Ирина Котова

Королевская кровь-4

Глава 1

На маленькой сейсмологической станции в горах на севере Блакории, на самой границе с Бермонтом, царило привычное этому месту сонное оцепенение. Солнце только-только поднялось из-за низкого «седла» — перевала между двумя пиками, и ослепительно белым и розовым блестел снег, а тени от вершин, скользящие по склонам, густеющие в лощинах, казались сочными, темно-фиолетовыми, как будто на мерзлое белоснежное одеяло щедро плеснули черничного соку. Два пожилых сотрудника станции, пришедшие в горы еще молодыми парнями, да так и не сумевшие уйти от этой красоты, попивали традиционный сладкий чай с обязательной доброй долей ягодной настойки и тихо обсуждали планы на выходные. Они были удивительно похожи, хотя один был блакорийцем, темным, кареглазым, а второй типичным инляндцем — рыжим, с голубыми глазами. Но тридцать лет горного солнца высветлило их глаза и волосы, собрало морщинами кожу у глаз, выкрасило лица кирпичным загаром, и походка у них была одинаковая — лыжная, расслабленная, и стать, и фигуры, подтянутые, с широкими плечами и узкими бедрами. И звали их похоже — Ульрих и Генрих, и женились они на сестрах — горы сплели их судьбы, сделав не только друзьями, но и родственниками. И так они сработались, что говорить им много теперь не нужно было — понимали друг друга с полуслова. Но все равно говорили. Уже и внуки пошли, и дети разъехались, а они каждое утро уж тридцать один год начинали с подъема к станции из маленького городка у подножия горы, заваривали себе чай и вели разговоры обо всем на свете — начиная от дел семейных и заканчивая полетом в философские высоты. Не забывая отмечать показания приборов и присматривать по собственной инициативе за склонами — не накопилось ли где-то чересчур много снега, который может сойти лавиной на их городок, не пора ли вооружиться ракетницей, проехаться по скрипучему белоснежному покрову и сбить зарождающийся снежный рыхлый нарост.

Старший по станции, Ульрих Кенгшпитцен обладал уникальным чутьем — он чуял изменения погоды, готовые сорваться лавины, трещины в ледниках, и предчувствовал землетрясения. Вот и сегодня он с самого утра тревожился — грудь давило, в ушах стоял звон — явственные признаки грядущего бедствия. К сожалению, звон в ушах не приложишь к протоколу объявленной тревоги, поэтому приходилось ждать показаний сейсмодатчика. Зато в их городке все знали — если старина Ули мрачен, а глаз у него налит кровью — жди толчков. Примета была такой же верной, как цветение ольхи, после которого холодов уж не бывало.

Двумя километрами левее и ниже от станции находился оживленный горнолыжный курорт — один из тех, которыми так славилась Блакория, и люди уже начали массово прибывать перед выходными — из окошка хорошо была видна россыпь мелких фигурок в ярких куртках и шапках, высаживающихся из фуникулера и ручейком тянущихся к административному зданию. К вечеру склон осветится огнями, и тысячи людей будут испытывать себя на спусках. Тысячи таких же влюбленных в горы, как они сами.

Ульрих поморщился — звон в ушах стал нестерпимым, и тут же дрогнула гора, загудело, завыло вокруг, заверещал сейсмограф, вырисовывая на ленте резкую вертикальную черту — и пошел плясать дальше, расчерчивая график в виде затухающего треугольника.

— Пять баллов, не меньше! — возбужденно крикнул старший по станции, добравшись до ленты — в первые-то секунды они с Генри на ногах не устояли, а друг его еще и ухитрился опрокинуть на себя кружку с чаем и теперь морщился, задрав штанину и поливая покрасневшую кожу спреем от ожогов. Станцию снова потряхивало — шли остаточные толчки, а Ульрих уже набирал тревожный номер и диктовал в трубку.

— Красная тревога, красная тревога! Опасность схода лавин! Произошло землетрясение, мощность не менее 5 баллов. Закрывайте трассы, эвакуируйте людей, высокая вероятность повторных толчков!

— Ули, смотри-ка, — обожженный напарник недоуменно чесал рыжую бороду, глядя в окно. Маленькая станция снова стала подрагивать, и он ухватился за подоконник. — Я такого еще не видел, что это?

— Оптический обман? — неуверенно предположил старший, глядя на странное явление метрах в ста пятидесяти от строения. Генри взял фотоаппарат, начал увлеченно щелкать. Там, в густой тени, над бегущими вниз ручейками потревоженного снега раздувалась прозрачная радужная сфера высотой в четыре человеческих роста— создавалось полное впечатление, что кто-то дует в невидимую трубочку и выдувает огромный пузырь, начинающийся с переливающейся воронки и уходящий в склон горы.

— Не похоже, — возразил его друг, забывший и про ошпаренную ногу и про толчки, все еще ощущающиеся слабым эхом под ногами. Он просматривал отснятое — а сфера все увеличивалась, пока «воронка» не дрогнула и не распалась несколькими «лепестками», придав явлению сходство с огромным прозрачным подснежником. — Слушай, Ули, пойду-ка я посмотрю, что за диво.

— Снег неустойчивый, — больше для порядка возразил начальник, — не надо бы.

Хотя ему и самому было любопытно. Лавина станции не грозила — здание стояло на широком каменном уступе, да и место было нелавиноопасное.

— Ладно, — отмахнулся Генри, натягивая лыжные ботинки, — снегоход пройдет.

Прозрачный «цветок» уже перестал расти и только подрагивал, внутри его колыхалась какая-то муть, будто серый туман едва шевелил ветерок. Ульрих глядел из окна в бинокль на своего товарища, медленно поднимающегося к странной сфере. Потом еще обязательно посмотрят на запись камер наружного наблюдения, любопытно же, как она появлялась. Не забывал он и про приборы, но тут все было привычно и отработано до автоматизма. Земля периодически вздыхала и ранее — собственно, для этого и была поставлена станция.

Генри остановился почти у сферы, достал фотоаппарат.

— Это что-то невероятное, Ули. Чудо какое-то, — прогудел голос напарника в наушнике — в бинокль старший видел, как тот снял перчатки, поднял очки. — Надо бы сообщить в магконтроль, как думаешь?

Голос его в наушнике был трескучим, пропадающим — геомагнитные колебания всегда добавляли лишние шумы в эфир.

— Что ты видишь?

— Внутри туман какой-то, как сквозь запыленное стекло что-то видно. Двигается что-то, Ули.

Нюх у начальника станции всегда был на высоте, и в голове снова зазвенело, предупреждая об опасности.

— Уходи оттуда, Генри! — напряженно потребовал он в микрофон. — Немедленно!

— Да подожди, — недоуменно и весело отозвался друг, — сейчас я.

Инляндец увлеченно щелкал фотоаппаратом, заходя спиной к солнцу и отдаляясь от снегохода.

— Уходи, кому сказал!

— Иду, иду, — пробурчал товарищ, повернулся спиной к «цветку» и побрел к снегоходу, по ходу отсматривая кадры. Ульрих опустил бинокль, присмотрелся, нахмурился. Поднял его и выругался.

— Бегом, Генри! Там какая-то хрень лезет! Бегом!

Генрих оглянулся, замер на мгновение — и помчался, ловко перебирая ногами по начавшему осыпаться снегу. До снегохода оставалось метров пять, когда из бывшего «пузыря» полностью показалось это — длинная, тонкая тварь, похожая на чудовищное насекомое, с узким длинным хоботком, похожим на утиный клюв. Это мог бы быть паук или водомерка, если бы только пауки могли передвигаться на коротеньких ножках, иметь длинное тело, много глаз на круглой башке и «клюв».

Заревел снегоход — чудовище, пробующее хоботком снег, подняло голову, присело, поджав ноги и вдруг прыгнуло — и опустилось аккурат на то место, где мгновение назад стоял горный транспорт. Старший снова бросился к телефону.

— Тревога, тревога! Нужна помощь магов. Здесь чудовище, похожее на паука, нужна помощь, нужна помощь!!!

— Ули, ты упился там, что ли? — раздался насмешливый голос оператора.

— Да …. … ….! ….! — выругался блакориец, наблюдая, как по склону несется снегоход, а за ним прыжками двигается гигантский клювастый паук, скользит по снегу, катится кубарем, снова встает, оглушенно тряся башкой. — Я трезв как стеклышко! Тварь пытается сейчас раздавить Генри! Мать твою, Оливер, если ты не передашь информацию, я тебе шею сломаю!

— Спокойно, Ули, — уже серьезнее ответил оператор. — Записываю. Еще раз, давай информацию.

Огромная тварь припала на передние лапы — хоботок как-то вытянулся, потом сжался, как пружина — и «паук» плюнул длинной толстой нитью, врезавшейся аккурат в снегоход. Машина дернулась назад, Генрих полетел кувырком, матерясь в микрофон, поднялся и резво побежал к зданию — оставалось уже совсем недалеко. Паучище тоже приближался, и чем ближе, тем невероятнее казались его размеры — с три кабинки от фуникулера, не меньше. Если прыгнет на здание, мало что останется.

— Увидели огромный радужный пузырь, будто из стекла, сразу после землетрясения, — быстро говорил Ульрих, вытаскивая из снаряжения толстенную трубку — ракетницу для сбивания лавин. — Генри поехал посмотреть, что там такое. Когда подъехал, оттуда вылезло чудовище. Похож на паука, только огромного, — он ногой открыл дверь, прицелился — тварь как раз прыгнула, и хорошо снизу было видно ее блестящее хитиновое брюхо. Друг бежал, что-то орал, но Ули не слушал — выцеливал, тщательно, потому что второго шанса не будет. — Сейчас пытается раздавить Генри. Будем в подвале. Быстро предупреди, иначе он пообедает нами и пойдет в город или к курорту.

Щелкнул курок, ракетница с гулом вылетела из ствола, врезалась в блестящее брюхо — паук завопил, задергал в воздухе лапами, тяжело рухнул вниз и закрутился на месте, оттирая брюхо об снег. Товарищ забежал в дверь, лицо его было белое-белое, несмотря на многолетний загар.

— В подвал, — скомандовал старший, захлопывая дверь — паук уже снова припадал на передние лапы, готовясь плюнуть, и буквально через пару секунд после закрытия в дверь гулко ударило снаружи, так, что она затрещала. Мужчины похватали рации, маячки, спустились в подвал, задраили его.

— Ульрих, Ульрих, прием, — затрещало в микрофоне, — сигнал передан, держитесь.

— Держимся, — напарники поглядывали друг на друга в тусклом свете единственной лампочки. — Поскорее бы….святые угодники!!!

На домик обрушился удар — замигал свет, погас, сверху заскрипело, с грохотом посыпалось.

…поскорее! Иначе сейчас пойдет к вам!

Через пять минут после передачи сигнала в городке у подножия горы появился отряд боевых магов из подразделения оперативного реагирования. Жители городка спешно баррикадировались в подвалах — хотя земля еще подрагивала и высока была опасность повторных сильных толчков. Чудовищный паук прыжками спускался к поселению — на подходе его и «приняли», накрыв стазисом и вморозив в ледяную глыбу. И до конца дня к сверкающей глыбе — пока решался вопрос о том, что с ним делать — шли горожане и любопытствующие туристы. Выглядывали издалека, из-за оцепления, пытаясь рассмотреть что-то за толщей мутного льда, взволнованно переговаривались, строили версии — что произошло, и кто это там заморожен. Оператор Оливер на все вопросы отмалчивался и глубокомысленно, таинственно хмыкал.

Сейсмологов откопали из-под завалов бывшей станции, осмотрели на предмет повреждений, и, не дав очухаться, провели допрос, изъяли съемки камер наблюдения и фотоматериалы. И отправили пострадавших во внеплановый отпуск с пожеланием не распространяться о произошедшем. Вокруг чудовищного экспоната был оперативно выстроен ангар, и туда через несколько дней лично в сопровождении ученых и магов прибыл его величество Гюнтер. Осмотрел — лед уже срезали, оставив прозрачный параллелепипед, задумчиво покачал головой — и разослал приглашения коллегам-монархам на внеплановый королевский совет. В Блакории это был первый случай появления такой твари.

Лаунвайт, Инляндия, Люк Кембритч, пятница

— Что такое, Доулсон? — спросил лорд Лукас Дармоншир, отрываясь от бумаг и разглядывая вошедшего в кабинет дворецкого. — У вас такой торжественный вид, что мне страшно. Опять вызывают во дворец?

В кабинете было накурено, и бедный дворецкий, похоже, задержал дыхание. Или пытался разглядеть хозяина сквозь клубы дыма. Неплохо бы проветрить, да.

Люк с утра корпел над оперативно добытой своим пенсионно-разведывательным батальоном информацией, уже имел разговор с начальником собственной службы безопасности Жаком Леймином, довольным от возвращения к работе, как старый конь, попавший на скачки. И медленно раздражался — потому что никакой системы в несчастных случаях, произошедших с родными королевской семьи Инландеров не видел, потому что ловил себя на желании позвонить Тандаджи и попросить совета, и потому, конечно, что ненавидел рутину.

Дворецкий немного снисходительно (как показалось Люку) поглядел на хозяина и, чуть помедлив, не иначе как для пущего эффекта, объявил:

— Пришел ответ от секретаря Ангелины Рудлог, ваша светлость. Ее Высочество готова встретиться с вами завтра, в 11 утра.

— Отлично, — пробормотал Кембритч удовлетворенно. — Наконец-то. А что, Доулсон, — поинтересовался он, — забавен мир аристократии, не правда ли? Представьте, что вы бы договаривались о свиданиях со своей будущей женой через секретарей.

— Тогда, боюсь, я до сих пор был бы холост, — невозмутимо сказал дворецкий. Он несколько настороженно принял ироничную манеру общения хозяина, но подыгрывал ему с видом терпящего муки святого. — Могу я идти, ваша светлость? Или, может быть, вы желаете чего-нибудь? Чай, кофе, коньяк?

Последнее слово он произнес с интонацией санитара-искусителя.

— Какой, к чертям, коньяк, — мгновенно вызверился Люк, — несите кофе, Доулсон. И побольше. Коньяк потом буду пить. Если разговор пройдет удачно. Впрочем, если неудачно, тоже напьюсь. И откройте окно, богов ради, потому что если я встану, я больше за этот стол не сяду.

Дворецкий, который после своего приключения с переодеванием стал относиться к новоиспеченному герцогу с неожиданной заботливостью, как к чудаковатому недорослю, который еще и слегка не в себе, с едва заметным неодобрением качнул головой, распахнул створки высокого окна — в кабинет мгновенно потянуло сыростью и прохладой — и вышел. А Люк, тоскливо поглядев на бесконечный лаунвайтский дождь, снова закурил и погрузился в бумаги. Тринадцать смертей. Самая близкая к трону — гибель сестры Луциуса, принцессы Анны, с детьми. На тот момент она была четвертой в списке наследования. Самая дальняя — графа Уэфри, двадцать четвертого в списке. Проблема была в том, что никак невозможно было определить точку отсчета — вполне вероятно, что часть смертей была не убийствами, а действительно несчастными случаями. Так-то все было бы просто — бери следующих за погибшим, занимающим самое дальнее место от трона и проверяй на причастность. А здесь…нельзя было исключать участие и тех, кто остался в живых внутри списка. Хотя Люк никак не мог представить себе в качестве убийцы старенькую герцогиню Сольви, которая шла девятой, или девятнадцатого — молодого виконта Кинтерсли, который ударился в восточные экоучения и основал свою фолк-группу. Хотя кто их знает? Всякое бывало, и благообразные старушки, и молодые парни с невинным взглядом творили страшные вещи.

Информация, ему отчаянно не хватало информации. Может, и стоило согласиться на предложение Луциуса и получить архивы по делам от ведомства Розенфорда. Это бы сильно сократило время расследования, а времени как раз у Люка и не было. Но если начальник разведки Инляндии причастен — это было бы самой большой ошибкой. Пусть роют землю нанятые им старички. В этом случае он теряет время, но получает уверенность, что о его изысканиях пока никто не будет знать.

И, самое главное — чем мог помешать он сам? Или эти случаи вообще не связаны?

Словно в ответ на его размышления зазвонил мобильный.

— Ваша светлость, — зазвучал в трубке деловитый голос Билли Пса, — приветствую вас.

— Да, Билли, — нетерпеливо откликнулся Кембритч. В кабинет зашел дворецкий, выставил на столик кофе, закрыл окно и удалился.

— Поспрашивал я то, о чем вы просили. Глухо, лорд Кембритч. Никто ни о чем не слышал, соколики ваши, убиенные, залетные, с севера. Шушваль какая-то. Могу сказать точно — из наших вас никто не заказывал. Ищите выше, в своих кругах. Или дальше. За границей.

— Мало, за те деньги, что я плачу, Билли, — ровно произнес Люк. — Ищи еще.

— Хорошо, — прохладно согласился Билли. — Однако, должен вам попенять, лорд Кембритч. От меня ушла Софи. Наутро после вашего посещения. Сказала, — тут он вздохнул с нервным раздражением, — что хочет начать новую жизнь. Я расстроен, ваша светлость. Сижу размышляю, не навестить ли ее, чтобы уговорить вернуться?

— Ты не на опасную дорогу ли встал, Билли? — проникновенно спросил герцог Дармоншир.

— Может быть, — печально согласился владелец мужского клуба, — но бизнес всегда рискован, мой дорогой друг. Инвестиции должны окупать себя, а в Софи я вложил много. Что скажете?

— Сколько, Билли? — поинтересовался Люк.

— Вы так плохо обо мне думаете, ваша светлость, — пожаловался Пес.

— Сколько? — нетерпеливо повторил Кембритч и с удовольствием глотнул кофе. — Не кокетничай, Билли. Это работа твоих девочек.

— Что мне деньги, Дармоншир, — скромно ответил Доггерти. — Тут дело такое. Вы у меня машину увели, понимаете? Буквально на час мы с вами разминулись. Отдадите мне «Колибри» — и Софи будет свободна.

Люк скрипнул зубами. Машиной он еще не наигрался.

— Ее на тебя переоформят, Уильям, — сказал он сухо. — И не дай Боги ты ее разобьешь или оцарапаешь.

Судьба у него такая, что ли, отдавать машины за женщин?

Доггерти тихо засмеялся, закашлялся в трубку.

— Серьезно, лорд Кембритч? Готовы отдать ее мне за старую шлюху?

— Опять кокетничаешь, Пес? — хрипло поинтересовался Люк.

— Любопытствую, — покаянно признался владелец «Поло». Впрочем, его интонациям не нужно было верить — так может ласкаться хорек, прежде чем впиться в лицо. — Люблю удивляться, знаешь ли. Так мало вокруг добрых людей, — теперь его голос звучал сокрушенно, ну чисто священник, плачущийся о несовершенстве бытия.

— Я не добрый человек, Билли, — жестко сказал Люк, — поэтому прекращай комедию.

— Ладно, — Пес хихикнул в трубку. — Сойдемся на половине миллиона, лорд Кембритч. Софи, понимаете ли, мне очень дорога. Оставьте машину себе. Я тоже иногда жажду побыть великодушным.

Люк присвистнул — за эти деньги можно было особняк в центре Лаунвайта купить.

— Деньги завтра будут у тебя, — он сделал себе пометку и добавил задушевным голосом: — Только ты уж будь добр, присматривай за Софи. Чтобы твои конкуренты вдруг не решили привлечь ее к делу. Отвечаешь за нее. Понятно?

— За полмиллиона, ваша светлость, я ей круглосуточную охрану организую, — пообещал Доггерти таким же радушным тоном. — Приятно было пообщаться. И по информации, если что раздобуду, сообщу.

Люк положил трубку, в один глоток допил оставшийся кофе. Подумал, что неплохо бы провериться — едва не ушедшая из рук «Колибри» терпеливо ждала хозяина в гараже Дармоншир-холла, а на скорости ему всегда думалось лучше. И все-таки досмотрел справки о погибших, подготовленные Леймином, до конца, и только после этого заглянул к себе в покои и спустился в гараж. И отлично покатался за городом — и мысли выстроились в стройные ряды, и идеи появились, как будто только и ждали, пока он сядет за руль. Да, у него нет возможности запросить архивы дел по несчастным случаям. Но ведь если они все связаны, необязательно дергать за все ниточки. Достаточно потянуть за одну, другую — расследует одно дело, и другие раскроются.

Вернулся он к обеду, голодный и повеселевший, и, поднимаясь наверх, к своим покоям, очень удачно наткнулся на дворецкого. Тот, как всегда при появлении хозяина, встал еще прямее, и даже складки на благообразном морщинистом лице, казалось, легли симметрично.

— Доулсон, — сказал Люк нетерпеливо, поигрывая кожаными перчатками, — я тут подумал, что мне надо дать бал. В честь великолепия моей светлости и занятия пустующего герцогского трона. Во мне внезапно взыграло тщеславие.

— Да, милорд, — чинно ответил старый слуга, перед этим проверявший, достаточно ли блестят латунные ручки у дверей гостевых комнат. — Когда вы хотите устроить это мероприятие?

— Завтра было бы идеально, — мечтательно протянул лорд Лукас, полюбовался на вытянувшееся лицо дворецкого и добавил: — Не пугайтесь вы так. Посмотрите на неделе, когда есть окно в сезоне. Но чем скорее, тем лучше.

— Да, милорд, — обреченно проговорил Доулсон и мельком взглянул на страдальческое выражение своего лица в начищенную до блеска круглую ручку.

— Приглашения, уж извините, на вас. Раз уж у меня до сих пор нет секретаря.

— Если вы позволите, мой лорд, — застенчиво сказал Доулсон, — я бы предложил вам в помощники своего младшего сына, Майки. Он почти пять лет работал секретарем, сначала у графа Свиткасла, затем у лорда Бейкингсейла, а сейчас полгода уже не может найти себе место. Он очень ответственен, ваша светлость, хоть и молод — ему нет еще и тридцати.

Люк внимательно посмотрел на слугу, ухмыльнулся.

— И не жалко вам сына, а, Доулсон? Со мной размеренной работы не получится. И гундеть над ухом мне нельзя, я очень раздражаюсь, когда меня пытаются подстроить под график. Да и признавайтесь — есть в нем ваша авантюрная жилка?

— Он вообще похож на меня. И очень деликатен, не сомневайтесь, лорд Дармоншир.

— Хм, — сказал Люк подозрительно и весело, — а отчего же он без работы? В чем подвох, Доулсон? Он алкоголик или любитель посмотреть в замочные скважины?

Дворецкий поколебался.

— Младший сын Бейкингсейла выстрелил в него из пневматики, милорд. Ребенку было пять лет, он не хотел вредить, я так думаю. Но попал в глаз. У сына нет одного глаза, милорд. А одноглазый секретарь…нереспектабелен.

Кембритчу стало несколько неловко.

— Тогда это то, что мне нужно, — сказал он с убежденностью, которой не чувствовал. — Приглашайте его пообщаться. А пока его нет, займитесь организацией бала. Через десять минут зайдите ко мне в кабинет, кстати.

— Скоро ужин, милорд, — напомнил старый слуга.

— И это великолепно, Доулсон, — с воодушевлением произнес Люк. — Уверен, вы проследите, чтобы суп и отбивные никуда не скрылись.

Он расстегнул кожаную куртку (дворецкий взирал на нее с неодобрением) и взбежал вверх по лестнице. Ему всегда было легко, когда появлялся четкий план действий.

Не переодеваясь, Дармоншир заглянул в кабинет, еще раз просмотрел справки о погибших, особое внимание обратил на родных, выписал знакомые имена. Ровно через десять минут в кабинет вошел дворецкий.

— Вы очень пунктуальны, Доулсон, — Люк дописал последнее имя, встал, протянул слуге лист с записями. — Вот. Проследите, чтобы на бал в числе прочих были приглашены эти лица. Да, и посмотрите в светской карте, нет ли там уже приглашений от них же. И сообщите мне.

— Конечно, милорд, — сдержанно ответил дворецкий. Взглянул на лист и пошел звонить сыну.

Обед был превосходен, и Люк расслабленно курил после, полный сытого удовлетворения. Оставалось только дождаться результатов слежки за главредактором газеты, в которой вышла статья про Серебряный бал. На выходных ребята Леймина должны были установить прослушку на рабочие и домашние телефоны редакторов и журналистов, получить распечатку входящих и исходящих звонков на мобильные телефоны главреда и его заместителей.

Он бы, может, и забыл про эту статейку — при здравом размышлении Люк признал, что была вероятность, что материал не заказной, что просто кто-то из гостей разнес сплетню, а журналисты подхватили. Небольшая вероятность, конечно, да и инстинкты вопили, что все не так просто. И самое главное — они затронули Марину.

Мысли мигом перескочили на третью Рудлог, и он докурил задумчиво, прикрыв глаза и периодически дергая уголком губ. Если бы его видел Тандаджи, он бы точно понял, что бывший подчиненный замыслил какое-то безобразие.

Безобразие требовало вдохновения, и лорд Лукас Дармоншир плеснул-таки себе коньяка, пригубил его, и сделал еще несколько звонков в Иоаннесбург. В цветочный салон, где его уже узнавали по голосу — заказал цветы и поинтересовался, нет ли у них нужных ему контактов. Через полчаса список телефонов был у него. И только в третьем агентстве после некоторых колебаний ему сказали, что могут все организовать так срочно, как ему надо — если он готов платить за работу магов и материалы.

— На полночь, — подтвердил Люк, после того, как описал заказ. — Секунду в секунду, сверим часы. И держите меня в курсе о готовности. Время и место должны быть те, что я указал. Штрафы я беру на себя.

Он поговорил еще немного — большая часть времени ушла на убеждение директора компании, что в случае проблем с законом он оплатит все издержки и что оплату переведут прямо сейчас, немедленно — и положил трубку, с удовольствием ощущая внутри разгорающиеся предвкушение и азарт. Вновь закурил и усмехнулся сам себе — даже с некоторым сарказмом по поводу своего поведения.

Да, так, оказывается, бывает. Женщины тобой изучены вдоль и поперек, и думалось, что нет и не может быть в них ничего нового. Скажи тебе кто-нибудь еще три месяца назад, что ты будешь так носиться с одной-единственной — и ладно бы для того, чтобы затащить в постель — ты бы расхохотался. По сути, ведь все это не нужно. Марина уже готова, достаточно протянуть руку и взять. Но мысли все о ней, и изнутри что-то подталкивает делать глупости и безумства. Почему?

«Хочется», — ответил он себе, останавливая опасные размышления, и недовольно покрутил головой.

Тебе скоро тридцать шесть, вокруг тайны, враги и расследования, герцогские обязанности и обещания, данные отцу, Богам и его величеству Луциусу. А тебя волнует не завтрашний разговор с невестой, не то, что Тандаджи, когда узнает — а он, безо всякого сомнения, узнает — оторвет тебе голову, не то, что ты эпатируешь и провоцируешь нездоровый интерес у целого города, а то, улыбнется ли твоей внезапной выдумке девушка со светлыми глазами и огненным цветком на спине.

Ее Высочество Ангелина Рудлог, Иоаннесбург

Так тоже бывает. Чуть меньше двух месяцев назад ты готовилась принять корону и встать во главе государства, чтобы править достойно и справедливо — как учили тебя с самого детства. Но корона досталась младшей сестре, тебя похитил дракон — а по возвращении ты понимаешь, что без тебя прекрасно справляются. И пусть своего личного дракона ты победила, хоть и далась эта победа с кровью и горечью, и пусть дела тебе нашлись сразу после возвращения. Но те люди, которые трепетали перед тобой и смотрели с надеждой и почтением, теперь кидают совсем другие взгляды, когда думают, что ты не видишь. С боязливым нездоровым любопытством, с жадным интересом, с жалостью или злорадством. Сплетничают, строят домыслы — а дворец такое место, что шепотки проникают даже сквозь самые толстые стены.

Чем прогневила старшая Рудлог Красного Воина, что он предпочел ей ничем особо не блиставшую, да еще и вышедшую замуж за захудалого барона Василину? Может, она уже не дева — семь лет-то хранить чистоту в самом женском возрасте никому бы не удалось. Или где-то есть тайный муж из простолюдинов, и развод оформили быстро — но обмануть можно людей, не Богов? Высказывались и вовсе смелые идеи, что-де Ее Высочество рождена покойной королевой не от первого мужа, а от кого-то со стороны, вот и настиг принцессу матушкин грех. Но этим болтунам обоснованно возражали, что принцесса на отца похожа, если присмотреться, да и по основной линии она все равно чистая и первородная Рудлог, так что дело точно не в этом.

Много неприятных и некрасивых слухов ходило по дворцу, но Ани привычно не обращала на них внимания — во владениях Нории ей ежедневно приходилось игнорировать ненависть, а это было куда труднее. Но взгляды она отмечала, как и шепотки, и говоривших запоминала.

Так, на всякий случай.

К ее удивлению, через несколько дней своего пребывания во дворце она перестала встречать часть особо усердствующих дам, а смотреть в ее сторону и вовсе перестали — почтительно приседали в книксенах, либо кланялись, и спешили по своим делам. Она не сразу сообразила, что произошло. А когда догадалась, зашла к Мариану в кабинет и попросила его не усердствовать с репрессиями в отношении сплетников.

— На их места придут новые, и все начнется заново, — сказала она мрачному Байдеку. — Пусть наговорятся. Слухи, как плохой запах, выветриваются со временем.

Он покачал головой — очень уверенно.

— Нет, Ангелина. Дисциплина либо есть, либо ее нет. Каждый в этом гадюшнике, каждый, от министров до поломоек, должен знать, что если он откроет рот в твою сторону — или, не дай Боги, в адрес Василины или других твоих сестер — потеряет место. Только так. Иначе мы утратим контроль над ситуацией и начнутся интриги, подковерные игры. Они и сейчас есть, — Ангелина понимающе кивнула, — но пока они играют друг против друга, нам они не опасны. Это дело семьи. Для меня дело чести. Крыс в своем доме я не потерплю.

Она с удивлением поняла, что он уже принял дворец Рудлог своим домом. А если так — и правда не потерпит.

Всего пять дней прошло с ее возвращения в страну, а она уже вся была в делах. Иначе было нельзя — или снова можно было обнаружить себя возле окна, бездумно глядящей на заснеженный, мерцающий огнями парк. Василина рассказывала ей о том, что успела сделать, просила ее присутствовать на совещаниях — и Ани, поколебавшись, согласилась, но на них молчала и слушала, и только после отвечала на Васины вопросы, осторожно давала советы, растолковывала суть того или иного предлагаемого закона. Сестричка быстро училась. По сути, ей не нужен был костыль в виде Ани, довольно было и существующих советников, но то ли участие старшей придавало ей уверенности, то ли она так пыталась втянуть ее в государственные дела…кто знает?

В любом случае сестра была счастлива — и все, кто видел идущих по коридорам вместе старших Рудлог, невысоких, светленьких, прямых — отчетливо понимали, что никакого напряжения между наследницей и королевой нет. Еще Ангелине очень нравилось, что Василина не принимала ее советы сразу и безоговорочно, раздумывала, даже спорила. Васюша вообще сильно повзрослела и стала как-то строже, сдержанней и внимательней, и пусть в кругу семьи она была так же мягка и спокойна — нередко теперь в деловых разговорах даже с родными у нее проскальзывали уверенные и властные нотки, да и держалась она свободно. Кто бы другой возмутился, а Ани это успокаивало. Значит, справится без нее. Как справлялась все прошедшее время.

А вот что Ангелине не нравилось — так это задумчивые взгляды, которые на нее стали бросать участники совещаний. Дураков в правительстве Минкена не было, и не нужно было быть провидицей, чтобы предсказать, что вскоре потянутся к ней посетители с просьбами поддержать тот или иной проект, повлиять на молодую королеву. А то и чтобы попытаться прощупать ее отношение к выбору короны — вдруг затаила оставшаяся без трона наследница злость и обиду и не против будет создать в королевстве еще один центр силы. Когда номинально будет править Ее Величество, а реально — ее доверенная советница, первая принцесса дома Рудлог.

Иногда ей, наоборот, казалось, что Василина бы с радостью отдала ей и власть, и право принятия решений. И тогда внутри кто-то искушающе спрашивал: «А почему бы и нет?»

«Нет», — говорила она себе. И отвечала равнодушием на почтительные и вопросительные улыбки царедворцев, словно выжидающих, когда она сама себе скажет «да».

В пятницу утром королева пригласила ее после совещания в свой кабинет. Бывший мамин — все было на своих местах, но и все уже было другим. И там, дождавшись, пока уйдет секретарь, принесший им чаю, предложила:

— Ани, я до Полининой свадьбы уезжаю на Север, по военным частям. Конечно, надо бы дождаться лета, но эти люди оставались нам верны в смутные времена, и надо выразить им признательность и уважение. И так времени много прошло, пора уже. Останешься здесь пока наместницей? Вряд ли у меня там будет время решать срочные дела, а я с ужасом думаю, что когда вернусь, меня будет ждать куча работы.

Она серьезно и спокойно ждала ответа. И очень не хотелось сбивать ее настрой — и надо было. Потому что наместничество де-факто означало бы ее отстранение от дел.

— У тебя есть Минкен, Вась, — сказала Ангелина. — Он же справляется?

— Справляется, — подтвердила королева. — У меня нареканий нет, мне кажется, он вообще куда больше меня работает. Но ты — часть семьи.

— По сути я никто, — Василина нахмурилась, собралась что-то возразить, — подожди, Василина. Не обижайся, послушай меня. Ты прекрасно справляешься, вокруг тебя достойные помощники — я в этом убедилась. Не нужно обижать Минкена, его преданность стоит не меньше, чем верность северян. Да и знаний, и опыта у него, признай, куда больше, чем у меня. Практического опыта, не теоретического. Ты думаешь, я не могу наломать дров? Вся разница между мной и тобой — в образовании, а этот пробел закрывается быстро. На практике. Практику не заменит ничто.

Сестра слушала ее, хмурясь. Затем неохотно кивнула, вздохнула.

— Я совсем ведь не поинтересовалась, чего хочешь ты, Ани, — произнесла она покаянно. И взглянула с неожиданным сочувствием — хотя откуда ей бы знать о том, что съедает старшую принцессу изнутри? — Прости меня. Я так обрадовалась, что ты со мной, что решила свалить на тебя все подряд. Но ты права. Ты ведь…ведь не будешь со мной всегда, Ани? Выйдешь замуж…

— Я пока не собираюсь замуж, — резче, чем нужно, ответила Ангелина и снова увидела этот сочувственный и проницательный взгляд. — Нет, Васюш, — на незаданный вопрос нужно было ответить, — кроме тебя еще есть младшие. Каролина.

Сестра снова кивнула. Каролинка практически не отлипала от Ангелины после ее возвращения.

— Но она вырастет, сестричка. До окончания школы четыре неполных года. Что тебе останется потом?

— Я что-нибудь придумаю, — убежденно сказала старшая сестра и захрустела сладкой булочкой. Вася беспокойно посмотрела на нее, но ничего не сказала — тоже потянулась за выпечкой. Некоторое время в королевском кабинете стоял весьма невеличественный хруст. Сестры молчали, раздумывая каждая о своем.

— Дай мне должность в министерстве иностранных дел, — решилась Ани, когда чай был допит. — Там я не буду мешать тебе, да и пригожусь куда больше, как человек, знающий о Песках больше, чем кто-либо в Рудлоге. Нам необходимо наладить с драконами постоянный контакт. Поверь, на этой позиции я принесу куда больше пользы, чем в качестве твоего советника. Вопрос нужно решать, а мы медлим. Пойдешь мне навстречу?

— Конечно, — тепло ответила Василина и улыбнулась понимающе. Так, что захотелось сжать зубы и долбануть чашкой об пол. Драконий амулет на груди привычно похолодел, принося с собой успокоение.

— И еще… Васюш. Помнишь, я просила узнать по поводу возможного нашего проклятия? Ты не приглашала специалистов?

— Наш придворный маг посмотрел, сказал, что никакого плетения не видит, — беззаботно ответила королева. — А ему уже под восемьдесят, его рекомендовал Алмаз Григорьевич. Думаю, если б что-то было, он должен был бы увидеть.

Ани с сомнением покачала головой. Кляйншвитцер казался ей немного чудаковатым, и она сомневалась, что он в состоянии увидеть проклятие, даже если сунуть его ему под нос. Тем более что она пару раз ощутила от него запах алкоголя, так что занесла его в список не заслуживающих доверия придворных.

— Я все-таки найду кого-нибудь перепроверить, — настойчиво произнесла она. — Если ты не против.

— Все это так странно, Ани, — вдруг пожаловалась королева. — То, что ты спрашиваешь моего разрешения, то, что я решаю, как тебе быть. Странно. И неправильно.

Она хотела еще что-то сказать, но запнулась — и осторожно глянула на старшую сестру. Словно спрашивая — ты ведь не обижена на меня? Ты ведь все равно со мной, Ани? Я ведь не хотела этого, прости меня, пожалуйста. Я очень переживаю, что ты затаила обиду.

— Тебе некуда деваться, Васюш, — строго сказала первая Рудлог. Разговор назревал с момента встречи, и хорошо, что случился сейчас, а не позже. И что вообще случился. — Произошло то, что произошло, так что срочно избавляйтесь от чувства вины, Ваше Величество. Корона твоя. Это неизменно. Возможно, — добавила она успокаивающе, — мне приготовлена совсем другая судьба. Дослужусь до министра иностранных дел, подсижу Кинкевича…

Вася неуверенно улыбнулась, тряхнула своими кудряшками.

— Сейчас подготовлю указ о переводе тебя в МИД, — пообещала она уже весело. Оглядела кабинет, бросила взгляд на часы — до обеда еще была уйма времени. — Кстати, Ани, — она помрачнела. — О замужестве. Мне звонил Луциус. Просил дать ответ по поводу вашей помолвки с Кембритчем. Ты ведь не выйдешь за него?

— А стране разве это не нужно? — шутливо полюбопытствовала Ангелина. Она и забыла — действительно, на следующий день после ее возвращения секретарь сообщала ей о просьбе жениха о встрече. То ли замоталась с делами, то ли ей это было совершенно не важно — но она совершенно забыла об этом. А впереди была свадьба Пол, и герцог обязательно будет среди гостей. И по статусу он обязан ее сопровождать. Нужно решить этот вопрос.

— Укрепить связи с соседями никогда не лишнее, ты же знаешь, — Вася не улыбнулась, нервно постучала пальцами по столу, поколебалась. — Но видят боги, я бы не хотела его в мужья никому из моих сестер. Он, безусловно, много сделал для Рудлога, но мне он кажется лишенным вообще каких-то моральных принципов. Хотя Мариан его защищает.

Ани помолчала — мысль зацепилась за какое-то слово в речи сестры. Что-то ее насторожило.

— Ты знаешь, он ведь пытался защитить меня, когда Нории…дракон летел за мной, Вась, — проговорила она медленно, все еще проматывая слова королевы в голове. — Это достойно уважения. Я знаю о его роли в поиске нас, он мне ответил на все вопросы, и я осталась удовлетворена. Конечно, есть неприятные моменты, но я не склонна драматизировать его род занятий.

— Вопрос не в роде занятий, Ани, — сказала Василина настойчиво.

Ангелина кивнула рассеянно, пытаясь поймать ускользающую мысль.

— Что значит — не пожелала бы в мужья никому из сестер? — спросила она, поняв, наконец, что ее насторожило. — У него еще на кого-то планы?

Василина тяжело вздохнула и посмотрела в глаза сестре.

— Тебе нужно поговорить с Мариной, — сказала она. — Обязательно. Все куда сложнее и неприятнее, чем ты думаешь, Ани.

— Они встречаются? — суховато поинтересовалась старшая Рудлог.

— Не думаю, — ответила Василина печально.

— Расскажи, Васюш.

— Я обещала, Ани.

— Расскажи, что можешь. Ты же знаешь Марину. Упрется, разозлится, и слова из нее не вытянешь. А я должна понимать, с чем имею дело. И чего ждать.

Королева размышляла, глядя в окно, и Ани терпеливо ждала. И дождалась — Василина заговорила-таки. Стараясь сдерживаться, но получалось плохо — возмущение очевидно проскальзывало в ее тоне, в жестах, в сжатых губах. Говорила о выходках виконта, позорящих имя невесты, о его поведении на посольской встрече — пусть это было частью задания по раскрытию заговора, но он перешагнул грань. О том, как Марина дала умирающему виконту кровь, о чем королева узнала не от сестры — от Тандаджи. О том, как Василина застала их в марининых покоях — после того, как Кембритч уже просил прощения за свое поведение. Разве может быть ему вера? О газетных публикациях после Серебряного бала, затрагивающих имя младшей сестры. О том, какой достойный человек барон фон Съедентент и как бы она хотела, чтобы именно с ним Марина нашла свое счастье. О том, что дала почитать Маринке дело виконта — но вряд ли это принесло результат.

— Это бесполезно, — заметила Ани, когда сестра закончила. — Марина пока не набьет своих шишек, будет глуха к доводам разума. Но я сделаю все, что могу. Обещаю.

— Она нас возненавидит, Ани.

— Это уж точно, Вась.

После разговора с сестрой Ангелина не сразу пошла к себе в кабинет. Она заглянула к Мариану, потом к Тандаджи, задала один и тот же вопрос — что они думают по поводу Люка Кембритча. Выслушала мнения, не столь эмоциональные, как у королевы, скорее, профессиональные, и в глубоких раздумьях отправилась к себе.

— Снова звонили от герцога Дармоншира, миледи, — сообщил секретарь. — Он напоминает о своей просьбе о встрече с вами.

— Да, — сказала она задумчиво. — Да. Назначь на завтра, на одиннадцать. Я готова пообщаться.

Марина

— Всем доброго вечера, — сказала я жизнерадостно, оглядывая собравшуюся за ужином семью. Стыдно сказать, но накрытый стол я была рада видеть едва ли не сильнее, чем родных. Эльсен сегодня зверствовал и язвил, взялся проверять отделение, нашел кучу нарушений, и попало всем, включая меня. Так что пообедать не пришлось, и домой я не шла — бежала. И все равно опоздала. В носу до сих пор стоял запах хлорки, глаза слезились — не помог ни душ, ни переодевание. Что делать, принцесса ты или нет, а когда главный хирург требует убрать свинарник, в который превратилось отделение — бери тряпку и работай.

Интересно, когда мне будет семьдесят, я тоже наработаю себе кучу проклятий от окружающих?

Полли помахала мне рукой, Алинка рассеянно кивнула, остальные чинно поздоровались, и я наконец-то заняла свое место перед прекрасным, горячим супом, требующим немедленно взять ложку и начать его есть. Съела ложки три, а четвертая мне в горло не полезла — что-то было не так. Я подняла глаза и наткнулась на внимательный взгляд Ани. Рядом сидящая Василина тоже как-то странно на меня поглядывала.

— Что? — спросила я настороженно. — Вы что-то добавили в суп и ждете, когда подействует? Я вам уже надоела?

Пол прыснула, закашлялась, и все переключились на нее. Больше меня, словно диковинку заморскую, не разглядывали, и ужин шел по привычной колее — Поля доставала всех стонами по поводу того, что портные не успевают с платьем, ее утешали, а я ела, ела и ела, пока не почувствовала себя почти дирижаблем. И конечно, меня потянуло в сон. Но я держалась — рассказала несколько баек о своей работе, пожаловалась на зверя-начальника, мстительно осилила десерт, проверяя желудок на прочность, и покатилась к себе в покои, где и рухнула на кровать, не раздеваясь. Бобби прыгал вокруг меня, требуя внимания, но мне лень было даже встать покурить.

Через несколько минут в спальню постучали.

— Да, — ответила я сонно.

В дверь заглянула Ани, улыбнулась, глядя на меня.

— Поговорим?

— Ага, — согласилась я вяло, перекатилась к середине кровати, похлопала по нагретому мной месту. — Присаживайся.

Сестричка, проигнорировав мой жест, села в кресло, выпрямилась — и внутри меня зазвенел тревожный звоночек. Точно такую же позу она принимала, когда выговаривала мне за мои побеги из дома и грубость. Наивный Бобби попытался пригласить ее поиграть — встал на задние лапы, прыгнул несколько раз. Он не знал, с кем связался.

— Сидеть, — сказала она ровно. Щенок обиженно вякнул и ушел в угол. — Марина, завтра я встречаюсь с Кембритчем. И сегодня имела занимательный разговор с Василиной.

— Вася долго продержалась, — фыркнула я невесело. И все-таки встала, пошла в гостиную за сигаретами. Там же прикурила, прихватила пепельницу и вернулась, плюхнувшись обратно на кровать. Курила молча, собираясь с мыслями. Как сказать? Как объяснить так, чтобы это не звучало ужасно?

«Так и скажи — пока мы не знали где ты и что с тобой, я, вместо того чтобы переживать, крутила шашни с твоим женихом».

— Все рассказала? — спросила я.

— Увы, не все. Но она сделала то, что должна была сделать ты, Мари. И я все еще надеюсь на честный рассказ. Начиная с самого начала, — и Ани замолчала, глядя на меня своим фирменным дознавательским взглядом.

Я вздохнула — сестра была права. Нужно было сразу поговорить с ней. Посмотрела на нее — и встретила настороженный взгляд. Будто она ожидала, что я начну кричать и бросаться пепельницей. А было-то всего один раз, по юности и глупости.

— Только не делай скорых выводов, Ангелина, — попросила я, потушив окурок в пепельнице. — И извини. Все это выглядит очень некрасиво, я знаю. Но мне никуда не деться…я старалась. Правда, старалась.

Было стыдно и боязно.

Она чуть расслабилась, улыбнулась как-то странно.

— Ты влюблена в него, Мариш? — кажется, или в ее голосе прозвучало сочувствие?

— Я как раз пытаюсь это выяснить, — буркнула я с нервной смешинкой. Такая Ангелина была мне непривычна. — Сейчас, Ани. Сейчас. Черт, — вздохнула я с отчаянием, — я не могу делиться этим ни с кем, Ани. Это только мое, понимаешь?

«С Мартом ты делилась».

«Это совсем другое. Это как с собой говорить».

— Понимаю, — сказала она после небольшой паузы. Так, будто действительно понимала. И это удивительным образом привело в порядок сумятицу в моих мыслях и чувствах.

— Меня тянет к нему, — проговорила я четко, — очень тянет. Я думала, что справлюсь с этим. Не справилась. Люк сложный человек, Ани. Я не дура и прекрасно понимаю, что с таким, как он, не создают семью и не рожают детей, что это все временно. Да и не хочу я сейчас никакого замужества. Я работать хочу. Хочу выучиться на хирурга, оперировать. Хочу жить отдельно — только не говори Васе, ради Богов, я сама скажу. И его хочу, Ани. Пусть временно. Пусть на один раз. Мне все равно.

— Почему ты не сказала мне перед коронацией, Марин? — Ангелина встала с кресла, пересела ко мне на кровать, погладила по руке. — Я сделала тебе больно.

— Ты мне, я тебе, — пробормотала я невесело. — Квиты, да? Хотя ты не специально. Если бы ты знала, то ты никогда бы не пошла на помолвку, да, Ани? А я знала. Знала!

— Тихо, тихо, — она гладила меня по голове, и я поняла, что почти кричу. Кажется, я ненавидела себя в этот момент.

— Все началось, когда он пришел ко мне в больницу, — сказала я. И рассмеялась, отстраненно слушая свой нервный смех. — Черт, да чего я вру опять! Все началось, когда я увидела его на парковке у гипермаркета. Я еще лица его не видела, а уже знала, что он перевернет мою жизнь.

Слова полились сами собой, вперемешку со слезами и сигаретным дымом, с длинными паузами, когда я сипела, пытаясь восстановить срывающийся голос — уж не знаю, что Ани поняла из моих излияний, потому что конкретики там было мало, все больше эмоций и бессвязности со всхлипами. Я не смотрела на нее — так было легче, да и боялась увидеть там приговор, как в глазах врача перед умирающим, или осуждение. Так смертельно стыдно мне было только один раз — когда я отсутствовала дома три дня, и Ангелина нашла меня пьяной в каморке, где репетировали ребята из музыкальной группы, с которыми я тусовалась. Стыдно даже не из-за того, что я повела себя подло по отношению к ней, а из-за того, чем я делилась. Скажи она что-то осуждающее — и мы бы поссорились, потому что я, наверное, впервые в жизни показывала ей то, что обычно прятала внутри, что не могла разделить ни с кем — кроме Мартина. То мягкое, незащищенное, слабое, самую сердцевину себя, самую потаенную суть, в которую и сама-то заглядывать боишься. Ударь туда один раз — и ничего уже не исправить в отношениях. Ничего не починить.

Но она молчала. И когда я говорила, и когда выговорилась, и мы лежали с ней в обнимку, дыша синхронно, как близнецы, под одним одеялом — к концу меня стала колотить дрожь, и я залезла туда и потянула ее за собой.

За окном мерцали фонарики, и я перевела взгляд на ее лицо, присмотрелась.

— Ты что, плачешь? — спросила я с удивлением. — Из-за меня, Ани? Прости, сестричка, прости меня, пожалуйста!

— Нет, — сказала она тихо, — не из-за тебя. Спасибо, что поделилась, Марин. Я, правда, почти ничего не поняла, — добавила она и всхлипнула, а я засмеялась и полезла целоваться. — Но главное я уловила.

— Ты ведь не выйдешь за него? — спросила я настороженно.

— Я подумаю, — шутливо ответила она, — я тебя наслушалась и почти влюбилась сама.

Я фыркнула.

— Что поделаешь, — сказала она через некоторое время. — Я понимаю Васю и ее беспокойство, Марин. Но она забыла, что она сама выбрала себе мужчину. И Поля тоже. Мы, наверное, все такие. А кто я, чтобы идти против нашей натуры? Только зубы обломаю. Так что это твой путь, тебе идти по нему и тебе ошибаться, если суждено. Но это не значит, что я не проверю его, Марин.

Я пожала плечами. Какая разница? Все равно я все уже решила.

— А ты? — спросила я тихо. — Ты выбрала себе мужчину, Ангелина?

Она только вздохнула и покачала головой.

— Мой путь с вами, Марин. Только с вами.

Что-то было в ее тоне такое, что у меня сжалось горло, и я заревела ей в плечо.

Мы так и заснули в обнимку — хотя не было еще и девяти часов. Проснулась я от настойчивого и громкого звона телефона. Ангелины рядом не было. Бобби радостно подлаивал веселенькой мелодии, так что у меня не было никаких шансов не проснуться. Зато я могла игнорировать звонок, надеясь, что у позднего абонента включится совесть или что ему просто надоест.

Мелодия затихла — я перевернулась на другой бок, укуталась поплотнее — и тут же снова зазвучала. Пришлось вставать и брести в гостиную, искать в темноте свою сумку — свет было включать лень, искать в сумке телефон.

— Кто это такой терпеливый, — бурчала я, вытряхивая содержимое сумки в кресло. Телефон радостно светил экраном.

— Ну, привет, — сказала я угрожающе, — угадай, что я делала?

— Неужели спала? — хрипло поинтересовался самый бессовестный человек на Туре.

— А что еще можно делать, — я посветила экраном на часы, — без минуты двенадцать, Люк?

— Посмотреть в окно, например, — сказал он со смешком.

— Ты мерзнешь у меня под окном? — я подошла к окну, глянула вниз — никого не было. — Тебя тут нет.

— В следующий раз буду, — пообещал он, — обязательно. Как погода?

— Люк, — спросила я угрожающе, — ты разбудил меня, чтобы о погоде поговорить?

— Снег не идет? — спросил он весело.

— Нет! — рявкнула я в трубку.

— Прекрасно, — сказал он, и я почувствовала, как он улыбается. — Все для тебя, Маришка.

Небо засветилось нежно-зеленым и дрогнуло, опадая вниз огромными призрачными цветами. Разноцветные, легкие, они медленно опускались вниз, касаясь крыш домов и вершин деревьев и стекая по ним цветными пятнами. Где-то громыхнуло раз, другой, третий, и под тонким полумесяцем полились вниз фонтаны фейерверков — а я стояла, открыв рот, и не знала, плакать мне или смеяться. Снова громыхнуло — и с небес пошел золотой дождь, превративший виднеющийся мне город в драгоценную поделку, изменивший наш парк до неузнаваемости — все словно покрылось сверкающей позолотой, а в струях дождя летел ввысь огромный алый сокол, все увеличиваясь — я распахнула окно, чтобы расширить обзор, высунулась наружу, не обращая внимания на мороз и ветер — сокол таял где-то высоко, размером с полнеба, прекрасный и величественный. Он таял, а в свете полумесяца, между безумствующими цветом и огнем фейерверками, под непрерывный грохот канонады, в окружении появляющихся и кружащихся над землей цветов шиповника одна за другой вспыхивали огромные буквы. М. А. Р…

Марина.

Марина.

Марина.

Уже отгремели последние залпы — в городе стали слышны сирены полицейских машин, в коридоре — взволнованные голоса охраны — и буквы медленно гасли, а я все стояла у окна и слушала в трубке его дыхание. А сама, кажется, не дышала.

— Спокойной ночи, Марина, — сказал он серьезно.

— Да, — ответила я глухо. — И тебе, Люк.

Волшебное небесное представление не оставило равнодушными и старших Рудлог. Младшие, увы, пропустили его — Алина, вымотанная физической нагрузкой и учебой, спала как убитая, Каролина рисовала, надев наушники, и отвлечь ее от этого дела не смогли бы все салюты в мире. Счастливая невеста Полина-Иоанна затащила самого терпеливого в мире бермана под душ и в очередной раз испытывала его выдержку. И ей точно было не до чьих-то чужих любовей.

А вот королева Василина от грохота канонады проснулась, как и Мариан, и первым делом побежала в детскую — проверять, не испугались ли сыновья и Мартинка. И за красочным ночным шоу наблюдала уже из детской. А много позже, когда снова заснули дети, и Мариан, прижимая ее к себе, успокаивающе бормотал ей на ухо, что со всем разберется, молодая королева все злилась и, зевая и отвлекаясь на поцелуи мужа, очень по-женски возмущалась и шипела. Виновник был определён сразу же — да и трудно было не догадаться, глядя на алого сокола Рудлогов, на цветы шиповника и на светящееся огромное имя, кому это было предназначено, и кто заказчик. Только у одного человека хватило бы наглости и бессовестности в очередной раз нарушить все нормы приличий. Опять предстояла волна слухов — вряд ли в Рудлоге найдется ли хотя бы один гражданин, который не сможет сложить знаки Красного рода и имя Марина и не понять, кто был адресатом громкого послания. Очередной скандал для их семьи. И совершенно неэтичная демонстрация по отношению к Ангелине.

— Я надеюсь, она его завтра в пыль сотрет, — сказала она зло и потерлась щекой о бороду мужа. — Я и так пошла против своего слова, разрешив их встречу на территории Рудлога.

Мариан гладил никак не могущую успокоиться супругу по спине и думал о том, что из некоторых людей дурь не выколотить и что только жизнь может научить их ответственности. И еще — Байдек бы никогда не признался в этом Василине — но в чем-то он безумного герцога понимал. Хотя сам никогда бы не стал оказывать знаки внимания одной женщине, будучи связанным словом с другой.

Жена все не унималась, пока он не скомандовал тихо и строго: «все, василек, спать». Только тогда замолчала послушно, но так тяжело вздыхала и так крутилась, что он сначала улыбался в темноте, слушая ее шебуршание и вздохи, и чувствуя гладкость ее кожи и мягкие кудри, то и дело задевающие его лицо и губы. А потом уже стало не до улыбок — он прижал затаившую дыхание супругу грудью к простыням, задрал тонкую длинную сорочку до талии, на мгновение замер, вдыхая запах у ее затылка и чувствуя ладонью тонкую кожу под ее согнутым коленом, и частящий пульс, и острые зубки на своей руке, в которую она уткнулась лицом, и всем телом ощущая ее нетерпеливый изгиб спины — и как настоящий солдат сразу бросился в бой, и долго утешал ее до того самого, совершенно расслабленного умиротворения, когда нет сил даже пошевелиться и остается единственное желание — вжаться в своего мужчину и заснуть.

Первая Рудлог, Ангелина, тоже наблюдала за магическим представлением, укутавшись в плед и спокойно допивая принесенное горничной горячее молоко. Она не злилась и не была возмущена, так как свои выводы о герцоге Дармоншире уже сделала. Осталось только воплотить свое решение в жизнь, и это было труднее всего.

Глава 2

«И, наконец, происшествия. Вчера ночью столица проснулась от громкого магического представления. Тысячи горожан наблюдали за ночным действом, которое, несмотря на красочность, произошло в нарушение городских административных норм, в частности закона о тишине. Глава фирмы-организатора уже задержан и дает показания. И все задаются вопросом — кто же заказчик и кто та таинственная девушка, которой предназначалось это послание? Как бы ни было впечатляюще произошедшее, хотим напомнить, что подобные акции допустимы только с согласования с властями города и уж конечно не в то время, когда все уже спят.»

Иоаннесбург, королевский дворец, Люк Кембритч, суббота

Без пяти минут одиннадцать лорда Лукаса Дармоншира, выглядящего так респектабельно, что даже его дворецкий не нашел бы, к чему придраться, провели в кабинет первой принцессы дома Рудлог, предложили чаю и сообщили, что Ее Высочество сейчас подойдет. Дворец Рудлогов, в отличие от резиденции Инландеров, не производил впечатления соединенных коридорами темных каморок, а был высок, светел и пышен — но не до раздражения. И дышалось в нем легче.

Может, конечно, дело было в том, что Марина была здесь? Люк, шагая от парадного входа по широкому коридору, с некоторой ностальгией прошел мимо двери в Зеленое крыло, покосился дальше — в сторону покоев королевской семьи, улыбнулся едва заметно, но тут же подобрался, сосредоточился. Разговор точно предстоял непростой: он не мог уклониться от брака, но рассчитывал, что принцесса осведомлена о прошлых скандалах и проявит достаточно здравого смысла. А что касается его обещаний в Храме Всех Богов…Люк усмехнулся. Раз до сих пор его не ударило по темечку молнией, то можно было, наверное, надеяться, что перед Великими Стихиями он чист и что все его действия — и скандал на посольской встрече, и свидания с Крис, и вспышки рядом с Мариной — не были засчитаны как нарушение данного слова.

Ее Высочество Ангелина Рудлог появилась через две минуты, сухо кивнула на учтивый поклон вставшего жениха, милостиво протянула ему руку для поцелуя и предложила садиться.

Он с некоторым изумлением разглядывал ее — хоть и видел фотографии и видео уже после возвращения, но вживую…Разительная перемена. Невысокая, ниже Марины, очень худая, сдержанная, с тщательно уложенными светло-льняными волосами, она выглядела бы совершенным ребенком, если бы не тяжелый взгляд ледяных глаз, не развернутые плечи и сильный подбородок, не холод, исходящий от нее, и не голос — звучный, глубокий, уверенный. Таким бы полки и батальоны в бой бросать, а не замужество обсуждать. Маленькая, да, но не хрупкая — хрупкость предполагает уязвимость и нежность, а здесь их не было и в помине.

Но манеры были прежние — никакой женской томности, прямой взгляд, скупые движения. И в кабинете с момента их прошлого разговора ничего не поменялось, разве что бумаг добавилось.

— Приношу свои извинения, что не ответила сразу же на ваше приглашение пообщаться, лорд Лукас, — сказала она спокойно. — За время моего отсутствия накопилось много срочных и важных дел.

Люк уловил настрой и тут же сам перестроился, так же сдержанно и вежливо улыбнулся. Первый знак нерасположения — вопрос замужества к делам важным и срочным ее высочеством не отнесен. Обнадеживающий знак.

— Благодарю, что все-таки нашли время, Ангелина, — ответил он с должной долей почтения, — и я рад, что вы вернулись в целости и сохранности. Вы прекрасно выглядите.

— Приятно слышать, — это прозвучало чуть высокомерно. Заскрипел металл — принцесса открывала ключом ящик стола. — Кстати, и ваше кольцо теперь мне как раз, герцог.

Обручальное кольцо его матери, сверкнув желтым бриллиантом, свободно скользнуло на тонкий палец, и его невеста повертела его задумчиво, внимательно посмотрела на собеседника.

— Чуть великовато, — небрежно заметил Люк.

— Это поправимо, — улыбнулась первая Рудлог, и он мысленно поаплодировал ей за прекрасную игру. — Итак. Вы все еще намерены жениться на мне, герцог?

— Я уже говорил, ваше высочество, — она едва заметно приподняла брови, — что связан обещанием, которое не имею права нарушить. Точнее, уже несколькими обещаниями. Поэтому я приму любое ваше решение.

— Да, я помню, — сказала маленькая женщина, не сводя с него тяжелого взгляда. — Мы все обсудили, но за время моего отсутствия обнаружились новые обстоятельства. И появились новые вопросы. Вчерашнее представление — ваших рук дело?

Железная выдержка. Он восхитился почти до благоговения.

— Разумеется, — сказал лорд Дармоншир, не отводя глаз.

— Вы поставили меня в нелепое положение, лорд Лукас.

— Я не хотел этого, ваше высочество, — деликатно ответил Люк. — Примите мои извинения.

Она небрежно кивнула, словно не слушая его.

— Неоднократно, — добавила она безжалостно. — Будучи связанным словом и обещанием, вы слово это нарушали неоднократно. И мое имя, и имя моей семьи упоминалось в связи с вашим безобразным поведением много раз.

— Да, — сказал Люк. И замолчал. И принцесса молчала, разглядывая его в упор.

— Вы не хотите объясниться?

Этой женщине стоило бы в допросных у Тандаджи работать.

— Не думаю, — произнес он медленно, — что есть смысл в оправданиях. Единственное, что я хотел бы сказать — все мои… проступки никак не связаны с вами. И задевать вас не было целью, Ангелина.

— Вы и не задели, — возразила она с усмешкой. «Вы слишком мало для меня значите, чтобы задеть» — говорила эта усмешка. — У меня крепкие нервы, и я не склонна драматизировать ваши рабочие моменты, тем более, что вы неоценимо много сделали для моей страны. И ваши увлечения меня мало волнуют. За исключением одного, — Люк склонил голову, внимательно наблюдая за собеседницей, которая сейчас размазывала его тонким слоем. Заслуженно, надо признать. — И я даже готова вас простить, — добавила она неожиданно и величественно, и у него похолодел затылок. — Ради дружеских отношений между Инляндией и Рудлогом. Но вам придется убедить меня, лорд Дармоншир, что вы будете хорошим мужем.

Он все-таки моргнул раз, другой, и резко захотелось курить, и пальцы чуть сжались. Но лицо оставалось спокойным, и его светлость несколько мгновений заинтересованно созерцал резные завитушки на тяжелом письменном столе, пока они не приобрели резкость, и он снова не поднял взгляд.

— Я не буду нарушать брачные клятвы, — очень ровно произнес Люк, — мы уже обсуждали это. Моя супруга может рассчитывать на уважение и поддержку с моей стороны.

— Прекрасно, — удовлетворенно сказала принцесса Ангелина и снова тронула обручальное кольцо. — Я могу получить ваши заверения, что вы больше не будете искать встреч с Мариной? Кроме тех, от которых не уклониться в рамках семьи, конечно. Будем считать ваш вчерашний салют прощальным.

И хотя он знал, чувствовал, что сейчас его жестко и наглядно наказывают, как-то само собой вспомнились и бутылка коньяка в спальне, и ждущая его машина, и скользкие дороги Инляндии.

— Да, — коротко произнес он и даже улыбнулся непринужденно. И остановил руку, потянувшуюся к пачке сигарет в кармане. Курить хотелось до рези в скулах. — Конечно, леди Ангелина.

— Рада, что с вами так легко договориться, — произнесла она одобрительно и перевела взгляд на полную чашку чая перед ним. — Что же вы не пьете? — поинтересовалась она очень заботливо. — Или вам предложить что-нибудь покрепче, лорд Лукас?

— Не стоит утруждаться, моя госпожа, — с легкой иронией ответил Кембритч. — Уверен, чай превосходен.

Он взял чашку и сделал сразу огромный глоток под откровенно — теперь уже откровенно насмешливым взглядом старшей принцессы.

Чай был отвратительно крепким и переслащенным, но удивительным образом смыл его вязкое состояние.

— Одними извинениями дело не обойдется, да? — спросил он понятливо.

Его невеста сдержанно улыбнулась, пожала плечами.

— Вы неплохо держите удар, герцог. Что неудивительно при вашей работе.

Люк легко кивнул в ответ на похвалу, молча глотнул еще из чашки.

— Но вот в чем дело, Лукас, — продолжила она жестко. — Мы оба понимаем, что наш брак был необходимостью для моей коронации. Обстоятельства изменились, и ни мне, ни вам эта помолвка не нужна. Однако вы вашими выходками и вчерашним впечатляющим представлением не оставили мне выбора. Я обязана защитить семью. Заяви мы сегодня или завтра о разрыве помолвки — и пресса континента обязательно свяжет имя моей сестры, разрыв и ваши прошлые скандалы. А я прессой сыта по горло, и если в Рудлоге служба безопасности сможет купировать наиболее острые высказывания — а молчание газет про ночной фейерверк вызовет еще больше вопросов, чем краткие упоминания — то в других странах по нам пройдутся по полной.

— Я могу переключить огонь на себя, Ваше Высочество.

Она жестом остановила его.

— Но я готова предложить вам сделку, и по здравом размышлении могу подставиться под удар ради этого. Условия таковы. Я объявляю о разрыве помолвки. А вы оставляете Марину в покое.

Чай стал безвкусным.

— Я не могу согласиться на это, Ваше Высочество, — сухо сказал Люк. — Для меня это не имеет смысла — что брак с вами, что отсутствие его при таких условиях.

Глаза ее вдруг потеплели — всего на мгновение, но этого хватило, чтобы он растерялся.

— Только из-за ваших долгов? — быстро спросила она, не давая опомниться. Но Люк был закаленным бойцом и не дрогнул. И чуть помедлил, перед тем как четко ответить:

— Не только.

Принцесса удовлетворенно постучала пальцами по столу, и этот жест так не соответствовал всей ее манере, что Кембритч даже завис ненадолго. Все-таки что-то в ней изменилось. Больше жизни стало? Больше движения?

— Хорошо, — резюмировала первая принцесса дома Рудлог. — Мы поступим следующим образом, Лукас, раз уж мне принимать решения. Никакого разрыва сейчас не будет — подождем, пока успокоятся журналисты. Сейчас мы сделаем заявление для прессы, что обстоятельства нашей помолвки и то, что произошло дальше, не дало нам возможности узнать друг друга. А теперь эта возможность появилась, и раз мы не связаны срочной необходимостью вступать в брак, мы хотим понять, подходим ли друг другу. Дальше минимум месяц вы ведете себя безукоризненно, сопровождаете меня на мероприятиях и изображаете дружеское расположение. К концу месяца посетим несколько балов, где признаемся в крайнем уважении друг к другу. В следующем месяце будем показываться на публике куда реже. Я буду занята работой, вы будете давать интервью и гордиться мной. И чаще употреблять слово «друг». А уж после я с сожалением скажу, что вы великолепный человек, но, увы, мы не подходим друг другу, и пожелаю вам счастья. И после верну вам кольцо и развяжу вам руки. Вот так.

— Превосходный план, ваше высочество, — только и сумел сказать Кембритч, чувствуя себя так, будто ему перед виселицей амнистию зачитали. — Но не вызовет ли мотив «не подходим друг другу» очередных сплетен?

— Мотив будет другой, — ответила она спокойно. — Но вас это не должно волновать, — и добавила настойчиво: — Помните, Лукас. Безукоризненно. Никаких публичных выходок, даже тени скандала. Иначе, — добавила она непринужденно, — я уничтожу вас.

Он улыбнулся почти с восхищением.

— Теперь я верю, что вы можете, Ангелина.

— Могу, — она сухо улыбнулась в ответ, встала и протянула руку для прощания. — И еще. Не дай Боги вы обидите мою сестру, Кембритч.

— Поверьте, — сказал он мягко и коснулся губами пальцев старшей Рудлог, — Марина может постоять за себя. Ничуть не хуже, чем вы.

Первая Рудлог с сомнением качнула головой.

— Возможно, вы многого про нее не понимаете, Лукас.

— Я учту это, — пообещал он. — До свидания, Ваше Высочество.

— До свидания, лорд Кембритч, — произнесла женщина, сделанная из стали, и холодным взглядом проводила его до дверей кабинета.

Герцог Дармоншир вышел в коридор в немного ошеломленном состоянии. Глянул в окно, ухмыльнулся и вытащил из кармана пачку сигарет.

Да уж, вот это выволочка. Тандаджи и не снилось.

Дракону, унесшему ее, надо будет при случае пожать лапу, как нечаянному спасителю. И выставить лучший коньяк, если ящеры пьют, конечно.

— Ваша светлость, — он оглянулся. За его спиной стояла секретарь первой Рудлог и протягивала тоненькую папку. — Здесь расписание ваших встреч и другая необходимая информация. И текст заявления для прессы. Если вы согласны, то наша пресс-служба распространит его для СМИ.

Люк иронично улыбнулся, с любопытством глядя на каменное выражение лица помощницы своей невесты, взял план действий по сопровождению, быстро прочитал заявление, пролистал папку дальше. Поднял брови.

— Все предусмотрено. Почти, — добавил он с сарказмом, — не увидел наименование цветов, которые любит Ее Высочество.

— На последней странице, — невозмутимо ответила секретарь, — там же список уместных подарков.

— Очень предусмотрительно, — пробормотал он весело. — Очень.

— Я провожу вас к выходу, если позволите, ваша светлость, — твердо сказала помощница.

Люк понизил голос, склонился к ней и вкрадчиво спросил:

— Думаете, я могу заблудиться? Или свернуть куда-нибудь не туда?

И с удовольствием увидел, как ресницы невозмутимой дамы чуть дрогнули. Ну слава Богам. А то после визита в кабинет старшей Рудлог он уж начал сомневаться в своем воздействии на женщин.

Настроение после разговора было на удивление хорошим, и он, с некоторым сожалением покосившись на свою конвоиршу и удаляющийся проход в Семейное крыло дворца, бодро зашагал за аккуратно одетой женщиной. Это и к лучшему. Два месяца публичного лицедейства не такой большой срок в оплату за личную свободу. И, честно говоря, он еще легко отделался.

Марина, суббота

В конюшне тепло и хорошо пахло зерном, прелым сеном, травой и лошадьми, маленькие окошки в стойлах и стеклянная крыша были запотевшие, мутные, а я, разогревшаяся после пробега, снимала со своего Пастуха седло, проверяла, нет ли где потертостей. Осмотрела копыта — жеребец послушно поднимал ноги, похрапывая несколько высокомерно, словно говоря «Ну чего ты беспокоишься, хозяйка?»

Я не могла сказать доброму и величественному коню, что беспокоюсь я не о нем и не из-за него. С утра просто не смогла оставаться в постели — вчерашний салют до сих пор заставлял меня нервничать и улыбаться, поэтому позавтракала быстро, раньше всех, и улетела на стадион. И совершенно забыла о том, что сегодня Вася с Марианом уезжают на Север, и что надо бы попрощаться.

Может, дело было в том, что я не могла, не хотела ждать встречи Ани и Люка. Она обязательно все сделает правильно, это же Ангелина. Но вот будет ли это «правильно» приемлемым для меня?

На телефоне, когда я переоделась и залезла в сумку, оказалось несколько непринятых звонков от Ани. Но я почему-то боялась перезванивать. Лучше уж приеду домой и обо всем сама расспрошу.

День выдался замечательно сухой и солнечный, и снега было совсем немного, и тротуары были вычищенные, и город казался нарядным, радостным. Время быстро шло к обеду, и я, одетая в полумаску, рулила по улочкам старого центра Иоаннесбурга, разглядывая гуляющих по морозу людей и не без удовольствия слушая выпуски новостей.

Девушки — глупые создания.

Зазвонил телефон, и я потянулась к нему, взглянула на экран, улыбнулась.

— Да?

— Мне с ним не тягаться, — загробным голосом сказал Март, — я, оказывается, очень скучный парень. Хотя могу изрисовать стены дворца из баллончика. Надписями «Марина, я тебя люблю».

— И через сто лет к этим стенам будут водить экскурсии, — засмеялась я. — Ты уже слышал, да?

— Девочка моя, — произнес он проникновенно, — весь континент об этом гудит. Не слышали только глухие. И блаженные, типа нашего Макса, — добавил он весело. — Что теперь?

— Понятия не имею, — сказала я честно. — Но очень хочу узнать. Подожди-ка, Март.

Краем уха я слышала бормотание радио, и потянулась, сделала погромче. Еще громче.

«…долгожданная новость из королевского дома Рудлог. Принцесса Ангелина и ее жених, герцог Лукас Дармоншир, подтвердили помолвку и заявили, что намерены чаще встречаться, чтобы лучше узнать друг друга…»

Я молчала, молчал и Мартин, слышавший все через трубку.

— Ну что же, — сказал он после некоторой паузы отвратительно жизнерадостным тоном, — я только хотел спросить, не боишься ли ты, что теперь, когда нет никаких препятствий и все сладко до приторности, тебе станет неинтересно. А сейчас я даже не переживаю. Лучшей вожжи тебе под хвост и представить невозможно.

— Март, — произнесла я сдавленно, — замолчи, а?

В глазах все расплывалось от обиды и злости, и я моргала, пытаясь уследить за дорогой. Рука на руле дрожала, и я замедлила ход — кто-то истошно засигналил мне сзади. Ну за что ты так со мной, Ангелина? За что?

— Тшшш, — сказал Март мне на ухо — как согрел, — Марина, тихо. Ты в машине? Припаркуйся сейчас же. И выйди на тротуар.

Я вывернула руль к обочине, остановилась. Посидела немного.

— Выйди, девочка, — говорил он спокойно, — выходи, ну?

Я щелкнула ручкой двери, оказалась на улице, сделала несколько шагов — и уткнулась лицом в его грудь, повернулась и прижалась щекой к колючему шерстяному свитеру. Люди вокруг неодобрительно озирались на нас, кто-то испуганно ругался. За Мартом медленно таяло Зеркало.

— Раз уж я нарушил из-за тебя все нормы безопасности при открытии проходов, — сказал он смешливо, — придется требовать компенсации. Ну что? — я подняла на него глаза, зажмурилась, прижалась теснее — было холодно. — Во дворец тебя? Или устроить реабилитацию с вином и битьем бутылок?

В руке снова зазвонил телефон. Я посмотрела — звонила Ангелина — и сбросила вызов.

«Какая же ты трусиха, Марина» — укоризненно пробурчал внутренний голос.

Я не трусиха. Я просто боюсь, что сейчас скажу что-то такое, чего мне не простят никогда.

— Куда-нибудь, — голос звучал жалко, — только не во дворец, Март. Пока не нужно. Куда-нибудь, где тепло и тихо.

— Ты же не была еще у меня в гостях? — спросил он серьезно. И поцеловал меня в макушку.

Дворецкий Марта при нашем появлении сделал совершенно квадратные глаза, выслушал пожелания хозяина и поспешно удалился. Дом у Мартина был такой… тяжеловесный. Почти средневековый. С маленькими окнами, толстыми стенами, высокими и тяжелыми дверями. И если бы не обилие светильников, казался бы почти мрачным.

— Тут в центре Рибенштадта все такие, — сказал он, посмеиваясь на мое выразительное ошеломление, — но я осовременил, как мог.

— Это что, бойница? — я недоверчиво ткнула пальцем в крохотное окошко, мимо которого мы проходили.

— Что поделаешь, — блакориец усмехнулся, — мои соотечественники довольно буйный народ. А в гражданскую войну после падения трона Гёттенхольд, когда еще наивно надеялись, что кто-то из оставшихся дворян сможет принять корону, нападения на дворянские дома были нормой. Резня была жуткая, неудивительно, что часть уехала, и что остались единицы из старого дворянства. Так что наследие прошлого.

Во всех помещениях горели камины, и запах в доме стоял хороший, дровяной.

— Любишь огонь? — спросила я, усаживаясь на широкий диван в гостиной. В голове было пусто, и думать ни о чем не хотелось. Снова зазвонил телефон, и я отключила, не глядя.

— Это фобия, — сказал Мартин, располагаясь рядом. Обхватил меня за плечи, и я прижалась к нему, прикрыла глаза. — В детстве мы часто мерзли. Оно давно было, мое детство, — добавил он задумчиво. — Мать одна нас воспитывала, жили небогато, зимой все спали в одной кровати. Поместье было большое, а земли кот наплакал, вот и ютились все в одной комнате. За лето она не успевала дров заготовить, а мы малые были, какая там помощь? Двое братьев маленьких умерли от воспаления легких, а я, когда подрос, таскал из леса дрова, и они чадили черным дымом. Вот и зажигаю всю жизнь. Не могу без огня, хотя тут паровое отопление.

