саню поразил маразм, — хохотнул Мартин, но все так мрачно посмотрели на него, что он тоже посерьезнел.

— Я не могу вас просить помогать нашим оперативникам, — Алекс сложил морщинистые руки на стол, — вы с Максом вообще граждане других государств. Но посетить встречу все-таки попрошу, может, подскажете что дельное, когда будем тактику прорабатывать.

— Я с тобой, — хмуро оповестила друга Виктория. — С тобой, — повторила она зло, увидев, что Свидерский собрался возражать. И если кто-то в этом кабинете, — магиня выразительно глянула на Мартина, — еще раз заявит, что я не боевой маг…

Тот покачал головой и улыбнулся. Но глаза были тревожными.

— Это самоубийство, Алекс, — еще раз, очень жестко, попытался воззвать к разуму друга Тротт. — Еще раз спрошу — чем ты думаешь? Если твоя затея с ловушкой имела хоть какие-то логические обоснования — мы будем готовы и на своей территории, то там может случиться что угодно.

— Макс. Там в управлении половина магсостава — мои выпускники, — не менее жестко ответил Свидерский. — Я себе не прощу, если не помогу. Они, в отличие от меня, с демонами не встречались. А ты можешь отказаться, я тебя не упрекну.

. Макс нервно дернул ртом, встал, подошел к окну.

— Трусишь, Малыш? — ехидно поддел его Март.

— У меня просто мозгов больше, чем у вас троих вместе взятых, — огрызнулся Тротт, не оборачиваясь. Он из окна башни смотрел вниз, на зеленое поле стадиона. Там, у скамейки, стояла Богуславская — мелкая, со своими косичками, в спортивной куртке. А на нее наступали четыре девицы, с явно агрессивными намерениями. Одна что-то выкрикнула, протянула руку, сорвала с лица первокурсницы очки, бросила на землю, потопталась ногами.

— Данилыч, ты знаешь, что я твою задницу всегда прикрою… — сказал за его спиной Мартин.

Девчонку толкнули, она с размаху ударилась спиной об скамейку, поднялась, сжала кулачки. Мартин что-то язвительно говорил, обращаясь к нему…что?…

— …ты все-таки обратишь к нам свое великолепное холеное лицо, Малыш? Снизойди до нас, о носитель величайших мозгов тысячелетия…

— Мне надо подумать, — сказал Тротт невпопад, открывая окно ректорской башни. И прыгнул вниз.

Алинка зажмурилась от боли в спине, заморгала, пытаясь сфокусировать зрение. Скамейка была добротная, и углы были ощутимыми. От эмоций и злости перехватывало дыхание, девки напротив обидно переговаривались, но странное дело — одновременно в голове шел совершенно холодный мыслительный процесс, итогом которого стали два вывода: «Вот поэтому обязательно нужно заниматься и попросить дома нанять личного тренера» и «С ними не договоришься, поэтому бей».

И она кинулась вперед, едва видя бывшую Матвея, врезалась в нее, пнула ногой — девица зашипела — успела стукнуть кулаком куда-то в плечо — та просто не ожидала такой прыти — и снова отлетела назад. Засопела, вскочила и повторно бросилась драться. Получила скользящий удар по носу, всхлипнула, опять упрямо бросилась на обидчицу, неумело махая руками. И все молча, сосредоточенно даже.

— Психованная какая-то, — крикнула одна из подружек. — Ну ее, Кать…

— Счас земли у меня нажрется и успокоится, — буркнула злобная красавица, ловко заламывая Алинке руку и одновременно делая подсечку. Али ухитрилась оцарапать ее в падении, и та взвизгнула, сунула руку ко рту — облизать. Наклонилась вперед, уже подняла ногу в остроносой туфельке, чтобы ткнуть каблуком в ладонь упавшей сопернице, да так и застыла.

— Ой, — сказали над головой принцессы, которая примерялась, как бы вцепиться в эту ногу и завалить нападающую на землю тоже.

— Фамилии, — произнес за ее спиной холодный голос Тротта.

— Богуславская, — пробормотала она, поднимаясь и пытаясь сфокусировать взгляд. Одежда вся была в грязи. Старшекурсницы стояли застыв, как на параде. Обернулась.

— Вашу я знаю, — противно поморщился инляндец. — Фамилии, студентки.

— Мамаева, — промямлила зачинщица.

— Волкова. Ставицкая. Перелес, — хором сообщили ее подруги.

— Курс? — так же безжалостно осведомился профессор.

— Седьмой, — пролепетала бывшая Матвея.

— Я сообщу в дисциплинарную комиссию о том, что вы затеяли драку, Мамаева. Вы знаете, что это запрещено правилами Университета. Свободны, — скомандовал он.

— Она первая начала, — очень натурально возмутилась красивая стерва. Ее подруги, видимо, более умные, уже потянулись к выходу со стадиона. Оттуда бежали две фигуры, но Алинка не могла рассмотреть, кто.

— Первая? Богуславская? — с замораживающим сарказмом уточнил Тротт и семикурсница стушевалась, опустила голову. — Свободны, я сказал. И на вашем месте я бы теперь вел себя в университете очень скромно. Если повезет и вас не исключат.

Девица еще раз глянула на Алину — та подняла свои очки, изломанные, с выпавшим стеклом, — развернулась и побрела по дорожке к университету. Принцесса вздохнула и, прихрамывая и щурясь, пошла за ней.

— Что, не хотите попросить и за них тоже? — раздался сзади ехидный голос мерзкого-Тротта. — Вы же добренькая.

— Я не настолько добренькая, — буркнула она зло и похромала дальше.

Макс поглядел ей вслед, хмыкнул, открывая Зеркало. К студентке подбежали два каких-то парня, точно, одногруппники, были у него на занятиях. Один предложил руку, другой пошел вперед — за ускоряющейся семикурсницей. Видимо, намечался серьезный разговор. Удивительно, такая мелкая со своими острыми коленками и постоянно бьющимися очками, а вокруг вон сколько кавалеров вьется. Один Ситников чего стоит.

Он вышел в кабинете, оглядел картину «трое у окна». Выражение лиц было самое разное — от недовольного у ректора до приторно-смешливого у Съедентента. А Вики смотрела с восхищением.

— Данилыч, дай сигарету, — попросил Макс. — Все видел?

Ректор напряженно кивнул, отошел от окна.

— Интересный способ у тебя думать — в полете. Пташечка Макс, — не удержался Мартин и гнусно заржал. — А вообще ты молодец. Хвалю.

Тротт не обратил на него внимания.

— Алекс, — Свидерский взял с полки пачку, зажигалку, протянул ему, — запиши фамилии девиц. Что у тебя за бардак творится? Бабские драки, пьянки в общаге. Неудивительно, что тут демоны завелись.

— Спасибо, — напряженно ответил ректор, делая себе пометки, пока Макс озвучивал данные нападавших и закуривал.

— Я послушаю Тандаджи, — наконец сказал Тротт. Мартин довольно подмигнул.

— Все-таки у тебя в штанах не все усохло, Малыш. Умеешь же быть мужиком, когда захочешь.

Тощий черноволосый Олег проводил Алину до раздевалки, подождал, пока она примет душ, переоденется, и буквально под ручку довел до ожидающей ее машины. Ивара видно не было — видимо, воспитательная работа с бывшей Матвея продолжалась.

Алина осторожно покрутила ногой — поднывает, но терпимо. Подумала набрать Матвея, сегодня она его не видела, пожаловаться. И не решилась. Не захотела расстраивать.

И дома ничего не рассказала. Только подошла к Мариану и попросила нанять ей тренера по самообороне.

— Что-то случилось? — внимательно спросил принц-консорт. Она перед этим тщательно оглядела себя в зеркало — нос чуть распух, но не сильно, так что следов драки, если не присматриваться, не было. Но в том-то и дело, что Мариан всегда все замечал.

— Н-нет, — сказала Алина немного нервно. — Просто не успеваю по физподготовке. Очень нужно. Поможешь?

— Конечно, — уверенно ответил Мариан и все-таки задержал взгляд на ее лице. — Так с кем ты подралась?

Алина уныло рассматривала свои коленки, потом подняла глаза.

— Ни с кем, — сказала она упавшим голосом. — На стенку налетела неудачно.

Барон покачал головой.

— Опять начнешь настаивать, чтобы я дома сидела? — тревожно спросила Алина. — Или чтобы за мной таскался хвост охраны?

Мариан сидел с каменным лицом, стараясь не улыбнуться — уж очень Василинина сестричка испытующе глядела на него. Напомнила Тандаджи.

— Что, — поинтересовалась она, сверкая пронзительным взглядом, — уже таскается? Охрана? И кто? Ивар с Олегом? Матвей? — тут голос ее дрогнул.

— Имен не знаю, — честно ответил барон Байдек. — Можешь поинтересоваться у Тандаджи.

— И поинтересуюсь, — твердо заявила пятая принцесса.

— Я пришлю к тебе виталиста, — сказал принц-консорт со вздохом. — И завтра будет тренер. Научит тебя…избегать стенок.

Майло Тандаджи не любил удивляться. Если тебя что-то удивило, значит, ты этого до сих пор не знал. А ему было спокойнее, когда он знал все. Или хотя бы преполагал.

Тидусс сделал себе мысленную пометку поработать с гордыней — этому прекрасно способствовал коврик с гвоздями, на котором тело закалялось, а разум учился управлять низменными страстями, и снова посмотрел на пятую принцессу дома Рудлог.

— Господин Тандаджи, — повторила она твердо, хотя щеки алели от смущения, — я жду имен. Кто приставлен охранять меня в университете?

— Ваше Высочество, — сказал он невозмутимо, — а кого вы подозреваете? Скажите имена, а я отвечу, да или нет.

Принцесса нахмурилась. Вот выдерживать лицо без эмоций она не умела.

— Нет, не пойдет. Я скажу, а потом окажется, что группа охраны больше.

Они посмотрели друг на друга — скрестились невозмутимый взор оливковых глаз начальника разведуправления, и очень похожий сейчас на прищур опытного снайпера взгляд Алины Рудлог.

— Давайте сойдемся на компромиссе, — Тандаджи дипломатично начал переговоры. Светить всю охрану очень не хотелось. Мало ли что этим Рудлогам может в голову прийти.

— Я слушаю ваше предложение, — деловым тоном заявила пигалица в очках.

— Вы называете имена, я говорю да или нет. Если вы назовете не все, я честно сообщу, что охранников больше.

Она покрутила носом, поправила очки, задумалась.

— Хорошо. Ивар Олейников?

— Да, — ровно ответил Тандаджи.

— Олег Торинский?

— Да.

Она поколебалась.

— Матвей Ситников?

— Нет, — сказал Тандаджи, и девчонка заулыбалась.

— У меня все.

— Это не вся охрана, — как и обещал, сообщил Тандаджи.

Она серьезно кивнула.

— Я все равно вычислю. Спасибо вам, господин Тандаджи.

Встала и вышла, со своей прямой спиной, мелко топая ногами в кроссовках.

— Не сомневаюсь, — пробормотал Майло, с тоской глядя на свое отражение в окне справа от рабочего стола. Впереди была встреча с Свидерским и его коллегами, и он уже продумывал, как развести принцессу, не желающую быть узнанной, и ее преподавателей. Хотя…любопытно было бы посмотреть на выражение их лиц. И это решило бы массу проблем.

— Да, кстати, — в дверь просунулась голова вернувшейся Алины, но Тандаджи даже не дрогнул, — вы ведь не сообщите Василине о дневном происшествии?

— Если спросит — сообщу, — ответил он, незаметно поглядывая на часы.

— Ну тогда я могу надеяться, что если НЕ спросит, не сообщите? — мило поинтересовалась краснеющая студентка.

— Можете, Ваше Высочество, — покорно согласился тидусс.

Она просветлела и ушла. А начальник управления госбезопасности Рудлога подумал, что через несколько лет, когда эта краснеющая девочка заматереет, из нее получится очень цепкая и зубастая пиранья.

— Малявочка, ну почему ты не позвонила мне? — укоризненно и расстроенно басил в трубку Ситников. Алина сидела над домашним заданием, слушала его и одновременно перерисовывала схемы дополняющих друг друга заклинаний и тех, что ни в коем случае нельзя было использовать в сцепках. За окном было уже темно, над столом горела лампа, и глаза побаливали и требовали отдыха— училась она сегодня много и быстро, потому что хотела закончить к ужину.

— Мне парни рассказали. Я-то сегодня отпросился у куратора, у матери был, помочь надо было с переездом. Ты не волнуйся, она к тебе больше не подойдет, — мрачно и очень по-мужски пообещал Матвей. — Я с ней поговорил жестко и предупредил.

Алинке Матвей казался таким мягким и добрым, что она совершенно не представляла, как он может с кем-то «жестко поговорить».

— А почему вы расстались, Матвей? Вы долго встречались? — с любопытством спросила принцесса, зажав в зубах карандаш и стирая ластиком неудавшуюся схему. Произнесено было невнятно. То ли из-за этого, то ли из-за самого вопроса семикурсник замолчал. Потом поинтересовался:

— А тебе интересно, малышка?

— Конечно, — горячо заверила Алина, — очень. Если только тебе не неприятно рассказывать.

— Сейчас уже нормально, — откликнулся Ситников. — Все просто. Встречались мы с пятого курса.

— Долго, — рассеянно пробормотала принцесса, выключая лампу и снимая очки. Потерла глаза кулаками. Взяла учебники и аккуратно выставила их в огромный книжный шкаф, который медленно, но верно заполнялся литературой.

— Долго, — согласился Матвей. — Я сам с юга, а Катюха отсюда, из Иоаннесбурга. Она очень хотела, чтобы я не шел служить. Ну а я всегда об этом мечтал. А ведь там как распределят…в город, а могут и в гарнизон какой. Вот и требовала, чтобы я отказался от этой идеи. А как отказаться от мечты, Алиш?

— Никак, — поддержала она друга, скидывая домашние тапочки и забираясь с ногами в кресло.

— Вот она и решила шантажировать. Либо, сказала, остаешься в столице, либо я от тебя ухожу.

«Вот дурочка», — подумала Алинка, расплетая свободной рукой косичку.

— А я понял, что, получается, город она любит больше меня. Понимаешь, малявочка?

Голос у него был гулкий, и приятно было просто его слушать.

— Понимаю, — сказала она. — Если б я любила, то я бы куда угодно поехала.

— Угу, — как-то потерянно произнес Матвей. — Ты, кстати, поедешь со мной на базу?

— Да! — радостно крикнула принцесса в трубку и засмеялась.

— Хорошо, — парень тоже хохотнул в ответ. — Малявочка, — вдруг спросил он, — а хочешь, я сейчас к тебе Зеркало открою? Напоишь меня чаем, я посмотрю, как ты живешь. Могу шкаф передвинуть. Если надо.

Алина покраснела, нервно огляделась. Да, эти покои при всем желании за скромную квартирку не выдашь.

— М-матвей, понимаешь…у меня сестра…, - промямлила она, жутко переживая, что он обидится.

— Ладно, — покладисто пробасил он, — тогда завтра увидимся. Ты только не сбегай после пар сразу, ладно?

— Хочешь погулять? — догадалась принцесса.

— Увидеть тебя хочу, — признался Матвей. И замолчал напряженно. Алина улыбнулась. Она ему точно нравится!

— Увидимся, обязательно, — она поболтала ногами, закинула их на подлокотник кресла. — Я тоже соскучилась.

Глава 25.

Марина, среда

Я честно отстояла с Эльсеном утреннюю язву и теперь невозмутимо курила в заполненной курилке, стряхивая пепел в пачку сигарет. К урне было не пробиться.

Создавалось впечатление, что на меня сюда ходят смотреть, как на неведомого зверя в зоопарк. Иначе чем объяснить, что здесь тусовались и сестры с педиатрии, и акушерки с родового? На их этажах тоже была фильтрующаяся курилка, так что надобности подниматься не было.

Со мной вежливо здоровались, особо любопытные спрашивали, как я срабатываюсь с старым ворчуном и не сложно ли работать. Тут приходилось себя останавливать. То, что и как могла сказать Марина Богуславская, не могла себе позволить Марина Рудлог. Ехидство просилось наружу, но пока я побеждала.

Особенно трудно было с бывшими-нынешними коллегами, которых я хорошо знала ранее. Подруг у меня никогда не было, но приятельские отношения завести я успела, и теперь было непросто сдержаться и не спросить у вышедшей из декрета Самойловой, по-прежнему ли ее муж звонит ей каждый час, чтобы проверить, что она на работе, или у медбрата Дубовника — купил он себе машину или все еще копит. В результате я была напряжена, курящие зрители были напряжены. Такая дымная плиточная будка с высоким напряжением.

Я была довольной и подуставшей, хотя впереди была еще операция. Организм, избалованный ночными бдениями с Мартином, утренним долгим сном и прочими радостями бездельной жизни, неохотно входил в рабочий режим. Зато я перестала чувствовать себя бесполезной.

Вчера Март заглянул ко мне вечером, таинственным голосом сообщил, что у них с друзьями какие-то важные дела с Тандаджи, и до конца недели мы не увидимся. А вот на выходных, если Высочество, то есть я, пожелаю, можем оторваться. И вообще он хочет посмотреть на меня в форме медсестрички. Так что могу захватить с собой белый халатик.

Я пообещала захватить не только халатик, но и самый большой шприц, потому что за удовольствие надо платить. Мартин, отсмеявшись, заявил, что на него без трусов я и без сомнительных поводов могу посмотреть. Я запустила в него подушкой, она полетела обратно, и в результате непродолжительных боевых действий меня защекотали до икотки.

Почему-то было тревожно. Так бывает — человек веселится, а глаза остаются задумчивыми. Но не стала спрашивать, потому что если б хотел — рассказал бы.

Люк не звонил больше.

«Жаль, правда?»

Я проигнорировала внутреннего ехидну, сделала затяжку. Мимо меня ручейком на выход потянулись коллеги. Оглянулась — у входа стоял суровый Сергей Витальевич Эльсен, жевал свою серую папироску и нетерпеливо шуршал газетой. Он-то и был причиной бегства белохалаточного братства. В результате в курилке мы остались вдвоем.

Я достала вторую сигарету, закурила. Вот что-то, а от начальства я никогда не бегала. Снова погрузилась в свои мысли. С утра мне передали телефон Катюхи Симоновой, моей школьной подруги, и я теперь терзалась — с одной стороны дико хотелось позвонить, узнать, как сложилась жизнь, встретиться — мы всегда были похожи, смеялись и плакали над одними вещами. С другой, семь лет — такой срок, за который и родные могут стать чужими… боялась разочароваться, испортить воспоминания детства.

— Богуславская, вы пообедать успели? — скрипуче осведомился Эльсен, поглядывая на меня поверх газеты.

— Да, — на автомате ответила я и замерла. Он хмыкнул, что-то пробормотал себе под нос и снова уткнулся читать новости.

Я все-таки упорно докурила сигарету, и вышла — так, чтобы это не походило на бегство. Эльсен болтать не станет, это точно, но как я так попалась? Никакая из меня шифровальщица.

«Это точно. Помнишь, как некто Кембритч подловил тебя на знании великосветского этикета?»

«Очень хорошо помню».

Нужно было начинать готовить операционную, но я все-таки зашла в раздевалку, взяла телефон и набрала Катькин номер.

— Дом Симоновых, — такое ощущение, что мужчина дежурил у телефона, потому что ответил мгновенно.

— Здравствуйте, — я поколебалась, — могу я поговорить с леди Симоновой?

— Леди не может сейчас отвечать на звонки, — величественным голосом дворецкого произнес мой собеседник.

— Я вам рекомендую подойти и спросить, не хочет ли она пообщаться со своей школьной подругой, Мариной, — ледяным тоном посоветовала я. — Я подожду. Но недолго.

«Тренируешь властные нотки?»

«Уймись, а?»

В раздевалку зашла старшая сестра, глянула на меня и вышла. Нет, все-таки надо что-то делать с этой человеческой пугливостью. Я поковыряла наклейку, изображающую оскалившегося врача с скальпелем, которая висела на шкафчике медбрата Дубовника столько, сколько я себя помнила. Тут всегда почему-то царил полумрак и холод, окошко было маленьким, лампочка была тусклой, и когда я переодевалась после смены, всегда чувствовала себя посетительницей морга.

В трубке было тихо. Затем раздалось клацанье, и знакомый до невозможности голос радостно и как-то недоверчиво произнес:

— Марина? Марина? Это ты??

— Я, Кать, — опять напала эта неловкость, из головы просто вылетело все, о чем можно поговорить.

— Маринка! Рудложка! Ушам своим не верю! — она так бурно радовалась, что я заулыбалась и почувствовала, как теплеет на душе. — Я думала, ты и не вспомнишь обо мне!

— Я всегда о тебе помнила, Катюш, — тепло сказала я. — Встретимся?

— Конечно, — она посерьезнела. — Только мне никуда в присутственные места пока нельзя, Марин. И с визитами надо повременить. Симонов в конце августа умер, я в трауре.

Я не сразу сообразила, что она говорит о своем муже.

— Сочувствую, — пробормотала я неловко.

— Тут поздравлять надо, — жестко и будто с какой-то застаревшей усталостью произнесла моя подруга, и в этот момент я действительно почувствовала, что нас разделяет семь лет не самой простой истории. — Извини, Марин. Я тебе все расскажу. Приедешь ко мне? Давай сейчас, а?

Она воодушевилась, затем будто остановила себя.

— Извини, — кто же тебя приучил постоянно извиняться, Кать? — я не подумала, что ты, наверное, очень занята во дворце. А я тебя зову к себе, будто мы все еще девчонки.

— Катюш, я работаю, — сообщила я, потому что голос у нее стал немного отстраненный и печальный, — работаю в поликлинике. Ты разве новости не смотрела?

— Да я с детьми постоянно, Марин, — откликнулась Спасская, — смотрю мультики. Новости не люблю…с той самой поры, как увидела, что с вами сделали. Я думала, вы сгорели.

В груди прыгнула и разошлась острыми иголочками по телу боль. Я перевела дыхание.

— Потом думала, у меня галлюцинации, когда тебя на свадьбе увидела. Только с другим лицом. Это ведь ты была?

— Я, Кать.

Интересно, как она поняла?

— Я уж решила, с ума схожу, — призналась Спасская. — А это все-таки ты. Все-таки побывала у меня на свадьбе. Как и планировали — я у тебя, ты у меня.

Я улыбнулась.

— Так вот, я работаю, а после работы с удовольствием заеду к тебе.

— Я очень хочу тебя видеть, Марин, — сказала моя школьная подруга. — На самом деле. Мне ведь совсем не с кем поговорить.

После работы я ушла через Зеркало домой — переодеться, сообщила Васюте, что я еду к Катьке, со скрипом согласилась на охрану — но поехала на своей машине. На «Птенце». И через пятнадцать минут уже въезжала в ворота большого дома на Императорском переулке. Да-да, Катя, оказывается, жила почти по соседству с Кембритчем. Только у него был дом 3, а у нее 58. Далеко. Да, далеко.

Я специально объехала переулок и заехала с другого конца, чтобы не проезжать мимо.

Дом был подавляюще величественен и мрачен. Наш дворец я все-таки воспринимала, как дом родной, да и архитектура была легкой. Я всегда сравнивала его с распахнувшим крылья лебедем, потому что изящные высокие полукруглые окна походили, если смотреть издалека, из парка, на птичьи перья. С одной стороны семейное Королевское крыло, с другой — Зеленое Крыло, где располагались управления охраны и госбезопасности. Кстати, никогда не понимала, почему его называли Зеленым, потому что цвета оно было светло-розового, как и весь дворец. Посередине — выступающее вперед от крыльев «туловище», с парадным входом, с арками и широкой лестницей, а над ним — «шея» — башня с красными Константиновскими часами, напоминающими по цвету клюв и состоящими из бесконечного количества шестеренок, пружин и каких-то струн. И все это великолепие увенчано шпилем с нашим флагом — белым и золотым полотнищем с взлетающим ввысь огненным соколом.

А этот дом был каким-то серым. Подавляло и изобилие лепки. Вообще она должна украшать здания, но здесь все было слишком массивным, пафосным.

Меня встретили со всем почтением, охране предложили чай, а я прошла в гостиную. И увидела Катьку. Мы даже не поздоровались — замерли, осматривая друг друга.

Можно было бы сказать, что она не изменилась, но это было не так. Стройная фигура, красивое и выразительное лицо, темные волосы, крупный рот — были ее. Но в то же время в черных глазах плескался опыт и горечь, уголки губ были опущены вниз, и вся она была какая-то тусклая, напряженная, совсем не похожая на уверенную и звонкую себя, какой она была в школе.

«Неужели она такой же видит меня?»

Катя шагнула вперед, и мы обнялись. И стояли так молча несколько минут. Никто не плакал, но в горле царапало, и отпускать ее не хотелось. И почему я не позвонила ей раньше?

— Ну, здравствуй, Рудложка, — сказала Спасская, заглядывая сверху вниз мне в лицо.

— Здравствуй, Кэти, — улыбнулась я.

Катя провела меня в детскую и познакомила с дочерьми. Пять лет и четыре года. Почти как у Васи. Только Вася вышла замуж почти в 20, а Катьке только-только исполнилось 17. И мужу ее, герцогу Симонову, было на тот момент 56 лет.

— Родители настояли на свадьбе через год после переворота, — говорила она, аккуратно и изящно разливая чай в гостиной. Сейчас она двигалась уверенно и выглядела действительно герцогиней. — А я провалила экзамен в МагУниверситет, и зависела от них. Вот и решили поскорее сбыть меня с рук, пока еще имя наше благодаря дружбе с тобой было на слуху. Старших-то сестер еще до переворота повыдавали, одна я осталась. Нашли жениха, — сказала, как плюнула, — договорились. Я когда узнала, вены себе вскрыть пыталась.

Я осторожно бросила взгляд на ее запястья. Они были расчерчены тонкими линиями шрамов. Много-много наложившихся друг на друга шрамов.

Представила, как она ожесточенно полосовала себя, как хлестала кровь и как она умирала, и мне стало дурно. Нам иногда привозили суицидников. Никогда не могла понять, как можно лишить себя жизни. Как бы трудно ни было…считала это глупостью и слабостью.

А вот применительно к Катьке о глупости думать было стыдно.

— Так плохо было? — спросила я, пытаясь подбирать слова — чтобы не спугнуть, чтобы не закрылась. Нам нужно было узнать друг друга снова, перекинуть мостик через эти семь лет.

— Не то слово, — вздохнула она. — Тебя я потеряла, себя не обрела, родители давят, угрожают, уговаривают…понимаю, что дура была, Марин, но что сейчас уже рефлексировать? Да и Симонов противный был, ты же помнишь? Мы все время его Черным Герцогом называли, потому что он всех жен пережил, и детей не было. А вот меня не пережил, — со злостью сказала она, и чашка в ее руках затряслась, плеснула чаем на блюдце.

Я молчала и слушала.

— Пятьдесят шесть лет, Марина! — говорила Кэт с горечью и брезгливостью. — Шесть лет под стариком. Уж очень он старался сына сделать, скотина старая. Когда девочки рождались, даже не подошел. А потом у меня выкидыши пошли один за другим…

Семь выкидышей…врачи говорили не трогать меня, пока не восстановлюсь, но он же лучше всех все всегда знал!

— Он тебя бил, Кать? — спросила я. Она передернула плечами, махнула рукой.

— Всякое было. И бил, и унижал, и прессовал постоянно. Мол, я тебя как корову на развод взял, из подштанников — это он так нетитулованных называл, а ты мне брак производишь. Сидишь не так, лежишь не так, бревно, а не женщина, говоришь не так. Я почти все время в Симоново провела, мы, считай, только три месяца назад сюда переехали. Сердце у него начало пошаливать, испугался. Не зря испугался, — сказала она с удовлетворением. — Не зря.

— Бедная моя, — я снова почувствовала царапанье в горле. Стоящие на столе лакомства казались отравой. — Катюш…

— Да сейчас-то уже все хорошо, — улыбнулась Спасская хищно. — Родители, правда, снова намекают на повторный брак, но я их послала. Я ведь пыталась жаловаться, а маман, знаешь, что сказала? Терпи, имя того стоит. Имя стоит, Марин, а дочь их не стоит! Так что нет у меня теперь родителей. Я и девочки.

— И я есть, — напомнила я.

— И ты, — она все-таки всхлипнула, поставила чашку с чаем, к которому не притронулась, на стол, а потом тихо зарыдала. Катька моя, Катька, что же он делал с тобой, если ты даже плачешь беззвучно?

Я встала, обняла ее, и она долго плакала, поскуливая, как собака, пока совершенно не обессилела. Только сидела и вздрагивала, и казалась совершенно истощенной.

— Прости, Мариш, — а я сжала кулаки. Вот сейчас, если б каким-то чудом воскресший Симонов вошел в гостиную, я бы его убила. Растерзала бы. Катька трясущимися руками вставляла в мундштук сигарету, а я достала свои, и мы закурили.

— Плохие привычки у нас общие, — хрипло сказала она и засмеялась. Я улыбнулась мрачно, ненавидя и этот дом, и понимая, что вряд ли засну сегодня.

— Тебе надо выпить, Кать, — предложила я, оглядывая гостиную. — Где тут можно разжиться коньяком?

Ей бы, по-хорошему, нужен был психотерапевт, но за неимением оного на вечер сгодился и алкоголь. Я пила мелкими глотками, все-таки завтра на работу, курила, и рассказывала о себе. О жизни до того, как нас нашли. И было мне хорошо. Так бывает, когда делишь боль на двоих.

— Да уж, — сказала она через час, уже совершенно успокоившаяся — только припухшие глаза да красный нос напоминали о недавних рыданиях, — потрепала нас судьба, Мариш. Не пойму, за что? Почему?

— Просто так? — предположила я, пожав плечами. — Иногда вещи происходят просто так, Кэти.

— Нет, Марин, — подруга покачала головой. — Все всегда имеет свою причину. Просто мы можем никогда ее не узнать.

Катя всегда любила пофилософствовать.

— Что ты будешь теперь делать? — полюбопытствовала я. В голове уже немного шумело, а Спасская вообще была пьяной и задумчивой. Но это лучше, чем трезвой и испуганной, точно.

— Продам дом, — она огляделась с отвращением, — куплю что-нибудь приятное, буду детей воспитывать. Что еще остается, Марин?

— А поступить в Университет? Ты же мечтала?

Она усмехнулась.

— Да кому я там нужна, кобыла великовозрастная? Туда в 16–17 поступают, а мне 24 скоро будет. Что, учиться среди вчерашних школьников?

— А почему нет? — спросила я. — Почему, Кать? Ты свободна. Ты можешь делать, что хочешь. Нет больше клетки, не создавай ее себе сама. Пойдешь учиться, мужчину найдешь…хорошего…чтоб ноги тебе целовал.

Она налила себе еще коньяка, глотнула, скривилась.

— Какой мужчина, Марин? Я после Симонова даже смотреть в их сторону не могу. Хотя, — она прикрыла глаза, и как-то очень по-женски улыбнулась, — был один. Всего один, но какой!

— И кто он? — полюбопытствовала я, кладя в рот маленький треугольничек с паштетом.

— Писатель, — Катя стряхнула пепел в пепельницу, но неудачно, и он просыпался на столик. — Он, кстати, про вас информацию искал. Не знаю, издал он книгу или нет. Встретились один раз и все. За несколько дней до смерти Симонова.

В голове зазвонили тревожные колокольчики.

— Зовут Инклер. Ев-ге-ний Инк-лер, — она так тягуче выговорила это имя, так выгнулась, потянулась при этом, что сразу стал понятен весь контекст, все то, что осталось несказанным. Я потянулась за сигаретой. — Я звонила…Марин, но у него телефон заблокирован. Самое забавное, что я все эти годы ни разу Симонову не изменяла, а тут как попутал кто.

Да, и я даже знаю, кто. Попутал. Права Кэти, плохие привычки у нас общие. И, видимо, он дал ей другой телефон. Было бы забавно, если б позвонила ему, а ответила я.

Я затянулась и как-то успокоилась. Ненавижу Кембритча. Ничего ведь не изменилось.

— Я тогда опять на грани была, — продолжила рассказывать Спасская, — даже таблеток купила, чтобы наглотаться. Только девочки останавливали, и то… думала, так лучше будет. А тут он. Одна ночь, и я поняла, что стоит жить. Смешно, — она невесело усмехнулась, — не для детей, не для себя, а из-за одного мужика.

Ну что же, спасибо тебе, Люк. За то, что я могу поговорить с ней. Но как же противно…знала бы Катя, что это он так творчески к заданиям подходит. Ни за что не скажу.

— Жить стоит, — твердо произнесла я, — всегда стоит, Катюх. Тебе надо бы к специалисту, подруга, пусть мозги поставит на место.

Она внимательно посмотрела на меня.

— А ты как была, так и осталась прямолинейной, Рудложка.

— Эти шесть лет не стоят того, чтобы нести их в себе всю жизнь, Кать, — ага, легко советовать другим. — Тебе всего двадцать три. Впереди столько всего! Ты богата, молода, красива, у тебя две дочери… да мужики будут умолять о возможности просто коснуться тебя. Вот что, — все-таки алкоголя было чуть больше, чем нужно, — в субботу у Васи день рождения. Тебе должны были выслать приглашение. Приходи. Будем начинать жизнь с чистого листа.

— Траур, Мариш, — напомнила она.

— Какой траур, Кать? — раздраженно ответила я. — По чудовищу, который тебя почти поломал? По нему ты горюешь? Для кого это, для высшего света? Да им начхать было на тебя, почему ты должна учитывать их мнение? А, Катя?

— Моя до отвратительного честная и прямая Рудложка, — прошептала она, пьяно улыбаясь. — Как я все-таки рада, что ты жива. И здесь.

— Кэти, не уходи от ответа, — сурово скомандовала я. — Ты хочешь на бал или нет? Если нет, то я давить не буду, достаточно с тебя давления. А если да, то плюнь на все. Никто на тебя косо посмотреть не посмеет.

Кэт долго думала, ероша свою ассимитричную стрижку пальцами. Это тоже из нашего общего детства.

— А знаешь, — сказала она совершенно трезвым голосом, — хочу. И пойду.

— Моя смелая Кэти, — я улыбнулась, заглушая мерзкое чувство, грызущее меня изнутри с момента, когда я услышала фамилию «Инклер». — Теперь все будет хорошо. И, если вдруг надо будет поговорить, поплакать, поорать — звони и ори в меня. Днем я в поликлинике, но вечером мои уши и вся моя тушка в твоем распоряжении. И завтра пойдем по магазинам. Угу?

— Угу, — подтвердила она, светло улыбаясь. В гостиной стало будто теплее, будто все это время над нею стоял призрак ее чудовища-мужа, а я смогла, сумела-таки его прогнать. Не знаю, надолго ли, но одну я ее теперь не оставлю.

Мы сидели допоздна. Обратно меня вез охранник, а я ревностно следила за тем, как он держит руль, не дергает ли моего Птенца.

Ненавижу Кембритча.

Мариан Байдек

— Вы уверены, что ваши щиты выдержат, если вдруг сработает снайпер? — сурово допытывался принц-консорт у придворного мага.

Со среды Василина должна была начать приуроченные к ее дню рождения посещения оставшихся после землетрясения раненых в больницах и детей в детских домах, и барон проверял и перепроверял схему охраны и сопровождения, и все не мог остановиться. Хотя выезд был уже через полчаса.

— А давайте я поставлю щит, а вы в меня выстрелите, — с некоторой даже саркастической обидой отозвался Кляйншвитцер. С этим вопросом начальник охраны подходил уже не первый раз, и терпение блакорийского мага было на исходе.

— Согласен, — без тени улыбки отозвался Байдек.

Через некоторое время из кабинета придворного мага раздалось несколько выстрелов. Подбежавшие охранники чуть не вынесли дверь и увидели одобрительно похлопывающего себя пистолетом по бедру начальника и немного бледного придворного мага, снимающего щиты. Помощники Зигфрида с ужасом взирали на принца-консорта из-за дверей кладовой, где хранились зелья и заготовки для амулетов.

— Извините, — покаялся Мариан. — Теперь я спокоен.

В глазах Кляйншвитцера читалось, что зато он не очень спокоен, но маг промолчал, покосившись на рабочий стол, где была заныкана фляга с чудной серенитской граппой.

— Вы проверяли амулет-переноску? Он работает? — вспомнил Мариан.

— Да, — смирившись с допросом, ответил маг. — Будем тестировать?

Байдек покачал головой. Он осознавал, что ведет себя, как параноик. Но ничего с собой сделать не мог. Лучше быть параноиком, чем потом оплакивать супругу.

Но первый выезд прошел спокойно. Он снова наблюдал, как общается Василина с людьми, как садится на койки, расспрашивает о здоровье, о семье, как тянутся к ней пациенты, как улыбаются и светлеют от ее мягкости и красоты. И так почти полдня, от больницы к больнице, и ни недовольства на ее лице, ни усталости.

Лишь он, знавший свою королеву уже много лет, мог заметить, как чуть переступает она перед фотографированием с ноги на ногу — значит, уже болят ступни от долгого хождения, значит, нужно будет вечером размять, погладить. Как прикрывает глаза в машине, буквально на несколько секунд, перед последней больницей, значит, начинает побаливать голова. Как кладет руку ему на колено, прося сил и поддержки, и он накрывает своей ладонью ее тонкие пальцы, делясь и тем, и другим.

Общение с людьми — нелегкая работа.

После возвращения во дворец королева легла отдохнуть перед ужином, а Мариан пошел к детям. Мальчишки после сада были бодры, играли в железную дорогу под присмотром горничной. Мартинка ползала по широкому манежу с всякими звенящими и поющими интересностями, а старенькая няня, Дарина Станиславовна, звонким голосом читала ей стишки.

— Как дела, команда? — спросил он командирским голосом, и белобрысый кронпринц Василь, и младший Андрей радостно кинулись к нему и стали наперебой рассказывать о сегодняшней поездке с садом в детский центр развлечений. Он заранее позаботился об охране, так что телохранителей было, наверное, побольше, чем детей.

Андрей поднял руки, и Мариан легко подхватил его, усадил на плечо, протянул руку старшему, тот уцепился за кулак, подтянулся, обхватил ее ногами, и сам вскарабкался на второе. Крепкие растут мальчишки, хорошо.

Пошел кругом по детской, иногда подскакивая и слушая довольные визги над головой.

Он все никак не мог понять, на кого они похожи больше — на него или Васюшу. Масть точно рудлоговская, черты лица тоже, но при этом широкие, крепкие, с его фигурой, его мимикой. Про Мартинку-то все сразу было понятно. Типичная северянка. Девочка мааленькая…

Через минут двадцать ползаний по спортивной стенке и игры в мяч он наконец-то добрался и до дочери, и тут уж оторвался. И рычал, и строил рожи, и целовал, и рассказывал, какая она красивая. Мартина улыбалась двузубым слюнявым ртом и таскала его за нос, тыкала пальчиками в глаза, в рот, и он ловил ее губами за ладошку и грозился «Съем, съем». Дочка смеялась колокольчиком, мальчики носились вокруг, няня смотрела с умилением.

Счастье, как оно есть.

Перед ужином надо было еще обойти посты охраны, и он с сожалением опустил Мартинку обратно в манеж, потрепал по головам сыновей, и вышел.

У дверей детской его ждал главный в группе телохранителей детей, и лицо у него было беспокойное.

— Ваше Высочество, — сказал он тихо, — целый день маялся, но думаю, надо рассказать.

— Что? — коротко поторопил его Байдек.

— Да с центром этим, — пояснил охранник. — Следили, похоже, за нами. Сначала машина параллельно с автобусом ехала, водила, как увидел, что я на него поглядываю, отстал. Номер записал, пробиваем. Потом в центре… Мы по периметру распределились, как надо, отслеживали, пока дети играли. Народу много, все с детьми. Гляжу — тетка какая-то поблизости от принцев отираться начала, думал сначала, что работник центра, в форме, двинулся к ней — скрылась в толпе. Ребята искали, не нашли. Запросили у администрации папки с личными делами сотрудников, нет у них такой. Потом ваш старший по нужде захотел…сопровождали, прикрывали, тут уж никого не видел, но жоп… простите, Ваше Высочество, спиной чувствовал — ведут нас. И, что противно, непонятно кто и откуда. Поберечь бы их надо, капитан. Может, придумываю, но не нравится мне это.

Мариан слушал, а в груди начинало клокотать рычание.

— С твоим опытом не придумывают, сержант, — сказал он резко и хрипло, останавливая зверя, — сам знаешь. Все поездки отменить, с территории дворца пока никуда. По информации доработать…найти и женщину, и водителя. И еще, кто-то должен был слить информацию о маршруте и цели поездки. Проверь всех, кто знал. Потом доложишь. Только мне, королеву не беспокоить. Спасибо тебе.

— Рад стараться, — с явным недовольством по отношению к себе ответил охранник. — Все будет сделано, капитан.

Консорт вернулся к жене. Нужно было переодеваться к ужину. Василина была в душе, и хорошо, иначе точно бы поняла по его лицу, что что-то случилось. Проклятый город, проклятый дворец, проклятая корона.

Вновь нахлынул страх и желание схватить своих и увезти в поместье, и он, раздеваясь, так дернул рубашку с плеча, что рукав оторвался, повис на запястье. Мариан сдернул его, скомкал, встал, походил по комнате, пытаясь успокоиться.

Через десять минут, когда королева вышла из душа, он выглядел уже совершенно невозмутимым, как обычно.

Полина

Четвертой принцессе дома Рудлог было дико скучно. Она оккупировала семейный спортзал и занималась там до седьмого пота, потом, не жалея следующих за ней охранников, отправилась на пробежку по парку, не обращая внимания на любопытствующие взгляды прогуливающихся придворных. Ее еще официально не представили, но, конечно, все уже знали, кто она.

Тело требовало нагрузки, и она даже с некоторой ностальгией вспоминала занятия в школе Учителя. Конечно, он мерзавец и вор, но инструктора там были высококлассные.

— Чем я буду заниматься после свадьбы? — спросила она вчера у Демьяна, когда тот появился в комнате. — Чем вообще занимаются ваши женщины?

— В основном ведут хозяйство и воспитывают детей, — ответил он, ложась рядом и разглядывая ее обеспокоенное лицо. — Что такое, Полли?

Она вздохнула, приподнялась на локте, чтобы удобнее было говорить. В темноте было легче признаваться в своих страхах.

— Ты представляешь себе сочетание меня и хозяйства, Демьян?

— Представляю, — сказал он и дернул ее за кончик косы, — катастрофа, да?

Пол откинулась на подушку и застонала.

— Мы ведь совсем не знаем друг друга…ты совсем не знаешь, какая я…

— Я знаю, что ты нужна мне, Пол, — произнес он жестко.

— Я не могу без движения, — заговорила она с отчаянной решимостью, глядя в потолок — не на будущего мужа, — мне обязательно нужен спорт. Я ненавижу этикет, а у тебя в стране жесткие традиции. Во мне нет ни капли дипломатичности. Я легко вспыхиваю и могу наговорить всякого…А дети…даже не знаю, с какого конца к ним подступиться. Нет, побеситься и побегать я могу, но что делать до возраста, когда они еще не бегают? Я — сборище недостатков, Демьян. Не хочу, чтобы тебе было за меня стыдно. Но я такая. И я совсем не могу без дела, а жена короля — это не дело. И еще…

Тяжелая рука закрыла ей рот и она куснула ее сердито, а ее персональный медведь тихо засмеялся.

— Я понял, что беру в жены самую неуправляемую Рудлог, — поделился он, — но я тренирован с твоего детства. Главное — не прыгай на спины послов. А остальное решим. Я тоже не подарок, знаешь ли.

— Знаю, — промычала она из-под его ладони и снова укусила. — Ты тиран и шовинист.

— Полли, — прорычал он глухо, — если ты еще раз меня кусанешь, я за себя не ручаюсь.

И, конечно, она не смогла не вонзить в прикрывающую рот ладонь свои зубки. И потом, когда он жарко целовал ее, и стаскивал сорочку, раздраженно ворча, что она слишком длинная и неудобная, и прижимал ее к кровати, подрагивая, уткнувшись лицом в шею и стараясь успокоиться, она улыбалась. Наверное, все и правда решаемо.

Полина зашла на четвертый круг, когда заморосил дождик, оглянулась — охранники упорно бежали следом, и припустила к семейному крылу. Появилась одна идея, и надо было поскорее уехать, пока не слишком поздно.

Через час, около шести вечера, ее высадили у старого «пенсионерского» дома. В окнах на втором этаже горел свет, значит, Тамара Марковна была дома. Охрана сурово посматривала на переговаривающихся старичков и старушек, сидящих на скамеечке у подъезда, пенсионеры не скрывали любопытства и вежливо здоровались в ответ, оглядывая незнакомую девушку и подмечая детали, мявкали коты — Пол привезла не только продукты для «своей» бабушки, но и корм для животных, и тут же принялась вскрывать пакеты и заполнять стоявшие рядком на асфальте мисочки. Со всей округи, задрав разноцветные хвосты, неслось многочисленное кошачье семейство, перебирали лапками котята, которых мамы-кошки звали из окошек подвалов, чинно вышагивали матерые котища, презрительно игнорируя друг друга.

Охрана старательно делала равнодушные лица и старалась не улыбаться.

На второй этаж она поднялась бегом, позвонила, дождалась, пока откроется дверь.

— Здравствуйте? — осторожно произнесла старая учительница, оглядывая стройную высокую девушку, за плечами которой возвышались два бугая.

Полина порывисто обняла бабушку, и та от испуга ойкнула, дернула руками.

— Это я, Полина, — девушка, наконец, отпустила Тамару Марковну, и та, держась за сердце, схватилась за дверь. — Извините, извините, что напугала. Я Полина, Богуславская, просто у меня была другая внешность, а теперь вот моя…я вам продукты привезла…

Учительница недоверчиво оглядела ее с ног до головы.

— Честное слово, я, — горячо убеждала ее четвертая принцесса.

За спиной бабушки показался мужчина, и Пол узнала Стрелковского.

— Игорь Иванович, — она удивилась и обрадовалась, — ну скажите же, что это я!

Старушка обернулась, и Игорь молча и невозмутимо кивнул.

— Диво-то какое, — Тамара Марковна разливала чай, и на кухоньке было совсем тесно от количества народа. Охранники скромно сидели на хлипких стульях, Стрелковский что-то чинил в ванной. — Поверить не могу. Игорь Иванович рассказал мне, что тебя нашли, я ждала, ждала, думала, забыла свою бабушку-то. Какая красавица же ты, Полюшка! Настоящая принцесса.

— А как вы познакомились? — поинтересовалась Пол, прислушиваясь к звукам из ванной.

— Да они с напарницей тебя искали, вот и познакомились, — охотно поделилась Тамара Марковна. — Теперь опекают вот. Только Людочка не приходит, Игорь говорит, ранена она сильно, в больнице лежит в Бермонте.

— Ох, — Пол поставила чашку на стол. — Я же тоже скоро туда переезжаю, Тамара Марковна. И не смогу вас часто навещать…

— Замуж, что ли? — спросила проницательная учительница.

— Ага, — ответила Полли, смущаясь охранников.

— Замуж — это хорошо, если по любви, — рассудительно высказалась бабушка. — А насчет меня не переживай, я теперь продукты по соседям раздаю, забаловали вы меня совсем, я и не съем столько.

Некоторое время в кухне раздавался только дружный хруст печенья, затем из ванной вышел Игорь Иванович, предложил принимать работу. Бабушка ахала и благодарила, а Полли стояла рядом с бывшим начальником разведуправления, и ей было стыдно.

— Игорь Иванович, — тихо сказала она, — я ведь вас так и не поблагодарила. Извините меня. Спасибо вам большое, что помогли. И что со школой моей разобрались…

— Главное, что вы целы, Ваше Высочество, — так же тихо ответил он. Тамара Марковна открывала новые краны, выставляла шампунь и мыло в только что прикрепленный шкафчик.

— А я могу повидаться с вашей напарницей? — попросила Полина. — Тоже хочу сказать спасибо.

Он улыбнулся как-то мягко.

— Пока она еще в реанимации, принцесса, и просыпается буквально на полчаса в день. Как только пойдет на поправку, мы ее перевезем в столицу, и здесь сможете увидеться. Ей будет приятно.

Он скоро ушел, отказавшись от чая, а Полина посидела еще часок, пока не заметила, что Тамара Марковна уже хочет спать. Попрощалась и поехала обратно. Во дворец.

Опять было скучно. Демьян предупредил, что сегодня не придет, потому что на пару дней уезжает в губернию на север страны, и она уже тосковала. Завтра обязательно надо поговорить с Васей и придумать ей какое-нибудь занятие. Иначе она на стены прыгать начнет.

Глава 26

Магуниверситет, четверг

Профессор Максимилиан Тротт проснулся ровно за семь минут до звонка таймера. В лаборатории дозревали капсулы с антидемоническим репеллентом, и нельзя было, чтобы они пересушились. Разлитые по неразбиваемым бутылочкам настои, мутно-бордовые и грязно-зеленые, радовали глаз, и он еще раз перепроверил магический фон, хотя делал это накануне вечером.

Затем принял душ, позавтракал и открыл Зеркало в тренировочный зал — заниматься с студентами.

Мальчишки были усердны и внимательны, и даже не косячили сильно, но он так сочился язвительностью, что к концу занятия семикурсники обозлились и, видимо, чисто на духе противоречия ухитрились сотворить парную Сеть, хотя это заклинание не входило в число базовых при обучении в университете. Имитировали атаку, они нападали, он опять защищался, и каждый раз, когда Тротт отбивал штурм, бедные ученики получали по полной.

Он понимал, что несправедлив, и что навредить они ему вряд ли смогут — слишком большая разница в возрасте и опыте, и что ребята реально лучше многих своих сверстников, и, даже, возможно, сильнее самого Макса — на тот момент, когда он учился на седьмом курсе, но сделать с собой ничего не мог.

Лорд Тротт нервничал перед вечерней операцией совместно с оперативниками управления госбезопасности Рудлога, и не желал признавать этого.

— Ситников, — кривился он, глядя на зло сжимающего зубы великана, только что пытавшегося убить его Водными Лезвиями — застывающими в полете, сверкающими бритвенно-острыми краями водяными дисками, — вы что, салют в мою честь решили устроить?

Лезвия взрывались на щите, и осыпались сверкающей ледяной крошкой.

— Почему отправили только одну волну лезвий? Почему не закрутили траекторию? Пока я отбивал бы те, что летят прямо, можно было бы подрезать меня сзади. Плохо, Ситников! Поляна!

— Что? — с плохо скрываемым раздражением отозвался второй ученик.

— Ваша задача — прикрывать напарника, и отвлекать внимание, пока он атакует. А что делаете вы? Почему щит теряет мощность, когда вы нападаете? Учитесь удерживать внимание на оба фронта. Полигон открыт для занятий, до следующего понедельника чтобы отработали связку. И не рубите вы Вертушкой прямо в лоб, у вас недостаточно резерва, чтобы это сработало. Направляйте на слабые точки щитов.

Он отвернулся, снял щит, чтобы дать фору.

— Повторяем. Затем отработаем боевой вызов по сигналкам и хватит на сегодня. И, Ситников, прекратите махать руками, будто вы тесто месите. Вам не хватает точности и изящества.

Сзади раздалось дружное негодующее сопение, затем полыхнуло жаром, засвистели Лезвия, и он улыбнулся, мгновенно выставляя щит. Наверное, из них выйдет что-нибудь путное. Если ему не наскучит заниматься.

Пятой парой в расписании первокурсников стоял его семинар, и до этого времени он успел встретиться с министром здравоохранения Инляндии, передать ему выполненные заказы, взять новые, выслушать заверения в своей гениальности и в счастии, которое испытывает корона от наличия такого подданого, и получить приглашение на сезон во дворец. От приглашения сразу отказался — не хватало еще тратить время на балы и прочую дребедень. Да и Вики там работала, не хотелось бы пересекаться чаще, чем нужно.

На паре он сухо и обстоятельно рассказывал тихим и уже приученным к порядку студенткам о повышающих мощность коэффициентах для базовых заклинаний, чертил схемы на доске. Девицы, хоть и прониклись дисциплиной, от выставления напоказ разных частей тела не отказались, и он едва сдерживался, чтобы не поязвить еще и по этому поводу. Хватит и того, что с утра оторвался на ученичках.

Раздался ор каменов, сообщающих студентам о радостном событии — завершении занятия, и профессор додиктовал домашнее задание, сообщил «Можете идти» и отвернулся к доске — протереть ее. И на какую-то долю мгновения почувствовал, как скользнула по спине холодной змеей знакомая энергия, как кто-то будто сжал затылок, пытаясь присосаться и тут же отпрянул, словно наткнувшись на препятствие. И даже показался тихий шепот, такой тихий, что слова не различить, возникший в голове и вибрацией прошедшийся по телу.

Макс застыл. Не может быть. Сделал еще несколько движений тряпкой и обернулся.

Студентки и редкие затесавшиеся среди них студенты спокойно собирали вещи, тихо переговаривались — побаивались преподавателя даже на перемене, кто-то выходил из аудитории, кто-то ждал собиравшихся у входа. Он быстро глянул ауры. Ничего. Запомнил тех, кто был в аудитории, потом запишет фамилии, узнает, кто из них живет в общежитии. В любом случае список сильно сократился, а, значит, можно будет обойтись и теми дозами реагента на темную кровь, что у него есть. И Алексу в понедельник не придется изображать жертву. Главное, чтобы сегодня все прошло без проблем. Потому что, судя по тому, что рассказал Тандаджи и Стрелковский, тот Темный, которого будут брать сегодня, не в пример общажному молодняку зрел и силен.

Хотя…и этот молодняк, судя по произошедшему, уже научился подпитываться не во снах, а при бодрствовании, и быстро маскироваться, пряча темную ауру. А это означало только одно — демон или демоны уже вступали в полную силу. И им нужна была энергия.