Маг потер мои ладони.

— Может, горячую ванну тебе? Совсем холодная.

— Никуда не пойду, — пробормотала я, чувствуя, как меня размаривает рядом с ним. В камине потрескивали дрова, за окном мела метель, Мартин был горячим и уютным, несмотря на колючий свитер.

— Тогда, — сказал он, — я тебя накормлю. И включу кино. Будем смотреть и молчать, угу?

— Угу, — буркнула я и обхватила его крепче, засунув ладони ему под мышку.

Слуги накрывали стол прямо перед нами, а я подтянула ноги на диван, и почти спала, сквозь ресницы наблюдая за ними. И обед был вкусным, и кино, кажется, веселым, и мы пили в темноте горячее вино с пряностями и смотрели на экран, и, как и планировалось, почти не разговаривали, а я все думала, успокаиваясь потихоньку — и снова вспыхивая злостью, и на сестру, и на Кембритча — и периодически отключала телефон, пока он не разрядился и не сел.

Фильм кончился, а с ним закончилась и моя уютная пауза. Нужно было возвращаться, и я лениво пошевелилась, потерла глаза.

Ну же. Не трусь, Марина. Ты же Рудлог.

— Во дворец? — спросил Мартин сонным голосом. Он, похоже, тоже задремал, а теперь потягивался, и под моей щекой играли мышцы.

— Во дворец, — кивнула я и с неохотой встала. — Я уже говорила тебе, что ты идеальный мужчина?

— Зачем повторять очевидное? — фыркнул он, тряхнул своей лохматой головой и широко, насмешливо улыбнулся.

Дома я первым делом нашла своих охранников, извинилась перед ними, делая умильные глаза — ребята смотрели сурово, неодобрительно — и попросила забрать свою машину. Потом покурила и, набравшись смелости, пошла к Ани в покои. Она сидела в гостиной, что-то писала, напряженная, сердитая — о, как я хорошо знала это выражение лица и эту напряженную спину. Перед ней стояла чашка с чаем, блюдце с печеньем, но непохоже, что к нему притрагивались. Сестра подняла на меня глаза, молча кивнула.

— Я неправа, да, — произнесла я сразу, как переступила порог. — Извини. Я просто дико разозлилась, Ани. Боялась, что наору на тебя или что скажу что-то гадкое.

— Где ты была, Марина? — спросила она устало. И чуть расслабилась, и лицо стало спокойнее. И снова я поняла, что она за меня переживала.

— С Мартином, — призналась я, бросая сумку в кресло и усаживаясь на подоконник — сестра подняла брови, но промолчала. — Почему ты ничего не сказала мне, Ани?

— Я бы сказала, — проворчала она, пододвигая к себе чашку с чаем, — если бы ты не сбежала с завтрака раньше, чем пришла я. И если бы ты брала трубку.

— Так… ты выйдешь за него?

Она покачала головой, и мне стало стыдно. И стыдно было, пока она пересказывала мне условия их договора, хоть и злилась я по-прежнему.

— Два месяца. И он согласился?

Как он мог на это согласиться? Как он, черт подери, мог отказаться от меня на такой срок?!

— У него не было выбора. Марин, — терпеливо объясняла мне Ангелина, — я постаралась здесь учесть интересы всех. Мы избегаем внимания журналистов, ухудшения отношений с Инляндией, умиротворяем Василину. Но прежде всего этого требуют приличия. Все должно быть красиво.

— Конечно, — пробормотала я и улыбнулась через силу. Подтянула ноги на холодный подоконник, обхватила их руками. — Я все понимаю, Ани.

Это же Ангелина. Она все делает как надо.

Я действительно все понимала. Но это не мешало мне испытывать какой-то невероятной силы ярость.

«У детки из-под носа опять увели игрушку?»

«Заткнись, а?»

— Не сердись, — попросила Ангелина мягко. Она аккуратно взяла чашку, сделала несколько глотков. — Два месяца для отношений — не срок.

— Да каких отношений, Ани? — не выдержала я. — У нас нет пока никаких отношений. А за это время всякое может случиться.

Ани опустила глаза и аккуратно откусила мягкое шоколадное печенье.

— Понятно, — сказала я чужим и бесцветным голосом. — Ты и это предусмотрела, да? Думаешь, уйдет дурь из горячей головы, и я успокоюсь? Перегорю? Так вот что главное?

Она совершенно прозрачным, уверенным взглядом посмотрела на меня.

— Я буду рада, если это будет не так, Мариш, — произнесла она очень внятно. Я со стоном обхватила голову руками и потрясла ею.

— Боги, Ани. Ты чудовищна. Это совершенно, абсолютно, просто невозможно выносить. Неудивительно, что драконы тебя вернули. Ты их всех построила, да?

Кажется, ее пальцы дрогнули — а мне было смешно и горько одновременно. И я почти не могла дышать — от обиды, совершенно детской обиды, хоть и обещала себе, что выслушаю ее спокойно. Поэтому сунула ладонь в карман, щелкнула нащупанной зажигалкой, протянула руку.

— Кинь мне сигареты, они в сумке. Я покурю, ладно?

Ангелина нахмурилась, но встала и подала мне пачку, и осталась стоять рядом, глядя в окно, упершись руками в подоконник у моих ног.

— Я тебя переиграю, — пообещала я сердито, сделав несколько затяжек. — Так нельзя, Ани. Я думала, ты на моей стороне.

— Когда ты перестанешь злиться, ты поймешь, что это так и есть, Мари, — сказала она с той же усталостью, что в самом начале, и я проглотила горький дым, глядя на нее — почему-то показалось, что вокруг Ангелины тысячи километров пустоты, и сестра была в этой пустоте совсем маленькой, одинокой. — Я сделала все, что могла, чтобы дать Кембритчу шанс реабилитироваться в глазах общественности и глазах главы нашего дома. И мне, а не тебе, объясняться с Василиной. И мне тратить время на него. Если ты думаешь, что я буду получать от этого удовольствие, ты очень ошибаешься.

К концу ее голос уже звенел от напряжения, и я протянула руку, тронула ее за плечо.

— Я же не могу без него, Ани, — призналась я тихо. — Какие два месяца?

— Какие, какие, — проворчала она уже спокойнее и накрыла мою руку своей. — Никакие. Я даю максимум неделю. Больше он не продержится. Так что, — сестричка глянула на меня, и я опустила глаза, — я рассчитываю на тебя, Марин. Ради семьи. Пожалуйста.

— Я постараюсь, — пообещала я, сама себе не веря. Ангелина, кажется, тоже не поверила. Но кивнула, погладила меня по коленке и отошла к своим бумагам, сгорбилась над ними на секунду — и снова выпрямила плечи. И в этот момент мне стало очень совестно — что я сижу тут и дымлю, что отвлекаю ее от работы, хотя сама бездельничала с утра. И за детскую выходку с отключением телефона стало стыдно.

— Что пишешь? — преувеличенно резво поинтересовалась я, оглядываясь — куда бы выбросить сигарету. Не нашла, приоткрыла форточку — сразу стало холодно — и выкинула окурок туда.

Уборщики меня наверняка ненавидят.

— Оставь открытой, — попросила сестричка. — Я завтра еду в Теранови, задержусь там немного. Буду организовывать посольство для Песков и планировать встречу Василины и Владыки Валлерудиана. Пока мы не можем оперативно работать с ними в Истаиле, попробуем так. Потом, когда наладим связь, перенесем посольство к ним….

Она говорила и говорила, рассказывала мне о своих планах, и глаза ее постепенно загорались, а я смотрела на это, чуть ли не открыв рот. Вот это да. Мне такое вдохновение по рабочим вопросам и не снилось.

В свои покои я вернулась минут через сорок. Поставила телефон на зарядку, посмотрела пропущенные. Только от Ани.

Вот так вот, да?

Сунула телефон подальше, под подушку, чтобы не видеть, не слышать, не бегать смотреть каждые пять минут, и пошла в ванную. И уж там, вооружившись каким-то глупейшим любовным романом, зависла на два часа, периодически добавляя горячую воду, подсыпая разных ароматических пенообразователей, пробуя разные массажные режимы. И вылезла только когда поймала себя на мысли, что просто не хочу возвращаться в спальню и видеть, что на телефоне пусто.

Врать себе тяжелее, чем другим.

Но на экране светились непринятые вызовы и сообщения, и я пощелкала, открыла первое, затем второе. Улыбнулась, нахмурилась.

«Я знаю, что ты злишься».

«Когда все закончится, можешь сломать мне вторую ногу. Если захочешь».

«Ты в любое время можешь приехать ко мне».

Звенькнул телефон — пришло еще сообщение.

«Я купил тебе подарок. Уже должны доставить».

— Ваше высочество, — в спальню заглянула горничная.

— Да, Мария, — сказала я со вздохом и промокнула полотенцем волосы, не переставая хмуриться и умирая от любопытства, — давай сюда.

— Только что принесли, — сказала она удивленно, протягивая маленькую аккуратную коробочку, обтянутую кожей.

— Да, — протянула я и взглянула на нее. Горничная понятливо исчезла. А я потянула за шелковую ленту, открыла крышку.

Сначала я подумала, что это массивный золотой браслет. Взяла за широкие дуги, перевернула.

На другой стороне браслета тикали большие сезонные часы. Не простые — магические. Прочное стекло покрывалось позолотой и узорами, так что казалось, что это обычное украшение. Но проведи пальцем по кругу — и стекло светлело, становилось прозрачным и подсвечивалось изнутри. Внутренняя стрелка часов отсчитывала время на привычном циферблате. А вокруг него был еще один. Внешний контур был поделен на сектора — сезоны, отличающиеся цветом, со стилизованным драгоценным знаком стихии в каждом. По широкому шестиугольнику в три ряда были выложены маленькие бриллианты, показывающие дни. Триста шестьдесят пять, как дней в году. Маленькое золотое ядрышко, заменяющее стрелку, застыло в самом конце синего сектора и вот-вот должно была перейти в черный.

Я присмотрелась — напротив «ядрышка» бриллиант, указывающий на сегодняшний день, был заменен на маленький рубин. Был в годовом круге и второй красный камешек — в черном секторе, ровно через два месяца, если считать от нынешнего дня.

Я полюбовалась еще немного, взяла телефон и набрала его номер.

— Себе такие же купил? — поинтересовалась я в ответ на его хриплое «Да».

— Я и без них не пропущу этот день, — ответил Люк со смешком. — Я не думал, что ты позвонишь. Решил, что будешь долго злиться. Очень долго.

— На два месяца как раз хватит, Люк.

— Скажи еще раз.

— Лююк, — выдохнула я в трубку мстительно. — Люююк.

Его имя было приятно тянуть, шептать, простанывать вслух — оно касалось неба легкой лаской и уходило в выдох, оставляя после себя терпкое и тягучее смолистое послевкусие. И я произнесла его снова, теперь беззвучно, наслаждаясь движением губ и легкой прохладой на языке.

Он помолчал.

— Два месяца — это правда очень долго, Мариш, — сказал он хрипло. — Слишком долго.

— Ты справишься, — я повертела в руках часы и улыбнулась.

— Да? — спросил он с сомнением.

— Я тебе помогу, — пообещала я.

— Будешь прятаться от меня?

— Угу.

— Ну что же, — протянул он с удовольствием, — тем интереснее будет, когда я тебя найду.

За ужином, к моему удивлению, не оказалось ни отца, ни Ангелины. «Папа с Ани уехали в Орешник», — поделилась Каролинка, и мы мучились догадками — зачем? Вася с Марианом тоже уже отбыли на Север, так что мы с младшенькими оказались вчетвером. Пустые стулья неприятно резанули мне по сердцу. И в столовой было будто холоднее, чем обычно, сиротливее как-то.

Девчонки, похоже, тоже это чувствовали, потому что ужин проходил в унылом молчании, лязганье вилок о тарелки звучало слишком громко, и разговор не тек, как раньше, легко, переходя от одного члена семьи к другому, а обрывался — там, где обычно Мариан вставлял свое веское слово, или высказывался отец, и не было привычного уже ощущения ласкового Васиного взгляда, которая смотрела на нас, болтушек, как на своих цыплят, спрашивала, как прошел день, какие у кого планы. С появлением Ангелины в наши беседы добавился своеобразный судейский элемент — она с легкостью решала спорные вопросы, давала советы Пол по поводу приданого, подбадривала Алину, терзающуюся из-за приближающейся сессии, слушала Каролинку — сестричка, ранее молчавшая, внезапно разговорилась и охотно делилась тем, что происходит в школе. Надо признать, что теперь мы и спины держали прямее за совместными трапезами, и общались чуть более велеречиво, чем ранее — но первая неловкость ушла за день, и все встало на свои места. Все стало, как нужно.

И как-то само собой получилось, что после ужина мы все вместе собрались в комнате Поли — наверное, никому из нас не хотелось быть одной — смотрели по телевизору концерт, болтали и терпеливо ждали, когда вернутся родные.

Ангелина, этим же днем.

Ангелина Рудлог после непростого разговора с младшей сестрой быстро переключилась обратно на текущие дела. Выхода не было — склонностью к длительным переживаниям она никогда не отличалась, а впереди была поездка в Милокардеры. И с утра, после общения с Дармонширом, она имела разговор с министром иностранных дел, Кинкевичем — несколько ударивший по ее самолюбию, надо признать.

Министр, получивший накануне распоряжение королевы о назначении старшей принцессы Рудлог на курирование работы с Песками, попросил о встрече и изъявил готовность посетить Ани в ее кабинете. Однако де-факто он теперь был ее начальником, и Ангелина сочла уместным самой прийти в министерство. Титул титулом, а субординацию в рабочих вопросах никто не отменял.

Официально ее должность теперь называлась Замминистра иностранных дел. Кинкевич, дипломат старой закалки, ничем не выдал своего неудовольствия, был сух, деловит и почтителен. Но провел с ней весьма содержательный разговор, который заткнул бы за пояс любое собеседование о приеме на работу, не лебезил, ловушек не расставлял и был достаточно честен.

— Я с огромным уважением отношусь к семье Рудлог, Ваше Высочество, — сказал он сдержанно, — но позвольте мне быть откровенным.

— Я и не рассчитываю на иное, — вежливо ответила Ани. — Пожалуйста, говорите прямо.

Министр говорил размеренно, веско, его квадратная физиономия с старомодными бакенбардами казалась бы слишком простой, если бы не глубоко посаженные умные глаза и не каменное выражение лица. Кинкевич был приятно полноват, одет с иголочки, курил трубку, и огромный тяжелый шкаф его кабинета был заставлен трубками — подарками от дипломатов других государств — но вряд ли эти подарки могли смягчить его в том, что касалось дел его страны. Ани в очередной раз отметила себе, что премьеру Минкену в сложнейших условиях конкуренции между партиями и бардака после переворота удалось собрать в свой кабинет профессиональную команду. Эти люди были патриотами Рудлога, монархистами до мозга костей, но даже трепетное отношение к имени Рудлог не мешало старому дипломату Кинкевичу заботиться прежде всего о функционировании своей службы.

— Ваш уровень подготовки прекрасен для начала работы в министерстве, но никак не для подъема такого сложного направления, как закрытая страна, с которой у нас до сих пор не подписан мирный договор, — сказал он без обиняков. — Однако я признаю ваш уникальный опыт и рассчитываю, что он поможет. Я выделил вам помощников из работников министерства для организации службы и крайне рекомендую прислушиваться к их советам и работать вместе. Потом, когда войдете в курс дела, сможете менять их, пока же этого делать не стоит. Признаться, выездная дипломатическая служба — непривычный вариант, но за неимением другого будем работать так. И, ваше высочество, я буду требовать с вас отчеты в том же порядке, как и с других заместителей.

— Я только приветствую такой подход, — подтвердила Ани ледяным тоном. — Благодарю вас за встречу, господин Кинкевич.

С утра в Теранови уже выехали несколько человек — им поручено было найти здание для дипломатической службы, обговорить условия сотрудничества с администрацией города, а Ани изучала список подчиненных, большинство из которых было куда старше нее, и предложенных им постов, смотрела личные дела — и понятно было, что работа в министерстве по Пескам велась и до ее назначения, иначе невозможно было бы подобрать людей и организовать их переводы за такое короткое время. Значит, она заняла чье-то место — еще один повод выкладываться, чтобы доказать, что не зря.

В ее покои постучали, зашла секретарь, остановилась у входа.

— Звонил следователь из отдела Тандаджи, Ангелина Викторовна, — сказала она, глядя в блокнот, — сообщил, что интересующая вас Валентина Комарова долгое время находилась в районном госпитале, перенесла несколько операций, на неделе ее привезли в дом в Орешнике, где она сейчас и проживает с матерью и детьми.

Ани поджала губы, посмотрела на папки с личными делами.

— Благодарю, Вероника Сергеевна. На сегодня вы свободны, — помощница с легким недоумением поглядела на нее, но кивнула, — завтра с утра жду вас здесь.

Секретарь вышла, а Ани, поколебавшись несколько мгновений, взяла трубку и набрала номер.

— Отец, хочу съездить к Валентине в Орешник, — сказала она, — поедешь со мной? Да, сейчас. Да. Тогда жду. Нет, я не хочу привлекать внимание. Попрошу боевых магов из гвардейского корпуса — когда за нами прилетали листолеты, они были на борту, должны были запомнить ориентиры.

Майор Васильев, оставшийся за командира гвардейской части и королевской охраны в отсутствие Байдека, быстро организовал сопровождение, гвардейский маг открыл телепорт — и вскорости Ангелина и Святослав Федорович уже стояли у заснеженного двора своего бывшего дома. Охрана молчаливыми тенями окружила их — было уже темно, Орешник светил окнами низеньких домов и немногочисленных пятиэтажек, на улице народу не было. Одна половина их расколотого дома, видимо, не выдержав тяжести снега, рухнула, и старый двор напоминал безжизненное кладбище — с той лишь разницей, что на кладбищах все же чистят снег.

В соседкином доме светилось одно окошко, и поздние гости пошли к дверям по хрустящему снегу, постучались.

— Сейчас, сейчас, — раздался из-за дверей голос Валиной мамы, заскрипела щеколда, дверь открылась, и пожилая женщина некоторое время с изумлением всматривалась в посетителей.

— Слава, ты, что ли? — наконец, сказала она. Что-то соображая, перевела взгляд на Ангелину, на охрану за спинами гостей.

— Да мы вот в гости, тетя Рита, — с неловкостью произнес Святослав Федорович. — Пустите?

— Конечно, конечно, — засуетилась старушка, все всматриваясь в Ангелину. — Да не снимайте одежду, холодно у нас.

В доме действительно было холодно и темновато — несмотря на топящуюся печку. Резко пахло жареным салом, яйцами и кислым молоком, на плите грелся чайник, а за столом сидели старшие мальчишки, одетые в сто одежек, и из больших кружек пили козье молоко — тут же стояла большая банка, покрытая марлечкой. Ани огляделась. Обстановка оскудела. Не было телевизора, радио — Валька любила слушать приемник и громко комментировать новости — пропал чудесный буфет, книги из шкафа.

— А где Валя? — спросила Ани. — Теть Рита, это я, Ангелина. Не признали?

— Не признала, как признать, ваше высочество, — радостно и одновременно печально сказала Рита Дмитриевна, — а Валя вон лежит, спит она. Она много спит теперь.

Ани с тяжелым чувством подошла к кровати. Там, укрытая одеялами, лежала ее подруга — болезненно желтая, усохшая, с поседевшими волосами. И не скажешь, что на три года всего старше Ангелины.

— Что с ней, тетя Рита?

— Да, — сказала старушка, опускаясь на стул у окна, — в коме лежала несколько дней, сразу прооперировали — а выздороветь никак. Шкаф кухонный настенный ей на голову упал, Ань. Гематома пошла, позвонок какой-то поврежден. Вот и лечили ее, лечили, да и отправили к нам. Слабенькая совсем — встанет, давление скачет, до уборной по стенке ползет, спит все время, забывает все. Назначили кучу лекарств, вот, ходит к нам Степановна, уколы ставит. Массаж прописали и процедуры, так на бесплатные надо возить в район, а как нам ее возить?

Валина мама говорила и говорила — нужно было ей выговориться, поделиться, — и в глазах ее появлялась тихая и просительная надежда, резавшая почище упреков и укоризненных слов. Святослав сел за стол, потянулся за банкой с козьим молоком — взглянул на хозяйку дома, и та кивнула радушно — налил себе, да так и сидел, слушая и периодически отпивая из кружки.

Старшие мальчишки, ранее шебутные, хулиганистые, поздоровались тихо, но глядели на гостей настороженно, и Ангелина подумала — такая тишина была и у них сразу после переворота. Так звучит безысходность и отчаяние. И глаза были серьезные. Только младший, пятилетний, одетый в валенки и теплую толстую кофту, возился на полу со своими игрушками. Подошел к Святославу — признал, видимо, и отец улыбнулся, потянул его к себе на колено — покачать.

Пацаненок на его коленях был теплый, горячий даже, вертелся и требовал скакать быстрее. Святослав пощекотал его сквозь толстую кофту — тот взвизгнул и заливисто рассмеялся. Воистину, детский смех может звучать даже во время войны — звучать надеждой для взрослых, уводить их от безнадеги.

— Я-то больше не работаю, — говорила Рита Дмитриевна, — так совсем тяжко. Еле-еле на дрова хватает да на еду, и то, экономим как можем. Видишь, — она махнула рукой, — продали что могли, голые стены скоро будут. Когда землю трясло, видать, повредило что-то в стенах да фундаменте — раньше дом теплый был, а теперь выдувает все, стыло тут. Вы не сердитесь, — вдруг спохватилась она, — мы из вашего дома что было, прибрали, Ань. Вам-то уже не нужно. Одеял взяли, дров с сарая, кур к себе, козочку…передохли бы ведь, Ань, а так …яички есть, молока побольше…посуду продали вашу, — добавила она совсем тихо.

— Ну что вы, теть Рит, — с сердцем сказала принцесса. — Конечно, надо было взять.

Она пригляделась — и правда, подруга была укрыта их одеялом, тяжелым, ватным, под которым раньше спал отец. Вздохнула. Сколько она сидела с мальчишками, сколько Валюха их выручала… и муж у нее был добрый, всем делился, помогал деньгами, когда трудно совсем было.

— Работала бы я, полегче бы было, — продолжала тараторить старая женщина, — так пока она в больнице была, за внуками смотрела, а сейчас как ее оставить? Я попробовала выйти на неделе — прихожу, младшего из сада забравши, а Валя на полу лежит, плачет. Так и уволилась. Хорошо, соседи помогают кто чем может.

Ани перевела взгляд на отца — Святослав смотрел на накрытую одеялом Валентину тяжелым взглядом. И странно — его лицо казалось очень живым сейчас.

— Мам, да хватит причитать, — раздался тихий голос из-под одеял. Принцесса повернула голову — подруга приподнялась, облокотилась на стену и смотрела на нее привычным бодрым взглядом, сразу преобразившим исхудавшее лицо.

— А я-то проснулась, слушаю и думаю, кому мамка тут жалуется, — сказала Валюха весело. — Славку-то сразу узнала, но думала, снится. Боги, худющая какая, маленькая! Анька, ты, правда?

— Я, — сказала Ани и вздохнула прерывисто. И потянулась к подруге — обнять. Та удивленно хохотнула, но обняла крепко — совсем не похоже на умирающую.

— Не кормят вас во дворцах что ли, Ань? Ну совсем одни ребра да глаза. Ой, — спохватилась она, — вот я дуреха. А как обращаться к тебе теперь? На вы? Ваше высочество?

— Это на людях, Валь. А так как раньше, — тепло ответила Ангелина.

— Ты мамку не слушай, — произнесла Валентина, отстраняясь, — мы выдюжим. Всякое уже переживали и тут справимся. До весны дотянем, а там легче станет.

— С ума сошла, — твердо произнесла Ани, — сейчас соберетесь и к нам поедете. Во дворце покоев много. В лазарет тебя определим, в королевский, Валь.

Подруга захохотала и тут же ойкнула, поднесла руку к виску.

— Никак привыкнуть не могу, что смеяться нельзя, а то голова кружится, — призналась она. — Ну какое нам во дворец, Ань? Что мы — лорды какие? Что мы там делать будем?

— У меня ведь имение есть, — сказал молчавший доселе Святослав, — в Картошино, это на юге. Я еще там не был после того, как вернули, но управляющий клянется, что дом в порядок привели. Он хороший, теплый. Погостите у меня? Рита Дмитриевна? Валентина? А захотите — так и останетесь. Там и школа есть, и детский сад, и больница рядом хорошая. Договоримся, будет там и врач у вас, и процедуры. Что скажете?

Неловко было слушающим, неловко предлагающим.

— Так мы же не одни такие тут, Слав, — усмехнулась Валентина. Старший сын налил ей молока, и она оперлась на стену, хлебнула. — Считай, полгородка нищенствует. Мы поедем, а они тут?

— С этим разберемся, Валь, — сказала Ангелина твердо. — Обещаю. Поедете? Пожалуйста, — добавила она тихо и посмотрела на тетю Риту — для поддержки. — Там хорошо, природа, озеро рядом. Только не отказывайся, — попросила она. — Ты же нас с девочками от голода спасала, одежду давала, как на огороде работать учила. Дай отблагодарить, а? Пожалуйста.

— Я, — сказала Валя весомо, — не дура, чтобы отказываться. Малых еще на ноги ставить, а как посмотрю, как трясутся, так хоть руки на себя накладывать. А я жить хочу, Ань, — сказала она убежденно, — молодая я еще на тот свет-то.

— Ваше высочество, — позвал один из охранников, — так я листолет вызову? Так быстро перевезем, да?

— Вызывайте, сержант, — сказала она, — спасибо.

— Вы-со-чест-во, — проговорила Валентина по слогам и улыбнулась, — ох, Ань, кто мог подумать, а? Чудеса!

Внезапный переезд вымотал всех. Отец остался в поместье, проследить, чтобы разместили, как надо, пообщаться с утра с врачом поместной больницы и дать указания управляющему. Ани бы тоже осталась, но на завтра была запланирована поездка в Теранови, и она клятвенно пообещала по возвращении сразу навестить подругу. Валентина сидела в доставленном на листолете инвалидном кресле, укутанная, гладила кота, и блестящими глазами наблюдала, как оперативно пакуют и выносят вещи из дома. Болтала, расспрашивала про дворец, про похищение, жалела и грозилась откормить — «а то ты тоньше моего младшенького». Путалась, называя то Анькой, то высочеством, сама над собой посмеивалась и тут же продолжала болтать. Мальчишки, взбудораженные, залезли в листолет и излазили там все. Старшие, конечно — Ванечка, уставший от суеты и большого количества людей, спал на кровати.

Тетя Рита все вздыхала, что оставляют животных без присмотра, так, что Святослав клятвенно пообещал, что завтра же приедет грузовик и всех кур и коз перевезет в сохранности в имение.

На шум подтянулись соседи — опять не вышло конспирации, и к бывшим согорожанам подошел Святослав Федорович, поздоровался уважительно и стал расспрашивать, как живут, какие проблемы. Говорили поначалу неохотно, зато потом не остановить было — а он запоминал и думал о том, что позвонит с утра Василине. Вряд ли только в одном городке людей практически оставили без помощи, значит, надо разобраться. И так, под громкие разговоры, гвардейцы загрузили нехитрый скарб, тетя Рита торжественно затушила печку, выключила везде свет, закрыла дом на большой замок — и последней поднялась в сопровождении бравых солдат на борт королевского листолета.

Во дворец Ангелина вернулась к ночи. Сестры уже спали — она привычно заглянула в комнату к Каролине, поцеловала ее, и вернулась к себе в гостиную — на столике лежала пачка личных дел. Несмотря на все переезды, встречи и на подавляемую зевоту, до завтра нужно было их изучить, чтобы не путать сотрудников и понимать, что от кого ждать.

Глава 3

Пески

Засыпанный песком старый Город-на-реке, Тафия, снова принимал гостей. Предзимнее солнце больше не раскаляло пустыню, но светило исправно, и иссеченные песком дома с высоты казались новыми, нарядными, ослепительно-белыми.

На покрытый рябью сыпучий ковер, похожий на широкую полосу прибоя — с теми же мелкими волнами, накатывающими на здания и вздымающимися у стен ввысь, — снижались два белых дракона. Они не спеша облетели город по кругу, оглядывая былое великолепие, и, наконец, приземлились на узенькой площади — ветра, круглогодично дующие вдоль домов и старых улиц, веером сходившихся к месту приземления, чудесным образом смешались и оставили ее почти без песка, с проглядывающими пятнами старого булыжника и тонким слоем пустынной пыли.

Ящерки, прячущиеся в тени домов, да неутомимые тушканчики, снующие туда-сюда, с любопытством наблюдали, как огромные крылатые гости вспыхивают тонким ослепительным контуром, мгновенно уплотнившимся в две высокие мужские фигуры с красными волосами.

Мужчины некоторое время молча полюбовались на дворец Владыки Тафии, возносящийся над городом куполами, и направились к нему. Пустынная живность, непуганая и любопытная, то и дело подбиралась слишком близко, застывала перед ними — пока один из красноволосых, с короткой косой, не цыкнул на не в меру наглого тушкана, лезшего под ноги — зверье стрелками прыснуло в разные стороны и больше странных гостей не донимало. И хотя ко дворцу можно было пройти по насыпанным валам песка, мужчины двигались к воротам, таким огромным, что даже за полтысячелетия пустыня не смогла поглотить их полностью.

Ворота, массивные, белые, были настоящим произведением искусства — в кружеве резьбы угадывались и батальные сцены, и мирные, и фигуры парящих драконов — и были закрыты наглухо. Один из мужчин, тот самый, который стал жертвой тушканьего любопытства, подошел к ним вплотную. Второй остался позади, наблюдая, как кладет его друг руки на створки ворот, закрывает глаза — и воздух вздрагивает и только им двоим слышно гудит, шумит глубоко под землей вода, и старые щиты, сохраняющие дворец в неприкосновенности, отзываются на касания пальцев нового Владыки, которого с момента принятия Ключа все сильнее зовет Тафия. Отзываются, узнают… и мягко отталкивают его от резной поверхности, словно показывая — рано, еще рано.

— Я говорил, что не чувствую еще в себе силы поднять Город, — резко и разочарованно сказал Чет. — Мощь нарастает, но все равно не хватает ее.

— Мне это непонятно, — Нории задумчиво посмотрел на ворота, на друга. — Истаил отдался мне сразу после получения Ключа. Я был уверен, что ты просто…

— Что? Не хочу развязывать тебе руки? — проницательно спросил воин-дракон. Владыка Истаила пожал плечами, не собираясь отрицать.

— Подождем, Четери. И попробуем еще раз. Рано или поздно Тафия откроется тебе, раз ты слышишь ее голос.

— У меня есть желание никогда сюда не возвращаться, — вопреки сказанному Четери так и не отнял рук от ворот, прислушался и улыбнулся печально. И все-таки отступил. — Я оживляю город и становлюсь твоим могильщиком? Хватит с меня смертей.

— Однажды ты просто не сможешь сопротивляться, — спокойно ответил Нории. — Такова уж природа Владык. И не хорони меня раньше времени.

— Думаешь, она вернется?

Гости старого города шли обратно, оставляя за спиной так и не оживший дворец.

— Нет, — проговорил Владыка Истаила, — не думаю. Но надеюсь. До весны еще есть время. Я сделал все, чтобы Пески проросли в ее душе, теперь остается только ждать.

— Если она и вернется, то не к Пескам, а к тебе, Нори-эн, — Чет заливисто свистнул, и зазевавшийся песчаный лис сорвался с места и побежал прочь, стелясь по земле. — Но сидеть и ждать… ждут женщины, Владыка. Когда ты собираешься в Рудлог?

— Я и не собираюсь просто ждать, Чет. Но рано еще. Пусть пока распробует свою свободу.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, Нори.

— Если бы, друг…

Мужчины вернулись на площадь, и через несколько мгновений уже снова поднимались в воздух двумя крылатыми ящерами.

«Куда ты сейчас, Чет?»

«К Белому морю, Нори. Поздороваюсь и в Йелловинь».

«Удачи, Мастер».

Пять дней назад, Маль-Серена.

Царица Иппоталия почти каждое утро встречала рассвет на берегу океана. Она видела многие рассветы— и нежные, розовеющие, купающиеся в тихой и дымной зеркальной поверхности, и стылые, когда по поверхности воды тянет низом северный ветер с владений Гюнтера Блакорийца, а море тревожно гонит косые волны на берег, и штормовые, грозные, когда солнце едва пробивается из-за рваных туч и пляшет светлыми пятнами на огромных валах зеленоватой воды, рушащейся песком и пеной к ногам владычицы Маль-Серены.

В любую погоду она купалась — здоровалась с морем — и оно крепко держало свою дочь в прозрачных ладонях, показывало ей чудеса в своих глубинах, дарило тяжелые старинные сундуки с затонувших когда-то кораблей, играло с ней дельфинами и касатками, щекотало стайками разноцветных рыбок. И сама она родилась в соленой воде, и дочерей рожала в теплом прибое — и каждую океан принял ласково, нашептав ей имя. И в последний путь дети Синей Богини уходили в свою стихию, как было заведено испокон веков.

Редко, но бывало, что царица по несколько часов проводила под водой и выходила на берег цветущая, прекрасная, отдохнувшая лучше, чем после самого сладкого сна. В народе говорили, что иногда правительница, как и далекая основательница царского дома Таласиос Эфимония Серена, оборачивается большой чайкой и лениво скользит над волнами, а то и садится на воду и долго качается на них — когда ей нужно подумать. Но из говоривших никто этого лично не видел, а живущие во дворце умели хранить секреты.

Вот и сегодня ждали свою царицу на берегу служанки с полотенцами и напитками, ждала охрана — хотя кто бы посмел напасть на госпожу в ее владениях? — а она медленно выходила из неохотно отпускающего ее океана, целующего на прощание ее спину и ноги, и тело после воды казалось тяжелым, грузным. Поднявшееся уже солнце грело песок и светило ей в лицо, и чайки кричали своими пронзительными голосами, и теплый ветерок обещал жаркий день, даром, что зима была на носу.

Царица вдохнула соленый йодистый воздух, улыбнулась рыбешкам, тыкающимся ей к ступням, и вышла на берег. Служанки вытерли ее тело, помогли надеть простой хитон, подали напитки — и она медленно пошла ко дворцу в сопровождении стайки женщин.

Сквозь старую оливковую рощу с кряжистыми деревьями, трепещущими сизыми листьями, пролегал ее путь, и она замедлила шаг, почувствовав что-то необычное — и свернула влево, туда, где деревья стояли очень плотно, давая густую кружевную тень.

Там, прислонившись к толстому стволу, спал мужчина — красноволосый, обнаженный, белокожий, и аура его была очень знакомой — как у всех детей Воды. Охрана мгновенно окружила его, а царица, склонив голову, любовалась неожиданным гостем.

— Тихо, не гомоните, — цыкнула она на взволнованных служанок — как так, мужчина во владениях царицы! Но спящий, почуяв приближение людей, уже открыл глаза, в руках его полыхнули клинки — и он вскочил, застыл, чуть наклонившись вперед и рассматривая подошедших. И тут же клинки исчезли, а он опустил глаза и поклонился.

— Кажется, я узнаю тебя, — сказала царица удивленно, — хотя никогда не видела таких, как ты. Приветствую, брат мой по матери.

— Я тоже узнал тебя, — мужчина смотрел с почтением и восхищением, столь приятным женскому взгляду, — воистину, род морских дев не выродился. Ты прекрасна, дочь прекраснейшей. Верно ли я понял, что Ксантиппа, царица островная, приходится тебе прародительницей?

— Ксантиппа жила пять веков назад. Меня зовут Иппоталия, но ты можешь называть меня сестрой. Как твое имя?

— Четери, — сказал дракон, и не удержался, окинул собеседницу еще раз восхищенным взглядом. — Я прилетел за помощью, прекрасная Иппоталия. Не откажи мне, и я отработаю свой долг. И скажи своим воительницам, — добавил он весело, — чтобы убрали оружие. Не хочется …обижать их.

Серенитские стрелки, держащие в руках пистолеты, не дрогнули — хотя всем было видно, что незваный гость сложен как воин и двигается так же.

— Мужчины, — фыркнула царица весело. — Все вам воевать да долги множить. Принесите гостю одежду, — приказала она служанкам. — И пусть накроют стол на двоих. А ты, — она снова обратилась к Чету, — пока расскажи мне, в чем твоя беда. И… покажешь мне свои крылья, брат?

Завтрак им накрыли в открытом павильоне, так, чтобы видна была лазурная гладь моря. И завтрак этот, к неудовольствию Иппоталии, запоздал — все обитатели дворца сбежались посмотреть хоть издалека на огромного белокрылого дракона, важно ступающего по берегу, опускающего большую голову к их царице — та, ничуть не смущаясь, чесала его за ушами, трогала красный костяной гребень на шее, которая была толще самого толстого дерева, гладила длинные перья. Знакомиться с необычным гостем пришли и мужья царицы, и ее дочери, и внучки — и бедный Чет в конце концов невежливо рыкнул и сбежал в море.

Когда он вернулся, царица ждала его в павильоне у накрытого стола и довольно улыбалась. С перьями или без, мужчины остаются мужчинами.

— Не желаешь ли ты отдохнуть? — спросила она искушающе, взглядом показывая на ожидающих в сторонке служанок. Чет посмотрел туда, улыбнулся.

— Ни одна из них не сравнится с тобой, моя царица. Но твоя постель для меня закрыта, так что я лучше буду наслаждаться этим завтраком.

— Умный, — лукаво смеясь, ответила Иппоталия и потянулась за тонкой сладкой лепешкой с пастой из грецкого ореха, — только вот если я скажу, что приняла бы тебя?

— Не приняла бы, — прямо сказал Чет, — в твоей ауре нет вожделения, только любопытство, так что не дразни меня, прекраснейшая. Хоть я и смутно вижу, зато и без ауры всегда знаю, когда женщина меня хочет.

Царица, склонив голову, смотрела на него — и улыбалась все грустнее, пока не стала совершенно серьезной.

— И я тебя вижу, — тихо произнесла она, — много в тебе горя и одиночества, мало света. И сердце твое занято. Расскажи мне, что тревожит тебя, Четери, — попросила она, — я помогу всем, что в моих силах. Но прежде скажи, где Ангелина Рудлог? Вы не обидели ее?

— В Рудлоге, — скупо ответил гость, — вчера вернулась.

Иппоталия только покачала головой, наблюдая, как растет в ауре сына Синей темная тревога и яркая злость.

— Что же ты не ешь? — спросила она, мудро рассудив, что расспрашивать о тревогах рано, а накормленный мужчина добреет и говорит охотнее. — Прошу тебя, попробуй ягнёнка.

Четери ел, говорил кратко — о том, что есть женщина, которая ему нужна, что она спит, а видел он ее далеко от тела, во внезапно ожившем озере, и что кому как не дочери Синей помочь ему? — а царица слушала и рассматривала его почти с материнской нежностью. Есть и такие мужчины, да. Совершенные, доведенные до предела своей мужской природы. Непререкаемые — что решил, то и будет, но при этом не жестокие и снисходительные к слабым. И хорошо, что нет в нем жажды власти или огня войны, иначе завоевал бы весь мир, и все армии континента его бы не остановили. Впрочем, дети Воды не могут быть воинственными.

— Я помогу тебе, — повторила она, — только побудь сегодня моим гостем. А завтра я полечу с тобой и посмотрю на это чудо. Никогда не слышала о таком.

— Почему не сегодня? — спросил Чет резко, и она усмехнулась, коснулась его ладони — и лицо его смягчилось, и пальцы дрогнули.

— Я все-таки правлю этой землей, — объяснила царица Иппоталия весело и величественно одновременно, — есть встречи, которые я не могу отложить.

Он даже не смутился, только кивнул неохотно и вдруг рассмеялся.

— Прости, царица. Я слишком привык отдавать приказы и одичал за время заключения.

— Расскажешь, что случилось с вами? — поинтересовалась государыня вкрадчиво. — Откуда в тебе столько тьмы?

Он задумался — прохладные женские пальцы ласкали его ладонь, и в душе воцарялись умиротворение и нега, словно парил он на плотных ветрах на невероятной высоте, там, где чудовищно холодно, зато солнце, первозданное, близкое, греет так, что можно заснуть и раствориться в золотистом свете.

— Нет, — сказал он неохотно. Талия едва заметно улыбнулась — ну кто бы сомневался, что этот не будет жаловаться и говорить о своем поражении. — Завтра, если позволишь, я отнесу тебя к озеру, а затем в Истаил, представлю тебе Владыку Нории. С ним и поговорите — а я воин, а не дипломат, прекраснейшая.

— Отлично, — царица очевидно была довольна. — Нам давно пора с ним познакомиться. А пока отдохни, — добавила она воркующе и низко, — тебя после завтрака проводят в павильон с твоими покоями. Делай что пожелаешь, слуги будут рады услужить тебе. Завтра утром я позову тебя. Ну а сейчас расскажи мне про мою прабабку Ксантиппу, Четери. Про это ты можешь поговорить?

В своих покоях дракон пробыл недолго — он вообще предпочитал двигаться, а не лежать, тем более что сытный завтрак растекался по телу столь ненавистной ему слабостью и ленью. Чет обошел огромный дворцовый комплекс — многое осталось таким, как он запомнил, но и достроек оказалось значительное количество — побродил по берегу, не обращая внимания на наблюдающих за ним придворных дам, сходил к казармам, с сарказмом покачал головой, глядя как занимаются там солдаты-женщины, и ушел в город.

Терласса, в которой, как и в Иоаннесбурге, от старого города осталась пара десятков кварталов, разрослась вширь и ввысь, сверкала небоскребами и оглушала шумом тысяч машин. И все равно сохраняла особое очарование приморского города — с любой точки была видна широкая, округлая полоса океана, и воздух был свежий и пах рыбой, и растительность была южная, привычная Чету, и парков было изобилие. Забавно, но наравне с несущимися автомобилями по выделенным полосам спокойно двигались открытые коляски, запряженные парами лошадей. Лошадей тут вообще было много — и на улицах, и в парках; их любили в прошлом, и не перестали любить сейчас. Все отличие — отсутствие на улицах конского навоза, чей сладковатый душок ранее витал над Терлассой, смешиваясь с запахами моря и цветущих деревьев.

Здесь, безусловно, был мир женщин — важничали все, от сопливых девчонок и дам, одетых строго, офисно, до величественных старух. Мужчины сопровождали их, держась немного позади. Иностранцев было куда меньше, чем в Рудлоге — видимо, матриархат все-таки не привлекал сильную половину человечества, и на Чета поглядывали неодобрительно, но молчали.

Среди высоких новых домов то тут, то там попадались небольшие, изящные храмы Синей. Они были открытыми — крыши держались на увитых плющом колоннах, и статуи покровительницы Маль-Серены были видны всем проходящим.

Дракон, досадуя, что не захватил с собой золота на жертву, заглянул в один из них, пробормотал слова приветствия и почтительно прикоснулся к каменной ступне маленькой улыбающейся Богини. И получил ответ — он всегда его получал — огромная бабочка сорвалась с цветущего вьюнка, сделавшего строгие колонны зелеными, мохнатыми, и мазнула-поцеловала его крыльями по щеке.

Сохранился в центре и старый храм всех богов — открывал полукруг Белый, закрывал Черный, как и положено в годовом цикле, а богиня воды стояла перед своим зимнем мужем, но здесь она была не мягкой и нежной, а настоящей воительницей в доспехах — только на Маль-Серене можно было увидеть подобные изображения богини Любви, словно напоминающие, что стихия может быть и жестокой, и сокрушающей, и не менее мощной, чем ее братья.

В конце концов Четери так устал от безделья, что, вернувшись во дворец, подошел к капитану царских стрелков и почти вежливо — насколько это было ему доступно — изъявил желание научиться стрелять. Офицер, коротко стриженная, с зычным голосом, с сомнением оглядела дерзкого мужика с ног до головы — не выбрал ли он такой способ поухаживать за ней, матерью четверых детей. Но гостю было приказано ни в чем не отказывать — поэтому капитан провела суровый инструктаж, потренировала его на разборку-сборку пистолета, неожиданно сама увлеклась, рассказывая о разных видах стрелкового оружия, привела дракона к арсеналу, запретив что-либо трогать, и там прочитала настоящую вдохновенную лекцию.

Гость слушал внимательно, и она благодушно отнесла его утренние ухмылки к классической мужской легкомысленности, выдала пистолет, наушники и поставила в открытый тир под присмотром нескольких солдат.

Теперь пришла пора бравым стрелкам улыбаться и хихикать — дракон безбожно мазал, но упрямо целился, стрелял, менял обоймы, советы слушал угрюмо, принимал помощь в постановке рук, снова стрелял. Пока у него стало хоть что-то получаться, наступил вечер — и он с удовольствием принял приглашение на простой ужин в солдатской столовой. И даже не улыбнулся, когда к нему подошли двое офицеров и предложили прийти в спортзал и побороться. Он сделал вид, что раздумывает, и отказался.

— Боюсь, — сказал он максимально сдержанно — и это многого ему стоило, — я не переживу позора.

Не мог Чет после того, как ему дружно помогали, валять женщин — да, крепких, суровых, одетых в форму, пахнущих кожей и потом — но женщин — по земле и рушить их представление о том, что они крепче и лучше любого мужчины.

Темным вечером он пришел на берег моря и долго сидел там, вслушиваясь в шум прибоя. Теплый ровный рокот был похож на зов Владыки, который возникал в голове, когда Нории обращался к нему. И Чет решился — закрыл глаза и позвал мысленно своего друга.

«Я решил ждать до утра и лететь выручать тебя, Мастер».

Он хмыкнул. Что с ним будет?

«Прости, Владыка. Я отвез ее».

«Где ты, Чет?»

«На Маль-Серене. Завтра привезу к тебе гостью. Царицу».

«За это я прощаю твое молчание, друг. Жду».

Ранним утром его разбудила с любопытством поглядывающая служанка, накрыла стол — он поел быстро, и провела его на берег моря. Через десять минут показалась царица — тепло одетая, в крепких сапожках, шапке, куртке с меховым воротником — только серые глаза смотрели весело.

— Полетели уже, — сказала она, топнув ногой, — иначе я сварюсь сейчас здесь.

— Быстро полетим, — предупредил Четери, — держись крепко.

— Я на несущемся жеребце с закрытыми глазами оборот делаю, — величаво сообщила Иппоталия, — уж на твоей спине точно как на диване будет. Не болтай, мужчина! Полетели! — и она, привыкшая приказывать, увидела его сдвинутые брови, тут же спохватилась и улыбнулась мягко, опустила глаза, мгновенно превращаясь из повелительницы в уступчивую и нежную женщину. Истинная дочь изменчивой Воды, что сказать.

Через несколько минут собравшиеся на берегу придворные и домочадцы наблюдали, как тяжело, почти грузно поднимается над тихой поверхностью светлого моря нежно-розовый от рассветного солнца дракон с прижавшейся к его спине отважной царицей Иппоталией, как разворачивается он и вдруг набирает скорость — и стрелой уносится на юго-восток. И, надо признать, мужья прекрасной царицы наблюдали за ее отлетом не без тревоги. Но им было простительно.

Белое море, к которому Чет принес царицу, не заполнилось еще и наполовину, и он аккуратно донес ее к узкому пологому берегу — вокруг круто поднимались мраморные светлые стены озерной чаши, и он нашел единственное место, где можно было подойти, не скатившись кубарем. Ссадил пассажирку, обернулся сам. Талия была немного бледна и с наслаждением подставляла замерзшее лицо полуденному пустынному солнцу, стягивала шапку, куртку.

— Таак, — сказала царица, зачерпывая ладонями воду и отпивая — щеки ее тут же порозовели, — ох, как я люблю такие места. Новорожденные, чистые. Вода как она есть, без следа человека.

Она пила и пила, болтала, радовалась как ребенок, что-то ласково шептала озеру — и внимания не обращала на голого уставшего дракона, севшего на песок и глядящего на водную поверхность. Ему бы поохотиться, выпить свежей крови, но никак. Придется терпеть и питаться солнцем.

— Ладно, — произнесла Талия, сжалившись, видимо, над выжидательно поглядывающим на нее драконом, — пойду я искать твою желанную, Четери. Если долго не будет — не переживай, жди. Со мной в воде ничего не случится, помни это. Хоть и дикий поток, неприрученный, несмышлёный, — она снова опустила ладони в воду и добавила восхищенно, — видишь, как петлями крутит?

На поверхности озера и правда показались буруны — будто там ворочался, свивался кольцами гигантский водяной змей. Царица поцокала языком, покачала головой.

— Грозится, боится меня, — сказала она со смешком, — чисто жеребец дикий. Но я справлюсь. Только не лезь, помешаешь.

— Не полезу, — сдержанно пообещал Мастер клинков. — Спасибо тебе, царица.

— Потом поблагодаришь, — отмахнулась она. И стала раздеваться, аккуратно складывая одежду подальше от воды. Огромное озеро заволновалось, стало плескать сердитыми волнами на берег, даже заворчало, кажется. Но государыню это не смутило. Она встала босыми ногами в воду — Чет только и смотрел, что на эти ноги, потому что белое тело, крепкое, ладное, с мягкими линиями, так и тянуло прикоснуться, разглядеть — прошла немного вперед и лихо нырнула под воду.

Он ей верил. Наверное, именно поэтому все-таки позволил себе упасть в сон, чтобы восстановить силы. И когда проснулся, не сразу сообразил, почему вокруг так темно — у ног его лежала одежда царицы, на небе загорались первые звезды…а озеро ревело, поднимаясь светящимися лазурью бурунами, перекатываясь мощными горбами, как в страшный шторм, и жутко это смотрелось, потому что стоял абсолютный штиль. Ветер затаился, словно опасаясь дуть над разгневанной водой.

— Не лезь, — сказал он себе и встал. — Не лезь.

Мастер клинков вдохнул-выдохнул несколько раз, пытаясь отыскать в себе спокойствие и уверенность, которых уже не было, мотнул головой и обернулся в дракона. Мгновенно взлетел, покрутился над серединой озера — там, где чувствовал сияние ауры царицы Маль-Серены. Рассерженное сияние, злое. И прямо в воздухе обернулся в сверкающего горящим орнаментом гиганта, приняв боевую форму — и только успел набрать воздуха, прежде чем рухнуть вниз, в бушующее Белое Море.

Его сразу оглушило, завертело — и он нырнул глубже, туда, где не так бесновались волны, и еще глубже — к бьющейся светлой фигурке, от рук которой тянулись толстые светящиеся плети — царица выгибалась, тянула их на себя, и полное было ощущение, что петлями своих заклинаний она заарканила огромного дикого быка и пытается стреножить его. В ушах дракона ревела рассерженная водная стихия, так, что он даже опешил — никогда вода не была такой яростной, агрессивной. Он опустился еще глубже, и увидел то, чего не видел раньше — плотные жгуты темной воды обвивали владычицу Маль-серены, утягивая ее на дно — нет, не бык это был, а огромный водяной дух, похожий на осьминога, и плети упрямой царицы очевидно истончались, и она слабела — грудь, сдавленная кольцами, сплющенная, мелко поднималась и опускалась, и сильные руки подрагивали, натягивая канаты заклятий и пытаясь удушить непокорное порождение новорожденного озера.

Чет устремился вверх — грудь уже горела, хлебнул воздуха пополам с водяной пылью и снова нырнул, мощно, сильно.

«Помоги, мать моя великая».

В руках его полыхнули клинки — чудовищный дух тянул царицу на дно — и Чет сжался, как пружина, толкнулся вперед, перерубая плотные щупальца, удерживающие женщину, оскалился, чувствуя, как его ноги опутывает очередной жгут — и расслабился — дух тянул его к пасти. И уже перед самой гигантской мордой он извернулся, ударил оружием по водяному канату — вода застонала, заревела — и наотмашь, особо не разбираясь, начал полосовать плотный живой шар воды, стремясь добраться внутрь — туда, где пульсировал, свиваясь и извиваясь, клубок водяных стихийных нитей.

В глазах темнело, не хватало воздуха — но Мастер двигался вперед, отбиваясь от хлещущих по нему потоков — и дотянулся-таки, ударил в самое сердце, увидел, как распадается клубок, успел почуять, как успокаивается озеро — и потерял сознание.

Темное небо сверкало звездами, Белое море, усмиренное, было ласково и тихо, а на поверхности воды маленькая черноволосая женщина бережно удерживала гигантского мужчину, и покорные течения несли их обоих к берегу, пока не прибили к светлой мраморной отмели — вынесли на камень и откатились, оставив двоих на твердой земле.

— Большой, а глупый, — бормотала она расстроенно и мягко, приложив ухо к широкой груди — она, наверное, могла бы поперек лечь на эту грудь, если ноги поджать, и еще место осталось бы. — Как ворочать-то тебя?

Она стучала кулаками по его груди, потом вскочила на нее ногами, прямо туда, где было сердце, и начала прыгать, упорно, сильно.

— Переупрямила бы я его, — ворчала она и набирала дыхание для очередной серии прыжков, — никуда бы не делась. Или нет? Ох, старая я дура, забыла, каково это — с неприученной стихией связываться, привыкла, что все меня уже знают и признают. Ну что ты лежишь! — крикнула она и всхлипнула. — Дыши давай! Не дам умереть!

Гигант лежал безразлично, похожий на камень, и царица соскочила с него, подняла руки — поднялись высокие волны, двумя прозрачным ладонями перекатили мужчину на бок, зажали и стали мять грудь — с каждым нажимом рот дракона открывался, оттуда плескало водой, а царица уже рычала и плакала от отчаяния.

— Дура я, дура! Матушка, помоги, прошу, помоги!!!

Спустя несколько мгновений с неба прозвучал тонкий усталый вздох, и призрачная женщина вдруг прильнула к устам своего сына — и тут же отпрянула назад, в небесные чертоги. И широкая грудь дрогнула, заскребли пальцы по белому камню — и изо рта дракона с кашлем и хрипом хлынула вода. Четери скорчился на берегу, поджав ноги, и судорожно пытался вздохнуть. Заходился кашлем, до рвоты и спазмов, и мучительно извергал воду, вздрагивая, выгибаясь и силясь набрать-таки в легкие воздух.

— Вот так, милый, давай, — уговаривала его царица, — дыши, дыши, пожалуйста!

Самые страшные минуты были это для нее в жизни — даже когда она бесновалась на коронации и на остров двигались гигантские волны — не было ей так отчаянно больно и страшно.

Он затих минут через двадцать. Очертания гиганта таяли, оставляя на берегу обычного — хотя какой же он обычный? — красноволосого мужчину. И царица хлопотала вокруг него с причитаниями, как простая девка, подкладывая свою одежду под тело, накрывая его и ложась рядом, чтобы согреть. Обхватила, прижалась, поцеловала в щеку — он смотрел в небо как в вечность, и что видел он там — непонятно, и прошептала «Спасибо, брат мой».

Через некоторое время он вздохнул рвано и хрипло — ноздри его раздувались, подрагивали — несколько раз поводил кадыком и довольно резко отстранил от себя тихую, как мышка, Иппоталию.

— Мне надо поохотиться, — сказал Четери сипло в ответ на ее тревожный взгляд, — тебе опасно сейчас быть со мной. Жди. И не двигайся, пока я не улечу.

Дочь Синей смирно кивнула, наблюдая, как тяжело бредет он вверх по белому склону. Шел мужчина долго, и очевидно это давалось Чету нелегко. А затем царица любовалась, как поднимается над озером белый дракон — ящер после оборота повернул в ее сторону голову и молча, не мигая, стал принюхиваться. Зашипел-заклекотал злобно и сорвался с места — подальше от нее.

Долго его не было — уставшая царица успела вздремнуть, закутавшись в свою куртку, когда над ней захлопали огромные крылья и метрах в пяти свалилась разодранная туша небольшой рогатой газели. Сильно запахло кровью. Четери приземлился, обернулся — его тело светилось в темноте странными орнаментальными узорами, и глаз было не оторвать, так это было красиво.

— Я насытился, — сказал он, когда приблизился, — принес и тебе еды. Но у меня нет огня, чтобы запечь для тебя. Будешь ли ты есть сырое?

Царица улыбнулась, встала, повела руками — и опустилась на землю огромной чайкой. Крикнула остолбеневшему дракону что-то по-птичьи, насмешливо, запрыгала к туше и стала отрывать куски мяса большим крепким клювом. Четери усмехнулся и уселся на каменный берег, скрестив ноги.

— Я не видел второй ипостаси Синих, — произнес он, когда большая птица превратилась обратно в женщину.

— Никто не видел, даже мои мужья, — откликнулась она, натягивая рубашку, — только ты. Так могут только в моей семье. Отдохнул? Как чувствуешь себя?

— Что со Светланой? — спросил дракон, проигнорировав последний вопрос. — Ты не видела ее?

— Да когда? — возмутилась Иппоталия. — Я как погрузилась, так сразу с водником сцепилась.

— Откуда здесь водяной дух? — хмуро поинтересовался Чет, оглядываясь. Их голоса в темноте пустыни разносились далеко, отражались от высоких стен озерной чаши и возвращались шепчущим эхом. — Да еще и злой? Я ведь был уже здесь, все было чисто.

— Да какой он злой, — отмахнулась царица, — обычный он, недавно оформившийся, народившийся. Как правило, они маленькие, но тут вон сколько пространства, и жила водяная мощная, камнем долго сдерживаемая, вот и одурел, вырвавшись на свободу. Для него именно мы — зло, опасность, пришли в его дом, забрать его добычу. Он меня признал сразу, но брыкаться стал…дети маленькие знаешь как родителей на прочность проверяют и игрушки свои жадничают? Вот и он так.

— Не знаю, — ответил Чет коротко, и царица жалостливо посмотрела на него. Встала, снова потянула с себя рубаху — дракон привычно уже опустил глаза в землю.

— Снова пойдешь? — спросил он, глядя на белый камень. — Не нападет?

— Ты ж его убил, — грустно сказала Иппоталия, — новый народится, конечно, но не скоро. Поищу твою Светлану.

На этот раз ее не было около получаса — Чет успел оттащить истерзанную тушу от берега, в песок — пусть полакомятся обитатели пустыни, отмыться от крови, когда царица вынырнула и пошла к берегу, отжимая черные волосы.

— Удивительно, — говорила она, одеваясь, — все я видела, но такого еще не бывало. Даже не знаю, что произошло. Там она, там. Красивая, — Талия лукаво глянула на Чета, — прозрачная, чисто водница. Дух ее стихийными водными нитями прошило, вот и не может вернуться, болтался, как на якорях. Так бывает, когда утопленники в мощное течение попадают — души от тела уходят да в воде остаются, захваченные стихийным потоком. Вся разница, что она не умерла. Я что могла распутала, перерезала, Четери, но мало этого. Она сама теперь не вернется, слишком долго здесь пробыла, так что лети-ка ты к Хань Ши, проси встречи с его шаманами, пусть обряд по возвращению духа проведут. Только не сейчас, подожди дня три, душа ее стихией пробита, пусть прорехи затянутся. А то не удержится в теле, — Иппоталия натянула сапожки, выпрямилась. — Лучше подольше подождать, конечно. Но тут, боюсь, если озеро в реку пойдет, то и Света твоя с водой в океан устремится. Там течения мощные, снова заякорят ее и утащат, и там даже я ее не найду и отцепить не смогу.

— Спасибо тебе, — сказал молча слушавший ее дракон.

— Ай, — она махнула рукой, — весело было. Покажешь потом свою женщину? Любопытно посмотреть наяву, кто так хорош, что смог взять твое сердце. Какая она, Четери?

И в голосе ее помимо любопытства явно слышались легкие ревнивые нотки. Мастер задумался.

— Моя, — ответил он через некоторое время. Иппоталия фыркнула, но по-доброму. И потом еще ждала, пока Чет ходил к воде и что-то говорил темной озерной глади, касаясь ее рукой. Жди? Я вернусь за тобой?

— Полетели, — сказал дракон, вернувшись. — Нории ждет тебя.

Красноволосый Владыка встречал их во внутреннем дворе дворца, у шумящего фонтана, среди цветущих мандариновых деревьев. Иппоталия еще не успела сойти с твердого драконьего крыла, а уже была очарована лазурно-белой плиткой, которой были выложены стены драконьей резиденции, запахами цветов, ощущением близкой и послушной воды. И сам повелитель Белого города, высокий, уверенный, с низким рокочущим голосом и манерой чуть склонять голову набок, словно прислушиваясь, с проницательными зелеными глазами и тонким, сдержанным чувством юмора, не оставил ее равнодушной. Его аура светилась знакомой прохладой и была такой мощной, что Талия сразу признала равного себе. Он был спокоен и мог бы кому-то показаться даже мягким, но она не обманулась этой мягкостью, как не обманывалась сухостью и педантичностью старого змея Луциуса Инландера, ласковостью Василины Рудлог или молчаливостью медведя-Демьяна. Во всех них было что-то звериное, изначальное. Зверь глядел и из глаз Владыки Истаила.

«Тигр, — решила она, — тигрище как он есть. Таится, выжидает, подкрадывается, а потом как прыгнет — и со всеми косточками сожрет».

Они не могли не найти общего языка — и хотя царица была уставшей, запыленной, но противиться любопытству своему и нетерпению не стала. Быстро посетила купальню в выделенных ей роскошных покоях, порасспрашивала почтительных служанок, ухаживающих за ней с благоговением, с удовольствием надела одно из преподнесенных хозяином пустыни платьев, полюбовалась на чудесные золотые украшения, решая, что выбрать, и, наконец, во всем своем великолепии явилась на поздний ужин в прекрасном резном зале.

Разговор тек легко — двое властителей присматривались друг к другу, обсуждали будущее взаимодействие, визиты, и не замечали, как проходит время — дети разных эпох, разных культур, они чувствовали себя удивительно близкими друг другу. Иппоталия все сравнивала — если Четери был грубоватым и острым, вызывал желание попробовать его, усмирить, покорить, то Нории был скалой нерушимой, о которую можно биться бесконечно — и не сломать ее.

Общение становилось все непринужденнее, и когда прозвучал вопрос о войне полутысячелетней давности, Нории ответил на него. Рассказал и о заключенном в камень своем народе — Талия вздыхала и горевала, и смотрела печально. И о том, почему и зачем он похитил Ангелину Рудлог. Только о том, что происходило здесь, во дворце, не стал рассказывать, а царица мудро не спрашивала. И так все было видно.

— Ты не просил совета, — произнесла она, дослушав собеседника, — но я выскажу его. Любая из моих дочерей с радостью бы вышла за тебя и приняла бы как повелителя, несмотря на наши обычаи. Но Красные никогда не признают господства над собой, — тут она вспомнила Василину и поправилась, — хотя могут отдать себя добровольно, если мужчина силен. Сделай в этот раз все по чести. Попроси ее руки, дай возможность принять решение. И не торопи, не ограничивай во времени — а то заупрямится и сделает все наоборот.

Нории усмехнулся, склонил голову — и светлый ключ в красных волосах мазнул его по плечу.

— Поверь, царица, — сказал он, улыбаясь, — об упрямстве Рудлогов я знаю все.

Утром Чет отнес сонную Иппоталию обратно на Маль-Серену, и прекрасная царица, ступив на свою землю — к облегчению домочадцев, решивших было, что пропала их государыня в драконьей стороне — строго приказала дракону навещать ее почаще. Обняла, расцеловала и пожелала удачи в освобождении незнакомой ей Светланы, которой так невероятно повезло.

После отлета царицы Белый дворец снова затих, как и две недели назад, когда искали на севере сбежавшую Ангелину Рудлог. Все так же сновали по светлым ажурным коридорам неутомимые слуги, важно шагали по мраморным полам делегации от пустынных племен, щебетали в своих покоях оставшиеся без мужчины нани-шар, драконы, вовлеченные в дело возрождения Песков, работали наравне с людьми — охраняли рабочих, прокладывающих дорогу, искали воду, лечили, помогали управлять Истаилом. Но Владыка Нории, пусть и занятый делами, тосковал, и тоска эта разливалась по покоям и коридорам дворца терпкой горечью, спасти от которой не могло даже самое сладкое вино.

Драконы, подавленные тенью печали, один за другим улетали из Истаила на далекие окраины, туда, где повелено было поселиться, чтобы оживить еще несколько километров пустыни вокруг заполняющегося людьми города. Печали этой они страшились едва ли не больше, чем его гнева — гнев можно было пережить, а тоска разъедала и так покореженные души.

В день, когда улетала красная принцесса, новость быстро распространилась по дворцу, и со всех покоев поспешили ко внутреннему двору драконы — не веря в то, что это правда, желая увидеть все своими глазами. Но не посмели выйти, повинуясь мысленному запрету Владыки. И только когда Четери с Ангелиной скрылись с глаз, Нории опустил запрет. Во двор выходили его соплеменники и останавливались, не осмеливаясь задать вопрос. А он разглядывал их и ощущал плещущие волны недоумения, злости, разочарования, печали — и отдельных вспышек понимания. Взгляды жалили, взгляды судили и приговаривали его — как предателя, как соучастника убийства. И он молчал, ожидая, кто же осмелится первым.

— Нории! — мужчины расступились. Сквозь толпу собравшихся скользила Огни, тонкая, напряженная. — Скажи мне, что она вернется, прошу!

Она почти умоляла, вглядываясь в его лицо — младшая сестра, потерявшая слишком много, чтобы не иметь оснований для гнева.

— Я не знаю этого, Огни-эна, — мягко ответил он, но в голосе его слышалось предупреждение.

— Ты отступился? — неверяще спросила она. — Отступился? — глаза драконицы полыхнули багровым, и стоящий рядом Ветери предупреждающе взял ее за руку. Женщина с шипением отбросила ее.

— Горе застит тебе глаза, сестра, — ответил Владыка, не повышая голоса, но все почувствовали, как начинает потрескивать воздух вокруг. — Не говори того, о чем пожалеешь.

— Застит? — прошипела она отчаянно, уже не обращая внимания на то, что они не одни. — Не мои ли глаза видели сейчас, как ты отпускаешь ту, что обязана нам жизнь свою отдать? На что ты променял судьбу своего народа, Нории? На ублажение красной шлюхи? Для чего умирали Владыки в проклятой горе? Чтобы остался тот, кто слишком слаб, чтобы нести на себе бремя выживания нашего племени?

Нории, выглядевший спокойным, только на мгновение прикрыл глаза — и меж камнями, умостившими двор, вдруг ринулись вверх острые зеленые травы да ветки ближайших мандариновых деревьев вдруг налились ярко-оранжевыми плодами, начавшими со шлепками падать на землю. И драконица замолчала и побледнела, осознав, наконец, чье решение она оспаривает, кому публично кидает в лицо оскорбления.

— Ты права, сестра, — пророкотал Владыка гулко, — это мое бремя. И не тебе решать за меня, как нести его. Я положил тебе времени до весны: как смеешь ты не верить мне?

Он сдерживался, но сила его гнева все равно пригнула окружающих к земле, и Нории, глядя на склонившихся испуганных дракониц и молчаливых мужчин своего народа, медленно обуздывал себя, выпуская кипящую силу в землю — а далеко за городом расходилась в песок зеленая полоса, окружая Истаил еще одним кольцом плодородной земли. В конце концов не дерзость Огни послужила причиной его вспышки, а его собственное поражение.

— Слушайте меня, — сказал он, когда снова овладел собой, — и запомните. В первый день весны, а то и раньше, Пески оживут, и женщины наши станут плодовиты, и уже в следующем году мы услышим смех и плач наших детей. Есть ли еще кто-то, кто не верит мне?

— Нет, — ответил Ветери, и драконы эхом повторили — нет.

— А ты, Огни? — спросил он у растерянной драконицы. В глазах ее появлялись понимание и боль.

— Прости меня, — попросила она. — Прости, Владыка. Я готова принять наказание.

— Наказанием будет тебе дело, — ответил Нории, — пойдешь помогать Ветери и обязана будешь слушаться его.

Огни вспыхнула, но тут же опустила голову в знак подчинения. А верный соратник, получивший буйную помощницу, наградил Нории укоризненным взглядом — «Спасибо за подарочек, Владыка».

«Так надо, Ветери. Иначе она от безделья с ума сойдет».

А через два дня после отлета царицы Огни, посланная новоиспеченным начальником на окраину города, издалека увидела странные вспышки в пустыне и полетела туда. Дела делами, а любопытства еще никто не отменял. И обнаружила чужаков — одежда их была странной, нездешней — магией защищающихся от нападавших песчаников. Духов мертвой земли было на удивление немного, всего три, а то бы не спасли магов ни щиты, ни боевые заклинания. Драконица сделала круг, думая, вмешиваться ли, но решилась и спикировала на одного из песчаников, раздирая его когтями. Получила удар от второго ревущего чудища и некрасиво въехала в песок, подняв столб пыли. Пока приходила в себя, битва закончилась, и потрепанные люди осторожно пошли к ней, тихо переговариваясь.

— Ого. Здоровый какой, смотри.

Она зло клацнула челюстями — чужаки остановились, поднялась на лапы и взлетела. Человеческих магов она не любила. Слишком живы были воспоминания о том, как возвращались с боев обожжённые, израненные ее соплеменники, как лечила она страшные раны. И нужно было рассказать Нории о том, что в Истаил идут лазутчики.

А уже вечером в остановившийся на окраине караван пришли стражники и настойчиво попросили незваных гостей проследовать на разговор к Владыке Истаила.

Повелитель Песков оказался одним из трех красноволосых похитителей принцессы Рудлог, знакомым некоторым участникам броска через пустыню по фотографиям с камер наблюдения гостиницы. И производил он со своим ростом, с внимательным глазами и сдержанными жестами сокрушительное впечатление. Подавляющее. Готовились сотрудники разведуправления к чему угодно — но только не к короткому спокойному разговору, в ходе которого Владыка выслушал объяснения о цели их похода — и странно, но умудренным опытом и службой сотрудникам даже в голову не пришло врать — пояснил, что искомая принцесса давно уже доставлена обратно, что задерживать их никто не будет, и единственное его желание — чтобы они отправились в Рудлог.

— Мы не можем открыть телепорт, Владыка, — неохотно признался один из магов. — Переходу не преодолеть полосу блуждания вокруг Песков. А возвращаться через пустыню мы опасаемся.

— Тогда ждите, — задумчиво повелел Нории, — вас поселят в сарай и будут кормить. Познакомьтесь с городом, посмотрите, что мы не опасны вам и что народ наш добр и радушен. Через несколько дней мой брат полетит в Теранови и отнесет вас. И скажите вашему командиру, что не нужно больше пробираться сюда тайком. Мы с радостью примем честных гостей. Достаточно подождать кого-то из моих сородичей в Теранови — мы договорились торговать с этим городком и летать туда теперь будем часто.

Совсем не так представляли подчиненные Тандаджи драконьи города. Истаил с его белыми домами, кривыми улочками и пышными садами, с фонтанами и колоритным населением, был похож на курорт, и за несколько дней они совершенно расслабились. Но все равно подмечали и записывали необходимые данные, фотографировали дворец издалека и дворы простых жителей вблизи — и нередко приглашали их в дом, на обед или ужин. Снимали площади и базар, пугая горожан вспышками, расспрашивали о драконах — и получили целый набор мифов, полных благоговения и гордости. Были там и легенды о женщине Владыки с севера, которая одним щелчком пальцев уничтожала полчища песчаников и повелевала самим Нории Валлерудианом. Агентам никто не препятствовал, и разведчики, поначалу опасавшиеся, перестали таиться, осмелели до нахальства и заглядывали всюду, куда только можно было. Отследили гуляющих девушек из драконьего гарема и разговорили любопытных и болтливых нани-шар, получив сумбурный рассказ о пребывании старшей принцессы в гостях у Владыки.

Через несколько дней, как и обещал хозяин города, огромный белоснежный дракон отнес их в Теранови. И уже к вечеру на стол Тандаджи лег толстый и подробный отчет о Белом Городе Истаиле и его повелителе.

И надо сказать, что прочитав его, начальник разведуправления проникся небывалым уважением к Ангелине Рудлог.

Глава 4

Суббота, Королевский лазарет, Максимилиан Тротт

Лорд Максимилиан Тротт аккуратно поставил свежеприготовленные капсулы с сильнейшим тонизирующим в сушку, включил таймер на 20 минут. Аккуратно протер рабочую поверхность, снял латексные перчатки — и недовольно поднес руку к виску, оперся на стол. Опять закружилась голова, и даже удовлетворение от окончания проекта не могло перебить проклятую слабость. Она преследовала его всю неделю. И неудивительно — вместо того чтобы восстанавливаться, он занимался снятием блоков, драками с драконами, выносил истерики капризных принцесс — и финальным аккордом стала работа с малолетними темными, которых тоже требовалось вскрыть.

Он так вымотался, что к потерявшим чувство меры студентам не испытывал никакого сочувствия — только раздражение, что они не дают ему отдохнуть. Впрочем, он и в бодром состоянии не выносил человеческую глупость. А что может быть глупее утраты контроля над собой?

Так что когда он вошел в камеру на первое «вскрытие», единственным желанием было закончить это все поскорее и больше никогда с вотчиной Тандаджи не связываться.

— А это не больно? — со страхом спросила его одногруппница Богуславской. Она вообще дрожала, как ненормальная, и смотрела на него со смесью недоверия, опаски и робкой надежды. Ему муторно стало от этой надежды — будто она ждала, что он сейчас махнет рукой и выпустит ее из камеры.

— Нет, — ответил он сухо. — Ложитесь.

Первокурсница еще немного вглядывалась в его лицо и вдруг вздохнула с обреченностью. И заплакала. Макс поморщился и поспешил ее усыпить. Хватит с него рыдающих малолеток.

Ее аура была смята, размыта щитом Марта, так что магический дар восстановится не скоро, как и потребность питаться чужой энергией. Но все равно он усыплял ее с осторожностью и, распутывая блок, был постоянно начеку. Сущность не обманешь — при таком плотном контакте она просто не могла не потянуться навстречу. И Макс, почувствовав легкое прикосновение, почти бережно отвел его, продолжая снимать блок Соболевского. И потом еще задержался — считывал воспоминания — и, убедившись, что ничего опасного в них нет, разорвал ментальный контакт.

Со вторым, Эдуардом, было сложнее. Парень был агрессивно настроен и на слабеньких остатках своей силы пытался выстроить щит.

— Не тратьте силы зря, — предупредил его Тротт терпеливо, — я все равно сломаю, и будет хуже. Дольше будете восстанавливаться.

— Да какая теперь разница, — угрюмо пробурчал семикурсник. — Лучше уж сразу убейте.

Он настороженно наблюдал за профессором — как тот протирает руки салфетками, подходит к нему. Из-за толстого стекла камеры за ними наблюдали следователи, и ощущение лишних взглядов Макса дико раздражало.

— Разница, — пояснил профессор ледяным тоном, — в том, проживете вы остаток жизни ничего не соображающим идиотом или полным сил мужчиной. Жизнь при монастыре не так плоха, в будущем вы получите свободу передвижения.

— Да как вы не понимаете!!! — крикнул студент зло. — Я хотел быть магом! Я же не виноват, что это сильнее меня! Никто не может справиться, и я не смог!

— Молодой человек, — резко сказал Макс, — во всем, что с нами происходит, виноваты мы сами. Главное — воля. Прекращайте представление — сочувствия от меня вы не дождетесь. Снимайте щит и ложитесь. Штатный психолог в управлении есть, я же здесь совсем для другого.

Сидящий на койке парень упрямо укреплял щит дополнительными плетениями, и Тротт вздохнул, потянул за одну нить — защита тут же посыпалась. Упрямец побледнел и задышал часто — профессор, более не церемонясь, устанавливал ментальный контакт. И тут же ощутил потянувшиеся к нему темные щупальца — и резко ударил по ним. Для нападавшего это прозвучало гулким предупреждающим рычанием и глаза его, уже мутные, изумленно раскрылись.

— Зачем… почему вы делаете это? — прошептал он с недоверием. — Вы же…?

— Спать, — ровно приказал Тротт, и излишне болтливый темный свалился на койку. А инляндец, морщась, начал распутывать блок. Надо было еще просмотреть память и подчистить последний разговор. И любые воспоминания о Нижнем мире, если они есть.

Но их не было, и измученный лорд Тротт только нелюбезно кивнул на благодарности Тандаджи, из последних сил открыл Зеркало и ушел в свой дом с разбитыми стеклами — восстанавливаться.

Сейчас голова никак не переставала кружиться, и он потянулся к шкафчику, привычно уже нащупал усилитель, набрал темно-оранжевую жидкость в шприц и вколол его себе в плечо. Тут же полегчало, и он выпил воды, взглянул на часы — время еще было — и открыл Зеркало в королевский лазарет Иоаннесбурга.

Дежурная сестра смерила его настороженным взглядом, и инляндец сухо поздоровался и попросил разрешения навестить пациентку Светлану Никольскую.

— У нее посетители, — сообщила сестра, выдавая ему халат и бахилы. — Подождете или сейчас зайдете?

— Сейчас, — ответил он с недовольством, наклоняясь и натягивая бахилы. В лаборатории снова кипела работа, и у него было ровно двадцать минут. — Мне только просканировать ее.

— Вообще у нас не разрешено, — с сомнением сказала пожилая женщина, — у нас свои виталисты.

— У меня особый случай, — с невероятным терпением пояснил Тротт, накинул халат на плечи. — Есть согласие наблюдающего врача. Посмотрите в карте пациентки.

Еще минут пять он стоял у стойки — медсестра искала карту, в карте — предписание, и думал о том, что в следующий раз просто телепортируется напрямую в палату глухой ночью и не будет терять время.

Женщина, наконец, прочитала предписание — Тротту казалось, что она чуть ли не по буквам читает — и соизволила поднять глаза.

— Извините, профессор. Проводить вас?

— Не стоит, — сказал он мрачно. Двигается она наверняка тоже черепашьим ходом.

У двери он остановился — догадывался, что за посетителей там застанет. В палате творилось какое-то безобразие — доносилась ритмичная клубная музыка и подпевающий певцу звонкий голос Богуславской.

— Твои глаза как солнце, о-еее

Иди кооо мне, иди ко мне, ко мне

Деткааа, я так обнять хочу тебя

Дыши в ритм со мной, детка, детка

И сердитое:

— Матвей! Ну чего ты не поешь?

Макс открыл дверь — принцесса громко и сосредоточенно выводила второй куплет прямо в ухо спящей Светлане, Ситников смотрел на нее глазами влюбленного идиота. Почему-то выражения лиц у влюбленных и пациентов дурдомов очень похожи. Семикурсник увидел наставника, моргнул, и лицо его приобрело осмысленное выражение. Алина тоже оглянулась, тут же надулась и выключила музыку.

— Добрый день, профессор, — пробасил Ситников. Принцесса не поздоровалась, смотрела неприязненно.

— Для кого добрый, а для пациентки не очень, — хмуро ответил Макс, наблюдая, как Богуславская пробирается к парню и берет его за руку. — Вы зачем позволяете издевательства над сестрой, Ситников?

Он ожидал, что девчонка вспыхнет, скажет что-нибудь возмущенное в ответ, но она только поджала губы и прищурилась. Зато смутился его ученик.

— Мы изучали литературу по случаям комы, профессор, — пояснил он размеренно, — и Алина нашла информацию, что были случаи, когда толчком для пробуждения являлись знакомые звуки, любимые песни. Вот, попросили родителей принести записи Светкины и решили дать послушать.

— Понятно, — язвительно сказал Макс, проводя руками над бесчувственной драконьей невестой. Или женой? — О том, что любые резкие раздражители могут способствовать коллапсу мозга, вы не прочитали, — он задержал руки над животом, прислушался, прикрыв глаза. С ребенком все было нормально, а вот мышцы уже слабели — нужно будет настоять на интенсивных принудительных занятиях. Пусть массаж сделают, посгибают руки-ноги, поворочают, иначе атрофируется все и проблем не избежать.

— Мы спросили у врача, — не выдержала принцесса. — Он не был против.

— Вы думаете, он мог бы вам отказать? — насмешливо спросил Тротт, поднимая глаза. Она медленно краснела от злости. Нахмурился — что-то с пятой Рудлог было не то. Похудела, причем резко, за какие-то несколько дней. И — он присмотрелся — аура плясала какими-то клочками на уровне живота, пульсировала едва заметно.

— Вы ничего не принимали? — поинтересовался он, направляясь к раковине — помыть руки.

— А это не в-ваше дело, — возмущенно ответила Богуславская ему в спину.

— Не мое, — согласился он вежливо, — нижайше прошу меня простить. Ваше высочество.

Зашумела вода. Мимо него раздраженно простучали девчоночьи каблуки, хлопнула дверь.

— Профессор, — гулко и серьезно сказал Ситников за его спиной. — Не трогайте ее.

— Успокойтесь, Ситников, — холодно отозвался Тротт, вытирая руки. — Вы, кстати, подумали по поводу предложения Четери? На вашем месте я бы не стал отказываться от уникальной возможности учиться у мастера.

— Я пока у вас учусь, — неохотно ответил семикурсник. — Мне хватает.

— Я и десятой доли вам не дам, — Макс повернулся — студент нависал над ним горой, хмурый и злой. — Поверьте мне. И не смотрите на меня так, Ситников, идите лучше утешайте вашу принцессу. С такими нервами ей только магию и изучать. И, — добавил он, — если вы друг ей, узнайте, не принимала ли она что-то из магпрепаратов. Я ее предупредил, но мало ли что в эту голову взбредет.

На его часах пикнул таймер — до конца работы сушки осталось пять минут.

— До свидания, — сказал инляндец, открывая Зеркало. Ситников не ответил — он нехорошо и мрачно смотрел на своего наставника, задумчиво так, настороженно. Как будто решал важную задачу и не мог никак сопоставить факты. Но Тротт этого не видел — он с облегчением шагнул в полумрак своей гостиной и поспешил в лабораторию.

Через полчаса работы он выругался сквозь зубы — в голове крутилась дурацкая песенка, услышанная в палате Никольской. Надел широкие наушники и включил любимый тяжелый рок — грохочущие басы и скрежет мгновенно изгнали и навязчивый ритм, и все мысли, не касающиеся работы.

А вечером, когда голодный и уставший, он вышел из лаборатории — обнаружил на телефоне несколько пропущенных вызовов. Звонил заведующий кафедрой Математики и Магмеханики Николаев, и Тротт, посчитав статус звонившего недостаточной причиной, чтобы отложить ужин, принял душ, поел, удобно уселся в кресло и только после этого перезвонил.

— Лорд Тротт, — с неловкостью поздоровался старенький профессор, — спасибо, что перезвонили. Есть ли у вас время поговорить?

— Если бы не было, вы бы меня не услышали, — сухо ответил Макс. — Срочный вопрос?

— Да, — сокрушенно вздохнул завкафедрой. — Я хочу просить вас подменить до конца семестра преподавателя Основ стихийных закономерностей у первого курса. Она была беременна, — Макс вспомнил доцента с опухшим лицом и большим животом, постоянно рассказывающую педсоставу о своем самочувствии, — мы все рассчитывали, что она родит после экзаменов, но роды, к сожалению, начались на восьмом месяце, прямо во время пары.

— Очень непредусмотрительно с ее стороны, профессор.

— Э-э? — растерялся заведующий. — Да! — горячо воскликнул он. — Да! Она нас очень подвела. Большинство ее предметов мы раскидали по преподавателям, остались только Основы. И кроме вас некому, коллега. Я бы не стал просить, зная, как вы заняты, но у меня нет выбора.

— Боюсь, не могу вам помочь, — с досадой на неожиданную просьбу ответил Тротт. — У меня нет на это времени.

— Да, да, конечно, — грустно пробормотал старик, — я тогда сам, сам. Простите, лорд Тротт. Эхехе…

Макс сжал кулак и постучал им по колену. Николаев вел у них предметы на первом курсе и был тогда розовощеким кандидатом наук. Сейчас он уже был совершенной развалиной, большую часть времени дремал у себя в кабинете, и Алекс держал его то ли из жалости, то ли из сентиментальных чувств.

— Дамир Абсеевич, — позвал он недовольно, сам себя презирая в этот момент, — я просмотрел ежедневник. Два часа в неделю дополнительно я могу выделить. Но только до конца семестра. Дальше ищите другого преподавателя.

— Конечно! Конечно, голубчик! — радостно возопил старик. — Там предмет-то простейший, вам и восстанавливать ничего не придется. Примете экзамены и будете свободны! Выручили меня, выручили! Я сейчас же пришлю вам материалы и план занятий, ждите!

Макс вежливо послушал многократно повторяющиеся благодарности, попрощался и отключился. Нахмурился, постучал пальцами по стенке кресла. Определенно, университет засасывал его как болото, шаг за шагом. Сначала внештатный факультатив, потом занятия с семикурсниками, теперь первый курс. Люди все-таки слишком утомительны — обращаешь внимание на одного и оказываешься окруженным целой толпой тех, кто от тебя чего-то хочет.

Звякнул почтовый телепорт — в нем появилась обещанная стопка книг. Он взял одну, за какие-то двадцать минут пробежал глазами оставшиеся темы курса — и захлопнул с твердым намерением лечь спать.

Королевский совет, Блакория, Василина.

Блакорийский дворец Гюнтера всегда напоминал Василине добротный, приземистый дом, построенный широкой буквой П и обнесенный высокой стеной с башнями. Только очень-очень большой дом, размером с маленький поселок. В принципе, весь Рибенштадт был таким приземистым и укрепленным. Резиденция блакорийских монархов, сложенная из серого камня, с треугольной крышей над главным входом и покатыми, ребристыми покрытиями на длинных крыльях строения (чтобы обильной зимой снег сам съезжал вниз), с толстыми трубами, покрытая у фундамента пятнами мха, ныне черного от мороза, увитая кое-где лозой, была очень живописна, хоть и напоминала огромный дом лавочника, а не королевский дворец.

Но Гюнтер относился к месту обитания своих предков со всем трепетом, осовременивать его снаружи не разрешал, да и внутри переделки были минимальны — только чтобы достичь необходимого комфорта.

Так что высокие гости короля Блакории, приглашенные на внеочередной королевский совет, сидели сейчас в небольшом зале с низкими потолками и широкими окнами и могли любоваться на покрытые снегом крыши центрального строения и противоположного крыла. За окном было ясно, снег так и блистал и настроение создавал праздничное, солнечное. Мебель в помещении была старинной, массивной, и кресла, покрытые мягкими шкурами, были такие, что даже десять человек не подняли бы — будто вырезанные из цельных толстенных дубов. Казалось, они приросли к полу, эти кресла, такими старыми они казались. Горел большой камин, и на полу лежали тонкие шкуры, и стены между узкими коврами были расписаны сценками охоты, уже поблекшими. Все выглядело очень просто и значимо — Гюнтер показывал свое радушие, принимая коллег не в официальной обстановке, а в старой части замка Блакори.

Василина пришла по срочному вызову блакорийского монарха из Лесовины, и сейчас ждали монархи только царицу Иппоталию. Наконец появилась и она, чарующе улыбнулась мужчинам, вставшим при ее появлении, расцеловала Василину и села в свободное кресло. Все выжидающе поглядели на нее.

— Что? — улыбнулась царица лукаво, — у всех разведка сработала на отлично? Так, может, вы и расскажете? Дорогой император?

— Мои люди не смогли пока проникнуть в Пески, — мелодично, но с явной неохотой, сообщил император, — поэтому вся надежда на тебя, сестра.

Его лицо было совершенно каменным, но разочарование обладателя лучшей разведки в мире угадывалось легко. Гюнтер усмехнулся этому разочарованию и подмигнул Иппоталии.

— Ты нас обскакала, Тали, так что рассказывай.

— Прошу, Иппоталия, — сухо и строго добавил Демьян Бермонт, — повестка дня у нас совсем другая, и я рассчитывал на определенное время.

— Да, Демьян, — ласково сказала царица и улыбнулась ему. И губы бермана дрогнули на мгновение. Василина восхитилась про себя — ей бы так управляться с окружающими. Она все еще чувствовала себя неловко в окружении опытных коллег, однако никогда не показала бы этого.

Всем не терпелось узнать новости, и один лишь эмир Тайтаны сидел с полуулыбкой, благоухал духами, блистал кольцами и золотым поясом и выглядел так, будто готов просидеть так вечность.

— Так получилось, — начала царица уже деловым тоном, выдержав необходимую паузу, — что ко мне прилетел один из драконов Песков, по личному вопросу.

— Это по какому личному вопросу? — перебил ее блакорийский монарх. Талия укоризненно посмотрела на него и покачала головой. Все сделали вид, что ничего не заметили.

— И отнес меня в Пески, — продолжила царица. — По сути, жизнь кипит только на крошечном пространстве среди безжизненной пустыни. Жив один город, Истаил, в нем много людей. Управляет городом Владыка Нории Валлерудиан. Мне был оказан самый лучший прием. Владыка адекватный, хотя понятия и манеры у него несколько архаичные, готов к сотрудничеству со всеми странами. Насколько я поняла, они налаживают контакты с Рудлогом, — она посмотрела на Василину, и королева кивнула под заинтересованными взглядами коллег. — Родовая сила у него очень мощная, он управляет и жизнью, и водой, и равен нам. Поэтому считаю возможным рекомендовать его приглашение на следующий королевский совет. Выгоды каждый может просчитать для себя. Что вы скажете?

— Я поддерживаю, — сказала Василина — потому что остальные молчали, раздумывали. — Я общалась с младшим братом Владыки, и он произвел на меня самое благоприятное впечатление.

— Они похитили твою сестру, Василина, — занудно напомнил Луциус Инландер. — Несмотря на то, что он брат мне по отцу, методы меня настораживают.

— Это недоразумение разрешилось, как вам всем известно, — спокойно пояснила королева Рудлога, — я приняла их доводы, хоть мы пережили весьма неприятный период. Сестра утверждает, что к ней относились со всем почтением. Более того, она решила участвовать в восстановлении отношений Рудлога и Песков. Полагаю, если бы у нее была хотя бы тень недовольства, она бы не была столь заинтересована в диалоге.

— Я поддерживаю, — весомо высказался Хань Ши и для пущей значимости сложил руки в рукава халата. — Драконы издревле почитались в Йеллоувине как дарители жизни, и я счастлив, что легенды оказались правдой.

Эмир Персий лениво шевельнул пальцами.

— Рад, братья мои и сестры, такому единодушию. Как я могу быть против — мы уже ведем с ними торговлю, и это очень выгодно для Тайтаны.

Он закончил и оглядел всех с превосходством. Монархи вежливо улыбались конкуренту.

— Да-да, конечно, — любезно проговорил Гюнтер. — Демьян?

Бермонт покачал головой.

— Я бы предпочел иметь больше информации, поэтому я против. Предлагаю перенести решение.

— Соглашусь с Демьяном, — сухо поддержал его Инландер. — Новый политический игрок, которого мы в принципе не знаем. Подождем год и решим тогда.

— А я за, — весело сказал Гюнтер, — мне достаточно слова Тали. И твоего, Василина. И конечно, твоего, дорогой эмир.

Персий величественно кивнул и прикрыл глаза. Похоже, он едва сдерживался, чтобы не зевнуть.

— Итак, — заключил Гюнтер, — большинство за. Значит, на следующий совет зовем дракона. К тебе, Демьян.

— Я помню, — ровно ответил Бермонт. — После свадьбы.

— Кстати, о свадьбах, — все повернулись к заговорившему Луциусу. — В прессе уже было, но я официально сообщаю вам, что помолвка герцога Дармоншира и Ангелины Рудлог подтверждена обеими сторонами. Я сильно рассчитываю, что затягивать с нею не будут.

И он с прозрачной настойчивостью посмотрел на Василину.

— Это зависит от их решения, Луциус, — сдержанно сказала она. Не говорить же, что она категорически против.

— Можно же форсировать его, сестра, — без обиняков высказался король Инляндии.

— Можно, — согласилась Василина, — но я не буду этого делать. Для нас тоже важен этот брак, Луциус, но одна поспешная свадьба в доме Рудлог уже есть, — присутствующие с пониманием покосились на невозмутимого Демьяна, — поэтому считаю важным соблюдение приличий.

Инландер недовольно поджал губы и неохотно кивнул.

— Коллеги, — напомнил Бермонт суховато, — давайте перейдем к повестке дня. Гюнтер, что ты хотел сообщить нам?

— Да, — блакорийский монарх встал, взял со стола пачку фотографий и раздал их присутствующим. Государи смотрели с интересом — только один император взглянул мельком, будто уже видел это.

— Вот эта тварь во вторник появилась у нас рядом с Льеном, после землетрясения. Камеры сняли портал — вы видите его на следующей фотографии. До этого прорывы у нас бывали, но либо никто не появлялся, либо живность была гораздо мельче и безопаснее. И никогда в этом месте — обычно куда ближе к границе с Бермонтом, к вулканической цепи. Демьян, ты видел таких?

— Один раз, — подтвердил Бермонт. — Я понимаю, о чем ты, Гюнтер. Да, у нас прорывы участились. Постоянно ведем мониторинг у населенных пунктов в предгорьях, давно работает армейская служба срочного реагирования. Думаю, часть этих тварей мы просто не видим — они либо залезают туда, откуда выползли, либо замерзают в горах.

— Необходимость в создании такой службы, видимо, назрела у всех, — сказала Василина, рассматривая паукообразное чудовище и чувствуя внизу живота неприятный холодок страха — слишком свежи были воспоминания о тха-охонге на ее дне рождения. — Спасибо за информацию, Гюнтер. Я сегодня же подпишу распоряжение. В Северных горах это проще, там немного поселений у самых пиков. А вот в Милокардерах очень много горных селений, все отследить невозможно.

— Не это главный вопрос, — мелодично и наставительно произнес Хань Ши. Ему прощали этот тон — все-таки он был старейшим из всех правящих монархов в мире. — Главный — временное ли это явление, или количество прорывов будет увеличиваться, как и поднятие нежити. И не связаны ли эти два процесса, братья мои и сестры. Вопрос нужно решать общими усилиями, иначе, боюсь, мы окажемся на пороге катастрофы. Предлагаю объединить службы мониторинга и обмениваться сведениями. Это будет на пользу нам всем. Демьян, а от твоих военных желательно получить список видов этих существ и способы борьбы с ними.

Бермонт задумался и неохотно кивнул. Он не любил делиться информацией.

— Следующий вопрос по заговорщикам, — снова заговорил Гюнтер. — Вынужден признать, что расследование буксует. Тот, кто советовал девчонке купить манок, убит, магазин, в котором она покупала его, сгорел. Я сам ментально прочитал ее — но никаких зацепок, кроме имени этого советника, чтоб его. Проверяем все его контакты, всех родственников читают менталисты — они чисты. Так что пока нечем вас обрадовать. Василина, может, ты поделишься успехами своих спецслужб?

Королева покачала головой.

— Расследование еще идет, отчета жду со дня на день, коллеги. Об успехах говорить рано. Как только будет отчет, я поделюсь.

— Плохо, — вежливо высказал общее мнение Хань Ши, и она почувствовала себя школьницей eна уроке. Улыбнулась сдержанно и пожала плечами.

— Моя разведка делает все, что может.

— Я не упрекаю тебя, сестра, как и тебя, Гюнтер, — мелодично пояснил император, — но всех призываю к осторожности. Мы дали нашим врагам достаточно времени, чтобы оправиться и решиться на новый удар. Нужно нам всем быть начеку.

И он легко и наставительно поднес указательный палец к уголку своего узкого глаза.

Мариан ждал свою королеву в выделенных им комнатах здания военной части в Великой Лесовине. Они с сопровождающими придворными, конечно, могли бы остановиться в любой из гостиниц, да и губернатор был бы счастлив предоставить им свой дом, но по традиции королевская семья становилась вровень со служащими им офицерами.

«Они должны видеть, что мы относимся к армии без пренебрежения, — наставляла дочерей королева Ирина, — поэтому мы должны жить там, где живут они, есть то, что едят они».

— Справилась? — спросил муж, когда Василина вышла из телепорта и, коротко поблагодарив открывшего проход мага, отпустила его.

— С каждым разом все проще, — со смешком поделилась королева, снимая длинный серый жакет и расстегивая верхние пуговицы белоснежной рубашки, приятно пахнущей чистотой. — Я, кажется, поняла секрет — надо сидеть с невозмутимым лицом и по большей части молчать. Там есть кому поговорить.

Принц-консорт усмехнулся. Он был в парадной форме — впереди была речь супруги перед построением, парад, награждение частей и торжественный обед с высшими военными чинами. И уже после этого, когда наевшиеся генералы и полковники смогут подремать у себя в кабинетах, королева навестит больницы Лесовины, пообщается с горожанами — чтобы узнать, как продвигается реставрация домов, ведь этот город больше всего пострадал от прошедшей серии землетрясений. А уже завтра они выдвигаются в первую из запланированных к посещению частей в глубинке Севера. И на неделе будут недалеко от имения Байдек.

— Странно быть здесь и не заехать домой, — сказала Василина словно в ответ на его мысли, подошла, осторожно потерлась щекой об его плечо — чтобы не запачкать китель помадой. — Хотя бы переночевать. Я там душой отдыхаю, Мариан.

— Если захочешь — заедем, — ответил он спокойно. — Здесь тебя так любят, что поймут.

Она со вздохом покачала головой, отошла и стала раздеваться. Нужно было успеть принять душ до того, как придет стилист поправить ей прическу и макияж.

Ровно в два часа дня она, одетая в строгое теплое пальто шинельного типа, в строгой шляпке, в сопровождении Мариана, офицеров и придворных, вышла на трибуну, установленную на центральной площади Великой Лесовины. Подняла руку в приветствии, заулыбалась — огромные экраны демонстрировали ее мягкую улыбку военным и собравшимся у ограждений, несмотря на холод, жителям северной столицы. Загрохотали барабаны, зазвенели трубы — и королева едва не дернула плечами, но спохватилась, чтобы не ежиться от волнения. Перед ней, выстроившись для прохождения парада прямоугольниками, стояли тысячи служивых всех родов войск. Был там и Северный Егерский Полк, в котором служил Мариан и чью эмблему надел, несмотря на то, что нес службу сейчас в гвардейском королевском полку. История повторялась — только десять лет назад говорила она перед десятками солдат и офицеров на Форелевой заставе, а сейчас их было больше, гораздо больше, и все, вытянувшись, ждали, что она им скажет.

Королева подняла глаза к солнцу на ясном северном небе, выдохнула как можно незаметнее и подошла к микрофону. Площадь замерла.

— Мои верные солдаты и офицеры! Счастлива приветствовать вас!

Ее звонкий, глубокий голос разнесся по площади, побежал по улочкам старого города, отражаясь от покосившейся Часовой башни, от стен домов. И прямоугольники, состоящие из тысяч людей, дрогнули, загудели и рявкнули хором так, что задрожала мостовая и трибуна под ее ногами:

— Здра-вия же-ла-ем, Ва-ше Ве-ли-чест-во!

Она подождала, когда смолкнет вибрирующее эхо приветствия, и продолжила:

— Сегодня, спустя два месяца после восстановления монархии в Рудлоге, я прибыла сюда, чтобы возродить важнейшую традицию — королевскую дань уважения к армии, защищающей нашу землю. Но не только для этого! — горячо сказала она в микрофон. — Я приехала, чтобы поблагодарить вас за верность в тяжелую годину испытаний для нашей страны, верность и стойкость! Не умаляя заслуги других военных частей, оставшихся на стороне правящего дома, хочу отметить, что именно войска Севера выступили единым фронтом против заговорщиков, проливших столько крови. В том числе и кровь моей матери, Ее Величества королевы Ирины-Иоанны.

Она замолчала — голос все-таки дрогнул. Молчали и солдаты, молчали жители, глядя на скорбно изогнувшиеся губы молодой королевы и вспоминая давние страшные события, и тишина становилась звенящей, оглушающей.

— Я хочу, чтобы вы знали, — начала Василина тихо, но голос ее креп с каждым словом, — семья Рудлог не забыла вашей преданности! Именно здесь, на Севере, мы нашли приют и защиту тогда, когда нам они были необходимы. Ни один человек из нашего окружения не выдал нас! Именно здесь я встретила своего супруга, достойного сына этой прекрасной земли и вашего сослуживца, — камеры выхватили стоящего рядом с ней барона Байдека, — здесь родились мои дети. Север занял прочное место в моем сердце, и, несмотря на то, что я приняла корону и вернулась в дом моей семьи, эта земля воистину стала моим вторым домом!

Люди слушали внимательно, и ей с трибуны уже казалось, что она четко видит их — кивающих, ловящих каждое ее слово, и ей было радостно от этого и немного страшно.

— И вот вам мое слово, — торжественно провозгласила королева в завершение, — сегодня все части Севера получат на свои знамена специально учрежденный Орден Верности и звание «королевская». И в знак памяти и признательности от семьи Рудлог наследник короны в каждом поколении будет проходить службу в одной из частей Севера! Поздравляю вас! И спасибо!

Она говорила вдохновенно, от души, отступая от написанной и выученной речи, разрумянилась — и была необыкновенно хороша, и не столько слушали ее, сколько смотрели на экраны, на ее блестящие глаза, светлые локоны и розовые от мороза щеки. Была ли она величественной? Возможно. Но совершенно точно она была близкой и понятной. Перед ней не трепетали, но ею любовались, в нее влюблялись и готовы были сейчас пойти на край света — если вдруг ее величеству захочется отдать такой приказ.

Королева отступила от микрофона — тут же снова зазвучали барабаны, и части гулко замаршировали на месте, разворачиваясь — и под грянувший оркестр пошли мимо трибуны одна за другой, на ходу приветствуя свою королеву. Василина подняла руку, улыбалась, рядом с невозмутимым лицом стоял муж, от бесконечных «Долгие лета, ваше величество», перекатывающихся от одной марширующей части к другой, заболели виски — а она все махала, улыбалась и кивала, пока последний грохочущий подошвами прямоугольник не прошел мимо и не ушел по главной улице с площади, и не затих оркестр.

Тогда-то она и почувствовала, что спина у нее вся мокрая, и что планируемый обед будет очень кстати — желудок сводило от голода, будто нервы сожрали все, что оставалось там с полудня.

— Опять переодеваться, — со вздохом сказала она мужу, когда Мариан подал ей руку, чтобы проводить с трибуны. — Как я?

— Великолепно, — серьезно ответил он. — Я женат на великой женщине.

— Которая, — ответила она так же серьезно, — озвереет, если что-то не съест. Как самая простая и невеликая.

На следующее утро, в воскресенье, когда королевская семья с сопровождающими уже собралась выезжать в одну из выбранных для посещения частей, Василине позвонил отец. И рассказал о том, что он увидел и услышал в Орешнике. Пока он говорил, лицо королевы темнело — накануне, при посещении больниц, к ней подходили люди, благодарили за быструю помощь в восстановлении домов и лечении, а она любезно отвечала «Рада, что все налаживается. Спасибо, что поделились». И на таком контрасте звучало то, что говорил Святослав Федорович, что она совершенно расстроилась. И разозлилась.

Машины были уже готовы — по-хорошему, можно было бы перейти телепортом, так как часть находилась к югу от Лесовины, а искажались порталы только в горах — но лицезрение гражданами вереницы машин было неотъемлемой частью визита. И барон Байдек, усевшийся рядом с супругой в автомобиль, молча слушал, как звонит она премьеру Минкену, обрисовывает ситуацию и просит организовать объективный мониторинг работы комитета по устранению последствий чрезвычайных ситуаций. Пока по Иоаннесбуржской области, а в течение двух недель — по всем пострадавшим регионам.

— И, конечно, — добавила она, морщась от странных завывающих звуков из динамика, — я очень рассчитываю, что ответственные лица не будут знать о проверке, Ярослав Михайлович. Отчет по области должен быть у меня так срочно, как возможно.

— Обязательно, ваше величество, — по громкой связи невозмутимо ответил премьер, — я отдам все распоряжения. Виновные понесут наказание, я и сам готов…

Где-то на фоне раздался мужской одобрительный гомон, восклицания «Нет, ну как он, мать ее, вытянул! Килограмм шестнадцать, не меньше…» и сочный восхищенный мат.

— Извините, ваше величество, — попросил премьер, и, видимо, прикрыл рукой трубку — звуки и голоса стали глуше.

Королева выразительно помолчала, Байдек улыбнулся и одними губами пояснил «Зимняя рыбалка». А выл в динамиках, по всей видимости, ветер.

— Полно, Ярослав Михайлович, — сказала она уже мягче, хоть и не переставая хмуриться, — уверена, что вы все, что должны были, сделали. Остальное узнаем по результатам аудита. Отдыхайте. До свидания.

— Вы можете беспокоить меня в любое время дня и ночи, моя госпожа, — любезно откликнулся Минкен, — и я поддерживаю ваше возмущение. Благодарю, что не стали рубить с плеча, а решили разобраться. Отдаю вам должное.

Он попрощался, и Василина отключила громкую связь.

— Вот старый лис, — с досадой пожаловалась королева мужу, — и похвалил, и нравоучение высказал.

— Он предан тебе, — сказал Мариан и подсунул большую руку ей за спину — она расслабленно улеглась мужу на плечо, прижалась. Машина гудела, за окном мелькали дома Лесовины, водитель за стеклом был невозмутим. — Это самое главное. А что учит — так сама знаешь, это только на пользу.

Ангелина

Здание, выбранное для дипслужбы, было теплым, одноэтажным и просторным. И, что важно, позади располагался небольшой пустырь, который сейчас оперативно расчищали от камней нанятые местные жители. На пустыре будет посадочная площадка для драконов, тут же разместят маленький домик с одеждой для них.

Ани обошла свою вотчину, слыша веселую перекличку работников со двора и чувствуя странный восторг. Вот это крыло они отдадут драконам — тут же, напротив, находятся несколько домов, чьи хозяева с радостью согласились предоставить вторые этажи (за отличную плату) в пользование ведомства. Значит, можно будет размещать гостей с комфортом. Сотрудники уже договорились с маленькими ресторанчиками о поставке обедов и ужинов, местные ателье спешно шили шторы для дипслужбы, плотники ремонтировали двери и полы.

Городок оживал в предчувствии новых перемен — да и вообще в Теранови было как-то многолюдно. Жители Рудлога и других государств, прослышав, что в горный город наведываются драконы, устремились сюда, и от туристов было не протолкнуться, несмотря на собачий холод. Спрос уже родил предложение — на улицах и в магазинах торговали теплыми химами и длинными меховыми дохами, рестораны ломились от посетителей, отдающих дань киселю и колобкам, а мэр Трайтис, немного оглушенный внезапной известностью городка, все же быстро сориентировался и запустил туристическую службу, которая теперь принимала сотни звонков каждый день и бронировала места в переоборудованных под мини-гостиницы домах добрых жителей. Мешок драконьего золота, подаренный на свадьбу, был заперт в сейфе, и планы на него были грандиозные — не только школу отремонтировать и стадион достроить, но и гостиницу заложить, а если так дело пойдет — то целый гостиничный комплекс с лыжными спусками и катками, да курорт у горячих источников в горах.

С утра Ангелина приехала в Теранови с официальным, обещанным неделю назад визитом, и уже сполна оценила слишком, на ее взгляд, ревностное гостеприимство местных жителей. Свиту она взяла небольшую. Обойтись вообще без сопровождения и охраны было не по статусу, но она с огромным облегчением по окончании официальной части отправила придворных обратно во дворец, оставив при себе только секретаря, горничную и охрану. Отправились в столицу и приехавшие заснять визит журналисты — срочно нужно было монтировать материал и готовить в новостные выпуски, сразу после репортажей о поездке королевы в Лесовину.

Мэр Дори Трайтис, страшно гордый очередным высоким визитом, организовал принцессе экскурсию, пригласил прокатиться на единственном трамвайчике, который с лязганьем двигался мимо цветных домов, и пройтись потом по улицам Теранови. И она не отказалась, хотя и замерзла отчаянно, несмотря на длинную шубку с капюшоном и плотные сапоги. Все было выстужено, схвачено морозом, и даже небо, на которое она периодически поглядывала с обжигающим ее до злости ожиданием, было похоже на застывший светлый кусок льда, по которому медленно двигалось тусклое солнце. И не радовали ее ни искры на белом снегу, ни яркие крыши домов. Холодно было ей, холодно и томительно.

Городок, определенно, сошел с ума — кругом были одни драконы. Магазины, несмотря на крепкий мороз, выставили на лотки свежеизготовленные сувениры, и со всех сторон смотрели на принцессу белые пернатые ящеры. С футболок, полотенец и постельного белья, с кружек и прилавков с глиняными свистульками. Она-таки остановилась у одного лотка, где торговали мягкими игрушками — уж очень забавно они выглядели, и тут же стала обладательницей подарка — мехового дракончика, похожего больше на овцу, чем на небесного змея. Впрочем, туристов это не смущало — у предприимчивого лавочника смели всех драконоовец, только чтобы дома был такой же, как у принцессы Ангелины.

Ее высочество возложила цветы к памятнику своему деду, Константину, посетила больницу и школу, где пообщалась с детьми, приготовившими ей подарки и выступление — и, наверное, это была самая приятная часть. Не считая действительно вкусного обеда с почетными жителями города, по очереди рассказывавших ей, как замечательно здесь, в Теранови, и как они рады, что она остается работать в городке.

«Замечательно, но холодно, — думала она, поддерживая разговор и легко улыбаясь собеседникам, — это ж какое терпение надо иметь, чтобы жить здесь?»

И не знала Ангелина, что после окончания обеда, когда они с мэром ушли в администрацию — обсуждать совместную работу, жители поспешили поделиться впечатлениями со своими знакомыми, те — со своими, и все пришли в выводу, что старшая принцесса, конечно, красавица, каких мало — аж слова забываешь, когда глядишь на нее, любезна и сдержанна, но ей очень недостает живости и улыбчивости ее младшей сестры, ныне королевы Рудлога, Василины.

Старшая Рудлог, аккуратно ступая по краешку свежеокрашенного пола, прошла в ту половину здания, где должна была располагаться дисплужба — там уже стояли столы и шкафы, сотрудники распаковывали канцелярию, и было весело и шумно. Она и не подумала пресекать этот шум. Потом, все потом. Зашла в свой маленький кабинет — секретарь уже разобрала подготовленные бумаги, приготовила начальнице кофе — уселась за стол и снова стала перебирать папку с предложениями для драконов. Организация ведомства, торговля, найм персонала… Знать бы только, когда прилетит хоть кто-то из них. Чтобы согласовать встречу с Василиной, подготовить тут зал для официальных церемоний, наладить связь и обговорить график прилетов.

— Ангелина Викторовна, — в дверь заглянула секретарь, — тут к вам делегация. Из местных жителей. Примете?

— Да, — сказала принцесса, отодвигая бумаги. — Пригласите, пожалуйста. И принесите стулья, чтобы люди могли сесть.

Делегация была разношерстной и разновозрастной. Несколько девиц, совсем молоденьких и восторженно таращащихся на нее, женщина в возрасте с цепким взглядом, пожилая интеллигентная пара.

— Госпожа, — волнуясь, начала женщина, после того как все поздоровались и расселись, — простите, что беспокоим вас. Тут на свадьбе дракон говорил, что им в город нужны врачи и учителя, да и других работников не хватает. Обещал содействие. Вот мы и пришли записаться, ваше высочество.

— Вы хотите переехать в Истаил? — уточнила Ани, пододвигая к себе лист бумаги. — Работать?

— Жить, работать, — подтвердила женщина, выбранная, видимо, парламентером. — Я бухгалтер, жила бы и дальше здесь, да суставы болят, врачи посоветовали переехать в жаркий климат. Супруги Лонис, — пожилая пара вежливо кивнула, — врачи. Она — акушер, он терапевт. И девочки тоже — Лаисия у нас только-только из медучилища, медсестра, две другие закончили педучилище. Очень хотят к драконам.

Ани посмотрела на покрасневших девушек и едва сдержала улыбку. Энтери, по всей видимости, сделал своим соплеменникам отличную рекламу.

— Драконов, увы, совсем немного, — как можно мягче пояснила она, — но люди там прекрасные, дружелюбные, как у вас в Теранови, и город очень красивый. К сожалению, многое придется начинать с нуля, но я обещаю вам содействие и с оборудованием амбулаторного пункта, и школы. И если захотите вернуться — никто не будет вас упрекать, — она внимательно посмотрела на посетителей, но не увидела неуверенности и продолжила. — Давайте поступим так. Мы пока еще не начали работу, но я запишу вас сейчас сама, а потом вам нужно будет заполнить анкеты. Мы их подготовим и выложим в приемной, так что каждый, кто захочет, сможет прийти и записаться самостоятельно. Потом передадим анкеты и списки коллегам из Песков, и они уже будут принимать решение.

Ее слушали, кивали, соглашаясь.

— Простите, что отвлекли вас от дел, — повинилась женщина, когда все попрощались и стали вставать.

— Я рада, что вы захотели работать в Песках, — искренне ответила Ангелина. — Не нужно извиняться.

А вечером в Теранови, словно подгадав, прилетели Энтери и Ветери. Привезли на своих спинах целый отряд, отправившийся на спасение принцессы — и не сказать, что драконы были уж очень довольны этим. И письмо от Нории. Вежливо поздоровались с жителями, в очередной раз сбежавшимися на площадь, и быстро оделись, не обращая внимания на вспышки фотоаппаратов туристов.

Мэр Трайтис, у которого выдалось очень хлопотное воскресенье, встретил дорогих гостей как старых друзей, ничуть не смущаясь изумлению на лице второго дракона от его словоохотливости и улыбкам первого, поглядывающего на друга с выражением «Ну я же говорил тебе». Мэр тут же пригласил их на ужин и торжественно проводил к зданию дипслужбы. И надо сказать, что в груди у принцессы все же сжалось что-то, когда она увидела двух красноволосых мужчин, входящих в ее кабинет. И она чуть было не засуетилась, но заставила себя поднять взгляд и спокойно приветствовать их.

Они просидели в кабинете, над бумагами, до поздней ночи — добрый Дори Трайтис так и не дождался гостей на ужин. Говорили обо всем. О том, что служба занятости Рудлога даст объявление о поиске работников для Истаила, и тут же просчитывали и записывали квоты по каждой профессии. О том, что на границе полосы блуждания со стороны Рудлога построят большой телепорт, чтобы драконам и жителям Песков не приходилось тратить лишнее время на перелет в Теранови. И там же, рядом с телепортом, будет рынок, какой уже начал функционировать на границе с Тайтаной. О том, что нужно начинать прокладывать дорогу между государствами, значит, нужны сопровождающие, которые не позволят заблудиться инженерам и рабочим. О том, что Рудлог готов поставить буры и насосы для поднятия воды с глубин. И еще о многом, очень многом.

Не говорили только об одном — вернется ли она в Пески, к Нории. Хотя, даже если бы они спросили, она бы не ответила им. Потому что она и сама себе не могла дать ответ.

Уже ушли неожиданные гости, решив переночевать у отца Таси, Михайлиса, давно опустела дипслужба, и ей бы надо было идти домой, во дворец — охрана терпеливо ждала свою госпожу в коридоре. Но Ани не спешила. Она аккуратно разложила бумаги по папкам, сама ополоснула чашку из-под кофе. И, наконец, взяла в руки письмо от Нории.

Оно было не для нее — для Василины, и что-то похожее на сожаление кольнуло сердце ледяной Рудлог. Принцесса погладила плотную бумагу и поднесла запечатанный конверт к носу, позволив себе прикрыть глаза на мгновение.

И, хотя не могла она ничего почуять, кроме запаха старой бумаги и сургуча, показалось ей, что она слышит теплый и тонкий аромат мандариновых цветов, пряностей и сухой острой травы. И вокруг стало теплее — будто она была уже не в Теранови, а в Истаиле с его дворцами, цветами и бассейнами с колышущимися цветными занавесками, с блеском золота и лазури, и вот-вот должен был раздаться рокочущий голос «Ты выйдешь за меня, Ани-эна?»

Деликатный стук в дверь вырвал ее из полудремы, в которой вспоминались обрывки разговоров и прикосновений, запахи и звуки, и охранники, увидев встающую из-за стола принцессу, обеспокоенно переглянулись — так бледна она была, и так лихорадочно блестели ее глаза.

— Извините за задержку, — сказала она совершенно обычным, спокойным тоном, как будто не разрывали ее сейчас два далеких и таких нужных ей мира. — Действительно, пора домой.

Глава 5

Марина

Утро воскресенья началось для меня со страшного грохота, и я вскочила, ощущая панический ужас, не проснувшись толком, заметалась по комнате, натягивая на себя одежду. И только через минуту сообразила, что гулкие удары ритмичны, что в коридоре не слышно звуков сирены, которую установил Мариан для предупреждения об опасности, а, значит, нам ничего не угрожает.

Но сердце колотилось, как сумасшедшее, и тело было все липкое от пота.

«Вот так-то, Марина, семь лет прошло, а ты подспудно ждешь нападения».

Грохот продолжался, доносился он с улицы, и я выглянула в окно, прижалась, чтобы лучше видеть — в парк, совсем близко к нашему крылу была нагнана строительная техника, и несколько огромных машин колотушками загоняли в землю сваи.

За завтраком мы все были хмурые и нервные. Ответить, что происходит, нам никто не мог, отца еще не было, на звонки он не отвечал — спал еще, наверное. Неудивительно, я бы тоже поспала. И с удовольствием.

— И как я буду готовиться к зачету? — мрачно вопросила Алина, ковыряя яичницу. — У меня строки подпрыгивают, когда я читать пытаюсь. Поеду в библиотеку.

— А как же Васины дети? — вспомнила Поля с беспокойством. — Надо сходить, проведать, там, наверное, няня с ума сходит.

— Уехали они, — поделилась Каролинка — накрашенная, с разноцветными ногтями (мы все разглядывали эти ногти и перемигивались с Полли), — я с утра заглядывала, не было их. Горничная сказала, что Мариан распорядился сегодня увезти в поместье на неделю, до их с Васюшей возвращения. Мне тоже уроки готовить надо, между прочим. Но, — она повеселела, — теперь ведь можно не делать, да? Я как раз хотела попасть в мастерскую Доли Скорского на открытый урок.

— Кто это? — чтобы отвлечься, обреченно спросила я. Грохот стоял непрерывный — такое ощущение, что долбили уже прямо внутри головы. Младшенькая посмотрела на меня с жалостью. «Эх ты, серость», — говорил ее взгляд.

— Ты что, — сказала Кариша с превосходством, — это самый известный в мире художник, живой классик, можно сказать. Во всех музеях его картины висят. Он левша и изумительно работает с оттенками.

Это «изумительно» так манерно прозвучало в ее исполнении, что мы все заулыбались — а она надулась.

— Богема, — очень уважительным шепотом протянула Пол и тут же ткнула Каринку в бок пальцем — в отсутствие Ани можно было побаловаться. — Не дуйся, малышня. Езжай, конечно. А я в тир пойду, там все равно наушники и звук выстрелов. Раз уж нам никто не в состоянии сказать, что там делается и когда это все закончится.

— По-моему, вокруг нас плетется заговор, — провозгласила я, усердно выминая на хрустящем тосте глазки и улыбку, — все что-то скрывают.

После завтрака сестры испарились почти мгновенно, а я упрямо держалась, надеясь, что вот-вот все стихнет и удастся поваляться. Марта будить не хотелось, он и так страдал от моих утренних звонков, торговые центры еще не открылись. Но хватило меня на час, после чего я с совершенно квадратной головой поехала на ипподром, рассудив, что лучше уж я буду выезжать на одной лошади, чем терпеть ощущение, будто в голове топочет целый табун. По пути, ни на что особо не надеясь, позвонила Катюхе Симоновой, и она неожиданно согласилась составить мне компанию. Так что по мерзлой земле ипподрома мы выезжали вдвоем, разогревая лошадей и болтая. Катерина была замечательно хороша в костюме для верховой езды, я, признаюсь, тоже, поэтому мы дружно разбивали сердца работникам ипподрома и таким же, как мы, ранним наездникам. И чувствовала себя я при этом точно как в одиннадцатом классе, когда мы всюду ходили парой и хихикали над томными взглядами парней из школы.

— Знаешь, — сказала она мне радостно, — я ведь нашла новый дом. Не на Императорском, конечно, чуть дальше к Университету, на Медовой улице. Там не такое все пафосное, зато очень уютно и тихо. И садик там хороший, я уже узнала, договорилась, чтобы девочек взяли. И на старый дом нашелся покупатель, все одно к одному. Уже с этой пятницы слуги пакуют вещи, но я практически всю мебель оставляю новым хозяевам, чтобы ничего не напоминало о Симонове, — она передернула плечами. — Еще пара дней, и переедем. Так что жду тебя на новоселье!

Я присвистнула, и мой жеребец неодобрительно дернул головой.

— Какая ты быстрая, — восхитилась я, — честно думала, что ты на несколько лет затянешь. Ты на улитку была похожа по скорости реагирования.

— Надоело, — с сердцем сказала подруга, — пусть гниет в своей могиле, а я гнить с ним не хочу. Ты мне хорошо ускорение придала, Рудложка. Кстати, — она испытывающе поглядела на меня, — а чего ты молчишь-то, подруга? Признавайся, кто этот ненормальный, который нас с детьми разбудил в пятницу ночью? Мартин?

— С чего ты взяла, что это для меня было? — ответила я честным-честным голосом. Она подняла брови, и я не выдержала, рассмеялась.

— Нет, Кать, не Март. Я тебе все расскажу, правда, только потом. Сейчас не пытай меня, ладно? Все очень сложно.

Лошади перешли на легкую рысь, выстукивая по твердой земле успокаивающий ритм. Слабый морозец щипал щеки, светило солнце, и на душе становилось хорошо.

— Я же тебе не сказала, на что я еще решилась, — спохватилась Катюха, когда мы уже вели жеребцов обратно в конюшню. — Подумала, если менять жизнь, так сразу, махом, и пока не стало страшно, быстро написала письмо в Университет, Свидерскому, попросила о встрече.

— Хочешь об учебе с ним поговорить, Кать?

— Это потом, — улыбнулась она. — Отвлечься пока хочу. Симонов же у них в попечительском совете состоял, спонсировал, и его место ко мне перешло. Думаю попросить о работе на полдня. Присмотрюсь, обдумаю, потяну ли учебу, может, договорюсь с кем-то из преподавателей о репетиторстве, чтобы попробовать экзамены сдать. Вот так, Мариш. Одобряешь?

— Всецело! — веско заявила я и полезла обниматься. — Умница моя! Умница! Ты еще станешь у нас великим магом! Вот увидишь!

Она смеялась, пока я ее тискала — жеребцы терпеливо ждали, когда шумные человечки вспомнят о них. А подруга вдруг затихла и всхлипнула.

— Хорошо, когда есть кто-то, кто верит в тебя, Марин, — сказала она и отстранилась, вытерла слезы. — Ты у меня… кроме девочек и тебя близких-то и нет, Рудложка. Что бы я без тебя делала?

— То же самое, Кать, — я улыбнулась ей и погладила по плечу. — Слушай, — вкрадчиво продолжила я, — менять жизнь, так махом, правда?

— Чувствую, ты меня сейчас на что-нибудь неприличное подбивать будешь, — Симонова с подозрением глянула на меня.

— Ничего такого, чего я бы не сделала сама, — заверила я ее. — Только пообедаем сначала, ладно?

Во время обеда в «Копытцах» позвонила Полли.

— Привет дезертирам! — радостно проорала она в трубку, пытаясь перекричать грохот. — Приехал отец, признался — это они с Марианом подарок на Васин день рождения строят. Но что — говорить отказывается. Сказал, что месяц чертежи делал. Каришка наверняка ведь знает, зараза мелкая, она постоянно у отца в мастерской трется. И не раскололась ведь! Специально подгадали, чтобы начать, когда они уедут. Точно ведь заговорщики! Так что готовься — долбить будут всю неделю! Я вот думаю — может попросить Демьяна пораньше свадьбу устроить и сбежать к нему?

— Думаешь, тебя так выживают, чтобы поскорее уехала? — спросила я ехидно.

— Что?!! — крикнула она.

— Держись, Поля, — я повысила голос, — видишь, как получается, подарок для Васи, а страдаем мы.

— Язва, — беззлобно буркнула она и отключилась.

Вечером я аккуратно отклеила повязку, промыла татуировку теплой водой и смазала ранозаживляющим. Полюбовалась на себя, хотя пока выглядело это ужасающе. При нанесении было больно — то ли я отвыкла от боли, то ли кожа в этом месте такая нежная, но мне показалось, что я легче перенесла месяц мучений на спине, чем набивку одного небольшого рисунка.

Старый мой мастер смотрел на меня с удивлением и ворчал, что никак не верит, что девушка с розовыми волосами и совсем другим лицом, которую он помнил, и я — один и тот же человек. Пока я не показала ему спину. Он удовлетворенно хмыкнул и успокоился.

— Свою руку я всегда узнаю, — сказал он гордо, заправляя аппарат, — чудно, конечно, но чего не бывает на нашей Туре.

Катя, на удивление, не отказалась и выбила себе на запястье йелллоувиньский иероглиф. «Свобода». Прямо поверх шрамов. И, в отличие от меня, не шмыгала носом.

Я не стала комментировать — видимо, после побоев мужа для нее это не было болью. Да и у каждого свои способы борьбы с личными демонами. Я только надеялась, что рядом когда-нибудь появятся иероглифы «Счастье» и «Любовь».

После ужина я позвонила Мартину. Как-то странно было провести целый день, не поговорив с ним — тем более, что повод имелся.

— Привет, ваше высочество, — сказал он своим глубоким низким голосом. — Жива?

— После такой реанимации умереть было бы невежливо по отношению к тебе, — хмыкнула я и прислушалась — кажется, в трубке раздавались тихие мужские голоса. Любопытство взяло свое. — А ты где?

— Слышу типичные интонации ревнивой жены, — смешливо сказал барон, — еще немного и готова будешь под венец. С друзьями, пьянствуем у Алекса.

— О! — обрадовалась я. — Как раз! Мартин! Хороший мой! Ты ведь меня любишь, да?

— Я уже боюсь, — с нотками паники произнес он, — что, для тебя надо кого-то убить? Ты так подлизываешься только когда хочешь попросить о чем-то непотребном.

Я рассмеялась.

— Все прилично, клянусь.

— Жаль, — сказал он вкрадчиво, — я как раз думал, что у меня как-то все до неприличного правильно в жизни.

Я в очередной раз отметила, как же он хорош с этими своими соблазняющими перекатами. Да, у кого-то фетиш плечи или глаза, а у меня, видимо, голос.

— Не отвлекай меня, — строго произнесла я, и он удовлетворенно хохотнул, — потом отработаешь совращение невинных дев. Мартин?

— Да, Марина? — с великосветскими интонациями вторил мне он.

— Моя Катя хочет просить Александра Данилыча о работе. Ей очень нужно, Март!

Он помолчал, потом, видимо, вышел куда-то — голоса мужские пропали, и уже серьезно проговорил:

— Девочка моя, ты в курсе, что она — темная?

— Еще со школы знаю, — упрямо и обиженно сказала я. — Ты же общался с ней, Март. Видел, какая она.

Он вздохнул.

— Дело в том, что у Алекса пунктик по поводу темных, Марин. Как у нас всех. Никто не знает и предугадать невозможно, в какой момент одна личность подменяет другую. Это все равно, что держать рядом с собой бомбу — может рвануть в любую секунду.

Я расстроилась — и потому, что он говорил о моей Катьке, и потому, что впервые, наверное, не согласился помочь сразу, по первому слову.

— Она ходит в храм регулярно, отмечается. У них в семье никаких таких случаев не было. Мартин, — я уже почти умоляла, — ее очень обижал муж. Я не могу всего рассказать, да и это не должна была говорить, если честно… но ей очень нужно, правда. У нее есть магический дар, она с детства хотела учиться в Университете… Мартин! Ну Мааарт!

«Как мороженое выпрашиваешь у взрослого».

— Чувствую себя мерзавцем, лишающим ребенка сладкого, — сказал он со вздохом. И опять в унисон с моим внутренним голосом. — Будет тебе сладкое, девочка моя. Если Алекс не согласится — возьму ее к себе, давно мечтаю о хорошенькой помощнице — а то при взгляде на моих грымз из ученого совета во рту кисло становится. Поговорю, Марин.

— Ты мое чудо, — с чувством произнесла я. — Как я тебя обожаю!

— А ты мое наказание, — ответил он со смешком. — Но я тоже тебя люблю, Марин.

Барон фон Съедентент произнес последние слова, уже заходя обратно в гостиную, и на мгновение его друзья затихли, с недоумением глядя на него.

— Что? — сказал он, залпом допивая отставленную ранее кружку с пивом. — Вики, ты во мне дырку сейчас просверлишь, а я тебе пригожусь целеньким.

— Ничего, — буркнула она, закинула ногу на ногу и аккуратно отпила из бокала. Мартин немного полюбовался на эти ноги, провел взглядом выше — по мягкому платью, всем изгибам фигуры к крупной груди, наткнулся на ледяной взгляд волшебницы, сделал невинные глаза и двинулся к столу. Макс уже потерял интерес и скучающе посматривал в сторону книжного шкафа, а вот Алекс глядел насмешливо, словно спрашивая «Ты это специально, да?»

Барон сделал непонимающее лицо и потянулся к бутылке — налить себе еще.

— Кстати, Данилыч, — заметил он небрежным тоном, — я начитался предсказаний о конце света и, похоже, заразился вирусом прорицательства. И вот было мне только что видение, что на неделе предстоит тебе встреча со знатной красавицей, которая сделает тебе заманчивое предложение.

— И что? — серьезно спросил друг. — Соглашаться?

— Соглашайся, — подтвердил Март весомо и плюхнулся в кресло. — Даже если тебе сначала захочется ее убить.

Алекс глянул на него с азартом, со своим фирменным «охотничьим» прищуром, но блакориец развел руками — мол, сказал все, что видел, не обессудь.

— Может, к делу перейдем наконец? — нетерпеливо прервал их пантомиму Тротт. — Мартин, изложи, что прочитал. Только коротко.

— Да, мой рыжий господин, — издевательски протянул фон Съедентент, доставая из кармана блокнот, и инляндец поморщился, — внимайте. Хотя упоминаний о конце света совсем немного, увы. В книге Триединого о конце мира говорится как о битве добра со злом, что и следовало ожидать. Но нас обнадеживают после всех страшилок о реках крови и багровых закатах, что наступит потом эра покоя и процветания. Правда, не уточняется, здесь или на небесах будем мы наслаждаться этим покоем. Конкретики никакой. Зато много о «темных временах» перед концом света — угадайте, что обещали? — он обвел друзей торжествующим взглядом и прочитал: «Так множе греха буде на Туре, что павшие от стыда великага не сможиши в земле лежати и восставши, дабы видом своим в смущение вводити живых, и будет имя тому: божья наказа. И обратно вертетеся токма после битвы великой коей быти по скончанию мира».

— Нежить испокон веков поднимается, — недовольно сказал Тротт, — детский лепет какой-то.

— Обожди, — попросил его Мартин. — Потом скажешь свое «фе», ты еще всего не слышал. В бермонтских источниках тоже речь о последней битве, но называют ее битва богов. Вот, — он снова заглянул в блокнот, — «И будут боги биться на тверди рядом с людьми, и станут боги как люди, а человек сравнится с богом». По словам составителя свитка, «придет войско великое, и не смогут вечные стихии бесстрастно с чертогов своих наблюдать». Остальное, увы, поэтическая лирика, образы типа «небесный огонь спустится на Туру», и «зло многоликое будет из бездн прорываться».

— А откуда войско придет, не говорится? — уточнила Вики. — Если серьезно это воспринимать, конечно. В принципе, перекликается с твоим видением, да, Алекс?

— Вик, это же предсказание, им положено быть запутанными, — как маленькой, добрым-добрым голосом объяснил Мартин.

— Ты относишься к этому, как к развлечению, — огрызнулась она, — вы все относитесь так, — волшебница обвела друзей обвиняющим взглядом, — а мне не стыдно признаться, что мне страшно.

— Страх нам не помощник, Вики, тем более что пока мы только собираем информацию, — успокаивающе проговорил Алекс, но она только зыркнула сердито и снова уткнулась в бокал.

— Женщины, — снисходительно сказал фон Съедентент, — вечно вы паникуете раньше времени. Ай, Вик! За что?

Блокнот в его руках совершил кульбит, извернулся и цапнул его за подбородок, разделившись листами на две половинки. Виктория посмотрела на его ошарашенное лицо, фыркнула и засмеялась. И он тоже захохотал, откинувшись на спинку кресла.

— В следующий раз, — пообещала она зловеще, — это будет не подбородок.

— Нет-нет, — с комическим ужасом попросил Мартин, — это к Максу. Ему все равно не пригодится.

Инляндец посмотрел на него как на говорящую букашку.

— Дальше, Мартин. Я уйду, и потом играйте в свои брачные игры, сколько влезет.

— Увы, — сказал барон трагическим голосом, — без тебя играть не так интересно. Твоя унылая физиономия придает этому дополнительную пикантность. Правда, Кусака?

— Хватит баловаться, — ответила она беззлобно и откинула назад тяжелую гриву черных волос, поменяла позу — изогнулась в талии, грудь стала еще заметней, и мужчины дружно уставились на нее. — Что там еще, Март?

— Ага, — сказал он, блестящими глазами оглядывая ее. — Да. О чем это я? Серенитки. У них больше конкретики, но как всегда все замешано на любви, поэтому я отношусь с изрядной долей скепсиса. Жила у них давным-давно, тринадцать веков назад, слепая предсказательница. Якобы слушала шторма, и те ей шептали о том, что было и будет. Есть несколько стихов, я перевел со старосеренитского. Рифма, естественно, потерялась. Сейчас, — он перевернул лист блокнота.

— В ту пору, когда откроются врата,

На Туру хлынет мгла, чудовища и смерть,

Не удержаться миру на пяти камнях,

Шестой найти придется там, откуда выйти невозможно,

А вход лежит там, где не пройти живому.

— Пессимистично, — заметил Алекс, поднимаясь за бутылкой. Вики протянула свой бокал, и он принял его, направился к столу. Посмотрел на Тротта, тот отрицательно качнул головой. Барон продолжал:

— Душа уйдет за невинной душой,

И если вернет — воцарится мир снова.

Обеты должны принести соколиные девы,

Тогда станет Тура крепка, как при созидании,

Шестой камень встанет на свое место

И будет царить Великая Мать.

— Бред сумасшедшей, — высказался Тротт и встал. — Мне нужно идти. Данилыч, ты не связывался с Алмазычем? Его послушать было бы полезнее, чем эти поэтические драмы.

— Связывался, — сказал Алекс хмуро и протянул Виктории наполненный бокал. — Он сказал, чтобы ближайшие недели его не трогали, потому что идет тонкая работа. И что если кого увидит из нас — у него станет меньше учеников.

— Не понимаю, — резко вмешалась Вики, — как он может спокойно работать, когда по всему выходит, что мир по швам разваливается? Он же не может этого не чувствовать! Пять минут поговорить — не убыло бы от него.

— Может, он нас так воспитывает, — весело предположил Мартин. — Знаете, как детей в воду бросают — чтобы плавать научились.

— Да, — фыркнула она рассерженно, — только если мы не выплывем, то и он потонет, и кому тогда нужны будут его изыскания?

— Виктория, я не думаю, что старшая когорта сидит, сложа руки, — сказал Свидерский, — нас не посвящают, но не бездействуют точно. Не должны.

— Но нам-то это никак не помогает, — волшебница тоже встала. — Я вообще не понимаю, что мы можем сделать. Где найти решение как восстановить стихийный баланс? Шестой камень — это очевидно Черный жрец. Где его искать? — она повернулась к Мартину. — Хоть где-то про это есть упоминание?

Блакориец покачал головой. Он единственный из друзей все еще сидел и расслабленно попивал пиво.

— В тех источниках, что я успел прочитать, нету, Вик. Но у меня впереди еще неделя с массивными тидусскими эпосами. Эти ребята любили детали, может, и откопаю что.

— Откопаешь — зови, — сухо сказал Тротт, открыл Зеркало и ушел. Все посмотрели ему вслед с раздражением.

— Посидишь еще с нами, Вики? — спросил Алекс.

— Нет, — она сердито глянула на подмигнувшего ей захмелевшего барона, — я тоже пойду. Завтра с утра надо быть во дворце.

Леди Виктория исчезла в Зеркале, и друзья задумчиво проводили ее взглядами. Мартин поигрывал блокнотом, допивал очередную кружку пива, Александр размышлял, глядя в окно.

— Март, — сказал он, — а ты был ведь на месте, где паук в Блакории из прорыва появился?

— Угу, — откликнулся блакориец, — его величество потащил меня с собой. Паук и паук, огромный только.

— Мне сегодня пришел запрос от магколлегии, — продолжил ректор МагУниверситета, — попросили рекомендовать коллег для наблюдения. Создается международная служба по мониторингу прорывов. Спохватились власти.

— До меня еще не дошло, видимо, — вяло произнес фон Съедентент, — приду домой, посмотрю.

— Покажешь мне место? — попросил Свидерский. — Я тут сопоставил, неоткуда взяться тысячам чудовищ из моих видений, кроме как из этих переходов. Возможно, они станут стабильны? И тогда это самое «войско великое» придет из Нижнего мира? А если так, неплохо бы изучить природу порталов, понять, как их можно закрывать.

— Это несколько дней назад было, что ты там увидишь? К тому же ночь уже почти, — Мартин посмотрел на друга, махнул рукой. — Впрочем, давай. Все равно делать нечего. Вики ушла. Скучно. Только оденься теплее, и я к себе схожу, переоденусь.

Через пятнадцать минут маги уже стояли неподалеку от раздавленной сейсмостанции, освещая склон горы многочисленными «светлячками». Дул пронизывающий ветер, снег был покрыт наледью, которая с хрустом проваливалась, когда на нее наступали. Справа светил огнями горнолыжный курорт, и хорошо были видны освещенные трассы, за их спинами, у подножья горы, горел окошками маленький городок.

— Вон там отметка, — барон показал рукой в толстой перчатке чуть выше и в сторону, — видишь, маячок поблескивает?

— Да, — Свидерский присмотрелся. — Глянь-ка, Март. Вторым магическим. Видишь, стихийные нити там как шаром раздуты? Внутри — пустота. Есть у меня предположение, что можно так предугадывать их появление. Перед тем, как они становятся видимыми и открываются, скорее всего, происходит раздвигание нитей, а это довольно специфично. Макса бы сюда, он бы сказал, возможно ли автоматику так настроить и вплести заклинания, чтобы отслеживали такие провалы заранее. Это было бы крайне полезно. Потому что думается мне, они скоро будут не только в зонах нестабильности открываться. И сколько их, не сформировавшихся до конца, мы не видим?

— Я в артефакторике и магмеханике не силен, увы, — Мартин уже совершенно протрезвел от холода. — А дед Алмаз не тем же занимается? Только в глобальном смысле, конечно. Он же тоже настроил телескоп на спектральное видение и запись, как я понял. А Макс уже сто лет ушел в ботанику с ушами, думаешь, отвлечется ради этого? Хотя куда он денется, — мрачно подвел итог барон, — ему только дай задачу. Трудоголик, я по сравнению с ним чувствую себя прожигателем жизни.

Свидерский хмыкнул.

— По сравнению с Максом мы все — ленивые животные, Март. Покажешь мне паука?

Блакориец вздохнул.

— Пойдем, любитель непотребных зрелищ. Полюбуешься.

Охрана, узнав придворного мага, пропустила их без возражений, и друзья прошли в огромный ангар. Свет не стали зажигать, снова запустили «светлячков» и несколько минут молча рассматривали чудище, которое было раз в пять больше их ростом.

— И таких видел, — наконец, сказал Александр. Изо рта его шел пар. — И это никак не радует, Мартин. Надо бы взять образцы его панциря, найти останки тха-охонгов, и проверить, что может их пробить из современного оружия. И все же сделаю я доклад для магколлегии и копию королеве. Лучше прослыть паникером и фантазером, чем потом иметь дело с управляемыми отрядами таких вот паучков.

Снаружи вдруг завыла сирена, и господа маги переглянулись, направились на выход. В городке, пустынном, спящем, загорались огни, народ выглядывал из окон.

— Что случилось? — спросил Свидерский у охранника. Тот показал рукой куда-то в сторону, в темноту.

— Видите огни синие? Там кладбище местное. Уже было такое, нежить поднималась, и тоже огни светили. Вот с тех пор и наблюдают. И сигнал поставили, чтобы народ по домам прятался, пока не прибудет команда зачистки.

Алекс весело поглядел на друга, и в глазах его снова зажегся тот самый «охотничий огонек».

— Тебе ведь было скучно, Март?

— По здравом размышлении, — пробурчал барон, тем не менее снимая рукавицы и запихивая их в карман, — я бы предпочел допить пиво. Я и забыл, что ты притягиваешь драки, Данилыч. Был старичком — все было так благообразно и спокойно.

— Ну, хочешь, возвращайся ко мне, я через полчаса присоединюсь, — предложил коварный Свидерский.

— Да счас, — хмыкнул блакориец. — Когда это я увиливал от возможности размяться?

Их довезли до кладбища за пять минут и уехали, благоразумно рассудив, что если странные гости желают покормить собой нежить, сопровождающим это делать не обязательно. На кладбищенских воротах висел тяжелый замок, и Мартин сбил его «лезвием».

Под ногами хрустел снег, снег лежал и на шестиугольных надгробиях, и все было бы чинно и мирно, если бы не синие огни, змейками взбегающие по темным соснам от корней, расходящиеся по ветвям и светящиеся искристыми шарами на верхушках. И если бы не вскрывшиеся могилы — всего друзья насчитали их девять штук, но в глубине кладбища могли быть еще. Выглядело это так, будто под землей рванула мина, и на белый снег веером высыпало черную мерзлую землю, образовав широкую воронку на месте захоронения.

Где-то словно заскулила собака, и вдруг к тонкому вою присоединились еще голоса.

— Не стерлихи, — сказал Алекс тихо. — Выскребыши?

— Это ты у нас спец по нежити, — отозвался Март, укрепляя щиты над ними обоими, — для меня она двух категорий — упокоенная и та, что нужно упокоить. Не вышли бы за ворота.

— Не дадим, Март, — Свидерский шагнул вперед — и под ним вдруг треснул тонкий наст, и он рухнул в образовавшуюся дыру. Оттуда сразу полыхнуло так, что щит подбросило кверху.

— Ты живой там? — крикнул Мартин обеспокоенно, запуская светлячок.

— Живой, — откликнулся ректор. — Ты не двигайся. Эти твари под землей сидят, ловушек наставили. Надо жарить их оптом. Сейчас, выберусь только.

Недалеко от блакорийца снег рухнул в дыру, появилась узкая морда, принюхалась и завыла тоненько, выбираясь наружу. Выглядел выскребыш жутко из-за своей схожести с людьми — будто чудовищное посмертие нарастило на кости тонкую сизоватую кожу с волочащимся по земле сморщенным, пока пустым, брюхом, вывернуло суставы назад, поставив то, что когда-то было человеком, на четыре конечности, лишило глаз — нежить почти вся была слепой, и добавило огромную узкую пасть. Беззубую — эти твари заглатывали свою добычу целиком, как удавы. Между магами и воротами еще осыпалась земля — как они только прошли мимо, не наступили на подземные норы? — и еще и еще выбирались на синий снег искореженные не-люди, почуявшие теплую кровь.

— Много-то как, — недовольно сказал Алекс, поднимаясь из провала на тонком воздушном «грибке» и опускаясь на снег рядом с Мартином, — куда отряд зачистки глядел? Хотя, может, на тот момент окуклившиеся еще были, в спячке, тогда неудивительно, что не заметили. Ну что, спаренным?

— Давай, — ответил барон, глядя на все появляющихся и появляющихся кругом поскребышей — от воя уже болели уши, чудища кидались на щит, пытались рыть подкопы, — пока Макс не почуял и не прибежал нас спасать. Я его нотаций не выдержу.

Оперативно двигающийся к месту поднятия нежити отряд не успел еще весь выйти из машины — как кладбище загудело, затряслось, и с небес упал на него широкий столб огня, поглотивший все, включая мгновенно оплавившуюся ограду, и видимый за сотни километров от этого места. Снег взвился паром, стремительно тая расходящимся кругом и обнажая полегшую траву и кусты, под ногами захлюпало, в лица спецназовцев полыхнуло жаром, и водитель крикнул — отъезжаем, а то машина рванет! — а черный круг вскрывшейся земли все рос, увеличивался на несколько сотен метров, и пламя все горело, выпекая все возможное вглубь, и видно было, как свечками полыхают и сгибаются, будто спички, высоченные сосны и испаряются надгробия.

Через несколько минут, когда огонь утих, и только земля дымилась, поскрипывала и похрустывала, как головешка, из бывших ворот вышли два человека, ступая так, будто под ними не было раскаленной породы, приветственно кивнули в сторону машины спецназа и ушли в Зеркало.

А вот у Игоря Ивановича Стрелковского вечер проходил тихо и мирно. На выходные он решил-таки наведаться в свое графское имение в Рыбацком — самому было любопытно, что за недвижимость прилагается к титулу. Днем в пятницу позвонил с работы Люджине и попросил собраться в дорогу.

— А я вам там нужна, шеф? — с сомнением спросила капитан. — Вы же не обязаны меня с собой возить, я не хочу вам мешать.

День рабочий был тяжелый, с утра новоиспеченный граф ничего не ел, поэтому ответил без деликатности:

— Дробжек, когда я посчитаю, что вы мне будете мешать, я вас с собой не возьму. Поэтому прекратите жеманничать и собирайтесь. Едем на два дня, поэтому по минимуму. Будьте готовы к шести — я приеду с работы, возьму вещи, и сразу двинемся, чтобы не ночью приехать. Поужинаем уже там.

— Да, командир, — ответила она спокойно. — Я поняла. Не сердитесь.

Когда он подъехал к дому, опоздав на десять минут, она уже стояла во дворе, одетая в длинный серый пуховик, какие-то зеленые штаны — опять армейские, что ли? — и высокие ботинки на шнуровке. С короткими волосами напарница выглядела совсем по-мужски.

— Вы так выглядите, будто собрались штурмовать вражескую высоту, — сказал он ей, принимая сумки и ставя их в багажник. Люджина пожала плечами, протянула пакет — оттуда вкусно пахло выпечкой, и Игорь не удержался, раскрыл его. Голова давно уже болела от голода.

— Это я сама приготовила, — объяснила капитан, открывая дверь машины, и он бросил на нее удивленный взгляд. — Там еще чай в термокружке, не обожгитесь. Кстати, кажется, ваш повар на меня обиделся — но мы помирились, когда я пообещала дать ему рецепт. Таких пирожков вы не пробовали еще, вот увидите. Только на Севере пекут.

Стрелковский выруливал из ворот, держа руль одной рукой, а второй поднося ко рту теплый, пахнущий сладким тестом пирожок с капустой, и ему действительно казалось, что вкуснее он никогда ничего не ел. В столице было уже темно, на улицах толкалась куча машин — вечер пятницы, пробки — и он свернул сразу в сторону кольцевой, чтобы избежать черепашьего хода.

— Спасибо, — произнес он, когда в желудке поселилась приятная сытость, чай был допит, а крошки смахнуты с колен. — Это было очень кстати.

— Я знаю, — усмехнулась капитан. Куртку она уже сняла, оставшись в сером тонком свитере, и теперь перепутать ее с мужчиной было очень сложно — формы не позволяли. Да и лицо у нее было совсем не тяжелое, приятное, с аккуратными чертами.

Игорь покосился на нее, оценил обтягивающий свитер, и все же не удержался, спросил:

— Как догадались?

— Вы, когда голодный, злее, чем обычно, и фразы строите рублено, коротко, — пояснила Дробжек так, будто энциклопедию под названием «Привычки и черты И.И. Стрелковского» зачитывала. — И раздражаетесь по мелочам.

И лицо у нее при этом перечислении было совершенно серьезным. Только в конце губы чуть дрогнули, и капитан отвернулась, чтобы скрыть усмешку.

К имению они добрались к десяти вечера. Машина гудела, Дробжек дремала, повернув лицо к нему, и Игорь периодически поглядывал на нее, отмечая и круги под глазами, и болезненную складку у рта. Он уже стал забывать о ее ранении, так легко она держалась, но, видимо, реабилитация и занятия отнимали много сил, и боли наверняка еще мучили, но виду она не показывала. Настоящий солдат. Сама себе и надежа, и опора. Хотя что ей еще делать? На кого ей опереться, кроме себя?

Впереди показался дом — крепкий, двухэтажный, кажется, даже меньше его городского дома, но очень приятный — белые стены, деревянные ставни, широкое крыльцо. В окнах горел свет.

— Дробжек, — позвал он, когда заглушил двигатель — двери дома уже открылись, в светящемся проеме показалась женская фигура — видимо, экономка вышла встречать. — Люджина, приехали, просыпайтесь!

Капитан сморщила лоб, но глаза не открыла, только засопела и отвернулась от него. Не проснулась она и тогда, когда он уже передал вещи слуге, спала и пока экономка показывала новому хозяину дом, и большую спальню с просто-таки монументальной кроватью, застеленной чистым бельем — запах свежести очень чувствовался в комнате. Тут же стояли сумки с вещами.

— А гостевая спальня? — спросил Игорь, когда экономка двинулась обратно к лестнице. — Для моей спутницы?

— Ой, милорд, — залепетала женщина, заливаясь краской, — простите, пожалуйста… Я решила, что она ваша…подруга, а вы особых распоряжений не дали. Виновата. Простите. Я сейчас же распоряжусь снять чехлы с мебели да прибрать там…только кровать надо найти…старые-то хозяева гостей не принимали….

— Сколько это займет? — прервал Стрелковский ее оправдания, поглядывая из окна на машину.

— Час минимум, — с несчастным видом сказала экономка. — А то и два. Так вы пока поужинайте, — с надеждой попросила она, — чайку попейте. Справимся. Простите уж меня, милорд.

— Займитесь, — скомандовал Игорь расстроенной домохозяйке и пошел на улицу. Капитан так и спала.

— Дробжек, — снова позвал он. Потряс ее за плечо. — Ну, открывайте глаза. Доспите в доме. Люджина!

Мороз крепчал, да и ветер усилился, хоть и светили над уходящими вдаль полями с редкими огнями принадлежащих ему теперь деревень звезды. И воздух был свежий, чуть отдающий дымом. Вкусный воздух, дышать и дышать им.

Но для «дышать» он был слишком легко одет.

— Ну что же вы, — сказал он сердито. — Люджина! Люджина…. Тревога! Нас атакуют!

Она мгновенно открыла глаза, поднялась — только ремень безопасности натянулся. Оглянулась, посмотрела на него. В мутных от сна синих глазах плескалось недоумение и обида.

— Извините, — покаялся он весело, — но я уже замерз вас будить. Думал уже нести вас на руках.

— Надо было не просыпаться, — пробурчала она, пытаясь отстегнуться — движения были заторможенные, неловкие. Вышла, поежилась, открыла заднюю дверь и потянулась за пуховиком.

— Слуги подготовили всего одну спальню, так что сегодня мы, похоже, спим вместе, — сообщил он тылу напарницы. Спина ее замерла. — Не переживайте, там на кровати целый полк поместится. Вы будете в безопасности.

— Боги, — сказала она с настоящим женским раздражением, закутываясь в пуховик, — да мне все равно где спать, только дайте, наконец, лечь и вытянуть ноги.

— Ужинать, я так понимаю, вы не будете, — уточнил он, направляясь ко входу в дом.

— Нет, — буркнула она, — в душ и спать. Не знаю, чем меня колют, Игорь Иванович, но я как рыба замороженная все время. Либо сплю, либо зеваю.

— Либо отжимаетесь и пирожки печете, — пошутил он. Ему почему-то было весело.

После сытного и действительно вкусного ужина он, уже сам зевающий, отправился в спальню. Горел ночник, напарница спала на самом краешке, закутавшись в одеяло. Вещи ее были аккуратно сложены на стуле, тут же висело полотенце.

Стрелковский поглядел на этот армейский порядок, на одеяло — вдруг мелькнула мысль — опять она спит без одежды? Покачал головой и отправился в душ. Вернулся, выключил ночник и нырнул под одеяло.

Пододеяльник был сыроватым, вокруг была тишина, какой никогда не может быть в городе — даже в храме постоянно слышен был гул машин и шум от живущих вокруг миллионов людей. Старый дом поскрипывал и приглядывался к новому владельцу, пахло чистотой, дымом и сухим деревом, где-то явно шуршали мыши, рядом ровно дышала Люджина, и Игорь вдруг почувствовал умиротворение. И заснул спокойно. Так, как давно уже не спал.

Капитан Дробжек проснулась с утра от счастья. Такое бывает — особенно часто в детстве. Она потянулась, пожмурилась, выгнулась — на удивление ничего почти не болело. И только потом почувствовала, что лежит, спиной прижавшись к теплому, хорошо пахнущему мужскому телу, что мужчина этот дышит ей в затылок. И крепко так, по-хозяйски, обхватывает ее за грудь. А еще он возбужден.