После пары он сразу перенесся к Алексу, передал ему список и тот дал задачу секретарю сверить и пометить тех, кто живет в общежитии.

— Обнаглели, — заметил Свидерский, когда Неуживчивая удалилась с листком, на котором было записано около тридцати фамилий. Ректор выглядел куда свежее, видимо, приостановил опустошение резерва и позволил себе немного восстановиться перед вечерним заданием. — Попробовать присосаться к тебе…либо тупые до невозможности, либо сильно торопятся.

— Тупая, — поправил педантичный Макс, поправляя манжеты и незаметно сканируя друга. Алекс заметил, но виду не подал. — Это женщина была. Не вовремя эти выходные, Данилыч. Завтра бы уже взяли кровь и имели бы результаты. Десяток доз у меня есть, должно хватить.

— В понедельник сделаем. Сейчас дам распоряжение о взятии анализов у первого курса, — сказал Алекс, — повесим объявление, чтобы не подозрительно было. Остается надеяться на то, что на выходные большинство студентов из общежития разъезжаются, и мы избежим массового истощения от подпитки. На всякий случай подежурю с Вики на выходных в общежитии.

«Если сегодня все пройдет гладко», — подумал Макс. Снова захотелось закурить.

Вернувшись в лабораторию, он поколебался. Но все-таки набрал в плоскую емкость репеллент, добавил туда усилитель и проявитель. Опустил в жидкость круглый, широкий, размером с крышку от банки шприц с почти сотней коротких иголочек, повторявших контуры круглого знака абсолютной защиты с знаком воды посередине. И, морщась, выбил свежие знаки на обоих предплечьях. Затем протер сочащуюся сукровицей, покрасневшую кожу спиртом, и затем — закрепителем. Так было надежнее. Репеллент в капсулах действовал ограниченное время.

Руки его от локтя до плеч сплошь были покрыты защитными знаками. Выцветшими и свежими. Места не хватало, и последние он вбивал уже поверх существующих.

Алина Рудлог

Пятая принцесса с утра четверга была в приподнятом настроении. Она вчера купила Матвею подарок, принципиально на свою стипендию, и теперь волновалась, но волнение это было приятным — как он отреагирует? Понравится ли?

Матвея она видела на большой перемене — он перехватил ее на выходе из лекционного зала и повел в столовую, кормить и ухаживать. Было приятно. И от его заботы, и от взглядов одногруппниц — таких, что хотелось показать им язык, а потом спрятаться за спину Ситникова. После пар он собирался переносить на базу продукты и выпивку, сообщил, что купил ей кучу лимонада на выбор, и пообещал, что будет весело. С ними едут не только гитаристы, но и его друган-диджей с установкой, так что можно будет не только попеть, но и потанцевать.

Еще она приобрела платье и туфельки на невысоких каблучках, и даже разорилась на тушь и помаду, и весь вечер после ужина училась краситься. Выходило не очень, но Алина была упорной девочкой, и ко всему подходила обстоятельно. Так что и эту науку освоила.

Мышцы болели после первого занятия с тренером — Мариан попросил об услуге пожилого сержанта, занимающегося с новобранцами гвардейского корпуса, и тот, стараясь быть деликатным (получалось плохо, но смешно) проверил ее физподготовку, назвал ее после задохликом и цыпленком, извинился, смутился, и пообещал, что через месяц хотя бы пару раз подтянуться принцесса сможет. Если, конечно, Ее Высочество не хочет выбрать кого-нибудь поприличнее. Потому что он, сержант, привык с солдатами работать, и, хотя капитана очень уважает, боится оскорбить слух принцессы крепким словцом. Натуру-то за дверью не оставишь.

Алина ободряюще улыбнулась и сказала, что ее все устраивает, и уверена, что сержант Лазарев справится и с ее тренировками, и с приличием речи. После чего они распрощались, вполне довольные друг другом.

После пар она подошла к каменам — попрощаться на выходные, привычно пройдя уже мимо лектория, из-за дверей которого слышался холодный голос профессора Тротта. Опечалилась немного — из-за нахождения дома так и не смогла продолжить занятия с Поляной, но пообещала себе все нагнать и перегнать. В конце концов, попросит Зигфрида. Хотя тот говорил с сильным акцентом и был постоянно занят, просить она умела.

— Ты, козочка, смотри, — наставлял ее Аристарх с интонациями воспитательницы школы благородных девиц, — блюди себя. Раз там, как ты говоришь, будет куча семикурсников, а это все ж молодые мужики, гормон играет, да под градусом…

— Если что, сразу бей по причиндалам! — дребезжащим голосом крикнул сзади Ипполит, и неприличное слово эхом пронеслось по длинному коридору, наверняка порадовав сидящих в аудиториях студентов.

Алина покраснела.

— Этому…ухажеру твоему тоже воли не давай, — напутствовал ее Аристарх, смеривший своего другана выразительным взглядом.

— Матвей не такой! — возмутилась Алина, которая уже минут пятнадцать слушала указания каменных нянек.

— Все мужики такие, козюлечка, — тоном стервозной старой девы произнес сзади Ипполит. — Просто одни сразу, а другие чуть погодя. Или ты думаешь, он с тобой за ручку год гулять будет? Этот здоровый организм?

— Мы вообще-то пока просто дружим, — сообщила принцесса, обидившись за Матвея.

— Вот-вот, — проскрипел Ипполит, — а потом от такой дружбы дети заводятся.

— Злые вы, — пробормотала Алина и надулась.

— Ну-ну, крохотулечка, не обижайся, — забеспокоился Аристарх. — Мы ж не со зла. Переживаем просто. Нехорошо как-то в университете стало, тяжело. Вроде все так же, да не так. Драк больше, студенты уже и гомонят не так весело, ругаются чаще, чем обычно. Преподаватели двойки ставят часто. Вон и ты позавчера попала…Катька хочь и стерва, но кулаками никогда не махала. Ровно Темные влияют, да не видим мы их.

— Ой, — Алинка забыла обижаться. — А что вы о Темных знаете, а? Они что, могут людьми управлять? Отсюда и общая раздражительность?

— Училось тут несколько, но неопасных, из легальных, — сказал Аристарх, таинственно вращая глазами. — Они к духовникам ходили постоянно. Люди как люди, только что полукровки и темным даром не пользовались, только другими стихиями. Одна даже у нас после окончания универа преподавала, хорошая девочка. Умненькая была, как ты. Вот с ней мы тоже говорили, и она нам много интересного поведала. Давно это было… Злобность эта общая, козочка, не от управления бывает. Просто там дар такой, что души расколупывает, если активный. Вот и лезет всякое… Наследники Черного Жреца, как-никак…

— Ничего не поняла, — честно призналась принцесса.

— Что тут понимать? — серьезно проскрипел сзади Ипполит. — Вот у носителей дара Зеленого все вокруг цветет и живет. В Бермонте урожаи знаешь какие, даром что на севере. Наследники Белого Целителя болеют редко и окружение их тоже. В Синих влюбляются постоянно, да и рождаемость в округе растет, если сильная. В присутствии Красных ускоряются и усиливаются заклинания, мощь магов. Ненамного, но все же. Черные же влияют на окружающих так, что те теряют самоконтроль. Если ты добрая, то и рядом с Темным доброй останешься. А если внутри зависть, злость, раздражение, то все наружу полезет. Вот и думаем мы, что где-то тут Темный ходит и силу набирает. Иначе с чего бы?

— А ректору вы почему не сказали? — поинтересовалась пятая Рудлог.

— Он нас не спрашивал, — грустно ответил Аристарх. — С нами вообще мало кто говорит, козочка ты наша. Мимо ходють и все…

Вечером ее, уже переодетую и с пакетом вещей — а вдруг будет холодно? а вдруг пойдет дождь? а вдруг колготки порвешь? — уговаривала ее Василина, с газовым баллончиком в сумочке — его всучила Полли, пожелав повеселиться, но если что — прыскать обидчику в рожу и бежать, довезли до общежития. У входа уже ждал Матвей, курил, сидя на скамеечке. Просиял, увидев, как она выходит из машины, забрал у нее пакет и тут же открыл Зеркало.

— Наши уже все тут, — сказал он, беря ее за руку и делая шаг в подергивающуюся гладь перехода, — сейчас покажу тебе твою комнату, и пойдем.

База была старенькой, трехэтажной, с маленькими комнатами, в которых был минимум мебели, и удобствами на этаже. Им выделили первый этаж, и основное веселье разворачивалось в холле, который, видимо, для приличных постояльцев служил местом просмотра телевизора, а для студентов — местом грандиозной пьянки.

— Брат удивляется, — гулко рассказывал Матвей, пока Алинка снимала пальто за дверью шкафчика и подкрашивала губы, глядясь в тусклое зеркало. — Обычно в это время вообще никого нет, а тут оба верхних этажа занято. Ну, это нам не помешает. Ого!

Алина вышла из-за дверцы и смутилась, увидев лицо Ситникова. Платье она купила совсем простое, черное, чуть выше колен.

— Какая ты…девушка, — сказал, наконец, семикурсник, тоже смущаясь. — Я тебя с распущенными волосами не видел. Пойдем скорее.

— Подожди, Матвей, — Алинка достала из пакета квадратную коробочку с подарком, протянула. — Поздравляю. Вот. Открывай скорее, а то я переживаю.

Ситников осторожно своими большими лапами открыл коробочку. Достал оттуда широкий и крепкий кожаный ремень, такие носили военные. Алинка подсмотрела у Мариана, и купила такой же, только на куда больший размер. И теперь очень волновалась.

— Спасибо, малявочка, — пробасил Ситников, примеряясь. Размер подошел, и даже дырки еще остались. Вдел его в петли брюк, застегнул — и даже подтянутей как-то стал, строже. Алина живо представила его в форме. Да, наверное, армия для него самое то. — Спасибо, — повторил он, обнял ее и поцеловал куда-то в макушку.

Последующие несколько часов слились для Алины в один сплошной водоворот из музыки, смеха, поздравлений, тостов, откупориваемых бутылок, теплых рук Матвея, почти постоянно находившегося рядом, запаха сигарет — курили на лоджии, но так много, что дым проникал в холл. Гости верхних этажей на удивление не жаловались и не бегали с требованиями выключить музыку, которая становилась все громче и громче. Ди-джей, попивая пиво, зажигал, проводил какие-то конкурсы, в них с удовольствием участвовали, но она отпиралась и отказывалась, а Ситников, наливая себе какого-то крепкого алкоголя, гулко требовал не трогать его малявочку. Сидевший с другой стороны Дмитро Поляна болтал с ней в те моменты, когда Матвей отходил.

Алинка пила лимонад, потом попробовала красное вино, ей понравилось. Тело было легким, и даже не раздражало то, что здесь каким-то образом оказались и ее соседки, Ленка с Наташей, и Эдик, который обнимал Янку, и сидящие на диванах холла, глазеющие на нее однокурсники и однокурсницы Матвея. Бывшей не было, слава Богам, и она через пару часов совсем расслабилась, и даже не протестовала, когда Ситников схватил ее на руки и понес танцевать под первые звуки медленной песни.

Он был такой большой, что ее макушка не доставала ему до плеч, и Матвей осторожно обнимал ее, поглаживая по спине своей лапой, и казалось, что ноги не касаются пола. Было так хорошо, что она уткнулась ему в грудь и просто позволила вести себя под хриплый голос певца, то почти шепчущий, нежно, ласково, то громкий, надрывный, мощный, поющий о первой любви. И было даже немного страшно поднять голову, потому что она чувствовала, как объятья становятся все сильнее, и как почти незаметно ведущий в танце Ситников касается ее волос губами.

Голова кружилась, и хотелось и вырваться и сбежать, и одновременно остаться. Анализировать свое состояние не было никакого желания. Все потом. Сейчас только музыка и волшебное ощущение полета и чего-то еще неизведанного, но манящего.

— Жарко тут, — пробормотал Ситников глухо, когда песня закончилась, — пойдем воздухом подышим?

— Угу, — сказала она, не поднимая взгляда, поправила очки. Алине казалось, что на них все смотрят — и на то, как он накидывает свою куртку ей на плечи, и как берет за руку и ведет на лоджию.

На улице было уже темно, наверное, время подходило к одиннадцати, холодный воздух неприятно прошелся по разгоряченному лицу, по ногам в тонких колготках, и, несмотря на теплую куртку, она поежилась.

— Иди сюда, мерзлячка, — засмеялся Матвей, — погреешься.

Притянул ее к себе, она даже пискнуть не успела, обхватил руками и так и замер, теплый и большой, глядя куда-то в сторону, в ночь. Погладил по спине, по волосам. Снова замер. Выдохнул, наклонился, снял с нее очки и поцеловал. Легко, простым касанием губ, потом еще раз и еще.

— Ой, Матвей, — он глядел серьезно и решительно, и ничего не говорил. Что делать в такой ситуации? Поцеловать самой? Или спросить…да что спросить? И Алина поступила, как много-много запутавшихся и немного испуганных девушек до нее. Она сбежала, промямлив что-то о том, что ей нужно в туалет, забыв и про очки, и про то, что нужно отдать куртку.

В уборной было пусто, и она, закрыв дверь на защелку, пошла к зеркалу. В глазах все расплывалось, и принцесса приникла к отражающей глади почти вплотную, недоверчиво разглядывая свое лицо. Посидела на фаянсовом изделии, опустив крышку, подумала. Забывшись, ополоснула лицо холодной водой, и, конечно, тут же потекла тушь — увидела черные пальцы, стала умываться, оттирать, но только размазывала. Еще и мыло попало в глаза, и она моргала, промывала, глядела в зеркало, пытаясь определить, остались ли потеки туши или нет.

И, когда в очередной раз подняла голову и глянула в зеркальную гладь, ей показалось, что сзади, почти вплотную к ней кто-то стоит.

Стало страшно, Алинка оглянулась. Никого.

Неприятное чувство продолжало покалывать затылок, и сердце колотилось, как сумасшедшее. Точь такое же чувство преследовало ее по ночам, когда просыпалась от ужаса, от ощущения, что кто-то стоит у кровати и смотрит на нее.

Она торопливо протерла лицо салфеткой, не закрывая слезящиеся от мыла глаза, потянулась к защелке — поскорее на выход, туда, где есть люди, где слышен смех, музыка и голоса.

И тут в помещении погас свет.

Погас, оставив ее в совершенной черноте, и она всхлипнула, пытаясь нашарить защелку и не находя ее. Пальцы скользили по холодной плитке, разум твердил, что здесь должна быть дверь, и надо просто успокоиться и найти ее.

Вокруг вдруг стало очень тихо. Звеняще тихо. Будто она была не за тонкой дверью, а в бункере, глубоко под землей. И кричи-не кричи, никто не услышит.

Алина закусила губу, снова и снова упорно ощупывая стену. Вот умывальник. Слева от него — рулон с бумажными полотенцами. Угол. Стена. Вот здесь должна быть дверь. Где же она? Мамочки, где же она?

Тишина обволакивала, стелилась вокруг застывшим перед прыжком зверем, касалась напряженного тела, звенела и пульсировала тьмой. И в темноте этой вдруг раздался короткий тихий смешок. Жуткий в почти осязаемом безмолвии.

Она развернулась на этот звук, таращась в темноту. Здесь точно кто-то был. Кто-то смотрел на нее.

Затылок сдавило болью, начали слабеть ноги, и она сжала зубы, продолжая ощупывать стенку позади себя. Какая-то часть ее заходилась от ужаса, добавляя и так бешено колотящемуся сердцу адреналинового топлива, но мозг не переставал думать. Понятно, что это какой-то морок. Скорее всего, это и есть та самая «демоническая» подпитка. Значит, либо ее сейчас «выпьют», либо надо бороться, не поддаваться, выбираться.

Тьма струилась по телу мягкими пушистыми поглаживаниями, шепотом в голове уговаривая расслабиться, закрыть глаза и не бояться, ведь она совсем не опасна, она почти своя, и Алина закричала изо всех сил, от бессилия шлепая ладонями по стене. Голос сорвался, ноги подкосились, зашумело в ушах, и она сползла вниз, кутаясь в куртку Матвея. Слезы потекли сами собой, капая в чернильную пустоту, попадая в рот, и их горький соленый вкус издевательски смешивался с клубничным ароматом помады.

Где-то далеко она слышала гулкие удары, чей-то рассерженный рев, ее качало, затем раздался оглушительный треск, в глаза ударил свет — распахнулась дверь, которая была прямо за ее спиной, большие руки подхватили ее, потянули из страшной комнатки, а она моргала и никак не могла сфокусировать зрение, только всхлипывала и дрожала.

— Малявочка, — басил над ухом знакомый голос, — что случилось?

Матвей прижимал ее к себе, и она вцепилась в него, не веря, что все закончилось. В коридоре было светло, все так же играла музыка, и слышны были голоса, и видны были пьянствующие студенты в холле.

— Ну прости, — говорил он гулко, — я обещал, что не буду приставать, ну что же ты…разве нужно из-за этого плакать? Алина, — он надел на нее очки, вытер рукавом рубашки мокрые щеки, заглянул в лицо, — я тебя обидел, да?

— Нет, что ты, — принцесса снова огляделась. Страх никуда не ушел. Как же глупо с ее стороны было поехать сюда. И как неправильно не предупредить Матвея. — Матвей, мне надо тебе рассказать кое-что…

Музыка вдруг оборвалась, со скрежетом, кто-то закричал, потом взвизгнула Наташка «Эдик, не надо!», в холле что-то засверкало, и Ситников нахмурился, шагнул туда. Алина вцепилась ему в руку. Ничего не закончилось!

— Матвей, надо бежать…пожалуйста!

Из холла прыжком выбрался какой-то человек, виден был только силуэт на фоне синеватых всполохов, побежал к ним, что-то крича на бегу, и принцесса узнала Дмитрия Поляну. Его шатало, вокруг поблескивал купол защиты.

— Щит ставь! — орал он. — Быстро, Сита! Щит!!!!

Ситников недоуменно шевельнул пальцами, и их накрыло щитом.

— К окну! — командовал Поляна, — Бегом, хватай малявку и шевелись!!!

Алина снова будто оглохла и странным образом дистанцировалась от происходящего. Будто это не ей страшно до боли в груди, будто она смотрит кино. Вот Матвей хватает ее на руки и несется к окну в конце коридора. Она запрокидывает голову, смотрит в сторону холла, сзади бежит, оглядываясь, Дмитро, на ходу укрепляя щит за спиной, а за ними — еще далеко — шагают две фигуры, мужская и женская, и вокруг них белесым туманом клубятся, ощупывая стены, стремясь вперед, щупальца стихий. В холле никто больше не кричит, и только раз за разом скрежещет по ушам звук заевшего диска на установке, и иногда в этом скрежете слышны слова из припева игравшей до этого танцевальной песни … приходи ко мне…бржжжж…. приходи ко мне…жжжжжж….приходи…

Слышен звон стекла — это Ситников выносит окно плечом, хватает ее и неожиданно ловко для такого крупного парня выпрыгивает в промозглую ночь, из окна опять видны всполохи, и она замирает, переживая за Поляну, но через несколько секунд тот тоже вываливается на землю, встает, трясет головой и хрипит, пытаясь восстановить дыхание: «Чего встал, придурок? Беги!!! К лесу!!!» И сам стартует параллельным курсом, но чуть позади, поглядывая на нее и периодически оглядываясь на окно. Сумасшедший бег продолжается, большие руки крепко держат ее, поблескивают щиты, в тишине окружающего леса слышно надсадное дыхание парней, а сзади веет той самой тьмой, что пыталась выпить ее в обьятьях морока.

Люк Кембритч

Виконт Кембритч докурил сигарету, глянул на часы. Половина десятого. Надо ехать.

Машина с водителем уже ждала его, права ведь так и не вернули, и он погрузился на заднее сиденье, наблюдая, как открываются ворота, как выезжает автомобиль на освещенный изящными, невысокими фонарями переулок.

По итогам прослушки и слежения за подозреваемыми, коих он запомнил за карточным столом Соболевского, было понятно, что именно сегодня планируется своеобразное общее собрание всех заинтересованных лиц. И он, Люк, будет на этом собрании чем-то вроде пропуска в новую, беспроблемную жизнь для тех, кто и так является ее хозяевами. И которым почему-то помешала королева Василина, которая еще и толком-то взяться ни за что не успела.

Он вспомнил на мгновение мелькнувшие в глазах прекрасной королевы боль и растерянность — когда он оскорблял ее и Байдека, и снова испытал неприятное чувство вины. Оно было лишним, и Кембритч снова сосредоточился на предстоящем захвате.

Люк знал, что вокруг дома Соболевского уже расставлены по позициям снайперы, что ждет своего часа группа захвата, в составе которой есть маги. Теперь все зависело от него. Хорошо сыграет — предотвратят покушение и накроют всю компанию с очевидными доказательствами. Плохо — умрет.

Нервозности добавлял тот факт, что милейший Роман Дмитриевич оказался демоном. Люк с проявившимися наследниками Темного не встречался, но услышал от Тандаджи достаточно, чтобы понять степень риска. И в очередной раз поблагодарить свою удачу — иначе совершенно непонятно, как родовой дар Люка смог противостоять мощи очень не слабого Темного.

Он постучал пальцем по запотевшему стеклу, за которым проносился ночной Иоаннесбург, подышал, нарисовал рожицу, и тут же стер ее взмахом ладони.

На этот раз его снабдили передатчиком в виде тяжелой мужской броши на шейный платок. Аляписто и безвкусно, но зато все разговоры будут слышать люди Тандаджи. Главное — не думать об устройстве, убрать беспокойство, не дергаться…

Страх смешивался с азартом, напряженность с предвкушением, и весь этот коктейль в его крови совершенно восхитительным образом преображал Люка, заставлял его мозг работать быстро и четко, а тело — чувствовать так остро, как никогда в жизни.

Хотя нет…он уже чувствовал подобное. Только тогда не было страха, было возбуждение. И холодный ветер, и высота, и девушка с огненной татуировкой на светлой, золотистой спине.

Люк покрутил головой, разминая шею, закурил, чуть приоткрыв окно. Сигаретный дым медленно клубился в салоне, и он созерцал его, отстраняясь от ненужных мыслей и эмоций. Потом. Все потом.

Вечеринка была в самом разгаре, и как и в прошлый раз — с одной стороны зала были выставлены карточные столы, с другой — играл оркестр, танцевали пары, и он даже заметил Крис с какой-то новой жертвой, похоже, аристократом — лицо было знакомое. Рядом с ними стоял Роман Дмитриевич, улыбался, что-то говорил, потом подошел к одному из карточных столов, за которым сидели магнаты и чиновники, охваченные единым игровым безумством. Сказал какую-то любезность, по всей видимости, похлопал по плечу одного из игравших и пошел дальше.

Люк встал у окна, попивая поданный расторопным официантом коньяк. На него поглядывали, но без настойчивости, и он старательно играл в равнодушие и презрительность — так, чтобы наблюдателям было видно, что это напускное. Чтобы казалось, что виконт Кембритч переживает из-за того, примут его в этом обществе как раньше, или начнут подтрунивать и смотреть снисходительно и с усмешками.

Соболевский направлялся к нему, приятно улыбаясь, и Люк отстранился, показательно напрягся: вот стоит виконт, впавший в немилость королевы, что ему сейчас скажет хозяин? Как примет?

— Кембритч, — Соболевский протянул руку, и они обменялись рукопожатием. Люк расслабил тело, улыбнулся криво. — А что же вы не играете?

— Настроения нет, — развязно ответил Люк, и закинул себе в рот остатки алкоголя. — Прекрасный у вас коньяк, Роман Дмитриевич.

— Мне очень приятно, что такой человек, как вы, оценил его, — вежливо ответил Соболевский. — Предложу вам все-таки короткую партию, пока я договорю с коллегами в переговорной, и затем обязательно присоединюсь к вам.

— И сейчас работаете? — высокомерно и немного обиженно поинтересовался Кембритч.

Роман развел руками.

— А что делать, дорогой виконт. Бизнес — дело такое, круглосуточное.

Люк играл уже третью партию, громко шутил, пил, комментировал ходы противников, не обращая внимание на некоторое раздражение, исходящее от них. И отслеживал обстановку. Соболевский не появлялся. Зато из зала один за другим исчезли с десяток интересных персон. Крис почему-то тосковала одна, поймала его взгляд, повела томно плечами. Он усмехнулся. Инстинкты неистребимы.

В зале наконец-то появился Роман, снова стал обходить гостей, опять подошел к Крис с партнером, отвел мужчину в сторону, что-то сказал ему. Валенская бросала на него недоуменные взгляды, затем обиженно отвернулась к подружкам, взяла еще бокал шампанского.

— Кембритч, — раздался над плечом Люка голос хозяина дома, — как ваши успехи?

— Проигрался, — честно и беззаботно, чуть пьяно произнес виконт. — Не везет мне в последнее время.

— Это временное, — уверил его Роман. — Господа, — обратился он к остальным игрокам, — вы не против, если я украду у вас партнера? Хочу показать ему коллекционный коньяк. Виконт любитель хорошего алкоголя.

— Это да, — с наслаждением протянул Люк.

Партнеры были очень не против и восприняли уход слишком шумного игрока с видимым облегчением.

— Заодно увидитесь с моими друзьями, — сообщил Соболевский легко, шагая рядом с Кембритчем мимо танцующих пар, мимо оркестра.

— Надеюсь, речь пойдет не о делах? — брюзгливо осведомился Люк.

«Эти люди — твои друзья, им можно доверять», — раздался в его голове уверенный голос. Хозяин дома шел рядом, не поворачивая головы.

— Нет, виконт, разве я могу утруждать вас своим бизнесом? — любезно ответил Темный. — Просто поговорим, опробуем мои запасы. Они давно ждали такого ценителя, как вы.

— С удовольствием, Роман Дмитриевич, — покладисто согласился Люк.

В переговорной было шумно и жарко, и уже красовался на столе ящик с коньяком, и все сидящие оглянулись, рассматривая его — пока он здоровался, пожимал руки, разваливался в кресле, и все это время был настороже. Здесь были и те, кого они подозревали, и совершенно неожиданные люди — и Люк подавлял интерес, не давал ощущениям переродиться в мысли, которые могли быть прочтены. Голос в голове уговаривал расслабиться, послушать разговоры, помочь хорошим людям, ведь они так тебе нравятся, они вызывают доверие, как старые друзья, как ближайшие родственники…сейчас ты их выслушаешь и ничто тебя не насторожит, не позволит отказаться… И одновременно прощупывал воспоминания, болезненно тыкался в закрытые участки — и Люк тут же подсовывал нужные картинки, Роман чуть хмурился, с сомнением поглядывал на него, но продолжал рассказывать про достоинства хорошей компании. Компания поддерживала шутки,

— Как вы себя чувствуете, Кембритч? — спросил он.

— Превосходно, — ответил Люк, — мне кажется, я вас всех знаю уже давно. Приглашаю всех на охоту в свое загородное имение, господа, — радушно и с небольшой долей аристократического превосходства произнес он, — буду счастлив вас видеть и принимать.