Капитан, несмотря на катастрофичность ситуации — ведь проснись он, и не избежать тягостной неловкости, чуть не рассмеялась нервно. Все как в плохом романе. Ситуации такие всегда казались ей надуманными, а тут надо же. И да, полковник, я заметила, как ты смотрел на мою грудь в прошлый раз. Ты неравнодушен к крупным формам, оказывается? Она глянула вниз — на ночь она надела длинную футболку, но прикосновение Игоря Ивановича ощущалось так, будто не было на ней ничего. И смотрелась большая мужская рука на ее теле красиво. Люджина закрыла глаза и попыталась представить, что это их обычное семейное утро, и она может сейчас повернуться, поцеловать его, и когда он откроет глаза, в них не будет холода и недоумения, а будет лишь ласка и желание. Но, увы, она всегда была реалисткой и твердо стояла на земле.

Следующие полчаса капитан тихонько, чтобы не разбудить Стрелковского, отодвигалась от него, разворачивалась, чтобы пальцы его спокойно соскользнули на кровать — и потом сразу встала, чтобы не вводить себя в ненужные мечтания и искушения. И чтобы не давать повода подумать, что она навязывается ему.

Игорь Иванович проснулся, когда уже светило солнце. Нахмурился, посмотрел на часы — почти полдень. Вот что значит свежий воздух — проспал почти вдвое дольше обычного, и голова свежая, легкая.

Дробжек не было, ее вещей тоже, и он быстро оделся, почистил зубы и спустился в столовую. Там экономка уже накрывала стол к обеду, увидела его, почтительно поздоровалась и тут же засуетилась.

— Садитесь, милорд, обед сейчас уже будет. Все готово, супчик, котлетки телячьи, греча с луком…

— Где Люджина? — спросил он нетерпеливо.

Экономка, волнуясь, сжала передник.

— Так она с утра самого встала, позавтракала да гулять пошла. Потом спросила меня, есть ли поблизости спортивный магазин, села в машину и уехала. Но уже вернулась, вы не беспокойтесь, лыжи купила да ботинки, и сразу кататься ушла. А комнатку-то мы уже приготовили, гостья ваша и вещи перенесла, понравилось все ей. Вы уж извините, милорд, за вчерашнее…

— Да хватит извиняться, Арина Андреевна, — попросил он с сердцем, — это я виноват, что не предупредил. Где там ваш обед?

Люджина появилась, когда он уже заканчивал есть — румяная, с блестящими глазами, в своем пуховике и лыжных ботинках.

— Я нашла, на что потратить отпускные, — задорно сказала она, не обращая внимания на неодобрительные взгляды экономки — невоспитанная гостья прошла в столовую не раздеваясь, не сняв обувь, — купила нам с вами лыжи, Игорь Иванович. Только я брала вашу машину, не будете сердиться? А пахнет-то как! — она потянула носом воздух и обратилась к моментально подобревшей домоправительнице, — сами готовите?

— Сама, — с гордостью призналась экономка, как раз зашедшая с чайником и дымящимися пончиками, — штат прислуги маленький совсем остался, только чтобы дом поддерживать в порядке. Так вы голодная, наверное, совсем? Что с утра-то ели, бутерброд и все! Давайте за стол, госпожа!

Люджина рассмеялась на «госпожу», сказала «сейчас, только переоденусь» и убежала. И выглядела она при этом так, будто одномоментно скинула лет пятнадцать. Как девчонка. Да уж, свежий воздух действительно творит чудеса.

После обеда пришел важный управляющий, по-деревенски неторопливый, показал новому хозяину все учетные книги, списки арендаторов, перечень того, что нужно отремонтировать и заменить в доме. Старик был обстоятельным, и просидели они долго — а хотелось Стрелковскому на улицу, под сияющее солнце, прокатиться по толстому слою снега. В окне то и дело мелькала фигура Люджины — какой круг она уже делала вокруг дома? Не перенапряглась бы.

В конце концов он не выдержал, вежливо заверил управляющего, что всем доволен, что он молодец и обязан просто принять от него, Игоря, премию, попрощался, быстро оделся и вышел во двор — нагонять в очередной раз пронесшегося мимо Воробья.

Катались они, пока не стемнело, и ужин проглотили, и добавки попросили, и заснули рано — каждый в своей комнате, но довольные и полные той хорошей усталости, которую дает только долгое движение. И следующий день, как подгадал кто, выдался солнечным, и опять были лыжи, и уверенный ход впереди его напарницы — капитан очевидно делала его в лыжных гонках, как мальчишку, и иногда только оборачивалась и улыбалась покровительственно. Ему смешно было от этой улыбки.

— Вы неплохо катаетесь для южанина, — похвалила она его, когда они уже ехали обратно в Иоаннесбург. — Занимались?

— Чем я только не занимался, — сказал Стрелковский, глядя на дорогу. — И лыжи, и скалолазание, и по рекам сплавлялся. Всегда мало было.

— А сейчас же что? — спросила капитан. Он промолчал. Как объяснить, что все перестало радовать? Что он думал, что давно уже отрубило у него желание получать удовольствие от адреналина и проверки своих сил и выносливости? Оказалось, не все выгорело — остался клочок его прежнего, уверенного, азартного, любящего спорт и движение.

Они возвращался в столицу, и чем ближе она становилась, тем яснее снова наваливались на Игоря привычные безразличие и сухость. И Люджина, видимо, почувствовала это и затихла. А потом и вовсе снова заснула.

Почти у самого дома ему позвонил Тандаджи и сообщил, что посольство Маль-Серены открыло ему визу. И что на неделе можно ехать в Терлассу — ждать, пока у царицы Иппоталии найдется время, чтобы дать Игорю аудиенцию.

Глава 6

Алина

С утра пятую Рудлог прямо-таки затерзали плохие предчувствия, выражавшиеся в смутном беспокойстве и сосании под ложечкой. Однако они не на ту напали. Алина разумно считала, что все предчувствия разбиваются о подготовку и планирование. Поэтому тщательно просмотрела свой рюкзачок — все ли сложила, не забыла ли чего, проверила целостность очков и каблуков на ботинках, быстро проглядела за завтраком домашние работы на предмет внезапных ошибок, пробежалась по темам зачета по магической культуре — тут вообще нужно было бы быть идиоткой, чтобы не сдать. И, убедившись, что все предусмотрела, приказала себе успокоиться. Пары сегодня были простейшие, поэтому понедельник она любила — в отличие от миллиарда людей по всему миру.

«Перезанималась просто», — сказала она себе, ощущая, как противно ноет тело — особенно ноги. И руки. И спина. И живот.

Алина чуть не всхлипнула от жалости к себе, но тут же вспомнила уничижительную речь Тротта и сжала зубы. Мерзкий-Тротт очень бы удивился, узнав, что именно он помогает пятой принцессе дома Рудлог вставать с утра, когда за окнами еще темно и дворец спит, брести в полусне в тренажерный зал и там бегать, отжиматься и подтягиваться.

Точнее, пытаться отжиматься и подтягиваться, конечно.

Боги щедро отсыпали принцессе фамильного упрямства, не наградив ее при этом крепкими мышцами и гибкостью, и теперь она ненавидела и беговую дорожку, и парк, в котором изучила расположение всех елей и дубов, и сержанта Ларионова, все время пытающегося угомонить слишком резво взявшуюся за спорт ее высочество, и, конечно, язвительного и жестокого инляндца. Хотя, если рассуждать рационально, к ее зачету по физкультуре он отношения вообще не имел.

В универе, как всегда, было шумно, хоть и не так, как днем, когда студенты просыпались окончательно. Она поздоровалась с каменами, получила сварливое наставление есть побольше, «а то одни глаза остались», и обещание наказать каменным коллегам, располагающимся в столовой, проследить, чтобы она пообедала первым, вторым и пирогами. Увидела издалека Матвея и Димку в окружении однокурсников, но застеснялась помахать им, только улыбнулась, развернулась и пошла, топая по каменному полу, в сторону лектория. Парни нагнали ее через секунд тридцать, пристроились по обе стороны, Ситников сразу взял за руку, и ее вдруг обуяла гордость. Ну и пусть все смотрят, зато вон какие у нее друзья.

— У нас снова выезд, — басил Матвей, стараясь ступать не так широко, как обычно, чтобы Алинке не приходилось бежать за ним вприпрыжку, — теперь на несколько дней уезжаем. Будут нам показывать, как определять неспокойные кладбища, когда еще нежить не выбралась наружу.

Принцесса посмотрела на него, на Димку, и только сейчас обратила внимание, что одеты они по-походному.

— Как я боюсь за вас, — сказала она искренне, — пожалуйста, не лезьте в самую гущу.

Парни синхронно и насмешливо фыркнули, и она возмущенно дернула Матвея за руку.

— Малявочка, — произнес он, стараясь оставаться серьезным, — нас же к этому и готовят. И тебе придется выезжать.

— Знаю, — ответила она печально, когда они остановились недалеко от лектория. Девчонки-одногруппницы делали вид, что не смотрят, но точно обсуждали их, судя по пониженным голосам, а вот парни кивали приветственно, Ивар с Олегом так и вовсе сместились ближе, будто готовясь принять пост. Хотя почему будто?

— Две минуты до начала занятия! — заорали камены, двери лектория распахнулись, и студенты потянулись внутрь.

— Ты звони мне, — попросила она Матвея жалобно, — каждый вечер, хорошо? Иначе я с ума сойду от беспокойства.

— Обязательно, — пообещал он и погладил ее своей лапищей по плечу. Димка смотрел на них с умилением, и Алинка смутилась.

— Студенты, — раздался позади ненавистный голос, — звонок вам не указ, я полагаю?

Принцесса не стала оборачиваться. Потянулась к Матвею, искренне и неловко поцеловала его в уголок губ. А вот просто так. Потому что ей действительно за него страшно, и потому что она взрослая и не надо ею командовать.

— Береги себя, пожалуйста, — сказала она удивленно глядящему на нее парню и сжала его руку. И потом только обернулась. Но, увы, зря — в коридоре уже никого не было.

В лекторий она уже забегала — часы на дверях отсчитывали последние секунды. У преподавательского стола стоял профессор Тротт, и утренние дурные предчувствия завопили радостно — вот, мы же говорили!

Инляндец не посмотрел на нее, и принцесса быстро плюхнулась за парту рядом с Иваром, достала из рюкзачка лекции, ручку.

— Что происходит? — шепотом спросила она у однокурсника. Тот мрачно пожал плечами.

— Происходит вот что, — сухо заговорил Тротт, оглядывая аудиторию, и студенты ежились под этим ледяным взглядом. — Вашу преподавательницу можно поздравить с прибавлением, ну а вас — с новым лектором. Для тех, кто не знает — меня зовут Максимилиан Тротт. Можете обращаться ко мне «профессор». Я буду вести у вас курс «Основы стихийных закономерностей» до конца семестра. И принимать экзамен тоже буду я. Как вы уже наверняка слышали, главное на моих парах — дисциплина и тишина. Говорить разрешается только когда я спрашиваю.

Алина подняла глаза к потолку и беззвучно застонала. Остальные сидели тихо, не шевелясь — видимо, уже привыкли к методам преподавания инляндского гения.

— Я вижу, что Богуславская жаждет показать нам плоды своей домашней работы, — безжалостно отметил профессор. — Прошу вас, студентка. Поразите нас.

Он быстро начертил на доске условия задачи — найти формулу баланса между тремя стихиями в заклинании левитации, если известна закономерность и сила действия каждой. Алина встала, решительно оправила юбку, распрямила плечи — как солдат, идущий на поле боя — и спустилась по ступенькам к доске, неожиданно громко грохоча каблуками. Или это казалось ей из-за мертвой тишины в лектории?

— А чтобы вы не скучали, — ледяным голосом добавил профессор, обращаясь к молча наблюдавшим за идущей на расстрел однокурсницей студентам, — вам небольшой тест на проверку пройденного. У вас полчаса, затем начнем лекционную часть.

Листы с его стола, исписанные с двух сторон задачами, аккуратно, один за другим взмыли в воздух, выстроились в рядки над партами и дружно, синхронно опустились перед хмурыми первокурсниками. И выглядело это так забавно, что Алинка, то ли от нервов, то ли от злости, фыркнула и тут же сжала зубы, чтобы не рассмеяться в голос. Отвернулась к доске — решать задачу, но буквы и цифры прыгали перед глазами — плечи ее мелко тряслись.

— Богуславская, — сказал он, и смеяться тут же расхотелось, — как закончите решать, тоже принимайтесь за тест. В ваших интересах написать все быстрее.

Она благоразумно промолчала — только покосилась с ненавистью на рыжий затылок и с удивлением заметила, как напряглась спина в безукоризненном синем костюме.

Задача решилась легко и быстро — недаром она прорешивала аналогичные дома. А вот потом начался интеллектуальный ад. Однокурсники ее старательно писали тесты, не поднимая головы, пока профессор размазывал ее у доски. Ему недостаточно оказалось решения. Он ровным голосом спрашивал у нее все определения, и она тарабанила их без запинки, глядя прямо в светло-голубые глаза, задавал вопросы о методике решения — и пришлось самой выводить первую теорему стихийных закономерностей, велел найти альтернативный способ решения — и она едва удержалась, чтобы не запустить в него мелом. Место на доске заканчивалось, как и ее терпение, но вместе со злостью она чувствовала восхищение — по одной задаче он заставил ее вспомнить практически весь курс — и сам ведь никуда не подглядывал, только смотрел на доску и задавал вопрос за вопросом.

Мел кончился раньше, чем доска, и она испачканным пальцем довела последние цифры и победно глянула на инляндца.

— Садитесь, — сказал он наконец, — неудовлетворительно.

Алина сжала зубы от полыхнувшей ярости, моргнула несколько раз, чтобы не заплакать, и пообещала себе, что обязательно отомстит. Живот в самом низу вдруг заболел так, что утреннее сосание под ложечкой показалось легким поглаживанием, и принцесса едва удержалась от того, чтобы не застонать и не согнуться.

— Профессор, — произнесла она сдавленно и так деликатно, что ее сестра Ангелина аплодировала бы ей стоя, — поясните мне мою ошибку, пожалуйста.

Он посмотрел на нее с неудовольствием.

— Оценка за невнимательность, студентка. Вы сами мне давали определение стихийной силы. Дважды я дал вам возможность заметить ошибку и исправиться. На экзамене у вас такой возможности не будет.

Она повернулась к доске, пытаясь понять, разобраться — и, конечно, тут же взгляд ее упал на условия, которые написал он. Расстроилась до невозможности. Боги, какая же она дурочка! И как он ее так подловил?

— Вы дали отрицательное значение для земли, — сказала она с тяжелым вздохом. — А стихии никогда не имеют отрицательных значений. Да. Я все поняла. Спасибо, профессор, оценка мною заслужена. Можно идти писать общее задание?

— Идите, — буркнул Тротт, выставляя оценку в журнал. — К следующему семинару готовьтесь получше.

— Обязательно, — пообещала она, изо всех сил сдерживая слезы. — Я подготовлюсь, профессор.

Инляндец взглянул на нее и нахмурился.

— Сходите за мелом, — наконец, сказал он. — И ум… помойте руки. Я дам вам дополнительное время на тест.

В туалете она промокнула глаза, подышала немного в окно, пытаясь успокоиться. Было обидно, и злилась она ужасно. Живот отпустило так же резко, как началась боль, и по телу расплывалась странная вялость.

Вернувшись, Алина тихо положила мел у доски — она была уже протерта, поднялась к своему месту под сочувственным взглядом Ивара и принялась за решение заданий. И глаз она больше не поднимала. Потому что очень боялась снова сорваться — как тогда, у него дома — только при всех.

— Ты молодец, — сказал ей Ивар после пары. — Не переживай только, через это все прошли. Ты еще долго продержалась.

— Спасибо, — жалобно произнесла она и пошла к каменам. Как всегда, жаловаться.

Каменные стражи ругались жутко и гулко, ничуть не стесняясь проходящих мимо студентов и преподавателей. А она сидела рядом с Аристархом и очень жалела, что здесь нет Матвея. Его же можно обнять! И постоять так, успокоиться. Иногда ей казалось, что Матвей — это такой большой и щедрый шар доброй энергии, которой он делится с ней, Алиной, так легко и хорошо с ним было и так бодро она после общения с ним себя ощущала.

— Мы что-нибудь придумаем, козочка ты наша, — зловеще проскрипел Ипполит. — Так не оставим, вот поглядишь.

— Да ладно, — сказала она, грустно улыбаясь — так потешно они сердились, — сама виновата. Если честно, то он прав. Я бы не сдала, если б на экзамене было дело, так что лучше уж так… А вы, — она строго посмотрела на ругающихся друзей, — не вздумайте что-то натворить. В прошлый раз из-за вас Матвея чуть не исключили! Обещаете?

Камены сделали максимально честные лица и протянули «обещаем». Алинка с сомнением посмотрела на них, покачала головой и встала. Нужно было идти на вторую пару, сдавать зачет по магкультуре. Хотя, если честно, больше всего ей сейчас хотелось уйти домой, забраться в постель и пожалеть себя.

А еще ей хотелось совершать глупости. Как будто мало было ей тренировок и подготовки к экзаменационной неделе.

— Олег, — спросила она у одногруппника и охранника по совместительству, когда они праздновали успешно сданный зачет, попивая сливовый компот в столовой, — а когда у Тротта сдача по магмоделям?

— Промежуточный уже был, — сказал парень, недоуменно поглядывая на нее, — но он же набрал девчонок, поэтому будет еще — в середине месяца, прямо перед экзаменами. А что?

Ивар, жующий сосиску, тоже поглядывал на нее с любопытством.

Принцесса пожала плечами.

— Любопытно просто, — сказала она небрежно. — Вопросы и задачи к зачету есть?

Придворный маг Рудлогов, Зигфрид Кляйншвитцер, был человеком флегматичным и спокойным. И он очень спокойно отреагировал на просьбу пятой Рудлог выделить ей каждый день по часу (а лучше по полтора), чтобы позаниматься. Тем более, что его бар постоянно пополнялся чудной ракией с Маль-Серены, а лучшего успокоительного придумать было сложно.

А вот профессор Тротт, зашедший на кафедру после пары и с минимальной вежливостью постаравшийся отвязаться от многословных благодарностей не вовремя проснувшегося завкафедрой, с удивлением обнаружил, что кто-то — или что-то мешает ему открыть Зеркало из коридора Университета. Причем помехи были такие… серьезные, будто он находился в эпицентре землетрясения. Зеркало изгибалось, подрагивало — ему бы это не помешало пройти, конечно, но нужно было разобраться. По крайней мере, сообщить Алексу.

Но сообщить он не успел. Свет в коридоре внезапно погас, пол под ногами вздыбился, пошел волной… и расступился, и Макс, успев сгруппироваться, влетел в чужеродный открытый проход, попутно запуская заклинание левитации и выхватывая клинок.

Он завис в кромешной тьме. Пахло сыростью, застарелой, земляной, и при этом — озоном, как после грозы. Запустил сразу веер «светлячков» — те повисли шаром вокруг него, но сколько ни вглядывался он во тьму — казалось, что нет ни пола, ни стен, ни потолка — будто находился он в бесконечности. Попытался открыть Зеркало — но портал сминало, скручивало, как листок бумаги.

Его щитов словно коснулись огромные руки, сжали — и отпустили, а изнутри рванулось тщательно сдерживаемое, голодное. Макс скрипнул зубами, добавил света, вгляделся, меняя магические спектры — и медленно спустился на пол огромного зала. Кажется, он понял, куда попал.

Здесь просто искрило от избытка энергии. По стенам, неровным, словно созданным из сотен тысяч желобков, струилась вниз стихийная энергия, и в третьем магическом спектре это выглядело ошеломляюще красиво — будто он оказался внутри огромного мерцающего водопада. Стен не хватало — и с потолка медленно текли тонкие разноцветные, сияющие струи, огибали его защиту и впитывались в пол. Пиршество для любого мага — но не для него — Макс спешно устанавливал еще щиты, выдыхал, чтобы бороться с искушением.

Святая святых старого Университета, зал заземления последствий учебы тысяч студентов. Интересно, Алекс здесь бывал?

Он затылком чувствовал чье-то присутствие, и волосы поднимались дыбом. И никак не мог определить направление — казалось ему, что смотрят на него со всех сторон.

— Ладно, — тихо проговорил Тротт, и эхо начало шелестом повторять его слова, — что вам нужно?

… «нужжжжсссснооо… ссссноо», — издевалось эхо. От стены раздался смешок, еще один, и вдруг загудел вокруг оглушительный хохот, такой, что стихийный дождь распылялся и застывал в воздухе мерцающим туманом.

— Ну хорошо, — предупредил он, — не хотите говорить? Больше говорить не сможете.

Эхо от хохота все еще гуляло по залу, когда Макс потянулся к сияющему дождю, уплотняя нити, утрамбовывая и перенаправляя. Загудело, зал стал подрагивать — медленно двинулись вдоль стен потоки стихий; струи, текущие по желобкам, отрывались от стен и, изгибаясь, сливались с набирающим силу ураганом. Инляндец снова поднялся в воздух — его потряхивало от желания выпить все вокруг, поглотить — но он все добавлял и добавлял мощи, чтобы потом ударить и снести и барьеры, поставленные неведомыми шутниками, и самих невидимых любителей посмеяться.

— Но-но! — раздался в зале громовой голос. — Не шали, малец! Сейчас Университет ведь порушишь!

От стен, прямо из мерцающих струй, соткались две огромные фигуры — он с трудом видел их через потоки, с ревом крутящиеся вокруг. Фигуры то расплывались, то становились четче, но черты лиц были ему знакомы. Вот какие вы, хранители старого университета, герои легенд и студенческих страшилок.

Макс опустился на землю, присел, приложил ладони к полу и медленно, с трудом стал выкачивать чудовищный вихрь в землю. Зал мелко затрясся, а фигуры подошли ближе, сели, скрестив ноги, и не без удовольствия наблюдали за инляндцем. И болтали, несмотря на то, что подпрыгивали вместе с дрожью земли.

— Силен, да, Арик? А хлюпиком был каким, аж гордость берет! Наш воспитанник-та!

— Так, — сказал Тротт раздраженно — ладони горели, остатки созданного им урагана таяли призрачной пылью, невольно прихваченная сила игриво колола тело, — кто вы такие, я уже понял. Что нужно?

— Пугнуть тебя хотели, — с ехидцей ответил Аристарх, камен из коридора первого этажа. — Очень уж ты, малец, злобный.

— Обженить его надо, мигом подобреет, — буркнул второй и вдруг поменял форму, став похож на Мартина — только огромного, светящегося, и Мартиновым же голосом добавил. — Это он сублимируеть так.

— А, может, прикопать тут? — спросила мерцающая леди Виктория, повела плечом и подмигнула Тротту. — Никто и не найдет.

Макс выдохнул, отметил про себя, что в кабинете Алекса больше встречаться не следует. В голове зашумело. Он не переносил нелепые ситуации.

— А злится-то как, поглядь, — ехидно сказал псевдо-Мартин и погрозил Максу пальцем. — Ты вот что, малец, охолонь-ка. Поговорим. Почто девчонку опять обидел? Она вон какая маленькая да худенькая! Ты хоть погляди, какая она хорошенькая, чисто козочка! И добрая!

— Нежить, — сухо сказал Макс, мысленно прокляв уже и свою доброту, и Алекса, и профессора Николаева, сладко спящего у себя в кабинете, — одинаково жрет и маленьких, и больших. От неправильной волшбы гибнут и хорошенькие, и некрасивые. Если ей руки оторвет, то доброта ее не спасет. Вы здесь сотни лет — сколько на вашей памяти студентов доживало до седьмого курса? Только с нашего потока из ста пятидесяти человек тридцать погибло до выпуска. И больше половины — в первые двадцать лет после.

Камены слушали его, и ехидное выражение на их лицах менялось на сочувственное, и фигуры его друзей таяли, уступая место прежним обликам.

— Я даю знания так, — продолжал он зло, и голос его отражался от стен, — чтобы им даже в голову не пришло совершить ошибку. Кто послабее — сам уйдет или на экзаменах отвалится, а кто посильнее — я буду уверен, что сделал все, чтобы они в живых остались. Сюда идут с пустыми головами, забитыми романтическими представлениями о том, какими они будут великими магами, как их будут все уважать. И не понимают, что это тяжелый труд, обожжённые руки, ранения и постоянный самоконтроль. А вы со своей жалостью и сюсюканьем только вредите ей.

— Все правду говоришь, но ты подумай, — совершенно нормальным голосом вдруг сказал Аристарх. Или Ипполит? — Время заматереть у нее еще будет. Ты тоже, малец, не сразу гиперученым стал, и скажу, что учится она поболе тебя на первом курсе. А сейчас сломаешь, и что?

— Целее будет, — Макс раздраженно дернул плечами. Камены смотрели на него с жалостью, и он открыл Зеркало — никто ему не препятствовал — и ушел в свой привычный, спокойный, тихий лес. Без рыдающих девчонок и восставших духов.

Хотя нет, рыдающая девчонка у него уже была.

Весь день, пока он работал, его потряхивало, и он предпочитал думать, что это от избытка силы. Инцидент в заземлителе он уже забыл. А помнился ему злой взгляд зеленых глаз, юбка, едва прикрывающая колени, пальцы, испачканные мелом. И где-то глубоко снова шептал тихий голос совести — ну к чему тебе противостояние со вчерашней школьницей? Оставь ее в покое!

Тротт упорно работал до поздней ночи и так измотался, что рухнул в постель, не поужинав. Тело так ломало, что он почти с удовольствием, поймав момент между сном и явью, отпустил себя туда, куда уже много лет не ходил по своему желанию. Туда, где он проживал вторую жизнь, являющуюся ему во снах, вколачивающуюся в мозг чужой памятью, напоминающую о себе в моменты избытка силы настойчивым голосом «пусти меня». Сейчас он шел туда добровольно, потому что уж лучше так, чем сорваться здесь.

Тротт обнаружил себя в дороге, недалеко от поселения — на поясе висели несколько подстреленных зайцев, на спине, между отрастающими крыльями, висел лук. Переждал поток хлынувших воспоминаний, морщась и сжимая зубы. Получается…с его последнего, не очень приятного пребывания здесь прошло почти два месяца? Время здесь текло странно по отношению к туринскому — никак он не мог вычислить закономерность.

Уже садилось солнце, и он медленно зашагал к городку, вдыхая влажный и теплый лесной запах. Но пошел не домой — направился на окраину поселка, к маленькому деревянному дому с соломенной крышей.

— Это я, не бойся, — сказал он предупреждающе, ступая в темный проем двери. В доме пахло кислым тестом и медом. Женщина, склонившаяся над столом, наощупь перебирала крупу. Подняла незрячие глаза, улыбнулась настороженно.

— Давно не заходил, Охтор.

Действительно, давно. С момента пленения его дар-тени здесь не был.

— Дети где? — спросил он, кладя на стол добычу и снимая с пояса кошель с деньгами. Кошелек звякнул о дерево — хозяйка дома дернула губами, вздохнула благодарно, и он взял ее ладонь, положил на кошелек, потом на одного из зайцев, чтобы ощупала.

— На сеновал пошли спать. Старший натрудился, душно в доме-то.

— Хорошо, — проговорил он, снимая лук, перевязь. — Я сейчас обмоюсь, Далин.

— Будешь есть? — спросила она, прислушиваясь.

— Нет, — ответил Макс нетерпеливо. — Приготовь постель.

Он вышел во двор — на землю уже опускалась темнота, и только окошки светились свечным огнем, да горели факелы на воротах городка. В лесу щебетали птицы, иногда слышался треск — то бродила местная фауна. Охотник снял кожаную куртку, штаны, отставил сапоги и пошел к колодцу, лично выкопанному им.

Ворот скрипел натужно, но он вытащил ведро, наконец, разделся донага и окатился ледяной водой, фыркая и отряхиваясь. Потом еще и еще, пока не заломило зубы, а голова не перестала гудеть.

В поселке жили не только дар-тени. Простые люди иногда появлялись здесь, спасаясь от жестокости феодалов, и их принимали — самих крылатых было слишком мало, чтобы обеспечивать жизнь.

Далин пришла сюда с двумя сыновьями. Хозяин швырнул ей в лицо горсть углей и выпорол, за то, что женщина, обнося его гостей, пролила вино на костюм одного из них. Сбежавшие дети отвязали искалеченную мать от дерева — ее оставили в жертву чудовищным обитателям окрестностей — и буквально на себе притащили к посту дар-тени.

Ее приняли, вылечили — но что она могла делать, чтобы прокормить себя и детей? Только предлагать себя. Она предлагала, а он брал, помогая ей и жестко запретив принимать других мужчин. Только если соберется замуж.

Впрочем, таких, как Далин, здесь было много. Люди шли и шли, умоляя не оставить их в беде. Были среди них и лазутчики, но их быстро вычисляли и расправлялись жестоко и наглядно.

Мир этот вообще был жесток, и уважали в нем только силу.

Женщина ждала его, скромно сидя на кровати — она надела его подарок, сорочку с красными и желтыми цветами, распустила волосы. Протянула руки, ощупала его живот, провела губами где-то в области пупка и ниже и подняла лицо.

Кажется, глаза у нее раньше были зелеными — хотя что в этой темноте разглядишь? Но он наклонился и сделал то, что никогда не делал — медленно, глубоко поцеловал ее, сжимая ей грудь, чувствуя, как закипает кровь, а томление тела становится невыносимым. Опрокинул ее на кровать, задрал сорочку — она дышала тяжело, повернув голову к стене, — и навалился сверху, раздвигая коленом бедра.

— Миленький, полегче, — просила она сипло, прерывалась, пыталась оттолкнуть его слабыми руками и стонала протяжно, — что же ты голодный такой, дикий… миленький мой, милый….

От этих просьб и стонов он совершенно сорвался — в голове не осталось ни единой мысли, и, кажется, он рычал ей что-то на ухо, и переворачивал ее на живот, и кусал за плечи, вколачиваясь в мягкие ягодицы до кровавых всполохов в глазах.

Позже, когда он уже спал, чувствуя блаженную легкость, женщина все гладила его отрастающие крылья, руки, и тяжело вздыхала, то ли о пропадающем то и дело мужике, то ли о своей судьбе.

Макс проснулся в полумраке — небо за окном только-только начало сереть, и несколько секунд соображал, где он. Телу было хорошо, но недостаточно, и он потянулся расслабленно, поискал рукой рядом женщину — ее не было. Поморщился и сел, всматриваясь в полутьму. Зрение привычно переключилось, окружающее приобрело четкость.

В печке, стоящей в углу, мерцали угли, Далин колдовала над столом — обвязавшись передником, катала по посыпанной мукой поверхности ком теста. Ей свет не был нужен. И он встал, подошел к ней сзади, обхватил за талию, прижал к себе, забрался рукой в ворот рубахи — грудь ее была мягкая, приятная ладони.

— Дети скоро встанут, — сказала она просяще, упершись руками в стол, — хлеб бы поставить.

— Тихо, — Макс коснулся губами ее шеи, поцеловал, и женщина замолчала, замерла от непривычной ласки. Но он уже опускал ее животом на стол, задирал юбку — она схватилась обсыпанными белым пальцами за край — и он почему-то только и смотрел, что на эти пальцы — и сдавленно вздохнула, качнувшись вперед, размазывая муку по дереву. Но двигался он в этот раз медленно, почти бережно, и не сжимал до синяков — и так украсил ими ее тело вчера до чрезмерности, и дал ей удовольствия сполна, прежде чем разрядиться самому.

Позже, когда утреннее солнце уже окрасило крыши домов косыми блеклыми лучами, в доме, в печи поднимался хлеб, пахло сладким сытным духом, и булькал горшок с кашей, Далин с красными стыдливыми пятнами на щеках чистила ему сапоги на крыльце, а он под болтовню мальчишек колол ей дрова. Пацаны следили за ним с восхищением — старшему только-только исполнилось десять, но он старался, помогал матери по мере сил, берег брата.

Конечно, они понимали, почему дядька иногда остается у них ночевать. Здесь быстро взрослели. Но не судили мать — наоборот, хвастались, что их семья под защитой самого Охтора.

— Ты скоро придешь? — робко спросила она его, когда он собрался. Протянула ему узелок с копченой зайчатиной, с караваем хлеба.

— Не знаю, — ответил Макс совершенно искренне. — Я далеко сейчас ухожу, Далин.

Она стояла у изгороди, слушая, как он уходит, затем развернулась, приложила к щекам ладони и тихо заплакала. Макс ускорил шаг. Женские слезы в обоих мирах не добавляли ему добродушия.

Охтор заглянул и к себе в дом — там было прохладно и чисто. Усмехнулся — жизнь разная, привычки одни. Надел под одежду броню, взял оружие, плащ, и ушел, хотя очень хотелось обратно, в привычный мир, потому что всегда боялся, что не сможет вернуться. Но за долгие годы он привык к страху и научился с ним справляться, а раз уж он по своей воле спустился сюда, нужно было проверить видения Алекса.

Через три дня путешествия по папоротниковым лесам и болотам и стычек, по счастью, не с самой крупной живностью, Макс пришел в харчевню, стоящую на оживленном тракте. Перед выходом на дорогу охотник предварительно накинул морок на глаза — только они сейчас могли выдать его суеверным местным. Отрастающие крылья пока легко ложились под кожаную куртку, хоть и неудобно это было до невозможности. Послушал разговоры — где еще искать информацию, как не в месте, собирающем торговцев, разбойников, лазутчиков и охранников со всех архов континента? Хозяин харчевни, знающий его уже давно и наученный, что трогать гостя не стоит, исправно указывал ему на обозы, рассказывая, кто откуда идет и куда держит путь.

Макс слушал и наблюдал, поил разговорчивых купцов солтасом — местным аналогом пива — и тщательно отслеживал, чтобы не попасться на глаза иногда останавливающимся пообедать всадникам. Они, конечно, не одолели бы его, но потом на безродного, осмелившегося поднять руку на господ, объявили бы охоту, ну и харчевню бы спалили в возмездие.

Ночевать высокородные тха-норы здесь не останавливались — не по чину было делить кров с мужичьем. Но и во время коротких остановок они ухитрялись устраивать драки — одному из купцов, замешкавшемуся с поклоном, перерезали горло и бросили на влажной земле дороги, кнутом высекли хозяина харчевни за показавшееся кислым вино. Старый пройдоха, ко всему уже привычный, вечером все так же обносил постояльцев едой и пивом, хоть и морщился на поворотах, и рубаха его под жилеткой набрякала от крови.

— Эээ, братец, — горячо говорил один из торговцев, прибывших из портового города, — говорю тебе, предсказание было. Хранительница капища упилась болью пленников и сказала, что скоро уже врата откроются в землю, тучную и изобильную. Но надо готовиться, вот и созывает тха-но-арх войска, дабы прийти туда победителем. Хранительница прорицает — утонем мы все скоро, Ларта как блюдечко в океан опускается.

— Я сказания про ту землю как родился, слышу, — возражал ему второй, пузатый, захмелевший, — дурь все это, — он понизил голос, — думаю, опять крылатых воевать собрались. Говорят, милостью Малвика сумели приучить рыньяров, да от тха-охонгов в окрестностях Лакшии уже не развернуться.

Макс кивал, запоминая. Рыньяры были местным гигантским аналогом обыкновенных стрекоз, Малвик — чудовищным богом, одним из пантеона, и новости были — если не окажутся обычными сплетнями — пугающими.

Когда разговоры стали повторяться, он ушел в сторону Лакшии. И хотя зарекался использовать дороги, в этот раз дал слабину. И поплатился за это на следующее утро, когда оглянулся и увидел, что его нагоняют трое всадников на охонгах — темно-зеленых мелких родственниках тха-охонгов.

Ну как мелких. Размером с лошадь.

Он еще надеялся на мирное разрешение ситуации, поэтому ступил на обочину, встал на колени, опустил голову. Ни к чему привлекать к себе внимание.

Всадники замедлили ход, и Макс напрягся — ездовые богомолы хоть и предпочитали растительный рацион, от свежего мяса еще не отказывались.

— Он? — крикнул один из преследователей, в форме со знаками отличия местного феодала. Макс выругался про себя — тха-нейры, цепные псы господ, имеющие полную власть судить и карать.

— Старик так описал, — высокомерно сказал другой, будто никого, кроме них, здесь не было. — Эй, ты! Лицо покажи!

Третий молча достал арбалет, направил на Тротта.

Макс откинул капюшон, глянул на заинтересованно присматривающихся к нему охонгов, щелкающих челюстями и опирающихся на передние лапы — острые, с зазубринами, перевел взгляд на нейров. Двое спешились, достали мечи, подошли ближе, и главный, со знаками отличия, острием клинка коснулся шеи Макса — тот сжал зубы, все еще надеясь, что пронесет — прочертил кровавую полосу вверх, поднимая подбородок к свету.

— Глаза обычные, — сказал главный, присматриваясь. — Эй! Ты для кого вынюхивал в таверне? Для Венрши? Ханоши?

Сдал все-таки хозяин, не удержался. Тха-нейры платили золотом и покровительством, а феодалы лазутчиков друг друга ловили с азартом и пятки поджаривали с удовольствием.

— Я просто общался, — за ворот текла струйка крови, а мозг уже просчитывал ситуацию, мышцы напрягались, настраивались на драку. — Ждал обоз в Лакшию. Хочу там работу искать, почтенный, но ни одного обоза не было. Пришлось идти самому.

Воин выслушал его с брезгливостью, что-то решил, толкнул в грудь сапогом — Макс повалился на землю и услышал свист стали. Тут же рванулся в сторону, прыгнул, уходя от выпущенного болта и настигающего клинка, сорвал плащ, махнув им перед носом у набегающего противника, развернулся за спину второго пса тха-нора и свернул ему шею. Меч нейра на замахе разрубил уже мертвого соратника, как свиную тушу — и тут же защелкали жвалами охонги, бросились вперед, на свежую кровь и стали рвать недавнего хозяина.

Тротт рванулся к потерявшему ориентацию от прыжков своего скакуна арбалетчику, взбежал по покатой хитиновой спине дергающегося богомола, увернулся от кинжала, вывернул руку — мужчина закричал визгливо от ломающихся костей и замолчал, глядя на всаженный ему в грудь собственный нож. На губах у него пузырилась кровь, и он медленно валился со спины охонга вбок, застряв в стременах. Макс выхватил меч, развернулся.

— Тебя же на кусочки порежут, тварь, — крикнул третий, главный, замахиваясь мечом. — Ты же подыхать будешь дооолг…

Он забулькал, держась за рассеченное горло, и упал — угроз за свою жизнь Тротт наслушался достаточно, и ничего нового ему сказать не могли. Потом пришлось убивать обожравшихся богомолов, вскрывая нервный узел в сочленении хитиновой брони. Себе оставить даже одного не решился, хоть это и ускорило бы движение — попробовавшие крови, они могли сорваться, а ему только страха быть сожранным ночью собственным транспортным средством не хватало. И уже потом пожалел, что не оставил хотя бы одного из нейров в живых — его можно было бы расспросить, и информация точно была бы вернее, чем полученная в харчевне.

Дальше он не рисковал, ушел в лес, и там на ближайшей ночевке оставил своего дар-тени. Путь к Лакшии предстоял долгий, а миром Лортах с его грязью, жестокостью, высокими травянистыми лесами и огромными насекомыми, Макс уже наелся досыта. Вернется еще, а если даже и промахнется, то Охтор все узнает и без него. Главное — не опоздать.

Утром, проснувшись в своей спальне, профессор мучительно приходил в себя. Чем дольше он находился в нижнем мире, тем труднее было удерживать контроль. И инляндец, шатаясь, пошел в лабораторию, снова набрал в игольницу репеллента и наколол на плече очередной защищающий знак. В вену пошла доза стимулятора, и только когда тонизирующее стало работать, в глазах просветлело.

Он еще успел постоять под обжигающим душем, щиплюшим вздувшуюся от уколов кожу на плече, выпить кофе, и только потом с облегчением вспомнил, что семикурсники уехали на практику, а значит, не надо идти в университет заниматься с ними. И хотя оставленная постель манила улечься и поспать хотя бы два часа, Макс оделся, аккуратно застелил кровать и ушел в лабораторию. Мир мог катиться ко всем чертям, а проекты нужно было заканчивать.

Глава 7

Полковник Майло Тандаджи, взбодрившись утренним совещанием и придав сотрудникам должное ускорение, еще раз просмотрел видеозаписи допроса проснувшихся демонят. В связи со срочностью дела пришлось выходить на выходных и лично проводить допрос — в присутствии ведущих следствие подчиненных, конечно. И сейчас он прокручивал запись, пытаясь найти то, что упустил при личном общении.

— Господин полковник, — к нему заглянул капитан Рыжов, — вы приказали зайти.

— Да, Рыжов, — Тандаджи поставил запись на паузу, — я определился с вашим следующим заданием.

Василий приуныл, и начальник некоторое время наслаждался сменами оттенков вины на его лице. Рыжов тяжело переживал свой провал в Теранови.

— Так вот, — продолжил тидусс, когда воспитательная пауза была закончена, — вы снова отправляетесь в Теранови. Будете работать при дипслужбе и докладывать мне о контактах с Песками. Работать, Рыжов, — добавил он сухо, видя, как капитан от радости чуть ли не с объятиями готов к нему рвануть, — а не поедать колобки и развлекаться с вдовушками.

— Я, может, жениться на Эльде хочу, — с некоторой даже обидой сообщил капитан. На слове «колобки» глаза его воодушевленно блеснули.

— Дело хорошее, — ледяным тоном поддержал его начальник, — новый опыт — это всегда прекрасно. Когда решите, «может» или женитесь, сообщите мне. Смелость требует поощрения.

Рыжов недоуменно и подозрительно посмотрел на невозмутимое начальство, но интересоваться, что тот имел в виду, не решился — отрапортовал «так точно» и удалился. А тидусс, воспользовавшись паузой (и вспомнив о рыбках, глядя на голодное лицо подчиненного), подкормил питомцев и снова включил запись.

Жена на удивление не ворчала по поводу его отлучек. Они с матушкой наперегонки шили будущему маленькому Тандаджи микроскопические детские вещи, хотя семья была в состоянии скупить несколько детских магазинов и не обеднела бы. Тидусс смотрел на пинетки и пестрые штанишки с сомнением — он уже успел забыть, какими маленькими рождаются дети.

Сейчас супруга взялась вышивать традиционный тидусский та-понти — огромный яркий платок с изображениями всех главных духов-покровителей, в который закутывали новорожденных сразу после появления на свет. Матушка, кажется, немного завидовала — касаться та-понти могли только материнские руки, но Таби проявила неожиданную мудрость и привлекла свекровь к выбору ниток и узоров. Так что дома воцарилась благословенная тишина, и — парадоксально, но начальнику разведуправления Рудлога даже немного не хватало привычного скандального фона.

— У тебя, полковник, видимо, выработалась привычка к боли, переросшая в потребность, — со смешком сказал ему Стрелковский, когда Тандаджи заглянул к нему поинтересоваться сроками поездки на Маль-Серену, выпить кофе — и неожиданно поделился семейными радостями. Хотя почему неожиданно? Игорь вывел его на разговор, спросив про здоровье супруги, про то, как отдыхалось, и не выносит ли она детские отделы. Майло понял, что разоткровенничался, только на последней фразе. И с уважением глянул на коллегу. Мастерство не растеряешь.

Или ему самому хотелось поговорить?

— А как твоя поездка? — спросил он, делая последний глоток обжигающего кофе. Поморщился — снаружи долбили машины, забивая сваи, разговаривать приходилось на повышенных тонах, и даже звукоизоляция кабинетов не помогала.

— Катались на лыжах, — коротко ответил Игорь. Тидусс выразительно молчал, глядя на него тяжелым следовательским взглядом, и Стрелковский усмехнулся и пояснил: — Дробжек устроила мне насыщенную физкультурную программу. Надо больше тренироваться — если б она была в форме, мой авторитет, и так пошатнувшийся, упал бы ниже некуда.

— Посоревнуетесь в заплывах на открытой воде, — ехидно буркнул Тандаджи, понявший, что ему ничего больше не расскажут. — Когда поедешь?

— Сейчас посмотрю срочные дела, — Игорь кивнул в сторону папок, — и рассчитаю время. Может, завтра. Тебе бы тоже семью вывезти хоть на выходные, Майло.

— Некогда, Игорь, — проговорил тидусс и блеснул глазами, — сам-то когда на моем месте был, сколько выходных не на рабочем месте провел?

Стрелковский пожал плечами. Он не стал говорить, что дома ему делать было нечего. А здесь всегда рядом была королева. Спала, обедала с семьей, отдыхала в парке, принимала делегации. У нее тоже не было выходных. И пусть он сидел в своем кабинете, а она жила своей жизнью в противоположном крыле — он всегда ощущал ее. Чувствовал, когда она здесь. Одергивал себя, чтобы не искать встреч.

— Что с твоими демонами? — поинтересовался он. — Продвинулся?

— История простая, — сказал Тандаджи уныло. — Ничего, что бы позволило сделать скачок в расследовании, мне задержанные не поведали. Отец старшего из темных, Рудакова Эдуарда, оказался год назад в затруднительной ситуации. Студент учился платно, и встал вопрос о том, что придется прекращать учебу. И внезапно в знакомых их семьи оказался Соболевский, который выручил деньгами и предложил оплачивать дальнейшее обучение. Объяснил свою заинтересованность тем, что видит в студенте потенциал и что после окончания учебы Рудаков может отработать долг у него в компании как наемный маг.

— И родители, конечно, проглотили нелепое объяснение, — сумрачно произнес Стрелковский. — И мысли, что можно найти мага прямо сейчас, не тратя денег на недоучку и не ожидая окончания университета, в голову не пришли.

— Может, и пришли, — равнодушно сказал Тандаджи, — но сам знаешь, деньги — великий аргумент, особенно если другого выхода нет. Так что продали нашего студента с великой охотой.

— Поползновений к мальчишке со стороны Соболевского не было? — поинтересовался Игорь.

— Нет, — тидусс покачал головой, — никакого сексуального уклона, хотя это было одной из версий. Я специально включил это в допрос, потому что, по словам участников заговора, женщин рядом с Соболевским они никогда не наблюдали. Хоть он и был постоянным объектом охоты со стороны желающих отхватить богатого мужа, но никому знаков внимания не оказывал и ни с кем не спал — прислуга утверждает, что на их памяти у него любовниц не было. По борделям тоже не ходил. Разве что Зеркалами и тайно.

— Нет, — медленно сказал Стрелковский. — Это какая-то особенность у темных, Майло. Смитсен тоже не имел связей — ты сам мне отчеты строчил, помнишь?

— Да толку с этого знания, — с толикой неудовольствия отметил Тандаджи, — если по отсутствию женщин определять одержимых, то ты будешь главным подозреваемым, друг мой.

Игорь Иванович раздраженно глянул на коллегу, но тут в двери кабинета постучали, и заглянул один из следователей.

— Господин полковник, — оба «господина полковника» посмотрели на него, и тот запнулся, — господин Тандаджи, простите, но готов отчет по контрабанде. Вы приказали на совещании сообщить, как только закончим.

— Дела бы вы так заканчивали, как бумажки писали, — уничижающим голосом произнес начальник разведуправления, и следователь сделал очень покаянное лицо. — Через пятнадцать минут в мой кабинет, Стецкин.

— Так точно, — обрадовался отсрочке экзекуции подчиненный и исчез. Тандаджи наморщил лоб.

— Мы говорили о моих женщинах, — угрожающе напомнил Стрелковский.

— Об их отсутствии, — небрежно уточнил педантичный тидусс и мудро вернулся к теме:

— Со временем у Рудакова начались кошмары, в снах стал появляться Соболевский и проводить качественную промывку мозгов. Дальше сектантская классика — давил на чрезмерное самомнение, утверждая, что тот великолепный маг, но может еще больше — только надо уметь брать энергию у других. Успокаивал совесть, разъясняя, что если присасываться аккуратно, то людям не повредишь, а свою силу увеличишь. Так что к тому времени, как студенту сообщили, что он Темный, и стали учить скрывать свою сущность, тот уже был готов воспринять это спокойно.

— А в семье никто не знал, что ли? — удивился Игорь.

Тандаджи покачал головой.

— Нет. Как и у второй темной, где-то далеко был предок из Блакории, но так далеко, что при посещении храма их не определили, отмечаться не порекомендовали. Жрецы Триединого как-то ощущают активную ауру у Темных, которым нужно сопровождение духовника, чтобы сдерживать свою сущность, их и легализуют.

— Про легальных я тоже в свое время интересовался, — поделился хозяин кабинета. — Получается, что те потомки Черного, которые ходят в храм, не могут или не умеют прятать ауру, и при этом куда безопаснее для окружающих, чем такие вот темные лошадки со спящими генами, пропущенные жрецами. Никогда не знаешь, в какой момент проснутся. Или, может, уже проснулись, но так прячут ауру?

— Ну наш клиент не проснулся, — с брезгливостью произнес Тандаджи, — его разбудили. Питался наш мальчик по мелкому, пока не увидел ректора Свидерского, сильно сдавшего. И как самоуверенный идиот, решил порадовать учителя — посчитал, что раз ректор так ослаб, что не может поддерживать метаболизм и стареет на глазах, то пробить его защиту и высосать побольше сами боги велели. А там уже и до великого мага недалеко. Девчонка, Яковлева, попала под его воздействие случайно. Он испугался, пошел виниться к Соболевскому, тот, конечно, настучал по голове за самодеятельность, велел привести к нему Яковлеву пообщаться. И идею с ректором одобрил, только строго приказал не торопиться, брать по чуть-чуть, чтобы не попасться. А лучше подождать до зимы, подпитываясь пока от соседей по общежитию.

— Почему до зимы? — перебил его Игорь.

— Хотел бы я знать, — буркнул Тандаджи. — Наш демон вообще вел себя как добрый дядюшка — объяснял, что ничего страшного в природе темных нет, что надо просто уметь управляться со своей силой. Строго приказывал не увлекаться, и поначалу брать по чуть-чуть, потому что можно не справиться с темной сущностью и начать безудержно выпивать окружающих, а там и до обнаружения и нейтрализации недалеко. Менталистике учил.

— Просто святой, — с сарказмом заметил Игорь.

— Ну, для Рудакова он вообще светоч, — согласился Тандаджи, — а вторая не так радужно оценивает. Хоть плохого про Соболевского сказать ничего не может, но сама себя боится.

— И, значит, студента на базе просто сорвало?

— От алкоголя и расстройства, — кивнул Тандаджи. — Хотя Яковлева отмечает, что у него заметные изменения в личности и до этого происходили. И что вопреки наставлениям старшего, он по максимуму пытался от ректора взять. На базе же сначала выпил тех, кто был на других этажах, — тидусс поморщился, переживая неудачу почти пяти десятков охранников, — потом принялся за однокурсников. Принцесса Алина тут ни при чем, никто не охотился специально на нее. Самое неприятное, что не будь на успевших убежать студентах тренировочных сигналок от Тротта и не присутствуй там принцесса, то мы, возможно, о происшествии узнали бы слишком поздно — или вообще не узнали, если бы пострадавшим стерли память, как планировали. И было бы у нас два напитавшихся и неадекватных Темных. А это было бы неприятно.

— Это была бы катастрофа, — поправил его Игорь тяжело. — Я видел, что может сделать сошедший с ума Черный с целым городом, Майло. И даже что может сделать вполне остающийся в своем уме. Так что нам повезло, да. И все-таки зачем ему студенты? Не верю я в альтруизм человека, который планировал переворот.

— Я тоже не склонен подозревать его в любви к ближнему, — проговорил Тандаджи. — Тем более, что он, по словам семикурсника, упоминал, что обязательно будет время, когда к темным в Рудлоге не будут относиться с предубеждением. И потребности в подпитке не будет, и прятаться перестанет быть необходимым. Только для этого нужна сила — много силы. И еще мне интересно — как он вышел на Рудакова, если того даже духовники не видели? Думаю я проверить легальные семьи потомков Черного. Есть у меня мысль, что Соболевский не только семью задержанного на крючок взял. Возможно, у него были сообщники, и кто-то из охваченных Темных сможет их описать.

— Ну, положительный момент тут тоже есть, — сказал Игорь после недолгого размышления. — Можно утверждать, что других демонов в университете сейчас нет — иначе они бы все проявились в присутствии Рудакова. А по поводу целей — кто ж делится с молодняком? Этого и следовало ожидать. С заграничными контактами Соболевского надо работать, Майло. Установить слежку, только осторожно.

Тидусс позволил себе едва заметно приподнять уголки губ, и Стрелковский усмехнулся, махнул рукой в знак извинения.

— Давно работаем, Игорь, — сухо пояснил Майло. — Но пока спокойно все. Так что очень рассчитываю на твою поездку к морской царице и к императору. А потом примешь и это направление.

После ухода коллеги полковник Стрелковский открыл папку с делами — но душа опять была растревожена воспоминаниями о прошлой жизни, и он, прежде чем начать работать, потянулся к телефону. Нужно было заказать цветы, чтобы сходить перед отъездом на могилу своей королевы.

Йеллоувинь.

Великолепный белый дракон медленно, не скрываясь от останавливающихся, показывающих в небо пальцами и фотографирующих людей, скользил над каналами и пагодами «императрицы садов», «рисовой красавицы» — Пьентана, столицы Йеллоувиня. Почти лениво вставал на крыло, огибая торчащие небоскребы, и казалось, что он красуется и нарочно дает себя разглядеть. Однако Чет за свою жизнь достаточно вкусил преклонения, чтобы не испытывать в нем потребности. А вот понятие красоты было ему близко и знакомо — он знал, что и оружие, и рисунок боя тем совершеннее, чем больше в нем соразмерности и гармонии. Пьентан же был самой гармонией, и его хотелось рассматривать бесконечно. Сверху столица напоминала полностью раскрытый круглый веер — расчерченная жилами каналов, переплетенная кружевом магистралей, она была изящна и геометрически выверена. Даже небоскребы не портили общий вид, поднимаясь в виде огромного сада камней над коричневыми и зелеными многоярусными крышами обычных домов. И казалось, что там, внизу — просто лоскутное поле, просто трава, и камни-небоскребы совершенно обычной величины, а вот он, Четери, вдруг уменьшился до размеров бабочки, прилетевшей полюбоваться на рукотворную красоту. А еще здесь, даже на высоте, пахло не выхлопами от машин и фабрик, а цветущими садами. И покоем.

Императорский дворец дома Ши располагался в отдалении от столичной суеты. Отгороженный от любящих подданных не только стеной и садом, но и тремя нитками каналов, через которые резными петельками были переброшены тонкие крытые мостики, он раскидывал свои крылья среди нежного цветения и зелени, поднимался ввысь широкими пагодами с изогнутыми крышами, резными павильонами, плавучими беседками на зеркальной поверхности прудов и знаменитыми ступенчатыми садами — узкими террасами позади дворцового комплекса, вздымающимися выше строений, зацветающими в разное время и оттеняющими великолепие владений Ши. Человек, глядящий на дворец со стороны Пьентана, видел резиденцию императора словно на фоне гигантского дымчатого полотна, ступенями уходящего к небу.

Четери сделал несколько кругов над садом, стараясь не закрывать своей тенью дворец императора — Ши всегда были несколько обидчивы — и медленно спустился прямо в круглый пруд, украшенный плоскими зелеными листами кувшинок и цветами лотосов. Он бы, конечно, предпочел не мокнуть, но что сделаешь, если тут, куда ни приземлишься — есть опасность потоптать какие-нибудь любимые императорские кусты. Или любимые цветы десятой внучки императора.

Когда он подплыл к берегу, его уже ждали. Не выказывая ни малейшего удивления, проворные служанки дружно поклонились, окатили его тело прохладной травяной водой, вытерли его тонкими полотенцами, набросили на плечи длинный белый шелковый халат с запахом, опоясали широким желтым поясом. Он хмыкнул: белый — его цвет, желтый — цвет императорской семьи, знак особого расположения властителя Ши. Похоже, его прилет не стал неожиданностью. Впрочем, потомкам Желтого всегда было доступно видеть и знать больше, чем остальным. Или же прекрасная Иппоталия поделилась с коллегой информацией.

Пока его обихаживали, несколько в отдалении, чтобы не смущать гостя, стоял важный царедворец, сложив руки в рукава халата. Подождал, пока Четери напьется поднесенной ему воды, и подошел, кланяясь.

— Господин, — произнес он торжественно и тонко, — вчера вечером светлый император сказал, чтобы мы были готовы к вашему появлению. Мы готовы — позвольте проводить вас в малый дворец, который выделен специально для вас. Там вас ждут полсотни прекрасных дев, великолепнейших цветов востока, обученных искусству танца сакио-ра, игре на флейте, умеющих услаждать слух беседой и радовать любовью. Вокруг дворца выстроена почетная охрана…

— Вы считаете, я не могу защитить себя? — весело поинтересовался Четери.

Чиновник немного побледнел.

— Господин, это ни в коем случае не намек на отсутствие у вас силы и отваги. Воины мечтают увидеть вас, и светлый император приказал поставить в охрану самых лучших, самых отличившихся, в качестве награды им. И для того, чтобы вы могли поточить ваши клинки, если угодно вам будет позабавиться, — добавил он почтительно.

Точно, Иппоталия нашептала императору. Откуда ему еще знать, что Чет не прочь «позабавиться»?

— Как зовут тебя? — спросил Чет, шагая вперед — чиновник показал направление тонкой рукой и засеменил рядом, держась чуть позади.

— Если господину угодно оказать честь и называть меня по имени…

— Угодно, — подтвердил Мастер Клинков, забавляясь.

— Мое имя Винь Ло, господин. Вам также приготовлен обед из семнадцати блюд…

— Вот что, Винь Ло, — проговорил воин-дракон, — давай так. На себя я беру обед, а тебе достанутся девы.

Чиновник споткнулся и рухнул на землю, вытянув перед собой руки.

— Не губите, господин, — попросил он с ужасом, — я женатый человек, мне не отмыться от позора будет…

— Встань, — уже с некоторым раздражением сказал Четери. Он не любил людей без чувства юмора. — Раз ты отказываешься, придется привлечь охрану.

— Я приму смерть с честью, — одухотворенно заявил чиновник, подняв к небу узкие глаза.

— К девам, дурень, — грубо оборвал размечтавшегося о досрочной отставке царедворца дракон. — Понимаешь, не до дев мне сейчас. Хотя помнится мне, помнится… да. Очень они у вас искусны. Эх… да и флейту я не люблю. А так и я буду сыт, и ваши восточные цветы не останутся необласканными.

Различия в менталитете Запада и Востока ощущались и сейчас. На западе чем скорее тебя примет монарх, тем выше его расположение. Здесь высочайшей благосклонностью считалось, когда гостю дают время насладиться радушием и щедростью хозяев. Так что раньше, чем через три дня, ждать приема у императора не приходилось.

Четери развлекался как мог. А набор развлечений у древнего воина был довольно однообразен — сразу после обеда он вышел к «почетной охране» и предложил не печься на солнце, выстаивая вокруг малого дворца, а пройти в тенек, на деревянную плавучую террасу и там заняться благородной борьбой. Кто упал в воду — тот и проиграл.

Охранники его были на удивление не мелкотравчатые, как большинство жителей Йеллоувиня, а довольно крепкие. Пока он купал «лучших из лучших» в пруду, по ходу раздавая советы и объясняя ошибки, вокруг водоема фланировали оставленные девы, прикрываясь шелковыми зонтиками и томно заглядываясь на оставшихся в одном белье борцов. Затем командир отряда почтительно предложил бой на бамбуковых палках — некоторые из воинов были даже неплохи для людей, после вся компания соревновалась на скорость — кто быстрее переплывет пруд пятьдесят раз туда-сюда, и даже плеск воды от усердно работающих руками двух десятков здоровенных мужиков не мог заглушить вздохи черноволосых красавиц.

К вечеру дракон посмотрел на вымотанных им бойцов и как-то совершенно ясно понял, что девам ласки сегодня не перепадет. Будут воины спать как убитые.

— Завтра, — сказал он строго, — будем биться настоящим оружием. А сейчас отдыхать.

— Может, вам в баню, господин? — предложил командир. Воины оживились. — В Малом дворце большая баня отуро и самые лучшие массажистки!

— Мало я вас гонял, — сказал Чет сурово, — что вы еще о массажистках думать можете.

— Что вы! — ужаснулся йеллоувинец, — мы бы не посмели мечтать разделить с вами отдых, мастер!

Думать не думали, но глаза бойцы опускали разочарованно.

— Ладно, — великодушно решил Четери. — Винь Ло!

Чиновник, весь день просидевший в своем халате на берегу, скованно направился к нему.

— Организуешь нам с ребятами баню?

— Они же простые солдаты, — прикрываясь рукавом халата, зашептал царедворец, — по чину ли им такая честь?

— Эх ты, — беззлобно усмехнулся Четери и потрепал Ло по плечу. — Не знаешь, что простые солдаты ровно так же потеют и умирают, как и великие полководцы.

Баня-отуро Малого дворца располагалась в отдельном огромном павильоне с тремя прозрачными стенками, многоярусной изогнутой крышей и видом на цветущие сады. Четвертую стену заменял падающий с крыши поток воды — чтобы никто не вошел в священное место, не раздевшись и не обмывшись — а над нею стелился по темной черепице длинный золотой тигр. Уже дымились деревянные ящики с разогретыми опилками, пропитанными ароматной водой и солью, и исходили парком высокие бочки, в которые красавицы-служанки носили раскаленные камни, и тонко играла музыка ветра в длинных бамбуковых трубочках, мелодично постукивающих друг об друга, и выставлены были напитки — сакэ и рисовое пиво, и скамьи для массажа были готовы, как и обнаженные до пояса, крепкие массажистки, неуловимо похожие на стрелков Иппоталии.

«В Тафии такую же сделаю», — решил Четери, погрузившись в опилки по плечи и чувствуя, как струится по телу пот и легко становится организму. Солдаты, пришедшие в отуро, вели себя как в храме — не шутили друг над другом, разговаривали тихо, охали от горячей воды вполголоса, сакэ пили аккуратно и даже пока не очень усердно тискали служанок. Культурные.

«Свете точно понравится», — думал Мастер, сидя в бочке — служанка активно терла его жесткой щеткой, проминала плечи и спину руками, и ее ладные грудки мелькали перед глазами, не оставляя его равнодушным. Она шагнула было в воду, чтобы вымыть живот и ноги высокого гостя, но Чет качнул головой, и она огорченно поклонилась, ушла. Красивая, конечно, но мало ли у него было таких.

«И массажистку сманю», — удовлетворенно заключил он, отдаваясь уверенным и крепким рукам, совершенно не щадившим его и словно перебравшим тело по косточке. Перевернулся на спину — массажистка мяла ему ноги, чуть ли не вокруг оси их заворачивая, а он покряхтывал и чувствовал себя совершенно счастливым. По сравнению с тонкими «цветами востока» она была слишком широка и проста — ее фигура, скорее, подходила бы крестьянке с юга Рудлога с его дородными и высокими женщинами, чем дочери Йеллоувиня. Настоящая богатырша. Массажистка заметила его внимательный взгляд, покраснела и опустила глаза.

— Вам нравятся крупные женщины? — спросил его бесстыдный и наблюдательный Ло Винь, присутствующий тут же. — Нам отправить ее к вам на ночь?

— Что же ты озабоченный такой, — благодушно пожурил его Четери и увидел, как напрягшаяся массажистка едва заметно выдохнула. — Мысли только об одном. Ты вот что, иди, Ло Винь, жена уже заждалась, наверное.

Над Пьентаном давно уже царила ночь, и тонкий месяц уж с час как начал шествие по небосводу.

— Я не могу оставить вас, господин, — высокомерно сказал чиновник, с унынием оглядывая разохотившихся после сакэ и массажа солдат. Впрочем, откровенный блуд еще не начался, а служанки даже попискивали как-то благозвучно, не нарушая общую гармонию места. — Моя задача — быть с вами до того, как вы опустите голову на подушку. И встречать, когда проснетесь.

— Это что же, ты три дня за мной следить будешь? — сумрачно поинтересовался дракон, но тут же расплылся в блаженной улыбке — массажистка стала постукивать по пяткам тонкими тяжелыми палочками, разгоняя кровь. Чиновник вздохнул.

— Это честь для меня, господин.

— Да, да, — пробормотал Четери, теряя интерес. — А скажи-ка мне, милая дева, — обратился он к служанке, — ты замужем?

— Кто ж меня возьмет, — после некоторой паузы проворчала женщина и покосилась на соседние лавки — там вовсю происходило налаживание контактов между бойцами и прислугой. — Я же вчетверо шире любой из них.

Гомон в бане стал сильнее — действовал и пар, и рисовая водка, и Чет уловил что-то краем глаза, повернул голову, нахмурился — один из солдат тянул к себе девушку, та вроде и не сопротивлялась, но лицо было обреченным.

— Эй, — рявкнул он бойцам, — без принуждения! Согласие спрашивать, не хотят — не заставлять! Узнаю — горло перережу!

— Да, мастер, — слаженно ответили «лучшие из лучших», и в отуро стало снова благолепно и тихо — только парок подрагивал, вытекая в сады. Несколько девушек покосились на дракона с благодарностью и выскользнули из павильона.

— Глупые они, — дракон вернулся к собеседнице, которая уже катала по его животу «скалку» с деревянными острыми ребрами, — полетишь со мной в Пески? Там и замуж выдадим тебя, и без работы не останешься.

— Сам, что ли, хочешь? — насмешливо буркнула богатырша, особо изощренно вдавливая «скалку» в каменный пресс дракона. Он застонал — не от боли, от удовольствия.

— Я бы с радостью, — сказал он, когда снова обрел способность говорить, — но я буду перед тобой робеть. Поругаемся — ты ж меня в петлю скрутишь. Да и есть у меня невеста. А уж такое сокровище, как ты, у нас без мужчины точно не останется.

Женщина раскраснелась и замолчала. Долго молчала.

— Если на трезвую голову вспомнишь, — проговорила она в конце, когда уже растирала его солью с маслом, — то полечу. Меня зовут Люй Кан, добрый господин. И обрати внимание на спину, перетруженная она у тебя. Чуть наклонишься не так — потянешь жилы.

— Ну я же говорю, сокровище, — удовлетворенно произнес дракон. — Вспомню, госпожа Кан. Не так уж много я и выпил.

Следующие два дня он муштровал охрану и даже выделил одного из солдат — был в нем потенциал, определенно, талант. И глаза у него в бою горели вдохновением, и двигался он легче остальных, и ритм чувствовал, хоть и был потоньше соратников, поизящнее. А на четвертый день с утра Четери пригласили на встречу с императором.

Дракон вытерпел очередное обмывание и одевание, но на девушку, собиравшуюся умастить его волосы ароматическим маслом, поглядел сумрачно. Служанка оказалась понятливой. И косу он заплел сам, хотя нет ничего приятнее, чем когда тебя расчесывают ласковые женские руки.

Просто это должны были быть Светины руки. Мыть и мять тело — да кто угодно, но волосы… Она как-то так расслабленно перебирала их пальцами после его буйной любви, гладила своего дракона по голове и что-то шептала глупое и нежное, что он чувствовал себя неприлично счастливым и тихим и насмешничать не хотелось.

Удивительно, но давешнее обилие обнаженного женского тела не взволновало его так, как воспоминание об этих сонных, тягучих моментах, в которые не он был главным, и этой тишине, когда душа размягчается, растекается, и не кажется это слабостью.

«Скоро», — пообещал он то ли себе, то ли оставленной в водах Белого моря девушке. И пошел в Большой дворец, сопровождаемый почетной охраной в парадной форме и особо величественным Винь Ло, который задирал нос до неба и высокомерно щурил глаза.

Встречали Чета довольно скромно, по йеллоувиньским меркам, конечно — всего-то на ступенях высокой лестницы, по которой он поднимался, по обеим сторонам выстроились солдаты, держащие на длинных, упирающихся в камень древках трепещущие на ветру тонкие флаги — белые, синие и желтые, да барабанщики за их спинами гулко, размашисто били в такт его шагам, и огромная дверь, когда он подошел к ней, вдруг рассыпалась тысячами лепестков, устремившихся цветным водопадом вниз по лестнице — Чет даже не дрогнул, хоть и было это неожиданно. Только посочувствовал придворным затейникам — это ж им для каждого высокого гостя нужно было что-то особое изобретать.

За иллюзорной дверью оказалась дверь настоящая, такая же высокая, в пять его ростов, охраняемая с двух сторон каменными тиграми. И как только она скрипнула, начав открываться, замолкли барабаны, и даже ветер, кажется, стих. И Чет, подождав, пока распахнется она полностью, шагнул в Зал Светлейшего Равновесия, созданный специально для высоких встреч.

Правители дома Ши любили пышность в церемониях, но в обстановке стремились к минимализму. Никакой тяжеловесности каменных сводов, никакой лепки и позолоты. Все выдержано в природных цветах — коричневом, белом, черном. Все симметрично — шестиугольный зал с множеством узких окон и колоннами, поддерживающими крышу, аккуратные деревца в кадках у окон, ниши в стенах с горящими плоскими свечами, неизменные трубки музыки ветра по всему помещению, словно бахрома, вывешенная над канавками пола. Пол, расчерченный канавками на четырехугольники, как большая шахматная доска — в них по затейливым руслам бежала вода. Ширмы, поставленные у стен. Все шесть стихий здесь в изначальном равновесии. И трон, на котором спокойно ждал гостя император.

Для кого-то зал был необычен и красив, а Четери сразу решил, что здесь здорово все решено для обороны. Музыка ветра предупреждает перестуком, если кто-то проходит мимо, деревья у окон защищают от стрел, да и канавки, через которые надо ступать осторожно, чтобы не сломать ноги, явно замедлили бы продвижение убийц.

Охрана пошла за драконом, и Чет усмехнулся — его ли они должны были охранять?

— Здравствуй, светлый император великой страны, — произнес он, остановившись от трона в положенных тридцати шагах. — Спасибо, что принял меня.

Дракон поклонился — без раболепия, но с уважением. Хань Ши разглядывал его с тонкой улыбкой, руки его лежали на коленях. И Чет ощущал, что не только император смотрит на него — со всех сторон в него целились невидимые стрелки, да и под ногами определенно была пустота.

— Я не причиню тебе вреда, клянусь, — сказал Четери ровно, — вели уйти своим людям. Я пришел не обсуждать с тобой государственные вопросы, у меня дело простое. Я бы не осмелился просить тебя и тревожить твой покой, если бы мог справиться иначе.

В его голове словно перышками погладили — и тут же отпрянули. Император благосклонно улыбнулся, скосил куда-то вправо глаза — и за стенами затопотали, уходя, стрелки.

— Вижу, слава твоя в наших летописях не преувеличена, Четери Нойрентин, — мелодично заговорил властитель Йеллоувиня, — как узнал? Неужели правда, как писали, видишь сквозь стены?

— Много людей всегда звучат иначе, чем один, великий император, — охотно объяснил Чет. Его голос гулко поднимался к сводам Зала Равновесия. — Их сердца бьются, легкие работают, по венам бежит кровь, они дышат, под их ногами скрипят полы или хрустит земля, даже если они очень легки и осторожны. Это слышно. Слух тренируется так же, как мышцы, а если всю жизнь держишь в руках оружие, то прекрасно ощущаешь, направлено оно на тебя или нет.

— Хорошо, — с любопытством кивнул император, складывая руки под подбородком — локтями он опирался о рукоятки кресла. — Все ли по нраву тебе пришлось, воин, в моих владениях?

— Твое гостеприимство не знает границ, — терпеливо ответил Четери. — Для меня огромная честь быть принятым так и одаренным твоим вниманием.

Это был тот дипломатический максимум, на который мастер клинков был способен. Да и стоять без движения он не любил.

— Хорошо, — задумчиво повторил император. — Я выполню твою просьбу, какой бы она ни была, воин, но и тебе придется выполнить мои.

— Слушаю, — Чет снова ощутил, как в голове будто пером гладят, и едва заметно нахмурился. Хань Ши усмехнулся.

— Первое — отнесешь к нынешнему Владыке Песков, Нории Валлерудиану, моих доверенных людей, чтобы они отдали собрату моему почести и договорились о контактах между нашими странами.

Четери кивнул.

— Сделаю, светлый император.

— Второе. Возьмешь в жены мою внучку, принцессу Тинг Ши, дракон. Она будет хорошей и покорной женой, а ее сестру я предложу твоему повелителю, Валлерудиану. Так породнимся.

— Не гневайся, светлый император, — ровно ответил Четери, — но у меня есть уже невеста.

— Так и что? — удивился Ши. — Возьмешь ее второй женой или наложницей. Я тебе дарю драгоценность дома Ши, воин, от чьей красоты даже мое сердце смягчается.

— Нет, — коротко отрезал Чет и замолчал, исподлобья разглядывая хозяина дворца. Не пришлось бы обратно пробиваться с боем за оскорбление императора. Тот недовольно качнул головой — и слаженно, в такт напряглась позади охрана.

— Ну а третье, — проговорил император певуче, словно не было сейчас отказа, — примешь моего внука в ученики. Для члена семьи Ши будет честью обучаться у тебя, воин.

— Прости меня, светлый император, — прямо сказал Четери, — да, видимо, самому мне придется решать свою проблему. Я не беру учеников по знатности крови и рекомендациям, только по таланту. Если у человека плохой слух, его не научишь хорошо петь, если он не чувствует мелодию боя, его не обучишь битве, а тратить свое время просто из-за данного тебе слова я не могу. Ученики — это слава учителя и его ответственность, плохой ученик — плохой учитель. Много лет подчинения и смирения — это ли нужно потомку великого Дома? Да и трудно у меня в обучении, великий император, я учу жестко, слабости не терплю, изнеженность презираю. Поэтому выбираю всегда сам.

Император слушал его все с той же раздражающей улыбкой.

— Достойный принцип, — сказал он мягко, — что же, выбирай.

И кивнул Чету за спину, туда, где стояли два десятка «лучших из лучших». Дракон оглянулся, снова осмотрел своих охранников — солдаты глядели с надеждой. Но на одной надежде мастером не станешь.

— Вот он, — кивнул дракон на изящного воина, который порадовал его чутьем и ритмикой, хоть до настоящего бойца ему еще было далеко, как младенцу до мужчины. Солдаты как-то подозрительно заулыбались, а сам император вдруг засмеялся тихо:

— Выйди, Вей Ши. Поклонись учителю.

Чет поцокал языком и снова оглядел новоявленного ученика. У него еще и города-то своего не было, а он уже стремительно обрастал учениками, женами и домочадцами. Повернулся к старому хитрецу.

— Твой внук?

— Мой, — согласился император, щурясь, как сытый филин. — Ему как раз нужно научиться смирению. Настоящее величие без него — ничто.

— И не жалко же отдавать, — пробурчал Четери, чувствуя, что его обвели вокруг пальца. И ведь специально же задал вопрос про жену, зная, что откажется, и на следующую просьбу ответит согласием.

— Не жалко, — сказал Хань Ши, с любовью глядя на внука. Чет оглянулся — молодой человек стоял с каменным лицом, и сейчас заметна стала и схожесть с императором, и горделивость, и тонкие запястья, совсем не как у простолюдинов. — Не жалко, — повторил старик. — Мой сын будет править еще много лет до того, как Вей взойдет на трон. К тому времени ты вколотишь в него и смирение, и мудрость. А еще наша семья обретет умение боя, которое будет передаваться от отца к сыну, а это драгоценнее всех подарков.

— Жену не возьму, — быстро сказал Чет, опасаясь, что он оглянуться не успеет, а ему так же хитро еще и женщину впарят.

— Зря, — совершенно спокойно ответил император. — Ученики делают славу учителю, а жена — мужу. Тинг Ши, пройди в сад.

Из-за тонкой ширмы вышла, нет, выплыла тонкая, как ивушка, девушка в шелковом халате, с аккуратной прической, со сливочной кожей, с прямой спиной, и не глядя на дракона, прошла мимо него к одной из дверей. Только мелькнули тонкие руки и лукавые глаза, и изящные ступни в легких сандалиях, и изгиб совершенной шеи и плеч, и двигалась она как танцевала, идеально, гармонично. Мужчины затаили дыхание — так тихо стало, что слышна была мягкая поступь внучки императора.

— Ну, — сказал Чет жизнерадостно, когда обрел способность говорить, — такая красавица без мужа точно не останется. Ты не сердись на меня, светлый император, но куда мне такую статуэточку? — и он показал свои крепкие, крупные руки. — Я ж до нее дотронуться буду бояться. Это только издали любоваться, а мне женщина под боком нужна, да такая, что не рассыплется ночью. А вот массажистку, Люй Кан, я у тебя заберу, если позволишь.

— Позволю, — ответил император легко. — Что за просьба у тебя, дракон?