— Обязательно, — кивнул отец Нежана Форбжека, задумчиво сверливший его взглядом. — А скажите-ка, Кембритч, что за недоразумение произошло в прошлую пятницу у вас и нынешнего принца-консорта?

Люк вызвал в голове картинки произошедшего, наложил на них злость, обиду, страх, чувство унижения. Взгляд Соболевского сейчас ощущался как прикосновение.

— Боюсь, я не сдержался, — признался он со смешком, — не могу смотреть — какой-то низкородный баронишка в роли консорта. Позорище, господа! — он снова отхлебнул коньяк, оказавшийся действительно превосходнейшим. — Все больше убеждаюсь, что страна катится в пропасть. Но что сделаешь, — он загрустил, — приходится жить по новым правилам.

— И что же вы будете теперь делать? — поинтересовался Роман Дмитриевич. Люк вспомнил разговор с отцом, и заметил на губах Темного едва уловимую понимающую усмешку.

— Вынужден извиниться, — пробурчал он мрачно, оглядывая «друзей» хозяина дома в поисках насмешки или иронии. Но никто не смотрел издевательски, все сочувственно качали головой. — И не скажу, что это меня радует. Но придется. В эту субботу, на балу в честь дня рождения королевы.

«Мы тебя понимаем. Мы тебе сочувствуем. Мы друзья. Друзьям нужно помогать. А теперь спи …и не реагируй на разговоры…»

Люк завалился на стол, выронив стакан из руки. Отпустил сознание в полет, задышал глубоко. Холодное щупальце чужого внимания продолжало копаться в голове, и это было невыносимо сложно — нельзя было думать, нельзя было бояться, нельзя было принимать решения. Он представил себе жемчужную нить на женской спине, скользящую под его пальцами, и действительно почти погрузился в дрему.

— Ну что господа, — раздался над его головой спокойный голос, — продолжим? По-моему, лучшей возможности нам не найти. На праздник собираются главы всех государств. Уберем всех сразу, с наследниками будет уже проще. Рудлогов я возьму на себя.

— Вы уверены в нем абсолютно? — спросил кто-то другой.

— Абсолютно я уверен только в себе, — тяжелым голосом ответил Соболевский, и Люк буквально почувствовал страх сидящих за столом людей. — В любом случае он не жилец. Вассальное проклятие сработает раньше, чем его успеют допросить. Не получится — попробуем предыдущий вариант.

Колебания, страх, снова колебания, чья-то тоска, будто мысли о том, зачем человек в это ввязался. Восприятие стало необыкновенно острым.

— Роман Дмитриевич, — еще чей-то голос, — не поймите меня неправильно. Но мы так и не знаем, зачем это нужно вам. А в делах, сами знаете, недостаток информации может обернуться крахом.

— Мои мотивы — мое дело, — резко сообщил Темный, — но могу поклясться, что вам это никак не повредит. Зато вы получите всю полноту власти. Не этого ли вы хотели, господа? Составить новое правительство, стать публичными владельцами этой страны, уйти от конкурентов далеко вперед?

Легкое оживление, жажда наживы, страх, звенящие монетами мечты дельцов.

— Кембритч! — крикнул вдруг Соболевский, и если бы не скользящая жемчужная нить, поблескивающая молочным перламутром, Люк бы дернулся. А так даже дыхание не сбилось.

— Видите? — спросил Роман. — Все получится. Не заставляйте меня сомневаться в вас, господа.

Снова осязаемый страх окружающих, почти до истерики.

— Хорошо, — промямлил кто-то.

— Отлично, — с удовлетворением произнес Соболевский.

«Просыпайся. Друзьям нужна помощь»

Он пошевелился.

«Просыпайся, просыпайся»

Почти ласковый голос. Очень довольный.

Люк поднял голову, оглядел присутствующих мутным взглядом.

— Я что, отрубился, господа?

— Разве что на секунду, виконт, — улыбнулся хозяин дома. — Ничего страшного, ночь на дворе.

— Мне и правда не помешало бы выспаться, — сказал виконт капризно, делая вид, что сдерживает зевок.

— Я чуть-чуть задержу вас. Попрошу об одолжении. Поможете?

— Конечно, — с воодушевлением заверил Кембритч.

— Дело в том, — доверительно наклонился вперед Роман, — что нам бы тоже хотелось порадовать Ее Величество подарком. С сопроводительной запиской, с выражением уважения и просьбой о встрече.

Люк скривился.

— Понимаю, понимаю, — усмехнулся Соболевский, — но это только для бизнеса. Никакого удовольствия нам это не доставит. И я прошу вас передать королеве наш подарок.

«Будешь просить прощения, выбери момент, когда рядом будут монархи соседних стран и преподнеси коробку»

— Поможете, виконт?

— Без единого сомнения! — горячо подтвердил Люк. — Буду счастлив помочь вам, друзья.

Друзья расслабились.

Соболевский достал «подарок» — небольшие золотые каминные часы, упакованные так, что был виден циферблат.

— Благодарю вас, — мягко сказал Темный, наблюдая за тем, как Люк вертит в руках подарок, — вы нам очень помогли. А теперь — еще по стакану, господа? За удачу?

Холодное щупальце вдруг пропало из головы, а Роман с недовольством взглянул на запястье. Отставил стакан, поднялся, и со словами «Прошу прощения, я на минутку» направился в сторону коридорчика, в котором находилась дверь в уборную.

Через тридцать секунд сидящие за столом вдруг застыли, с ужасом глядя друг на друга — никто не мог пошевелиться. Дверь с сухим шелестом рассыпалась прахом, в ней показался седовласый маг, сверкающий щитами, за спиной его еще трое, в том числе и женщина.

Свидерский будто принюхался, повел руками, прикрыв глаза покачал головой.

— Темного тут нет.

Отступил, в переговорную ворвались оперативники, скрутили всех присутствующих, быстро вывели, включая Люка. Тандаджи, стоявший в коридоре, ехидно поглядел на злого Кембритча. А как же, и тут конспирация. Его недавние собутыльники реагировали по-разному, кто-то благоразумно помалкивал, кто-то требовал объяснить происходящее, кто-то исходил руганью в адрес слишком много позволяющего себе тидусского иммигрантишки. Золотыми часами со всей осторожностью занялся штатный специалист.

В игровом зале тоже слышались возмущенные возгласы — видимо, оперативники настойчиво просили гостей на выход.

Их быстро развели по разным комнатам — Тандаджи любил использовать фактор неожиданности, в переговорной, на случай возвращения Соболевского, оставались маги. А Люк хмурился, потирал освобожденные от наручников руки. Взяли всех, кто был замешан по-крупному. Мелочь поймают с помощью ментального допроса — если откажутся сотрудничать. Но самая зубастая и самая опасная рыбка, словно почуяв опасность, уплыла. И выплыть теперь, и натворить бед могла где угодно.

Во дворце Иоаннесбурга недавно заснувшая королева Василина проснулась с криком, и тут же включился рядом свет ночника, Мариан подхватил ее, прижал к себе, чувствуя, как заходится в груди жены сердце.

— Что-то с Алиной, — прошептала она, тяжело дыша. — Приснилось…

Отстранилась, взяла трубку, набрала телефон младшей сестры.

Несколько минут слушала гудки, кусая губы, затем с отчаянием повернулась к Мариану.

— Я все сделаю, — сказал тот, — сейчас подниму Тандаджи и Кляйншвитзера.

— Может, просто сон? — сказала она с сомнением. — А телефон просто не слышит? Разговаривали же час назад, все было хорошо…

— Может, — согласился Байдек, набирая телефон Тандаджи. — Но лучше перепроверить.

Алина Рудлог.

Бег продолжался, уже медленней, ребята выбивались из сил. Казалось, они бегут уже долго, а база все еще была видна сквозь деревья. На всех этажах горел свет. Но никакого движения в окнах. Будто там не осталось никого живого.

Вокруг же была темнота, еще и дождь моросил влажной занавесью, не позволяя разглядеть что-то позади, кроме окон здания.

Алине было страшно, еще и щека побаливала — оцарапало хлестнувшей веткой дерева, и она слышала, как тяжело дышит Матвей. Он пытался спросить что-то у Дмитрия, но тот рявкнул «не сбивай дыхание» и помчался дальше.

На самом деле прошло не больше десяти минут. Но десять минут прыжков по корчам в темноте и чемпиону по бегу будут трудны.

Их окликнули, и сердце дернулось от страха, но Поляна отрывисто выдохнул «Свои, патруль». Замедлились, остановились. Матвей поставил Алинку на землю, наклонился, уперся руками в колени, пытаясь отдышаться. К ним бегом приближались несколько вооруженных человек, и она уже успела обрадоваться — кажется, их спасут.

Рано обрадовалась.

Бегущие вдруг стали падать, как подкошенные, без вскриков, тихо, страшно, Поляна матерно выругался, с отчаянием, встал вплотную к Алине, Матвей поднялся, закрыл с другой стороны.

— Зеркало? — тихо спросил Дмитрий, поднимая руки — Алина увидела, как укрепляется спаренный щит, становится виднее, четче.

— Не могу, — процедил Ситников — он тоже укреплял щит, — одновременно. Надо снимать щиты.

— Нельзя, — уверенно сказал Поляна.

Вокруг было тихо. Ужасающе тихо. Кажется, даже звук падающих капель пропал, хотя дождь шел, и она чувствовала влажную взвесь на своем лице. Щеки горели, очень хотелось пить. И жить.

— Дмитрий, а…, - начала она жалобно.

— Тихо, — прошипел Поляна настороженно, вглядываясь в темноту. — Сита, никого не жалей. Бей сразу по полной.

— Да уже понял, — шепотом прогудел Матвей.

Алина скорее почувствовала, чем увидела, как тьма, расползающаяся вокруг, меж деревьев, ударила в первый раз, словно пробуя на крепость щиты. Парни, зажавшие ее меж спин, синхронно дернулись, но выстояли.

«У меня же есть переноска», — вспомнила она. Как она могла забыть о ней? Видимо, от страха мозги перестали работать.

Она могла просто раздавить ее в руках и оказаться во дворце. Но как можно было оставить Матвея? И Димку? Их же тут убьют!!!

«А так тебя убьют вместе с ними. Ты им только мешаешь», — искушающе уговаривал трусливый голос внутри. Или это был голос разума?

Меж деревьев, беззвучно качающих голыми сырыми ветками, снова пронесся жуткий смешок. Точно такой же она слышала в напугавшей ее тьмой уборной.

«Ты можешь перенестись и позвать на помощь Зигфрида», — убеждал разум. «Он не будет знать, куда открыть Зеркало», — возражал аналитик внутри.

Снова удар, теперь уже мощнее, снова матерящийся Поляна, перебирающий пальцами в воздухе.

— Лезвия, — сказал он тихо, — как увидишь, сразу бей. Я удержу за двоих.

— Понял, — пробасил Ситников.

Алина, решившись, дернула переноску. Зигфрид что-нибудь придумает.

Ничего не произошло.

— Я блокирую спектры переходов, — сообщил язвительный голос Эдика. — Не сбежите…еда моя.

Его самого не было видно. Дмитро вскинул руку, и над ними взметнулся Светлячок, осветив пространство вокруг. И на самом краю освещенного кусочка леса стоял Рудаков, крепко держа за руку зареванную Наташку. И глаза у них светились зеленью.

Наталья не сопротивлялась. Вокруг нее так же, как и вокруг Эдуарда, змеились полупрозрачные щупальца стихий. Они оплетали парный щит, шарили по нему, пробовали пробить, и пока не получалось. Но понятно было, что только пока, и что эта отсрочка недолгая.

Ситников выдохнул, и в сторону Темной пары сверкающими в свете Светлячка линиями понеслись тысячи Лезвий. Алинка завороженно наблюдала за их смертоносным полетом. Наташка вскрикнула, попыталась отклониться — видимо, ее задело. Эдик дернулся, но выставил руки вперед, выставляя Тьму стеной, и Лезвия стали взрываться и осыпаться снежной крошкой, бесшумно, медленно.

— Справимся, — убежденно пробормотал Дмитро.

Рядом с Темными вдруг вспыхнула переливающаяся гладь Зеркала, и к их врагам присоединился еще один.

Высокий, приятный, страшный, улыбающийся. Он спокойно оглядел застывших под щитом семикурсников, покачал головой, посмотрел на парня и девушку, стоящих около него.

— Поторопился? — спросил он резко у Эдика, и тот опустил глаза. — Не вовремя как.

— Сорвало, — хрипло объяснил Эдик.

— Бывает, — усмехнулся мужчина. Перевел взгляд на постанывающую Наталью, зажимающую плечо рукой. Меж пальцами виднелась кровь.

— Матвей, укрепляй щит, — одними губами шепнул Поляна, пока новоприбывший проводил рукой над раной первокурсницы, останавливая кровь.

— Угу, — буркнул напряженный Ситников. Спаренный щит стал похож на переливающееся мутноватое толстое стекло, а парни все лили и лили в него силу. Алина сидела тихонько, как мышка и остро переживала и свою несостоятельность, и бессилие. Страха то ли не было, то ли его было так много, что она впала в какую-то бесчувственную прострацию. Только слезы готовы были хлынуть, когда она думала, что же станет с защищающими ее парнями. И что случилось с теми, кто остался в холле.

Она почему-то сразу поняла, кто этот человек. И вспомнила, как так же спокойно вел себя демон, убивший маму.

Мужчина погладил излеченную Наташку по голове, обернулся к застывшим под щитом ребятам, улыбнулся, неуловимо двинул пальцами, и загудела вокруг силовая волна, заворачиваясь водоворотом, сжимая, продавливая, а затем и ломая усиленный парный щит, бросая парней на колени, буквально вдавливая их в землю.

Скучающий в переговорной, очень раздраженный Максимилиан Тротт — только зря потратил репеллент на команду захвата и друзей — недовольно глянул на запястье, пробормотал что-то резкое сквозь зубы.

— Что такое? — поинтересовался Свидерский. Он вышагивал по помещению, «слушал» его, хмурился. Только что отсюда вывели последнего арестованного, и шаги звучали приглушенно — стены и пол были обиты звуконепроницаемым материалом.

— Студенты балуются, — пояснил Тротт сквозь зубы. — Сигналку обучающую не снял.

Снова поморщился, дернул рукой.

— Пойду проверю.

— Надери уши — хоть душу отведешь, — с ухмылкой посоветовал Мартин, качающийся на стуле и наблюдающий, как друг открывает Зеркало.

— Вернусь — тебе надеру, — мрачно пообещал оторванный от лаборатории Тротт, исчезая в Зеркале.

И тут же его оглушил, сбивая дыхание творящийся вокруг свистящий силовой ад, не хватало воздуха, хотелось хватать ртом кислород. Макс мгновенно среагировал, выставляя огромный второй щит и ударяя во все стороны чистой силой. Две стихии, столкнувшись, заревели сильнее, выворачивая остатки деревьев с корнями, изливаясь в небо ослепительно сияющими, сплетенными, грызущими друг друга жгутами.

У его ног пытался подняться накрытый еле держащимся персональным щитом Ситников, прижимающий к себе всхлипывающую Богуславскую, чуть поодаль валялся без сознания Поляна, лицо его было в крови. А неподалеку от щита стояло трое Темных.

И Макс повторно ударил, широкой дугой, чтобы задеть всех, без раздумий, потому что слишком хорошо помнил, что бывает, если колебаться. Девушка отлетела, парень охнул и согнулся, а старший только поморщился, и тут же ответил, так мощно, что щит затрещал, как будто по нему врезали тараном, стал чернеть и осыпаться.

Рядом с Максом появился удивленный Мартин, тут же выставил руки, укрепляя защиту.

— Ни хрена себе тут у вас баловство, — крикнул он, выпуская сразу с десяток Вертушек. — Они полыхали, взрывались на щитах противников, и вокруг творилось настоящее светопреставление. — Как тут, бл*дь, их обратным щитом накрыть?!!! Теоретики сраные!!!

Макс молчал, сосредоточенно пытаясь дотянуться до сознания старшего Темного. Убрать его — с младшими справятся.

«Куда ты полез, мальчик?» — насмешливый шепот в голове.

— Макс! — предостерегающе крикнул Мартин сбоку. Лорд Тротт медленно приближался к краю щита, а навстречу ему шагал Темный с светящимися зеленью глазами.

Краем глаза Макс успел заметить появившегося Свидерского, начавшего сразу же раскручивать Ловушку, Викторию, бросившуюся к лежащему Поляне. Справятся.

Они встретились за защитой Мартина, остановившись только когда приблизились почти вплотную. Щиты обоих искрили, пытаясь продавить друг друга, блокируя любые внешние действия. А эти двое, застыв, просто глядели друг на друга. Глаза в глаза. Серо-голубые против зеленых. И когда-то подобное уже было.

«Ты слаб, малыш»

Взметнулось вокруг пространство, искривляемое менталом, где-то крикнул Алекс, мимо снова полетели Лезвия, затем огромная Сеть, удушливо жег носоглотку едкий дым, и почему-то очень отчетливо были слышны сдавленные всхлипывания Богуславской.

Макс сжал зубы. Больно.

Голову сдавливало тисками, боль плескалась в глазницах, потекла кровь из носа, из ушей. От незримо бьющихся менталистов вдруг с тонким, невыносимым звоном пошли одна за одной силовые волны, и окружающие снова попадали, зажимая уши руками.

«Сдавайся, и я убью тебя не больно»

Сзади навзрыд плакала Богуславская.

Соболевский вдруг захрипел, с удивлением глядя в серые, ставшие обжигающе-ледяными глаза противника, как-то дернулся, сжался и начал заваливаться набок. Щит его лопнул, и Тротт, тоже почти теряя сознание, сжал в руке Лезвие, взмахивая рукой и падая рядом сам. Успел увидеть, как тускнеет зеленый свет в глазницах отрубленной головы и отключился.

Он уже не видел, как Март накрывает-таки обратным щитом яростно отбивающегося Эдика, и тот визжит «Не надо!!», бьется изнутри, пытаясь проломить откачивающий энергию купол, а его подружка лежит рядом без движения. Как бледный, шатающийся Алекс, потративший на Эдуарда много сил, сдерживающий его, пока Март создавал щит, буквально складывается пополам и валится с хрипом, как кричит Виктория, пытающаяся помочь Дмитрию Поляне, как сидит на холодной земле, обхватив голову руками, мелкая Богуславская, как неуверенно держащийся на ногах Ситников трясущимися руками пытается напитать Свидерского стихией жизни.

Как, наконец, затихает и со стоном теряет сознание одержимый семикурсник, и Мартин, связав обоих Темных Сетью, страшно, лающе ругается по-блакорийски, докачивая Алексу источники, пытаясь восстановить внутренний резерв друга и одновременно оглядывается на лежащего Макса.

Как открывается в измочаленном битвой лесу Зеркало, и оттуда выходит изумленный Зигфрид Кляйншвитзер, которого тут же припахивают к помощи раненным. Как появляются рядом оперативники во главе с бледным Тандаджи, как пытаются увести Алину, а она яростно кричит «Никуда я не пойду без них!!» и вырывается.

Как переносят Макса и других пострадавших в королевский лазарет, и сонные, срочно вызванные виталисты и врачи быстро распределяют неожиданных пациентов по палатам.

Как ругается с главным штатным виталистом фон Съедентент, отстаивая свое право помогать при реанимации Тротта. Как Виктория держит за руку Алекса, которому ставят капельницы, над которым колдуют виталисты, и продолжает упорно докачивать ему резерв, и сереет на глазах, губы трескаются, краснеют глаза.

Как держится Богуславская за руку прислонившегося к стене Матвея, и глядит, как завозят Поляну в операционную.

Как быстро стучат по коридору лазарета каблуки королевы Василины, за которой тяжело и мрачно идет принц-консорт, как со вздохом облегчения обнимает она поцарапанную, угрюмую младшую сестру, как бегут следом принцессы Марина и Полина, шагает Святослав Федорович, расспрашивают, ругают, радуются спасению, и каким больным взглядом смотрит на это Ситников.

Все перевернуто сейчас в этом мире, где рука об руку идут жизнь и смерть, любовь и понимание того, что не будешь рядом, дружба и долг, праздник и горе.

Глава 27

Королевский лазарет никогда не был так переполнен, как после этой ночи. В палатах лежали по двое, а то и по трое пациентов, почти все крайне истощенные, и персонал даже с некоторой ностальгией вспоминал времена, когда лазарет назывался прпавительственным, и в нем было гулко и пусто — разве что какой-нибудь пэр, страдающий подагрой или несварением, заглянет.

В соседних палатах лежали охранники, студенты, маги, и даже парочка демонов, лишившихся своей силы. Последних сторожили штатные боевые маги, на всякий случай, хотя лохматый, злой, путающий блакорийские и рудложские слова фон Съедентент ночью заверил, что они теперь не опасны.

Постепенно приходили в себя охранники, чуть дольше находились в вызванном истощением сне студенты МагУниверситета. Тандаджи с командой работал как проклятый, не спал уже вторые сутки — опрашивая, сверяя показания, предупреждая о неразглашении, проверяя состояние пострадавших, ожидая, когда очнутся арестованные Темные. В камерах управления ждали своей очереди заговорщики, но сейчас тидуссу было не до них.

Поэтому он просто сунул Стрелковскому папку с разработками по делу заговора, и сказал отработать. Выпил неизвестно какую по счету чашку кофе, вколол себе стимулятор, разработанный, кстати, периодически бредящим в палате лазарета рыжим Троттом, и пошел работать дальше.

Шаг за шагом вырисовывалась картина произошедшего. Охранники, расположившиеся на верхних этажах базы, наблюдающие в предварительно установленные камеры на первом этаже, один за другим попадали в сон, как будто кто-то распылил усыпляющий газ.

Ближайший патруль, охраняющий территорию, не получив ответа от центра наблюдения, пошел к базе и заметил неладное — всполохи, крики. Сообщил о происходящем двум другим группам охраны, осматривающих периметр базы, и пошел проверять — по всем канонам штурма, с боевым магом во главе. Вошли через лоджию, увидели пытающихся отбиться и проигрывающих, падающих студентов, и двоих Темных, но даже пикнуть не успели — полегли там же, рядышком.

Однако успели отвлечь одержимых на те мгновения, которые хватили агенту Дмитро Поляне на то, чтобы выставить щит, выбраться в коридор, и организовать эвакуацию принцессы.

Второй патруль, пропустив убегающих, вышел наперерез преследователям, завязался короткий бой с печальным результатом — они были выпиты, как и предыдущие. Третий сразу поспешил на прикрытие Ее Высочества, в составе тоже был штатный маг, который планировал сразу открыть Зеркало, но им ударили в спину, обездвижили и мгновенно иссушили резерв.

Картину финального боя он составил по рассказу Алины и студента Ситникова, а также в разговоре с магами.

Осталось дождаться пробуждения Темных, чтобы ответить на вопросы — почему и зачем? И как?

Хотелось бы также, чтобы очнулся Тротт, потому что что-то подсказывало опытному тидуссу, что у одержимых студентов стоит такой же сложный ментальный блок, как у руководителя школы воров, арестованного Стрелковским. А единственный, кто мог снять его, валялся в больничной палате, то на мгновения приходя в себя, то снова проваливаясь в беспамятство.

Максимилиан Тротт ощущал себя странно. Картинки окружающей действительности в те моменты, когда он пребывал в сознании, были приглушенными, почти бесцветными и безвкусными, звуки то казались слишком тихими, но, наоборот, невыносимо громкими, и минуты бодрстования быстро сменялись черными провалами с неприятными снами, будто организм уставал мыслить и чувствовать и отключался. Как аппарат с однажды перегоревшим предохранителем — чуть скачок напряжения, и все, не работает.

Каждый раз, когда он осознавал себя, мозг лениво оценивал происходящее вокруг, анализировал, пытался нащупать потоки стихий, но был еще слишком слаб. Только и оставалось, что слушать и наблюдать из-под опущенных ресниц — иначе слишком уж резал глаза свет в палате.

….типичный неврологический шок, острая реакция на раздражители органов чувств….

Это врач, его халат ослепительно-белый, общается с коллегами.

Провал.

…- Молодой человек, вы куда?!! Наденьте быстро бахилы!

— Да я профессору пирога принес домашнего. А бахилы мне на ноги не налезают, рвутся…

Тяжелый бас Ситникова, от которого болят уши. Вкусно, но очень резко пахнет выпечкой, и хочется смеяться от нелепости ситуации. Какие пироги? Он же весь на капельницах.

— Молодой человек, он пока не может есть, не видите?

— Спасибо, профессор Тротт, — говорит грустно Ситников. — Выздоравливайте, я очень хочу, чтобы вы дальше с нами занимались.

Он уходит и уносит с собой свои гостинцы, а запах дрожжевого теста и какой-то сладкой начинки еще долго витает в воздухе палаты.

Провал.

— Малыш, хватит притворяться, я вижу, что ты не спишь.

Улыбается сухими губами.

— Сгинь, Март.

— Ты ж моя умница, — утрированно сюсюкает фон Съедентент, и что-то мелькает перед глазами — Макс пытается открыть веки — точно, его сканируют. — Теперь, когда тебе поджарили мозг, может, ты станешь немного тупеньким, как мы? Мы будем тебя все равно любить, герой.

Он язвит, но слышно, что переживает.

— Пить, — просит Тротт шепотом.

С ловкостью заботливой бабушки Мартин приподнимает его голову и поит из специального поильника.

Провал.

Никак не открыть глаза. В палате кто-то есть. Но перед глазами — темнота, зрение отказало не вовремя. Вернется.

Всхлип, сопение.

Его пальцев касаются, осторожно, будто опасаясь, легко гладят, тут же отдергивают руку.

— Спасибо, — шепчет темнота голосом Богуславской.

Снова провал.

Четвертая принцесса вышла из палаты, где лежал Тротт, и потопала к выходу из лазарета. В коридоре сновали туда-сюда врачи, стояли охранники, в уголке расположился Тандаджи, внимательно слушающий какого-то сотрудника. Мимо медленно прошли два семикурсника — друзья Матвея, которые были у него на дне рождения — окинули ее настороженными взглядами, остановились, чтобы заговорить — но тут же были окликнуты всевидящим Тандаджи, который интересовался самочувствием и готовностью ответить на вопросы следователя.

Алина извиняюще улыбнулась, сказала вежливо «потом поговорим» и пошла быстрее.

Она, до того, как заглянуть по какому-то наитию в палату Тротта, видела в лазарете Матвея, видела издалека — тот стоял у реанимации, где лежал Димка, вглядывался за стекло, и хотела подойти, и побоялась. Вдруг не будет больше прежнего Матвея, вдруг он станет чужим и почтительным? Тогда бы она точно расплакалась.

Больница находилась на территории дворцового комплекса, с двумя выходами — в парк и в город. Но во дворец ей не хотелось. Василина уехала, Марина была на работе, а Поля засела за чтение старой книги о бермонтских традициях, каким-то чудом нашедшейся в королевской библиотеке. Потом бросала, фыркала, вздыхала, и шла в спортзал. Звала с собой Алинку, но та отмахивалась — спорт не был ее средством успокоения.

Принцесса потопталась у выхода в парк, развернулась и пошла к двери, ведущей в город. За ней тенями следовали охранники, и это ужасно раздражало.