— Твои шаманы, — сказал Чет, — славятся тем, что могут и мертвых с того света вернуть.

— Мертвых — нет, — ровно ответил Хань Ши, — только тех, чей срок не пришел еще уходить, и тело не износилось и пригодно для дальнейшей жизни, и дух не ушел далеко.

— Моя женщина спит, а душа ее плавает в Песках, в озере, — кратко объяснил Чет. — Мне надо, чтобы она проснулась. И поскорее.

— Любопытно, — задумчиво проговорил император, и Чет понял, что об этом царица, видимо, не рассказала. — Придется тебе еще подождать, дракон, до завтрашнего утра. Винь Ло проследит, чтобы завтра на рассвете шаманы ждали тебя у входа во дворец. И там же будет ждать маг-телепортист, он доставит вас в Рудлог.

— Благодарю, светлейший, — искренне поблагодарил Четери и поклонился — куда ниже и почтительнее, чем в первый раз.

— Ты доставил мне удовольствие, — мелодично ответил император. — Нечасто встретишь такой честный и упорядоченный принципами рассудок. Зло никогда не сможет соблазнить тебя, ты не скрываешь подлости и четко знаешь, где правда. Я буду рад, если ты научишь этому моего внука. Современная молодежь, — он вдруг вздохнул и стал похож на совершенно обычного дедушку, откуда бы этот дедушка ни был — из Песков, Рудлога или Тидусса, — живет в эпоху искушений, а древность рода и богатство слишком балуют их. Они не понимают, что имя и богатство — это прежде всего ответственность, а народ для того, чтобы защищать его, а не использовать. Три года назад, — продолжил император, — Вей Ши совершил недостойный поступок. У него были лучшие учителя, но они не научили его доброте и ответственности. Поэтому он был отправлен в армию простым солдатом. И службой своей добился возвращения ко дворцу.

Чет снова оглянулся, не зная, как относиться к неожиданной откровенности — молодой воин стоял позади и на скулах его цвели красные пятна, остальные же солдаты слушали спокойно, словно знали эту историю.

— Но гордыни в нем еще очень много, — спокойно закончил Хань Ши. — Поэтому теперь ты его господин. На все время обучения. Слышал, Вей Ши? Воин Четери Нойрентин тебе теперь отец, господин и учитель. И если он будет недоволен тобой — не возвращайся. Ну? Говори!

— Он будет доволен, светлый император, — упрямо ответил молодой солдат. Император усмехнулся и посмотрел на Чета, Чет — на него. И в этот момент мужчины друг друга поняли.

— Только мне пока некуда его привести, — предупредил Четери. — Я приду за ним, когда решу свои проблемы.

— Да, — утомленно согласился старик. — Отдыхай, воин. Завтра с утра, надеюсь, все решится.

Глава 8

С утра в Королевском лазарете Иоаннесбурга опять произошло вопиющее нарушение распорядка — впрочем, персонал уже настолько привык к разным эксцессам, что явление четырех одетых в пестрые лохмотья и вооруженных бубнами йеллоувиньцев, возглавляемых знакомым уже драконом, вызвало негодование только у дежурной сестры, попытавшейся заставить гостей надеть бахилы и халаты.

— Я надену, — мирно сказал Четери, — а им нельзя, это у них такая же рабочая одежда. И в палату к Светлане пока пусть не заходит никто.

Шаманы вообще на женщину внимания не обратили. Впрочем, скорее всего они ее не понимали.

— Василий Георгиевич, — вскричала женщина, обращаясь к кому-то, кто тихо пытался проскочить по коридору, — да что же это такое? В палату к больной!

— Они помогут ей проснуться, женщина, — терпеливо объяснил Чет. Видимо, обитание во дворцах Желтого Ученого и его зарядило терпеливостью.

Лечащий врач Светланы остановился, посмотрел на живописную компанию и потер дужку очков.

— Пусть идут, Лариса, — сказал он, — если ни медицина, ни витализм не могут ей помочь — то почему бы не попробовать?

Медсестра сердито вздохнула и поглядела вслед невозмутимо шествующим в сторону палаты мужчинам. Через некоторое время вернулся красноволосый и потребовал отсоединить пациентку от трубок. Объяснить этому дикарю, что катетеры и капельницы необходимы, не получилось, и снова пришлось звать врача и решать вопрос. Наконец, за победившим драконом хлопнула дверь. Сестра прислушалась — некоторое время раздавались тихие тонкие голоса, затем вибрирующе запели бубны, выбивая ускоряющийся ритм, и ее вдруг повело, затошнило. Женщина схватилась за голову, закрыла уши, чтобы не слышать. Из-под двери потянуло сладковатым дымком, и голоса стали громче.

Четери, чтобы никому не мешать, сел на пол, в угол, и только смотрел и слушал. Ключ в его волосах становился все холоднее и тяжелее, покалывал плечо, и дракон взял его в руку. И перед глазами его вдруг под пение колдунов и ритмичные удары, под их подскоки и раскачивания заплясали всеми цветами стихии, то сжимаясь, то распускаясь причудливыми цветами, заворачиваясь в спирали, уплотняясь над Светланой и окутывая ее пестрым, мельтешащим куполом. Девушка вздрогнула — и он едва сдержался, чтобы не кинуться к ней и не прервать ритуал — и поднялась в воздух. Руки ее свисали вниз, касались койки, и голова запрокинулась, и рот приоткрылся.

Вибрация стала невыносимой, пение — оглушающим, как и буйство стихийной пляски, и зажженные травы пахли так резко, что глаза заболели, заслезились, тело отказывалось слушаться, будто он сам впал в транс — но он все-таки увидел, как сияние над его женщиной закручивается в мощную воронку, как уходит эта воронка высоко — куда выше, чем потолок, и как звенит этот стихийный водоворот, расширяется — и в нем, развернувшемся чуть ли не на всю палату, в рот Светланы втягивается голубоватый дымок.

Шаманы хором выкрикнули что-то на птичьем языке и повалились на пол. И тут же тяжело упала обратно на койку его женщина, а воронка истаяла, и зрение снова вернулось в норму.

В палате, провонявшей дымом и потом, царила тишина. И в ней, в тишине этой, очень отчетливо прозвучал кашель Светы. Чет шагнул к ней, склонился над койкой и сжал крепко, так крепко, что она застонала и засмеялась одновременно.

— Четери, — проговорила она, когда он отпустил ее. Неверяще прозвучал ее голос, слабо, и он почувствовал укол вины. Но Светлана улыбнулась робко и коснулась его волос, погладила — и он прикрыл глаза — дотронулась до свисающего ключа. — Ключ… Я просто должна была отдать тебе его.

— Ты мой Ключ, Света, — сказал он с грубоватой нежностью. — Ты.

Она полежала еще немного, осторожно касаясь его лица, плеч — дракон тянулся за лаской, как маленький, даже глаза прикрывал, и ей это было удивительно и радостно. Руки ее слушались неохотно, словно тело привыкало заново двигаться, и голова кружилась. И сон последний ей казался очень долгим и совсем уж невероятным — даже если учесть, что перед этим она долго во снах скиталась по городу, который и не видела-то вживую никогда. Ее беспокоило еще кое-что (помимо того, как она выглядит и что нужно почистить зубы), и Света набралась-таки смелости признаться.

— Я беременна, Чет.

— Хорошо, — отозвался он весело. По-хозяйски провел рукой по ее груди, животу, залез широкой ладонью под больничную рубашку. Закрыл глаза и прислушался.

— От тебя, — зачем-то уточнила она с настороженностью.

— А от кого еще? — искренне удивился дракон с такой непрошибаемой самоуверенностью, что она даже не нашлась, что ответить. Он еще послушал — под его пальцами покалывало, холодило.

— Мужчина будет, — сказал он довольным тоном. — Сын.

Внизу, вне ее поля зрения, что-то завозилось, закряхтело — и Света круглыми глазами смотрела, как поднимается с пола узкоглазый человек с разрисованным лицом, весь одетый в какие-то цветные ленточки и обрывки шкур. Чет оглянулся, отошел помочь, что-то коротко сказал по йеллоувиньски, человек мотнул головой. Дракон рассадил остающихся без сознания мужчин по стульям, открыл окно, а очнувшийся раньше всех знаками спросил у Светы, можно ли взять пустой стакан со столика — Света кивнула — набрал в него воды в ванной, отхлебнул и прыснул в лицо одному из товарищей. Тот дернулся и открыл глаза. Процедура повторилась и со следующими.

— Шаманы? — тихо спросила Света, наблюдая и решив уже ничему не удивляться.

— Ты как-то так умудрилась попасть, женщина, что ни виталисты, ни менталисты тебе помочь не могли, — проворчал Чет. — Пришлось лететь на поклон к Хань Ши. А меня там чуть не женили, между прочим, еле отбился. Так что сейчас я провожу почтенных колдунов обратно, слетаю за выкупом, и пойдем к твоим родителям за благословением.

— За каким благословением? — непонимающе спросила девушка. Для нее всего оказалось очень много.

— В жены я тебя беру, — сообщил дракон.

— А, — сказала Света и замолчала. И правда, что тут было непонятного? Поэтому она просто наблюдала, как подходит к ней один из шаманов, мазюкает пальцем в какой-то склянке, подвешенной на поясе, и чем-то жирным и черным рисует ей по лицу, тонко приговаривая при этом.

Чет снова что-то спросил, другой ответил тихо и почтительно.

— Это он в тебе душу закрепляет, — объяснил дракон и ухмыльнулся. — Говорит, чтобы одна в ближайшие дни не спала. Ну, это я обеспечу.

Шаман вязал на ее запястьях и щиколотках какие-то плетеные кожаные шнурочки, снова рисовал знаки — теперь на тыльной стороне ладоней и на ступнях. Что-то крикнул вдруг — Света аж вздрогнула — посмотрел с гордостью и засмеялся, заговорил.

— Говорит, и от испуга теперь душа не выпрыгнет, — шаман безо всякого стеснения мял ей живот, затем посыпал на кожу под пупок какой-то красный порошок, втер, намочил палец в своей слюне и снова что-то нарисовал. Четери наблюдал за этим невозмутимо, в отличие от самой Светы — ей было неловко и щекотно. Колдун наклонился к самому животу и что-то просвистел, пощелкал, прислушался и закивал с важным видом. Обернулся к дракону и хлопнул того по руке, словно поздравлял, снова залопотал, долго, отрывисто. Его товарищи внимали с уважением, да и дракон слушал почтительно.

— А сейчас что говорит? — поинтересовалась Света.

Чет засмеялся.

— Что я настоящий мужчина, раз с первого раза семя закрепилось. И что будет сын могучим богатырем, если буду поить его кровью и молоком кобылиц и жену держать в строгости, не давая баловать. И что тебя надо хорошо кормить. И что, — он поднял брови, — теперь вода тебя любит.

Света передернула плечами.

— Зато я ее теперь не очень. Скажи им спасибо, Четери. От меня.

— Скажу, — ответил он. — И награжу их. Даже не сомневайся.

Она глядела, как шаманы гуськом выходят из палаты, как закрывается дверь за Четом, и только после этого ошеломленно потрясла головой. Села — голова кружилась, но уже куда легче — и медленно, осторожно побрела в сторону санузла. Умываться и приводить себя в порядок.

Снова открылась дверь — в ванную заглянул врач, и Света покосилась на него, усиленно начищая зубы.

— А я-то и не поверил, — сказал доктор потерянно и снял очки. — Ну надо же. С возвращением, Никольская. Быстро обратно в койку. Сейчас буду осмотр проводить.

— Доктор, — проговорила она невнятно, — я лягу, обязательно. Но меня только что позвали замуж. Поэтому пока я не помоюсь и расчешусь, я отсюда не двинусь.

— Поздравляю, — вздохнул врач понятливо, пытаясь изобразить воодушевление. — Сейчас пришлю сестру вам помочь, чтобы не упали здесь. А потом осмотр! И обед.

Есть хотелось очень.

— А сначала обед можно? — спросила она жалобно. — И с родителями связаться.

— Можно, — покладисто кивнул врач и снова вздохнул. — А родителям вашим я сейчас сам сообщу.

Сестра помогла ей раздеться, встала у душа, и Света с некоторой опаской включила воду. Она помнила тонкие светящиеся струи, которые были такими красивыми, и которые прошили ее, будто гарпунами — она увидела это, но ничего не почувствовала. Только вот уйти из воды больше не смогла. Помнила и то, как почуяла в озере кого-то еще — этот кто-то быстро рос, присматривался к ней, но не нападал. И как появлялся Чет — сначала один, потом с очень красивой женщиной, царицей Иппоталией, которую Света видела по телевизору, и как обитатель озера чуть не утопил их обоих. И свою тоску, когда ее дракон улетел.

— Я сам присмотрю, — гулко раздался в ванной голос дракона. — Иди.

Сестра даже не попыталась возмутиться — ушла сразу же. Четери приоткрыл дверцу душевой кабинки и стал беззастенчиво разглядывать моющуюся женщину. Ей приятен был этот жадный взгляд, совершенно собственнический.

— Похудела, — отметил он недовольно, — правда надо тебя кормить. А грудь наоборот больше стала. Красивая ты, Светик, — неожиданно сказал он. — Как себя чувствуешь? Две недели ведь спала.

— Хорошо, — сказала она легко. — Теперь очень хорошо.

Он сам вытер ее после душа, балуясь и целуя плечи, грудь, щекоча под ребрами, одел, отнес на койку, лег рядом, хотя места было мало, обхватил ее и закрыл глаза. И даже не пошевелился, когда принесли обед. Лежал и дышал ей в макушку, и стискивал все крепче. Девушка тоже не шевелилась. Слушала его сердце — и вспоминала, как проснулась с ним в первый раз и как тогда под щекой так же размеренно и мощно бухало. И как появившееся тогда ощущение, что она попала в сказку, никуда и не ушло. Вот она, ее сказка, лежит рядом, большой, сильный, невыносимо любимый. И странно тихий.

Только когда ушла сестра, Чет словно очнулся, потянулся к Светлане и наконец-то поцеловал так, как умел только он — настойчиво, глубоко, долго, напоминая, что и дышать без него совершенно невозможно, и жить — тоже.

— Я ведь соскучился, — пробормотал он ей в губы, снова поцеловал и сжал ей попку своими жесткими руками. Потерся всем телом. — Как же я соскучился, Светка.

— Ты меня сам бросил, Чет, — напомнила она, прижимаясь еще крепче.

— Дурак был, — согласился он невесело.

— Дурак, — подтвердила она снисходительно. И улыбнулась. Ей было так хорошо, что ругаться не хотелось.

После она жадно ела и рассказывала все, начиная от первого сна с Богиней, Чет коротко поведал о своих поисках. И когда зашел врач на осмотр, встал.

— Я буду к вечеру, — проговорил он. — Жди.

— Я к родителям хочу, — произнесла она жалобно. — Доктор, меня выпишут?

— К родителям я и прилечу, — сказал Чет.

— Видимо, выпишут, — проворчал врач. Но ворчал он для порядка — выписка трудного пациента — праздник в отделении. А у них этих трудных пациентов за последнее время было с избытком.

Спустя несколько часов Чет уже несся над Песками, забравшись очень высоко. Тонкие перьевые облака под ним пробегали, как рябь гигантского воздушного моря, и солнце щедро поило его теплом и силой.

Облако внизу вдруг дрогнуло, поменяло очертания, став похожим на большую белую птицу с женским лицом, и птица тряхнула крыльями-руками, потянулась к нему, и дракон с ощущением какого-то щенячьего счастья нырнул в ласковые объятья матери-воды.

«Я не поблагодарил тебя. Вы похожи с ней, да?»

«Любящая женщина всегда немного мать, мальчик мой».

Тонкие перья-струи, напоенные солнечным сиянием, щекотали его живот и спину, и он полетел еще стремительнее, развернулся вокруг оси несколько раз, курлыкая и балуясь, как в далекой юности.

«Зачем все это, мама? Почему просто было не отдать Ключ мне?»

Облако вздохнуло и отпрянуло, встало перед ним стеной — печальное, призрачное женское лицо на ослепительной небесной лазури, волосы, разметавшиеся на тысячи километров.

«Так я смогу подольше побыть в силе, малыш. Я и так слишком близко к черте. И один раз уже не уследила».

Он вспомнил про тысячи соплеменников, оставшихся в камне, и замедлился, замер перед прекрасным небесным ликом, размеренно махая крыльями.

«Есть ли надежда, что их еще можно спасти, мам?»

Огромная облачная рука приблизилась к нему — он был с мизинец, наверное, от этой руки, а то и меньше, и аккуратно погладила-почесала его пальцем по брюшку.

«В любом случае делай, что должен, возлюбленный сын мой. Лети.»

Божественный лик истаивал, опадал вниз, к обычному облачному уровню, рваными клочьями, а Чет уже поднимался выше — и снова набирал скорость.

Недалеко от своего дома он снизился — уже ощущался влажный запах воды и сочных трав, полетел над самой землей, присматриваясь. Силы были на исходе, и Чет, увидев бросившихся от него косуль, рыкнул, захлопал крыльями и устремился вперед, хватая одно из животных и сразу перемалывая ему позвоночник. В пасть брызнула свежая кровь, и тушу он заглотил одним куском, и сразу рванулся за другими.

В эти моменты человек в нем уходил куда-то в глубины сознания, оставался лишь голод и инстинкты.

К дому он подлетал уже сытым и отяжелевшим, и совершенно бодрым. Да, все-таки живая кровь — сосредоточие виты, истинная сила. И у людей так же.

Он вспомнил, от чьей крови зависит жизнь Песков и зафыркал раздраженно, приземлился и тут же сунул морду в озеро — смыть кровь и напиться. От пасти его шли маслянистые круги, подрагивающие и растворяющиеся в прозрачной и холодной воде.

Через несколько минут он уже открывал дверь дома. У стен снаружи лежали дары жителей его деревни — одежда, мягкая обувь, да и внутри было опять прибрано — и на окна повесили расшитые занавески, и на новом столе, пахнущем свежесрубленным деревом, стояли сочные фрукты, запечённое мясо, залитое жиром — чтобы дольше не испортилось. То ли жители каждое утро меняли ему здесь еду, то ли так совпало, что только что принесли.

Есть не хотелось, но он все-таки взял сочную грушу, вгрызся — настоящий мед. И решил, что фрукты тоже отнесет Свете. Пусть поест.

Поигрывая грушей, он прошел в угол дома, наклонился, подцепил старую доску пола — и откинул крышку в подпол. Спрыгнул туда, осмотрелся. Ему хватало света, что падал из комнаты, и Мастер медленно прошел вдоль стены, здороваясь со своим оружием — сколько он собирал его, как любил. Сталь клинков, боевых топоров, узких копий и тонких кинжалов тускло мерцала в ответ, поблескивали драгоценные камни в навершиях рукоятей. И простых среди них не было — простые бы не пережили несколько столетий без ухода, даже при том, что здесь было сухо и жарко и влаге неоткуда было взяться. Дракон повернул к стене напротив, где стояли сундуки с его золотом. Порылся в украшениях, довольно присвистывая — вот этот тонкий пояс будет прекрасно смотреться на его женщине. Особенно когда она будет голышом. И эти браслеты тоже. И тяжелое, плетеное ожерелье.

Подарить хотелось все, и он, не колеблясь, стал таскать старые сундуки наверх, надеясь, что они не треснут и выкуп не рассыплется. Оставлял только с необработанными самородками и со старыми монетами — как не отличающимися красотой.

Вот копил, копил — и пригодилось же!

После он слетал в поселение за озером, похвалил своих людей за присмотр за домом и приказал найти крепкие мешки и помочь ему. Тут же вызвались мужчины, и Чет, чтобы не терять время, перенес их на себе через озеро. Спрыгивали они с его спины с выражением благоговейного ужаса на лицах.

А потом его добровольные помощники быстро сгребли золото в два больших мешка, восхищенно цокая языками — но никто даже подумать не мог, чтобы взять что-то себе, связали их между собой и крепко привязали к шипу драконьего гребня. Туда же пошел мешок с фруктами и одежда. И хозяин земель, заклекотав сердито, чтобы разбежались, махнул крыльями и поднялся в небо.

Полковник Тандаджи выслушал известие о том, что Никольскую разбудили и что ее уже забрали родители, с облегчением. Браслет с ее ноги сняли еще в лазарете, но следить за ней, естественно, не перестали. Не то чтобы его мучила совесть — точно нет — но ее пребывание в бессознательном состоянии было опасно — вдруг дракон-таки решит, что это они во всем виноваты? И тогда прощай усилия дипломатов, да и королева довольна не будет.

Принял он к сведению и переданные ему слова о том, что пациентка собралась замуж.

— Поветрие какое-то, — буркнул он ничего не понявшему врачу, поблагодарил и повесил трубку. И тут же стал набирать номер начальника городской полиции. Тидусс уже разобрался в драконьих повадках, и настойчиво порекомендовал коллеге на всякий случай перекрыть автомобильное движение на улице, где стоял дом драконьей невесты.

— Жених-то пропал, — смешливо сказал Светланин отец, выглядывая в окно. Там уже было темно, и как-то странно пустынно — в конце улицы, правда, мелькали огни патрульных машин. Авария, что ли?

— Может, оно и к лучшему? — с сомнением спросила мама. Посмотрела на счастливую дочку, разомлевшую от домашней еды, и вздохнула, взглянула на часы. Почти полночь. Стол ломился от кушаний — муж расстарался, он когда нервничал, всегда много готовил, а тут еще и гость ожидался. А она так была счастлива, что дочка проснулась, что даже не решалась высказывать свои сомнения по поводу замужества с драконом.

Но материнское сердце Тамары Алексеевны было задето. Какой-то залетный мужик поиграл с ее девочкой, оставил ее беременной, да еще и с проблемами со службой безопасности. А теперь вернулся, как ни в чем не бывало — да, помог разбудить, ну так что, теперь отдавать единственного ребенка куда-то в пустыню?

— Мам, — произнесла Светлана просяще, — вы идите спать. Я не хочу, я, наверное, на всю жизнь выспалась. А вам чего ждать?

— А если не прилетит? — заволновалась мама. — Так и будешь всю ночь в окно выглядывать?

— Прилетит, — уверенно заявила Света. — Обязательно.

Ждала она еще долго — родители пошли спать, а Света смотрела телевизор, потом расстроенно пошла в ванную, переодеться и принять душ. И, конечно, по закону подлости, пропустила и то, как на улицу, аккуратно поджав крылья, спускается белый дракон — а не спящие по каким-то причинам соседи и жители окрестных домов обалдело выглядывают из окон — как изогнув шею, стряхивает он на проезжую часть тяжелые мешки, оборачивается и одевается. И громкий стук в дверь тоже пропустила.

Дверь открыли сонные родители. И молча некоторое время глядели на очень высокого и крепкого мужчину с заплетенными в косу красными волосами, одетого в какую-то смешную одежду, с совершенно бандитским и нахальным выражением лица. Дополняли образ мешки, которые он держал — один на плече, два в руке.

— Чисто разбойник, — нервно и тихо сказал папа. Мама, кутаясь в халат, шикнула на мужа и, щурясь, продолжала разглядывать гостя.

— Извините, что запоздал, почтенные, — серьезно и гулко, на все лестничные проемы, произнес жених, спустил с плеча мешок и поклонился, низко-низко. — Долгая дорога, торопился, как мог. Меня зовут Четери. Я пришел обговорить как отдадите вы мне свою дочь в жены.

— Проходите, конечно, — папа отмер и засуетился радушно, отступил назад. — Рады наконец-то познакомиться. Я Иван Ильич, а это Светина мама, Тамара Алексеевна. А Света, — он прислушался, — в ванной, похоже.

Гость прошел в прихожую — ох и маленькой она показалась. В мешках что-то звякало. И одуряюще пахло южными фруктами.

— Вот, — сказал дракон с сожалением, — это фрукты с моей земли. Но, боюсь, потекли при ударе.

— Ничего, варенье сделаем, — еще жизнерадостнее успокоил его папа. Покряхтел, принимая мешок с фруктами, и понес его на кухню. Мама вздохнула.

— Проходите на кухню, Четери. Поговорим.

Света вышла, когда ее дракон уже вовсю уминал кушания — даже жалко его стало, таким голодным он выглядел. Папа смотрел с умилением, мама строго, по-учительски.

— Прилетел, — сказала она радостно. Подошла — и он тут же под суровым взглядом матери подгреб ее к себе под бок, прижал одной рукой и поцеловал куда-то в висок. Света тут же сунула замерзшие руки между ними и огляделась. И только тогда заметила открытые мешки с золотом — они совершенно дико смотрелись, прислоненные к их простой плите и холодильнику.

— А это что? — спросила она.

— Выкуп, — с непроницаемым лицом ответила мама. Чет усиленно жевал.

— Дорого за тебя дают, дочка, — похвалил Иван Ильич. — Знал бы, уговорил бы Тамару еще на пятерку дочерей.

— Вы же понимаете, что мы не можем это принять, — проговорила Тамара Алексеевна. — Два мешка!

— Один, — поправил ее Чет невозмутимо. — Один для вас, достойных родителей, воспитавших мне жену, а один Светлане.

— Мне тоже не надо, — прошептала она куда-то ему в плечо.

— Надо, — возразил он. — Ты у меня в золоте ходить будешь.

— Мда, — продолжил упражняться в остроумии папа. — Тяжела твоя доля, дочка. Столько на себе таскать.

Чет хохотнул, и отцовское сердце растаяло окончательно — зять с чувством юмора — это же мечта!

— Вы не думайте, почтенные, — уважительно сказал дракон, — что я вас подкупаю. Решение вам принимать. Это же у нас традиция, и нарушить я ее не могу. Что могу сказать? Со мной Светлана не будет ни в чем нуждаться, я обещаю оберегать ее и защищать. Любить я ее люблю, — Света вздохнула и закрыла глаза, — в жены возьму по обычаю, детей наших тоже буду любить и учить. Если есть у вас вопросы — отвечу, если нужно какие-то испытания пройти — пройду. Но от своего не отступлю.

— А где же вы жить будете? — задала мама единственный волнующий ее вопрос.

— В Песках, — как само собой разумеющееся пояснил дракон.

— Но ей же рожать, — нервно продолжила Тамара Алексеевна. — А у вас там, как я поняла, ни медицины, ни акушерок, ни лекарств, ни роддомов. А если что-то не так пойдет?

— Она здоровая и крепкая женщина, что может не так пойти? — удивился дракон.

— Всякое может быть, — упрямилась мама. — А для детей ведь тоже нет ничего. Ни магазинов, ни игрушек, ни педиатров. Заболеет — как лечить?

— Лечить я и сам могу, — сказал Чет. Мама поджала губы, он посмотрел на нее, задумался.

— Я могу пообещать, что специально для жены приглашу из Рудлога всех этих… врачей? Если вам так спокойнее будет, почтенная.

— Да разве в этом дело! — в сердцах махнула рукой мама. Чет снова внимательно поглядел на нее, на Свету. Его женщине, казалось, было все равно, что там обсуждают — она согрелась рядом и просто прижималась к нему.

— У меня там большой дом, — сказал он. — Перед домом озеро, воздух свежий и чистый, от озера летом прохлада, а холодно не бывает никогда. Там будет хорошо расти сыну. А вы можете полететь с нами. Будете жить в почете и уважении, и видеть, что с дочерью все хорошо.

— А телевизор там есть? — спросил папа. Дочь его хихикнула.

— Нет, — признался крылатый жених. Мама всхлипывала — она, кажется, наконец-то поняла, что доча улетит, и Иван Ильич приобнял ее за плечи.

— Ну, ну, Тамара, успокойся. Не хороним же! Замуж выдаем! Дело-то хорошее!

— И правда, — сказала Света тихо. — Ну чего ты, мам.

— Ну раз вы все решили, — сурово сказала мама, — то зачем спрашивать?

— Положено так, — невозмутимо объяснил Чет. — Женщина к мужу уходит, но родителей с тяжелым сердцем негоже оставлять. Хотя, — он опять усмехнулся, и папа с азартом присмотрелся — опять в лице гостя промелькнуло что-то разбойничье, — бывает и по-другому. Сначала крадут, женой делают, а потом уже к родителям виниться идут.

— Видишь, Тамара, — ехидно сказал папа, — какой воспитанный молодой человек. Скажи спасибо, что не украл и что на свадьбе погулять сможешь.

Мама сердито всхлипывала. Дракон наконец-то перестал есть — отодвинул тарелку и с удовлетворением оглядел опустошенный стол — только на маленьком блюдечке одиноко лежали оливки, которые, как оказалось, он не любит.

— Что, Света, правда улетишь? — спросила мама, все еще надеясь на чудо.

— Улечу, — подтвердила девушка жалобно. Ей было очень жалко родителей, и она надеялась, что потом сможет уговорить их тоже переехать.

— Может, у нас поживете? — утирая слезы, предложила мама альтернативу, с упреком поглядывая на гостя. — Ты будешь в школу ходить до декретного отпуска, жениху твоему… ну, тоже работу найдем. Охранником, например. Комнаты две, мы вам мешать не будем…

— Вот что, — выслушав это, сказал Четери, подталкивая Свету, чтобы она встала. Девушка с недоумением посмотрела на него. — Иван Ильич, почтенный отец, позволь мне с Тамарой Алексеевной наедине поговорить. А то мы так долго плакать и вздыхать будем. Света, ты тоже иди.

— Конечно, — живо согласился «почтенный отец», взглядом спрашивая разрешения у жены. Та пожала плечами, и половина семейства удалилась, оставив наедине сердитую мать и потенциального зятя.

— Что тебя пугает, почтенная? — вежливо спросил Чет. — Ты боишься, что я буду обижать ее или что ей будет плохо со мной? Говори прямо, я выслушаю твои слова с уважением.

— Четери… — мама снова устало потерла глаза под очками. Невпопад подумалось, что новая скатерть исколола все колени. — Мы же вас совсем не знаем. Вот это и пугает — что отдадим Свету совершенно незнакомому человеку.

— Ну, это дело поправимое, матушка, — спокойно сказал Четери. — Слушайте: я родился очень давно, у хорошей матери, недалеко от города Тафия. На момент войны мне было сто девять лет, пятьсот лет после я провел заключенным в горе. Еще до совершеннолетия меня взял в обучение учитель Фери. Он был старым воином, Мастером клинков, и у него было несколько учеников, однако я стал лучшим, — дракон говорил без всякого бахвальства, глядел словно внутрь себя, вспоминая. — Мое обучение закончилось в тот день, когда я смог выстоять против своего Мастера долгий бой — мы сражались день и ночь, и никто не смог взять верх.

Чет не сказал, что в том бою, когда закончилась ночь, и восходящее солнце окрашивало деревья розовой дымкой, он увидел, что старый учитель устал — устал куда сильнее, чем он сам, и тогда нарочно позволил ранить себя, чтобы не допускать его позора. Он, Четери, уходил, но ведь оставались еще ученики, которые смотрели на их бой и которым нужно было верить, что учитель непобедим.

Конечно, мастер Фери все понял.

— Ты превзошел меня, — сказал он, когда привел ученика в храм представить покровителю всех воинов, Красному. — Но помни, что сила дается не просто так, сила дается в предназначение. Будет у тебя, сынок, противник по плечу. Тот, которого ты можешь и не победить. Поэтому не прекращай тренироваться и не губи душу подлостью: крепость и чистота духа в последнем бою так же важна, как крепость клинков.

Прошло больше пяти сотен лет, а противника так и не было.

— Я всю жизнь прожил, сражаясь и обучая сражаться, — продолжал Четери, — единственной женой у меня была человеческая женщина, с которой я прожил счастливую жизнь и рядом с которой был до конца.

Тамара Алексеевна слушала с изумлением — кажется, она только что окончательно осознала, что перед ней не только представитель другой эпохи, но и возраст его чуть ли не в два раза больше, чем у нее — если не считать еще пятьсот лет сна. Рассказы Светы воспринимались как сказки, а тут вот сидит этот …раритет, и речь у него изобилует анахронизмами, и вся манера держаться совсем не как у современных и воспитанных молодых людей.

— Что еще рассказать? — дракон наморщил лоб. — Кажется, я достаточно себя похвалил.

— Достаточно, — согласилась мама тяжело. Протянула руку, отвела от ног колючую скатерть. — Четери, поймите… Я всего лишь хочу, чтобы дочка была счастлива. Я вижу, что она любит вас, но хватит ли этой любви, когда она столкнется с вашей неустроенностью? С разницей культур, менталитета? Светлана образованная девушка, закончила институт, и она совершенно не приспособлена к отсутствию цивилизации. Она с рождения живет в городе и не понимает, что такое обходиться без электричества и водопровода. Здесь продукты берутся в магазинах, здесь есть тысяча бытовых мелочей, без которых она не представляет свою жизнь. Если что-то нужно, мы идем в торговый центр и приобретаем — а где она найдет центр у вас? Она очень любит читать, а есть ли у вас книги? У нее сейчас работа в школе, и для нее это важно. Где она будет работать? А у вас там даже нет телепорта, чтобы мы могли в любое время заехать и навестить. А ребенок? Ему, кроме наблюдения врача, нужны подгузники, коляска, кроватка… да много чего нужно! А если будут колики? А если поднимется температура, а у вас ни скорой, ни лекарств? Да что там говорить, у вас даже термометра не будет!

Четери слушал ее сумбурные и нервные излияния с таким непроницаемым лицом, что Тамара Алексеевна остановилась, почувствовав, что скоро сорвется на крик, смутилась и спросила с раздражением:

— Вы меня понимаете?

— Некоторые слова не понял, — честно признался дракон. — Но суть уловил. Тебе нужно, чтобы я обеспечил Светлане привычные условия. Я слово даю, что все сделаю.

— Что? — поинтересовалась мама с сарказмом, уязвленная непрошибаемостью жениха. — Город сделаете? Цивилизацию построите?

— Город уже есть, — ответил тот невозмутимо. — Остальное — дело времени. Поставь мне срок, и я все устрою. И больницы, и центры, и эти… подгузовики, чем бы они ни оказались. И тер-мо-метр. Если только в этом дело.

Тамара Алексеевна покачала головой и вздохнула.

— Как у вас все легко, Четери.

— Почтенная мать, — сказал он прямо, — я слов пустых не даю. Вот что я скажу. Завтра мы пойдем в храм, и там я назову вашу дочь своей женой. И мы улетим в Пески. Оговорим время, через которое я прилечу за вами с отцом. Посмотрите, как ей живется. В любом случае она уже моя женщина, носящая моего сына, и я ее не оставлю. Не могу я без нее, — закончил он неожиданно и просто.

— Ну что с вами делать? — грустно спросила мама, не признаваясь, что тронута последними словами. Даже не словами — тоном.

— Благословлять, — посоветовал дракон. — И идти спать.

— Ой, а нам же некуда вас положить! — мгновенно переключилась и взволновалась Тамара Алексеевна. — Придется на полу стелить, Четери.

— Да зачем, — отмахнулся дракон, — я прекрасно помещаюсь в Светиной кровати.

И интеллигентнейшая Тамара Алексеевна даже не нашлась, что ответить на эту наглость.

Позже, когда в спальне родителей затихло тревожное ворчание и успокаивающее бурчание, Чет повалился на кровать, закинув руки за голову, и скомандовал не желающей спать Свете примерять украшения.

— Зачем ты вообще их притащил? — смеялась она, прикладывая поверх застиранного халатика длинное ожерелье с рубинами, с нитями в несколько рядов, и рассматривая себя в большом зеркале, повешенном над узким столиком, в ящиках которого девушка хранила косметику и за которым прихорашивалась. — Если я все равно к тебе полечу и придется обратно их нести?

— Показать родителям, что могу тебя и обеспечить, и одеть, — пояснил Чет. — Нравится?

Светлана посмотрела на ожерелье, пожала плечами.

— Красиво, — она отложила рубиновые нити, натянула на запястья толстые и тяжелые браслеты, повертела руками, имитируя какой-то восточный танец. Четери усмехнулся, но смотрел тяжело, прямо, и она вдруг покраснела под этим взглядом, неловко перебросила черные волосы на одно плечо, приложила к уху круглую серьгу. Сморщилась и снова полезла в мешок.

— Ой, а что это? — она с недоумением смотрела на небольшой, почти плоский конус, сделанный из такого тонкого золота, что оно выгибалось. Украшение было покрыто кружевным орнаментом.

— Сейчас покажу, — многообещающе произнес Чет. Подошел к ней, встал за ее спиной, подмигнул в зеркале, протянул руку, развязывая пояс. Спустил с ее плеча халат вместе с бретелькой тонкой сорочки, обнажив одну грудь. Поцеловал в плечо, положил ладонь под тяжелое полушарие, обхватил пальцами — в зеркале все отражалось, и она затаила дыхание, так уместно это выглядело.

— Повернись ко мне, Света, — гулко приказал он.

Она повернулась, оперлась руками на столик, и дракон посмотрел еще, поднял на нее глаза, начавшие отливать вишневым, усмехнулся.

— Красиво? — спросила она провокационно и тихо.

— Женщина, — рыкнул он приглушенно, — если б ты понимала, насколько.

Наклонился, лизнул сосок — и тут же приставил к нему конус, повернул как-то хитро — украшение щелкнуло и присосалось к коже.

— Посмотри-ка, — сказал он, поворачивая ее к зеркалу. Светлана разглядывала золотое навершие, совершенно дико смотревшееся в сочетании с простеньким старым халатом. Украшение холодило и тяжелило грудь, и ощущения были странные. И Чет глядел на нее, и в глазах его багровый огонь разгорался еще сильнее.

— Нет, — проговорил он ей в шею, и дрожь пробежала у нее по телу от касания его губ, — плохо.

Снял украшение, небрежно бросил его на пол.

— Так куда лучше, — сказал он, стягивая и халат, и сорочку вниз.

Четери действительно соскучился. Очень и очень. Он понял это, едва только женщина прильнула к нему — мысли сделать несколько шагов до кровати даже не мелькнуло. Только подхватить ее, усадить спиной к зеркалу, кое-как, рывками, стянуть с себя одежду. И не хотел ведь торопиться — нужно было поберечь ее, нужно было уважить родителей. Не получилось — она, со своими тонкими лодыжками, дынным вкусом полных губ, прохладными пальцами, покорным взглядом, учащенным дыханием была слишком нужна ему. И сдерживаться не вышло, и быть аккуратным тоже — темное безумие не дало даже подготовить ее — только запустил пальцы в волосы, впился в губы и пятерней подтянул ее попку к себе, чтобы сразу войти и начать бешеное движение. Света сжимала зубы и глухо стонала, обхватив его за шею и уткнувшись лбом ему в плечо. А он потом даже не мог вспомнить, получилось ли быть тихим. В памяти осталось только отражение ее затылка и длинных волос, напряженной спины и красных пятен от его жестких пальцев на ягодице. И туманный след от его горячего дыхания на зеркальной поверхности.

Уже после, когда она заснула рядом, вжавшись в него под толстым одеялом и привычно грея ноги об его ступни, он осторожно провел рукой над ее животом. И успокоенно закрыл глаза, уходя в сон.

Свадьбы на следующий день не получилось. Заупрямился папа, заявив за очень поздним завтраком, что и так все не как у людей, поэтому надо хоть отпраздновать по-человечески. Пригласить друзей, родных — пусть обряд в храме проходит без свидетелей, но поздравить молодоженов надо обязательно.

— А то не поверят, — сказал он намекающе Чету, с упорством естествоиспытателя поедающего манную кашу, — скажут, уморили Светку. Да и погулять надо. Жених у нас богатый, продадим что-то из принесённого металлолома и закатим свадьбу!

— За праздник готов дочь отпустить? — ехидно спросила все еще переживающая мама. Теперь она волновалась, как родственники посмотрят на нецивилизованного жениха.

— Он и так ее унесет, — отмахнулся папа, — так хоть проводим как следует.

Света осторожно взглянула на Четери. Тело побаливало после ночного безумства, но хорошо так, правильно. Плохо было то, что ее с утра мутило, и она пила мятный чай и грызла по крошке посоленную корочку хлеба, и ничего не хотелось — только лечь и чтоб никто не трогал. Но родители, вроде, уже смирились, и спорить с новым предложением она не стала.

Чет с наслаждением запил компотом кашу, которую съел только из уважения к Светиной маме, и сказал:

— Желание отца — закон.

— Вот и славно! — обрадовался папа. — Давайте, девочки, обзванивать народ. Чем больше людей — тем счастливее жизнь семейная! Сейчас обо всем договоримся, на выходных сыграем свадьбу…

— Завтра, — произнес Чет веско.

— Завтра так завтра, — не растерялся Иван Ильич. — Тамара, начинай обзвон, а я ресторан поищу. Четери, с твоей стороны будет кто-то? Друзья, родственники?

— Если надо, позову, — легко ответил Четери. — Только мне отлучиться ненадолго нужно будет.

Мама побледнела — ей тут же представилась орда дикарей, крушащих ресторан, и ее родственники, которые будут обсуждать это следующие лет пять.

— Если не смогут, ничего страшного, — торопливо предупредила она. — Светочка, дочка, поехали за платьем?

— Я полежу, мам, — голос Светланы был слабым, на лбу вдруг выступила испарина, и она поспешно отставила чай, вскочила и побежала в ванную.

— Вот куда ей праздник? — ворчливо укорила мужа Тамара Алексеевна. — Ей постельный режим нужен. А не свадьба… — женщина осуждающе взглянула на Чета, — или полет.

Четери непонятно качнул головой, то ли соглашаясь, то ли нет, встал и пошел за Светланой.

И она совершенно не обрадовалась, увидев его в ванной — глаза слезились, желудок сжимался, и голова кружилась так, что пришлось опереться на сидение унитаза, открыть одной рукой кран в раковине и промывать рот. И так жалко себя было!

— Уйди, а? — попросила она, кривясь. Всхлипнула — желчь снова поднялась к горлу — и поспешно склонилась над сидением. Дракон переждал, пока ее некрасиво и тяжело выворачивало, подошел, поддержал ее за талию, повернул к раковине.

— Я некрасииивая, — заплакала она, глядя на себя в зеркало — волосы торчат, глаза красные, лицо бледное, — не смотри, Чет! Ну пожалуйстаа!

— Женщина, — сказал он веско, — успокойся. Умывайся, и пойдем в кровать. И в следующий раз, когда тебе плохо, сразу говори мне.

— Мне все время по утрам плохо, — произнесла она с отчаянием, откручивая колпачок зубной пасты, — несколько раз тошнит. Так бывает у беременных. Нужна я тебе такая?

— Такая — нет, — согласился он. — Здоровая нужна.

— Ты меня разлюбишь, — пробормотала Светлана, вытаскивая изо рта щетку. — И хотеть перестанешь, — она прополоскала рот, и от воды снова затошнило, но слабенько. — А когда вырастет пузо, вообще смотреть не захочешь.

Чет усмехнулся, как над детскими глупостями, выключил кран и подтолкнул ее к выходу.

А в комнате, куда осторожно сквозь щелочку в двери заглядывали то мама, то папа, дракон несколько минут держал покалывающие холодом руки на лбу и на животе будущей жены, потом кивнул удовлетворенно и сказал жестко:

— Как будет плохо — ко мне. И чтобы я больше глупостей не слышал.

Света только улыбнулась и свернулась рядом с ним, сидящим, калачиком, положила голову на колени — и он тут же запустил пальцы ей в волосы, погладил. Он просто чувствовал, как рядом с ней становится сильнее. С каждой секундой, проведенной вместе.

— Хорошо-то как, Чет. Тебе надо в женскую консультацию идти работать.

— А тебе — поесть, — скомандовал он, несмотря на тон, наглаживая ее нежно, как котенка. — Быстро!

— Не хочу, — упрямо сказала Света и обхватила его руками.

— Отнесу, — пригрозил он.

— Я еще могу каши сварить! — словно случайно крикнула мама из коридора.

— Лучше мяса, — пробурчал Четери, перетаскивая невесту к себе на колени и поднимаясь. Но тихо бурчал, чтобы никто не услышал.

Следующие несколько часов телефоны в семье Никольских не оставались молчащими ни на минуту.

«Нам нужно организовать банкет. А кто его знает, сколько гостей? Готовьте с запасом, мы все оплатим…».

«Алло, Леночка? Приходи завтра на Светину свадьбу! Потом, потом все расскажу. Конечно, Машку бери. А Матвею Света сама позвонит».

«Юль, привет. Я замуж выхожу. Завтра. Придешь? Конечно, зови девчонок».

«Федотов, ты еще не на севере? Отлично. Завтра жду тебя на свадьбу. Конечно, с супругой и детьми!».

Тамара Алексеевна хмурилась, но продолжала звонить. Что сделаешь — традиция. Чем больше людей, тем больше счастья они принесут молодоженам. И круги от принятого двоими решения расходились по столице и пригородам, и далеко за ее пределы, затягивая в водоворот спешных приготовлений все больше людей. Звонили по ресторанам, звонили в магазины, знакомым и друзьям. Известие бежало все дальше, и лист бумаги, на котором отмечали тех, кто сможет прийти, быстро заполнился с двух сторон, так что пришлось брать новый.

Папа, взяв для охраны Четери, оперативно сходил в банк и обменял весомый золотой слиток на еще более весомую сумку денег. По пути мужчины завернули в магазин — прохожие на улицах смотрели на легко одетого жениха с сочувствием — и купили ему костюм. И вернулись они над чем-то хохочущие.

— Зять — молодец, — непонятно объяснил он встречающей их маме. — Не пропадет с ним Светка. И вот что, Тамар, пожарь-ка ты мяса.

После того, как дракона накормили, а глядя на него, и все остальные пожелали пообедать, семья разделилась. Мама с посвежевшей дочкой отправились за свадебным платьем, папа, заведя старенький «Ивовец», отвез зятя за город, в чисто поле, чтобы не пугать народ. Посмотрел, как тот перекидывается, хмыкнул, проверил герметичность мешка с одеждой, оставленной тут же, на поле, и поехал в пригородный ресторан, владелец которого оказался достаточно жадным, чтобы согласиться взять на себя приготовления к празднику за сутки до оного. Папа спешил — потом нужно было еще возвращаться и ждать жениха. А Четери, с наслаждением поднимаясь в воздух и работая крыльями, послал Зов.

«Нории, слышишь меня?»

«Приветствую, друг. Все получилось?»

«Так получилось, что послезавтра прилечу с женой. Окажешь мне честь — будешь на свадьбе? В Иоаннесбурге, Нории.»

Долгое молчание.

«Не могу. Тяжко мне, Чет. Народ все прибывает. Да и срывать будущие переговоры незапланированным и несогласованным прилетом нехорошо».

Первый раз Владыка позволил признаться, что ему тяжело — и так это было произнесено, что Чет словно ощутил вес той земли, которую питает Нории своей силой.

«Потерпи, Нори-эн. Я скоро буду. Открою Тафию, тебе станет легче».

«Уверен, что откроешь?»

«Теперь — да».

Через час дракон приземлился в солнечном инляндском лесу. Живые деревья-охранники засекли незваного гостя и угрожающе тянулись к нему ветками, шурша и потрескивая. Он рыкнул на них — дубы зашуршали еще злее, зашевелили корнями, но Чет уже не обращал на них внимания. Перекинулся, двинулся к дому и поморщился — пройти не давали выставленные щиты. Решил не нарушать защиту хозяина, поэтому просто несколько раз пнул ее ногой.

Макс не заставил себя ждать — вышел из дверей, посмотрел на гостя, сухо кивнул и движением ладони снял щиты.

— У меня завтра свадьба, — сообщил Четери, когда уже прошел в дом и облачился в выданные ему еще в прошлый раз штаны. — Я разбудил свою Свету. Приходи.

— Нет времени, — коротко пояснил инляндец, наблюдая за гостем и снимая с плиты закипающий кофе.

— Найди, — попросил дракон. Тротт поджал губы, покачал головой, разливая кофе по чашкам.

— Я вообще не выношу человеческие компании, Четери. А уж эти глупые обряды…

— Это пока не нашел свою женщину, ученик, — с насмешкой проговорил дракон. — Потом на что угодно согласишься, лишь бы, наконец, отстали и мог бы схватить и унести к себе.

Макс иронично посмотрел на него, поставил чашки на стол.

— Такой женщины не существует, поверь.

— Если тебе она еще не встретилась, — философски протянул Мастер клинков, — не значит, что не существует. Жизнь удивительная вещь. Я еще посмеюсь над тобой, когда ты начнешь дуреть из-за любви.

Природник с омерзением передернул плечами и залпом выпил обжигающий напиток.

— Упаси боги, — с чувством сказал он, — Лучше расскажи, как получилось вытащить ее.

Чет тоже хлебнул кофе, с наслаждением потянулся, покрутил шеей.

— Сначала урок, — сказал он. — Я два дня не тренировался. Потом расскажу. Снимай рубашку, посеку.

Макс поколебался, но все-таки расстегнул пуговицы, снял. Чет присвистнул, глядя на его плечи и руки.

— Не спрашивай, — предупредил его Тротт.

— Между учителем и учеником не может быть тайн, — строго сказал Четери. — От чего защищаешься, Макс?

— От себя, — коротко ответил инляндец и пошел к двери. Дракон посмотрел ему вслед, покачал головой. Сколько секретов хранит в себе этот человек? И не знает ведь, что связь учитель-ученик не даст ему долго скрывать их. Только полностью обнажившись, можно перенять мастерство.

Успокоившиеся деревья окружали владения одного из сильнейших магов мира серой спутанной стеной. На поляне, на мерзлой траве, танцевали-бились двое, обнаженные по пояс. Высокий, босоногий, изящный, с двумя сияющими клинками, и пониже, жилистый, с крепкими руками, держащими тяжелый меч. Урок, начавшийся как дружеский поединок, быстро перешел в жесткое обучение.

— Сбиваешься! Не думай, ноги сами поймают ритм!

— Сильнее руку выворачивай! Не жалей себя!

— Проскальзываешь. Точнее.

Звук сталкивающегося оружия, тяжелое дыхание, свист невероятно быстрых лезвий.

— Я тебя убил. Повтори еще раз последнее. Вот здесь вот раскрылся, видишь?

— Да.

Пот, заливающий глаза. Учитель — внимательный, беспощадный, улыбающийся жутковато. Сильнейший. Отвык ты уже от того, что кто-то может быть сильнее.

— Сейчас я выпустил тебе кишки. Хват сильнее. Тренируй запястья. Покажу как.

— Сделаю.

Рваные вздохи, колотящееся сердце, удары, болью отдающиеся в плечах.

— Что с дыханием?

— Давно… — удар! — …в таком темпе… — увернуться! — не тренировался…

— Ничего, скоро привыкнешь.

Рука немеет, легкие горят огнем. Противник невероятно быстр, и ты понимаешь, что в коридоре лазарета его реальную мощь и скорость, к счастью твоему, сдерживали узкие стены.

— Хватит, Макс.

— Нет, еще.

— Завтра ложку не поднимешь.

Сил еще хватает на ответную усмешку. Снова позиция, снова крутящиеся смазанными линиями клинки, утробный вой стали.

— Плохо! Можешь лучше.

— Могу.

Опять быстрая схватка с предсказуемым концом.

— Ррр-ритм держи, щенок!

Щенок и есть, по сравнению с ним. Пальцы уже сводит судорогой, и, похоже, потянул заднюю поверхность бедра, а учитель даже не запыхался. Хороший удар по самомнению.

— Ты что, только когда жизни угроза есть, бьешься с полной отдачей? Так я сейчас обеспечу.

Он не шутит, наступает — стремительные клинки полыхают ожогами, скользят по плечу, наискосок по груди, полосуют болью, и ты отступаешь, блокируешь. Сильно пахнет кровью — твоей кровью, и вдруг в голове что-то щелкает, глаза заливает красная пелена, и ты бросаешься вперед, с изумлением слыша собственное яростное рычание.

— Вот так. Хорошо. Хорошо. Ритм держи! Держи!

Сколько удалось нападать? Минуту? Две? Тридцать секунд? Приступ ярости заканчивается резко — тебя обидно долбают рукояткой клинка в висок, и ты летишь на землю.

— Хорошо, — повторяют над тобой удовлетворенно, когда в глазах светлеет. — Вставай, разлегся тут. Я тебя едва поцарапал.

Кровь по груди бежит теплым и широким потоком, спине холодно от мерзлой земли, плечо дергает, но сил поднять руку и залечить просто нет. Дракон присаживается рядом, касается тебя рукой, и от него идет такой поток стихийной энергии, что ты перехватываешь его ладонь и скалишься. Не надо. Нет!

Четери взглядывает остро — острее, чем клинки резали кожу — но говорит совсем о другом.

— Завтра чтобы пришел на свадьбу.

— Я буду, Учитель. Когда следующий урок?

Одобрительное фырканье воспринимается за счастье.

Круги по воде продолжали расходиться, затрагивая совсем уж неожиданных людей. Накрыла волна и королевский дворец дома Рудлог.

Вечером принцессе Алине, как обычно, позвонил Матвей. Рассказал о сборах, о том, что завтра семикурсники возвращаются. И что завтра его сестра выходит замуж — за дракона.

— Опять я его не увижу, — грустно сказала девушка. — Ты хоть сфотографируй. Хотя все равно не то.

— Если хочешь, — неуверенно и с заметным стеснением предложил Матвей, — пойдем со мной. Познакомлю. Дмитро тоже будет.

— Хочу, — призналась Алинка. — Очень хочу. А ты уговоришь его перекинуться?

— Для тебя попрошу, — серьезно сказал Ситников. — Тебя отпустят?

— Сейчас узнаю, — со вздохом ответила принцесса. Да, зачеты, подготовка, занятия с Зигфридом, тренировки… но возможность увидеть живого дракона перевешивала все. — Перезвоню тебе, Матвей.

Она положила трубку и задумалась — к кому обратиться. Поколебалась и набрала Василину.

— Сестренка, не отвлекаю?

— Нет, Алиш, — тепло ответила королева. — На сегодня дела у меня закончены.

— Тут такое дело, — протянула Алинка жалобно. — Васюш…

— Опять куда-нибудь на базу? — мгновенно построжела старшая сестра. — Нет, Алин. Заранее нет.

— Ты подожди, — отчаянно затараторила пятая Рудлог. — Подожди, Васюш. Совсем не на базу. На свадьбу. С Матвеем. У него сестра замуж выходит. Там будет дракон! Вааася…пожалуйста! Это в пригороде, в ресторане. Ну хоть на часик! На полчасика! Я же гуляю с ним — под охраной! Вот и тут буду будто гулять — но только в одном месте. Я тебе звонить буду каждые пятнадцать минут, хочешь? Даже каждые десять! Вааасяяя….

Королева вздохнула.

— Я позвоню Тандаджи, — сказала она. — Как называется ресторан?

— «Сосновка». Ты даже не представляешь, как я тебя люблю, Васюш, — с чувством произнесла Алинка.

— Я тебя прошу, Алин, — тревожно попросила Василина. — Только никуда не вляпайся снова.

Майло Тандаджи, выслушав ее величество, с удовлетворением подумал, что интуиция его не подводит и не зря его одолевали плохие предчувствия — придется изыскивать ресурсы на оперативную организацию охраны. А ведь дракон мог бы вполне облегчить ему жизнь, последовав чудной традиции, заведенной его соотечественником, и украв Никольскую, желательно со всей ее родней. Чтобы не тратить драгоценное время начальника разведуправления на всякую ерунду.

Глава 9

На следующий день, с утра, в маленьком храме спального района молодой жрец творил свадебный обряд. Перед ликами богов скреплял он союз мужчины и женщины вином для радости, медом для сладости, хлебом для сытости и солью — для того, чтобы готовы были молодые к трудностям.

Невеста в традиционном красном свадебном платье, похожем на сарафан, надетый поверх белой тонкой рубахи, расшитый по подолу символами шести стихий, в венке из мирта с его тонкими листиками, темно-зелеными ягодками и пышными белыми цветами, с распущенными темными волосами, казалась испуганной и радостной, и крепко держала за руку красноволосого жениха, одетого в обычные брюки и рубашку, но подпоясанного золотым широким брачным поясом. Так держала, будто боялась, что он сейчас пропадет.

Жених пропадать никуда не собирался — жрец достаточно насмотрелся на брачующихся, чтобы понять, что от жены своей никуда он не денется, несмотря на суровый вид. Время от времени красноволосый аккуратно высвобождал ладонь и клал ее девушке на спину. Прислушивался к чему-то и снова брал ее за руку. И хотя ему очевидно было трудно стоять на одном месте, молитвы он слушал внимательно, словно проверял — все ли правильно жрец делает, не допустит ли в обряде ошибки?

Молодой священнослужитель старался. Много перед его глазами проходило таких пар. И молитвы он давно уже читал на автомате, и окуривал благовониями, особо не вдумываясь в смысл слов, которые произносит. Много было пар, да. Молодых и пожилых, радостных и серьезных. И он привык к будничности этого действа.

А сейчас он словно заново услышал слова обряда и, говоря, дивился их красоте и лаконичности. «Нет жены без мужа и нет мужа без жены. Муж! так сказано: уважай жену, почитай жену, восхваляй жену, защищай жену — себя тем самым прославляешь. Жена дом твой и постель твоя, пища твоя и душа твоя. Дом держи в тепле, спи в постели своей, пищу вкушай с удовольствием, душу твою береги. Не уважаешь жену — себя не уважаешь. Женщина! так сказано: люби мужа кротко, безропотно, сильной будь и верной; чем сильнее жена, тем сильнее муж, у достойной жены муж да будь достойнейшим, чтобы стоить ее. Любите друг друга в радости, но любите и больными и злыми, и в молодости, и в старости, ибо тела дряхлеют, а души — никогда».

И казалось жрецу, что гулким эхом повторяют древние слова множество голосов, и речитатив уже звучал пением, поднимался к сводам храма, и сам маленький храм вдруг стал торжественнее, выше, светлее, и лики богов менялись, наливались силой, и снисходил на служителя священный восторг — как тогда, когда он впервые видел божественные чудеса и замирал от неведомого.

Как только произнес он заключительную часть славословия «и пусть боги благословят вас», мужчина защелкнул на запястье своей избранницы браслет и подвел ее к статуе Великой богини — маленькой, плохо исполненной. И что-то проговорил, поклонившись.

«Вот моя жена, великая мать»?

И тут же воздух в храме дрогнул, наливаясь запахом чудесных цветов, и крошечная каменная богиня моргнула раз, другой — священник аж за сердце схватился — сделала по своему помосту несколько шагов к спокойному жениху и побледневшей невесте, развела руки и снова застыла. Из-под потолка посыпалась свежая водяная пыль, оседая на лицах и волосах людей пахнущей травами росой, и ласковый шепот, похожий на шум прибоя, пронесся по храму:

— Благословляю, сын мой, тебя и жену твою. И детей твоих. Сильными будут.

— Благословляю, — прогрохотал мощный мужской голос, и полыхнули вверх шесть зажжённых свечей, мгновенно истаивая в восковые лужицы на песке.

— Благословляю, — ветром вторил еще один — взметнулись волосы у людей, затрепетал подол платья, задребезжали окна, как во время урагана, в храме потемнело на мгновение — и тут же все успокоилось. Жрец перевел дыхание.

— Испугалась? — невозмутимо и весело поинтересовался новоиспеченный муж у прижавшейся к нему Светланы.

— Угу, — призналась она тихо. — Хотя с тобой, наверное, надо привыкать к этому. Удивляться.

— Со мной тебе надо отвыкать бояться, — легко сказал мужчина. — Ничего не бойся, Света. Я всегда защищу. А удивляться можно, — он хмыкнул, — удивляться тебе придется много.

После ухода необычной пары молодой священнослужитель с несвойственным ему рвением выдраил весь храм, вымыл окна, с благоговением добавил в жертвенные чаши принесенные молодоженами ароматические масла. И, запыхавшись, поглядывая на статую Синей Богини, застывшую с разведенными руками, впервые подумал, что надо, наверное, купить в храм живых цветов. Она ведь любит цветы. И тем, кто приходит сюда, будет приятнее.

Вечером в пригород Иоаннесбурга, в приземистый ресторанчик, расположенный в отдельно стоящем здании, начали съезжаться несколько обескураженные, но очень любопытствующие гости. Встречали их жених с невестой, рядом стояли нарядные родители. Жених с отцом невесты периодически обменивались шуточками и дружно гоготали над ними, Света застенчиво улыбалась. Тамара Алексеевна взирала на замужнюю уже дочь с видом мученицы, смирившейся с вошедшим в дом злом.

На самом деле она сердилась, скорее, по инерции — потому что отношение дракона было очевидно даже для ее пристрастного взгляда.

У стены перед большой танцплощадкой, на низкой сцене вовсю разыгрывался маленький оркестр, и веселый пожилой дирижер притопывал ногой в такт бодрой мелодии и периодически прихлебывал из преподнесенной ему бутылки коньяка. Щеки и нос его уже алели — музыкальное сопровождение обещало быть зажигательным. Меж столами сновали официанты, спешно расставляя закуски, а хозяин подсчитывал прибывающих и разрывался меж жадностью и отчаянием. Уже выставили все имеющиеся столы, а гости все шли и шли.

У дверей стояла «корзина пожеланий». Приглашенные не глядя вытаскивали из нее длинные цветные ленты и вязали их на руки молодым, от локтя до запястья, так что к концу встречи новобрачные могли похвастаться густой и пестрой бахромой на предплечьях. У каждого цвета было свое значение, и после смотрели, какого получилось больше, чтобы определить судьбу, ожидающую молодых. Синий означал плодовитость, красный — силу, зеленый — богатство, белый — здоровье, желтый — мир в семье. Только черного не было — кто же будет рисковать и желать смерти?

В кувшин, который держала Тамара Алексеевна, складывались деньги в подарок молодым и на оплату гуляния. По традиции любой человек мог прийти на свадьбу, оплатив стоимость угощения и добавив «на житье» новобрачным. Этим воспользовались и коллеги Светы из школы и гостиницы, и назначенные Тандаджи соглядатаи, и другие неучтенные гости.

Лорд Тротт пришел Зеркалом одним из первых, и за неимением других друзей у жениха стоял за драконьим плечом со скорбным видом и принимал букеты цветов, периодически раздраженно стряхивая с себя лепестки и пыльцу.

Зал был огромным — столы стояли буквой П, занимая половину помещения, и второй половины было бы достаточно даже для построения полка — не то что для игр и танцев. А вот антураж не радовал — владелец заведения, конечно, постарался приукрасить ресторан так, чтобы он не походил на бывшие конюшни, из которых, собственно, и был переделан. Но рядом с нарядными занавесками и гирляндами из воздушных шаров серые стены, сложенные из крупного камня, и маленькие окошки смотрелись еще мрачнее.

— Папа, — укоризненно сказала Света (она все оглядывала зал, вздыхала и наконец-то не выдержала), — мы ж не поминки устраиваем. Не мог найти что-то повеселее? Похоже на собрание какой-то секты с запланированным жертвоприношением.

— Ничего, — жизнерадостно ответил Иван Ильич, — зато я алкоголя заказал двойную норму. После бутылки на душу повеселеет даже друг жениха, отвечаю.

Четери весело и вопросительно покосился на Макса. Тот обвел длинное серое помещение скептическим взглядом, вздохнул, передал шуршащие букеты отцу невесты и вскинул руки. Стены замерцали, по помещению пронесся дружный вздох гостей — по темному камню поползли зеленые стебли, обвивая окошки, раскрываясь светящимися пышными цветами, из покрывшегося травой пола поднялись иллюзорные тонкие деревья, на ветвях которых как чудесные плоды сияли фонарики, окруженные пляшущими светлячками. Потолок замерцал синевой и превратился в ночное небо, искрящееся яркими звездами. Даже запах поменялся — потянуло ароматом ночного южного леса, свежей зелени и сладких цветов.

— Какой полезный друг, — пробормотал ошалевший Иван Ильич. Света же ахнула, не веря своим глазам, развернулась к магу и расцеловала его в обе щеки. Инляндец стоически вытерпел бурную женскую благодарность, хотя выражение лица у него было очень красноречивым. Чет ржал как конь, хотя ему полагалось бы ревновать — но ученик его очень уж сейчас смахивал на рака. Только что клешнями от злости не щелкал.

— Здравствуйте, — прозвучал от двери застенчивый девичий голос. Макс глянул на вход — там мялся огромный, как дуб, Ситников, принимая теплое пальто у Богуславской. Она была одета в совсем простенькое платье, но накрасилась, распустила волосы и подзавила их. И все равно в своих очках и со своими неловкими движениями выглядела как школьница. Первокурсница смущенно улыбалась, но увидела его — и как на стену налетела. Заморгала сердито и растерянно, отвернулась, потянулась к корзине с лентами.

— Теть Тома, дядь Ваня, это Алина, — пробасил Матвей, засовывая в кувшин деньги. — Мы учимся вместе в университете. Светлана, Четери, это от нас с ней, на долгую и счастливую жизнь.

— Хорошо, что пришел, — одобрительно пророкотал дракон, хлопая будущего ученика по плечу. Тот неуверенно улыбнулся, кивнул.

— Твоя девушка? — радостно спросил Иван Ильич, заключая Матвея в крепкие объятья.

— Эээ, — неловко пробормотал Ситников.

— Да, — произнесла Алинка твердо. Повязала ленту на руку Светлане. Та улыбалась.

— Вы оч-чень красивая, — заметно смущаясь, произнесла принцесса. Подошла к Чету. Дракон смотрел на нее, сощурившись, и ей неловко стало от этого взгляда.

— Ты совсем не похожа на сестру, — сказал он с удивлением. Девушка застыла, покраснела — до кончиков волос — и бросила на него умоляющий взгляд. Сзади его предупреждающе тронул за плечо Тротт, да и Ситников нахмурился, набычился, взял Алинку за руку. Родители и Света наблюдали за этой пантомимой с удивлением.

— Так вы знакомы? — настороженно спросила Тамара Алексеевна.

— Обознался, — весело объяснил Четери, наблюдая, как краска понемногу сходит с лица маленькой принцессы. Протянул руку, и девушка со слабым огоньком Рудлогов повязала ему красную ленту. Он хмыкнул. Конечно, какую еще она могла для него достать.

Пока Матвей обнимался со Светланой, что-то серьезно спрашивал у нее, поглядывая на дракона, Алина во все глаза разглядывала красноволосого и, кажется, едва удерживалась, чтобы не пощупать его. В ее ауре так и плескало любопытство и восторг. И еще — злость и раздражение, когда она переводила взгляд на стоящего за его плечом инляндца. Тот источал холод и совершенно ледяное спокойствие.

Четери посмотрел и хмыкнул, покачал головой.

— Как у вас тут здорово, — не удержалась от восхищения принцесса, оглядывая зал. — Материальные иллюзии? Матвей, — она повернулась к другу, — а ты так умеешь?

— В таком объеме нет, — ответил тот с неохотой. — Максимум могу комнату замаскировать, но простенько, Алин. Это нужно резерв иметь чудовищный.

В голове у девчонки что-то сложилось, и она снова посмотрела на Тротта — теперь почти с благоговением. Тот никак не отреагировал, и она едва слышно фыркнула, задрала подбородок и прошествовала в зал.

Пришла толпа усердно улыбающихся мужиков — Чет сразу определил военных, но ничего не сказал, только поднял брови и выразительно посмотрел на старшего — и тот кивнул сдержанно, мол, понял, проблем не будет. Агенты прогавкали поздравления, подарили казенные деньги и тут же расселись поблизости от пятой Рудлог. Зашел растрепанный друг Ситникова, прочитавший очень красивые поздравительные стихи своего сочинения. Одна за другой прибывали подруги Светланы — в том числе и та, с которой Четери провел ночь в отеле. На невесту она поглядывала с плохо скрываемой завистью, а уж поздравляя, источала такую сладость, что зубы сводило.

— Мама, ну зачем ты ее позвала? — сердито спросила Светлана, когда подруга удалилась к столу. — Я же просила не звонить.

— Я и не звонила, — озабоченно нахмурилась Тамара Алексеевна, — видимо, кто-то сообщил. А что случилось? Вы столько лет дружили…

— Ничего, — буркнула Света. Посмотрела на мужа — тот совершенно бесстыже усмехнулся, наклонился к ней и поцеловал. Ну да, ревность, куда от нее денешься?

Прибыли ее однокурсники и даже некоторые преподаватели, мама Матвея с его сестренкой Машей, друзья папы и мамы. Гостей уже перевалило за две сотни, а невеста с женихом уже устали стоять, когда, наконец, ручеек закончился.

— Родик! — кричал на кухне в телефон хозяин ресторана. Звонил он брату, держащему заведение в городе. — У меня ЧП! Выручай! Шли поваров и официантов, все закуски, что есть, и езжай на базу! Свадьба в два раза больше, чем предполагал, сожрут все быстрее, чем моргнуть успею!

В зале и не подозревали о маленькой трагедии на огромной кухне ресторана. Все рассаживались, знакомились, гомонили, оркестр отчаянно наяривал народные плясовые, повышая градус веселья до безудержного, и желтые фонарики подрагивали в ритме мелодии, а шары танцующих светлячков то и дело змейками перелетали от одного дерева к другому, создавая над головами гостей золотые дорожки.

Веселый Иван Ильич, не нашедший кому доверить проведение свадьбы, покрутил в руке микрофон, покашлял гулко.

— Здравствуйте, гости дорогие, — сказал он громко. — Свадьбу по традиции мы начинаем с передачи счастья. Наполняйте бокалы!

— Ура! — воодушевленно заорали гости. Полилось рекой пенистое игристое вино, светлячки у деревьев взвились, заметались — то ли от счастья, то ли от испуга.

— Жених с невестой делают по глотку, — командовал папа, — и переливают часть бокала в бокал соседа. И так по кругу, пока вино не вернется к молодым. Так каждый прикоснется к свадебному благословению!

Чет отхлебнул вина, повернулся к Максу. Тот с отвращением следил, как вино льется в его бокал, с непроницаемым лицом отлил немного соседу и только после этого чуть пригубил. Бокалы звенели, сталкиваясь, вино по цепочке обходило стол, и когда, наконец, алкогольная «змейка» оббежала стол с двух сторон и вернулась к молодым, те выпили бокалы залпом и поцеловались.

Целовались они увлеченно — гости аж засмотрелись, не забывая, впрочем, наполнять тарелки дефицитными закусками.

Свадьба началась. Отец Светланы периодически хряпал рюмку под укоризненным взглядом Тамары Алексеевны и вдохновенно развлекал гостей. Света больше не пила, Чет потребовал чашу побольше и заливался красным вином (хозяин с радостной дрожью вынес ему коллекционное тридцатилетнее, которое не мог сбыть уже давненько). Макс наблюдал за присутствующими. Он пил немного, скупо, не позволяя себе расслабиться. Периодически поглядывал туда, где сидела принцесса — она раскраснелась, болтала с Матвеем и с Поляной, улыбалась. В первый раз он видел ее смеющейся и непринужденной.

— А сейчас, — заорал через некоторое время раздухарившийся отец в микрофон, — ловля невесты! Мужчины, подъем! Встаем в круг, завязываем глаза! Дамы, в центр! Маэстро, музыку! Мужчины, кто какую девушку ловит — тот с ней и танцует! Поймавшему невесту в подарок поцелуй!

Маленький оркестр дружно завел очередную плясовую. Света заулыбалась, встала. Чет тоже поднялся, выразительно глянул на оставшегося сидеть Макса. Тот сидел с таким видом, будто готовился оборонять окоп до последнего патрона.

— Я тебе клинок присмотрел в своем собрании, — словно невзначай обронил дракон. И кивнул в зал. — Заговоренный.

— Шантаж, — недовольно пробурчал Тротт, тем не менее, вставая. Мама и папа невесты раздавали мужчинам повязки. Агенты Тандаджи попытались улизнуть в туалет, но всевидящее око Ивана Ильича выхватило дезертиров, и отец командирским голосом приказал им вернуться. Видимо, сработал рефлекс — мужики вытянулись как по команде смирно и вернулись в строй, то есть в круг.

Наконец, суматоха закончилась. Мужчины, выстроившиеся в огромный круг, разгоряченные вином и сытной закуской, прислушивались к хихиканью женщин. Рядом с Троттом встал Матвей, покосился на него с недоверием и тут же перевел взгляд на розовощекую, улыбающуюся ему из центра Алинку. Улыбнулся в ответ и надел повязку. Макс завязал глаза последним — он привычно оценивал пути отступления.

— Итак, — заревел папа в микрофон, — девушки, двигаемся по кругу. На счет три останавливаемся — и разбегаемся. На счет шесть замираем! А мужчины отмирают и идут ловить по залу. Маэстро, как только кто-то поймает — заводи медленный танец!

— Сделаю, — отозвался радостный дирижер, потирая багровый нос.

Плясовая, затихшая было, снова взорвалась звуком. Женщины загомонили, засмеялись, задвигались.

— Раз, — считал папа азартно, — два, три… разбегаемся!

Перед Максом запищало-завизжало («четыре»- продолжал Иван Ильич, — «пять…»), затопотали каблуки, пахнуло смесью женского запаха и духов, смешанных с влажным ароматом травы.

— Шесть! — крикнул Иван Ильич. В зале замерли. Музыка замедлилась, стала тише, напряженнее, и вдруг тонким голосом вступила плачущая скрипка — и замерла, уступая место бархатному тону саксофона, выводящему первые аккорды любовной мелодии. И Тротта как обухом по голове ударило — он вспомнил эту песню, песню его далекой юности, которую пели девушки на летнем празднике солнцестояния, когда изо всех окрестных деревень собирались молодые парни и девушки на праздник и так же играли в игры и собирались в пары. Только та песня была на инляндском.

— Дай, дай, дай на зореньке обниму,

Дай, милый, поцелую, рубаху сниму…

Он сделал несколько осторожных шагов назад. Где-то там был закуток, где можно было переждать безобразие.

— Дай рукой поведу по твоим волосам,

Девичью честь на полюшке отдам…

Макс развернулся — и уткнулся грудью в замершую женщину. Выругался про себя — сердце стучало, как ненормальное, — провел ладонями по тонким рукам, коснулся волос, опустил руки на спину. Перед ним дышали напряженно и зло. Даже яростно.

— Только вы так сопите, Богуславская, — сказал он со смешком. И вдохнул тонкий запах — очень свежий, очень юный, с терпкими волнующими нотками зрелого вина.

— Я не буду с вами танцевать, — прошипела она зло.

— Увы, — ответил он, снимая повязку — точно, это была она, с красными щеками и блестящими глазами, — придется. Можете отдавить мне ноги, но мне за этот танец обещали оружие. Поэтому прошу.

В помещении погас свет, и все вокруг стало совершенно волшебным. Все было видно — мерцали цветы на стенах, светили фонарики, тихо кружились светлячки над танцующими. Макс оглянулся — Четери каким-то чудом ухитрился поймать свою невесту и теперь увлеченно целовал ее с таким напором, что у окружающих дам влажно блестели глаза. Дмитро Поляна увлеченно повторял за женихом — с одной из Светиных подруг. Матвей танцевал с другой подругой невесты и с неловкостью оглядывался на Алину. Та улыбнулась ему ободряюще через Максово плечо и тут же перевела посуровевший взгляд на профессора.

— Ну что вы стоите? — неожиданно величественно спросила она и вложила свои пальцы в его ладонь — теплые, тонкие. — Отрабатывайте свое оружие, лорд Тротт.

И, кажется, сейчас она его совершенно не боялась.

Двигалась принцесса легко, точно угадывая его движения, но держалась на расстоянии вытянутых рук. На них стали коситься, и он со вздохом притянул ее ближе, закинул ее руку себе на шею, обхватил за талию.

— Я вас не съем, — проговорил он ей в макушку, — успокойтесь. Я даже не вспомню об этом завтра. Только не испачкайте помадой мой костюм, ваше высочество.

— Тише, — пробормотала она ему в плечо. Но действительно расслабилась, даже сопеть перестала. Несколько раз оглядывалась на Четери и даже открыла рот, чтобы что-то спросить, но тут же закрыла.

— Спрашивайте, — посоветовал Тротт. Она была горячей. Даже сквозь платье чувствовалось.

— Какого он размера, профессор? — поинтересовалась принцесса. Взглянула на него с живым любопытством — и тут же споткнулась, отвлекшись в ожидании ответа.

— Если с шеей, то около тридцати метров в длину и около семи в высоту, — ответил Макс, придерживая ее. — Следите за танцем. Мне дороги мои ботинки. И не стоит портить свадьбу вашей сломанной ногой.

— А размах крыльев? — не унималась Алина, ничуть не обижаясь.

— Тоже около тридцати.

— А вес вы можете представить?

— Больше ста пятидесяти тонн точно, — ответил Тротт терпеливо. Мелодия закончилась, но принцесса не торопилась уходить. И когда заиграла новая, осталась в его руках.