Накинула куртку, которую держала в руках, открыла дверь и вышла на крыльцо. Было ветрено, лежащая перед дворцовой территорией площадь была украшена к завтрашнему Дню Рождения королевы, а справа, спиной к ней, стоял Матвей, курил, и Алина на миг замерла, потом решительно тряхнула головой, подошла к нему, неловко взяла за руку, приподнялась на цыпочки, заглядывая в лицо. Ситников искоса посмотрел на нее, невесело улыбнулся. Оглянулся на застывших на другом конце крыльца охранников, помрачнел еще больше.

— Ничего ведь не изменилось, — настойчиво, пытаясь не заикаться, сказала Алина, — я же такая же. Матвей?

— Эх, малявочка, — пробасил он с тихой нежностью. Сжал ее пальцы в руке, покачал головой. Все изменилось. Но как объяснить это девочке с косичками, которая смотрит на тебя своими серьезными зелеными глазищами из-под очков?

— Вот, значит, кто у тебя сестра, — произнес он, и Алина покраснела.

— Угу.

— А я занимался с профессором Троттом по утрам, — вдруг признался он, кидая сигарету в урну. Сделал движение, будто хотел погладить ее по спине, как обычно, и остановил себя. — Сам подошел и попросил его потренировать нас с Поляной по боевой магии. Боялся тебе сказать, чтобы не обиделась.

Алина задумалась и признала:

— Я бы, наверное, точно обиделась. Сейчас-то, конечно, нет… А зачем, Матвей?

Вокруг шумел ветер, она поежилась, и Ситников, поколебавшись, все-таки привлек ее к себе, приобнял чуть. Принцесса вздохнула и улыбнулась.

— Понял, что по сравнению с ним я не умею ничего, — объяснял он гулко над ее макушкой. — Наверное, затем же, зачем ты с Эдиком занималась, несмотря на то, как он к тебе относился…

— Ой, — Алина вспомнила про Эдика и еще больше расстроилась. — Матвей, ведь когда я в туалете была, на меня морок наслали. И тоже хотели выпить. Свет выключили, я так испугалась, дверь нащупать не могла, представляешь? А ты меня спас. Услышал, как я кричу?

— Нет, почувствовал, что неладно что-то, — прогудел защищающий ее от ветра семикурсник. — Трудно объяснить, Алин.

Она помялась, подняла голову.

— Пойдешь ко мне в гости? Я тебя чаем напою…

Матвей хохотнул, снова становясь добрым и привычным.

— Не…не сейчас, — добавил он, глядя, как сразу она расстроилась, — давай, я привыкну сначала, хорошо? Может, погуляем лучше? Тебя отпустят?

И он снова покосился на молчаливых охранников.

— Конечно, — Алина ухватила его за руку, потянула вниз по ступенькам. — Просто они за нами будут идти. И еще, Матвей, — она смутилась, — давай в кафе какое-нибудь зайдем? Я есть хочу…заодно расскажешь, как там Дмитро…

— А что рассказывать? — сказал он, медленно шагая рядом. Охранники деликатно держались подальше. — К нему не пускают, говорят, в сознание не приходил, его об землю сильно швырнуло, когда нас этот …урод … ломать стал. Я-то потяжелее, наверное, поэтому и устоял.

Алина вспомнила, как закрывал ее собою Матвей, сгорбившись, стоя на коленях, обхватив со всех сторон, как она тряслась под его защитой, и почувствовала, что на глазах появляются слезы. Шмыгнула носом, и жалобно призналась:

— А я ведь знала, что в универе ловят демонов, и не предупредила вас. Это все из-за меня, Матвей…

— И правильно сделала, что не предупредила, — сурово произнес Ситников. — А если б я оказался Темным? Или Дмитро? Тогда бы сдала информацию врагу. Да и вообще, чего уже после произошедшего себя винить? Так и я могу сказать, что все случилось из-за того, что я вечеринку решил устроить… не переживай только, малявочка. Рано или поздно бы все равно ведь Эдик раскрылся бы, ну не на базе, так в общаге…Я с ребятами поговорил, они рассказали, что он с Янкой поцапался, пока мы танцевали…

Алина вспомнила, что было после танца, и покраснела.

— …потом сидел задумчивый и портвейн хлестал. А затем Янка первая и упала. Потом Ленка, Славик, Мишка…потом Наташка как закричит «Эдик, не надо!». А у него уже глаза зеленым светятся…начал стазисом швыряться, попытались обезвредить — ну, дальше ты видела сама.

Они перешли через площадь, зашли в маленькое, любимое туристами кафе, стилизованное под средневековье. Заказали себе кучу еды, наелись от пуза. Охранники скучали в уголке.

Болтали о разном. Матвей спрашивал, вернется ли она в общагу, Алина уверенно отвечала, что да. Она тихо, чтобы не привлекать внимания, рассказывала о своей семье, о том, почему не хотела говорить о себе, спрашивала, будут ли они так же дружить дальше, и Ситников уверенно кивал головой. И только в глазах его была печаль. Он думал о том, какая же она все-таки маленькая, и о том, почему его так тянет к ней, так хочется заботиться, опекать, оберегать. Почему он всегда чувствует, в какой стороне она находится, и вот сегодня — понял, что именно Алина открыла дверь и вышла на крыльцо, почему его, тяжело сходящемуся с людьми и имеющему одного лучшего и близкого друга, с первого же взгляда расположило к ней. Если это любовь, то где физическое притяжение? Он же взрослый мужик, и отсутствие известных желаний по меньшей мере странно. Да, хотелось трогать, тискать, гладить, держать в руках, целовать, но мыслей о чем-то большем не появлялось, как не могло бы их появиться при общении с ребенком. Может, все будет, когда она подрастет?

Маленькая принцесса, счастливая оттого, что друг не отдалился и все решилось, болтала без умолку, уминала мороженое, строила гипотезы относительно демонов и была очень хорошенькой и уморительной со своими косичками и серьезными рассуждениями. Он любовался ею и расслаблялся. И правда, ну и что, что принцесса. Разве от этого она перестала быть его малявочкой?

— Завтра увидимся? — спросил Матвей уже у ворот дворцового парка, приобнял Алинку на прощание.

Она мотнула головой, кивнула на разукрашенную, готовую к празднику площадь Победоносца, на которой реяли на сильном ветру флаги, шуршали и пытались улететь разноцветные гирлянды из воздушных шаров, уже играла музыка и работала ярмарка.

— Нет, завтра же у сестры день рождения. С семьей днем будем праздновать, а вечером бал. Но я на него не пойду, не хочу пока светиться. И так уже…, - принцесса вздохнула. — А в воскресенье буду уговаривать отпустить меня в общагу. Теперь там безопасно, но, боюсь, после случившегося придется повоевать. Василина очень переживает…

— Я тоже думаю, что во дворце тебе безопаснее, — сказал Матвей, хотя ему очень хотелось, чтобы Алина вернулась в общежитие.

— Нет, Матвей, — серьезно ответила Алина, — убить могут и там.

Королева Василина нервничала и ждала результатов расследования. Впереди был совершенно не нужный ей в этой ситуации бал в честь дня рождения, хотя больше всего она желала бы провести субботу в кругу семьи. Она просто заставила себя выехать на запланированные посещения детских домов — ей все теперь казалось, что с сестрами что-то может случиться. На этот раз она взяла с собой сыновей. Мариан не возражал. Он тоже считал, что нахождение в окружении сирот будет полезно для его мальчишек — для понимания, что в мире бывает всякое, и что они в будущем будут ответственны за то, чтобы бед было поменьше.

Он вообще был гораздо спокойнее, чем до этого. И пусть супруга думала, что дело в поимке демонов, его безусловно радовал тот факт, что заговор раскрыт, глава уничтожен, основные участники задержаны. А, значит, можно немного расслабиться и отвлечься. Проверив и перепроверив систему охраны на балу, конечно.

Машина уже двигалась обратно во дворец, когда зазвонил телефон.

— Слушаю, — коротко ответил Байдек.

— Капитан, — говорил главный по охране мальчишек, — нашли тех, кто следил. Сейчас с ними работают ребята Тандаджи, поют наши соловушки. Как раз слушаем из-за стекла.

Мариан глянул на супругу — та задумчиво смотрела в окно и гладила по голове заснувшего у нее на руках четырехлетнего Андрея. Старший, Василь, сидел тихо, непривычно молчаливый, серьезный. Устали.

— И кто? — спросил он. Василина повернула голову, посмотрела на него вопросительно, и барон улыбнулся, показывая, что все в порядке.

— Заказчик сидит в соседней камере, с ним Стрелковский общается. Но там туго идет, менталист нужен неслабый. А эти простые исполнители. Говорят, задача была по возможности отрезать от охраны и похитить. Зачем — информации пока нет. Наняли недавно, у них от заказчика были планы работы детского сада с выездами. Кто-то из наших сдал, капитан. Ищем. Ребята мои все готовы ментальное сканирование пройти. Пойдем по списку, кто имел доступ к расписанию детей.

— Ищите, — чуть резче, чем нужно, произнес Мариан, и супруга снова обеспокоенно глянула на него. — Еще кто-то был?

Охранник не сразу понял вопрос, а как тут задашь прямо, если на расстоянии протянутой руки сидит Василина? Но сообразил.

— Всего четверо, по показаниям. Взяли всех.

— Хорошо сработано, сержант, — сдержанно похвалил служивого Байдек. — Вечером доложите повторно.

— Так точно, — отрапортовал охранник и отключился.

Василина смотрела на него своими тревожными голубыми глазами, ожидая, пока он договорит.

— Что-то случилось? — спросила она, когда Мариан положил телефон на место.

— Текучка, — легко ответил он. — Ничего серьезного.

Теплые тонкие пальцы легко касались висков профессора Тротта, и он, в очередной раз вылетая из забытья, успел с недоумением подумать, что, видимо, вернулась Богуславская. И что что-то много она себе позволяет.

Но тут включился нюх, и ноздри уловили привычный сладковатый аромат духов Виктории, а затем моментом появилось и ощущение льющейся из ее рук силы.

— Вики, — проговорил он сипло, — не надо…все равно сейчас не могу воспринять. Резерв скачет, не разгоняй колебания еще больше. Я сам себя потихоньку восстанавливаю.

— Извини, — тихо сказала Вики, убрала руки, и он рискнул приоткрыть глаза. В палате было темно, на улице уже тоже. Виктория сидела у кровати, и даже в полумраке видно было, что она смертельно устала.

— Какой сегодня день? — голос опять еле хрипел, и отдавался в голове звоном.

— Все еще пятница, — грустно ответила она. — Полдесятого вечера.

Потерла глаза руками, собрала распущенные черные волосы в хвост, завязала их узлом. Вздохнула.

— Алекс пришел в себя, там Март сейчас, сканирует его. Докачали источники, как смогли. Теперь ждем. Воспримет или нет.

Голос у нее был безжизненный и для обостренного слуха Тротта казался шелестом иссохших страниц старой книги. И запах духов вдруг стал слишком сладким, болезненным для мозга. Он снова прикрыл глаза — опять начинала кружиться голова, как перед прошлыми потерями сознания.

— Выплеснулся почти весь, — тихо рассказывала Вика. — Сначала щит взломал, который этот Эдуард над собой и подружкой держал. Затем крикнул Мартину кастовать обратный щит, поставил над ним свой — там же концентрация, сам знаешь, какая нужна, помог, чтобы Март не отвлекался на защиту. На тебя второй щит кинул…чтобы не задело, пока Темный не обезврежен. Одновременно отбивал стихийные атаки, запустил стазис, потом Ловушку и держал, пока Март этого демоненка обратным щитом не накрыл…Не хотел убивать…Мог бы шмякнуть сразу Тараном, но не стал. Мартин так ругался, жуть…говорил сам бы удержал легко, но нет, Данилыч решил сразу всех спасать…

— Вик, — борясь с поглощающей его темнотой — снова отказало зрение, стал скакать слух — прошептал-прошипел Тротт. — Скажи Мартину, пусть сходит ко мне в лабораторию. Как ломать знает…, - он говорил все тише, и Виктория склонилась над ним, пытаясь расслышать. — Там, на второй полке справа … регенераторы и стимуляторы…подписано. Алексу сразу оба вколоть. Мне только регенератор. И пусть глюкозу увеличат.

— Хорошо, — обеспокоенный голос Вики вдруг стал очень громким, почти невыносимым. — А ты знаешь, — звук все тише, тише, тише, — что Богуславская у нас оказалась принцессой Рудлог?

Провал.

Марина

Как назло, во второй половине дня привезли срочный инфаркт, и Эльсен взял операцию. Так что домой я пришла после девяти, зеленая и еле держащаяся на ногах. Приняла душ, пока горничная сервировала мне поздний обед, переоделась, вышла.

Есть от застарелого голода, подкрепленного избытком кофеина и никотина не хотелось совсем, и я старательно ковырялась в салате, потом плюнула на это дело.

Заглянула к Алинке — там над коробкой шоколадных конфет сидели Пол, Каролина, и сестренка, то и дело поправляя очки, снова в деталях рассказала о произошедшем. И если Поля переживала, бегала по комнате, то Каролина смотрела на Алинку с восторгом.

— Тоже хочу приключений, — заявила она. — Почему с вами со всеми что-то интересное происходит, а я просто скучно учусь?

— А я просто скучно работаю, — я обняла ее, — и, малышня, поверь, это куда лучше, чем приключения. И безопасней.

— Когда уже я вырасту? — буркнула она со вздохом. — Когда вы прекратите меня малышней обзывать?

— Никогда, — обрадовала я ее, — ты даже в сто лет будешь самой младшей старушенцией из всей нашей семейки.

— Куда тебе расти? — фыркнула Пол. — И так уже ростом выше Али, а грудь побольше, чем у меня.

Мы с Алинкой повертели головами. И правда ведь.

— У меня есть рулетка, — предложила запасливая Алинка. Я даже не стала спрашивать, зачем. Побоялась ответа в том духе, что она вычисляет квадратные корни из отношения длины стен к высоте кровати.

Затем началось сущее баловство — все стали меряться ростом — Каролина почти сравнялась со мной, а я-то все вопринимаю ее как щекастого маленького медвежонка. Этак она Полинку догонит скоро. Посравнивали остальные параметры, обсудили всякие девочкины темы, похихикали. В который раз я поразилась причудам нашей рудложьей психики. Ночью чуть не убили Алинку, а мы тут филеем меряемся. Точно ведь, нормальных среди нас нет.

Шоколад и сестры ввели меня в совершенное расслабление, и обратно я шла уже позевывая. Но нужно было сделать одно дело, и я долго колебалась, поглядывая на телефон. Но все-таки набрала.

— Марина, — Мартин выругался на блакорийском, и стало неудобно — не хотела же отвлекать, он наверняка в лазарете с друзьями. Видела его ночью, маг был непривычно серьезным и собранным, кивнул мне издалека — мы как раз прибежали к Алинке. — Извини, я не тебе. Я тут взломом промышляю, а один рыжий полутруп с прошлого раза еще усилил защиту. Параноик долбанный. Теперь ломай, да так, чтобы разряд не схватить.

— Я перезвоню, — быстро сказала я. Точно же помешала.

— Да стой же, — голос был невнятный, будто он что-то зажал в зубах. — Рассказывай.

— Я просто хотела сказать, чтобы ты отдыхал завтра, — Боги, какая все это глупость! — Я по поводу бала. Не нужно меня сопровождать.

— Что, — пропыхтел он, словно протискиваясь куда-то, — поменяла меня на какого-нибудь придворного хлыща? Ты разбила мне сердце, жестокая. Демоны не смогли, а ты смогла.

Раздался стук, затем возглас «Ну где же вы, изделия великого ума?»

— Нет, — я невольно улыбнулась, — просто я так понимаю, ты не спал всю ночь. И весь день. Я не настолько жестока, чтобы наблюдать, как ты зеваешь рядом со мной.

— Марина, — сказал он серьезно, судя по звуку, куда-то шагая, — я сейчас выпадаю из разговора. Позже договорим.

Отключился и я растерянно посмотрела на трубку. Снова появилось чувство, что я отвлекаю человека, который гораздо старше меня, у которого есть своя, непонятная и непостижимая мне жизнь, и который сейчас занят очень серьезным делом, всякими глупостями.

Мартин появился через полчаса, плюхнулся в кресло у накрытого стола, вздохнул, посмотрел на меня.

— Прикольная пижама, Высочество. Я бы назвал ее «образумь маньяка».

Ну да, картинки, изображавшие жующих меланхоличных коров разных цветов убивали весь эротизм на корню. Я специально купила для дней, когда надо поднять себе настроение.

Подошла, погладила его по голове, и блакориец закрыл глаза, откинул голову на спинку кресла.

— Я счас тут у тебя усну, — пробормотал он. — И есть хочу, сил нет. И спать. И помыться. А то ты меня по запаху от своего жеребца не отличишь.

— Тебя отнести в ванную? — спросила я со смешком, продолжая наглаживать ему волосы. Затем помяла плечи, шею, он картинно стонал «еще». Вот же…вымотан, видно, ужасно, а все равно шутит. — И перед тобой целый ужин стоит. Наслаждайся, я все равно объелась шоколадом.

— Я все-таки на тебе женюсь, — оживился он, двигая к себе тарелку. — Так что ты там придумала насчет бала? — он уже ел, быстро, почти жадно, с удовольствием. — Ты понимаешь, что если я не появлюсь с тобой, начнут судачить. Оно тебе надо? Уж пару часов я поприсутствовать смогу.

— О тебе ж забочусь, — пожала я плечами. Налила ему чаю, открыла блюдо с сладким пудингом. Мой ужин исчез быстро, и блакориец, блаженно сожмурившись, пил чай, и, кажется, засыпал.

— Высочество, — сказал он жалобно, покрутил плечами, тряхнул своими черными волосами, — а, может, ты не выгонишь меня на ночь? Я в таком состоянии, что боюсь, открою Зеркало в лучшем случае куда-нибудь в чужую спальню. Поделишься кроватью?

— Конечно, — сказала я, с умилением глядя на него, — только сначала под душ. А то выгоню ночевать в конюшню. И надо не забыть закрыть дверь, а то горничная с утра получит впечатлений на целый год.

Мартин долго плескался в ванной, а я прислушивалась и беспокоилась — вдруг уснул там? Но вышел, сонный, распаренный, буркнул «теперь я пахну, как девчонка». Лег на кровать и мгновенно вырубился.

Первый раз я видела, как человек засыпает еще до того, как голова соприкасается с подушкой.

— Спокойной ночи, — сказала я вслух и укрыла его одеялом.

В этот вечер еще у одной принцессы Рудлог в спальне находился неучтенный мужчина. Демьян пришел раньше, чем обычно. За окнами, закрытыми полупрозрачными занавесками, было темно, видны были фонари, освещающие дорожки в парке. В комнате горел ночник, на расстеленной постели лежала книга «Обычаи и традиции берманской культуры». Тихо играла аудиосистема — какие-то современные резкие танцевальные ритмы, и бодрый радиоведущий болтал глупости про зажигательную ночь и клубную жизнь. Из душа доносился звук льющейся воды, и он посидел немного в кресле, полистал, усмехаясь, книгу. Подошел к зеркалу, поднес к носу флакон с туалетной водой — свежей, как морской ветер в мандариновой роще. Такой же, как сама Полина.

Вода все лилась и лилась, и Бермонт приоткрыл дверь в ванную, вошел, расстегивая рубашку. Сделал шаг вперед, и тут же его сзади схватили ладонью за горло, вдавили в бок что-то острое.

— Сдавайся, — шепнула ему на ухо Полли, — и будешь жить.

Он улыбнулся, посмотрел в запотевшее зеркало — невеста, замотанная в большое махровое полотенце хихикала, прижимаясь к нему сзади и угрожая расческой.

— Какой же ты еще ребенок, — сказал он, пытаясь обернуться и обнять ее, но она не позволила, схватила за плечо второй рукой, запрыгнула ему на спину. Обхватила его руками, ногами, поцеловала в ухо.

— Мой медведь готов поработать лошадкой? Я из-за тебя не домылась, несите меня обратно в душ, Ваше Величество!

— Сначала, — строго произнес он, делая несколько шагов и ссаживая ее на мраморную плиту перед зеркалом, в которую была вделана раковина, — компенсация за нападение на венценосную особу.

— Только не надо меня пытать, Ваше Величество, — прошептала она нарочито томно, откидываясь назад, расставляя ноги, встряхивая длинными влажными волосами и весело поблескивая своими голубыми глазами.

— Какая соблазнительная деточка, — пробормотал он низко, опускаясь на колени и прикасаясь губами к гладкому, упругому бедру — туда, где самая нежная кожа — со внутренней стороны, чуть выше коленки. Потерся щекой, лизнул, уткнулся лбом и застыл так, вдыхая ее запах. Заурчал, и Полинка наклонилась вперед, запустила руки в его русые волосы, стала перебирать, сжимать в пальцах, чуть оттягивая. В душе опять разливались восторг и ликование, и чисто женское удовлетворение от того, как она действует на него.

Она просто с ума сходила от своей власти над этим медведем.

— Мыться, — потребовала она снова, и Демьян повернул голову, скользнув щекой по коже, посмотрел на нее затуманенными болотно-зелеными глазами, провел руками по бедрам, вверх под полотенце, распахнул его. Затем встал и стал раздеваться.

Получасом позже Полли, лежа в кровати, вся розовая и намытая, зачитывала жениху выдержки из книги.

— Вот, например, — говорила она, — слушай. «Когда сходит снег, происходит праздник весны. Народ просит Хозяина Лесов о богатой охоте и обильном урожае. Супруга короля запрягается в плуг и делает первую борозду на поле, и чем дальше она пройдет, тем ласковее по поверью берманов будет лето…»

Принцесса вопросительно глянула на лежащего рядом Бермонта.

— Я, конечно, тренированная девочка, но честно говорю, что плуг видела только на картинках. И, по-моему, к нему должна прилагаться лошадь, а не королева.

Он усмехнулся, расслабленно потянулся, прижался к ее плечу, заглядывая в книгу.

— Забавную книжку ты нашла. Это старый обычай, Пол. В каждом клане плуг тащила жена линдмора, главы клана. Обернувшись медведицей, конечно. Сейчас это просто праздник, очень веселый, тебе понравится.

— Ну тогда ладно, — Полли перелистнула страницу. — Вот еще. «Ежегодно на Совет Кланов собираются главы родов, и королева в знак уважения, как хозяйка дома, обносит мужчин большой чашей с ячменным пивом, делая круг от старшего к младшему. Каждый делает глоток, кланяется, а затем трижды целует королеву. Суть этого обычая в укреплении уз дружбы и взаимодействия, потому что нельзя напасть на того, с кем ты разделил еду и питье, и в признании жены короля почитаемой матерью, из рук которой не страшно принять угощение.» С едой и питьем понятно, но целоваться с кучей мужиков? Демьян?

— Обойдемся без поцелуев, — сказал он твердо, и она засмеялась. Снова уткнулась в книжку.

— Вот это мне нравится. «В Бермонте нет привычных нам детских домов и приютов. Сироты живут при кланах, откуда произошли их родители, и о них заботятся близкие родственники. Ежели таких нет — ребенка усыновляет глава клана. Считается позором, если дитя клана остается без помощи. Однако есть еще и дети людей, у которых не существует жесткой клановой системы, и родственные связи у которых довольно слабы. Их называют «королевскими детьми», потому что монарх становится их названым отцом, дает образование и помощь. Сироты живут в больших семейных домах с заботящимися о них жрецах Зеленого и их женами, и имеют право в любой момент обратиться к названому отцу за помощью.» А их там не обижают, Демьян?

— Ну кто же захочет потерять расположение Хозяина Лесов? — объяснил король, потянулся, зевнул. — Ложись, Полли, — он протянул руку за книгой, чтобы закрыть ее, и Пол с фырканьем отодвинулась, чтобы не отобрал.

— Ну подожди, последнее, — попросила она со смешком, отодвигаясь еще дальше и под одеялом закидывая на него длинные ноги. — Я быстренько. Из раздела «Брачные традиции». Тут говорится, что после свадьбы берманы-супруги предаются любви на засеянном и колосящемся ржаном поле. Опять что-то, связанное с плодородием? А если дело зимой происходит? А если вокруг ни одного поля? А если колоться будет…Демьян! Отдай немедленно! Тиран!

Книжка со стуком приземлилась на пол, ночник погас, а ее сграбастали в охапку, сжали крепко, и принцесса затихла.

— Полюш, — проворчал он ей на ухо рычащим многообещающим шепотом, от которого она совершенно разомлела, — о наших брачных традициях ты скоро все узнаешь сама. На практике. Вот как выиграю бои, так сразу и узнаешь. Ты у меня смелая девочка, и не испугаешься.

— А будет чего бояться? — спросила она серьезно.

— Спи, заноза, — ответил после небольшой паузы Демьян. — Меня тебе бояться не надо. В каком бы состоянии я ни был.

Начальник разведуправления Майло Тандаджи ничего не знал о таинственных гостях третьей и четвертой принцессы. И, если б его спросили, то он бы, скорее всего, ответил, что и знать ничего не хочет.

В данный момент, правда, спрашивать его о чем-либо было сложновато, потому что грозный Тандаджи крепко спал на своем рабочем месте, уткнувшись лбом в папки с стенограммами показаний и допросов.

Заведенные им недавно для общей гармонизации несколько пошатнувшегося душевного равновесия, очень голодные золотые рыбки печально плавали в большом аквариуме, тыкались в стекла и рылись в любовно посыпанном песочком дне среди подводного сада камней в поисках остатков корма. Еще пару дней такого насыщенного труда — и тидусс рисковал получить живописную композицию из плавающих вверх брюхом личных психотерапевтов.

Несколько раз за последние полчаса в кабинет заглядывали следователи управления, наблюдали смоляно-черную макушку начальника, но будить не решались, хотя новости были важные и нужные. И неизвестно, чем бы кончилось дело, если бы в кабинете не зазвонил пронзительно телефон.

Майло, не поднимаясь, на автомате протянул руку, взял трубку и совершенно несонным голосом произнес:

— Тандаджи. Слушаю.

— Мали! — грозно начала на том конце провода супруга. — Два часа ночи! Тебя вторые сутки нет дома!

— Я на работе, Таби, — очень спокойно и тихо объяснил очевидное Тандаджи. — Ложись спать, жена.

Она всхлипнула, и он поморщился, зная, что последует дальше.

— Это невозможно, невозможно! Я не могу так больше жить! Мужа нет, отпуска нет, твоя мать сегодня запекала селедку и провоняла весь дом, Мали, а сейчас она спит, а я проветриваю, а на улице холодно!

— Закрой двери и окна и разожги ароматические палочки, — чеканя слова и вспоминая, есть ли у него еще стимулятор, произнес тидусс. Но супруга его уже не слышала, войдя в раж.

— Я вдова! Вдова при живом муже! Мали, если ты сейчас же не поедешь домой, я от тебя уйду! Завтра же подам на развод, и пусть мне будет стыдно перед родней и детьми, пусть!