— А как же тогда он летает? Это же невозможно, профессор.

— Драконы — магические создания, Алина, — спокойно сказал Макс. — Как может левитировать человек?

Она вдруг напряглась, снова зло вздохнула — вспомнила, видимо, как он вышвыривал ее из лектория.

— Мы не проходили еще левитацию, профессор. Вы только наглядно мне ее показали.

— Это не так сложно, как кажется, — ответил он. — Одно из наименее энергоемких заклинаний. Смотрите.

Она пискнула — их пара чуть оторвалась от пола, совсем немного, — и схватилась за него так крепко, что ткань костюма затрещала. Вокруг них танцевали так плотно, что никто ничего не заметил.

— Я не вижу, — призналась она со злостью и растерянностью. — Вы же знаете, я плохо справляюсь с даром.

Она глядела с таким отчаянием, что черт дернул его произнести:

— Я вам покажу. Только отвлеку людей.

На темно-синем потолке еще ярче засияли звезды — и золотым дождем полились вниз. Четери повернул голову и одобрительно кивнул Максу, вокруг заахали.

— Смотрите, — сказал Макс, поворачивая студентку к себе спиной. — Только не дергайтесь. Я установлю ментальный контакт и покажу вам.

— Вы уже устанавливали, — прошипела принцесса, — не надо. Это очень больно.

— Я знаю, когда причиняю боль, — сказал он ей на ухо, касаясь губами ее волос, — и знаю, когда ее не будет. Хотите увидеть или нет?

— Хочу, — призналась она сердито. — Очень хочу.

— Закройте глаза, Богуславская. И открывайте только когда я скажу. Очень медленно, а то ослепнете.

Алина зажмурилась. Тело было легким-легким, и руки, поддерживающие ее под грудью, были жесткими, крепкими. Она четко почувствовала, как ее сознания коснулись — бережно, аккуратно — и тут же под закрытыми веками запульсировало буйство цветов.

— Это первый магический спектр, — прозвучал его голос словно издалека. Открывайте, только медленно. Аккуратно. Все увидите сами.

Она приоткрыла веки — и в глаза ударило охватывающее все вокруг мерцание. Люди светились тонкой дымкой, дракон — огромной, пульсирующей голубоватой аурой. От мужчины за ее спиной стегало электричеством — она опустила глаза — по его рукам пробегали волны желтоватых разрядов. Под ногами медленно вращался белесый вихрь, удерживая их над полом. На месте иллюзорных деревьев и вьюнков змеились сплетенные линии стихий. Ими, но менее плотно, был наполнен и воздух. Глаза заслезились, она сняла очки — так даже лучше было видно.

— Формула левитации так проста, — сказал профессор, — потому что использует всего одну стихию и простейшее сворачивание ее в вихрь. Вопрос только в плотности и силе вращения.

— Я бездарь, — прошептала она расстроенно. И то ли вздохнула, то ли всхлипнула. — Это очень красиво, лорд Тротт.

— Вопрос тренировки, — ответил он бесстрастно. — Все увидите. Сможете ли полноценно управлять — это вопрос, конечно. Ну не сможете — вылетите, что сделаешь. Закрывайте глаза.

Алина послушно закрыла — пятна под веками погасли, они опустились на пол, и она развернулась к инляндцу. И вдруг согнулась пополам, застонала сквозь зубы.

— Что? — спросил он раздраженно.

Принцесса подняла на него совершенно белое лицо — зрачки ее сокращались в точку, по щекам текли слезы, на лбу выступала испарина, и он чертыхнулся, подхватил ее на руки и понес к диванам при входе — где воздух был посвежее и народу совсем немного.

— Что с ней? — рядом материализовался Ситников. — Что вы с ней опять сделали? — он схватил Тротта за рукав и тут же выругался, разжал руку — та стрельнула болью и повисла плетью, онемев.

— Ситников, — ядовито сказал Тротт, — вы начнете когда-нибудь думать прежде, чем делать? Мое терпение ведь может закончиться, и вы получите то, на что нарываетесь. Дайте мне осмотреть ее. Не пускайте сюда людей.

При входе уже толпились охранники, окружая профессора и принцессу. Алинка корчилась на диване, зажимая живот руками, дышала судорожно, через рот, лицо уже приобретало синюшный оттенок и глаза закатывались — еще чуть-чуть и уйдет в обморок. Он быстро пробежал над ней руками, нахмурился, обезболил. Болевой шок, но откуда?

— Нужно ее ко врачу, — сказал старший охраны. — Вызывайте телепортиста.

— Я и есть врач, — огрызнулся Тротт, — получше ваших светил. Выйдите немедленно, не мешайте. Ей нужен воздух. Все будет нормально, обещаю. Вон пошли! — рявкнул он, так как охрана топталась рядом, кто-то отрывисто докладывал о ситуации по рации, и уходить никто не собирался.

Старший, видевший Тротта в Управлении, нехотя дал команду рассредоточиться. Ситников мрачно глядел из двери, и вид у него был как у готового убивать.

Девушка вытянулась на диване в струнку — а Тротт осторожно прощупывал ей живот. В районе матки пыхало таким жаром, что он сам весь вспотел. И никак не мог понять, в чем дело — женщин он не осматривал уже очень давно. Снова протянул руку, прислушался. Судорога, как у рожающей. Но живот плоский, ребенка внутри нет…да и …девственница. Он аккуратно расслаблял мышцы, переведя проекцию матки на свой кулак и медленно, через силу разжимая его. Крутило страшно — он сам едва не заорал. Пальцы, после того, как он разжал кулак и расслабил, встряхивая, болели, словно ему их выкручивали.

— Воды принеси, — бросил он семикурснику, и тот нехотя кивнул, протиснулся между охранниками, исчез. В зале уже началась новая игра, и никто, кажется, не обратил внимания на произошедшее.

Принцесса медленно приходила в себя — щеки были мокрые от слез и черные от потекшей туши, губы белые, и помада на них смотрелась неряшливым пятном. Она стянула очки и откинула голову назад. Ей было плохо и стыдно. И страшно до слез.

— Богуславская, давно у вас это? — спросил Тротт.

— Один раз было всего, — ответила она слабым голосом. — В университете. Но не так больно.

Он снова нахмурился. Положил руку ей на живот.

— Цикл нормальный?

Принцесса залилась краской.

— У м-меня еще не было, профессор.

— Вам же уже шестнадцать? — уточнил он с недоумением. Девушка еще больше покраснела, хотя уже некуда было.

— Я не хочу с вами это обсуждать! — выпалила она. — Это неприлично! Вы мужчина!

— Сейчас я ваш лекарь, — отрезал он резко. — К врачам обращались? Такая задержка может свидетельствовать о патологии репродуктивной системы.

— Обращалась, — сказала она. — Никаких отклонений не нашли. Гормоны в порядке.

Он и сам видел, что в порядке. Живот под его пальцами остывал, прекращал пульсировать.

— Что-то принимали из стимуляторов?

— Да ничего я не принимала! — выкрикнула она, садясь. — Вы меня достаточно напугали! Может, я просто перезанималась! Я каждый день бегаю и на тренажерах занимаюсь, чтобы сдать эту физкультуру!

— Нет, — протянул он, не обращая внимания на ее возмущение, — мышцы у вас перенапряжены, но это другое. Не пойму, что. Вам нужно к виталисту, который специализируется на женских заболеваниях, Богуславская. А для занятий — есть массаж, сауна, ванны горячие, чтобы расслабить мышцы.

— Да некогда мне, — сказала она зло, — я и так сплю по пять часов в день.

Он встал, оглянулся в поисках салфетки, чтобы протереть руки. Не нашел — и с раздражением сунул их в карманы.

— Зачем вы себя насилуете? У вас найдется чем заняться и без магии.

— Затем, — буркнула принцесса и отвернулась, утирая щеки. Вздохнула, расправила плечи.

— Я благодарна вам за помощь, лорд Тротт, — Макс поднял брови — так официально это прозвучало. — Больше она не требуется, можете вернуться в зал.

— Вы разрешаете? — спросил он ехидно. Алинка вскинулась, хотела сказать что-то резкое — но в дверь заглянул старший охраны.

— Телепортист прибыл, — сдержанно сообщил он, намеренно не используя титул (конспирацию никто не отменял), — готов перенести вас домой.

— Сержант, п-прошу вас, — жалобно сказала Алина, — и часа ведь не прошло. Я уже прекрасно себя чувствую, благодаря лорду Тротту. Заболел живот, бывает. Если вдруг снова почувствую себя плохо — сразу обращусь к вам, обещаю.

Агент хмуро кивнул. Он не был личным телохранителем и права настаивать не имел. Но отвечать, если что-то случится, будет не ее высочество, а он и его ребята.

Вернулся Матвей с кувшином лимонада и стаканом. Снова протиснулся между охранниками, сел рядом с ней на диван, налил, аккуратно приобнял своей лапой, протянул стакан.

— Я, наверное, вся пятнистая, — пожаловалась ему принцесса, делая глоток.

— Ты все равно очень миленькая, малявочка, — пробасил он. — Только умыться надо.

— Спасибо, — сказала она тоненько, улыбнулась и откинулась ему на плечо — совсем крошечная рядом с огромным мужчиной. Тротт поморщился, отвернулся и двинулся в зал — от опереточного сюсюканья и сладости подальше. И краем уха успел услышать вопрос.

— Матвей, а все-таки попросишь Чета обернуться?

Ну конечно. Что нам свадьба и молодые. Все к ногам капризной девчонки.

Зал встретил его оглушающей музыкой и дружным топаньем. Народ веселился вовсю, жених с невестой отплясывали что-то зажигательное. Инляндец двигался вдоль стены — но не избежал внимания — какая-то девушка схватила его за руку, закрутила.

— Давай танцевать! — крикнула она со смехом.

— Не хочу, — ответил он сухо, и, не обращая внимания на недоумение и обиду, проступившие на симпатичном лице, пошел дальше.

Тротт видел, как Ситников провожает принцессу до дамской комнаты, видел и то, как она выходит оттуда, как присоединяются они к танцующим. Опустил глаза, положил себе соленых грибов и начал жевать. В конце концов, этот балаган когда-нибудь да закончится. Вечер, конечно, потерян. Хотя интересный случай с внезапными болями. Может, с Викой поговорить? Она лучше разбирается в женских болезнях. Нет. Не стоит тратить на это время.

Музыка прекратилась, включился свет и радостный Иван Ильич объявил перерыв. Четери повел сияющую жену к столу, гости, уже частично разбившиеся по парам, ручейками устремлялись кто к столам — выпить и закусить, кто к выходу — покурить, кто к туалетам. Дирижер утирал пот со лба, музыканты отдыхали, рассевшись по креслам у стен. Сердобольный отец невесты уже направлялся к ним, пригласить за стол и составить ему компанию в распитии горячительного. Официанты начали разносить вторые блюда, и в воздухе сильно пахло жареным мясом, алкоголем и разгоряченными людьми.

И почему-то именно в этот момент Макс остро почувствовал свою чуждость среди этого праздника. Люди обтекали его, не касаясь, будто он находился среди призраков — или сам был призраком, невидимым и никому не нужным. Впрочем, он по этому поводу не переживал. Все эти нелепые движения, какая-то истеричная радость, попытки найти себе пару, глупые игры — все это было так преходяще и так банально.

— Знаешь, в чем между нами разница? — посмотрев на его лицо и будто прочитав его мысли, заявил плюхнувшийся рядом Чет. Света разговаривала с матерью, смеялась, и дракон некоторое время полюбовался на нее, прежде чем налить в свою огромную чашу еще вина. — Я старше тебя, но я не разучился жить. Эти глупости и есть жизнь, Макс, — Четери говорил с иронией, но глаза у него были серьезными, оценивающими, совершенно не пьяными. — Потискать хорошенькую девушку, выпить вина, вкусить отличную пищу. Не только, но это тоже. Я мог бы полностью уйти в искусство боя, как ты в работу, но суть в том, что без полноценной жизни мастером не стать. Ты не достигнешь совершенства, находясь постоянно внутри процесса. Только опускаясь в обычную жизнь, можно оценить, как высоко ты забрался и как далеко тебе еще до настоящего умения.

— Ты будешь меня учить или перевоспитывать? — едко отозвался Тротт, глядя, как дракон наливает ему вина. — Я ж не сосунок, Четери, не надо мне душеспасительных разговоров. Мне хорошо с тем, что у меня есть.

— А много ли есть? — дракон поднял свою чашу, и Макс нехотя чокнулся с ним, выпил.

— Достаточно, — сказал он. — Мне хватает.

— О чем так серьезно разговариваете? — Светлана подошла к мужчинам, и Чет перехватил ее, усадил себе на колени, ткнулся губами куда-то в шею, что-то шепнул на ухо — и глаза ее затуманились, она так посмотрела на мужа, что Максу стало неловко. Он встал. Да уж, даже лучшие из лучших спотыкаются о женскую юбку.

— Куда? — спросил дракон весело и понимающе.

— Покурю схожу, — бурнул Тротт. — Воздухом подышу.

Молодожены поглядели ему вслед.

— Он странный, — сказала Света тихо. — Не улыбнется, не расслабится. Как будто презирает всех вокруг. Неприятно рядом находиться.

— Трудно жить в мире с окружающими, когда с собой смириться не можешь, — непонятно объяснил дракон. — Но он хороший человек, поверь. Несчастный только.

«Несчастный» вышел на морозец, постоял несколько секунд, думая, что нужно было бы остановить официанта и спросить сигарет у него. Но заметил огромную фигуру Ситникова, поколебался и подошел.

— Сигарету? — спросил понятливый студент. Достал пачку — из дешевых, дал зажигалку, и они молча курили, глядя на заснеженные окрестности.

— Завтра занятия как обычно? — наконец, спросил Ситников.

— Да, — коротко ответил Тротт. И они снова замолчали. И, как ни странно, молчать рядом с семикурсником было вполне уютно.

Когда Макс вернулся в зал, на его месте сидела Алина Рудлог и о чем-то живо расспрашивала дракона. Тот отвечал охотно, шутил — и жена его смеялась, и принцесса тоже смеялась, аж заливалась. Пока маг шел к столу, ее высочество опять что-то спросила, и Четери захохотал так, что гости начали оглядываться, тоже заулыбались.

— Нет, мы не линяем, — услышал инляндец, подходя ближе. Ситников топал рядом.

— Но у птиц линька ежегодная, — удивленно и увлеченно продолжала Алина, — перо же изнашивается, теряет влагостойкость, свойства свои…плюс еще есть брачные линьки…когда оперение пестрым становится и пышным….

Чет, видимо, представил себя пестрым и пышным и снова заржал.

— Нет, малышка, — сказал он отсмеявшись. — Я никогда об этом не задумывался, если честно, но точно никаких смен оперения у нас нет.

Говорил он без недовольства или насмешки. Как с любопытным ребенком.

— А…, - начала принцесса, но увидела Тротта и осеклась, быстро встала. — Извините, профессор.

— Ничего, — сказал тот сквозь зубы, — продолжайте, не стесняйтесь.

Она надулась, поколебалась, стиснула руку Матвея и все-таки решилась. Чет поглядывал на них с весельем.

— …а можно посмотреть, как вы оборачиваетесь? Если будет минутка, конечно, — добавила Алина извиняющимся тоном и посмотрела на Светлану. — Простите, пожалуйста, за нахальство. Но я никогда не видела драконов! И так хочу посмотреть!

Света не возмущалась и тоже смотрела на девушку с ласковой смешинкой.

— А я ведь тоже тебя не видела, — задумчиво сказала новобрачная и намекающе глянула на мужа. Тот вздохнул и встал.

— Чего не сделаешь ради женщины, — заявил он с видом идущего на подвиг. — Только теплое надень, Света. Пойдем, пока твой отец не вспомнил, что надо продолжать. Макс, — окликнул он инляндца. — Давай с нами.

Они ушли за ресторан — подальше от любопытных гостей. Алинка, постукивающая зубами от холода, несмотря на обнимающего ее Матвея, в грудь которого она уткнулась, отвернувшись, ждала, пока дракон разденется и обернется. Светлана, стоящая в теплой шубке, отворачиваться не стала — но очень переживала, что супруг замерзнет.

— Отогреешь потом! — крикнул ей разоблачающийся дракон. — Прекрати волноваться, женщина!

Макс остановился чуть в стороне, и стоял с невозмутимым лицом. Оборот он уже видел, но сейчас решил посмотреть, как это выглядит в магическом спектре. И с удовольствием исследователя наблюдал, как обнаженный Чет полыхает голубоватым сиянием, как орнамент на его теле, словно большая сеть, отделяется от тела, расширяется и образует контуры дракона, заполняющегося плотной дымкой, как в дымке этой растворяются очертания человека, а она все уплотняется, пока не становятся видны и прожилки на перьях, и жилистые лапы и мощное белое тело, и пасть.

Дракон повернул к ним огромную башку и рявкнул что-то нетерпеливо. Застывшая было Света ахнула с восторгом и недоверием, побежала к нему — а за ней со всех ног бежала Богуславская, поправляя на ходу очки. Ситников стоял, словно оцепенев.

— Впечатляет, — сказал он басовито.

Тротт усмехнулся. Видно было, что студенту хочется так же нестись к крылатому ящеру, но степенность не позволяет. Мужчины медленно двинулись к зверю. Тот положил голову на землю и щерился во всю пасть, будто улыбался. Добежавшая уже Светлана трепала его за огромные уши и что-то рассказывала предназначенное только ему одному.

А вот Богуславская развила прямо-таки ошеломляющую деятельность. Она деловито пересчитала пальцы на драконьей лапе, пощупала огромный коготь, что-то бормоча себе под нос. Выползла из-под крыла, раскрасневшаяся, довольная, неприлично счастливая — и Макс вдруг поймал себя на том, что ему хочется… улыбаться? Девчонка гладила плотную кожу, измеряла руками длину перьев, восклицала что-то, бегая вокруг огромного ящера с таким воодушевлением, будто перед ней находился не хищник, а гора мороженого. Чет не выдержал, повернул голову и ехидно фыркнул, глядя на увлеченную, носящуюся кругами принцессу.

— Боги, какой же он красивый, — звонко крикнула она Светлане. — Совершенный!

— Красивый, — тихо согласилась та и поцеловала своего дракона куда-то под глаз. Тот заурчал умиротворенно, потерся об нее щекой — и Света не удержалась, плюхнулась на попу в снег. Дракон снова зафыркал — будь он в человеческой ипостаси, покатился бы со смеху, аккуратно взял супругу зубами за шубку и поставил на ноги.

Ее высочество уже дорожку вытоптала вокруг живого объекта исследования, но никак не могла остановиться. Примерилась к толстенной шее, попыталась дотянуться до красного гребня — но не смогла. Обернулась на Матвея со страдальческим лицом — и тот усмехнулся, подошел, легко поднял и посадил ее себе на плечо. И уже там она и постучала по твердым шипам, и попробовала на остроту, и снова попыталась измерить — самый большой был выше ее роста.

— Как я вам завидую, — искренне сказала она Светлане, когда уже опять стояла, отвернувшись, и все, что могло быть ощупано и измерено, было уже измерено. Даже пасть попросила открыть, чтобы посмотреть на зубы. Чет рявкнул для острастки — но она не испугалась, только задохнулась от восторга и попросила повторить во весь голос. Дракон мученически закатил глаза и послушно показал клыки. — Вы сможете на нем летать.

— Подрастешь, приезжай к нам в Пески, малышка, — крикнул одевающийся Чет, чудесным образом услышавший ее, — найдем тебе подходящего дракона, и налетаешься, и наизмеряешься во всех обличьях.

Алинка покраснела, а Света укоризненно посмотрела на Четери. «Зачем смущаешь ребенка?». Но тот сделал невинные глаза, оделся, наконец, и скомандовал всем идти в зал. Греться, пить и веселиться.

И они правда веселились. Почти все. Лорд Тротт смиренно поедал грибы и философски наблюдал за буйством звука и эмоций. Свадьба гуляла и плясала, Иван Ильич, поддерживаемый доброй дозой алкоголя, превзошел сам себя. По углам уже целовались парочки — семикурсник Поляна вовсю обхаживал ту самую Светланину подругу, которая имела наглость прийти на свадьбу. Еда была превосходной, вина хватило на всех — зря ресторатор хватался за сердце, мать невесты зорко охраняла кувшин с деньгами, но потом вручила его единственному не танцующему и со спокойным сердцем пошла следить за мужем. Музыканты были на высоте. У одной из гостий оказался превосходный голос, и она, накатив для храбрости, договорилась с оркестром, взяла микрофон и подарила молодым томную, пронзительную и волнующую медленную песню. И сорвала бурные овации.

А Макс все наблюдал.

— Я смогу прилетать на границу с Песками каждый день, — сказал ему Четери, когда в очередной раз вернулся за стол. — Но как ты узнаешь? Ты не слышишь мой Зов. А в Пески тебе не попасть.

— Я все равно попробую, — сдержанно ответил Тротт. — Сил у меня побольше, чем у обычных магов, если напрямую через горы могу ходить, то, может, и ваша защита не станет препятствием. Сориентируюсь на тебя. Но если не смогу пробить — на всякий случай сейчас поставлю тебе сигналку. Дай мне руку.

Четери протянул ладонь. Света с любопытством наблюдала, как рыжий нелюдимый маг обвязывает вокруг широкого мужского запястья светящуюся плетеную нить.

— Просто потяни за нее и позови меня. Я услышу и открою к тебе Зеркало.

— Хорошо, — довольно протянул Чет. Повернул голову, посмотрел на Матвея, ведущего в танце и бережно обнимающего ладонями маленькую принцессу. Музыка пела завораживающее, тягучее, низкое, фонарики мерцали, уставшие светлячки облепили листья деревьев и поблескивали желтыми звездочками. Высокая фигура потомка Марка Лаураса горой выделялась на фоне других гостей. — Его мне еще приведи.

— Дай ему доучиться, — попросил Макс. — Не дави. Он поймет потом, что важнее.

— Если не женится, — фыркнул дракон, наблюдая за парой.

— Да кто ему даст на принцессе, — с досадой сказал Тротт. — Мала еще, да и ее дело породу в другом королевском доме улучшать. Пока играет в магию, в независимость. А время придет — никуда не денется. Будет носить корону и рожать наследников. И чем раньше Ситников это поймет, тем лучше. Как поймет — сразу придет к тебе, Четери.

— Может быть, — задумчиво произнес Мастер, глядя почему-то на Макса. — Может быть.

После десерта свадебная феерия начала постепенно остывать. Музыканты наигрывали что-то приглушенное, мелодичное, гости один за другим вспоминали, что завтра на работу, прощались с молодоженами, снова желали всего наилучшего и разъезжались. Светлана, уставшая от счастья, тихо сидела рядом с мужем, прислонившись к его груди и чувствуя крепкую и горячую руку на талии, и то ли дремала, то ли мечтала, со странной улыбкой глядя на упорно танцующие пары. Ушел Зеркалом Дмитро Поляна, с вполне определенной целью уводя с собой пьяненькую Светину подругу. Уехали родители — Иван Ильич уже лыка не вязал и стойкая Тамара Алексеевна вызвала такси и повезла его домой. Ушла телепортом в сопровождении охраны ее высочество Алина Рудлог, попрощавшись с новобрачными и целомудренно поцеловав своего Матвея на прощание в щеку, и тот несколько секунд печально смотрел на закрывшееся Зеркало, затем пошел к столу, налил себе коньяка, выпил и налил еще. К нему подошла мать с уже засыпающей сестрой, и он кивнул — нужно было перенести их домой. Уходили Светины подруги и одногруппники, и официанты уже потихоньку стали убирать посуду. Встал и Макс — пошел на кухню, к нервничающему ресторатору, и доплатил сколько нужно было. Когда он вернулся, Чет все так же покачивал-баюкал жену, пригревшуюся у его бока, а последние гости под звуки упорно играющего оркестра уже одевались в прихожей.

— Остаток отдай музыкантам, — попросил Четери сонно. Тротт кивнул, пошел к сцене — мимо покачивающихся деревьев, по примятой траве. Музыка стихла. Дирижер с недоверием глядел на толстенную пачку денег — но взял и долго-долго тряс инляндца за руку. Но тот даже не морщился. Странное очарование пустеющего зала и отголосков прошедшего праздника захватило и его.

— Куда вас? — спросил он у Чета, когда вернулся ко столу.

— Домой? — поинтересовался дракон у Светланы. — Или… твои родители вроде нам номер сняли в отеле.

— Домой, — сонно и разнеженно попросила девушка. — Завтра улетать, хочу рядом с ними побыть еще немного.

Макс кивнул, открыл портал, настроившись на отца невесты — и дракон, и его молодая супруга перед уходом крепко обняли его. И ему вдруг стало тепло.

Инляндец остался один. Хозяин гасил верхний свет, оставив несколько ламп, а Макс стоял посреди зала, засунув руки в карманы, и наблюдал, как музыканты складывают инструменты, как приглушенно переговариваются официанты, как сворачивают они скатерти, обнажая темные старые столы, слушал, как гремит посуда на кухне и тихо играет радио с какой-то современной песенкой.

Он шевельнул рукой и волшебный сад начал таять. Снова обнажились серые стены и потертые полы, и потолок опять стал желтоватым, а не иссиня-черным. Праздник закончился.

Тротт постоял еще немного, открыл Зеркало и ушел домой.

Молодожены же, стойко пережившие свою свадьбу, еще долго возились и тискались под душем — родители то ли уже крепко спали, то ли деликатно делали вид, что ничего не слышат. В конце концов Четери отнес уже зевающую Светлану в постель, растянулся рядом — она с нежностью поцеловала его в плечо, уткнулась носом в руку и мгновенно заснула. А он все смотрел на низенький потолок маленькой квартиры и думал, как забавно и сложно складывается судьба. Сила билась, ворочалась в нем тяжелой и требующей выхода волной, зов далекого Города становился все сильнее. Но это завтра. Сейчас веки его тяжелели, хмель и усталость брали свое, и он зашевелился, повернулся, обхватил жену как надо, прижал к себе и тоже заснул. Легким сном совершенно счастливого человека.

А назавтра, после сборов тысячи необходимых вещей, слезных прощаний и обещаний навещать и не забывать, они улетели. Дракон летел очень быстро, а на его спине, уцепившись за твердый шип гребня и замирая от страха, сидела укутанная в сто одежек Светлана.

Но он принес ее не в свой дом. Четери опустился на знакомой площади недалеко от дворца Тафии. Стряхнул собранный скарб, подождал, пока жена разденется, спустится по крылу, и обернулся в человека. И они вдвоем пошли к высоким, ждущим именно их воротам.

На этот раз резные двери откликнулись ему. Засветились, заскрипели натужно и стали открываться, разгребая песок. И в тот момент, когда он ступил на территорию дворца и замер, раскинув руки и запрокинув голову, от ног его полилась по истощенной, иссушенной земле сокрушительная сила потомка Воды и Жизни. Город-на-Реке стал оживать. Все еще белело сухим дном русло реки Неру — но по улицам катилась зеленая волна, прорастая деревьями, травой и дивными цветами, унося барханы далеко за пределы великого древнего города. Земля гудела опасно, мощно. Света ухватилась за створку ворот, с содроганием глядя на застывшего, напряженного, ушедшего куда-то далеко в неведомые ей сферы мужа и пыталась устоять на почве, подрагивающей от поднимающейся из глубоких слоев воды. Взрывались водяной пылью и начинали бить холодными струями старые фонтаны, наполнялись пруды, дворец словно очищался от вековой пыли и снова блистал белым и лазоревым, а Четери вдруг рухнул на колени и закричал от боли, срывая голос.

И разом все стихло. Он повалился на бок — и Света бросилась к нему, схватила за плечи, обняла, прижала к себе.

— Четери, Четери. Чееет! Да что же это!

Дракон пошевелился, открыл глаза — болезненные, яркие, неземные.

— Не кричи, женщина, — сказал он сипло. — Вот так, подержи меня еще немного, погладь…да. И пойдем принимать хозяйство. Теперь это твой дом.

Далеко на западе от них, в столичном городе Истаиле, Нории, теперь уже Владыка владык, склонив голову, слушал просыпающуюся Тафию. И улыбался — радостно и чуть горько. Теперь ему станет легче. И теперь ему было еще тяжелее.

Глава 10

Магуниверситет, четверг

Выскочившие на мороз покурить студенты наблюдали, как на стоянку, предназначенную для особых гостей, въезжает очень дорогой автомобиль представительского класса. Машина припарковалась, вышел степенный водитель в форме, открыл заднюю дверь — и на прихваченный снежком асфальт ступила женщина, сразу же привлекшая внимание тех, кто еще не глазел в сторону автомобиля. Гостья была шикарна — в свободном зеленом пальто с меховой опушкой по воротнику и рукавам, в шляпке, с элегантно уложенными черными волосами и ярко-алыми губами. Лицо ее было скрыто под полумаской.

Женщина взяла сумочку, поблагодарила водителя и уверенно направилась к дверям университета — под гробовое молчание обычно шумных студентов.

— Все, я влюбился, — потрясенно произнес Дмитро Поляна, когда за посетительницей закрылась дверь.

— Ты каждую неделю влюбляешься, — прогудел Ситников насмешливо. Выпустил дым, снова затянулся. — А на этой неделе даже дважды. Как вчерашняя подружка невесты?

— Да, — отмахнулся Поляна, — это так, на одну ночь. А тут, — он цокнул языком, — высший класс, Матюха. Такую даже раздевать страшно. Но хочется!

Екатерина Симонова, и не подозревая, какой шквал любопытства вызвала, легко поднималась по винтовой лестнице в башню ректора. Она смутно помнила расположение помещений в университете еще с тех времен, когда они с матерью в одиннадцатом классе ездили сюда узнавать о поступлении. Сейчас никто бы не подумал, что ее светлость волнуется, точнее, отчаянно трусит. Но она привыкла скрывать эмоции. Лишний слой пудры, красная помада как сигнал — «я независима и самоуверенна». Ледяной взгляд. Расслабленные плечи — чуть перестанешь следить, и тут же сожмешься, сгорбишься, привычно опустишь глаза вниз.

С утра дочери в первый раз пошли в детский сад — Катя очень переживала по этому поводу, просто отрывала их от себя, хотя до этого они прекрасно проводили время без нее, с няней. Проводила, повздыхала. Покосилась на бар с коньяком, сглотнула и отвернулась. Еще раз перечитала вежливый ответ от Александра Свидерского. Лорд ректор будет счастлив видеть ее светлость, супругу большого друга университета, в 12.30, в четверг, если это время для герцогини удобно. Если леди занята в указанное время, просьба сообщить, когда ей удобно будет подъехать. С уважением… и так далее.

Ей все казалось, что это письмо — пропуск в какую-то новую для нее жизнь. Возможность перевернуть страницу, стать не Екатериной Симоновой, тенью супруга, а полноценным человеком.

Почти три часа она готовилась к визиту. Вызвала стилиста и парикмахера. Подобрала одежду — женственную и строгую. Образом своим она осталась довольна. Классическое шерстяное темно-синее платье с юбкой-карандашом ниже колен, поясом того же цвета и широкими рукавами на три четверти. Уложенные волнами волосы, открывающие шею. Тюбик любимой «защитной» алой помады в клатче.

И две таблетки успокоительного, чтобы не дрожали руки и не срывался голос.

— Екатерина Степановна? — пожилая женщина, сидящая за столом перед кабинетом ректора, подняла голову и постаралась любезно улыбнуться. Вышло так, будто она давненько этого не делала. — Здравствуйте, ваша светлость. Александр Данилович ждет вас.

— Прекрасно, — ровно ответила Катя, снимая полумаску и перчатки. Огляделась. Круглая площадка башни была поделена надвое стеной. У тяжелой двери в кабинет ректора, над которой сидел вырезанный из дерева филин, стоял стол секретаря, меж высоких окон были расположены шкафы, забитые бумагами, и кресла. Тихо жужжала оргтехника, было чисто и свежо. Екатерина вдруг представила себя в этом помещении, за этим столом, и ей картинка понравилась.

— Александр Данилович, — проговорила секретарь в трубку, — прибыла ее светлость герцогиня Симонова.

— Спасибо, Наталья Максимовна, — зазвучал в динамике чуть отрывистый, нетерпеливый мужской голос. Через несколько секунд тяжелая дверь кабинета скрипнула, открываясь, и в коридор вышел высокий мужчина — на вид лет тридцати пяти, со светлым ежиком волос, резкими чертами лица и голубыми глазами. Очень привлекательный мужчина. И очень похожий на Катиного мужа. Холодный ком вдруг застыл у нее в горле, и тело охватила липкая паника. Ладони повлажнели, и Екатерина опять с усилием расслабила плечи.

Александр Данилович осмотрел гостью — глаза его блеснули и он склонил голову.

— Леди Симонова, — сказал он с приятностью. — Счастлив, что вы решили посетить нас. Вы очаровательны.

— Я давно должна была сделать это, — светским тоном произнесла Екатерина. Лорд Свидерский взял ее руку, мягко поцеловал. Секретарь хмыкнула. Но тихо-тихо.

При входе он пропустил ее вперед — и герцогиня дернулась от ужаса, когда над ней заухала деревянная сова. Дернулась и с ледяным выражением в глазах обернулась к хозяину кабинета.

— Извините, — сказал тот весело и покаянно, — забыл вас предупредить.

Секретарь снова хмыкнула и уткнулась в бумаги.

— Итак, госпожа моя, по какому вы делу? — спросил Свидерский, когда галантно помог ей снять пальто, повесил его в гардероб, и они расположились в очень уютном, очень консервативном кабинете. Кате здесь тоже понравилось — удобные кресла, много дерева, свежий воздух, большие окна. Очень мужское помещение — ничего сентиментального или мягкого, простор и практичность. Кабинет, в котором можно жить. Полки с бумагами — и тут же шкафы с бокалами и посудой. Рядом с ее креслом стоял высоченный стеллаж, заполненная научными трудами по прикладной магии — в том числе и за авторством самого Свидерского.

— Как вам известно, Александр Данилович, муж мой оставил нас, — начала Катерина.

— Сочувствую, — проговорил ректор, внимательно глядя на нее — и она чуть дернула уголком рта, склонила голову.

— Я хотела подтвердить, что помощь университету будет оказываться в том же объеме, как и раньше, — продолжила герцогиня. — Я также планирую занять его позицию в Попечительском совете.

— Это хорошая новость, — согласился Александр Данилович. — Но позвольте предположить, что не это основная цель визита.

Он будто подтрунивал над ней и в то же время очень внимательно рассматривал. Не к таким мужским взглядам она привыкла — хоть голубые глаза часто останавливались и на ее губах, и на груди — и вообще он глядел с удовольствием — и одновременно изучающе, словно прощупывая.

— Вы совершенно правы, — сказала она вдруг осипшим голосом. — Дело в том, что…

Горло перехватило, и она закашлялась до слез, презирая себя в этот момент за панику и за то, что мямлит и опускает глаза.

— Извините, леди Симонова, — покаянно и легко произнес Свидерский, — я со своими студентами совсем одичал. Даже не предложил вам выпить, — он встал, подошел к бару. — У меня есть превосходный ликер. Или вы предпочитаете вино?

Губы пересохли, как и горло, и очень захотелось согласиться. Тем более, что хозяин кабинета уже разливал тягучий сливочный алкоголь в высокие рюмки для ликера.

— Не могу не настаивать, — объяснил он со смешком, — этот вкус, как мне кажется, вам очень подходит. Видимо, эта бутылка ждала именно вас.

Лорд Свидерский поставил перед ней рюмку, и она вежливо пригубила. Хотя хотелось выпить все залпом — может хоть это ее бы согрело. Он все стоял рядом, смотрел на нее сверху вниз, и неудобно и горячо было от этого взгляда.

— Ректор, — попросила она сухо, — благодарю вас, но я бы хотела, чтобы вы меня выслушали.

— Конечно, моя леди, — мужчина сел в кресло и с наслаждением опустошил свою рюмку. Катя вздохнула, собралась.

— Смерть моего мужа многое изменила в моей жизни, — сказала она. — Мне нужно чем-то заняться помимо домашних дел. Дети вышли из младенческого возраста, светскую жизнь я не люблю. Давно, еще в школе, я готовилась поступать в ваш университет. Но вышла замуж, — герцогиня чуть не добавила «к сожалению», но, кажется, он понял, посмотрел внимательно. — И сейчас я бы хотела не только начать учебу. Но и поработать. Здесь. У вас.

Он улыбнулся, с сомнением сузил глаза — и она невозмутимо выдержала этот взгляд. Постучал пальцами по столу. И снова взглянул, но как-то по-особенному — Катя почувствовала, как по телу пронесся холодок. И тут же мужчина нахмурился, напрягся — из глаз пропало тепло, губы сжались, на скулах заходили желваки, и взгляд стал колким, настороженным.

— Дааа, — произнес он медленно, — у вас есть дар. И не слабый. Преступлением было не развивать его.

— У меня не было выбора, — сухо ответила Екатерина. — Я хочу наверстать упущенное.

— Леди, — ответил Александр резко, — сколько вам лет?

— Двадцать четыре, — ответила она укоризненно. Кто же спрашивает женщину о возрасте? Но ректора, кажется, это не волновало.

— Мы начинаем учить с шестнадцати, максимум с восемнадцати, потому что психика у подростков еще гибкая, мозг пластичный, готов воспринимать огромные объемы информации и легко тренируется на манипуляции стихиями. Каждый год в плюс уменьшает шансы на то, что стихии отзовутся вам. Да и если все-таки получится…вы закончите учиться в тридцать один. Когда большинство выпускников уже имеют долгую практику. Вас это не смущает? Зачем вам это надо — при ваших, простите меня за прямоту, возможностях?

Он говорил резко, чуть повысив голос, и Катерина не понимала, что его так разозлило — и жутко боялась, что он начнет орать, хотя разум и говорил, что невозможно, чтобы на герцогиню повысили голос. И не рассказывать же ему, что такое — жить в постоянном страхе, и не иметь возможности защитить себя? Не говорить же, сколько раз за прошедшие годы она мечтала уметь поставить щит или кинуть на мужа стазис, чтобы уберечься, успеть спрятаться?

— И вы меня простите, — сипло сказала Катерина, — но мои мотивы — не ваше дело.

Александр покачал головой.

— В любом случае вы можете поступать только на общих основаниях, моя леди. Титул не дает преимуществ.

— Я их и не просила, — произнесла она ровно, хотя внутри вся кипела от отповеди. — Я просила дать мне место работы. Буду откровенна. У меня нет образования, лорд Свидерский. Нет профессии. Но я быстро печатаю, умею вести хозяйство и считаю, что могла бы занять место вашей помощницы. Заодно присмотрелась бы к жизни университета и поняла бы, нужно мне обучение или нет. Мне очень нужно изменить нынешнюю жизнь, и разумно сделать это с пользой для себя.

— У меня уже есть помощница, — бесстрастно отметил Александр Данилович. — Извините, но менять ее я не собираюсь. А дополнительное место, только чтобы исполнить ваш странный…каприз, я создавать не буду. Вы можете заняться благотворительностью. Или основать собственный… ну, женский журнал, например. У вас есть все данные — настойчивость… внешность.

Последнее прозвучало уже откровенно насмешливо, и в груди болезненно сжалось.

— А у меня есть почти миллион ежегодных отчислений на нужды университета, — с милой улыбкой сказала она. — Будет жаль, если ваши программы свернутся.

Глаза ее собеседника недобро сверкнули.

— Вы выбрали неверный тон, — проговорил он сухо. — У нас достаточно финансирования и без вас.

— Даже если я пообщаюсь с попечительским советом? — Катерина понимала, что ее несет, но остановиться уже не могла.

Алекс нахмурился.

— Даже в этом случае, — сказал он ледяным тоном, — вы мне не нужны.

Катя закрыла глаза и вздохнула. Встала, развернулась и пошла к гардеробу, накинула на плечи пальто и двинулась к двери. Ничего не сказав — потому что, несмотря на успокоительное, по щекам были готовы хлынуть слезы.

Старый урод умер, но ее титул и ее состояние вовсе не являются защитой от унижения.

— Как я понимаю, финансирования мы не дождемся? — небрежно спросил лорд ректор ей в спину.

— Да подавитесь этими деньгами, — сипло сказала она и вышла, аккуратно притворив за собой дверь.

Алекс покачал головой. Надо же, Темная. Ну Март, ну и сукин сын же, со своими шуточками. Конечно, когда он увидел характерное темное сияние на фоне довольно яркой — но статичной и скованной магической ауры, убивать он не захотел. Но паранойя, обострившаяся после ловли демонят, проникновения их в его сны и «чудных» ощущений, когда тебя выпивают, словно стакан кефира, вновь завопила тревожным сигналом и включила «боевой» режим. В совпадения он не верил. Кто ее послал? Кто за ней стоит?

Алекс раздраженно набрал номер друга.

— Да, — ответил тот недовольно. Дышал тяжело и ругался вполголоса на блакорийском. Алекс с удовольствием послушал сочные и лающие ругательства, состоящие будто из одних согласных, и расхохотался. Сердиться на Мартина было невозможно в принципе.

— Чем занят? — поинтересовался он.

— Да, ….! …. и …! — снова очень грубо высказался фон Съедентент. — Очищаю покои местной красотки от паутины сглаза. Соперница подбросила. Купила где-то кустарное проклятие, пронесла. Я уже за…ался ставить на дворец щиты от всего на свете. Теперь эта гадость разрослась, чищу. Заглядываю под тумбы и кровати, ползаю тут на карачках. Хотя спалить бы тут все к чертовой матери. А за дверью стоят взволнованные дамы, готовые меня отблагодарить. Еще и от них спасаться.

— Ну и гадюшник у тебя там, — добродушно заметил Алекс.

— Угу, — уныло ответил барон. — Зато я буду наследным лендграфом. Буду иметь землю прямо рядом с нашим имением, заведу холопов и крепких, грудастых деревенских баб. И уйду на покой.

— Это тебе надо было лет на двести раньше родиться, — хмыкнул Свидерский. — Для холопов-то.

— Помечтать-то дай, — буркнул Март. — Ты, кстати, чего звонишь? Только поиздеваться, пока сидишь в своем чистеньком кабинете и властвуешь над душами тысяч юных дарований?

— Да, кстати, — вспомнил Свидерский. — Ты кого мне там предсказал, Март?

— А что? — язвительно и «непонимающе» спросил блакориец. — Экстерьером не вышла? Так там все в порядке, руки так и тянутся.

— Я тебе голову откручу, — спокойно сказал Алекс, — за такие шуточки. Подпускать вероятную угрозу близко? Я еще с ума не сошел. Кто тебя надоумил?

— Да ладно, — уже серьезно произнес Мартин. — Ты какой-то чересчур подозрительный, дружище. Девочка хорошая, скромная. Не смотри, что Темная. Там все прозрачно, плюс легализована она, ходит в храм. А мне намекнули, что помощь ей ой как нужна. Марина намекнула.

Ну конечно, ради своих баб Мартин и черта в друзья возьмет.

— У меня не благотворительный фонд, — отрезал ректор. — Все, пока, потом поговорим.

Он еще поработал, сходил на встречу с деканами — но в голове все крутилось бледное лицо и злой, и одновременно потерянный взгляд. Алекс знал это свое состояние — он терпеть не мог быть неправым. Поэтому нужно было разобраться до конца и успокоиться. Поэтому, вернувшись с совещания, он набрал номер начальника разведуправления.

— Тандаджи, слушаю, — раздался в трубке суховатый голос тидусса.

— Это Свидерский, — представился ректор. — Полковник. Мне нужна информация о герцогине Катерине Симоновой. Вы можете мне дать ее?

— Не привлекалась, не состояла, — с легкой язвинкой ответил Майло.

— Подробнее, господин полковник, — терпеливо попросил Александр Данилович.

— Она подруга ее высочества Марины Рудлог, поэтому на ваше счастье мы имеем достаточно информации, — спокойно сказал тидусс. — Рано вышла замуж, за герцога Симонова, который ей в деды годился. Двое детей. Недавно овдовела.

— Это я знаю. Что-то еще?

Тидусс помолчал.

— Только потому, что я ваш должник, Александр Данилович. Так как леди Симонова близка с принцессой, мы провели расследование. Опросили слуг в поместье Симоново, друзей почившего герцога. Судя по всему, она жила с тираном. Он ее избивал, бил и их общих дочерей. У герцогини было несколько выкидышей. Было у нас подозрение, что госпожа Симонова не выдержала и избавилась от мужа, но вскрытие показало, что там банальная остановка сердца. Ничего плохого я не могу о ней сказать. Ах, да, злоупотребляет алкоголем. Но это неудивительно, с таким прошлым.

— Благодарю вас, Майло, — с признательностью проговорил Свидерский.

— Рад был помочь, — ледяным тоном ответил тидусс и положил трубку.

Алекс не был склонен к сантиментам. Но несправедливости не терпел — особенно в своем исполнении. Поэтому все-таки вышел из кабинета, поглядел на Неуживчивую, старательно печатающую его распоряжения и спросил:

— Наталья Максимовна, а сколько вы у нас не были в отпуске?

— Тринадцать лет, — немедленно ответила секретарь.

— А хотите? — поинтересовался он.

— Все равно ведь не отпустите, — с укоризной сказала помощница.

— Отчего же, — задумчиво произнес Свидерский. — Могу на полгода дать вам волю. С сохранением заработной платы. Но с условием, что если понадобитесь — вернетесь.

Неуживчивая пожевала губами.

— С чего такая щедрость, господин ректор?

— Нашел вам замену, Наталья Максимовна, — легко ответил он.

Секретарь фыркнула.

— Это недавняя посетительница, что ли? Вы, если позволите, всегда были падки на красивые мордашки, Александр Данилыч.

— Что есть, то есть, — согласился он покаянно и весело. — Что думаете?

— Да у вас тут будут целый день крутиться студенты, — пробурчала Неуживчивая. — Думаете, справится? Она хоть знает, как пользоваться клавиатурой? И имеет представление о вашей милой привычке звонить вечерами и надиктовывать приказы?

— То есть не хотите в отпуск? — уточнил он коварно.

— Нет уж, — сурово сказала Неуживчивая. — Я вас знаю, надо хвататься, пока предлагаете. А то потом еще тринадцать лет каторги. Пусть приходит, все покажу. Но намучаетесь вы с ней, Александр Данилыч. И мне потом бардак разгребать.

— Я в вас верю, Наталья Максимовна, — с толикой лести ответил Алекс. — Вы разгребете что угодно.

К Симоновой он поехал после окончания рабочего дня. Дом у нее был прелестным, очень женским, простым — с чудными занавесками, растениями на окнах и росписью по фундаменту. А вот сад был неухоженным, засыпанным снегом — но в нем активно работал лопатой садовник. Несколько окон в доме светились.

— Госпожа не принимает, — сурово сообщил дворецкий, открывший дверь. — Она занята.

— Гости? — осведомился ректор.

— Нет, — сказал дворецкий. — Извините, милорд.

— Ничего, — вежливо сказал Алекс. Подождал, пока мужчина закроет дверь, открыл Зеркало, настроился на Симонову и заглянул через портал.

Герцогиня сидела в кресле в том же платье, в котором была у него. Видимо, в гостиной. Играла какая-то старая музыка, а она рыдала, и, видимо, уже давно. И пила. Рядом, на маленьком столике, стояли пузатые бутылки, в пальцах ее дымилась сигарета, вставленная в мундштук.

Зрелище было тягостное.

Свидерский выругался и шагнул в комнату через Зеркало. Кажется, она даже не удивилась, увидев его. Подняла мутный взгляд, отсалютовала бокалом, затянулась и запила дым алкоголем. Сейчас, с потеками туши — и аккуратно держащейся алой помадой — она выглядела жутко несчастной. И все равно красивой.

— Как видите, — язык ее заплетался, — у меня тоже есть ликер, лорд Свидерский.

— Где ваши дети? — она наливала себе еще.

— В саду, — сказала она пьяным голосом. Руки дрожали — Катерина пролила мимо бокала и всхлипнула. — Няня заберет. Чего надо?

— Пришел предложить вам работу, леди Симонова.

Она пожала плечами, снова выпила и забросила ногу на ногу. Платье задралось, обнажив бедро — и чулок на подвязке.

— Я передумала. Уходите, — женщина вдруг огляделась, взгляд ее просветлел. — Что вы вообще тут делаете?

— Нет, не передумали, — сказал Алекс резко, игнорируя вопрос. — Сейчас мы будем трезветь, а потом поговорим.

Он подошел ближе, помахал рукой, разгоняя дым — и она вдруг сжалась, забилась в кресло, подтянув под себя ноги и согнувшись. И тут же вспыхнула злостью.

— Проваливайте, благодетель! Вон отсюда!

— Вон, вон, — пробурчал он, отнимая у нее бокал. — Как вы будете работать, если привыкли приказывать?

— Я не буду у вас работать, я же сказала, — сквозь зубы проговорила герцогиня. — Это слишком большая честь для вас. Отказались и прекрасно. С-создам свой женский журнал, да?

— Протрезвеете и повторите, — сказал он терпеливо. — Где ванная? Сами пойдете или вас отнести? Да прекратите вы напиваться, ваша светлость!

Она схватила бутылку и демонстративно сделала несколько глотков. И послала его. Матом.

Алекс вздохнул, схватил ее на руки и понес в коридор. От нее сильно пахло алкоголем и сигаретами, Симонова вопила, извивалась — потом затихла и приглушенно зарыдала ему в плечо. Двери пришлось открывать ногой — так он познакомился с детской, с маленькой библиотекой, в которой стояли нераспакованные ящики с книгами, с кабинетом. И со спальней. В которой был вход в ванную.

Прямо так, в одежде, сунул под душ, включил воду — она завизжала, а потом вдруг как-то смиренно замерла, обхватила себя руками и опустила глаза. И молчала, не пикнув, когда он водил перед ней руками, запуская заклинание, очищающее кровь от токсинов — человек сильно потел при этом, поэтому нужна была вода. Много воды. Герцогиня вдруг захрипела — уходил спирт, наступало обезвоживание — и стала жадно ловить ртом теплую воду, глотая и захлебываясь.

— Если вы готовы приступить к работе завтра, — сказал он, после того, как она, протрезвевшая, ледяным тоном приказала ему удалиться, стянула с себя мокрую одежду, умылась и вышла, переодевшись в теплый и толстый халат, — то жду вас к девяти утра. Наталья Максимовна вам все покажет. Возьму вас на полгода. Но не расстроюсь, если уйдете раньше.

— Не думайте, что я буду вас благодарить, — сухо проговорила она, — не буду. Я еще подумаю. Мне не нравится ваш стиль собеседования.

— Подумайте, — усмехнулся Алекс. — До завтра время есть.

После ухода лорда Свидерского Катерина Симонова еще долго сидела в своей спальне. Расчесывала мокрые волосы, думала, приходила в себя. Состояние было самое смятенное. Ей было горько и стыдно, тоскливо до слез — и никого не было рядом, чтобы пожаловаться, обнять, расслабиться. Зато в гостиной ждала недопитая бутылка. Никогда не отказывающий друг — алкоголь. Такой же теплый, как и объятья любящего человека, такой же отзывчивый и безотказный.

Но она все-таки не притронулась больше к ликеру. Приказала проветрить гостиную и убрать все бутылки из дома.

Сколько раз она уже делала это — и не выдерживала, покупала новые, стоило только произойти чему-то, что выбивало ее из колеи. Сколько раз она говорила себе, что не хочет, чтобы дочери запомнили из своего детства не только не любящего и поднимающего на них руку отца, но и вечно пьяную мать, что нужно быть сильной ради них, что нужно жить дальше — и все равно пила. Пила, чтобы заглушить боль и ощущение собственной ничтожности. Беззащитности. Уязвимости.

Она снова и снова прокручивала утренний разговор и вечерний визит Свидерского. И, несмотря на обиду, стыд и раздражение, была благодарна ему. За трезвость. За то, что не будет опять потерян вечер с дочерьми. И за то, что все-таки он уступил.

Но теперь при мысли о выходе на работу — туда, к нему, видевшему ее и в парадном сиянии, и в жалком состоянии, способному разрушить ее хлипкий, с трудом восстанавливаемый мир одной фразой — Екатерина ощущала настоящую панику. И посоветоваться было не с кем. Хотя…нет. Было с кем.

— Мне он казался человеком спокойным и рассудительным, — хмуро сказала Марина, когда Катя позвонила ей вечером, после работы. — Даже подумать не могла, что он упрется. Нет, какая наглость, а? Мало того, что обошелся с тобой так, будто ты милостыню просить пришла, так еще и ворвался в дом… это уже не говоря о разнице в статусе.

Катерина рассказала ей все. Хотя ей было дико стыдно — и она ждала, что подруга скажет что-нибудь уничижительное по поводу ее пристрастия. Но Марина словно не обратила на это внимание. Она негодовала и бушевала, а Кате от этого возмущения, от поддержки — пусть по телефону — становилось легче. И веселее.

— Ладно, Мариш, — вздохнула она, когда принцесса прекратила ругаться. — Я сама виновата. Не сдержала эмоций, начала его шантажировать…

— Катюш, родная моя, — вдруг очень серьезно проговорила Марина. — Послушай меня, только не закрывайся, а постарайся воспринять. Когда я в скорой работала, нас часто вызывали на бытовуху. Там мужья жен били… — Катя сжала зубы… — до кровавых соплей. И вот что удивительно. Большинство из них отказывались писать заявление. И твердили: я сама виновата. Я его спровоцировала — а он, бедненький, был уставший, злой, голодный, болеющий, на работе проблемы, суп недосолила, тапочки не вовремя принесла… Какое-то общее свойство у жертв насилия — они живут в закрытом мирке, в котором все ставится с ног на голову и в котором начинают верить в то, что можно быть виноватой в том, что тебе нос сломали или глаз подбили. Нормальный мужик даже в бреду руку на женщину не поднимет! Так что ты ни в чем не виновата. Ни в чем!!!

— Ну он меня не бил, — улыбаясь Маринкиной горячности, возразила Катя.

— Он тебя обидел, — зло отрезала Марина. — Кэти, я понимаю, что ты просишь совета. Но, честно, я бы к нему не пошла. И финансирование бы прекратила, из принципа. Подруга, — заговорила она с воодушевлением, — а давай я Мартина попрошу тебя взять? А? Он добрый, веселый и хороший. Точно тебе с ним комфортно будет. Лучший мужчина на свете, точно тебе говорю!

— Ты так нахваливаешь его, будто сватаешь, — засмеялась Катерина.

— Нееет, — протянула третья Рудлог ревниво. — Мартина я никому не отдам. Я жуткая собственница. Но пристроить тебя под его крыло — я только за. Буду за тебя тогда спокойна. Ну что, Катюш, поговорить?

— Нет, Марин, не надо, — Катя вдруг успокоилась и четко поняла, что будет делать. — Ты только не обижайся, ладно? — попросила она с надеждой. — Я не знаю, поймешь ли ты. Я сама хочу строить свою жизнь. Слишком многое делали и решали за меня. И это…вызов такой. Если не приму — значит, обстоятельства опять меня подмяли под себя. Понимаешь?

— Понимаю, Кать, — тепло и прочувствованно ответила Марина. — Ой как понимаю… ты даже не представляешь. Но смотри, предложение мое в силе. Если вдруг осознаешь, что не выдерживаешь, если будет неприятно или некомфортно, только скажи мне. А если вдруг еще обидит…я приду и разгромлю ему кабинет. За тебя, — кровожадно закончила она.

Катерина рассмеялась. Тревоги отступили. И приятно и тепло было, что кто-то готов за нее заступаться.

— Мы как будто местами поменялись, Рудложка. Я всегда была боевой и отчаянной, а ты жуткой трусихой.

— Я и сейчас трусиха, Кать, — призналась Марина со смешком. — И так же, как ты, боюсь душевной боли. Только очень хорошо научилась делать вид, что это не так. Иногда, — она запнулась, — иногда надо рисковать. Даже не так — иногда у тебя нет возможности не рисковать. Просто потому, что отказаться от … риска куда больнее. Поэтому надо, надо Кать. Даже если ты уверена, что тебя опять поломает. Потому что везет только тем, кто идет вперед.

Вечером герцогиня Симонова засыпала рядом со своими девочками. И думала о том, что она неправа. Вот они, те, кто любит ее безоговорочно и беззаветно. Те, с кем можно нежничать, баловаться и обниматься.

Дочери тихо сопели по бокам, прижимаясь к ней горячими детскими телами, а она смотрела на их лица, белеющие в темноте, и задыхалась от бесконечной любви и нежности. Той, что вызывает желание плакать от счастья — и что понятна и известна всем матерям на свете.

Алекс Свидерский в это время перенесся в королевский дворец в Рибенштадте и сейчас сидел в подсобном помещении, пил кофе и терпеливо ждал, пока Март отделается от очередной посетительницы.

— Боги, я понимаю Макса, — сказал барон, выходя из кабинета и снимая пиджак. Расстегнул пуговицы на рубашке, потряс головой, покрутил плечами. — Я люблю женщин, но когда я на них охочусь, а не они на меня. А где мой кофе? — спросил он тоном капризной кокетки. — Поухаживай за уставшим старым тягловым конем, Данилыч.

Алекс насмешливо кивнул на стол в дальнем углу подсобки — там стояла дымящаяся кружка. Мартин лениво двинул пальцами — и кружка полетела к нему. За ней стремительно понеслись три кусочка желтоватого сахара, догнали, прямо на ходу плюхнулись в кофе.

— Ты как всегда делаешь несладкий, — пробурчал он, протягивая руку, в которую и опустилась кружка. Жидкость в ней забурлила, перемешиваясь, и он подождал немного и с удовольствием выпил, закатил глаза. — Вот оно, счастье, Данилыч! — барон сел в кресло, закинул ноги на рукоятку, развалился. — Ну, чем обязан? Решил посмотреть, как я тут выживаю?

— И это тоже, — хмыкнул Свидерский. — Хорошая база, — он кивнул на полки, уставленные склянками, порошками и камнями.

— От старика осталось, — барон с гордостью осмотрел хозяйство. — Тот еще скупердяй был. А! Я вспомнил. Ты же мне голову открутить хотел. Давай, я готов. Хотя нет, — он снова хлебнул напиток и зажмурился, — подожди, пока я допью кофе. А потом, сделай милость, убей меня. Сил моих больше нет.

— Не дождешься, — сказал Алекс с ехидцей. — У меня, кстати, будет новый секретарь.

Март хохотнул и хлопнул себя по колену.

— Я знал, знал, что ты не пройдешь мимо этой дивной девы. Только не ты, Данилыч, с твоей любовью к красоткам!

Алекс смотрел спокойно, едва уловимо улыбаясь, и Март поглядел на его лицо, вздохнул понятливо.

— Ладно, говори, что там на самом деле. Так глаза у тебя блестят только когда ты на след встаешь или очередных приключений на наши головы ищешь. Охотник чертов.

— Ну, во-первых, — начал Свидерский, — я задал себе вопрос — не будь она потомком Черного, отнесся бы я спокойнее к ее просьбе? И ответ был утвердительным. А во-вторых… ты прав. Не нравятся мне эти заходы, Мартин. Хочу я за ней понаблюдать. И мне спокойнее будет, если она будет рядом со мной, а не рядом с тобой. Ты безалаберен, уж прости, засмотришься на красоты — тут тебя и высосут. Так что лучше уж придержать при себе.

— Ты параноик, знаешь ты это? — с чувством сказал фон Съедентент. — Да она своей тени боится. У нее взгляд забитого ребенка.

— После смерти Михея мы все параноики, — согласился Алекс, и Март помрачнел, кивнул. — Никогда не знаешь, в ком эта тварь проявится. К тому же я по должности вынужден быть политиком. Тебе ли не понимать? Пусть университет независим, но ссориться с домом Рудлог мне совершенно неохота. Раз уж принцесса Марина тебя просила… Как у вас, кстати?

— Как, как, — уныло сказал барон. — Еще месяц, и я по святости обгоню Макса. Я уже, кажется, забыл, как выглядят сиськи. Точнее, забыл бы, если б их мне под нос не пихали по несколько раз на дню. В ассортименте.

— Я тебя не узнаю, — со смешком сказал Алекс. — Точно конец света грядет. Ты раньше без очередной любовницы не засыпал.

— Почему, было несколько раз, — скромно возразил Мартин. — Но теперь, мой друг, я засыпаю, читая тидусские эпосы. Черт! У них описание колесницы занимает три страницы, а над смертью героя плачут бесконечно. Такое ощущение, что им в древности заняться было нечем. А мне теперь страдай, — он фыркнул досадливо. — Боюсь, если там и есть что-то про последние дни Туры, то я не успею это прочитать до этих самых последних дней. Сейчас как подумаю, что снова идти домой и вникать в словоблудие, холодным потом покрываюсь.

— Так, может, заглянем в клуб? Кто-то обещал мне стрипушек, — небрежно предложил Свидерский и допил кофе. — Тебе бы отвлечься. И вообще, на что тебе помощники и студенты? Запряги их, пообещай награду повкуснее. А сейчас брось. Ну что, в клуб, а?

— Ты гениальный эксплуататор, — возрадовался Мартин и потянулся мечтательно. — Стрипуушки… Эх… Я разве что посмотреть, но не трогать, — вздохнул он. — Только чтобы не оставлять тебя на пути разврата в одиночестве, Данилыч. И давай куда-нить подальше, а? В Йеллоувинь или вообще в Эмираты? Будет неприятно, если застукают.

Через некоторое время двое магов в полумасках сидели на широком угловом диване в темном заполненном баре Пьентана и наблюдали за извивающимися девушками. Танцевали перед ними хорошо, с душой, и улыбались искренне. А чего не улыбаться тем, кто столько платит? Алекс попивал рисовую водку и с удовольствием оглаживал тонкое тело уже успевшей усесться ему на колени красавицы. Та щебетала ему на ухо, кивая на второй этаж — там, где находились комнаты для приема разогретых танцами клиентов.

Мартин тоже пил и мрачно смотрел на сцену. Нельзя сказать, что ему не хотелось — тело вполне здорово отвечало, да и никто бы никогда не узнал об этом. И кто-то внутри нашептывал ему, что он никому ничем не обязан, что с Мариной его не связывают обещания или отношения, и что верность в его ситуации — настоящая придурь. Да и не повлияло это бы на их странную дружбу.

Но что-то его останавливало. Кроме того, что он не имел права подставлять свою принцессу. Что-то, очень похожее на равнодушие и пресыщение. К тому же он и правда слишком устал для скачек.

Он насмешливым взглядом проводил подмигнувшего ему и вставшего Алекса, направляющегося к лестнице, мотнул головой на недвусмысленное предложение еще одной девушки — и настойчиво постучал рюмкой по столу, требуя налить себе еще. Это было куда приятнее тидуссов с их эпичными завываниями. И требовало куда меньше сил, чем ублажение женщины.

Через несколько часов барон, в стельку пьяный, бродил по полупустым улочкам Пьентана, держа в руке тяжеленную бутылку с водкой. Перебрался через какой-то забор, попав в ухоженный сад. Там цвели огромные, пышные цветы — он никогда не вспомнил бы их название. Некоторое время он сидел на земле и любовался на эти цветы, и пил, затем встал, и как медведь в малиннике пошел ломать их.

Где-то недалеко залаяла собака, и он чертыхнулся, кинул в ту сторону бутылку и через силу открыл Зеркало. Кто другой и вовсе бы не смог, но ему это не составило особого труда. Только повозился чуть да резерва потратил больше, чем обычно.

Через несколько секунд он шагнул в темную спальню, пригляделся — и на счастье свое успел отшатнуться и среагировать. Выставленный щит полыхнул зеленым, ядовитым, заскрипел — а в него уже летели лезвия, сверху спускалась Морозная сеть, под ногами начал плавиться пол.

Мартин с тоской посмотрел на букет и крикнул:

— Вики, успокойся, это я!

— Я вижу, — ядовито ответила та и со злостью хлестнула его Плетью. — Придурок!

— Да успокойся, — бормотал он пьяно, двигаясь вперед — его защита и камнепад в горах бы выдержала, а уж Викины удары…хотя электричеством его тряхнуло знатно, и он на всякий случай еще укрепил щит. — Вика! Прекрати! Я не хотел тебя пугать.

— Я и не испугалась, — возразила волшебница, и Мартин понимающе ухмыльнулся, покачнулся. Она нахмурилась. — Какова бы ни была причина твоего появления — у тебя две секунды, чтобы убраться, Март! Не зли меня!

Подруга стояла около своей кровати в боевой стойке, в тонкой сорочке, и Мартин восхищенно оглядел ее, присвистнул. Виктория сжала зубы и долбанула Тараном — и его протащило назад, щит выгнулся, затрещал, в комнате жалобно задребежжала люстра.

— Ну все, — сказал он убежденно, — раз ты не хочешь меня слушать — придется.

— Что?! — она взвизгнула — одеяло, сброшенное с кровати, обмоталось вокруг нее коконом, оставив только плечи и голову, плотно прижав руки к телу.

Блакориец подошел ближе. Улыбнулся — ну очень уж злой была Виктория.

— Обещай, что не откусишь мне голову, — сказал он.

— Именно это мне и хочется сделать, — пробурчала Виктория. Принюхалась. — Постой, ты что, пьяный?

— Совсем немножко, — заверил Март. Протянул к ней уже изрядно примявшиеся цветы. — Я зашел спросить — не знаешь, что за сорт?

Она прикрыла глаза. Пошевелила дивными плечами, пытаясь выбраться из одеяла. Она и так могла бы кастануть — но зачем, если все попытки провалились?

— Я тебя убью, Мартин.

— Ты уверена? — уточнил он озабоченно. — Как-то странно звучит.

— Только освобожусь и заставлю тебя сожрать эти цветы.

— Они еще и съедобные? Какой я молодец!

— Лучше беги, Март, — сказала она сквозь зубы. — И не показывайся мне на глаза еще лет сто.

— Серьезно? — спросил он со смешком. — Ну тогда я просто обязан попрощаться.

Он швырнул букет на пол — и притянул замершую Викторию к себе. И поцеловал — так, как давно хотел. Так, как будет помнить всегда. Жадно, жарко, с головокружением и чертовым желанием, мгновенно вспыхнувшим в венах. Долго. Настойчиво. Как в последний раз.

Остановился только тогда, когда вокруг шеи захлестнулся тонкий ремешок и сжал, потащил назад. Не стал снимать его — шевельнул пальцами — и одеяло упало, оставив очень разозленную, очень красивую женщину почти обнаженной.

— Теперь можно и умереть, — сказал он довольно и сипло. — Ну, Вик? Одно усилие.

— Убирайся и проспись, — сказала она жестко. — Не смей появляться у меня без моего разрешения! И не думай, что я это забуду, Март.

— Конечно, не забудешь, — сказал он язвительно, снял с шеи ее ремешок и потер красную полосу, врезавшуюся в коже. — Я же был без щитов, Вик. Могла шваркнуть чем угодно. Спроси себя — почему не шваркнула?

— Ты мой друг, — ответила она зло. — Хоть и пьяная скотина.

— Ты мне не друг! — рявкнул он так, что она отшатнулись. Помятые цветы поднялись с пола и осыпались на волшебницу светлым дождем. — И я тебе не друг, Вики. Кто угодно, только не я! Какая же ты идиотка, Вик. Какая же ты идиотка.

— Придурок!

— Это верно, — сказал он и со злостью пнул диван. — Спокойной ночи.

Пнул ни в чем не повинную мебель еще раз и ушел в Зеркало.

Леди Виктория в расстройстве уселась на кровать, оглядела разгромленную спальню. Цветы, изломанные, мятые, источали тонкий горьковатый аромат. И губы болели ужасно — Март как с цепи сорвался. Такого он себе никогда не позволял. Подтрунивал, язвил, выводил из себя, цеплял — да. Но сейчас ей в какой-то момент показалось, что он кинет ее на кровать — и ничего, совершенно ничего она сделать не сможет.

Не кинул. Ушел. Идиот озабоченный. Как теперь встречаться с ним?

Она дико испугалась, когда почувствовала сквозь сон, что кто-то взламывает ее щиты, как скорлупки. Сигналки завопили истошно, и Вики вскочила — и сразу ударила. Кто будет ломиться с добрыми намерениями в три часа ночи?

Через несколько мгновений она сообразила, что на Туре взломать ее защиту могут всего несколько человек, что плетение щитов нападающего донельзя знакомо и что на ее атаки никто не отвечает — и потом уже увидела фон Съедентента. И уже от злости ударила несколько раз. Ударила, прекрасно зная, что ничего ему не сделается.

Она не могла с ним разругаться — иначе это поставило бы под удар всю их компанию. И терпеть это было невыносимо. И потерять его, если честно, было страшно. Она прикипела к каждому из тройки так, что если рвать — то с мясом и болью. А Виктория не любила, когда ей больно.

Так и не решив ничего, волшебница легла спать. С утра она пошла на лекции в университет Иоаннесбурга — и потом спешно вернулась, чтобы переодеться и пойти на работу во дворец короля Луциуса.

Она сразу поняла, что в ее покоях опять побывал гость. Сигналки, щедро установленные ею поутру, пиликали что-то веселенькое, ловушки у щитов были аккуратно обезврежены, улучшены и снова нахально активированы. По полу гостиной под музыкальное пиликанье сигналок маршировал цветочный заяц ей по колено с умильными и жалобными глазками-ромашками и ушами из лохматых пушиц. В лапах он держал огромный букет вчерашних цветов. Когда она, улыбаясь (глядя на эту трогательную мордочку, невозможно было не умиляться и не улыбаться), приблизилась, чтобы зафиксировать подарок и поставить на стол, цветочно-магическое чудо остановилось… и взорвалось, засыпав всю гостиную лепестками и пестрыми головками.

Виктория дернулась от неожиданности, закрыла лицо руками, то ли засмеявшись, то ли застонав от досады, и без сил упала в кресло. В этом был весь Мартин. Натворить дел, а потом очень своеобразно извиняться. Очень своеобразно. Она никогда не привыкнет, наверное.

Глава 11

Вечером они неожиданно собрались у Алекса дома. Макс буквально на коленке набросал длинное решение для придания обычным видеокамерам способности видеть в магическом спектре — чтобы можно было фиксировать прорывы из нижнего мира — и предложил опробовать немедленно, потому что больше он к этой чуши возвращаться не собирался.

— Ну конечно, — с сарказмом сказал Мартин, — в лабораториях по всей Туре бьются над фиксацией стихийного фона уже который год, а наш гений решил задачу между чисткой зубов и зашнуровыванием ботинок.

— Ранее мне это было неинтересно, — сухо ответил Тротт. — Но раз для дела надо, сделал. Суть в том, что у вещей нет способностей. Нет ауры. Мы переключаемся через магспектры автоматически, и механика этого процесса такова, что мы просто задействуем те или иные отделы коры головного мозга, способные обрабатывать информацию, которую обычный человек не воспринимает из-за отсутствия способностей. Его глаза могут видеть, но его мозг не может обработать. Так и тут. Я опасался, что камеры просто не смогут видеть. Но нет — достаточно добавить туда сердечник с наложенными фильтрами и достаточным резервом, чтобы эти фильтры поддерживать — и мы имеем магочувствительную аппаратуру. Записывающий артефакт. Формулы фильтров я написал, дальше и дурак справится.

Он говорил ровно, без хвастовства, даже скучающе. Вики подумала, что она-то бы летала от гордости, а Макс будто и правда просто лампочку вкрутил, а не решил походя сложнейшую математическую задачу.

— Патент будешь оформлять? — поинтересовался Свидерский, глядящий на инляндца почти с отцовской гордостью.

— Пусть сделают опытный образец, тогда и оформлю, — равнодушно ответил Тротт. — Чтобы была работающая камера на руках. Хотя я и так знаю, что будет работать. У тебя есть ресурсы?

— Отдам в Научно-магический институт при университете, — сказал Алекс, — поставлю срочность. Тут дел-то на неделю. Справятся. А потом и массово запустим. Придется выбивать финансирование.

— Это в интересах монархов, — неуверенно присоединилась Виктория. — Не откажут.

Она все чувствовала щекой взгляды Мартина, молчаливого на удивление. Нет, он говорил, но без своих обычных шуточек и кривляния, и вдруг оказалось, что в компании без них как-то тихо и малословно. Ей тяжко было от этого молчания — да и остальные бросали на друга настороженные и задумчивые взгляды.

— С этой бюрократией, пока дойдет до выделения денег, тут стада чудищ бродить будут, — едко высказался фон Съедентент. — У меня есть запасы, Данилыч, я перешлю тебе. Дело — то срочное. А потом из наших денежных мешков все получим обратно. Если доживем.

— У меня тоже есть, — усмехнулся Алекс. — Но если понадобится, я у вас не постесняюсь попросить, уж будьте уверены. Доклад я написал, по своим видениям и нашим выводам относительно вероятного нашествия и светопреставления. В магколлегии должны ознакомиться, а королева сейчас в отъезде, когда прочитает — непонятно.

Макс рассеянно кивнул, поглядел на запястье.

— Мне нужно уходить, — сказал он сухо. — Извините. Дальше без меня.

И скрылся в Зеркале.

— Да и я пойду, — пробурчал Мартин. — Рисовая водка — зло. Вики, прекрати на меня смотреть так, будто я на тебя наброшусь прямо сейчас. Я все осознал и раскаялся.

Ее отпустило — такое оглушительное облегчение она испытала. И только она хотела улыбнуться и съязвить, что на пьяных и дураков нельзя сердиться, а на пьяного Мартина — вдвойне нельзя, блакориец добавил с ухмылкой:

— В следующий раз я сначала тебя обездвижу, а потом уже буду пытаться разговаривать. И дарить цветы.

Она подняла глаза к потолку. Неисправим. Невыносим.

— Иди уже, а?

Барон подмигнул ей, поднял ладони на макушку, пошевелил, словно ушками, фыркнул — и ушел в Зеркало.

Алекс наблюдал за этим представлением с усмешкой.

— И что это было, Вик?

— Очередное обострение, — проворчала она. — Скоро пройдет.

— Вики, — сказал он мягко. — За шестьдесят лет не прошло — и пройдет?

— Саш, — проговорила она устало. — Скажи мне. Скажи. Ты-то как думаешь, хватит его для верности, если я окажусь в его постели? Только честно, Санечка. Честно. Без слов о неземной любви. Эта любовь ничуть не мешает ему опылять герцогинь и встречаться с принцессами. И никогда не мешала. Удобная такая любовь, — закончила она с внезапной злостью. Ну что? Веришь, что со мной — и навсегда?

Свидерский нахмурился и исподлобья глянул на бывшую любовницу. Вздохнул и покачал головой.

— Вот и я так думаю, — Виктория закрыла глаза, потянула руки к вискам. — Это уж не говоря о том, что я не вижу себя с ним. Я как представлю — мне страшно становится.

— С Максом видишь? — поинтересовался Алекс, наблюдая, как она мнет себе лоб, крутит пальцами по вискам.

Пришла ее очередь качать головой.

— Он меня хорошо… охладил, Саш. Трудно желать мужчину, который скорее себе отморозит все ниже пояса, чем по своей воле притронется к женщине. Мне его жалко, но я понимаю, что ничего не сделать уже. У него свой путь. Да почему я вообще должна быть с кем-то? Мне и одной хорошо. Я уже слишком долго живу, чтобы менять свой комфорт на неудобного мужчину. Зачем мне что-то постоянное? Да и замужем я уже была, ничего хорошего там нет.

Он поднялся, налил в бокалы красного вина и подал один ей.

— Об одном жалею, — тускло сказала Виктория, пробуя сладкое вино. — Что ребенка не родила. Недавно я это поняла, Сань. Когда мы вдруг заговорили о конце света. Сейчас бы забеременеть — да хоть от тебя. Но, боюсь, уже поздно. Но если вдруг справимся — не откажешь ведь, да?

— Не откажу, — усмехнулся Алекс. — Если ты к тому времени все еще будешь жаждать меня в потенциальные отцы.

— А кого еще? — удивилась она. Свидерский молча глотнул вино и небрежно пожал плечами. Сами пусть разбираются. Уж шестьдесят лет как не маленькие. Хотя отношения этих двоих всегда ставили его в тупик.

Ему с Викой всегда было легко и разговаривать, и молчать. Наверное, она была ему ближе всех. Роднее. Вот и сейчас они пили вино, перебрасывались короткими репликами и по большей части молчали — а потом Виктория и вовсе задремала в кресле. Он не стал ее будить. Взял из ее руки бокал, осторожно перенес на кровать — и ушел спать в гостевую комнату.

Они все познакомились на первом курсе. Молодой и щеголеватый Александр, выпускник одной из лучших школ Рудлога, легко сдавший экзамены в Университет. Макс — тощий, невысокий, рыжий и при этом обладающий странным воздействием на девушек — они ему чуть ли не в рот заглядывали. Да и с девственностью он расстался через месяц после первого занятия, с одной из четверокурсниц. Это потом он вытянулся, нарастил мышцы и стал не слабее самого Свидерского. А тогда глянуть без слез было невозможно. И занятия давались ему трудно — при сильном даре он долго доходил до решений, упорно сидел над учебниками и даже с похмелья ухитрялся зубрить формулы и тренироваться.

Михей, живший в городке недалеко от границы с Блакорией. Светловолосый и зеленоглазый, сильный и вспыльчивый — у них с Александром все эти годы шла негласная борьба за лидерство, хотя они часто стояли спина к спине и верили друг другу как себе. Но Свидерского признавали за вожака остальные, а Михея он уважал и никогда ни словом, ни делом не давал ему почувствовать себя на вторых ролях. Севастьянов, в противовес спокойному Александру, был быстро загорающимся, любопытным, страстным — казалось, не было на свете вещей, которые его не интересовали.

И Мартин. Тяжелокостный, нищий и худой блакорийский барон. Если Макс был тощим, но не голодным, то у этого были впавшие щеки и взгляд ничего не боящегося зверя. Фон Съедентент был наглым, как сотня диких котов, мрачным и огрызающимся. Их поселили вчетвером, и в первый же день Март ухитрился подраться с Михеем.

— Это моя кровать, — сказал ему Севастьянов, когда вернулся и увидел, что его место занято новеньким.

— Девочки спят у стеночки? — издевательски вопросил барон. Получил в челюсть, со свистом сплюнул кровь и полез в драку. Досталось и Максу, который решительно сунулся их разнимать — «не лезь, малыш» — рявкнул Март и приложил его лицом об шкаф, и Алексу, не оставшемуся в стороне. На драку прибежал комендант, и быть бы четверке отчисленной, не начав обучение, если бы не решение ректора университета, каким-то шестым чувством унюхавшего в покрытых синяками, со злостью поглядывающих друг на друга парнях будущих светил магического мира.

Однако это не помешало Старову наложить унизительное взыскание. Алмаз Григорьевич на расправу всегда был скор и крут. Почти семестр они драили помещения университета и общежития, старательно игнорируя друг друга и слушая насмешки каменов. На ругань сил уже не оставалось, все уходило на учебу и уборку. Зато они косились друг на друга, подмечали успехи и до красных мушек в глазах учились, пытались превзойти соперников.

По окончании наказания, получив отличные оценки, они дружно напились, обнаружили, что ненависть и злость прошли — труд объединил их, а лучшие показатели вознесли на вершину курса, сделав предметом восхищения.

Тогда-то они и поклялись друг другу в вечной дружбе.

— Вместе мы сильнее, — пьяно говорил тогда уже немного отъевшийся Мартин, сидя в таверне и тиская подавальщицу. Его женщины тоже любили. Мрачных и буйных всегда любят.

— Кот правду говорит, — вторил ему Михей, размахивая кружкой с пивом. — Что нам делить? Вместе мы покорим мир. Правда, Малыш?

— У меня запросы скромнее, — ответил Тротт со смешком, — я просто хочу оставить свое имя в истории магнауки.

— Ну а ты, Алекс? — обратился к нему Севастьянов. — Чего хочешь ты?

Свидерский, уже совершенно пьяный, тоже усадил себе на колени веселую официантку и что-то нашептывал ей, поглаживая по бедру.

— Я, — он задумался. Голова кружилась, мысли плясали. — Я, друзья, хочу занять место деда Алмаза. Довольно ему зверствовать. Да здравствует свобода!

— Да здравствует! — проревели они. Кружки с пенным напитком столкнулись, ознаменовывая начало их дружбы.

На девчонок со своего курса особого внимания они не обращали. Зачем, если молодые и горячие парни пользовались стабильным спросом среди старшекурсниц? К тому же девочки были тихими, садились на задние ряды и блистать великолепной четверке особо не мешали. У студенток был свой мирок, наполненный таинственными разговорами, смешками, косметикой и нарядами. Живущие в общежитии однокурсницы со своего этажа не спускались, на старшие курсы смотрели с удивлением — уж очень свободные нравы по сравнению с принятыми в обществе были у девушек, давно обучавшихся в университете.

Ректор МагУниверситета, Алмаз Григорьевич, с десяток лет назад подписал указ, согласно которому в университет официально, наравне со студентами-мужчинами, принимались и девушки. Первое возмущение и насмешки в обществе успели утихнуть, но к женщинам, осмелившимся замахнуться на обучение наравне с мужчинами, все еще относились насмешливо и высокомерно как студенты, так и преподаватели. Много времени прошло, прежде чем лучшей ученицей выпуска стала женщина, одним этим фактом утерев нос всем скептикам. Правда, девушка оперативно вышла замуж и прожила спокойную жизнь, открыв лавку защитных амулетов и магаптеку, чем породила новую волну скепсиса. «Зачем обучать девиц, вкладывать в них силы, позволять, чтобы они занимали места в высших учебных заведениях, если из ста студенток дай боги пять будут и дальше заниматься магией?» — говорили противники указа. Отдельные господа придерживались этого мнения до сих пор, несмотря на то, что девушки если и уступали мужчинам в боевой магии и ментальных способностях, компенсировали это успехами в витализме и прикладных науках.

До указа Алмаза Григорьевича женщины обучались в школах бытовой магии — взять в жены ученицу такой школы считалось особым шиком. Дамы даже с минимальным даром этим активно пользовались — в школах их обучали и этикету, и домоводству — и это было реальной возможностью взлететь вверх. Самые отчаянные посещали занятия в Университете, как вольнослушатели, но их воспринимали негативно — некоторые преподаватели даже отказывались читать лекции, если замечали среди слушателей даму. Сидели они на маленьких балкончиках в больших лекториях. До сих пор в некоторых лекционных залах сохранились эти балкончики.

Это сейчас женщины-маги служили в армии, работали в больницах и службах спасения, с успехом делали карьеру в магнауке. Именно Виктория стала первым придворным магом-женщиной и тоже внесла свой вклад в уравнивание возможностей мужчин и женщин. Да, она была слабейшей в пятерке лучших выпускников — но при этом сильнее всех остальных студентов курса.

Заветную должность она получила, как это ни странно, в Эмиратах. То ли эмир Солтарии пригласил ее как экзотику и диковинку, то ли надеялся пополнить гарем чудесницей — Виктория мало говорила о своей работе в пышном дворце южного Эмирата. Но к концу ее службы иначе как «Великая волшебница» ее не называли, а сын эмира и сейчас регулярно зазывал ее обратно и слал подарки, которые Вики принимала со спокойным достоинством. Но возвращаться не торопилась. После событий, произошедших почти 17 лет назад, она ушла в преподавание, успешно защитила несколько научных работ. И только в начале этого года приняла предложение занять пост придворного мага Инляндии.

А тогда… на первом курсе она была гордячкой. Серенькой, ничем к себе не привлекающей, завязывающей волосы в пучок, носящей странные платья. И единственной дочерью в семье, привыкшей, что с ней носятся. Родители, мечтавшие о выгодном замужестве, только повздыхали, когда ребенок заявил, что пойдет учиться на волшебницу. И отпустили, надеясь, что дурь пройдет. Не прошла.

Расцвела Вики летом после первого курса — как-то резко выросла, обзавелась формами, от которых ладони у любого мужчины становились влажными — и даже преподаватели нет-нет, да поглядывали на задние ряды. Оказалось, что у нее грациозная походка, мягкие жесты и мимика, чудесные черные волосы, яркие и полные губы и большие, миндалевидные, карие глаза с такими длиннющими ресницами, что она была похожа на олененка. И одеваться она стала совсем по-другому, будто осознав свою красоту.

Старшекурсники осаждали красавицу роем, но она не спешила кому-то отдавать предпочтение. Общий ажиотаж не обошел стороной и их четверку. Парни присматривались к ней. И Мартин тоже — оборачивался на парах, замолкал, глядя на нее, идущую с лекций в окружении девочек, и глаза его горели — как и всегда, когда он видел очередную жертву.

— Моей будет, — сказал Март как-то друзьям. — Сразу говорю, моя, руки не тянуть. Оторву.

— Не по тебе птичка, — насмешливо поддел его Александр. — Не размахивайся.

— Пари? — загорелся Мартин.

— А что, — лениво поддержал его Михей. — Давай. Макс, ты как?

— Одна, другая, какая разница, — тоном уставшего плейбоя произнес Тротт. — Вы как хотите, а я не участвую в заведомо проигрышных спорах. Да и неспортивно это как-то. Это, Март, не наши обычные девки. Это девочка из хорошей семьи.

— Да ладно, — фыркнул барон. — В раздетом виде они все одинаковые. Ну что, спорим?

— Я пас, — сказал Макс.

Остальные поспорили. До конца второго курса Март должен был уложить первую красавицу университета в постель. Иначе — убирать комнату два года. Каждый день. Для ненавидящего порядок блакорийца это было очень болезненно.

И началась осада. Вики с некоторым удивлением приняла ухаживания уже снискавшего себе славу женского угодника барона. Он отсылал свою стипендию матери и братьям — по тогдашним меркам она была очень неплохой, как у одного из лучших студентов. Старов, при всей своей жесткости, не жалел средств на поощрение талантливых молодых людей.

— Вы не должны думать о том, где взять деньги на жизнь, — нередко говорил он, — сейчас вы должны только учиться.

Март устроился на работу — подрабатывал, развлекая вечерами посетителей в одной из таверн иллюзиями и летающими кружками с пивом. И подбивал пьяных гостей на споры — предлагал метать в него ножи за золотую монету. Кто пробивал его защиту — получал весь банк. Видимо, тогда он и стал мастером щитов. Трудно не наловчиться защищаться, когда на кону жизнь.

На заработанные деньги он покупал цветы и подарки для Виктории. Внаглую оттеснил Викиных подруг и сел с ней за один стол. Помогал ей на практике. Провожал домой. Ввел ее в компанию — Вика не смогла устоять перед приглашением присоединиться к «элите» курса.

Друзья поначалу возмущались, но затем с удивлением обнаружили, что у девчонки острый ум и язычок, и что ее присутствие вносит здоровую дозу азарта в их отношения и действует не хуже, чем их изначальное соперничество. Она умела охладить их споры, на равных участвовала в политических и научных дискуссиях, храбро пила пиво за компанию и не возражала, когда Март словно нечаянно приобнимал ее или прикасался, становясь все настойчивее и смелее. Они все через некоторое время увлеклись ею — но Вики смотрела только на Мартина. У других шансов не было. Хорошая девочка — им всем так казалось — влюбилась.

С началом странной дружбы между четверкой и «хорошей девочкой» пришло и гаденькое чувство вины. Хотя сдавать друга и их пари никто не решался, но глядя на увлеченность фон Съедентента и доверчивость Виктории, все чаще им в головы приходила мысль, что все происходящее — недостойно и неправильно. Одно дело спорить на какую-то девку, другое — на ту, что стала своей.

Первым не выдержал Макс. Он наблюдал, хмурился — и однажды спокойно сказал Мартину, что тот поступает, как подонок.

— Не завидуй, — огрызнулся барон, — не твое дело.

Малыш Тротт впервые тогда полез в драку, и после, когда ему залечивали синяки, и когда они уже помирились, упрямо проговорил.

— Ты что, не понимаешь, что на таких, как она, только женятся?

— А может, и женюсь, — хмыкнул Мартин. — Только распробую.

Александру ситуация тоже не нравилась. Он пытался вывести блакорийца на разговор, желая понять, что друг чувствует — но тот только огрызался и шел к победе.

Очень уверенно шел. Даже не блудил откровенно, оставив старшекурсниц и предпочитая сладких девочек из таверны, в которой работал, и заинтересовавшихся им состоятельных дам, одаривающих молодого любовника весьма щедро. «Вики — это другое, — косноязычно объяснял он, возвращаясь утром и смывая с себя запах сладких духов и секса, — это совсем другое».

Деньги он отсылал матери.

Дар у Виктории был средненьким. Но она, глядя на друзей, тоже ударилась в учебу — как оказалось, у нее не меньше амбиций, чем у каждого из четверки. И ко второму семестру второго курса переехала в общежитие. Бедные родители приезжали почти каждый день, умоляли дочку вернуться домой, плакали из-за ее внезапного каприза, ужасались состоянию здания. Но у юной волшебницы оказался стойкий характер — хоть на нее и смотрели, как на ненормальную — кто же по своей воле, имея возможность жить с родителями, переедет сюда?

В конце концов, после месяца уговоров, родители смирились. Отремонтировали на свои деньги весь женский этаж, проверили качество питания в столовой, выделили девушке на содержание кругленькую сумму и, договорившись, что все выходные Виктория проводит дома, с тяжелым сердцем оставили неразумную дщерь в гнезде пьянства и порока.

После этого друзья сблизились еще больше. Посиделки в комнате парней стали привычными и необходимыми. В университете шептались и нелестно отзывались о Виктории, но она делала вид, что не слышит — а парни доходчиво били лица распускающим слухи. Вики принимала участие в их вечеринках, училась отчаянно и страстно, гуляла с друзьями по Иоаннесбургу — и казалась совершенно счастливой. Нередко они уходили гулять вдвоем с Мартином и возвращались затемно, таинственные и довольные.

Гром грянул неожиданно для всех. Что у них случилось, Алекс узнал гораздо позже. А так барон просто пришел в воскресенье вечером и ровным тоном сообщил, что проиграл пари. И что сегодня же начнет уборку.

Убирался он с яростью человека, который совершил самую большую глупость в жизни.

— Я — дурак, — коротко сказал он на вопрос Михея. — Я последний дурак на Туре, парни.

Виктория сразу перестала появляться в их компании. На расспросы Алекса и Макса отмалчивалась и пожимала плечами. Ее несколько раз видели с Мартином — блакориец что-то виновато и зло объяснял ей, о чем-то просил — но она только отворачивалась и уходила.

— Не знаю, что у вас произошло, — сказал ей как-то Алекс, — но нас-то ты за что игнорируешь, Вик? Мы скучаем. Что бы ни было… возвращайся к нам, прошу! Мартин тебя не обидит, мы не позволим.

— С чего вы взяли, что он может меня обидеть? — ледяным тоном спросила она. — Мне все равно.

Почему ей «все равно» — стало понятно уже через неделю. Слухи в студенческой среде расходятся очень быстро. По всем углам шептались, что Виктория, приехав с утра в воскресенье пораньше, застала Мартина с первокурсницей, Стефаной Томской. Март был пьян, Томская — доступна, и мимо пройти он не смог.

Иногда Алекс подозревал, что у Мартина с Викой все же что-то было — слишком уж жестоко она поступила, слишком долго ждала, чтобы ударить. Но за шестьдесят лет никто из них в этом не признался, а лезть в больное он не хотел.

Вики вечером, после разговора с Александром, как ни в чем не бывало пришла в их комнату — и смеялась, и общалась так жизнерадостно, что на нее стали поглядывать с тревогой. Мартин, молчаливый и мрачный, пил пиво. Когда она встала и вышла за дверь — поднялся за ней. И Алекс, Макс и Михей, не сговариваясь, рванулись со своих мест, скрутили его — и вырывался он с такой злостью, что и втроем еле смогли его удержать.

— Ты хочешь, чтобы она вообще перестала с нами общаться? — рычал ему в лицо Александр. — Прекрати вести себя, как придурок, Март. Что бы ни случилось — дай ей время остыть!

На следующий день Викторию ко дверям лектория привел учащийся четвертого курса. После лекций Мартин поймал его на улице и устроил драку. Четверокурсник больше рядом с Викой не появлялся. Зато появился другой, с шестого курса. С ним справиться было сложнее — и Вики встречалась с новым поклонником почти полгода. Затем с другим. С третьим. Пока барон не переболел — и перестал провожать ее взглядом. Даже завел себе девушку, с их курса. Но на Михея, в шутку сказавшего, что раз Вики свободна, можно и ему попробовать ее завоевать, едва не набросился с кулаками.

Настроения в магической пятерке постепенно выправлялись. Вики и Март все еще общались с трудом, но без злости или холода. Так прошло еще четыре года их дружбы. К этому времени они впятером настолько оторвались от остальных сокурсников, что Алмаз Григорьевич ввел специальные семинары — только для них. Брал их к себе на практику, нещадно гоняя, давал опасные задания — и там их дружба стала только крепче. Они вместе зачищали могильники и отбивались от нежити, помогали спасателям на обвалах и лавинах, работали вместе с егерями, помогая ловить преступников, выжигали пещеры с обосновавшимися там стихийными духами. Когда убегаешь от ототонов или стерлихов, спасаешься из щупальцев водяного духа, тащишь на себе раненого друга, а остальные вас прикрывают — никакие обиды в горниле этих испытаний не выдержат. В поездках по катакомбам и кладбищам сложилось и их взаимодействие — Алекс и Михей шли впереди, остальные — по бокам, прикрывая Вику, сильно отстающую по боевой магии. Она старалась, занималась, тренировалась — но все равно отставала. И Мартин как-то очень осторожно и не настаивая, начал ей помогать. А потом, когда его не отвергли, и вовсе предложил ее тренировать.

Она, ко всеобщему удивлению, согласилась.

И снова они стали больше времени проводить вместе. Снова смеялись над его шутками, снова гуляли вдвоем, часто допоздна занимались на стадионе. Барон стал спокойнее, даже как-то мудрее. Женщин рядом с ним уже не наблюдалось, и это было почти невероятно. И после того, как они сдали последние экзамены и защитили дипломные работы, Мартин попросил Вики пойти с ним на выпускной.

Виктория поколебалась. Улыбнулась. И ответила мягким «да».

Он не собирался — летал. Купил новый костюм. Цветы. Арендовал за бешеные деньги один из только-только начавших использоваться автомобилей. И почти два часа ждал ее у дома ее родителей — пока не осмелился позвонить в дверь и спросить, где же Виктория.

Вики пришла на праздник невероятно красивой, с высоко поднятой головой — и с совершенно незнакомым друзьям спутником. Мартин появился позже. Окинул взглядом танцующих, выцепил Викторию и с угрюмой решимостью направился к ней.

— Только не натвори дел, — с тоской сказал ему Алекс, когда они втроем перехватили пересекающего зал друга.

— Не маленький, — очень ровно ответил Март. — Все будет в порядке, обещаю. Веселитесь.

«Не трогайте меня» — звучало в этом «веселитесь», и так звучало, что они расступились и дали ему пройти. Им оставалось только наблюдать.

Он отвел Викторию в сторону, что-то спокойно спросил у нее. Та ответила, глядя с таким превосходством и торжеством, что сразу стало очевидно — вот она, женская месть, которая долго тлела — и наконец-то свершилась. Март взлохматил волосы рукой, тряхнул головой и ушел. Без драки. И, кажется, она смотрела ему вслед с обидой и недоумением. Неужто ждала, что начнет выяснять отношения, заявит на нее свои права?

Глупости, как же много глупостей они совершили.

Блакориец напился в общежитии, заперевшись в комнате. Напился вчерную. В компании друзей, которые вернулись, не сочтя возможным оставить его одного, взломали дверь — и там и остались.

— Не вините ее, — просил их Мартин заплетающимся языком, — я виноват во всем. Только не бросайте ее.

Он то начинал некрасиво, по-мужски пьяно рыдать, то долбил кулаком по кровати — и сломал-таки ее, то молча опустошал бутылку — а они сидели рядом, потому что оставить его было невозможно. Слишком много отчаяния было в его взгляде и слишком часто он поглядывал на окно их комнаты. Успокоились только когда он рухнул на сломанную кровать, не выпуская из руки бутылку, и заснул — и то, Алекс остался дежурить на ночь, пока остальные спали. На всякий случай.

Выпускного у них так и не случилось. И это был последний раз, когда они видели Мартина в мрачном состоянии.

После выпуска их дороги разошлись. Макс остался в университете аспирантом. Вики ушла работать в крупную медицинскую компанию и через несколько лет вышла замуж за коллегу-мага. Мартин уехал в Блакорию и поступил там в гвардейский корпус. Женился он через несколько месяцев после Виктории, как-то безбашенно и внезапно, на выпускнице блакорийской магической школы. Алекс и Михей ушли на военную службу. Михей за компанию, а Алекс по глупости. Он был очень обижен на старика Алмаза — за тройку, перекрывшую ему автоматическую дорогу в помощники придворного мага при королевском дворе.

Первый раз друзья встретились через год — и продолжали встречаться регулярно, и встречи эти были теплыми, наполненными рассказами о новых открытиях и впечатлениях. Тогда им казалось, что весь мир лежит у их ног. Виктория и Мартин общались спокойно, но никогда не оставались вдвоем. Барон усиленно демонстрировал миру, что у него все прекрасно, шутил — иногда слишком смело — интересовался у Вики, как ей живется замужем — не скучно ли? — как работается и не пропахла ли она лекарствами, посмеивался над Максом, с головой ушедшим в науку, напрашивался с Алексом и Михеем на задания — и хорошо так помогал им, качественно. Да и Макс с Викой периодически желали вспомнить старые времена — и так начались их совместные вылазки в опасные зоны, которые щекотали нервы и позволяли использовать нарастающую силу. Макс вдруг занялся боем на мечах и активно тренировал навыки на нежити.

Мартин первым сделал блестящую карьеру. В двадцать девять он получил пост при Йеллоувиньском дворе — и внимание сотен дам, которым с удовольствием пользовался и о которых неизменно докладывал на встречах с друзьями. Жена ушла от него тихо, не выдержав — и никто ее не осуждал. Бывший муж долго помогал ей после этого, и жизнь она прожила вполне обеспеченной и счастливой женщиной.

Макс в конце концов уехал в Инляндию — он увлекся природной магией растений, уже имел несколько запатентованных разработок в этой области. Они очень сблизились с Михеем, который продолжил военную службу и дослужился уже до подполковника. Где-то в это время Алекс ухитрился жениться — но семейная жизнь не задалась, и с супругой они вскорости развелись к обоюдному удовольствию.

Когда им было по тридцать восемь, после четырнадцати лет работы в компании, самообучения и защиты научных степеней, Виктория наконец-то получила заветную должность — помощника блакорийского мага. Там она проработала пятнадцать лет — и уволилась, заявив, что не собирается выполнять поручения юнца, на десять лет моложе ее и вдвое слабее, по какому-то недоразумению поставленному на место ее начальника. Вики с мужем вернулись в Иоаннесбург. И там и пришел конец их браку. Разводилась она очень трудно и некрасиво, вымоталась до чертиков — и все чаще появлялась у Александра, уже работающего проректором Университета и поддерживающего ее. Делилась с ним тревогами и бедами, просила совета, просто отдыхала от домашних скандалов — и он всегда был готов ее выслушать.

И после развода она пришла к Алексу. В ту ночь они стали любовниками. Она нуждалась в утешении, он был привязан к ней, они оба знали друг друга насквозь и были свободны — что еще нужно было?

Неизвестно, как узнал о ее разводе Мартин — но он примчался в Иоаннесбург ночью, с букетом цветов и первым делом появился у Виктории дома. Там его встретил бывший муж, ехидно сообщивший, что экс-супруга уже второй день ночует у Свидерского.

Фон Съедентент появился у Алекса в пять утра. Распахнул дверь в спальню, оглядел их — проснувшихся, нагих, виноватых — развернулся, швырнул букет на пол и ушел через Зеркало.

В этот же день его уволили с должности придворного мага и каким-то чудом не казнили за дебош, который он устроил в своих покоях. Тогда им было по пятьдесят три.

Отношения Свидерского с Викой постепенно сошли на нет — она уехала в Эмираты, встречи стали реже. Но они остались близкими друзьями. Так бывает — люди настолько привязаны друг к другу, что просто перестают спать вместе, потому что не это главное в их отношениях, и ничего не меняется.

Барон не разговаривал с Александром восемь лет. Он встречался с Максом, с Михеем, но никогда не приходил на общие сборы. И его отсутствие очень ощущалось. Так, что встречи стали тягостными, редкими — было время, когда они по нескольку лет не виделись, и разговор после этого промежутка получался скрипучий и тягостный. Будто они уже были чужими друг другу.

Ситуация изменилась семнадцать лет назад. Когда погиб Михей. Тогда Март пришел на помощь — и после пережитого глупо уже было не разговаривать друг с другом.

Трагедия неожиданно снова сблизила их. И оказалось, что все они изменились. Макс стал высокомерным, язвительным и нелюдимым и излучал отвращение к женскому полу. Вики приобрела уверенность и повадки великосветской дамы. Алекс занимал должность ректора, успокоился и более не срывался в боевые поездки, хотя раньше жить без них не мог. Мартин стал еще жизнерадостнее, возглавил Высшую блакорийскую школу двумя годами позже Александра, отточил свое чувство юмора — и регулярно применял его на друзьях. Но они теперь цеплялись друг за друга так, что никакие нажитые причуды не могли уже разрушить их союз. К тому времени они все похоронили родителей, и оказалось, что ближе старых друзей и нет никого.

Так и устаканились их отношения. Макс язвил и обливал всех презрением, Мартин хохмил и периодически высказывался остро и в точку, Вики держалась с достоинством, как их персональная королева, Алекс остался лидером — и тем, к кому они обращались в первую очередь. И только в последние годы равновесие снова покачнулось. Вики стала оказывать Максу предпочтение. Мартин стал еще злее на язык. И если бы не демоны, если бы не грядущий конец света — их компания наверняка пережила бы еще один кризис.

Глава 12

Четверг, Иоаннесбург, Полина

Принцесса Полина нервничала. Свадьба, которую она так желала и которая казалась такой далекой, приближалась слишком быстро — уже в воскресенье она должна была стать женой бермонтского короля. И счастливейшей женщиной на Туре.

Но то ли счастья было слишком много, то ли она уже выходила из себя от изматывающей подготовки — но душевное состояние четвертой Рудлог было самое неустойчивое. В животе тянуло от страха и предвкушения, настроение менялось по десять раз на дню, не помогали ни тренировки, ни поездки в питомник, ни общение с сестрами.

Платье свое она уже успела возненавидеть — за столько примерок и подгонок и святая бы не выдержала.

— Надо было брать традиционный сарафан, — жаловалась она качающей пресс Алинке. — Там сантиметр шире, сантиметр уже — никто бы не заметил. Честное слово, это будет последнее платье, которое я надену! И зачем, богов ради, собирать столько ящиков приданого? Что, в замке Бермонт полотенец нет? Или серебряных вилок?

— Традиция, — пропыхтела красная, как рак, Алина. — Потом твои внуки будут есть вилкой из бабушкиного наследия и впитывать не только белки и углеводы, но и благоговение.

— Я не доживу до внуков! — рявкнула Полина, стукнув кулаком по длинной подушке, и младшая сестренка с удивлением посмотрела на нее. — Извини, Алиш. Я тебя умоляю, когда будешь выходить замуж, делай это быстро и незаметно. Это ожидание и сборы убивают всю радость.

Демьяну тоже доставалось. Вот и сегодня Поля сидела на кровати, расчесывая волосы и скрестив ноги, и сердито готовилась к его появлению.

— Ты ведь повелел докладывать тебе, когда я собираюсь совершать глупости, мой король? — пропела она, когда он появился, наконец. Будущий муж разделся, сел рядом с ней на кровать и обнял со спины, прижав к себе и потеревшись лицом об волосы. — Докладываю. Я готова. Мне срочно нужно отвлечься, иначе я озверею до истерики. А ты совсем не переживаешь! — обвиняюще закончила она и взвизгнула — Бермонт опрокинул ее на себя и укусил за ухо.

Ругаться, лежа на спине, как черепахе, было неудобно, но она справлялась.

— Это потому что я хочу спать, — пояснил он глухо и перекатился вместе с ней на бок. — Очень, Поля.

Ей тут же стало стыдно, что она пристает со своими глупостями, и она вздохнула, повернулась и обняла его — крепко-крепко.

— Завтра, — сказал он, когда они уже засыпали, — я буду ждать тебя в Бермонте. Приходи телепортом, я встречу. В два часа. Раз уж тебе нужно отвлечься, нарушим еще одно правило межгосударственных отношений. Час я выделю. Лучше так, чем дергаться о том, что ты еще придумаешь.

— А что мы будем делать? — сонно спросила уже успокоившаяся и согревшаяся Полинка.

— Узнаешь, — усмехнулся он тихо ей в макушку. — Покажу тебе кое-что. Как моей будущей королеве.

Без пяти два Полина, чувствуя себя заговорщицей, прошла в телепорт, настроенный для нее придворным магом. На той стороне, в замке Бермонт, уже ждал ее жених. Кроме него, в зале никого не было.

— Почти похищение, — счастливым шепотом сказала она. — Куда идем?

— Сюда, — ответил Демьян, взяв ее за руку и шагая почему-то в сторону от входа. — Тебе понравится.

Он подошел к совершенно глухой стене, приложил ладонь — кольцо, такое же, как на пальце у Полины, сверкнуло, и часть каменной кладки бесшумно отъехала в сторону.

— Точно! — воскликнула Пол, заглядывая в темный проход. — Я же хотела попросить тебя показать, как это ты ко мне проникал. В твоем страшном замке, — сказала она таинственным голосом, — обязательно должна быть куча мрачных секретов. Я так и думала, что тут есть тайный ход. А мое кольцо тоже может открыть?

— Твое-может, — подтвердил король Бермонта. — Это не один ход, Пол, это система тайных ходов, — поправил ее Демьян и улыбнулся — уж очень возбужденной выглядела его будущая жена, едва ли не притопывала. — Это дублирующие коридоры, из которых есть доступ ко всем помещениям дворца. Ну, почти ко всем. Пойдем, невеста моя. Посмотришь на мрачные тайны и побоишься всласть.

Коридоры были узенькие — идти приходилось по одному. Освещались ходы редкими светильниками, было очень тихо, сумрачно и пыльно. Периодически попадались маленькие окна, через которые Полли видела основной коридор второго этажа и снующих по нему слуг и придворных, чьи-то покои, кабинеты, в которых кипела работа, залы. На принцессу, с любопытством заглядывающую в проемы, никто не обращал внимания, словно не видел — хотя не было между ними ни стекла, ни каких-то гобеленов, могущих скрыть наблюдающих.

— Снаружи это выглядит как каменная кладка, — пояснил Демьян, — только пальцы не суй, Пол. С той стороны иллюзия плотная, а с этой — нет. Вряд ли слуги обрадуются, увидев вылезающую из стены руку.

Поля виновато сунула ладони за спину и сделала невинное лицо — «да я и не думала, Демьян!»

Он усмехнулся, отвернулся и пошел дальше. Полинка брела следом, заглядывая в полукруглые ниши с лежаками и прикрепленным к стенам оружием, выглядящим вполне боеспособным. Ружья, пистолеты, коробки с патронами, и тут же клинки, ножи…

— Зачем все это? — спросила она недоуменно.

— Для обороны, — как о само собой разумеющемся сказал владелец замка Бермонт. — Никогда не знаешь, когда пригодится. Раньше, когда линдморы были буйными, замок неоднократно выдерживал осаду, и несколько раз врагам удавалось проникнуть внутрь. Так и полегли здесь все. Стены сломать очень сложно, а скрываться тут можно месяцами. На первом этаже еще со старых времен целые хранилища, мы сейчас держим в них консервы и воду.

Попадались и маленькие комнатки с тяжелыми дверями. Мрачные, темные.

— Тут держали пленников, — пояснил Демьян спокойно.

Поля хотела возмутиться, но вспомнила подвалы дворца Рудлог и промолчала. Предков вообще очень сложно судить с позиции современного гуманизма. Все они были детьми своего времени и подходить к ним с нынешними мерками смешно.

Принцесса уже даже чуть заскучала, когда Демьян вывел ее на какую-то галерею — здесь окошки были высокими, прорезанными в стенах, и из них падал на пол свет.

— Посмотри-ка, — тихо предложил Демьян. — Это коронационный зал. Тут нет звукозащиты и иллюзии, поэтому нас могут увидеть.

Поля с любопытством приблизилась к окошку, глянула вниз. Она находилась прямо над троном. И зал отсюда казался ну очень большим.

— Здесь будет и свадьба, и бои после нее, когда гости разъедутся, — говорил Бермонт. — Прямо за троном — выход на тайную лестницу, ведущую сюда. Сейчас мы по ней спустимся ниже уровня зала, на подземный уровень.

— Все равно я никаких боев не увижу, — проворчала Поля, следуя за женихом. — Буду сидеть в своей комнате и переживать.

— Я, конечно, сейчас выдаю тебе страшную тайну, — насмешливо сказал Демьян, останавливаясь и привлекая ее к себе, — но ход идет и до твоих покоев. Поэтому можешь переживать, да. Здесь. Если захочешь.

— Ты разрешаешь? — недоверчиво спросила Пол. — Женщин же не пускают на эту вашу мужскую забаву. Я разве не нанесу какое-то ужасное оскорбление и не нарушу традиции?

— Кто сказал, что разрешаю? — невозмутимо откликнулся будущий муж, иронично глядя на нее сверху вниз. Четвертая Рудлог возмущенно фыркнула, потянулась и мстительно куснула его за губу — и Демьян вдруг рыкнул, сжал и поцеловал ее так, что в глазах потемнело — и как-то безразлично стало и приданое, и платье. И свадьба перестала казаться такой страшной.

— Нравятся мне твои методы воздействия, — пробормотала она, когда отдышалась и снова начала соображать. — Очень убедительные.

Тайный ход уже не казался таким мрачным. Они спустились по узкой лестнице в очередной холодный коридор. Потолки стали ниже, и под ногами уже была не каменная кладка — скальное основание. Шли они долго — мимо ранее упомянутых хранилищ, мимо глубоких колодцев и каких-то лазов. Ход петлял, заворачивал, расходился на несколько коридоров, и Полине казалось, что она сама никогда бы не нашла путь назад.

— А вот здесь я возьму тебя в жены, — вдруг сказал Демьян.

Он прикоснулся к стене ладонью. Снова ослепительным белым сверкнуло кольцо — и тихо отъехала в сторону толстая каменная дверь.

Пол еще снаружи почувствовала кисловатый и сладковатый запах, словно там, внутри, прямо перед их приходом раздавили много клюквы и яблок. И еще кое-что почувствовала. Тепло и внимание. Будто ее там давно ждали.

Принцесса с несвойственной ей робостью ступила внутрь, огляделась. Было темно — и только когда глаза привыкли, она стала различать светящиеся зеленоватым, мягко-желтым и белым неровные стены, уходящие куда-то высоко, пол, покрытый чем-то мягким, пружинящим. Она присела, потрогала рукой — трава? — вырвала, поднесла к глазам. Мох. Не влажный, шелковистый, очень приятный. С тонкими, торчащими вверх отдельными стебельками — на кончиках которых, как маленькие зеленые груши, качались спорофиты, светящиеся тем самым мягким зеленым светом. И они мерцали все ярче — Поля сначала подумала, что ей показалось. Нет, точно — сияние разрасталось, пока пещера Хозяина Лесов не стала совершенно волшебной. И тихой — мох на стенах, на полу скрадывал все звуки, и даже шептать тут казалось святотатством. Демьян стоял в стороне и наблюдал за невестой; глаза его тоже светились желтым, звериным, и лицо казалось нечеловеческим. Но его она не боялась.

Открывались все новые детали. Часовня оказалась большой, то ли выдолбленной в камне, то ли сделанной в естественной пустоте в скальном основании замка Бермонт. Скорее всего, второе — очень уж неровной она была, с нишами на разном уровне, с неудобными изгибами стен. Посреди помещения, над ковром из мха возвышался широкий четырехугольный алтарь по пояс Полине, с выдолбленными по периметру рунами, с резьбой по бокам — были тут и пшеничные колосья, и пышный лес, и животные, и рыбы, и птицы. Алтарь был очень старый, словно выросший из самой скалы, и Пол побоялась подходить близко — от него тянуло чужой силой, такой мощной, что у нее по спине пробежали мурашки. Не ее силой — пока.

В глубокой нише напротив алтаря постепенно проявлялась высокая статуя Зеленого Пахаря в медвежьей шкуре. Лесной бог стоял, облокотившись на чудовищный молот, и смотрел прямо на них. Демьян тихо подошел к своему великому предку, поклонился, макнул пальцы в плошку, стоящую у ног статуи, что-то проговорил и провел пальцем себе по лбу, от одного виска к другому. Обернулся, поманил Пол к себе — и тоже помазал ей лоб. Сильно и приятно запахло яблоками и травой.

— Вы так похожи, — едва слышно сказала она. Снова посмотрела на своего будущего бога, на мужа. — Очень похожи.

— В прошлую встречу не заметила? — у него голос был порыкивающим, глухим, низким.

— Ты меня так скрутил, что я не видела ничего, — пожаловалась она. Говорить громко было боязно. — Слушай, а где основной выход? Не в тайный ход, а в обычный коридор?

— Там, — ответил Демьян и кивнул на противоположную от статуи стену. — Пойдем, покажу.

Дверь тоже оказалась каменной, толстенной. А вот коридор за ней был самый обычный — и даже не верилось, что вот тут вот, за порогом, есть такое волшебное и тихое место. Необычными были только две статуи — каменные медведи, стоящие на задних лапах по обе стороны от двери и вросшие в стену больше, чем наполовину. Старые, серые, потертые — на носу одного рос мох, у второго раскрошилось ухо. Но выглядели они грозно и были выше ее, Пол.

— Впечатляющие, — сказала она с любопытством. Потрогала одного из медведей за нос — и тут же ее кольцо полыхнуло, и каменный зверь заворочался, заворчал — она с визгом отскочила за спину Демьяна и наблюдала, как отделяется от стены статуя, становится на четыре лапы и гулко шагает к ней. Бермонт что-то прорычал, положил руку на голову охранника, и тот качнул головой и снова встал на свое место.

— К-кто это? — спросила принцесса с дрожью в голосе и схватила жениха за руку.

— Духи земли, варронты, — объяснил Демьян, поглядывая на нее с нежностью и усмешкой. — Не бойся их. Они защищают часовню от незваных гостей. Когда станешь моей женой, они будут исполнять и твои приказы. Но лучше не беспокой их без повода, они любят покой и стабильность. Во дворце их много — ты разве не видела? Мы проходили мимо.

Точно — она вспомнила статуи в стенах, мимо которых принцесса проходила, но внимания не обратила. Медведи и медведи.

— Для общего почитания Хозяина Лесов есть дворцовый храм снаружи, — сказал ей Бермонт. — Это место только для членов семьи. Больше никто не осмелится переступить порог.

— А как же я? — с волнением спросила Поля. — Я же еще не твоя жена. Даже не представляли меня еще Зеленому. Вдруг откажет?

Он аккуратно поцеловал ее в пахнущий яблоками лоб.

— Как не представляли? Он уже посмотрел на тебя в усыпальнице Иоанна, Полюш. И признал. Остальное — поверь мне, формальности.

— Эти формальности меня в гроб сведут, — проворчала она, когда они тихо прошли через часовню и вышли обратно в тайный ход.

— Справишься, — сказал Демьян уверенно. — Сейчас я проведу тебя до наших покоев. И потом сразу в телепорт. Наш час уже почти закончился. Меня, увы, ждут на скучнейшем совещании по развитию жилкомплекса, Пол. И, конечно, не стоит никому говорить про то, что ты увидела здесь. Это семейная тайна, заноза моя.

И впервые Поля почувствовала, что она уже не часть семьи Рудлог. Что у нее уже появились обязательства перед другим домом. И снова стало страшно — и радостно одновременно.

После возвращения в свой дворец принцесса приказала принести ей обед и с удовольствием проглотила его (переживая, что обедает уже второй раз и что платье опять придется подгонять), провела длительное время с не давшей ей сбежать Марьей Васильевной Сениной, почтительно предложившей еще раз пройтись по протоколу праздника — и примерить-таки в очередной раз платье, встать на каблуки и попробовать походить так хотя бы час.

— Марья Васильевна, — упрекнула ее Полина, вышагивая кругами по своим покоям и послушно повторяя расписание церемониала. Как обращаться к королю Бермонта до и после бракосочетания, где будет находиться ее свита, как следует почтить матушку мужа после венчания и целый список других, очень важных мелочей. — Марья Васильевна, мне иногда кажется, что вы из-за этой свадьбы волнуетесь больше, чем я!

— А что делать, ваше высочество, — подтвердила статс-дама, — мне еще ваших сестер готовить к браку. А кто меня допустит, если я с вами недоработаю? Так, — она поставила на дороге Поли маленькую скамеечку для ног, — это ступенька. Сейчас мы изящно приподнимаем платье и аккуратно, легко, как балерина, на нее ступаем. Конечно, нам бы на настоящей лестнице потренироваться, но показывать платье придворным не хочется. Может, ночью?

Пол представила очередное одевание наряда на зевающую себя, закатила глаза, подхватила пышную юбку и идеально поднялась на скамеечку. И так же идеально с нее сошла.

— Превосходно! — Сенина довольно хлопнула в ладоши. — Туфли не жмут? Не натирают?

— Нет, — простонала Полина, — как и последние пять раз, Марья Васильевна!

— Попрошу еще придворного мага укрепить подошву и каблуки, — пробормотала Сенина, — две запасные пары будут со мной, но надо сделать все, чтобы не понадобились.

— Вот-вот, займитесь, — поспешно предложила принцесса и скинула обувь. — Я знаю, что все будет хорошо, Марья Васильевна. Это же моя свадьба. Пусть только кто-то попробует все испортить!

После ухода статс-дамы Пол начала маяться. Энергии в ней было очень много, и часовая прогулка по замку, пусть даже такая увлекательная, и предсвадебная пытка совсем не убили желание заняться чем-то активным и интересным. Она заглянула к отцу — Святослав о чем-то разговаривал с бригадиром, за окнами по кругу уже вовсю возводились высокие колонны, для которых и забивались сваи, и она все не могла понять, зачем. Для беседки слишком огромная площадь, для здания — отсутствие фундамента и большие промежутки между колоннами. Рабочих было столько, что постройка росла ввысь просто на глазах. Отец поцеловал ее в лоб и посоветовал прогуляться — погода действительно была замечательной.

Пол подумала-подумала, позвонила Тандаджи и ненавязчиво поинтересовалась, вычищен ли подземный ход и безопасен ли он. Получив суховатый утвердительный ответ, набрала Василину и заявила, что хочет пройти по тайному ходу до конца, раз уж в прошлый раз не получилось.

— А вдруг я еще что-то найду, Вась? — уговаривала она явно уставшую королеву. — Вдруг все-таки получится найти пропавшие свитки из записей Седрика? Это же важно. А мне все равно делать нечего!!! Тандаджи сказал, что там установили свет, что постоянно ходят патрули, и после того случая никаких не было проблем!

— Нет, — ровным и спокойным голосом сказала Василина, и Полинка аж губу закусила — так непривычна была стойкость старшей сестры. — Я запрещаю, Пол. Хватит. У меня нет сил волноваться за вас.

— Васяя, — заныла Полина. — Я быстренько!

Королева вздохнула тяжело — и где-то на фоне послышался ровный мужской голос, в трубке зашуршало.

— Полина, — весомо проговорил в телефон Байдек. — Забудь на секунду о том, что тебе хочется, и пожалей сестру. Она очень устала. И она постоянно места себе из-за вас не находит.

И так он это сказал, что Поля пробормотала «да, извините меня» и поспешно отключилась. Затея накрылась — а идея казалась такой хорошей и безопасной. Она еще позвонила пропадающей в Теранови Ангелине пожаловаться — мол, важное же дело, тебе это тоже интересно и нужно, а мне отказали!

— Нужно, — согласилась Ани, — но правильно запретили. Я полностью поддерживаю. Пол, Василина еще очень лояльна. Нам нужно сдать тебя Бермонту в полном комплекте, а зная вашу способность вляпываться в неприятности… Я очень удивилась, узнав, что она согласилась отпустить Алину на свадьбу. Хотя, — добавила она задумчиво, — политически это оправдано…

Не получив поддержки и здесь, неугомонная Полинка сердито покосилась в окно и плюхнулась на кровать.

— Вот стану королевой, — проворчала она упрямо, — и не буду ни у кого разрешения спрашивать.

Но Пол не привыкла себя обманывать. Поэтому она подумала-подумала и со вздохом добавила:

— Кроме Демьяна, конечно.

За окнами еще было светло — только начало смеркаться, и она, подхваченная новой идеей, быстро переоделась, накинула курточку, натянула высокие сапоги на плотной подошве, веселую лыжную шапку с помпоном. И, спохватившись, позвонила Алинке.

— Слушай, Алиш, — возбужденно заговорила она, — одевайся, пошли со мной. Я вспомнила! Усыпальница Седрика строилась еще при его жизни. Может, он там спрятал записи об этих двух годах войны? Пойдем? Я просто не могу уехать, не разгадав эту загадку! Да и Ангелина просила еще в письмах из Песков, а сейчас ей некогда этим заниматься, она вся в делах.

— Не могу, — тихо ответила младшая сестра, — я с Зигфридом занимаюсь. Он мне помогает. У меня скоро очень важный зачет, Поль.

Пол разочаровано фыркнула, ехидно пожалела придворного мага, который точно после занятий с въедливой Алинкой сбежит из Рудлога, и пошла гулять. На семейное кладбище. Охранники следовали за ней с невозмутимыми лицами.

— Из нашей семьи никто не восставал, — твердо заявила она попытавшемуся было предложить ей выбрать другое место для прогулки телохранителю, — господин Кляйншвитцер сказал, что в нас слишком много огня, чтобы тела подвергались посмертному изменению.

Для начала принцесса на всякий случай обошла все памятные ей по рассказам старого сторожа склепы, походила внутри, всматриваясь в стены на предмет незамеченных в прошлый раз ниш — и, наконец, остановилась перед той, в которую еще не заглядывала. Монументальной усыпальницей Седрика Победоносца. Потолкала дверь, обернулась к мужчинам — и те подошли, чтобы помочь.

Внутри, в отличие от других, в которых она уже бывала, было светло. Под потолком тускло горел — до сих пор горел! — магический светильник. Каменный гроб был тоже огромным, будто там похоронили не только далекого прадедушку, но и его коня. На могильной плите находилось объемное изображение невысокого Седрика — словно спящего в короне Рудлогов, в тяжелом плаще с меховой подбивкой, в тонком доспехе, с руками, сложенными на груди и сжимающими длиннющий меч.

Полина постояла некоторое время около могилы, глядя на спокойное лицо предка, покрытое толстым слоем пыли, пробормотала заупокойную молитву — как сама на язык прыгнула — и отошла. Ее внимание привлекли изображения на стенах.

Фрески, прекрасно сохранившиеся. Лица персонажей были нарисованы в стиле позднего средневековья — бледные, плоские, овальные, с большими глазами и тонкими носами, но Рудлогов легко было отличить среди однотипных героев — по их семейной масти. И Пол зачарованно пошла по кругу, погружаясь в историю далекого прадеда. Вот мальчик с льняными волосами выезжает на огромном жеребце рядом с отцом — мощным, широкоплечим, держащим на согнутой руке сокола. Вокруг них лес, позади виднеется с трудом узнаваемая центральная часть их дворца, который потом сильно расширяли, достраивали.

«Се молодой Седрик, сын второй, богами на правление назначенный», — прочитала она витиеватую надпись на старорудложском. Полли вспомнила, что старший брат Седрика, названный в честь основателя рода Иоанном, умер в детстве. Так наследником стал мальчик с нетипичным для Рудлогов именем. Мать его, инляндка, была любима мужем и отцом будущего короля, и в знак особого расположения ей позволено было дать второму сыну имя. Вот она и поименовала его старым инляндским. Насколько Полли помнила, больше традиция имен в семье не нарушалась.

Она шагнула к следующей фреске. Потом к следующей.

Вот коронация, и огромный Красный с пламенеющими очами надевает на коленопреклоненную фигурку молодого Седрика ту самую корону, которая осталась с ним и в посмертии. Вот монарх вершит суд, восседая на до сих пор стоящем в тронном зале чудовищно неудобном троне (маленькая Пол не могла избежать искушения попробовать посидеть на нагретом мамой месте). В руках его свиток и булава, которая потом претерпела изменения и стала обычным скипетром. Перед ним стражники окружают кого-то из согрешивших подданных, а придворные — фигурки плоские, наклоненные, слепленные друг с другом, как грибы — смотрят на это с должной степенью благоговения. Вот прадед наблюдает за казнью на площади перед дворцом, еще не выложенной камнем — кому-то рубят голову, своей участи ожидают несколько скованных одной цепью человек. Пол поморщилась и пошла дальше.

Первое изображение его жены и сына. Королева в высоком головном уборе, со склоненной головой, в традиционном рудложском сарафане — дочь одного из герцогов Рудлога. Седрик горделиво простирает руку над сыном, словно замахиваясь этой самой булавой — благословляет, что ли? Сын — такой же беленький, как они все.

«Это же просто кладезь для историков и биографов, — с восторгом подумала Полина, — хотя правильно, что посетителей в усыпальницы не пускают. Не надо тревожить дедушку. С нашим характером может и через пятьсот лет возмутиться».

И она опасливо покосилась на надгробие. Но каменное лицо усопшего было спокойно, и никто не отодвигал плиту со скрежетом и словами «Ты нарушила мой покой, дерзкая? Покараю за это!!»

Поля так увлеклась воображаемым объяснением с разгневанным дедом и последующим бегством, что пропустила несколько фресок. Потом вернулась. Сцены охоты, дохлые огромные кабаны — ничего себе, какие они были! — лоси, связки убитых лисиц на лошадиных седлах, соколиное пикирование, вереница низкорослых гончих с тяжелыми челюстями. К сожалению, порода не сохранилась.

Пиры — длинные столы, менестрели, чествование короля, поднятые чаши. «Здравие великому от раболепных слуг красного дома», — гласила надпись.

Войны — и дед в первых рядах, в доспехах, весьма натуралистично пронзающий врагов мечом. Построение армии перед королем — бесконечное море плоских фигурок, и впереди — настоящие великаны, поднявшие оружие над головой в знак приветствия. Особо выделяется один, даже на фоне других. Человек-гора.

Пол нахмурилась, уже быстро обошла все фрески. Много, много битв, почти со всеми соседними государствами. Уже седой Седрик продолжал сражаться. И нигде — нигде! — нет драконов. Будто и не было их. В сценах придворной жизни видела она и прием послов, и подписание мира, и монаршие встречи — долго всматривалась она в чуть облупившееся изображение блакорийского короля со старым, не использующимся после падения дома Гёттинхольд гербом на груди. В возрасте уже, широкий, черноволосый, с зелеными глазами и квадратной челюстью, он поднимал кубки с молодым Седриком. Отношения, видимо, были дружеские. На тот момент, во всяком случае.

Несколько раз попадались изображения Его Величества, задумчиво играющего в шахматы — с сыном, с кем-то из придворных. «Да, — подумала Полинка, вспоминая запирающую подземный ход шахматную доску на стене, — дед, по всей видимости, был знатным шахматистом».

Заканчивался круг изображений пышными похоронами, скорбными лицами подданных, и водружением этой самой могильной плиты. И надпись там тоже была. «Покойся в веках, честный король, неистовый Седрик, Вечного Воина сын, чистый огонь победоносный».

Полинка недовольно покрутила носом, гулко чихнула, виновато посмотрела в сторону могилы и вышла из усыпальницы. Не подхватить бы простуду.

Снаружи уже совсем стемнело. Охранники, скучавшие у двери, помогли закрыть ее и с облегчением пошли вслед за неутомимой подопечной во дворец.

За ужином Пол с воодушевлением рассказывала о своем походе. Все слушали с просто-таки осязаемым любопытством. Алина печалилась, что не пошла с сестрой, но как-то утомленно и вяло. Каролина предложила отцу сходить в усыпальницу днем — ей было очень интересно посмотреть на сохранившиеся образцы средневековой живописи. Даже в кои-то веки вернувшаяся во дворец Ангелина внимала так, что забывала есть. Старшая сестра попросила описать фрески, особо расспрашивала про изображение построения войск и великанов-гвардейцев, с сожалением качнула головой на слова Поли о том, что никаких возможных тайных хранилищ свитков она не обнаружила — разве что Седрику положили их в могилу.

— Я схожу туда после твоей свадьбы, Пол, — сказала она задумчиво. — А ты молодец.

Полинка довольно заулыбалась — и оглушительно чихнула.

— Красный нос будет изумительно сочетаться с твоим платьем, — едко поддела ее Марина. — Виталистов вызывай, и побыстрее. Два дня до свадьбы. Сопли тебя точно не украсят.

«А Сенина так и вообще не простит», — с тоской подумала Пол, встала из-за стола, попрощалась и помчалась в свои покои. Усиленно лечиться и молиться, чтобы не заболеть. Ее свадьбу никто не должен был испортить — даже если этим кем-то была она сама.

Глава 13

Вторник, Иоаннесбург — Маль-Серена, Стрелковский

Капитан Люджина Дробжек первый раз в жизни собиралась на море. Игорь Иванович рано утром уехал в Управление, доделать срочные дела, и нужно было быть готовой к одиннадцати, чтобы ехать к телепорту. Все процедуры провели сжато, виталист обрадовал ее тем, что восстановление подходит к концу, и вот когда она боролась со сном после сеанса виталиста и собирала вещи, ей позвонил Тандаджи.

— Слушаю, господин полковник, — сказала она, едва удерживаясь от того, чтобы не зевнуть.

— Капитан, — сдержанно проговорил начальник разведуправления, — я ознакомился с вашим отчетом по Стрелковскому. Я согласен с вами, что его душевное состояние крайне неустойчиво. И меня это беспокоит. Я не могу себе позволить потерять специалиста с таким опытом. Помните, о чем мы с вами говорили перед вашим назначением?

— Конечно, — спокойно ответила Люджина. — Я делаю, что могу.

— Мало делаете, — с суховатым сожалением проговорил он. — Я жду от вас более активных действий. Лыжи — это прекрасно, но это не убережет его от срыва.

— Говорите прямо, — попросила капитан. Сон от неудобного разговора как рукой сняло. — Что вы приказываете? Реабилитация после выгорания — длительный процесс, господин Тандаджи. И очень тонкий, нельзя в лоб заставлять человека жить. Это вызывает агрессию и противодействие.

— Вы же женщина, — уклончиво ответил тидусс, — вам доступны особые методы убеждения.

— Вы предлагаете мне спать с ним? — прямо спросила Люджина. — Извините, господин полковник, но подобные услуги в наш договор не входят.

— Мне все равно, как вы добьетесь цели, — ледяным тоном сказал Тандаджи. — Мне нужен на этом месте стабильный человек. Если понадобится добиваться этого привязкой через постель — значит, вы это сделаете. В Управлении нет места сантиментам, капитан Дробжек. Это вопрос государственной безопасности.

— Я найду другие способы, — ровно ответила она.

— Уверен, что найдете, — почти добродушно произнес тидусс. — Хорошего вам отдыха, Люджина.

Маль-Серена встретила Стрелковского и Дробжек теплом, ослепительным солнцем, голубым ясным небом, обилием зелени, запахов и звуков. Им сняли дом в гостиничном комплексе недалеко от дворца царицы. Дом стоял прямо на берегу моря — и Люджина, оглушенная окружающим великолепием, сразу по прибытии пошла к воде и там и застыла, глядя на поблескивающую солнечными пятнами лазурную гладь, шумную, беспокойную, с кружащимися над ней крикливыми чайками, чьи пронзительные голоса так хорошо вплетались в ровный морской гул, с далекими белоснежными яхтами, рыбацкими лодочками и тяжелыми, важно и почти незаметно двигающимися большими кораблями.

— Дробжек, вы что, плачете? — с недоумением спросил Стрелковский, подходя к ней. Она стояла почти у самой кромки воды — пошла сюда не переодевшись, прямо в грубых ботинках и дорожной одежде, только куртку скинула.

— Извините, — пробормотала она и ладонью вытерла щеки. — Я никогда не была на море, Игорь Иванович. Это совсем другое, чем по телевизору. Это же счастье!

— Вы меня поражаете, — сказал он с мягкой насмешкой, — вы не рыдали во время первых реабилитационных занятий, предпочитая падать в обморок, а здесь вот — пожалуйста. И когда в драке получили синяки и ушибы — тоже не плакали.

Она снисходительно посмотрела на него синими глазами, тряхнула вихрами отрастающих волос.

— Это совсем другое, Игорь Иванович, — капитан присела, потрогала воду и стала разуваться. — Смотрите, как красиво. Неужели вы не видите? Это же невозможно выносить как красиво. А воздух какой, — она глубоко вздохнула. — Он совсем другой, легкий, вкусный.

— Говорят, воздух на Маль-Серене напоен любовью, — сказал Игорь, наблюдая за ней. — Но, по-моему, это ухищрения рекламы.

Люджина сняла ботинки, потянула с себя свитер, начала расстегивать рубашку.

— Нет, — сказала она и остановилась, снова глубоко вздохнула и закрыла глаза. — Здесь пахнет детством. Как у бабушкиного дома. Или маминого. Когда долго отсутствовала и возвращаешься домой — туда, где тебя всегда любят и ждут. Да вы сами прислушайтесь к себе, шеф. Подышите. Это какое-то местное волшебство, не иначе.

Стрелковский пожал плечами, вздохнул раз, другой. Пахло солью и водорослями, теплым деревом и цветами, чуть тянуло какой-то сладкой выпечкой, будто где-то рядом готовили. Пахло правда необычно… и знакомо. И он вдруг вспомнил этот запах. Ее запах.

Сердце заныло, и он поморщился, посмотрел на раздевающуюся напарницу, чтобы отвлечься. Крупная, да, но очень гармонично сложена, очень плотно сбитая, с крепкими мышцами. Небольшой живот, крупная грудь, крепкие руки и ноги. Никакой рыхлости, но и не перекачанная — мышцы не бугрятся, тело сдобное, с мягкими линиями.

Она потянулась к бюстгальтеру, и Игорь очнулся.

— Люджина, — спросил он недоуменно, — что вы делаете?

Она с удивлением посмотрела на него.

— Плавать пойду, Игорь Иванович.

Она уже расстегнула застежку и теперь, после его вопроса, застыла со спущенными лямками.

— Без одежды?

Капитан моргнула, что-то соображая, и вдруг отчаянно покраснела. Всем телом. От груди до пальцев на ногах.

— Тут все купаются голышом, шеф, — сказала она сипло, — сами посмотрите. Я думала, тут так принято, как у нас на Севере, — она быстро, суетливо застегивала белье, схватила с песка рубашку, прижала к себе. — Вам неудобно, да? Извините.

Он оглянулся и выругался про себя. По всему побережью мелькали обнаженные тела, в шагах тридцати от них пляж был заполнен отдыхающими, и никто не стеснялся.

— Тут главное, что вам удобно, — произнес он. — Не обращайте на меня внимания. Я слишком долго был оторван от мира.

Она все еще стояла и настороженно смотрела на него. И он почувствовал себя так, будто испортил ребенку праздник.

— Люджина, черт побери, — ругнулся Стрелковский, — раздевайтесь и в воду!

— Хорошо, шеф, — она неохотно опустила рубашку и все-таки отвернулась, снимая белье. — Вы со мной? — спросила она через плечо.

Сзади она тоже была крупной. И очень женственной.

— Нет, — сказал он, — я позже к вам присоединюсь. Сейчас распоряжусь насчет обеда.

Дробжек уже заходила в воду. Не привыкая, сразу нырнула и поплыла, мощно рассекая воду.

Он успел созвониться с Тандаджи, получить от посла расписание встреч — прием у царицы там не значился.

— Будьте готовы, — сказал ему посол, — если выдастся окно в ее распорядке, вас сразу пригласят.

Через три часа была назначена первая встреча — с серенитской коллегой. Визит был неофициальный, но Игорь по должности, не будучи в отпуске, не мог просто так тут появиться — надо было поприветствовать, обсудить взаимодействие.

Дробжек уплыла очень далеко, и он поглядывал в окно не без беспокойства. Наконец, надел плавки и вышел к берегу.

Вода была прохладной — все-таки декабрь, но вполне терпимой. Он немного поплавал на мелководье, разогреваясь, и затем устремился к виднеющейся далеко напарнице.

Рядом с ней кипели какие-то буруны, и он, подплыв, с удивлением увидел вокруг Люджины серые и блестящие остроносые морды. Дельфины? И большие, в длину точно больше и его, и Дробжек.

— Они такие умницы, — со смехом крикнула она ему, — такие игривые. Смотрите! — она обхватила одного «умника» обеими руками и скомандовала: — Ныряй!

Тот что-то запищал, заплясал, дергая хвостом, проплыл с ней немного и скрылся под водой. Игорь нырнул следом под воду — там, в зеленоватой толще, почти не было видно дна, и метрах в двух от поверхности плыл среди своих собратьев кажущийся почти белым дельфин — и крепко держащаяся за него обнаженная женщина. И это было красиво.

Он вынырнул — рядом скользнул шершавый бок, с другой стороны второй — и ему в ладони начали тыкаться, как котята, поблескивая черными хитрыми глазами.

— У меня нечем вас угостить. Нет еды, — сказал он со смехом, — уж извините.

Через несколько минут он уже смеялся так, что его слышали, наверное, по всему побережью — один из его новых друзей уплыл и вернулся, держа в пасти слабо трепыхающуюся и истекающую бурой кровью крупную рыбину. Видимо, решил покормить голодного человека, у которого нет еды. Игорь отказался, хоть и предлагали настойчиво, и дельфин сам с удовольствием заглотил все, периодически фыркая водой — глупый человек, вкусно же!

Дробжек ныряла неподалеку, затем просто расслабленно лежала на воде, лицом к солнцу, а Игорь все плавал вокруг — под него подныривали, с ним пытались играть, ну чисто дети, морские любопытные и непуганые дети.

— Обед уже нас ждет, — крикнул он напарнице. — Давайте на берег!

— Не хочу, — лениво отозвалась она. Но все-таки погладила ближайшего нового друга по шкурке и поплыла обратно. И прямо голышом, подхватив оставленные вещи, ушла в дом.

— У вас что, нет ничего полегче надеть? — спросил он, когда капитан вышла к обеду в домашних штанах и рубашке.

— Откуда? — спросила она коротко. — Я бы не успела ничего купить, вы очень поздно сообщили.

— Садитесь за стол, — пригласил он. Там, на больших тарелках, дымилась свежеподжаренная рыба, рядом стояли салаты, теплые лепешки, какие-то соусы. — Я скоро ухожу. Вызовите такси, — он кивнул на телефон, — и в магазин. Вы тепловой удар получите в зимней одежде. Деньги я оставлю, обменяете, хотя тут и за руди продают. И не спорьте, — скомандовал он, видя, как хмурится Люджина, — это все оплатят в управлении.

— У меня будут какие-то задачи, Игорь Иванович? — поинтересовалась капитан, даже не став спорить по поводу денег. Хотя ей очевидно было неприятно.

— Ваша задача — отдыхать, — Стрелковский взял вилку, подцепил кусочек рыбы. — Если вы понадобитесь, я вам сообщу. А вечером, если захотите, проведу вас по городу. Здесь есть на что посмотреть.

Встреча с Дареией Адамиди, курирующей внешнюю разведку Маль-Серены, прошла плодотворно и спокойно. Он заверил, что никакой другой цели, кроме короткого приема у царицы, у него нет и что вопрос никак не связан с двусторонними отношениями, а, скорее, это частная консультация, за которую он будет очень благодарен. Договорился о совместном мониторинге системы взаимного оперативного оповещения, подписал декларацию о намерениях, в которой обе договаривающиеся стороны указали стремление работать не во вред странам друг друга, и оставил коллегу в прекрасном настроении.

Сам он поспешил уйти. Находиться рядом с высшей серениткой было почти невыносимо — ее присутствие ощущалось как нежные женские ладони, оглаживающие тело, и мысли постоянно сворачивали куда-то не туда. И запах, который он почувствовал на берегу, здесь был ощутимее и прорывался и сквозь благоухание цветов, и аромат травы.

К чести госпожи Адамииди, она не пользовалась даром сенсуалистки специально, но фон вокруг нее, как и вокруг еще нескольких знатнейших аристократок острова был такой чувственный и призывный, что удерживать каменное лицо, не допускать суетливости рук и не отводить глаза было очень трудно.

Сердце опять болело, успокаиваясь по мере того, как он отъезжал от вотчины генерала Адамииди, и к дому остался лишь отголосок боли и тоски, никуда, впрочем, деваться не собирающийся.

Дом был пуст. Опускались ранние сумерки, пляжи опустели и от воды дул уже довольно прохладный ветерок, а Дробжек все плавала — он то и дело поглядывал в сторону моря, пока вдоль побережья не зажглись фонари за их светом стало невозможно что-либо разглядеть.

Игорь уже намеревался плыть за ней, когда капитан, наконец, вышла на берег, взяла с песка полотенце и стала энергично вытираться.

Он вдруг понял, что ему любопытно за ней наблюдать. В ней не было ни томности, ни плавности, растиралась она как мужчина — коротко, резко, ей не были свойственны типично женская мимика и жесты — прикоснуться к себе, словно привлекая внимание, нарочно опустить глаза, надуть губы. Все очень естественно. И сейчас — он точно знал это — Люджина купалась голышом не для того, чтобы соблазнить его или продемонстрировать тело. В ней совсем не было хитрости и лукавства.

Капитан подняла голову, посмотрела в окно — и он приглашающе помахал рукой. Давайте домой, Люджина.

— Не устали? — спросил Стрелковский, когда она вышла после душа, одетая в какой-то странный сарафанчик. Хотя нет, это же хитон. Кусок ткани на застежках. Едва закрывающий грудь, открывающий плечи, голубой, чуть ниже колена, легкий. Даже легкомысленный.

— Нет, — Люджина поймала его взгляд, смутилась. — У них тут странная одежда, да? Я зашла в лавку неподалеку, там только на манекенах такие платья. А хозяйка так меня обработала, что я даже рот открыть не успела — предложила местную нугу, и пока я жевала, схватила ткань, обмотала вокруг меня, быстро вшила застежки на плечи и потребовала денег.

Игорь рассмеялся.

— Вы идеальная жертва турсектора. Но не расстраивайтесь, очень симпатично. Ну что, пойдем в город? И поужинаем там? Я покажу вам отличный ресторанчик. Или сюда закажем?

— Как решите, — с неловкостью сказала она. — А гулять пойдем. Жаль, фотоаппарата нет. Маме бы показала. Она тоже никогда не видела моря, Игорь Иванович.

На выходе из гостиничного комплекса Стрелковский купил ей фотоаппарат.

— Для дела пригодится, — отмел он все ее возражения. — Считайте, что он ведомственный.

Они долго, пока не проголодались до чертиков, гуляли по старому центру Терлассы с его утопающими в зелени невысокими домами, храмами и каналами, громкими людьми, толпами туристов, фотографирующих все подряд, и то и дело проезжающими мимо конскими упряжками. Автомобилям въезд в центр был запрещен. Люджина захотела было посмотреть на сады царского музея, но они уже были закрыты.

— Завтра сходим, если получится, — успокоил ее Игорь Иванович. — Там и экспозиция прекрасная. Или посетите самостоятельно, если я занят буду.

Она подозрительно взглянула на него.

— Игорь Иванович, а зачем вы вообще меня сюда взяли? Я ведь вам тут не нужна.

— Для компании, капитан, — легко ответил Стрелковский. — Да и море вам полезно. Кстати, вот и ресторанчик, — они подошли к широкой беседке, построенной вплотную к дому, в которой играла местная веселенькая музыка. Сильно пахло специями, свежими овощами, жареным мясом и рыбой. Стены беседки были увиты лозой — а внутри как-то хаотично стояли столы, покрытые светлыми скатертями. Ресторан был почти заполнен. С потолка свисали зеленые плети, у стен стояли кувшины, стопки глиняной посуды. Игорь огляделся.

— Надо же, за пятнадцать лет ничего не изменилось.

К ним тут же подошел веселый и говорливый пожилой мужчина, в переднике, стройный, но с седеющими уже волосами. Представился как муж хозяйки — сама она колдовала за широким окном, на кухне, и все посетители могли наблюдать, как дружно и слаженно работают повара.

Хозяин провел гостей к столу, усадил Люджину, осыпая ее комплиментами, лихо налил в бокалы красного вина из странного кувшина, стеклянного, похожего на высокий чайник с длинным тонким носиком. Этот кувшин он поставил на плечо — Дробжек наблюдала за ним с изумлением, как за фокусником — и лил прямо оттуда, и попал ведь, и никаких брызг на белоснежной скатерти!

— Кровь морского коня, — пояснил серенит, активно жестикулируя свободной рукой, — лучшее вино во всем мире! Греет тело, освежает чувства! В нем сила нашей земли. Попробуйте, госпожа!

Люджина, улыбаясь, отпила из бокала, посмотрела на мужа хозяйки с восторгом и сделала еще несколько глотков.

— О, госпожа оценила! — разливался соловьем мужчина. — Тогда оставлю вам это, — он снял кувшин с плеча. — И, если пожелаете, мы можем продать несколько бутылок с собой, — серенит рубанул рукой, словно не в силах справиться с эмоциями. — Будете пить у себя в стране и вспоминать родину Богини и меня, скромного слугу вашего, Ифала! О! Я совсем вас заговорил, друзья! К вину рекомендую козью вырезку и мягкий сыр, а также чудесный печеный картофель. Ну нежнейшее масло, госпожа, а не картофель — такой он сливочный!

Капитан смотрела огромными растерянными глазами. И Стрелковский вдруг ощутил, что тоже испытывает что-то, похожее на изумление и растерянность. Будто она заражала его своими чувствами.

— Несите все, — согласился Игорь, — все попробуем.

— Он такой необычный, — после недолгого молчания сказала Люджина.

— Здесь все необычное, — усмехнулся Стрелковский, — сами увидите.

Мясо подавали прямо на толстеньких чугунных сковородках, шкворчащее, пахнущее так, что голова закружилась. Поставили большое блюдо с зеленью, глубокую глиняную миску с молодым картофелем, сваренным прямо в кожуре и залитым маслом. Снова принесли вина.

— Его едят прямо так, — сказал Игорь Иванович. — Не чистят.

— У нас так же, — весело сообщила Люджина. Глаза ее блестели. Вино явно пришлось северянке по вкусу.

Ужин медленно перетек в вечер серенитских песен. Собравшиеся компании то и дело заводили то длинные и заунывные, то веселые, под которые поющие хлопали себя по коленям. После каждой песни гости дружно кричали «Хойя!» и поднимали бокалы в сторону хозяйки, хлопочущей на кухне. Та с достоинством складывала руки на груди, кивала и улыбалась.

Вокруг так много говорили, так активно жестикулировали, смеялись, что Люджина почти оглохла. И сильно опьянела. Обратно их довезло такси — и она, пошатываясь, сразу пошла на берег и стала раздеваться.

— Не стоит в воду после алкоголя, — крикнул ей Игорь, заносивший в дом купленные бутылки.

— Мне надо освежиться, — крикнула она в ответ. И пошла в воду. Стрелковский выругался, взял огромное полотенце и вышел на берег.

В темноте Дробжек плескалась как большая лошадь — видно ее было смутно, зато слышно хорошо. Она фыркала, вздыхала, выныривала из-под воды с шумными вздохами, снова отфыркивалась. И звучало это очень забавно.

— Спасибо, — пробормотала она, когда вышла и увидела, как начальник протягивает ей полотенце. Быстро вытерла волосы, укуталась в него — и села прямо на песок.

— Дробжек, — сказал Стрелковский терпеливо, — в доме есть прекрасные диваны.

— Не ругайтесь, Игорь Иванович, — пьяно проговорила капитан. — Посидите со мной. Послушайте. Так шумит. Как песня.

Стрелковский покачал головой, но на песок рядом сел. То ли капитан не пила до сих пор, то ли местный воздух не только на него оказывает странное воздействие.

— Вы оставите меня при себе, шеф? — спросила Люджина, чуть повернув голову.

— Если захотите, — ровно ответил Игорь. — Вы же оперативник, боевой маг, капитан. А у меня предстоит работа скучная. Бумаги, отчеты, помощь в обустройстве дел в отделе. Опыта у вас в этом нет. Так что подумайте. Я могу дать вам в напарники опытного оперативника, с которым точно сработаетесь.

— Подумаю, — сказала она. Снова замолчали. Ветерок шуршал по песку, по обнаженным плечам Дробжек, море, казалось, шумело все более гулко и торжественно, хотя волны не менялись — все так же набегали на берег чуть наискосок, оставляя белые хлопья пены.

— Кстати, — вспомнил Игорь, — давно хотел спросить. Вы ведь пишете Тандаджи отчеты о моем психическом здоровье, капитан?

— Пишу, — ответила она, с укоризной глянув на собеседника, портящего такой вечер. — Вам это неприятно?

— Успокойтесь, Дробжек, — сказал Стрелковский, — понятно, что Майло не мог оставить меня без наблюдения. Я бы на его месте человека с моим анамнезом вообще к Управлению не допустил.

— Я не знаю ваш анам-нез, — четко проговорила она, стараясь не запнуться. — Я знаю, что вы один из достойнейших людей во всем мире, полковник.

— Вы глубоко заблуждаетесь, — с горечью произнес Игорь и замолчал, глядя в темное море. — Что бы вы сказали, если б узнали, что я убивал? Без суда и следствия, Дробжек?

— Значит, эти люди это заслужили, — ответила капитан, ни секунды не сомневаясь.

— Странный ответ для представителя закона, — Стрелковский опустился на песок, откинулся на локти.

Она пожала плечами, укуталась в полотенце сильнее. И словно решилась:

— Я тоже убивала без суда, Игорь Иванович. Один из рецедивистов сбежал с поселения. Дошел до ближайшего хутора. Там оставалась хозяйка с ребенком. Ребенок спрятался, а женщина… — Дробжек сглотнула. — Я его расстреляла, шеф. Хоть он сам вышел сдаваться. Посмотрела на это… и не смогла просто вынести, чтобы он жил.

— Вас не отдали под трибунал? — удивился он.

— Ребята никому ничего не сказали, — глухо ответила капитан. — И я не жалею. А вы жалеете?

— Нет, — сказал он после недолгого молчания. — Нет.

И каков же ваш вердикт, Люджина? — спросил он с насмешкой.

— Ваше психика неустойчива, полковник, вы находитесь в состоянии глубокой депрессии, — отчеканила капитан. — Но при этом внимательны, сдержанны, точны, очень профессиональны. Ваши психологические проблемы на работе пока никак не сказываются. Но решать их необходимо.

— И как же предлагается их решать? — полюбопытствовал Игорь.

— Ну зачем вы издеваетесь, Игорь Иванович, — обвиняюще сказала Дробжек и встала, покачнулась. — Как, как. Как будто сами не знаете. Лекарства, спорт, отдых, женщины. Побольше впечатлений. Психотерапевт. На которого вы не согласитесь, полагаю.

— Правильно полагаете, — подтвердил Стрелковский.

— А надо бы, — заявила Люджина и пошла к дому. Он усмехнулся, подобрал ее платье, босоножки и двинулся за ней.

Они сразу разошлись спать по своим комнатам. И день можно было бы назвать почти счастливым, если бы не этот всепроникающий запах. Запах потерянного счастья, вкус женщины, которой больше нет. Игорь ощущал его на своих губах, чувствовал в солоноватом ветре, играющем занавесками у распахнутого окна, слышал в ровном океаническом рокоте ее голос.

К середине ночи он извелся так, что взял из бара бутылку виски и выпил ее. И уснул беспокойным и пьяным сном.

С утра позвонил посол и сообщил, что царица готова уделить ему пятнадцать минут через два часа, и что нужно срочно собираться во дворец. Голова гудела, Игорь мрачно глядел с веранды на возвращающуюся с утреннего купания Дробжек и пил кофе.

— У вас глаза такие, будто это вы вчера напились, а не я, — сказала одетая в очередной легкомысленный хитон капитан, садясь рядом с ним на стул. — Вам нужна помощь?

— Умеете убирать похмелье? — сумрачно поинтересовался Стрелковский, не пускаясь в объяснения. — Мне скоро выезжать на встречу, а я еще не отошел.

— Полностью не уберу, увы, — сочувственно произнесла напарница. — У меня другая специализация, да и сил недостаточно. Но облегчить состояние могу, — Дробжек протянула руку, сжала его ладонь, прислушалась. — И не пейте кофе, он обезвоживает. Только воду. Готовы?

Стрелковский кивнул, отчего вокруг все снова заплясало и закружилось. Люджина закусила губу, закрыла глаза — и его вдруг бросило в жар, голова затрещала так, что он сжал зубы, только чтобы не взвыть от боли, горло мгновенно запершило, пересохло, по лицу покатился пот. Сосредоточившись на своих ощущениях, он не сразу обратил внимание на то, что капитан становится все бледнее, и руки ее, прохладные, уже почти посинели. Ладони его она упорно не отпускала.