— Отлично, — сухо сообщил Майло и повесил трубку. Поднял голову и посмотрел на топчущихся на пороге следователей таким страшным взглядом, что они поежились и решили, что в палате с демонами было безопаснее.

— Что? — коротко спросил начальник, на глазах приобретая привычный равнодушный вид.

— Девчонка очнулась, из Темных, — доложил старший следователь. — Там боевые маги дежурят, но она не рыпается, только рыдает и просит маму позвать.

— Давно? — уточнил брошенный муж, переводя взгляд на елозящих по стеклу аквариума ртами рыбок. Встал, взял корм и начал сыпать его в воду.

— Полчаса уже как, — смущенно отрапортовал следователь, наблюдая за воодушевившимися рыбками. Те чуть ли из воды не выпрыгивали за кормом. Видимо, пытались наесться про запас, с таким-то хозяином.

— Надо было сразу меня будить, — с легким недовольством упрекнул подчиненного Майло, и тот немного напрягся, но санкций не последовало. — Две минуты, я сейчас выйду.

Стимулятор нашелся в ящике стола, под сигаретами, которые он до сих пор держал для Кембритча, и на сгибе локтя появилась еще одна дырка. Зато голова сразу прояснилась.

Первокурсница, по совместительству демоница, вся красная, всхлипывающая, сидела на койке, и пила сладкий чай.

— Ну и что, что опасна, — сказала дежурившей охране и четверке штатных боевых магов пожилая сердобольная медсестра, которая заглянула в палату с проверкой и увидела размазывающую слезы по лицу Наталью, — ребенок же.

Пришла через пять минут и принесла этот самый чай и булочку. Затем под мрачными взглядами вооруженных суровых мужиков помогла пациентке дойти до удобств, и вернула обратно.

Тандаджи в сопровождении следователей вошел в палату, девчонка напряглась, стиснула чашку. Он сел на пододвинутый охранником стул, стал снова просматривать личное дело. Наталья Яковлева, семнадцати лет от роду, родилась в обычной семье, за которой никто никогда не замечал странностей. Коммуникабельная, учится средне, нареканий от преподавателей не имеет. Магический дар обнаружился в детстве, занималась в кружке при школе, затем ее рекомендовали к поступлению в университет.

Глянул на уткнувшуюся в чашку девчонку — глаза серые, волосы русые, лицо неприметное, среднего роста. На фоне белых больничных стен выглядит совсем жалко.

— Наталья Сергеевна, — сказал он мягко, — нам нужно поговорить. В ваших интересах ответить на мои вопросы.

— А вы кто? — жалобно спросила она, взирая на доброго смуглого дядьку.

— Я следователь, но вам не нужно бояться, — произнес он, располагающе улыбаясь. Сотрудники Управления смотрели на начальника с изумлением, чуть ли рты не открывали. — Если вы ни в чем не виноваты, то несколько вопросов — и мы оставим вас в покое.

Девушка снова заплакала, и он пододвинулся ближе, подал ей салфетку.

— Я виновата, — сказала она, сморкаясь, — очень виновата. Там ведь, — она с надеждой посмотрела на «следователя», — никто не умер?

— Все живы, — успокоил ее Тандаджи, с любопытством наблюдая, как она вздыхает с облегчением. Не тянула эта рыдающая мокрица на злодейку, а перевидал их Майло на своем веку очень много. И тех, кто угрожал или гордо молчал, и тех, кто старался соблазнить, и тех, кто рыдал, пытаясь надавить на жалость. Мокрица была простой и понятной, как табуретка.

— Кроме господина Соболевского, — добавил он, глядя, как меняется выражение ее лица — от ужаса до облегчения. — Вы знакомы?

Она открыла рот, пытаясь что-то сказать, потом закрыла его и бессильно глянула на собеседника.

— Не можете говорить? — догадался Тандаджи и она кивнула. — Тогда давайте по порядку. Что вас связывает с господином Эдуардом Рудаковым? Что случилось вчера вечером?

— А можно еще чаю? — попросила она робко.

— Семен, организуй, — распорядился начальник разведуправления, и один из охранников кивнул и вышел. — Слушаю вас, Наталья.

Девушка начала говорить, сначала невнятно и сбивчиво, потом уверенней — то ли успокоилась, то ли перебоялась уже.

До поступления в университет Наталья и не подозревала о том, что в ней есть кровь Черного Жреца. В семье, правда, знали, что прапрабабка была родом из Блакории, но старушка по воспоминаниям бабушки была скромной, тихой, часто ходила в храм к духовнику, носила жертвы, и слыла женщиной набожной и честной.

Семья жила небогато, но не голодала, и на желание дочери поступать в столичный МагУниверситет родные отреагировали положительно, однако настояли на том, чтобы Наташа сдала экзамены и в институт попроще, на бухгалтера, потому что профессия уважаемая и кусок хлеба всегда будет. Однако, ко всеобщему удивлению, и собственному в том числе, девушка поступила.

Кошмар начался первого сентября, когда в комнату пришел Рудаков. Она сразу почувствовала, что он будто прощупывает ее. А потом с ней начали происходить изменения. Начались кошмары, в которых она не могла контролировать себя — ей снилось, что она то пьет кровь у соседей по общежитию, то превращается в какого-то монстра. Со временем начала видеть энергетические резервы у окружающих, и испытывать желание прикоснуться. Однажды «прикоснулась» — и потянулась к ней «пуповина», накачивающая ее чужой силой.

Иногда Наталья замолкала, переводя дух, или открывала рот и не могла издать ни звука, и Тандаджи отеческим тоном подбадривал ее «Не можете говорить — пропускайте, ничего страшного».

Она пыталась с этим бороться, ходила к духовнику, но помогало ненадолго. А потом с ужасом поняла, что в ее снах появляется Эдуард, и что там она не может ему противиться. Так начались совместные попытки дотянуться до мощных источников стихийных сил — таких, как преподаватели Университета и лично ректор. Тем более, что он был стар и слаб, щиты носил слабенькие, в отличие от других преподавателей, и жил недалеко от общежития, на территории заведения. Один раз получилось, хоть и не надолго, но и после этого силы было так много, что хотелось еще и еще. Теперь не всегда получалось себя контролировать и днем, и через день после нападения на ректора она, находясь в одной комнате с соседкой, Яной, пока та спала, нечаянно выпила ее до истощения. Очень испугалась, что все догадаются, но никто ничего не заподозрил. Зато Эдик рвал и метал — Яна ему нравилась. Обозвал по-всякому и стал учить блокировать себя, иначе заметят и поймают.

— Зачем вам это нужно было? — спросил «следователь», поглядывая на стенографирующего подчиненного — все ли успевает записать? Потом он сто раз это перечитает, чтобы отметить ускользнувшие детали, проанализировать, сделать выводы.

Мокрица снова промокнула нос салфеткой. Перед ней уже стояла новая кружка с чаем, и она меланхолично размешивала сахар, позвякивая ложечкой о стенки. Звук раздражал, но никто ее не останавливал. Зачем выбивать преступника из зоны комфорта?

— Не могу сказать, — с отчаянием прошептала она, и Тандаджи чуть заметно досадливо поморщился. Но девушка заметила, в глазах ее появился страх, и Майло мысленно шикнул на себя, призывая быть сдержанней. Улыбнулся и как попугай повторил:

— Ничего страшного. Что случилось вчера ночью?

— Нам нельзя пить алкоголь, — сказала она, — иначе можно потерять контроль. А Эдик и так постепенно с ума сходил, а вчера еще перед поездкой с Яной поругался, и та сказала, что они расстаются.

«И тут та же история», — с тоской подумал стоящий на пороге развода тидусс.

— Потом, вроде, помирились, но он злой был, водку хлестал, я только потом заметила, что начал присасываться к окружающим. Потом они снова поругались. Вот его и сорвало. А я, — она всхлипнула, — пыталась его остановить, но что я могла? Потом уже, когда начал в открытую энергию сосать, и я не выдержала. Страшно, все вокруг падают, а я остановиться не могу…Ну а дальше…Димка сбежал, Эдик это увидел, а у него к Поляне свои счеты, схватил меня за руку и за ним. Сказал, решим с убежавшими — там еще Ситников с Богуславской, — а потом здесь за собой приберем. Чтобы свиделетей не было.

— Приберем — значит, убьем? — легко поинтересовался Тандаджи, и мокрица побледнела. — Он говорил, что можно память стереть будет, — промямлила она неуверенно. Видимо, решила, что чистосердечное признание облегчит участь. К маме отпустят, например. Это она зря, пока менталист с ней не поработает, все, что в памяти не вытащит, никто ее не отпустит. И то, попадет потом прямиком в отдел магпреступлений.

— Мы их нагнали, — продолжала Яковлева, — началась драка. У Эдика сигналка сработала на…, - она замолчала, хватая ртом воздух. Закашлялась, до слез. — Потом я отключилась. И все.

— Понятно, — ласково сказал Тандаджи. — Отдыхайте, Наталья. Чуть позже вам принесут протокол нашего разговора, прочитайте внимательно и, если все в порядке, подпишите.

Девушка снова всхлипнула.

— Что со мной будет? Мне можно увидеться с родителями? Хотя бы позвонить им?

— Ваша судьба зависит от результатов расследования, — пояснил тидусс, поднимаясь со стула. — Что касается родителей. А что вы им скажете? — сурово поинтересовался начальник разведуправления и мокрица вздрогнула. — Как объясните произошедшее? Не боитесь, что от вас отвернутся?

— Мама меня не бросит, — уверенно, насколько это можно делать с текущими по щекам слезами и хлюпающим носом, произнесла первокурсница. Сколько же в ней воды? — Пожалуйста, дайте мне позвонить ей! Пожалуйста!

— Семен, — сказал Тандаджи от порога двери, — организуй госпоже Яковлевой телефон и один звонок. И проследи за разговором.

— Сделаю, — откликнулся охранник и Майло вышел в коридор. Сентиментальность ему не была свойственна, но не нужно было передавливать, чтобы не отбить желание сотрудничать и впредь. Да и не повредит этот звонок, все равно нужно было сообщить родным о том, где пропадает дочь.

В коридоре лазарета было тихо, тускло и гулко, хоть он шагал мягко, легко, почти по-кошачьи. Вполголоса переговаривались между собой дежурившие охранники, ночная медсестра, читающая при свете настольной лампы за своим столом, увидев Тандаджи, встала из-за своего стола и пошла проверять палаты. А он думал над прошедшим «разговором», и понимал, что почти не сдвинулся с мертвой точки.

С полученной информацией не густо, прямо скажем. И вряд ли от второго Темного, когда он очнется, ее будет больше. Разве что уточнят некоторые детали. Но на основные вопросы о целях и задачах лишившегося головы Соболевского ответа пока нет. И тот, кто может снять блок — а Тандаджи не сомневался, что на «демонятах» стоит такой же запрет, как и в головушке пойманного Стрелковским Учителя — пока валяется в соседней палате и вряд ли способен совершать взломы. Таких специалистов во всем мире единицы, а информация крайне важная, тому, кому не доверяешь, не поручишь…

Он вышел в королевский парк и медленно зашагал по освещенной фонарями дорожке. Голые ветки деревьев раскачивались на ветру, было холодно, и он с тоской подумал о родном Тидуссе, где зелено круглый год, где обильные теплые реки, где не бывает холодно, где живут веселые даже в своей нищете люди, где почти каждый месяц происходят массовые религиозные праздники, а святого человека для исцеления души и обретения мудрости и покоя можно найти в каждой деревеньке. Где духи природы частенько попадаются на пути, и никто их не боится, не гонит, наоборот, гордятся, что в стране так много духов-покровителей и бесплотных сущностей.

Тидусс когда-то давно взял под свое крыло Желтый Ученый Разума, но народ, в отличие от соседей-йеллоувиньцев, был недисциплинирован, эмоционален и не приспособлен к системному труду. Поэтому божественный господин глядел на них, как на приемышей, и, прямо говоря, разочаровался в возможности построения строго организованного общества. Зато какие шедевры народного творчества там создавались! Как прекрасны были тидусские песни и танцы, как богата литература! Как легко двигались женщины, одетые в пестрые сари, белозубые, смешливые, несмотря на то, что главенствовали в семье всегда мужчины. Когда-то и его Таби была такой…

У Тандаджи мелькнула мысль поехать домой и успокоить жену, но сил не было вообще. Поэтому сегодня он опять останется в комнатке за кабинетом. Завтра очень рано вставать. Выслушать отчет Игоря о допросах заговорщиков, проверить вместе с Байдеком систему безопасности на балу. Еще раз просмотреть список приглашенных, хоть там будут только представители дворянства, которые приносили вассальную клятву. Но при этом значительная часть, особенно из молодых дворян, за прошедший месяц со дня коронации хотя бы раз присутствовала на карточных вечеринках у Соболевского, и тот вполне мог попробовать использовать кого-то из аристократии для реализации своих планов, помимо Кембритча. Никаких поводов так думать не было, но и исключать такой вариант нельзя. И ведь на входе их не обыщешь — скандал, оскорбление. Поэтому в зале будут веселиться гости, а сверху за ними будут наблюдать снайперы. И к королеве близко никто, кроме ее коллег, подойти не сможет.

Нет, решено, домой он не поедет. Мысли мягко шагающего по влажно поблескивающим плитам дорожки Тандаджи снова вернулись к Тидуссу.

Тидуссы считали себя самым древним народом на Туре, и это, скорее всего, было недалеко от истины. Самой любимой присказкой было «Когда остальные еще в пещерах ютились, мы уже строили дворцы».

Правда, сейчас от дворцов остались лишь оболочки. Правители постоянно менялись в результате длительной междоусобицы, которая вводила народ в еще большую нищету. Только люди выдыхали, что очередной претендент на престол задержался чуть дольше остальных, и в стране начинал устанавливаться порядок, как его травили, или душили, или лишали жизни еще каким-нибудь кровожадным способом, и снова начиналась борьба за власть. И частенько под жернова войны попадали простые люди. Так больше двадцати лет назад погиб отец Тандаджи, и именно тогда они семьей бежали из страны.

Сейчас на его родине был период тишины, молодой правитель держался уже несколько лет, и, видимо, хорошо организовал свою безопасность. Год назад посланник правителя просил о встрече с Тандаджи и предлагал ему вернуться, и возглавить управление безопасности уже в Тидуссе.

Возможно, он бы согласился, если б был один. Но он был уже не молод, и у него была Таби и матушка. И сыновья, обучающиеся в военном училище Угорья — крупного города на юге Рудлога. Специально выбирали, чтобы не в столице, чтобы не было искушения пользоваться влиянием отца.

А предлагаемая должность, как он хорошо понимал, была для смертника.

Майло дошел до Зеленого крыла, прошелся по коридору, по залу, где еще работали отдельные сотрудники — время было трудное для всех. Полюбовался в кабинете на сытых рыбок, выключил свет и лег спать.

Глава 28

29 октября, суббота. День Рождения Ее Величества Василины-Иоанны Рудлог

— С Днем Рождения, василек, — глухо и хрипло пробормотал Мариан во влажное плечо супруги, чувствуя еще всем телом ее сладкие содрогания, и напряженные бедра и живот, и пятки, упирающиеся ему в ягодицы, и саднящие на плечах царапины, и колотящееся в груди сердце, и острый запах прошедшей близости. Поднялся на колени, увлекая ее за собой, обхватил, гладя по спине, ощущая на своей груди ее мягкие губы и слушая, как постепенно успокаивается ее дыхание, и как она вдруг снова подрагивает и постанывает от остаточных волн удовольствия.

— Хорошо начавшийся день должен пройти хорошо, — прошептала она, улыбаясь, подняла голову, отчего спутанные светлые кудри рассыпались по спине, по плечам, и легко, задумчиво, никуда не торопясь, поцеловала. За окнами было еще темно, очень рано, и это были их минуты тишины, когда окружающий мир не существовал, не было регалий и забот, и можно было просто полежать в расслабленном молчании, пообниматься, лениво поизучать друг друга, без спешки, ощущая, как под одеялом становится жарко, а двигаться не хочется, потому что все, что тебе нужно — здесь, кожа к коже, тело к телу. Подремать немного, чувствуя себя защищенной и счастливой. И точно знать при этом, что все обязательно будет хорошо.

— На входе во дворец еще разместим менталистов, — говорил Байдек, собранный, серьезный, в форме, и Тандаджи согласно кивал, очень похожий на фарфоровую, трясущую головой собачку у него на столе, — пусть сканируют входящих, раз обыскивать их мы не можем. Хотя я бы обыскал, Майло.

— Оскорбление, — пояснил Тандаджи то, что барон и сам знал. — Ведь будут только аристократы, а со всех родов взята вассальная клятва. Так что вариант только тот, что предлагался Кембритчу — передать «подарочек» с бомбой, когда сам передающий уверен, что сюрприз безобиден. Но менталисты с этим справятся. Если вдруг обнаружится блок или внушение — отведем в сторону, проверим.

— Я увеличил количество снайперов на галерее сверху, — продолжал Мариан, — насколько позволили укрытия. И в зале будет дополнительная охрана.

Тандаджи слушал с каменным лицом.

— Считаешь, я преувеличиваю опасность? — поинтересовался принц-консорт, отодвигаясь от карты расстановки охраны, над которой они с начальником разведуправления склонились.

— Нет, — бесстрастно ответил тидусс. — Я бы еще добавил. В парк.

— Согласен, — Байдек сделал себе пометку. Вздохнул, глянул на часы. Семейный праздничный обед в два, в пять начнут через телепорт прибывать монархи соседних стран со свитами, которых будут размещать в гостевых покоях, в восемь начало бала. Василину после завтрака поздравляют министры во главе с Минкеном и главы партий, затем у нее окончательная примерка платья.

А ему надо последний раз проверить все — от расстановки до того, как работает связь. И дальше только надеяться, что все действительно пройдет без эксцессов. Во всяком случае, они с Тандаджи выложились по максимуму.

Пока не схвачены все пособники заговорщиков, пока нет возможности «прочитать» информацию о Соболевском, придется быть постоянно настороже. И еще Байдек прекрасно знал, что даже в самой совершенной системе охраны можно найти лазейку. Если есть на то большое желание. Поэтому и не мог успокоиться, снова и снова обдумывая, откуда может исходить опасность.

Он попрощался с Тандаджи и ушел — обеспечивать безопасность своей семьи.

Марина

Всегда думала, что лучший праздник — это когда тебе позволено делать, что захочешь — желаешь — валяйся весь день в постели, или соверши рейд по магазинам, или в театр сходи, или посиди с друзьями в тесном кругу за бутылочкой вина. Васе это явно не грозило. На лице ее, когда она заходила в семейную столовую, и мы дружно приветствовали ее поздравлениями, была написана отчаянная решимость пережить этот день без потерь для психики. Еще бы, три часа примерки и подгонки платья. Тут и святая бы была немного раздражена.

Но венценосная сестричка все же улыбалась, слушая тосты и наши, не всегда красноречивые, признания в любви. Благодарила за подарки — за неполный час она стала счастливой обладательницей набора украшений для волос от меня, дамского пистолета (Мариан нахмурился, но ничего не сказал) от Поли. И где это она, интересно, его купить ухитрилась? Все-таки авантюризм у нее в крови. Старинной книги «История правящих династий Туры» от Алины, массажной подушечки для шеи «чтобы морщины раньше времени не появились», как нахально заявила Каролинка. Мальчишки принесли свои рисунки и открытки, долго рассказывали где мама, где папа, и почему Мартинка на руках у мамы похожа на сморщенную дыньку с глазками. Но Василинке понравилось.

Отец поздравил на словах, сказав, что они с Марианом на пару готовят особый подарок, и о нем Васюта узнает позже. Мы, конечно, стали просить рассказать, но мужчины молчали и даже наша совместная девичья эмоциональная атака с уговорами не заставила их сдать бастионы.

— Вот так всегда — расшевелят любопытство, а потом женщина страдай, — пробурчала Пол, задумчиво-иронично глядя на футляр с пистолетом.

— Ничего страшного, зато праздник продлится дольше, — примирительно улыбнулась Василина и, наконец, смогла приступить к обеду. Бедная. Вечером на балу будет несколько сотен гостей, и если мне достаточно величественно взирать на окружающих и танцевать обязательные танцы, то ей придется принимать подарки, благодарить, отвечать любезностями и выглядеть ослепительной и бодрой.

Нет, что ни говори, а я бы на ее место и под страхом смерти не пошла. Благо, мне это и не светило.

Дворец предвкушающе шуршал и звенел ожиданием. В воздухе отчетливо пахло радостным возбуждением, слуги были строги и двигались еще сноровистее, чем обычно. В бальном зале уже расставляли закуски и ведерки со льдом, из которого торчали бутылки с шампанским. Репетировал рассевшийся полукругом оркестр. Пахло фруктами и цветами, которыми в изобилии был украшен зал, свежими хрустящими скатертями, воском, которым тщательно натерли полы, льдом и свежестью от сохраняемых магией ледяных скульптур, возле которых выставлялось мороженое и прохладительные напитки. В проходной галерее накрывали ужин на почти тысячу персон, который с удовольствием поглотят гости после первой танцевальной части, в тронной стороне огромного зала поставили шатер на витых позолоченных деревянных колоннах, покрытых бархатом с вензелями и гербами хозяев бала и приглашенных королевских домов. Там будет происходить общение высочайших особ, там будет отдыхать от обязательного обхода приглашенных королева, наблюдая за поддаными.

Над залом, под высоким потолком, украшенным лепниной, вокруг сияющей огнями хрустальной люстры, парили красные с золотом светильники, напоминающие по форме цветок розы и составляющие фигуру огромного сокола.

Статс-дама Марья Васильевна Сенина с гордостью оглядывала дело рук своих и тайно вздыхала о временах матери нынешней королевы, когда она только дебютировала и была поражена пышностью, весельем и роскошью первого своего бала. И как тогда, так и сейчас главным украшением праздника должны были стать прекрасные дамы, с их кокетством, красотой и готовностью танцевать и флиртовать, и молодые офицеры гвардии, обязанные развлекать и вводить в танцы «застоявшихся» дам. И, конечно, блистательные Ее Величество и принцессы Рудлог, одну из которых сегодня представят официально.

Королева с семьей в данный момент встречали последнюю делегацию, из Йелловиня, времени на одевание и причесывание оставалось все меньше, и Сенина нервничала — Константиновские часы на башне дворца уже минут двадцать назад пробили шесть вечера. Скоро уже начнут подъезжать ранние гости, и зал заполнится нарядными дамами и кавалерами. С другой стороны, без Ее Величества праздник точно не начнется.

Сенина, еще раз оглядев зал, нахмурилась и пошла отдавать распоряжение протереть герб Инландеров — белого крылатого Змея Воздуха на фоне раскручивающейся голубой спирали — символа ветра. Ей показалось, что он был немного припылен.

Люк Кембритч

Виконт тщательно повязал шейный платок, покосился на графин с коньяком и, вздохнув, отказался от этой мысли. Он и так в немилости, и даже легкий запах алкоголя может вызвать раздражение у королевы.

Его отпустили сразу, как задержанных распихали по камерам управления, и потом он долго общался с Стрелковским — Тандаджи куда-то пропал, и пришлось вводить полковника в курс дела, припоминать все мелочи и сверяться с записью передатчика, расшифровывая, если речь участников заговора была слышна невнятно или с помехами. Домой он вернулся уже под утро пятницы, зная и про случившееся на базе отдыха, куда так опрометчиво поехала пятая принцесса, и про то, что Соболевский мертв. И вроде и закончилось все удачно, и он остался цел — прямо непривычно, а на душе было муторно и тоскливо. Возвращался привычный отходняк после завершенного задания. И мучало ощущение, что где-то он что-то упустил. Точнее, он абсолютно четко знал, что. Так и не удалось выяснить, что это за «предыдущий вариант», о котором говорил Соболевский. Пущен ли этот вариант в работу, или нет? Остановился ли заговор со смертью организатора? И, в конце концов, зачем ему лично это нужно было — смерть всех монархов континента?

Соболевский не походил на идиота или маньяка, которому нужны были жертвы ради жертв.

Промучавшись до восхода солнца, Люк все-таки напился и вырубился. И проснулся, к своему удивлению, только через сутки, ранним утром субботы. То ли алкоголь был слишком мозгодробительным, то ли организм понял, что есть возможность отдохнуть от нервотрепки последнего месяца.

Очнулся он слабым и мрачным, и первым делом позвонил Тандаджи. Интуиция просто орала о том, что впереди беда. Беда неизвестная, и поэтому пугающая.

— Твое дело — присутствовать в зале, и принести извинения, — начальник тоже явно был не в духе. — Заметишь что-нибудь, не геройствуй, Кембритч, сообщи охране. И да помогут нам Боги.

Люка уже ждал автомобиль, и он, накинув пальто, вышел на улицу. Было свежо, безветрено, и сумерки уже готовились уступать очередь ночи. На наливающемся теменью небе холодным острым светом мигали бледные звезды.

Он с сожалением подумал о том, что совсем не помешало бы оружие, чтобы чувствовать себя увереннее, но брать пистолет на прием — где его держать? Костюм не предполагал такой возможности. Да и охрана не пропустит.

И пока машина выезжала за ворота, и пока везла его к королевскому дворцу, он все хмурился, курил и думал о том, что же могли они упустить и откуда ждать беды.

Марина

— Короткие волосы и бальное платье? — Мартин вдумчиво разглядывал меня, будто я была картиной в музее. — В этом что-то есть. Может, мне выбрить виски, как думаешь? Будем смотреться донельзя скандально.

Я сурово шлепнула его веером по локтю и еще раз осмотрела себя в зеркале. Ну, короткие. Зато не пришлось сидеть с парихмахером по часу, как сестрам. Уложили, прикрепили маленькую диадему и все. И с платьем я справилась быстрее.

Вася на сегодняшний праздник выбрала белое с золотом, так что нам с Полинкой осталось довольствоваться красным. Благо, с оттенками было позволено экспериментировать, так что мой красный скорее напоминал перезрелую вишню. Платье было очень простое, однотонное — прямой лиф без плеч, еле-еле прикрывающий со спины мою татуировку, и широкая юбка с минимально возможным кринолином, касающаяся земли. Модистка настаивала на шлейфе — традиция, но я стояла на своем, и в результате отвоевала право не подметать полы дворца. Васюта королева, вот пусть и мучается.

Вообще платье мне нравилось, это если без кокетства и бурчания. Оно было такое…острое в своей простоте. Чуть портила картину белая орденская лента через плечо, которая присваивалась всем членам королевской фамилии при рождении, и белые же перчатки. Ох уж эти перчатки. Тебе готовы простить короткие волосы, или выбритые виски, но отсутствие перчаток у мужчин или женщин — никогда. А я, почти все свое рабочее время проводящая в силиконовых перчатках, в остальное их терпеть не могла. Как и веер, бесполезнейший аксессуар в век, когда есть кондиционеры. Но открывающий вечер торжественный танец марильоз исполнялся с веером, и требовал определенного изящества, чтобы взмахивать им одновременно с размеренными шагами в паре.

Я раскрыла веер и кокетливо посмотрела поверх него на Мартина. Он тоже был хорош, в парадном военном мундире, непривычно нелохматый, выбритый. Подмигнул мне, состорил скучающе-высокомерное лицо, презрительно прищурился, и мы на пару захохотали.

— Ну что, моя несравненная девочка, пора? — произнес он, снова оглядывая меня с мечтательным видом, поднял темные глаза, забывшись, тряхнул волосами. — Все-таки ты необычайно красива, Марина.

Тепло от его слов заставило меня улыбаться и когда мы с семьей, сопровождаемые обер-гофмаршалом и почетным караулом, двигались к огромным резным дверям Большого бального зала, за которым шумело и ждало нас разноцветное аристократическое море, и когда церемонимейстер объявлял высочайший выход королевы с семьей, и когда проходило официальное представление принцессы Полины-Иоанны, и когда Василина приветствовала братьев и сестер из прибывших на праздник королевских домов континента.

Вот она была воистину прекрасна. Платье было совершенно традиционное — с широким кринолином, белое, расшитое жемчугом. Закрытое, в отличие от моего, под горло, с длинными рукавами, обшитое изысканным кружевом по атласу. И снова, как указание на особое отношение к Северу, с которого родом принц-консорт — на белой орденской ленте изящная подвеска-бант из коричневого и небесно-голубого бархата. Рядом с ней мы с Пол выглядели, наверное, простушками. Хотя нет. Полли в своем красном была совсем не похожа на шебутную и проказливую себя. Она казалась совсем взрослой, очень высокой и серьезной.

Интересно, для сестер я тоже сейчас выгляжу незнакомкой, в которой видишь то, что обычно скрыто привычкой и долгим совместным проживанием?

Грянул оркестр первые такты торжественного танца, пары начали выстраиваться для марильоза. Королева с мужем открывали бал, медленно, величественно, и как же они смотрелись! Мощный Мариан в своем гвардейском мундире, тяжеловесный, скупой на движения, и изящная, тонкая как девочка, великолепная как невеста Василина. За ними двигались в парах Инландеры, Блакори, Талия со своим старшим мужем, Бермонт с матерью. Императору Йелловиня танцевать было не по чину и не по возрасту, и за него отдувались старший сын с первой женой. Все мое ехидство куда-то делось, и я вдруг почувствовала себя точно так же, как на своем дебютном балу. Робко и восторженно, частью огромной семьи, великого рода Рудлог.

Не могу сказать, на каком танце меня окончательно закружило веселое безумие бала. Кажется, это был вальс, где тонкими нарядными цветками, украшавшими огромный зал, кружились дамы в объятьях кавалеров, и я плыла и взлетала в умелых руках Мартина, и ноги не касались пола, и легкой была голова, и время остановилось, оставив только завораживающий вихрь танца и надежные руки моего партнера, друга, бесконечно понимающего меня мужчины.

Потом, когда я вспоминала этот день, несмотря на все произошедшее, я видела именно этот вальс, который сделал меня счастливой. Наверное, именно тогда я примирилась с тем, кто я есть. Да, я Марина Рудлог, третья принцесса великого королевского дома. И где бы я ни была, чем бы я ни занималась, я всегда останусь ею.

Праздник продолжался, и я отдыхала в королевской ложе, затем снова танцевала, пила терпкий кисленький лимонад, приятно освежающий, взглядом искала Катю Симонову и нашла наконец, хотя в этом зале мог бы полк затеряться, наверное. Через пять минут мы уже вовсю болтали, обсуждая мероприятие и наблюдая, как Василина в сопровождении мужа и слуг обходит не танцующих гостей, обменивается с ними любезностями, принимает подарки, которые тут же забирает слуга и относит на специально подготовленный подиум, уже уставленный разноцветными коробками и коробочками всех мастей. Ее монаршьи коллеги оживленно общались рядом со мной, в ложе, и громче всех было слышно Гюнтера Блакори, который оглушительно хохотал, ничуть не стесняясь официальной обстановки.

Вернулся Мартин, который ходил мне за напитками, окинул внимательным взглядом тревожно напрягшуюся Катерину.

— Познакомься, это моя школьная подруга, ныне герцогиня Екатерина Симонова, — пафосно произнесла я, — а это мой друг, барон Мартин фон Съедентент.

— Счастлив быть представленным вам, Ваша Светлость, — учтиво ответил маг, и церемонии были завершены. Он шутил, иронизировал, я посмеивалась, наблюдая за Катей — тревожное выражение на ее лице постепенно сменялось удивленным, а затем она расслабилась, улыбнулась.

Все-таки Мартин настоящее чудо. Как он чувствует нас, бесконечных бедняжечек, которым срочно нужно его теплое сердце и мужское обаяние? Вот и сейчас, повел ее танцевать, и Катя, уходя, оглянулась, сделала страшные глаза, словно говоря «Я в шоке от восторга». Иди, иди, Катя, тебе он сейчас нужнее, чем мне.

Я лениво оглядывала зал, отметив, что Демьян танцует с Полиной, а стоящие у стен гости шепчутся, поглядывая на них. Видимо, скорая помолвка ни для кого не станет сюрпризом. Впереди было еще торжественное поздравление от высочайших гостей и их делегаций, затем ужин, и снова танцы — до тех пор, пока последний гость сможет держаться на ногах. Королевская чета удалится сразу после ужина, как и остальные монаршьи особы, и тогда начнется не сдерживаемое строгостью старших танцевальное веселье для молодых, под присмотром распорядителя и статс-дам, конечно, чтобы не выходили за рамки приличий.

Я аккуратно пила лимонад, когда закончилась музыка и загремели трубы, извещая о начале торжественной части. Танцующие отступили к стенам, Демьян довел поблескивающую глазами Полину до места рядом со мной, поцеловал ей руку и удалился к своим.

— Я словно в сказке, — сообщила мне сестричка, когда второй раз зазвенели трубы, и мы встали, чтобы наблюдать за поздравлениями. Василина начала принимать подарки от королей и их свиты. Я снова обвела глазами зал. Март и Катерина были далековато, и пройти сюда до окончания церемонии уже не было возможности.

А чуть ближе, у самой стены, стоял Кембритч. В темном костюме, высокий, прямой. Вокруг него была пустота — гости избегали становиться рядом, будто он был чумной, но он словно не ощущал этого. Он посмотрел на меня, и я оцепенела, криво усмехнулся, опустил взгляд — и меня отпустило, снова поднял, резко, прямо, и воздух вокруг меня будто вспыхнул, обжигая, заставляя задыхаться.

…- преподнести Вам эти прекрасные ковры от лучших мастериц эмирата Тайтана…

Что же ты делаешь со мной, Люк, что я совершенно теряю себя? Зачем ты вообще появился в моей жизни?

Сжатые до боли кулаки, и напряженное тело, до боли в мышцах, в затылке. Жар и холод, и только я и он, и никого больше вокруг.

…-дорогая сестра, это последняя работа Вольдемара Зенгрента, шедевральная картина…

Голоса сливались в гул, и я выхватывала лишь фрагменты поздравлений, не в силах отвести глаза, и не желая этого делать. Казалось, еще немного, и я просто пойду туда, к нему, чтобы встать рядом.

— Ваше Величество, это подарок для ваших сыновей, — голос почти детский, девичий, застенчивый, — маленький охотничий рог.

— Благодарю вас, — мягкий ответ Василины.

— Попробуете? — смущенная просьба, кажется, вокруг умиляются смелости юной дарительницы.

Я с усилием отвела взгляд, и только Боги знают, чего мне это стоило. Успела увидеть и дарительницу — совсем молоденькую девушку, внучку блакорийского герцога, прибывшего с Гюнтером, и улыбающуюся Василину, подносящую изящный рог к губам, и вдруг нахмурившегося и дернувшегося вперед Демьяна, и ойкнувшую Полинку. Зал разрезал пронзительный, тоскливый звук, и гости оглушительно зааплодировали, да так громко, что затряслась наша ложа.

Демьян что-то рычал своим людям на бермонтском, затем прыгнул — буквально прыгнул к Мариану и заорал на него:

— Это манок! Выводите людей!

Ложа все тряслась, хотя хлопки уже стихли, раскачивалась на потолке огромная люстра, начали падать ледяные статуи, разъезжаться, дребезжа, столы с закусками, и стало понятно, что содрогается весь зал. Гости застыли, не понимая, что происходит, и тут пол посреди зала вспучился горбом, пошел волной, начал осыпаться в крутящийся чернотой водоворот.

А из водоворота выползало…нечто. Огромное, размером с грузовик, все состоящее из каких-то черных пластин, сочленений, жвалец, на тонких ножках-лезвиях, стрекочущее и щелкающее. В воздухе ощутимо запахло сладковатым густым до удушения запахом муравьиной кислоты, заблистали рядом со мной щиты, выставляемые королями, что-то кричал Тандаджи от дверей, но нам туда было не попасть — перекрывало чудовище, Мариан прикрывал держащую щит бледную Василину, настороженно молчали монархи, молча давилась испуганная толпа у выходов, кто-то тихо рыдал, выстраивалась охрана рядами по периметру зала.

— Что это? — тихо и напряженно спросил Мариан у шипящего команды Демьяна.

— Тха-охонг, — коротко ответил тот, — ядовитая тварь нижнего мира. Они практически неуязвимы. Могут вырезать целую деревню, пока насытятся. Я здесь не могу его остановить, иначе ваш дворец рухнет…надо блокировать вместе.

Существо мотнуло круглой плоской головой, с щелканьем дернулось вперед, махнуло ножками-лезвиями, сбоку сдавленно охнула Пол, а я с ужасом смотрела, как как подкошенные валятся на пол, заливая все вокруг брызгающей кровью, задетые им охранники.

По нему откуда-то сверху застучали пули, рикошетя от толстых пластин, из-под которых проглядывало что-то отвратительно-сизое, склизкое.

— Отставить стрельбу! — рявкнул Мариан. — Заденете людей!

Существо засвистело, услышав голос, рванулось вперед, сметая охранников и не обращая внимания на вспышки и боковые удары от боевых магов гвардии. Впечаталось в совместный щит, но тот устоял, а я даже не дрогнула — кажется, от страха я отупела, потому что огромная, больше моего роста, хитиновая башка щелкала жвалами и билась об щит в каких-то двух метрах от моего лица, а я просто стояла и смотрела, не моргая. Вдруг оно заревело, поднялось на задние ноги-лезвия, задев своей башкой люстру, та звякнула и упала, ударившись о край провала, с грохотом рассыпаясь на мириады сверкающих осколков. Я перевела взгляд за спину чудовища— там стоял Март, одной рукой держа щит, под которым собралось изрядное количество людей, а другой раскручивая какую-то светящуюся сеть.

— Братья и сестры, — невозмутимо говорит император Хань Ши, — нам нужны вода и холод. Приготовьтесь.

Я моргаю, чувствуя, как бьется пульс в висках. Понимаю, что прошло не больше минуты с того момента, как оно появилось.

Летящая сеть на мгновение парализует истекающую слизью тварь, но она разворачивается, снося хвостом все еще убегающих гостей, снова поднимается на дыбы, ударяет своими лезвиями по щиту Мартина. Он держит, но мне кажется, что я прогибаюсь под этим ударом вместе с ним. Рядом с ним из Зеркала выходит Виктория, бледнеет, поднимает руки, и летят вперед огненные лопасти, с шипением врезающиеся в морду чудовища. Пахнет горелой плотью, слышен болезненный рев и свист.

Кричат люди, охранники пытаются организовать отход гостей, пока тварь отвлечена, а из королевской ложи выпрыгивает Демьян, в руках которого материализуется светящийся огромный молот, и Луциус Инландер орет «Я держу над тобой щит!»

— Синхронизируемся, — бормочет император Хань Ши, но я даже не могу повернуть голову и посмотреть, что они там делают. — Талия, ты первая. Гюнтер, ты второй. Василина, опусти щит, подпитай их. Я направлю.

Тварь снова ударяет о щит Мартина и получает по морде сдвоенным огненным плевком, сзади со всей силы бьет молотом Демьян, сам отлетает от удара, и звук такой, будто на полном ходу сталкиваются два тяжело груженных состава. Хитиновый панцирь трескается, оттуда лезет какая-то розовая склизкая масса, существо орет, разворачивается, ищет Бермонта — морда его сбоку разворочена огнем, в ложе шипит Луциус, достраивая щит, безудержно плачет Полина, вцепившаяся в мою руку, как клешней.

От стен кричат убегающие гости, и какая-то девушка падает, споткнувшись, и выкатывается чуть ли не под морду чудовищу. Оно раздраженно машет головой, поднимает свои лезвия…

И вдруг все замирает.

Медленно поворачивает голову тварь, глядя единственным уцелевшим глазом на метнувшегося к ней Кембритча, почему-то вставшего очень близко, закрывая собой упавшую и вытягивая руку. Девушку подхватывают охранники, быстро уводят, оглядываясь. А существо застывает, щелкает своими лезвиями, словно изучая неведомого смелого человечка.

— Идиот, — шепчет Луциус, — быстрее, Талия, Гюнти! Только не заденьте его!

Люк тянет руку, и муравьеподобное существо наклоняется к нему, и теперь уже я плачу от страха, потому что такое впечатление, что он с ней разговаривает, но я чувствую, ощущаю, понимаю, что там слишком много жажды крови и мало разума, чтобы договориться.

Тварь мерно покачивает головой и стрекочет, к ней сбоку, обходя провал, подкрадывается Бермонт, мягко, по-кошачьи, Мартин за спиной под щитом уводит оставшихся людей, Мариан тихо командует отойти охране и не подставляться под заклинание, а чудовище, словно ему надоедает игра с человечком, взмахивает своим лезвием и протыкает Люку живот. И отбрасывает его, как куклу, об стену зала.

Время ускоряется потоком под мой оглушительный срывающийся визг, бьет молотом Демьян, и снова летят ошметки слизкой плоти и черного хитина, «Отступай!» — орет Гюнтер, и король-медведь прыгает назад, а в тварь летят потоки воды и воздуха, и она застывает, замораживается, покрывается ледяной коркой и взрывается тысячами ошметков, которые с гулким стуком врезаются в наши щиты, в стены, сносят охранников, покрывают зал тошнотворным, дергающимся, сизо-черным покрывалом.

Я все еще кричу, беззвучно, потому что сорвала голос, кричит рядом Полина, потому что не видит Бермонта, сквозь месиво из ошметков к лежащему у стены Люку движется Луциус, и все приходит в движение.

Изрезанные тела охранников лежат прямо перед ложей, а у меня перед глазами прыгают черные точки, и кружится голова, и мир вокруг шатается.

«Ты же медсестра, Марина, ты видела кровь и смерть. Держи себя в руках».

Я цепляюсь за сознание и отстраненно выхватываю из происходящего какие-то куски.

Мариан вызывает по телефону врачей и виталистов, собирает тех гвардейцев, кто остался цел, и командует разбиться на отряды, помогать пострадавшим, уводить гостей и очищать помещение.

Перед нами встает с пола Демьян, брезгливо оттряхивается, оглядывает себя, Пол срывается с места и, пачкая платье в отвратительной слизи, отбрасывая кончиками туфель сизоватую плоть чудовища, бежит к нему, перескакивая через куски и обрывки.

Тандаджи пробирается на ложу и почтительно просит у короля Блакории возможности переговорить с девушкой, подарившей рог.

— Я сам с ней переговорю! — оскорбленно ревет Гюнтер Блакори. Он видимо растерян и красен от гнева. — Василина, Белым Первопредком клянусь, я тут не при чем.

— Брат мой, — спокойно говорит тонкий и седой император Хань Ши, так и просидевший на своем кресле все это время, — просто у тебя с раскрытием заговоров куда слабее, чем у Василины. Ваша служба, дорогая сестра, отработала безукоризненно. Не ваша вина, что опасность пришла оттуда, откуда не ждали.

— Лучшая разведка на Туре, — насмешливо бормочет себе под нос Талия. От нее веет теплом и лаской, и мне чуть легче. Совсем чуть.

— Заговоров? — ледяным тоном переспрашивает Василина и вдруг в зале становится очень холодно.

Я, борясь с головокружением, поворачиваю голову и вижу, как смотрит она на Мариана, и как он смотрит на нее. С одной стороны — непонимание, с другой — мрачная уверенность.

— Капитан, — выговаривает она тяжело, и это «капитан» режет меня, а его, видно, еще больнее, потому что он стискивает зубы, — вы ничего не хотите мне рассказать? Или это вина Тандаджи?

— Откуда у тебя этот рог? — ревет Гюнтер сзади, видимо, на подарившую его девушку, та рыдает, и сквозь шмыганья в грудь деда-герцога рассказывает, что долго искала и выбирала подарок, пока ей не посоветовали магазин с уникальными товарами, и там ей он очень понравился, и она его купила.

— Нам всем будет полезно послушать про заговорщиков, — примирительно и мягко высказывается царица Иппоталия, — предлагаю собрать совещание.

— Прости, — словно не слыша ее, говорит Мариан. — Это мое решение — не сообщать тебе.

Впереди Полли добирается до Демьяна и, сжав кулачки, что-то зло кричит ему в лицо, а тот успокаивающе гладит ее по талии, оставляя белесые разводы. Затем хватает на руки и несет обратно к ложе.

— О, — будто не чувствуя накаляющейся атмосферы, удивленно замечает император, — а вот об этом моя разведка не доложила. Вас можно поздравить, Василина?

От сестры просто волнами пышет морозом, и по деревяннм столбам, поддерживающим ложу, снизу вверх стремительно бегут, потрескивая, завитушки инея.

— Василина, — предупреждающе и ласково произносит Талия, и всем становится теплее, но королева не слышит ее, а в зале начинает гулять ветер, дребезжат остатки уцелевших витражей, хлопают двери. Мариан делает шаг к ней и останавливается под ее напряженным взглядом. Он не растерян, но в глазах его виден…страх?

Открывается Зеркало, оттуда под взглядами все еще не отошедших от шока членов королевских свит выходит Зигфрид, и за ним, наконец, медперсонал, с выражением отвращения и брезгливости на лицах.

«Ты же медработник. Иди, помоги. Иди»

Я не могу пошевелиться. Меня мутит, и мне страшно снова посмотреть в ту сторону, где лежит Люк.

— Уважаемые коллеги, — голос у Василины очень жесткий, надсадный, и она сама как натянутая струна сейчас, и видно, что она с трудом владеет собой, — я прошу меня извинить. Я обязана поговорить с Его Высочеством и начальником разведуправления. Сейчас придворный маг доставит вас к вашим покоям. Предлагаю отдохнуть после случившегося и собраться в моем кабинете. Мы просто обязаны обменяться информацией.

Она бросает быстрый взгляд на застывшего Тандаджи, на сжавшего кулаки Байдека и добавляет:

— Как только я ее получу.

Величества и свиты, видимо, не желая становиться свидетелями семейного скандала, вполне организованно исчезают в Зеркале, туда же уходит король Демьян с заплаканной Полли на руках. Зигфрид перенастраивает портал снова и снова, а я вспоминаю, что он был одним из тех магов, что били в тварь сбоку. Безуспешно.

Далеко от меня вернувшийся Мартин пробирается к склоненному над Люком Луциусу и что-то спрашивает у него. Затем наклоняется и протягивает вперед ладони. Качает головой.

«Идиотка! Иди к нему. Он же отравлен ядом! Ты можешь помочь! Дать кровь!»

Я отмираю, хватаю со столика с фруктами ножик, шагаю вперед. И падаю в обморок.

Мариан Байдек рванулся к падающей Марине, но не успел. Благо, она завалилась на колонну и просто сползла вниз.

Пока он передавал ее на руки врачам, Василина беседовала с Тандаджи. Начальник разведуправления отвечал глухо и коротко, а в зале становилось все холодней. У людей с дыханием начал появляться парок. Работающие гвардейцы и врачи со страхом поглядывали в сторону ложи, наблюдая, как мягкий тяжелый бархат покрывается сверкающими кристалликами льда.

И ему было страшно. От того, что он увидел в глазах жены.

Вернулся как раз тогда, когда Майло рассказывал про слежку за детьми. Встал рядом под ледяным взглядом будто посветлевших голубых глаз. Тидусс казался совсем седым, потому что его с ног до головы покрывала изморозь. А такая чужая и безжалостная Василина просто молчала и слушала.

На столике с закусками, стоявшем рядом с высокими креслами Величеств, трескались замерзающие графины с напитками, скрипели над ними задубевшие бархатные занавеси, и мороз пробирался под одежду, ресницы прихватывало инеем. Но Байдек тоже молчал. Ждал, пока договорит Тандаджи. Тот говорил и говорил, не шевелясь, не опуская глаз. Про задание Кембритча. Про Соболевского, который пытался убить Пол, про проваленную операцию по его поимке, которая закончилась удачей по чистой случайности — на базе отдыха, куда уехала Алина. Про меры безопасности, которые были приняты Байдеком и им. Про то, что это только его ответственность и вина…

— Степень вашей ответственности и вашу дальнейшую судьбу обсудим позже, — Василина произнесла это очень тихо, но такая сила слышалась в ее голосе, что Тандаджи пошатнулся и склонился перед гневающейся королевой, — идите, господин Тандаджи. У вас есть полчаса, чтобы подготовить мне к совещанию подробный письменный отчет.

Тидусс, неверно ступая заледеневшими ногами, шатаясь, ушел. И Василина снова посмотрела на мужа.

— Ты опять все решил за нас двоих, — затрещали от морозного порыва колонны, начали скрипеть, трескаться, но Байдек устоял, хотя хотелось согнуться, упасть к ее ногам, — как тогда, когда не приехал просить моей руки. Мариан. Я простила тогда.

Они стояли всего в нескольких шагах друг от друга, но сейчас их разделяло не расстояние. Неверие, ложь, страх за другого, боль.

— Я делал все, чтобы тебе никогда не пришлось бояться, — четко выговаривая слова и глядя в плещущие гневом глаза произнес Мариан. — Я защищал свою жену. Как мог.

— Защищал? — крикнула она, срываясь в ослепительную ярость, и вокруг нее воздух стал потрескивать от электричества. Позади них уже было пусто, и немногие оставшиеся гвардейцы спешно отступали к дверям — никому не хотелось попасть под горячую руку. — Защищал, не говоря мне, что тебя пытались отравить? Что за детьми следили и, скорее всего, хотели похитить?!!!

— Василина, — он все-таки сделал шаг вперед, потом другой. Разряды больно обжигали тело, в зале уже не дул — бесновался ветер, захватывая останки взорвавшейся твари, осколки стекол. Только вокруг них было маленькое окошко спокойствия.

— Я жена тебе!! — кричала она в ярости, и голос ее эхом подхватывал ветер, — жена, а не маленькая девочка!!! Ты не имел права мне не говорить! Я твоя королева, Мариан!

Он протянул руку, пытаясь притянуть ее к себе, успокоить, потому что даже в эту минуту понимал ее, как никто другой. Понимал, что это не только обида на него, но и откат от произошедшего боя с чудовищем, и что сейчас она выплескивает пережитый страх. Но его отбросило разрядом, прямо в воющую стихию, к бортику ложи, впечатало в ледяное дерево.

Барон дернулся вперед, и увидел, как его Василина, словно ломая себя, изгибается, сжимает кулачки, и ветер покорно стихает, оставляя в зале и между ними тишину и холод.

— Уходи, — сказала она глухо. — Не хочу тебя видеть. Уходи! Не смей разговаривать со мной или просить прощения, Мариан. Не смей, слышишь?!!! Делай что хочешь, но не подходи ко мне!!!!Никогда!

И, видя, что он остается на месте, метнулась мимо него к выходу.

Маленькая королева, с очень прямыми плечами, в белом великолепном платье быстро шла по коридору к своему кабинету, и придворный люд шарахался от нее, пытаясь спрятаться в первых попавшихся помещениях. За ней с треском осыпалась штукатурка, лопалась лепнина и окна, трещал потолок, а по стенам вровень с ней стремительно бежали морозные узоры.

И только закрыв за собой дверь, она отчаянно разрыдалась. И не было рядом того, кто всегда забирал ее боль и страх, кто обнимал ее так, что было понятно — он защитит ее от всего мира.

Через полчаса она ушла в свои пустые покои, и помалкивающая горничная помогла ей снять платье. Умылась, приняла быстрый душ, слушая, не зайдет ли Мариан — он ведь не может не прийти! Но его не было, и сердце сжималось и болело.

Королева заглянула к детям, постояла, глядя на спящих мальчишек, на раскинувшую ножки и ручки, сладко посапывающую, так похожую на отца Мартинку.

Василина понимала, почему он так поступил. Понимала, что он не мог иначе, это в его характере, в его крови. Мариан — настоящий сын Севера, со своими представлениями о чести и заботе. Она его таким и полюбила. Он всегда брал на себя все самое тяжелое и неприятное, оберегая ее от волнений.

Но сейчас ведь он был не прав. Она получила свой месяц спокойствия, чтобы войти в управление страной, но потеряла осторожность, уверившись, что здесь их не достанут. И поплатилась за это — знай она о заговоре, вряд ли так беспечно принимала бы подарки. И не согласилась бы на бал, наверное. И не согласилась бы на возвращение Алины в университет, и выход Марины на работу… Да и разве он сам не говорил ей, что охраняемый обязан знать об опасности, иначе вероятность попадания под огонь возрастает стократно?

Неужели он думал, что она стала бы вмешиваться в его работу, что она ему не доверяет? Нет, конечно, нет. Он просто взял на себя ее нервы и ее беспокойство, и ее ответственность. Но ведь ей сейчас, с этой постылой короной, никак не избежать ответственности!

Василина осторожно прикрыла Мартинку простынкой. Все равно ведь раскроется, не любит дочка ограничений.

Боги, что же она наговорила Мариану! Что же теперь делать?

Полюбовалась на детей еще, чувствуя, как приходит в душу покой и умиротворение, знакомые каждой матери. Он придет к ней, он не может не прийти.

Королева аккуратно вышла из детской спальни и направилась на королевский совет.

У дверей Зала Совещаний ее уже ждал Тандаджи, невозмутимый, как обычно. В руках он держал папку с бумагами, поклонился.

— Отчет, как вы приказали, Ваше Величество.

— Где мой муж? — спросила она мягко, беря папку и открывая ее на первой странице. Глянула на первый лист, нахмурилась. «В связи с моей некомпетентностью прошу отставить меня с должности начальника разведуправления…»

— Его Высочество отдал распоряжения об охране гостей и усиления охраны семейного крыла. Сейчас он в лазарете, — тидусс чуть опустил глаза, — там его гвардейцы. Он не может не появиться там, Ваше Величество, — добавил он вдруг, словно извиняясь за принца-консорта.

— Да, знаю, — Василина внимательно посмотрела на начальника разведуправления, отдала ему папку. — Вот что, господин Тандаджи. Я все равно не смогу рассказать все так, как вы. И ответить на вопросы. Поэтому прошу вас сделать доклад по ситуации и присутствовать на дальнейшем обсуждении. И…я понимаю тот объем работы, который вы делаете, и не хочу брать на себя и это. Единственное, чего я хочу — это чтобы вы докладывали мне информацию, касающуюся семьи. Я очень недовольна тем, что вы утаивали от меня сведения, несмотря на мой приказ. Без последствий я это не оставлю.

— Виноват, Ваше Величество, — с едва заметной горечью произнес тидусс. — Это была полностью моя инициатива, я сам просил принца-консорта не волновать вас…

— Ох, замолчите, Тандаджи, — устало сказала Василина. — Он говорит, что это его идея, вы — что ваша. Значит, ответственны оба. Я могу рассчитывать, что подобное больше не повторится?

— Да, моя госпожа, — пообещал ее пристыженный собеседник, который шел с отчетом, ожидая что угодно — от того, что его сразу вышвырнут из дворца до того, что его просто заморозят. И поставят в Зеленом крыле в назидание преемникам.

Василина величественно кивнула.

— И заявление ваше порвите, пока я не сделала это сама.

— Да, моя госпожа, — повторил Тандаджи, кланяясь. И она была готова поклясться, что расслышала в его ровном голосе нотки радости.

Марина

Мне казалось, что я снова лежу на горячем песке пляжа, телу тепло и хорошо, и шуршат совсем рядом волны безбрежного и ласкового океана. И в шепоте этих волн слышен напевный голос царицы Иппоталии, и от голоса этого я сама становлюсь океаном, полным мощи и покоя.

Где-то близко послышались шаги, тихо стукнула дверь. Пахло больницей, лекарствами, дезинфицирующими растворами.

Сила возвращалась, я чувствовала ее пульсацию в крови. Чувствовала, где находятся сестры, далеко-далеко ощущала Ангелину, и она была спокойна. Чувствовала, как плохо сейчас Василине. Как пространство вокруг меня наполнено болью и спокойной деловитостью. Мир становился ярче, хоть я лежала с закрытыми глазами.

Так, наверное, чувствует себя глухой, когда начинает слышать, или слепой, впервые увидевший очертания предметов.

Открыла глаза и села на койке. Голова не кружилась, наоборот, тело словно парило, покалывало, будто его накачали энергетиками.

Я все еще была в своем красном платье, но без перчаток — в кисти торчала игла капельницы, на локте видны были следы от уколов. И босиком.

Поискала взглядом туфли — их не было. Перекрыла капельницу, вытащила катетер.

И как была, босая, вышла в коридор.

Мариан, от которого волнами шла ослепляющая душевная боль, как будто его корчило и разрывало внутри от тоски, спокойно разговаривал с царицей Талией. Значит, не привиделось, она и правда приходила. Повернулся ко мне, улыбнулся одними губами, потом обеспокоенно вгляделся в меня.

— Сильная девочка, — одобрительно сказала царица, и я явственно услышала в ее голосе божественный шум моря.

— Я вас слышала, — произнесла я сиплым, надорванным голосом.

— Я всего лишь чуть-чуть помогла, — улыбнулась Талия, посмотрела на меня — как погладила. — Эйфория и восприимчивость скоро пройдут, и ты вернешься в норму.

Она, помедлив, чуть коснулась руки Мариана, и я почти увидела, как его страшная боль уходит в нее, шипя и испаряясь, как вода на раскаленной сковородке.

— Где Кембритч? — спросила я, хотя, кажется, чувствовала, где.

— В операционной, — ответил Байдек, отстраняясь от царицы, безмятежно глядевшей на него. Словно не хотел избавления от своей неподъемной тоски. — Марина, ты очень бледная. Тебе лучше вернуться в палату.

Но я уже шагала по холодному полу дальше, и платье без каблуков шелестело по плитке, как шепот совершенно неважных воспоминаний и обид.

Подошла к стеклу операционной. Хирурги и медсестры суетились, готовясь к операции, набирал свое средство анестезиолог, держали светящиеся нити виталисты, и бледный, собранный Луциус Инландер стоял у изголовья операционного стола, прикрыв глаза и положив руки на виски лежащего Люка.

Я будто воочию увидела, как вокруг них обоих пульсирует кокон из перламутровой, сияюще-белой энергии жизни, пытаясь победить, затянуть черноту, истекающую из тела Люка, и откуда-то четко знала, что не будь Луциуса, Кембритч был бы уже мертв. Словно в ответ на мои мысли Инландер открыл глаза, повернул голову, вопросительно посмотрел на меня. Сознания осторожно коснулись невидимые чуткие пальцы, и я сморщила нос — от этой щекотки захотелось чихать. А Инландер уже что-то говорил хирургу, и тот, оглянувшись, отвечал резко. Естественно, кто же потерпит постороннего в операционной.

Я открыла дверь и вошла внутрь.

— При ранениях в живот запрещено давать пить и есть, — доктор почти кричал. — Вы его убьете!

— Он уже и так на грани, — высокомерно и нервно ответил король Инляндии. — Я ввел его в стазис, максимально замедлил распространение яда и кровотечение. Организм сейчас нежизнеспособен, мы с коллегами искусственно поддерживаем в нем жизнь. Но есть предел — из-за раны. Вы не сможете оперировать в стазисе, не будут работать аппараты искусственной вентиляции легких, кровоотвода. А если не удалить яд, и вытащить из стазиса, то он и тридцати секунд не протянет.

Я смотрела на Люка. Близкая смерть обычно уродует человека, а он выглядел расслабленным и почти счастливым.

— Под вашу ответственность, — проворчал хирург. От него исходили раздражение и досада.

— Как он сможет пить? — спросила я, протирая руки спиртом.

— Я…могу заставить, — неохотно ответил Инландер. Профессиональные секреты, видимо.

Полоснула скальпелем по венам, сжала зубы — больно было до слез. Кровь потекла потоком, густая, темная, и я быстро, чтобы не смотреть, прижала руку к губам Люка.

Зашептал что-то Луциус, запульсировал перламутровый кокон, и человек, ставший моим наваждением, стал послушно, как кукла, глотать. Кровь текла по его лицу, капала на покрытый стерильной простыней операционный стол, Луциус шептал, врачи настороженно молчали, жужжали приборы, а я смотрела на него и думала, что что бы между нами ни было в прошлом, и пусть будущее почти невозможно — я бы никогда его не простила, если б он умер.

Зал Совещаний

Их Величества выслушали доклад невозмутимого начальника разведуправления Рудлог. Затем информацию от Демьяна про попытки украсть подвеску и видения Василины. Время было уже за полночь, но информация бодрила, как и появление чудовищного муравья из Нижнего Мира.

— Я проверил младшую Гьелхенштадт, — сказал мрачный Гюнтер. Он все злился, что именно в его делегацию затесалась террористка. — Там внушение. Сначала заставили пойти в нужный магазин, потом выбрать нужную вещь, и не дуть в нее, просто подарить королеве и попросить воспользоваться. Служба безопасности уже задержала исполнителей, но там не Темные, просто менталисты. Заказчиков ищут.

— Лучше поздно, чем никогда, — язвительно прокомментировал еще более бледный, чем обычно, и кажущийся из-за этого еще более рыжим Луциус. Большой и широкоплечий Гюнтер злобно зыркнул на него из-под лохматых черных бровей.

— Ты лучше скажи, братец, с какого ты так распереживался за этого героя, которого тварь проткнула? Я вообще не припомню, чтобы Твое Величество прикладывало рученьки к кому-то, кроме как в особых случаях.

— Кембритч — внук человека, которого я почитал и уважал, — сухо ответил Инландер, — и он взял с меня перед смертью обещание, что я позабочусь о нем. Но упрямый мальчишка отказывается от титула, и вообще сбежал из Инляндии. Кстати, Василина, у меня к тебе просьба. Вышли ты его ко мне. Хоть послом, хоть дипломатом. А там я уже решу с передачей титула.

— Я подумаю, Луциус, — пообещала королева, и Инландер недовольно нахмурился.

— А каков титул? — полюбопытствовал Гюнтер. — Постой, это не герцог ли Дармоншир?

— Это государственная тайна, — огрызнулся Луциус.

— Коллеги, — холодно напомнил Бермонт, — давайте вернемся к теме. Гюнтер, если б манком воспользовалась эта твоя Гьелхенштадт, — Величества воззрились на Бермонта с плохо скрываемым уважением, — ничего бы не произошло. Тха-охонги — полумагические твари. То есть сработало только если б в него дунул кто-то из нас. А Василина с ее усилением вообще идеальный вариант.

— Демьян, — мелодично проговорила Талия, и взгляды мужчин обратились на нее, приобретая мягкость и даже какую-то нежность, — объясни нам, откуда этот рог вообще мог взяться? Ты уже, как мы все поняли, встречался с этими тварями? Почему не говорил нам?

Бермонт спокойно выдержал недовольные взгляды коллег.

— У каждого в стране орудует нежить, и мы не исключение. Вы же тоже не обо всех прорывах сообщаете? Сами справляетесь. Особо лезет в районе разломов и вулканов, а у нас в Медвежьих горах их только курящихся постоянно три штуки. И иногда появляются такие существа. Разные. Тха-охонг еще не самое страшное. Рог, который тебе подарили, Василина — это внутренний вырост у них на гортани, им они призывают друг друга, как киты. И тот, кого призывают, приходит, даже если он в другом мире находится.

Королева Рудлога сообразила, что она подносила ко рту, к чему прикасалась губами, и передернула плечами.

— Поэтому их надо убивать сразу же. Иначе рано или поздно появится второй, потом третий. Жрут людей, режут и сосут кровь.

— Убьешь такого сразу же, — проворчал досадующий на себя Гюнтер.

— Если есть свободное пространство — любому из нас он по силам, — успокоил его Демьян. — Сильные маги тоже справились бы. А в зале мы были ограничены людьми и строением. На это, думаю, и был расчет.

— Я все-таки не понимаю, каковы цели заговорщиков, — сказала Василина. — Получается что-то совершенно противоречивое. То ли они хотят украсть подвеску Демьяна. То ли им нужна живая Рудлог. То им нужны мои дети. То они пытаются убить Мариана, — она почти не запнулась. — То нас всех. Бессмыслица какая-то.

— Ну почему же бессмыслица, — величественно высказался император Хань Ши. Он выглядел просто неприлично бодрым и собранным. И очень элегантным в своем длинном желтом шелковом одеянии с вышитыми павлинами. — Все укладывается в схему. Скорее всего, для их целей нужна либо живая кровь Рудлог, либо вдовая ты — которой можно подобрать подходящего мужа, или перехватить управление страной, либо временное безвластие, которое ослабит стихийный щит над континентом. О свойствах Лунного глаза я ничего не знаю, но подозреваю, что и они вполне встраиваются в этот ряд. Цель, скорее всего, одна, решений несколько. Вот и пробуют разные варианты.

— Но зачем? — непонимающе спросила Василина. Тандаджи сидел рядом и слушал, делал себе пометки.

— «Что кровью закрыто, кровью и откроется», — процитировал Бермонт ее собственные слова. — Что было закрыто вашей кровью, Василина?

Королева Рудлога пожала плечами.

— Как гипотеза весьма удачно, — благосклонно кивнул император Ши. — За неимением других на данный момент. Что же, братья мои и сестры. Предлагаю резюмировать. Необходимо создать комиссию служб безопасности континента, пусть делятся информацией и проводят общее расследование. Я бы рекомендовал отслеживать активность нежити, аномальные явления, поведение Темных. Привлечь в комиссию для работы демонологов и менталистов. И ждать. Рано или поздно они попытаются снова. И есть у меня предчувствие, что цели очень скоро станут очевидны.

После совещания Бермонт остался с ней в зале, подождал, пока выйдут коллеги и начальник разведуправления.

— Василина, — он чуть помедлил, словно проговаривая про себя то, что хотел сказать вслух. — Я хочу просить тебя ускорить срок нашей помолвки с Пол. Я бы забрал ее к себе прямо сейчас, но не могу пойти против тебя. Но быть далеко и понимать, что здесь небезопасно, тоже не могу. Полгода — это слишком.

Она хотела сказать, что полгода — это минимальный срок для межгосударственных монархических браков, что нужно соблюдать этикет, и дать Полине время привыкнуть к статусу невесты и подготовиться к замужней жизни.

Но у королевы тоже был свой медведь, который с ума сходил, если ей что-то угрожало. И который сейчас, вместо того, чтобы быть тут, рядом с ней, где-то бродил, исполняя, конечно, свои мужские дела. Или, не дай Боги, послушал ее в гневе, в страхе, и решил, что он ей не нужен.

— Какой срок ты предлагаешь? — спросила она спокойно.

Демьян поколебался. «Я бы забрал ее к себе прямо сейчас». Но он все-таки был правителем большой страны и потомком Хозяина Лесов.

— Два месяца, — сказал он. — Этого достаточно, чтобы не вызвать кривотолков, провести помолвку по всем правилам и подготовиться к свадьбе. Но не больше, Василина. Иначе, — добавил он серьезно, — украду.

— Пойдешь на конфликт со мной? — холодно осведомилась королева, и Демьян покачал головой.

— Каково твое решение, Василина?

Она тяжело вздохнула, внезапно ощутив, как она устала от проблем, от ответственности, от необходимости решать.

— Хорошо, — произнесла она медленно. — Но, Демьян. Ты должен сделать все, чтобы она с тобой была счастлива.

В болотно-зеленых глазах мелькнул победный огонек, и Бермонт улыбнулся.

— Это я могу совершенно точно обещать, Василина.

Королевские покои все еще были пусты, и принесенный очень поздний ужин казался безвкусным, и кровать слишком широкой, и очень одинокая королева долго ворочалась, пока усталость не взяла свое и не погрузила ее в утешающий сон.

Майло Тандаджи после королевского совещания медленно шагал по коридорам дворца, обдумывая и раскладывая по полочкам полученную информацию. Прошел по пустому Управлению — даже самые упорные работники уже поехали по домам. И насторожился — в его кабинете горел свет.

В кресле у окна сидел очень мрачный принц-консорт. Он поднял глаза на вошедшего, подобравшегося Тандаджи, наткнулся на его вопросительный взгляд, сжал зубы.

— Доброй ночи, — учтиво поздоровался Майло, понятливо доставая из необъятного своего стола здоровенную бутыль отличного виски. Она стояла там с незапамятных времен, почти с начала его службы, когда они накрыли контрабандистов, провозящих нелицензионные лекарства в ящиках из-под алкоголя. Чем только не приходилось заниматься, да…А ведь столько раз рука поднималась выкинуть — и надо же, дождалась своего часа.

— Я не пью, — резко произнес Байдек, глядя как наполняются бокалы.

— Я тоже, — невозмутимо ответил Тандаджи, — но то, чем я расслабляюсь, ты не одобришь.

Сначала пили под краткий рассказ Тандаджи о совещании, затем молча, без закуски, и почти ополовинили бутылку, когда уже немного захмелевший Тандаджи спросил:

— Вы что, раньше не ссорились?

— Ссорились, — буркнул куда медленнее пьянеющий Байдек. — Куда без этого.

— Тогда, извини, барон, почему ты сейчас тут, а не утешаешь ее в ее постели?

Мариан хмуро посмотрел на собутыльника, словно прикидывая, то ли врезать ему за упоминание о постели супруги, то ли просто попросить заткнуться. Но Тандаджи всегда испытывал мало пиетета и по отношению к аристократам, и по отношению к женщинам. Поэтому убийственный взгляд вынес, как всегда, невозмутимо. Только внутри какой-то ехидный голос обозвал их посиделки ночью брошенных мужей.

Выпили еще по стакану, налили еще и еще. Бутылка медленно уходила за половину, когда Байдек, наконец, заговорил.

— Я сделал ошибку.

— Угу, — покладисто кивнул уже сильно захорошевший тидусс.

— Нужно было сразу сказать ей, — консорт поставил опустевший стакан на стол и Тандаджи быстро налил еще. Для закрепления эффекта.

— Почему не сказал? — осторожно поинтересовался исполняющий обязанность ночного психотерапевта начальник разведуправления.

— Она совсем замученная была, — барон покрутил в руках бокал, глотнул, скривился. — Испугалась бы, начала нервничать, какое тут управление страной?

Тандаджи глубокомысленно покивал.

— Значит, все сделал правильно. Так?

— Нет, не так! — рявкнул Байдек зло. — Все не так! Мы жили как муж и жена, потом бац — и она королева, а я кто?

— Хм, хм, — предусмотрительно-неопределенно ответил Тандаджи.

— Я хотел сам справиться, доказать и себе, и ей, что я стою того, чтобы быть рядом. Что могу, как и раньше, не обременять ее страхом. Защищать. И не потянул. Не смог пронести это мимо нее, чтобы она не узнала.

Майло щелкнул ногтем по стеклу бутылки, и прозрачно-янтарная жидкость вздрогнула.

— Друг мой, — сказал он наставительно, так как пауза затянулась. — Ты всего месяц в этом гадюшнике. И, поверь мне, въедливее и дотошнее тебя в деле охраны еще поискать надо.

— И открою тебе секрет, который познается только после многих лет работы на государственном уровне — в нашем деле невозможно предусмотреть всего. Мы можем только минимизировать ущерб. Но всегда будет то, что пошло вопреки планам, стратегиям и намерениям.

Барон не шевелился и не смотрел на него, только играл желваками — что-то переживал внутри себя.

— Тебе труднее из-за того, что твоя работа тесно связана с личным отношением. С одной стороны, ты поэтому так въедлив. С другой — неизбежны ошибки из-за твоей привязанности к объектам охраны.

— Предлагаешь искать другую работу? Я думал над этим, — тяжело признался барон.

Тандаджи вздохнул, чувствуя себя почти святым.

— Предлагаю начать на работе относиться к жене и Высочествам, как к незнакомым людям, задачу охранять которых перед тобой поставили. Тогда сразу отпадут вопросы — говорить об угрозе или не говорить. Если объект охраны знает об опасности — риски куда меньше. Ведь любому другому бы сказал?

— Сказал бы, — буркнул барон, залпом допивая алкоголь. Глаза у него начинали как-то лихорадочно блестеть. Тандаджи налил еще.

— Вот и ответ на вопрос, — голосом мудрого наставника заметил Тандаджи. — И еще. В паре телохранитель-объект охранник всегда главный. Иначе это не охрана, а так, эскорт, — презрительно поморщился Тандаджи. — И тут разницы никакой. У нее будет информация, у тебя — власть принимать решения. И никакого диссонанса от статуса супруги. Потому что так бы было при любом статусе.

Снова возникла пауза. В голове Тандаджи все плыло, но он держался стойко, чтобы не ударить в грязь лицом перед, кажется, совсем не пьянеющим бароном. Кинул взгляд на часы — три часа ночи. Опять он не ночует дома.

— Теперь я знаю, зачем к тебе пришел, — наконец проговорил Байдек.

— Ты и сам это все знал, — благородно изрек начальник разведуправления. — Вообще тебе не ко мне нужно было идти.

Барон глянул на него даже с некоторой иронией. «Отпускает», — с облегчением подумал Тандаджи.

— Кто бы говорил, — пробурчал — прорычал Мариан, и язык его чуть заплетался, а глаза медленно становились желтыми, звериными, — сам-то почему не дома?

— Я с тобой пью, — Майло кивнул на почти побежденную бутыль. — А с утра общий сбор, злодеи-то выходных не знают…

— Ладно, — принц-консорт поднялся, тяжелый, мощный, — пойду я.

— К жене? — поинтересовался Тандаджи.

— Прогуляюсь, — проворчал барон. — Спасибо.

Он ушел, а Тандаджи, с удовлетворением заметив, что железный Байдек вовсе не железный — он заметно шатался, вылил остатки виски в раковину, сделал себе пометку купить еще — с такой жизнью консорт еще не раз тут появится, и направился в свою комнатушку за кабинетом.

Но сон не шел, и он, четко выявив причину, вызвал машину с водителем.

Через полчаса в спящий дом начальника разведуправления осторожно ввели уже совершенно закосевшего хозяина. Он, как был, в ботинках, на автомате, почти с закрытыми глазами прошел мимо вскочивших, обалдевший от вида в стельку пьяного мужа и сына женщин в спальню и там рухнул на кровать — лицом вниз.

Супруга, выплакавшая себе за эти дни все глаза, и даже внезапно помирившаяся с ворчавшей «да, натворили мы дел с тобой» матушкой, аккуратно сняла ботинки, стащила штаны, упарилась вся, ворочая тело, но расстегнула и сняла рубашку. И даже протерла мужа влажной губкой, смачиваемой в теплой воде с капелькой лимонного масла и сока — тазик притащила свекровь и без слов поставила у входа в спальню. И только после этого легла рядом, обхватив его руку и внимально слушая дыхание.

Королева Василина-Иоанна открыла глаза от какого-то звука. Первым делом бросила взгляд на половинку кровати рядом. Мариана не было.

Тихий стук повторился, и в дверь заглянула встревоженная горничная.

— Ваше Величество, — она замялась, — простите, пожалуйста, что бужу, но тут такое дело…посмотрите, пожалуйста.

Василина встала, накинула на ночную сорочку халатик, вышла в гостиную, выглянула за дверь покоев.

В коридоре, носом к покоям, лежал на полу огромный медведь и шумно, тоскливо вздыхал. От него сильно пахло алкоголем.

На лицах охранников было непередаваемое выражение усердного равнодушия.

— Давно он здесь? — тихо спросила Василина у ближайшего гвардейца.

— Да уж час как тоскует, — шепотом ответил охранник. — Заберите вы его, а, Ваше Величество? Хороший же мужик, правильный…, - робко добавил он, — никого так ребята не уважают, как его…

— Хороший, — согласилась она, с укоризной глядя на мохнатого мужа. Тот поднял голову, печально и вопросительно посмотрел на королеву.

— Заходите в покои, Ваше Высочество, — строго сказала она, отступая в сторону. Медведь помедлил немного, встал, покачиваясь, и прошел в дверь, едва вместившись своими боками в проем.

Охранники почти незаметно улыбались.

Медведь остановился посреди гостиной. Вид у него был потерянный. Василина закрыла дверь.

— И как это понимать? Ушел неизвестно куда, напился, обернулся. Пьяный медведь во дворце! Мариан, ты же офицер!

Мишка осторожно приблизился к ней, громко сопя, распахнул носом халат, уткнулся привычно в живот, лизнул сквозь тонкую ткань.

— Я все еще сержусь! — сообщила Василина строго. — Очень сержусь, муж мой.

Протянула руку, погладила его по лбу.

— Ты меня очень обидел. Очень! Где ты бродил?

Медведь лег на живот, стал тыкаться носом ей в ноги. Из черных глаз вдруг покатились слезы.

— Вот только пьяных слез нам не хватало, — заворчала королева, присаживаясь на пол рядом с ним. — Ну, хватит. Куда я от тебя денусь, любовь моя? Знаешь же, что не умею долго сердиться… Я ведь без тебя совсем никуда, не нужно мне ничего…Мариан. Пойдем спать, а?

Ее тоскливый собеседник посмотрел на нее с надеждой, снова засопел, уложил голову на колени.

— Люблю, люблю тебя, люблю, — шептала она, начесывая его за ушами и по холке. — И ты меня извини, я таких слов наговорила, прости, прости, я просто так испугалась…ну почему ты меня не остановил, когда я уходила? Почему? Хороший мой, муж мой. Ай! Спать, я сказала!

Медведь подцепил зубами сорочку и настойчиво тащил ее вверх.

— Мариан! Не безобразничай! — он рванул сорочку, и та полетела на пол. Василина повалилась на спину, хохоча — он водил носом по бокам, лизал шершавым языком, и это было очень щекотно. Спустился языком на живот, поглядывая на нее и ворча, ткнулся ниже…

— Спать! Мариан! Ну Мариан! Ну что с тобой делать?

Когда после продолжительных и убедительных извинений муж умиротворенно устроился у нее на плече, обхватил ее своими ручищами и задышал ровно в шею, Василина уже не сердилась.

Она, засыпая и ощущая блаженную тянущую негу во всем теле, думала о том, что ссоры иногда бывают тоже очень полезны. А появившаяся было дыра в кружеве силы, удерживающей мир, спешно затягивалась любовью, способной преодолеть все.

Не всем в эту ночь повезло найти свой источник безмятежности. Не спала в соседних покоях принцесса Марина Рудлог. Голова была тяжелой и пустой, не спасал даже пронизывающий ветер из открытого окна. Марина курила в гостиной, все еще ощущая играющую в крови силу, и поглядывала на дверь своей спальни — на ночь опять явился Мартин. Блакориец весь вечер после уничтожения чудовища ставил щиты на полы дворца вместе с Викторией и Зигфридом, по очереди с Вики переносился в королевский лазарет, чтобы помогать врачам, и периодически отбивался от запозднившихся, но твердо намеренных поблагодарить спасителя аристократов.

С ним было хорошо и уютно, тепло и безопасно, и как-то незаметно он стал очень важной частью ее жизни. И она очень не хотела терять его.

Но побаливало запястье, напоминая о другом мужчине — неудобном и горьком, слишком остром, слишком раздражающем, который стал ее наваждением, и который сейчас боролся за жизнь в реанимации королевского лазарета. И не было возможности ночью лгать себе, и поэтому Марина злилась, и курила, и не могла пойти спать.

Сладко посапывала в объятьях своего персонального медведя, снова нелегально пробравшегося в ее спальню четвертая Рудлог, Полина-Иоанна. Ей снова и снова снился Демьян с огромным сияющим молотом в руках, которым он поражал отвратительную тварь. Во сне было совсем не страшно, в отличие от яви, потому что теперь она совсем не сомневалась в нем.

Металась и плакала в своей кровати маленькая принцесса Алина. Но никто не слышал ее за многими дверями ее покоев, и только в далеком южном городке отчего-то проснулся от стремления бежать и спасать огромный молодой мужчина. Алине снился кошмар, из которого не было выхода, несмотря на то, что она совершенно точно знала, что это сон. Ведь в реальном мире никак не могло быть чересчур низкого стального неба без звезд и солнца, с отсвечивающими на нем багряными пятнами дальних пожаров.

Кошмары мучали не только коронованных особ. Лорд Максимилиан Тротт снова видел во сне события семнадцатилетней давности, и был слишком слаб, чтобы остановить показ. И мелькали перед ним, как кадры кинохроники прием в королевском дворце, ссора с другом, смерть Михея. Но он даже не дергался — он уже привык.

Спали Величества в своих покоях, спали врачи в лазарете, спали придворные, засыпали слуги, допоздна очищавшие бальный зал, и ночь, могущая быть как великим лекарем, так и жестоким палачом, каждому приоткрывала кусочек истины. И вопрос был лишь в том, сумеет ли человек выхватить этот кусочек среди нагромождения страстей, смутных образов, забот, тревог и пустых снов. Сумеет ли прислушаться и найти свое место в сложном плетении спутанных нитей, соединяющих прошлое с будущим.

А если не сумеет — судьба все равно поставит его туда, куда нужно. Как бы он не сопротивлялся

Медлительная осенняя ночь, укутывающая землю тьмой и гладящая ее взмахами ладоней из холодного ветра, совсем скоро должна была уступать место новому дню. Эта ночь была тревожной, горькой, страстной, умиротворенной. Одной из многих ночей, неумолимо двигающих мир к изменениям.

Content

Ирина Котова
Королевская кровь. Книга вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9.

Глава 10.

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25.

Глава 26

Глава 27

Глава 28