— Люджина, стоп, — просипел он. — Хватит. Мне уже лучше.

Она открыла глаза и вдруг закатила их и осела в кресле. Упала в обморок.

Пришлось, чертыхаясь и ругая себя, тащить ее в дом — слабость все еще была при нем, как и легкое похмелье, и одежда просто воняла алкогольным потом, но хотя бы голова стала ясной — приводить ее в сознание, делать большую кружку чая с сахаром и настаивать на том, чтобы она при нем съела целую плитку шоколада. Параллельно он жадно глотал воду, благо, в доме был запас бутилированной воды. Все глотал и глотал, и не мог остановиться.

— Больше так не делайте, капитан, — приказал Стрелковский, когда она, наконец, порозовела. — В паре всегда должен быть кто-то дееспособный, нельзя помогать другому в ущерб себе. В боевой ситуации это означает смерть обоих. Мне нужно было чуть-чуть помочь, а не действовать на пределе сил.

— Ну мы же не в бою, Игорь Иванович, — тихо сказала Люджина, опустошая уже вторую чашку чая. Сахара она намешала столько, что это уже должен был быть не чай с сахаром, а сахар с чаем, и еще с удовольствием закусывала сладкими сушеными финиками. — У вас важная встреча. И, — она потянула носом воздух, — идите-ка вы в душ, шеф. Несет от вас, простите, как в казарме после пьянки. И съесть перед встречей что-то нужно, только ничего сладкого — сахар усиливает похмелье.

— Спасибо за заботу, капитан, — усмехнулся Стрелковский и ушел в свою комнату.

— Не за что, — пробормотала Дробжек в чашку и со стоном растянулась на тахте. Все болело, и слабая она была, как младенец — руки дрожали, мышцы тянуло.

Когда полковник вернулся в гостиную, напарница уже спала. Ноги, чуть тронутые загаром, она подтянула к себе, обхватила тело руками, и все еще была бледненькой в синеву. Он подумал и укрыл ее пледом. Пусть греется.

Посольский автомобиль довез начальника внешней разведки до дворца. И опять по мере приближения к резиденции царицы Маль-Серены начало ныть сердце, и руки неметь от расходящейся по телу темной тоски. Игорь открыл окно, подставил лицо бьющему навстречу ветру и стал глубоко, размеренно вдыхать и выдыхать. Все это очень походило на панический приступ — как они описаны в специальной литературе.

Его уже ждали. Строгая женщина в светлом костюме поприветствовала приехавшего и проводила его в зал, где ему предстояло ожидать царицу.

Дворец Иппоталии был легок и прекрасен. Очень много света и солнца, большие окна с видом на невыносимо сияющее, свежее море. Зал был небольшим, для узких делегаций, и по стенам были развешаны фотографии с разных встреч. Была тут и Ирина. И он переходил от одной фотографии к другой, не обращая внимания на те, где ее не было, лихорадочно выискивая ее изображение. Вот совсем молодая, рядом с Иппоталией, что-то подписывают, склонившись над столом, за их спинами стоят секретари с папками. Вот бал по случаю третьей свадьбы царицы, и сфотографирована вся монаршая ложа — и она там, прекрасная, далекая, рядом со Святославом Федоровичем. Вот открытие Центра рудложского языка в Терлассе, и королева за два года до переворота. Такая же, какой он ее запомнил. С льняными волосами, резким поворотом головы и линией плеч, и упрямым подбородком — и одновременно такая мягкая, желанная и слабая…

Сердце заходилось в тоске, и хотелось выть.

Мягко скрипнула дверь. Игорь оглянулся, поклонился, чувствуя, как обволакивает его теплая, мощная аура любви, и как становится еще больнее.

— Ваше величество, — сказал он четко, — благодарю вас за то, что согласились уделить мне время.

— Жаль, что я не смогу выделить его побольше, — с улыбкой ответила Иппоталия. Серые глаза ее были тревожными. — Садитесь, граф, прошу вас. Что привело вас ко мне?

— Госпожа, — Игорь кашлянул и тут же выругался про себя, вытянулся, восстанавливая контроль. Не время, не время! Иппоталия сидела рядом и терпеливо, ласково смотрела на него. Затем вдруг протянула руку, коснулась его ладони — и на него опустился блаженный покой.

— Спасибо, — произнес он просто.

— Это, увы, ненадолго, да и неэтично с моей стороны вмешиваться без вашего согласия, — прошелестела владычица Маль-Серены. Голос ее менялся, снова становился человеческим. — Но в вас столько боли, полковник, что это невыносимо. Я, — царица задумалась. — Я могу вам помочь. Убрать ее. Навсегда.

— Я не за этим приехал, ваше величество, — деликатно проговорил Стрелковский.

— Кто знает, кто знает, — царица смотрела на него своими прекрасными серыми глазами, похожими на дождь за запотевшим стеклом, и ему страшно становилось — потому что смотрела она прямо в него, во все его отчаяние и безнадежность, во всю нетерпимость к этому миру, который смеет жить, когда нет ее.

— А я ведь помню вас, — вдруг сказала она, и понятно было, что она имеет в виду не встречи, которых было достаточно, а нечто другое. — Вы были таким ярким и так пылали, что рядом было находиться одно удовольствие. А сейчас выжжено все. Подчистую. Одна ниточка любви, которая привязывает вас к этому миру. Не будь ее — и вас бы не было. Когда человеку некого любить, он умирает, полковник, — ласково объяснила она, как несмышленышу.

— Может и к лучшему, — с трудом произнес Игорь. — Прошу вас, ваше величество, не гневайтесь, но… не надо об этом. И помогать мне не надо. Эта боль… это все, что у меня осталось.

— Я вас понимаю, — грустно проговорила прекрасная царица. В глазах ее он увидел отражение своей тоски — будто она приняла ее и пережила за него. И понимание увидел. Невысказанное — но она знала, кто был для него солнцем и всем миром. И по сути своей не могла не сопереживать. — Но все же, Игорь Иванович. Я могу это сделать. И я сделаю, если вы придете ко мне и попросите. Запомните это.

Он кивнул и опустил глаза.

— Ну, к делу, — строго перевела тему Иппоталия. — Что за срочный вопрос, граф Стрелковский?

— Ваше величество, — начал он, послушно переключаясь. — Я участвую в расследовании недавней попытки переворота в Рудлоге. И связанного с ней, я уверен, переворота семилетней давности. По всему выходит, что это связано с заказами на похищение коронационной подвески у короля Бермонта и появлением тха-охонга на дне рождения королевы Василины, а также пресеченной попыткой убийства всех монархов континента. Я уверен, что существует международная организованная группа, которая стоит за всеми этими происшествиями.

Царица задумчиво кивала.

— Я знаю, что ведется и международное расследование, — продолжал Игорь, — но оно буксует. И по тем же причинам, что следствие на местах. Главный вопрос — цель? Цель заговорщиков? К сожалению, свидетели и участники ничего конкретного сказать не могут, а те, кто мог бы пролить свет на причины своих действий, мертвы. И я прошу вас о помощи. Синяя богиня милостива и отзывчива, в отличие от ее братьев, и ответит своей дочери. Я бы не осмелился просить вас об этом, но, боюсь, это касается не только Рудлога, но и всего мира. Нам жизненно необходимо понимать цель действий международных заговорщиков, чтобы успешно и сообща противодействовать этой организации.

Царица тяжело вздохнула и поднялась. Стрелковский встал вслед за ней.

— Я спрошу, Игорь Иванович. Сегодня ночью. Но… обычно великая мать сама говорит мне то, что я должна знать и что она может сказать. Если не сказала до сих пор — значит, мы может узнать это сами, не тратя ее силы. Но не буду убивать в вас надежду. Идите. Я позову вас, каким бы ни был ответ.

— Благодарю вас, — произнес Стрелковский.

— Идите, — грустно повторила она. И он, уже выйдя за дверь и шагая по коридорам солнечного дворца, все еще видел всепонимающий и разделяющий его тоску взгляд прекрасной царицы.

Дробжек опять была в воде — кто бы сомневался. Игорь заказал обед, позвонил послу и поблагодарил за организацию встречи. Внутри было пусто и непривычно. Будто он потерялся и находился сейчас в свободном падении.

Он уже и пообедал, а напарница все плавала, и принял несколько звонков от подчиненных. Наконец, не выдержал, переоделся, и пошел в яркое, зовущее море.

Боль вернулась, когда он уже наплавался и выходил из воды — за ним брела счастливая Дробжек, сжимающая в руках какого-то несчастного, умудрившегося попасться ей краба. На берегу она долго рассматривала жителя моря — и отпустила в воду. Игорь вытирался и отстраненно наблюдал за ней. Если бы не необходимость ожидать ответа царицы, он бы тотчас собрался и уехал. Здесь было слишком тяжело.

Он очнулся, когда понял, что Люджина что-то спрашивает у него.

— Что? — переспросил он.

— Вы обещали мне музей, — невозмутимо повторила она. — Мы ведь успеем еще?

— Я думал, вас от моря не оттянуть, — усмехнулся Стрелковский.

— Ну нет, — заявила капитан, — я хочу есть и хочу прикоснуться к прекрасному. А поплавать можно и вечером. Вы как себя чувствуете, Игорь Иванович? — неожиданно спросила напарница. — Все еще плохо? На вас лица нет. Давайте я еще вас полечу?

— Полечили уже, — ответил он грубовато, — не переживайте, капитан, я в порядке. Обед вас ждет, а потом, так уж и быть, в музей.

Царский музей Терлассы занимал огромное пространство. Он был окружен садами, тенистыми, прохладными, с забавными скульптурами из цветов, повторяющими экспонаты выставки, с кучей детишек, носящихся по аллеям, и прогуливающимися семейными парами. И массой туристов — куда же без них. Сам музей был так же светел, как дворец, но от солнца картины и скульптуры берегли, не допуская прямых солнечных лучей. Неутомимая Люджина обошла все, что могла, и так искренне восхищалась, с таким восторгом замирала перед очередным шедевром, что наблюдать за ней, несмотря на ноющее сердце и возвращающуюся волнами тоску, было одно удовольствие. Игорь отстал от нее на десяток шагов, выставку рассматривал невнимательно. Любителем искусства он никогда не был, и несколько потраченных часов были не самым полезным времяпрепровождением. Но раз обещал, надо было потерпеть.

Дробжек задержалась в зале скульптур, посвященных шести богам, а он прошел дальше. Остановился, глядя на большое полотно — чуть ли не на четверть стены — и, чувствуя, как опять бешено стучит в груди, попятился и сел на заботливо приготовленные для посетителей диванчики посреди зала.

На картине были две женщины. Такие разные и божественно прекрасные. Его белоснежная, сияющая Ирина и черноволосая царица Иппоталия в похожих праздничных серенитских нарядах — с обнаженной левой грудью — в коронах, легко улыбающиеся и величественные. Художник запечатлел их стоящими на какой-то трибуне, похожей на ложу спортивного стадиона. «Ее величество госпожа морская Иппоталия и ее величество госпожа огненная Ирина-Иоанна приветствуют чемпионов на шестидесятых юбилейных конных играх», — гласила большая табличка под картиной.

Игорь смотрел и насмотреться не мог. Плечи, такая знакомая грудь, руки, линия талии, тонкая шея — все, как он помнил.

В глазах сейчас чернело от этой памяти и хотелось остаться тут навечно.

— Шеф? — удивленно проговорила Люджина, останавливаясь рядом. Он посмотрел на нее мутным взглядом, снова повернул голову к картине. И Дробжек тоже посмотрела туда. И, кажется, затаила дыхание и даже сгорбилась чуть. Приблизилась, загораживая картину, заставляя снова взглянуть на себя.

— Тут заканчивается экспозиция, — спокойно сообщила она, — пойдем домой, Игорь Иванович?

Он кивнул, но не тронулся с места.

— Вы идите, Люджина, — проговорил он, сам удивляясь, как смог открыть рот. — Я потом сам доберусь.

— Я останусь с вами, — решительно сказала капитан, намереваясь сесть рядом.

— Идите! — рявкнул он так, что на них стали оглядываться.

— Полковник, — голос Дробжек был ровный, будто она и не слышала, — вы ведете себя неадекватно. Я не могу вас оставить.

Игорь вздохнул, сжал зубы. Он и сам все понимал.

— Люджина, — сказал он тихо, — прошу вас, оставьте меня сейчас. Прошу.

Она некоторое время смотрела на него, затем поднялась и ушла.

Он досидел до закрытия музея. Мимо пробегал народ, мелькали чьи-то спины, ровно гудели людские голоса, иногда картину закрывали экскурсионные группы — а он все равно смотрел то ли на нее, то ли сквозь нее, и видел, и будто одновременно присутствовал и здесь, и далеко отсюда, то ли в прошлом, то ли за гранью жизни. И время не чувствовалось, сжимаясь в точку, и тело не ощущалось, и глаза уже не слезились, и голова была пустой. Ему казалось, что он совсем недавно сел на скамейку — и вот к нему подошла смотрительница и мягко сообщила, что музей закрывается.

Он не помнил, как выходил оттуда — казалось, идет только тело, а он все еще сидит там, рядом с ней, — не помнил, как пешком прошел почти десять километров до моря. Не помнил, как намочил ботинки и брюки до колен, да и волосы были мокрые, будто лил себе на голову воду. Кажется, ему звонили, но он не брал трубку. Обнаружил он себя в каком-то баре, уже пьяным, когда жуликоватого вида владелец со стуком поставил перед ним круглую бутылку с зеленоватым алкоголем и взметнувшимися округлыми зернами на дне.

— Попробуйте, — сказал бармен, — я всегда ее предлагаю тем, у кого такой взгляд, как у вас. Дорого, но деньги у вас, видимо, водятся, не обеднеете.

— Что это? — равнодушно спросил Игорь.

— Полынная горечь, — пояснил мужчина, — от нее легко в душе и приятно мозгу. Настойка на полыни и анисе. Абсент. Лечит хандру, заставляет совершать безумства. Лить?

— Мне все равно, что, — сказал Игорь. Выпил, скривился — напиток оправдывал свое название, но после третьего бокала вдруг все тело отпустило, будто он находился в страшнейшем напряжении. А вот запах усилился, тот самый, изъедающий его второй день, и голоса стали громче, и полковник поморщился, кинул деньги на стойку, захватил бутылку и, пошатываясь, ушел.

Он брел по ночному побережью, отпивая из бутылки и сплевывая горькие зерна, пинал набегающие черные волны, а ветер гнал над ним облака, освещенные огнями большого города, рваные, стремительные. Мысли путались, и в то же время все ощущалось кристально ясным, четким. Сколько он так шел? Куда он шел?

— Вот и вы, шеф, — прозвучал уставший женский голос. Кто-то подхватил его под руку, куда-то повел.

— Дробжек, — сказал он заплетающимся языком, — как вы нашли меня?

— Сами пришли, — огрызнулась она, — как мальчик, Игорь Иванович, ну нельзя так. Я же звонила!

Свет в доме ударил по глазам, и он снова выпил — и бутылка выпала из рук. Мир вокруг вдруг прекратил вращаться. Дробжек, горячая, живая, тащила его в спальню. Уронила на кровать, включила тусклый ночник, сняла ботинки, стянула штаны, стала расстегивать рубашку — он лежал, глядя в потолок, и только когда она коснулась его живота, перевел на нее взгляд. Увидел прямо перед собой в полумраке спальни тяжелую, налитую грудь — в голове зазвенело, тело сжалось — и он дернул на себя лямку хитона, разрывая ее.

В глаза плеснуло сочным женским телом, качнулся солдатский медальон — Игорь только успел увидеть огромные синие глаза, схватил женщину за плечи, удерживая, и с хрипом впился в большой, темный сосок губами. Потянул ее на себя, закрыл глаза и поцеловал. Ожесточенно, жестоко, чувствуя, как снова заходится в груди сердце.

— Только не уходите, — просипел он ей на ухо, опуская ее на постель, поднимая подол платья и дергая за вторую застежку — та треснула, и одежда просто развалилась, — только не уходите.

Люджина тяжело дышала, но молчала, да он бы и не услышал ее. Он снова ласкал губами ее грудь, сминал ее ладонями, терся щекой, затем набрасывался на ее губы, стягивал белье — или тоже рвал? — и, наконец, погрузился в нее и задвигался, как безумец, упираясь лбом в подушку. И казалось ему в полынном бреду, что под ним совсем другая женщина — с разметавшимися по подушке светлыми волосами, с мягкими губами, и он шептал ее имя, рычал «люблю» и ликовал, чувствуя на плечах ее руки и ее отзывчивость, слыша ее всхлипы и стоны, и никак не мог остановиться — и брал ее несколько раз, пока не забылся, прижимая к себе горячее женское тело.

И не мог он видеть, как плачет в его руках синеглазая северянка, плачет в тусклую ночь и не делает попытки уйти — потому что, в отличие от него, прекрасно понимает, кто с ней рядом.

Просыпался Игорь тяжело и беспокойно. Голова гудела — и ощущения были странные. Проникающий в окна солнечный свет резанул по глазам, когда он попытался их открыть, и отозвался болью во всем теле. Он не сразу осознал, что не один в постели. Рядом была женщина — он двинул ладонью, и под пальцами напрягся сосок, пошевелился и ощутил бедрами прижатые к нему ягодицы. И подбородок его упирался в теплое плечо, и запах вокруг был совершенно недвусмысленный, как и ощущения в теле.

Стрелковский проморгался, разжал руку — не хотелось, ой как не хотелось — и отодвинулся. Сразу стало холодно.

Женщина вздохнула и перевернулась на спину. Повернула голову и посмотрела на него — устало и отчаянно. Губы у нее были красные, воспаленные.

— Люджина, — спросил он пересохшими губами, — что вы тут делаете?

И сам тут же поморщился от глупости своего вопроса. Сел и схватился за голову. Дробжек потянулась к нему, и он дернулся, отодвинулся еще дальше, встал.

— Уходите, — попросил он, — не нужно, Люджина. Чертов алкоголь!

Она встала молча, потянулась за смятым хитоном — и он не хотел смотреть, но посмотрел на нее. И увидел и следы от своих зубов на груди, и синяки, и красные пятна на ее теле.

— Зачем? — спросил он глухо. — Люджина, на кой вам это нужно было?!! Я же был пьян в стельку! Вы могли меня скрутить как мальчишку!

Они стояли друг напротив друга, разделенные смятой, развороченной кроватью, и каждый задерживал дыхание, пытаясь не захлебнуться собственной горечью.

— Я люблю вас, Игорь Иванович, — спокойно ответила она. Он застонал, сжав зубы.

— И что, Дробжек? Вы теперь думаете, что я излечился, и мы будем жить долго и счастливо? Люджина, — сказал он четко. Во рту, в груди было горько и омерзительно стыдно. Так ощущается предательство, таков вкус у попранной памяти. — Я всю жизнь любил и буду любить только одну женщину. Не вас. Я никогда не полюблю вас, понимаете?

— Понимаю, — сказала капитан и сглотнула, точно решаясь на что-то. В глазах у нее темнел страх. — Я не прошу этого, Игорь Иванович. Но я могу быть вам другом. Родить вам детей. Поддерживать вас в горе и в радости. И не ждать любви. Дайте мне хотя бы год рядом с вами.

У него с Ириной не было этого года. У него больше ничего не было, даже памяти. В груди зарождалось что-то вибрирующее, яростное, сотрясающее все тело.

— Уйдите, — сказал он сквозь зубы. — Вы мне не нужны. Убирайтесь, Дробжек. Убирайтесь! — заорал он и зарычал, чувствуя, как взрывается мир болью и в глазах темнеет.

Вокруг больше не было запаха его королевы. Он чувствовал, как от застарелой ярости напрягаются мышцы — так, что почти рвутся жилы, как выплескивается все- накопившееся, хранимое им, наружу — на женщину, стоящую напротив. Он мог бы убить ее сейчас — и себя заодно.

— Уйдите, богов ради, — попросил он сдавленным голосом, изо всех сил сдерживая себя, — я не могу вас видеть.

Люджина прямо посмотрела в его глаза. Моргнула раз, другой, вздохнула судорожно, прижала к себе одежду и вышла из комнаты. Он не смотрел ей вслед — сорвал со стены ночник и швырнул его в окно — и затем добрых полчаса методично разносил все в комнате, потому что не мог выносить все то, что поднялось изнутри и лилось из него, потому что ни один человек в мире этого бы не выдержал.

После он обнаружил себя на полу, среди обломков мебели и осколков, со сбитыми кулаками и порезанными ногами. Добрел до душа и включил холодную воду. В глазах светлело. Нарыв, вскрывшийся с такой яростью, опустошил его до дна, и оставалось только прижиматься лбом к холодной плитке и ругать себя последними словами, из которых «истеричка» было самым приличным.

Когда он вышел из душа, взгляд его зацепился за скомканную простыню, свисающую с кровати. На ней алело смазанное, большое кровавое пятно. Кровь была и на нем, когда он мылся — он все никак не мог сообразить, откуда, даже мысли не проскочило.

Игорь оделся, аккуратно ступая пораненными ногами. Вышел и сразу пошел в комнату напарницы.

Но Люджины не было. Лежал на столике подаренный ей фотоаппарат, аккуратно, по-солдатски была сложена на заправленной постели купленная здесь одежда, босоножки. И в море ее не было.

И на звонки она не отвечала.

Он вернулся в спальню. Сел на кровать, снова обхватив голову ладонями. Ему было пусто.

Игорь покосился на испачканную простыню, приподнял ее — кровавое пятно было и на матрасе, и он осторожно прикоснулся к нему.

Все еще влажное. Сколько же было крови? Тьма, пока его срывало — как же ей было больно?

Он поморщился, преодолевая отвращение к себе, и через силу заставил себя вспоминать прошедшую ночь — не свои видения, а то, что видел в редкие минуты просветления, то, что ощущал руками, губами. Другое тело, другая грудь, другие губы. Подающиеся навстречу, выдыхающие его имя — в ответ на чужое. Сжатые зубы и глухие, болезненные стоны. Никакого сопротивления. Неуклюжие, неуверенные движения, вздрагивания. Осторожные и успокаивающие касания его плеч и спины после его пиков.

Да, Игорь Иванович, повел ты себя, прямо говоря, по-скотски. Что ночью, что поутру. И как редкостный урод взвалил ответственность за свои действия на женщину. Это если оставить в стороне то, что тебе было больно. Ей было больнее.

В этот момент в голове его что-то щелкнуло, и он, как заведенный, начал действовать четко и быстро.

Позвонил на охрану гостиничного комплекса и попросил дать сведения, находится ли его спутница на территории отеля.

Вызвал виталиста и менеджера отеля. Расплатился за разгромленный номер с лихвой. Выдержал недоуменные и нехорошие взгляды. Извинился перед горничными, расплатился и с ними. Подождал, пока залечат ноги и руки и снимут похмелье.

Получил ответ от охраны. Люджина Дробжек час назад вышла с территории отеля.

Его изыскания прервал звонок из приемной королевы — он как раз отпаивался кофе и доедал плотный завтрак.

— Ее величество готова принять вас через полчаса, срочно выезжайте, — проговорила в трубку секретарь.

Уже в машине он снова набрал Люджину, послушал гудки — и позвонил домой. Приказал, если она появится, тут же доложить ему. И закрыл глаза. Не было ничего. Ни боли, ни радости, ни запахов, ни растущего, как в прошлую поездку, напряжения в сердце. Только где-то глубоко внутри тлели тревога и стыд, не давая ему потухнуть окончательно.

Царица Иппоталия появилась через несколько минут после его прибытия. Уставшая, потускневшая — и еще прекрасней, чем раньше. Даже не стала садиться. Окинула его внимательным взглядом, нахмурилась — и его просто окатило стыдом. Серые глаза снова видели его насквозь.

За окнами начинался шторм.

— К сожалению, у меня очень мало времени, граф, — сказала она, кривя губы в сердитой улыбке. Царица гневалась — на него? Из-за него? — и море гневалось вместе с ней. — Я получила ответ. Увы, не тот, что вы ждали. Великая мать сказала мне: «Я сделала все, что могла. Пусть идет своим путем и сам ищет решение».

— Благодарю вас, ваше величество, — произнес Игорь, не показывая расстройства. — За то, что не отказали мне.

— Не разочаровывайте меня больше, Игорь Иванович, — строго, очень по-матерински проговорила королева — и будто не она сейчас обращалась к нему, так шумел ее голос, буквально вдавливая его в пол, хлеща почище пощечин. — Вы поняли меня?

Она вышла, не дождавшись ответа.

Игорь склонил голову, посмотрел на свои руки — они дрожали.

— Обещаю, — сказал он закрывшейся двери.

Майло Тандаджи ответил сразу, будто ждал его звонка.

— Отдай приказ по всем телепортам и железнодорожным вокзалам страны, Майло, — распорядился Игорь так, будто все еще был его начальником. — Если появится Дробжек, сообщать напрямую мне.

— Даже не буду спрашивать, что случилось, — сухо сказал тидусс.

— И не стоит, — ровно согласился Стрелковский. — Какие у Дробжек были инструкции помимо сбора сведений обо мне и психологического ведения, Майло?

Тандаджи молчал секунды две.

— Сам-то как думаешь?

Игорь чертыхнулся.

— Морду бить будешь? — поинтересовался начальник разведуправления. — Увы, из Дробжек толкового полевого агента не получится, Игорь. Она непластична в плане методов воздействия. Так что отдельные… инструкции восприняла категорически отрицательно и выполнять отказалась. Или, — в его голосе прозвучала заинтересованность, — не отказалась?

— Ну и сукин же ты сын, Майло, — с сердцем проговорил Стрелковский.

— Твоя школа, Игорь Иванович, — невозмутимо ответил Тандаджи. — Твоя школа. А что с твоим делом?

— Пусто, — коротко ответил Игорь. — Бесполезная поездка. Сегодня же распоряжусь о подготовке визита в Йеллоувинь. И да, Майло, морду я тебе бить не буду. Уже остыл. Но если я еще раз узнаю, что ты хлопочешь обо мне за моей спиной — я просто тебя убью.

Тандаджи издал что-то похожее на ехидное фырканье и повесил трубку.

Ветер гнал по пляжу мокрый песок, переворачивал зонтики, утаскивал грохочущие лежаки. Море бросало на берег тяжелые серые валы — и брызги долетали до дверей дома, в котором собирал вещи Стрелковский. Люджина не возвращалась.

Он связался с агентами в Терлассе и приказал узнать, не уезжала ли его напарница из столицы. Через полчаса ему доложились. Капитан Дробжек три часа назад сняла с карты все имеющиеся деньги на телепорт-вокзале столицы и ушла телепортом в Форштадт. Купила последний билет на ближайший рейс и едва не опоздала.

Игорь покачал головой. Такой нервности от всегда спокойной Дробжек он не ожидал. Потратить на переход почти половину отпускных!

Инлядские агенты работали медленнее. Он успел вернуться домой, убедиться, что все вещи северянки на местах, узнать, что в общежитие она тоже не возвращалась — и уехать в Управление работать, пока для него доставали информацию.

К позднему вечеру у Стрелковского был ответ. Из телепорта Люджина вышла в целости и сохранности, ушла в город. На вокзалах Форштадта ее документы не мелькали. Границу она не пересекала. Следы теряются на рынке — там ее видел последний опрошенный.

— Все, что смогли, Игорь Иванович, — подвел итог агент. — Работать дальше?

— Работайте, — подтвердил полковник. — Будет информация — докладывайте.

Люджина, как заправский шпион, очевидно путала следы и избавлялась от возможной слежки.

Последний звонок полковник Стрелковский делал не без опаски. Гудки шли непрерывно, трубку опять долго не брали. Наконец, раздался щелчок.

— Да, я дома, — рявкнула в трубку мать Люджины.

— Анежка Витановна, это Стрелковский, — Игорь вздохнул. — Люджина у вас не появлялась?

— Нет, — удивленно сказала старшая Дробжек. — А что же, потерял ты ее, Игорь Иванович?

— Да, — сказал Стрелковский.

— Тогда ищи, — строго приказала волчья погибель. — Хотя чую я, что все в порядке, да и страшнее ее работы ничего быть не может. Ей уж не пять годков-то. Девка здоровая. Появится. А что случилось-то? Раньше она вроде не чудила.

— Обидел я ее, Анежка Витановна. Извиниться хочу.

Мама Дробжек скептически хмыкнула.

— Дело хорошее.

— Анежка Витановна, — попросил Игорь. — Если вдруг появится у вас. Скажите, что я хочу с ней поговорить. Или… нет. Ничего не говорите. Просто сообщите мне. Я сам приеду и все решу.

— Конечно, полковник, — заверила его северянка. — Увижу — сразу позвоню тебе.

Далеко на Севере, на маленьком хуторе, затерянном среди хвойных лесов, Анежка Дробжек положила трубку телефона и покосилась на молчаливую дочь, краснощекую, замерзшую. Пришла пешком, три часа шла по глубокому снегу после захода солнца, по лесу от трассы. Без лыж, в легкой одежде.

— Дура девка, — сказала мама и с тоской приложила руку к щеке. — Ой дура! В баню иди быстро. Твое счастье, что я топила, как чуяла ведь, хоть и не топлю по четвергам. Вставай, дуреха, парить тебя буду! Не хватало еще, чтоб с лихорадкой слегла мне тут.

— Сейчас, мам, — сипло произнесла Люджина, делая еще глоток вкусного, обжигающего ягодного чая. — Подожди.

Глаза ее закрывались, и тело все болело просто ужасно. Особенно там, внутри. Она даже не помылась после пробуждения рядом с Игорем — прямо так натянула на себя одежду и выскочила на улицу.

— Все получила, что хотела? — ворчала мать, мощно обрабатывая ее вениками — как порола. В их маленькой бане дух стоял тяжелый, дровяной и травяной. — Все получила? Не по тебе пряник, говорила же, голова ты бедовая. Любовь ей подавай, любовь, ну что, получила свою любовь? — она подняла тяжеленную кадку с горячим настоем, литров на тридцать, не меньше, и легко окатила лежащую раскрасневшуюся дочь с ног до головы — полились по простыне, по полкам сладко и вязко пахнущие потоки.

— Матушка Богиня, — ахнула мать, — а кровит-то еще! А синяков-то! Такая же неженка, как я, ох доченька, даром мы в плечах дуба шире. Ух я этому Иванычу-то глаза повыдавливаю! Да как же ты шла? Оно ж все промокло насквозь!

Люджина молчала, глядя в деревянную стену. Она ничего не рассказывала. Каким чутьем, как мать догадалась — не спрашивала. Она слушала материнское ворчание, едва заметно морщась от боли. И вспоминала.

В Форштадте она петляла, как заяц, стараясь не оставить следов. Нашла заведение, выглядящее подозрительно, зашла туда и спросила у бармена, где можно найти телепортиста.

За открытие Зеркала она отдала почти все деньги, что у нее оставались. Маг перенес ее на Север Рудлога, в городок, находящийся в 400 километрах от их дома. Там она купила билет на автобус, идущий по трассе мимо лесных хуторов, и попросила остановить, когда увидела знакомые места.

Затем она шла, не чувствуя холода и голода. Хотя не ела ничего со вчерашнего обеда — после посещения музея просто не смогла, а потом уже не до того было. И дошла. Разве могла она не дойти?

Завтра она снова встанет и будет жить, а сейчас можно полежать и подумать.

Мать все ворчала и ругалась, махая вениками — можжевеловыми, шпарящими, терпко пахнущими хвоей. Тело разогревалось, и в груди начало царапать. Не простуда, нет — рыдания. И капитан Дробжек, встав, на миг обняла свою любящую, беспокоящуюся мать, стиснула крепко, как только могла — и выскочила из бани прямо к небольшому озерцу перед домом.

— Куда! — крикнула мать. — Стой, бедовая! Выпорю! Кнутом отхожу, — пообещала она и в сердцах метнула вслед убегающей дочери полено из склада для растопки, — ах ты ж что творит!!!

Люджина пробежала голышом по толстому льду и с головой нырнула в обжигающую, покрытую тонким хрустким стеклышком прорубь. На миг оглохла и перестала ощущать хоть что-нибудь. Вынырнула и снова нырнула, задыхаясь. И еще. И еще. В темноту. В чистоту.

Ледяная, прозрачная и жгучая вода родного озера приняла ее не менее ласково, чем теплое южное море. Вылечила, освежила голову лютым холодом, вернула на место покачнувшийся было миропорядок, изничтожила обиду и злость.

Ни одна истерика в мире не может соперничать с темными глубинами северных озер. Ни одна проблема не сломает женщину, выросшую в темных хвойных лесах Севера. И боевой офицер Дробжек не стала плакать.

Мать еще ее парила, кутала, дала какую-то мазь — ею она пользовала коров после отела, уложила спать возле печки. Поахала, покачала головой — и пошла готовить побольше горячего ягодника и ставить на утро в горшках картофель с салом и луком. Окинула хозяйственным взглядом освещенный месяцем двор, заваленный утренним снегопадом. Будет с утра Люджине и работа, и согрев, и лечение. Махать лопатой — лучше всяких душевных разговоров сердце врачует. В этом мама Дробжек убедилась на собственном опыте.

Люджина спала — и сон ее был спокоен, ровен и чист. В отличие от находящегося далеко на юге Игоря Стрелковского, на которого не нашлось ни матери с кнутом, ни подходящей проруби. Если не считать штормовой гнев прочитавшей в его сердце морской царицы.

Глава 14

Люк Кембритч, Лаунвайт, Инляндия, среда

В загородной резиденции Инландеров, несмотря на ранний час и легкий морозец, пришедший-таки в центр страны, было многолюдно и шумно. Стелились по заснеженной земле дымы от десятков зажжённых костров, показывая направление ветра и позволяя греться аристократам, ожидающим выхода его величества Луциуса. Фыркали жеребцы и кобылы всех мастей, приученные не бояться огня, потявкивали тонкие остроносые борзые, тыкаясь друг в друга и нетерпеливо перебирая лапами, стремянные проверяли ружья и седла, мужчины курили, переговаривались и нетерпеливо постукивали себя по бедрам хлыстами, дамы щеголяли друг перед другом модными охотничьими костюмами.

Его величество Луциус Инландер открывал сезон конной охоты на лис и зайцев. А его светлость герцог Лукас Дармоншир, светски улыбаясь поглядывающим на него дамам и вежливо отвечая на приветствия мужчин, проклинал все это пестрое сборище, из-за которого ему пришлось вставать в четыре утра. Почему не поехать поохотиться после обеда, в чем сакральный смысл продирания глаз затемно?

Но что поделать — традиция. Хочешь не хочешь, а первую охоту сезона посещала вся высшая знать Инляндии.

«Весь список наследования как на ладони, — подумал Кембритч, закуривая очередную сигарету и поглаживая тыкающуюся ему в ладонь борзую. Собаки вились вокруг него, как вокруг большой сахарной косточки, и Люк терпеливо сносил их обожание, хотя на одежде уже красовались влажные отпечатки лап. — Ставь в лесу пулемет и рядком расстреливай всех в начале загона».

Вряд ли это было возможно — охрана наверняка прочесала весь лес и заглянула под каждую ель и корягу, да и по периметру были расположены посты — чтобы никто не мешал королевской забаве.

Мать Люка, леди Шарлотта, тоже была здесь и в лихо надвинутой на глаза меховой шапке и длинной амазонке казалась гораздо моложе своих лет. Она, в отличие от Люка, охоту любила. Ему же была недоступна прелесть массового преследования одного несчастного петляющего зайца. Если и охотиться — то на равную дичь, когда точно не знаешь, то ли ты ее, то ли она тебя. Да и верховая езда никогда не давала ему таких ощущений, как автомобили — разве может сравниться управление несущейся машиной и лошадью?

Люк досадливо затянулся и принял от слуги маленький дымящийся стаканчик кофе с коньяком. Горячий кофе взбодрил, алкоголь приятно пощипывал небо, и это несколько примирило его с несовершенством мира.

Вчера вечером у Люка состоялась встреча с Жаком Леймином, развившим небывалую активность на посту начальника службы безопасности Дармоншира. Но следствие по заказчику разгромной статейки, как и о покушении на Люка, почти не двигалось. Прослушка телефонов главреда и сотрудников газеты никакой информации о таинственном заказчике статьи не дала. Список входящих и исходящих звонков за последний год проверялся, но Люк нюхом чуял — бесполезно. Леймин был с ним согласен.

— Не думаю, что мы найдем заказчика обычными способами, — подтвердил он сомнения Кембритча, — не тот случай. Но закончить проверку надо. К тому же, вполне возможно, что слежка даст результат — если вдруг появится повод для еще одной статьи, то ваши враги могут активизироваться.

Люк посмотрел на него с усмешкой. Кабинет снова был заполнен дымом, но старый разведчик не морщился, стойко перенося неприятную привычку работодателя.

— Предлагаете спровоцировать? Я думал об этом, господин Леймин, но я связан по рукам и ногам на ближайшие два месяца и не могу устроить что-то достаточно громкое для того, чтобы у моих недоброжелателей возникло желание использовать этот повод. Оставим это на крайний случай.

— Как скажете, лорд Дармоншир, — трескуче отозвался Леймин. — Есть еще и… не очень законные и сомнительные с точки зрения морали методы.

— Вы думаете, меня напугает аморальность? — усмехнулся Люк. — Что вы предлагаете?

— Среди ваших новых сотрудников есть менталист, — сообщил старый безопасник, и Люк удивленно поднял брови и кивнул, принимая к сведению. — Можно покопаться в памяти главреда, если обеспечить определенные условия и безопасность работы специалиста.

— Похитить и усыпить? — поинтересовался Люк.

— Или проникнуть в дом, когда он спит, — сказал Леймин, азартно блеснув глазами. — Если не разбудим домочадцев и сделаем все тихо, избежим проблем — не напугаем объект, можно будет дальше следить за ним, не опасаясь внимания полиции. Но это куда труднее.

— Действуйте, — легко ответил Кембритч. — Я уверен в вас, господин Леймин.

Безопасник кивнул, сделал запись себе в блокнот.

— А что со второй нитью? По поводу покушения на вас? Ваш информатор дал какие-то сведения?

— Молчит, — с досадой произнес его светлость. — Но роет, я уверен. За такие деньги он и до противоположного края Туры докопается. Но пока молчит.

— И мы не можем получить материалы дела о покушении, которое курирует Розенфорд, — признался Леймин. — Информация закрыта наглухо.

— Ну, — Люк задумался, — тут я сработаю напрямую. Придется пообщаться с лордом Дэвидом, хоть радости от этого я не испытываю.

На прощание Леймин сообщил, что нашел специалиста по картам наследования Инляндии. И что его консультации могут быть полезны — но принимает он только аристократов.

— Я завтра посещу его, — понятливо сказал Кембритч. — Только переживу охоту.

Герцог докурил, выбросил сигарету в снег, отогнал ластящихся собак. В поле зрения как раз мелькнул Розенфорд, и Люк направился к нему.

— Дармоншир, — сдержанно и несколько досадливо поздоровался начальник службы безопасности Инляндии.

— Тоже счастлив видеть вас, лорд Розенфорд, — почти без насмешки сказал Люк. — Прекрасная погода, правда?

— Чего вы хотите, ваша светлость? — на окружающие красоты инляндец смотреть не пожелал.

— Очень хочется посетить вашу вотчину, господин Розенфорд, — небрежно сообщил Кембритч. — Всегда мечтал увидеть, как работает разведка. Ну и хотелось бы поговорить о расследовании покушения.

— Работа ведется, когда будет результат, я вам сообщу, — сухо и нетерпеливо ответил Розенфорд.

Они так очевидно не переносили друг друга, что Люк хмыкнул.

— Я удовлетворюсь и промежуточными сведениями, — тонко улыбаясь, сказал он, — вы ведь не откажете мне? Как пострадавший, я имею право изучать материалы дела.

«Вы ведь не откажете мне — не последнему человеку в королевстве?» — так это звучало. Начальник разведки понял намек, посмотрел на собеседника, нехорошо сощурившись — выражение бледно-голубых глаз обещало медленную смерть за докучливость. И не будь у Люка закалки руководством Тандаджи, он мог бы и струхнуть.

— Не уверен, что вам будет это интересно, ваша светлость, — с легким пренебрежением произнес лорд Розенфорд. — Поверьте, все, что вы увидите — это скучнейшие малоинформативные отчеты.

— А я уверен, что будет, — заверил его Кембритч так воодушевленно, будто ему сообщили, что в отчетах этих не нудятина, а фотографии и характеристики новейших гоночных машин. Его собеседник поджал губы. — Завтра, до обеда, я загляну к вам.

— У вас же намечается бал, Дармоншир. Да и я очень занятой человек.

— Не думаю, что это помешает мне танцевать, — любезно парировал Люк. — Я не отниму много времени. Просмотрю дело и удалюсь. Вам даже не нужно будет развлекать меня беседой. Так я зайду?

— Буду счастлив, — холодно процедил лорд разведчик, извинился и отошел. Кембритч удовлетворенно улыбнулся, чувствуя приятный азарт от произошедшей стычки — хотя злить человека, занимающего такую должность, было очень опрометчиво.

Он снова вернулся к своему жеребцу, похлопал его по крупу, огляделся.

К ожидающим присоединился Гюнтер Блакори, краснощекий, улыбчивый и громкоголосый — он о чем-то говорил со своей младшей сестрой, королевой Инляндии, и периодически звучно хохотал. Они были совсем не похожи — черноволосый, крепкий Гюнтер и тонкая, рыжая Магдалена, которая выглядела, как типичная инляндская аристократка. Уже вышли и инляндские принцы, такие же тощие и рыжие, как их венценосный отец. Младший, нынешний князь Форштадта, Лоуренс Филипп, не обращая внимания на супругу, любезничал с придворными дамами, старший, Леннард, уже нетерпеливо гарцевал на лошади. Его супруга, будущая королева Инляндии, с обеспокоенностью поглядывала на мужа и что-то утешающее говорила Диане Форштадской, которой посчастливилось взять в мужья одного из блудливых Инландеров.

Наконец появился и король Луциус. Поцеловал супруге руку, отметив, как она прекрасно выглядит, поприветствовал собравшихся и легко, будто и не было ему за пятьдесят, вскочил на жеребца.

Прозвучали охотничьи рога, всадники выстроились в шеренгу — дамы вторым рядком, впереди мужчины с ружьями за спинами. По бокам поскакали загонщики, пятнистым ковром понеслись вперед борзые. Лошади двигались ленивой трусцой, все ускоряясь, набирая ходу, азарт волнами захватывал охотников, заставляя прижиматься к лошадям и нестись навстречу ветру.

Охота началась.

Люк проскакал несколько километров и медленно, пользуясь тем, что охотники растянулись дугой по лесу, ушел влево, подальше от суеты. Уже звучали выстрелы, гиканье всадников и далекий переливистый лай — борзые поднимали зверье, которое начинало петлять перед облавой и в конце концов попадалось кому-то из стрелков на глаза; выученные псы под выстрелы не лезли, занимаясь гоном и выслеживая добычу. Небо уже серело, но до рассвета было далеко. Люк спешился у поваленного дерева, сел на ствол и достал флягу с коньяком. Долг свой — посветить физиономией среди придворных — он исполнил, можно было и посидеть, подумать.

Все неделю он занимался визитами — прежде всего к тем, кто как-то был связан с погибшими родственниками Инландеров. Тратил кучу времени на светскую болтовню, прежде чем можно было непринужденно перевести разговор на интересующие его события. Но и здесь, увы, было пусто. Все, с кем он встретился, уверены были, что смерти их родных — несчастные случаи, никаких подозрений в том, что это убийство, даже не проскальзывало. Люк все так же ненавидел рутину. И искушение добраться до материалов расследований, находящихся где-то в вотчине Розенфорда, росло. Но он останавливал себя. Если безопасник причастен к вычищению дома Инландеров и если Люк попадется на изъятии дел — это приговор. «Впрочем, — он ухмыльнулся, — даже если начальник разведки не причастен, и если его, Люка, поймают в хранилище, то там и прикопают, и никакая протекция короля его не спасет».

Возможно, завтрашний бал даст какие-то зацепки. Там должны были присутствовать те, с кем встретиться он не успел.

Конечно, было бы куда проще, если бы ему можно было действовать в одиночку, без груза и надзора невесты, которая обязана была появиться рядом с ним. Но ее отсутствие вызвало бы скандал и обеспечило бы сплетников пищей на много дней вперед.

И так с момента их с Ангелиной последнего общения произошла всего одна публичная встреча — ее высочество пропадала где-то в Милокардерах, выделить смогла всего два часа, в ходе которых они чинно выпили чай в ее покоях (принцесса оказалась отличной собеседницей, и он с удивлением отметил, что ему доставило удовольствие общение с ней), попозировали журналистам, посетили школу в Дармоншире и расстались ко взаимному удовольствию.

Марину он при посещении дворца Рудлог не видел — принцесса была на работе. И к лучшему. Слишком много глупостей он творил ради нее и рядом с ней.

Сейчас же по обоюдному молчаливому согласию у них установилось своеобразное «время тишины». Он не мог отказать себе в том, чтобы слать ей подарки и цветы, но теперь приходилось следить за тем, чтобы не перепутать заказы. Розы для Ангелины он заказывал из центральной оранжереи, подписываясь полным титулом и каким-нибудь «Жду встречи с вами». Марине — из уже облюбованного цветочного магазина, анонимно. Не хватало еще, чтобы пошли слухи, что лорд Дармоншир окучивает сразу двух Рудлог.

Люк не пытался позвонить ей. Понимал, что если услышит Маринин голос — никакие обещания не удержат его от очередного безумия. И последовательно, настойчиво сдерживал себя — как алкоголик избегает прикосновений к бутылке, чтобы не сорваться в запой.

Два месяца. Два месяца до свободы. Он обязан был продержаться. Он почти верил, что продержится.

Люк поморщился — лай собак стал громче, а, значит, место его уединения скоро будет обнаружено. Снял ружье, решив сунуть его в седельный чехол — смысла таскать на себе не было. Встал — и тут на полянку с гулким стуком и треском ломаемых кустов выпрыгнул огромный олень. Прыгнул — метнулся в одну, в другую сторону, и замер, не зная, куда бежать. Перед ним — человек с оружием, справа — лошадь, позади и слева — собаки. В воздухе пахло резким, неприятным мускусом — обычно олени пахнут малозаметно, но после скачки и от испуга от зверя воняло как от отходов мясокомбината.

Собаки уже визжали где-то совсем близко, настигая добычу, а Кембритч с любопытством рассматривал оленя, наклонившего башку с ветвистыми рогами, высокого, грудастого. Бока его ходили ходуном, подрагивали, зверь прядал ушами, выдыхал со свистом, и на ноздрях его и на черных губах пузырилась пена. Коричневая шерсть с темными подпалинами и седыми пятнами. Старый, много проживший боец, покрытый шрамами — прямо как он сам, Люк. Хорошая добыча.

Кембритч медленно поднял ружье, глядя в блестящие черные глаза — и тут ему в голову просто шибануло животным страхом и агрессией, предчувствием боли. Видимо, зверь уже встречался с охотниками — да и наверняка были среди его шрамов оставленные пулями. Люк от адреналина мгновенно взмок, ствол как-то сам опустился к земле.

«Беги».

Зверь понятливо мотнул башкой и сорвался мимо Люка, куда-то в чащу леса, только ветки затрещали.

Через минуту на поляну вывалился клубок тявкающих рыжих борзых — с мокрыми лапами и темными боками. Они ручейком устремились вслед оленю.

«Стоять», — и собаки остановились, закружились вокруг человека, вопросительно поглядывая умными глазами и нетерпеливо утыкаясь носами в снег.

«Назад. Не ваша добыча».

Псы, разочаровано скуля, потянулись с поляны, а Люк, усмехаясь своей сентиментальности, убрал ружье в чехол, поднялся в седло и медленно потрусил навстречу звукам. Старый олень был похож на него — своими шрамами и жаждой жить. А он, Люк, мог дать ему шанс выжить. Мог — и дал.

Люк нагнал несущихся по дуге охотников и дальше уже сосредоточился на том, чтобы не упускать скорость и не дать жеребцу попасть в какую-нибудь яму или напороться на сухое дерево. Ледяной ветер быстро выморозил лицо, пробрался под одежду, выдубил перчатки — а рядом стучали копыта, кони прыгали через стволы, виражами обходили кусты, скользили по рыхлым склонам, преследуя дичь. Сколько всадников погибали так, в прошлых безумных и бессмысленных гонках, и все равно ведь, каждый год собиралась охота, и не могли ни смерти, ни увечья изменить эту традицию. Где-то впереди мелькала спина его матери, красная куртка короля Луциуса, и вдруг наездники стали притормаживать, ловчие гортанно окликать борзых — те загнали зверя, и мужчины быстро снимали ружья, целились — кто первый, кто быстрее, чья добыча?

Рванули выстрелы — и Люк от неожиданности пригнулся — пуля просвистела мимо, выбила щепу из дерева, рядом с которым он затормозил. Он выругался, оглянулся — к нему скакал бледный барон Уотфорт с ружьем наперевес.

— Ваша светлость, — заговорил молодой человек срывающимся голосом, — простите меня, я не понимаю, что случилось. Я целился в лиса — рука дернулась, клянусь, я не хотел причинить вам вреда! Простите.

Сердце застучало и в глазах вдруг стало светлее. Ничего не закончилось. Охота на тебя только началась.

— Не берите в голову, барон, — легко сказал Люк. — Бывает. Главное, что я цел. Было бы невежливо объявить бал и умереть накануне.

Молодой аристократ недоверчиво посмотрел на него, но кивнул и отъехал. А Люк еще раз огляделся вокруг, запоминая тех, кто был неподалеку. Кто-то балуется внушением? Интересно, кто ты?

Несколько часов спустя охота закончилась. Всадники, разгоряченные погоней и богатой добычей, двинулись в сторону резиденции — и стелилась за ними по снегу красная рябь. Кровью пахло и в воздухе, и ни мороз, ни легкий ветерок не могли разогнать этот сладковатый, удушливый запах. К седлам удачливых стрелков были пристегнуты тушки зайцев и лисиц, глаза охотников блестели азартом, и только и разговоров было о том, какой удачный выстрел был сделан и чьи собаки отличились.

Люк неожиданно для себя оказался рядом с Луциусом Инландером. Удача явно улыбнулась сегодня инляндскому монарху — за седлом болтались тушки четырех зайцев со стекающими по ушам струйками крови, следующий за господином верховой слуга держал пару рыжих, толстых лис. Выученные лошади от запаха крови не хрипели и не бились, но удовольствия это соседство им явно не доставляло.

Люк покосился на бурую заячью шерсть и поморщился.

— Осуждаешь, Дармоншир? — суховато спросил монарх, перехватив его взгляд.

— Не понимаю, — честно ответил Люк, прикуривая. Луциус подумал-подумал и тоже достал портсигар, зажигалку, раскурил свою сладко пахнущую сигарету. Солнце уже поднялось, ложась на снег длинными искрящимися пятнами, под ногами лошадей стелилась дымка, хрустел истоптанный десятками копыт снег, но состояние было самое умиротворенное. Король поднял брови, требуя закончить реплику.

— В ваших жилах сила Белого Целителя, однако вы не щадите животных и любите охоту, — пояснил Кембритч.

— Люблю, — без раздражения согласился Инландер. — Жизнь и смерть тесно связаны, Лукас. И не только соприкасающимися сезонами. Когда-то потомки Черного Жреца умели возвращать жизнь, хоть и служили смерти. Так они отдавали долги Белому целителю. Так и мы — отдаем долг смерти, чтобы иметь возможность служить жизни. Одно без другого невозможно. Да и не забывай, — король вдруг оскалился, выпустил дым и с силой вдохнул воздух, пропахший кровью, — что в каждом из нас живет зверь, которого надо кормить. В прямых потомках Белого его зов сильнее, у аристократии — слабее, но все равно он есть, и никуда от него не денешься.

— Я предпочитаю готовые блюда, — вежливо сказал Люк. Луциус сощурился, усмехнулся.

— Ты просто удовлетворяешь жажду охоты другими способами, Лукас, — снисходительно объяснил монарх.

Люк пожал плечами и переменил тему.

— Вы почтите завтра Дармоншир-холл своим присутствием, ваше величество?

— Может, и загляну, — небрежно сказал король. Перевел взгляд на подъехавшую мать Люка, леди Шарлотту — лицо ее почему-то было тревожным — чуть склонил голову в приветствии.

— Ты очень мила, Лотти.

— Благодарю вас, ваше величество, — чопорно и предостерегающе сказала леди Шарлотта и опустила глаза. Люк слушал эти полутона и старательно скрывал недоумение. Слишком сложными были взаимоотношения матери и главы дома Инландер, и он не был уверен, что хочет разбираться в них.

— Завтра за мной танец, — величественно проговорил король. — И останетесь на прием после охоты, — приказал он, сжал бедрами бока лошади и двинулся к окликнувшему его Гюнтеру Блакорийскому.

— Какие у вас забавные отношения, мама, — с усмешкой сказал Люк.

— А, — отмахнулась леди Шарлотта, — не обращай внимания. Лици дуется, что я давно не была при дворе. Теперь ему надо изъявлений преданности. Остынет. Помелькаю перед ним, пока не надоем. Тем более, что надо выводить весною Маргарету в свет. И так два года пропустила из-за ее упрямства. Выдам ее замуж, и можно будет снова осесть в провинции.

Люк усмехнулся. Сестра, упорно отказывающаяся от выходов в свет, до сих пор не соизволила приехать к нему, в отличие от периодически заглядывающего Бернарда. Младший брат был добродушен, по-юношески восторжен, по-военному грубоват и прямолинеен, и герцог с удивлением понял, что ему нравится общаться со следующим графом Кембритчем. Кому не понравится, когда на тебя смотрят с обожанием? А вот Марго училась в Блакории, выбрав акушерско-гинекологическое отделение, и дома появлялась редко — как и звонила.

— Тебе надо самому с ней встретиться, — словно прочитав его мысли, мягко сказала леди Кембритч. — Выезжать она будет из твоего дома, ты де-факто глава рода, поэтому надо налаживать связи. И это она сейчас воротит нос от высшего света, голова забита медицинской ерундой и идеализмом, а потом спохватится — поздно будет.

— Постараюсь, — пообещал Люк, никакого воодушевления не ощущая. Сестра ему запомнилась угрюмой девочкой, которая всегда его сторонилась, да и видел-то он ее мельком. Собственно, встречаться с ней он хотел не больше, чем она с ним.

Первые всадники уже начали въезжать во двор резиденции. Стремянные принимали лошадей, ловчие осматривали собак, прежде чем отвести их на псарню. Слуги быстро собирали добычу, прямо на морозе разливали из больших котлов горячий глинтвейн, и аристократия осушала кубки, чтобы потом направиться в загородный дворец, в выделенные покои, отдохнуть, переодеться и выйти к обеду при полном параде.

Люк Дармоншир вернулся домой к вечеру, вымотанный почище, чем когда учился в училище.

— Устал? — спросила леди Шарлотта, согласившаяся погостить у него несколько дней.

— Угу, — сказал он уныло. Мать ласково погладила его по голове, по плечу.

— Утешься тем, что ты не бедолага Луциус, который так живет каждый день. Вот где можно с ума сойти, если оказаться на его месте. Мне иногда кажется, что он сидит на троне и представляет, как казнит всех собравшихся — такое у него выражение лица. Так что есть человек, которому хуже, чем тебе. Ты можешь сейчас отдохнуть, а он наверняка уже сидит в своем кабинете и работает. Удивляюсь, как он успел сделать Магдалене детей.

— Умеешь ты утешить, — хмыкнул Люк. — Но, увы, мне тоже отдых не светит. Надо съездить по делам.

— Ладно, — графиня Кембритч покачала головой, но тут же взбодрилась. — Где там твой пират? Раз ты еще не привел в дом хозяйку, придется мне постараться. Без женщины невозможно достойно подготовиться к балу, обязательно что-нибудь упустите.

Пиратом она называла нового секретаря Люка, Майка Доулсона, за повязку, которую тот носил на поврежденном глазу. Секретарь оказался копией отца-дворецкого — такой же прямой, величественный и с терпеливостью реагирующий на иронию хозяина. Но, главное, он умел работать, и за это можно было простить его занудливость.

— Вот-вот, — с облегчением сказал Люк, — отвлеки его, а то у меня последние дни ощущение, что не я им командую, а он мной. Ходит и бубнит про расписание. А стоит мне выйти из кабинета — рядом начинает бубнить Доулсон-старший. Моя жизнь вдруг оказалась подчинена Доулсонам. Еще немного — и я пойму, почему дед периодически орал на секретаря.

Графиня фыркнула и сочувственно похлопала сына по рукаву. Она не стала говорить, что это только начало.

Генетик, найденный Леймином, оказался старым профессором, работающим на первом этаже собственного дома. Там он и принял Люка — в большом кабинете, сплошь заставленным шкафами с книгами, с огромной генеалогической картой на стене. Профессор был седым, лысеющим, сгорбленным, постоянно вскакивающим с места при разговоре, и настолько увлеченным своим делом, что ему несколько раз пришлось напоминать вопрос.

— Господин Данерин, — терпеливо сказал Люк, пошевелившись на неудобном высоком табурете — после того, как выслушал историю очередного аристократического рода, — все это очень вдохновляюще, но меня интересует, кто обращался к вам за последние двадцать лет за уточнением карты наследования инляндского престола. И есть ли у вас коллеги, которые могут выполнить работу так же хорошо, как вы.

— Есть, конечно, — с язвинкой заявил профессор, — но я лучший. Вся моя жизнь посвящена исследованию родов Инландеров и Блакори, вы не найдете никого, кто разбирается в этом лучше меня. А ведь наследование крови потомков Богов — очень сложный вопрос, к наследственности обычных людей почти не имеющий отношения. Нет, набор генов у вас тот же, конечно, — он снова удалялся от сути вопроса, сев на любимого конька, — но на формирование генотипа аристократии очень большое влияние имеет старшинство крови, необходимые ритуалы. Например, вы знаете, почему все старшие сыновья в роду Блакори рождаются черноволосыми и кареглазыми, тогда как остальные братья-сестры — типичные Инландеры?

Люк не успел ответить, что его это тоже не интересует.

— Потому что трон Блакории унаследовал младший сын короля Инляндии! — торжественно воскликнул генетик и вскочил. — И по высочайшему повелению в жены взял старшую дочь императора Йеллоувиня. И что же? Если бы она стала женой старшего сына Инландера, то их дети были бы все рыжими, несмотря на силу ее крови. А тут случился казус — младший сын и старшая дочь потомков богов. И ее гены прижились! И теперь все наследники — темноволосые и темноглазые. Этот же феномен ослабевания крови у рожденных не первыми детей мы видим на примере семьи Рудлог. Старшая дочь — почти платиновая блондинка, а уже четвертая имеет светло-русые волосы и куда меньше похожа на мать, чем две старшие. Хотелось бы посмотреть на младших, конечно, но к ним доступа нет…

— Все же… — начал Люк, пока старик набирал воздух.

— Или еще, — видимо, профессора по жизни мало слушали, и он соскучился по человеческому обществу и говорил торопливо, проглатывая слова. — Вопрос с внебрачными детьми. Если ребенок рождается вне брака у обычных родителей, то он может унаследовать внешность как матери, так и отца. Но для аристократии ритуал брака очень важен! И поэтому бастарды все похожи на матерей, хоть и несут в себе отцовские гены. И способности у них ниже, чем были бы, родись они в законном браке.

Люк вздохнул, достал сигарету и закурил. Он смирился — старику нужно было время выговориться.

— А близкородственные браки? — профессор не обращал внимания на дым, глаза его блестели. Он ткнул рукой в сторону огромной настенной карты с родовым деревом инляндского короля. — Короли Блакории и Инляндии женятся на своих двоюродных и троюродных сестрах. Нынешние короли Блакории и Инляндии имеют общего прадеда, а Инландер женат на младшей сестре Гюнтера. Да что там говорить, все правящие монархи друг другу родственники в разных поколениях. При такой интенсивности близкородственных браков у обычных людей неизбежны специфические болезни. А тут — нет! Ни одного случая! И, конечно, возвращаясь к вашей теме, — неожиданно вспомнил он, — при таких родственных связях уже за первой десяткой наследников начинается такая неразбериха, что приходится считать, учитывая до пятнадцатого поколения! Каждая капля божественной крови важна!

— Очень интересно, — вежливо сказал Люк, когда старик остановился отдышаться. — И многие интересуются составлением индивидуальной карты?

— Тааак, я все нашел, — проговорил старичок, — хотя не понимаю, зачем вам это нужно.

Он бросил на Люка взгляд из-под очков, внезапно проницательный и хитрый.

— Хочу знать, стоит ли тратить ваше время, — охотно объяснил Люк. — Если имена заказавших мне знакомы, то будет неприятно, если я нанесу визит и не смогу при ответном похвастаться такой же картой.

— Ааа, — разочарованно сказал профессор. — Тогда я выпишу вам фамилии. Вы будете заказывать карту? К сожалению, очень немногие хотят уточнять официально утвержденный список, а ведь он неточен, да, неточен….

Он быстро заполнил небольшой листок, протянул его гостю. Люк проглядел фамилии, посмотрел на окружающие обветшалые шкафы, качнулся на неудобном табурете — и проговорил:

— Обязательно закажу, господин Данерин.

Лицо фанатика от генеалогии просветлело, и на Люка он смотрел уже почти с любовью.

Уходя из дома старого профессора, Люк уносил в кармане бумагу с почти полутора десятком фамилий тех, кто по каким-то причинам за прошедшие двадцать лет решил определить свою близость к трону.

С утра в четверг Люка разбудил звонок Билли Пса.

— Ну и кровавый же след за вами тянется, ваша светлость, — сказал он с удовольствием. — Слушайте. Ваши молодчики — из Форштадта, один из них — бывший военный, служил при дворе младшего принца, ныне князя. Прошерстили мы тех, с кем они общались в последнее время. Был там такой Рон Хитслоу, держал оружейный магазинчик, приличный человек. Даже я не знал, что по совместительству промышляет заказами на устранение. Мертв. Обрывается след, ваша светлость. Но, по слухам, имел он дела с аристократией. Наследнику там помешать в права вступить или жену неугодную убрать.

— Ничего нового для меня, Билли, — сухо ответил герцог, потягиваясь в кровати и едва сдерживаясь, чтобы не зевнуть в трубку. — То, что они из Форштадта, я и так знал. Меня интересует заказчик.

— То-то и оно, ваша светлость, — с сомнением произнес владелец мужского клуба, — да вот я задницей чую, что не надо мне сюда соваться. Я, конечно, вес какой-то имею, но в могиле он мне не пригодится. Интуиция, а я привык ей доверять. Тут замешан кто-то, кто мне не по зубам.

— Ты опять денег хочешь, что ли? — раздраженно спросил Люк.

— Жить я хочу, — с внезапной серьезностью признался Пес. — Я, видите ли, привык уже к спокойной жизни, стар я уже для общения со смертью, господин Клевер. Так что деньги могу вернуть. Хоть это и не в моих правилах.

Люк нахмурился. Чтобы Пес выпустил из рук уже попавшее к нему — не бывало еще такого.

— Да и вы бы поостереглись, ваша светлость, — добродушно добавил Доггерти. — Мы люди простые, в ваши родовые заморочки не лезем. Всякое бывало, но скажу вам прямо — такой подлости, как в ваших кругах, ни в одном гадюшнике не сыщешь.

— Спасибо за заботу, Билли, — с иронией проговорил Люк. Немного невнятно — он взял свободной рукой пачку сигарет и вытащил оттуда одну зубами. Поджег. — Ты вот что. Покопай еще немного. Мне нужна любая нить к заказчику. За имя спасибо, но этого мало, раз этот Хитслоу собой уже землю удобряет. Покопай, не выйдет — деньги все равно оставишь себе.

Он просто чувствовал, как на том конце провода жадность борется с осторожностью.

— Ладно, — сказал, наконец, Доггерти. — Попробую найти, с кем он встречался за последний месяц. И все, ваша светлость, не обессудьте.

— Согласен, — Люк затянулся и вспомнил еще кое-что. — Будешь свободен. Но по Софи обязательства сохраняются.

— Естественно, — откликнулся Пес, — хлопочу о вашей зазнобе, как о родной. Живет себе, такая приличная, ну просто мать семейства. Любовался бы и любовался. Эх, и что я на ней не женился?

Кембритч хмыкнул и повесил трубку. Нужно было вставать.

Леди Шарлотта обнаружилась в зале на первом этаже. Она осматривала украшения, раздавала указания — что поправить, что добавить — а Майк Доулсон трусил рядом с ней и быстро чиркал в блокноте. Люк из-за его спины послал матери воздушный поцелуй — «спасибо, что отвлекаешь», графиня улыбнулась и снова принялась третировать секретаря.

— Вот зачем нужна жена, — пробормотал герцог, пройдя в столовую и усаживаясь завтракать.

— Простите, лорд? — переспросил Доулсон-старший, командующий слугами, торжественным строем заносящими кушанья.

— Говорю, Доулсон, что женщины — полезнейшие создания, — серьезно повторил Люк. — Согласны?

— Я не рассматривал супругу с этой точки зрения, ваша светлость, — не моргнув глазом, ответил дворецкий.

— Все-то у вас правильно, Доулсон, — уныло сказал Дармоншир (унынию немало способствовала тарелка овсянки, незаметно примостившаяся среди других блюд). — А с какой точки зрения вы рассматривали, позвольте спросить?

Слуги с явной неохотой покидали столовую. Дворецкий чуть порозовел.

— С точки зрения… эээ… личной прелести, ваша светлость.

Люк хмыкнул. Госпожу Доулсон, такую же прямую, как дворецкий, и сухую, как щепка, прелестной можно было назвать с большой натяжкой. Он видел ее мельком, но и этого хватило, чтобы представить, что она вполне может поколачивать мужа зонтиком. Неудивительно, что старый слуга предпочитал дневать и ночевать во владениях хозяина.

— Да вы романтик, Доулсон, — Люк взял овсянку и протянул дворецкому. — Уберите это, богов ради. И прекратите попытки приучить меня к здоровому питанию. Еще раз увижу — распоряжусь на завтрак подавать водку.

Негодование, мелькнувшее на каменном лице слуги, хорошо послужило для поднятия настроения. Как и сочная мясная запеканка под сливочным соусом, и добрая доза кофе.

Разведуправление Инляндии находилось недалеко от королевского дворца — и от Дармоншир-холла, но Люк не отказал себе в удовольствии прогнать лишних двести километров на своей «Колибри» вокруг столицы и только потом подъехать к приземистому зданию, на котором трепетал флаг страны. Зашел внутрь — и окунулся в знакомую атмосферу. Как и во дворце, здесь была масса небольших помещений, соединенных узкими коридорами — в отличие от Зеленого крыла дворца Рудлогов, где личные кабинеты были только у начальников и замов, а остальные сидели в общем зале. Но ощущение дисциплины и вкус военщины — от охранников, проверявших документы и обыскавших его на входе до гулкой тишины в коридорах, острых взглядов попадавшихся навстречу работников и множества камер под потолком — все было знакомо.

Дэвид Розенфорд встретил его кисло.

— Все-таки пришли, — сказал он, не утруждая себя приветствием и рукопожатием.

— Не мог отказать себе в удовольствии, — объяснил Люк, и они некоторое время молча смотрели друг на друга. С неприязнью. — Удивлен, что вы дождались.

Розенфорд тонко улыбнулся.

— Я планировал уехать через десять минут. Не думал, что вы решите подняться в такую рань, ваша светлость. Это не в ваших привычках.

Люк мысленно поблагодарил Пса Доггерти и скромно произнес:

— Какое знание моих привычек, лорд Розенфорд. Я польщен.

— Это моя работа, — сухо ответил начальник разведки, не убирая с лица слегка брезгливое выражение.

— И кто из моих слуг на вас работает? — поинтересовался Дармоншир.

Розенфорд остро взглянул на него и вдруг расслабился, хмыкнул.

— Никто, ваша светлость.

— Я верю вам, — с иронией сказал Люк. — Раз у нас осталось, — он взглянул на часы, — семь минут, то дайте мне дело и я больше не буду тревожить вас.

Дэвид Розенфорд поправил манжеты, облокотился на стол. Его сухое, жилистое лицо и светлые рыбьи глаза живо напоминали маньяка из какого-нибудь дурацкого сериала. Впрочем, представить Розенфорда, лично руководящего допросом или пыткой, было довольно легко. Как и в роли злодея. Слишком легко.

— Давайте начистоту, Дармоншир.

— Давайте, — согласился Кембритч весело.

— Ваша служба безопасности путается у меня под ногами. Это мешает расследованию. Оставьте дело в покое, герцог, наслаждайтесь титулом, решайте свои проблемы и делайте свою работу. А мне оставьте мою. Вы просто не понимаете, как можете навредить. Для вас это развлечение, не так ли?

— Очень заманчивое предложение, — мечтательно сказал Люк, не отказывая себе в удовольствии подразнить рыжего безопасника. Тот сощурился, будто прикидывая, как лучше его, Люка, разделывать и какой инструмент взять. — Я бы даже согласился, если бы дело не касалось напрямую меня, лорд Розенфорд. Но, — он тоже наклонился вперед, — титул дает мне не только возможность развлекаться. Но и право вершить расследование и суд на своей земле. Я лояльно отнесся к вашему решению взять на себя расследование. Более того, я готов сотрудничать. Но материалы дела мне необходимы — и вы мне их дадите, лорд Розенфорд. Мы можем договориться о регулярном обмене информацией, если вам так будет удобнее. Заметьте, я готов договариваться.

— В маске светского бездельника вы были мне симпатичнее, — едко произнес начальник разведки.

— Не вижу смысла, — легко откликнулся Люк, — вам достаточно обо мне известно, я полагаю.

— Не так много, как хотелось бы, — ровно сказал Розенфорд. — Например, о степени вашего участия в деятельности господина Тандаджи. И о том, чьим патриотом вы сейчас являетесь, герцог, и кому служите. Его величество благоволит к вам, но не обманывайтесь этим — если станет известно, что вы работаете на Рудлог, ваш титул от моего ведомства вас не спасет.

— Я приму к сведению, лорд Розенфорд, — пообещал Люк с усмешкой. — Дело?

Лорд разведчик поднялся, взял с полки папку, кинул ее на стол перед Люком.

— Это копия. Убраны имена агентов и не касающиеся вас подробности. Если она попадет к кому-то неблагонадежному в руки, я вас посажу, Дармоншир.

— Понял, — коротко сказал Люк, бегло пролистывая папку. Поднял глаза на шкаф, заставленный толстенькими папками с номерами. — Основное дело мне не видать, полагаю?

— Нет, — подтвердил Розенфорд. — Всего хорошего, лорд Лукас.

— И вам, — любезно ответил герцог, — и вам.

Люк прочитал папку прямо на парковке Управления безопасности — не смог удержаться. И разочарованно бросил ее на соседнее сиденье. Почти один в один с тем, что сказал ему Билли. Забавно, что следователи и люди одного из воротил преступного мира шли ноздря в ноздрю. Завершались материалы извещением о том, что владелец оружейного магазина в Форштадте убит.

Но был там и список контактов из телефона убитого, и звонки за последние два месяца. Это давало хоть какое-то поле для работы. Еще одна задача для «пенсионного отдела» Леймина — проверить контакты, вдруг будут какие-то пересечения с родственниками убитых аристократов из списка наследования — или с теми фамилиями, которые дал ему старый генеалог Данерин.

А пока ему оставалось добывать информацию самому — Леймин не имел доступ в гостиные аристократов и не мог поспрашивать, будто невзначай, о смерти мужа-отца-матери-брата. Вдруг мелькнет какая-то деталь, которая поможет распутать этот клубок?

Распутывать клубок Люк собирался и на балу. Только бы невеста не помешала.

К семи вечера начали съезжаться гости. Секретарь его величества Луциуса сообщил, что монарх прибудет на бал к восьми. К этому времени Люк как хозяин дома был обязан уже присутствовать на празднестве и встречать его.

— Ты безукоризненно выглядишь, — похвалила его леди Шарлотта и с гордостью оглядела сына, одетого в темный костюм, с белоснежной рубашкой с высоким воротником. Поправила ему шейный платок, улыбнулась. — Боги, какой красивый у меня сын.

Они находились в гостиной покоев герцога Дармоншира — а за окнами уже гудели машины, слышна была музыка из зала.

— Мам, — сказал Люк, иронично кривясь, — ты прекрасно знаешь, что я похож на обезьяну.

— Ты слишком высокий и умный для обезьяны, сынок, — со смешинкой парировала мама. — И вообще ты пошел в меня, а я считаю себя привлекательной леди, знаешь ли.

Она покружилась, приподняла пышное платье — похвастаться туфлями, чудесными, серебристо-синими, с морозными узорами. Вообще она будто десяток лет скинула после развода.

— Не будь ты моей матерью, я бы был у твоих ног, — галантно произнес Люк. Мать хмыкнула, погрозила ему пальцем.

— Иди встречать невесту. И не натвори ничего, умоляю. Отца твоего я возьму на себя.

Лорда Кембритча-старшего не пригласить было невозможно — скандал был бы оглушающий. Так что все члены семьи знали, что надо демонстрировать друг к другу исключительную приязнь и дружелюбие.

— Если будет тебя обижать, скажи мне, мам, — попросил Люк.

— А, не бери в голову, — леди Шарлотта повела веером, искоса полюбовалась на себя в зеркало. — Твой отец не так плох — особенно сейчас, когда я не завишу от него. Он даже очень мил.

— Вы что, продолжаете… отношения? — поразился его светлость.

Графиня с упреком взглянула на сына.

— Милый, даже если так — что мне мешает?

— Я думал, ты была несчастлива с ним, — хмуро сказал Кембритч.

— Да, — легко ответила леди Шарлотта, — но как-то мы же сделали еще двоих детей. Он неплохой любовник, Люк, а я слишком стара, чтобы искать что-то новое.

— Все, — с комическим ужасом попросил Кембритч, — про это я даже слышать не хочу. Побереги мою уверенность в том, что ты святая, мам.

Графиня хмыкнула, потрепала сына по плечу и выскользнула из гостиной. А он покурил, посмотрел на часы — и отправился в зал телепорта — встречать ее высочество Ангелину Рудлог.

Женщина, появившаяся из подрагивающей серой глади портала, была ослепительна. Он некоторое время привыкал к ней — к убранным наверх волосам, открывающим тонкую шею и изгиб спины, к ярким голубым глазам, к мягким губам и высоким скулам, к светло-синему платью, которое вдруг превратило ее из просто красавицы в драгоценность.

— Я в восхищении, — искренне сказал Люк, склоняясь над ее рукой. — Вы лишили меня дара речи.

Ангелина легко улыбнулась, взяла его под локоть.

— Приятно слышать. Какие планы, Лукас?

— Сейчас я познакомлю вас с матушкой. И первые два танца за мной, ваше высочество, — говорил Люк, сопровождая ее к залу. — Затем мы встретим короля с супругой, я представлю вас Луциусу как свою невесту. После ухода короля мы тоже можем удалиться.

— Отлично, — произнесла Ангелина. — Не хотелось бы оставаться дольше, чем требуется.

— Вы доставите мне удовольствие своим присутствием, — галантно ответил Люк. Она с усмешкой глянула на него.

— Не переигрывайте, Лукас.

— Ничуть, — Люк возвратил ей улыбку. — Вы красивы, а я ценю красивых женщин, Ангелина.

— Не боитесь, что я потеряю от вас голову и не захочу разрывать помолвку? — небрежно, но с явно слышавшимся предупреждением проговорила первая принцесса дома Рудлог.

— Только не вы, — серьезно сказал Люк. Впереди церемониймейстер уже распахивал дверь в зал, слышалась легкая музыка, шум собравшихся. — Я слишком ничтожен для вас, ваше высочество.

— Вы слишком строги к себе, — ответила она без улыбки. И тут же расправила плечи, чуть приблизилась к спутнику — в глаза ударил свет огней и пышное разноцветье бала.

— Ее высочество Ангелина-Иоанна Рудлог, его светлость герцог Лукас Бенедикт Дармонширг! — объявил распорядитель.

Они остановились у входа, давая себя разглядеть. Люк с приличествующей случаю нежностью и гордостью склонился к Ангелине. Та безмятежно улыбалась.

— Вперед, ваше высочество, — сказал он ободряюще. — Сотни жадных глаз ждут вас, чтобы обсудить и растащить по косточкам.

Губы ее дрогнули, и она склонила голову с легким смущением. Эта женщина могла бы стать превосходным агентом — так она играла.

Блестящая пара сделала круг по залу, приветствуя гостей. Остановились перед графиней и графом Кембритч. Люк поклонился отцу, поцеловал руку матери.

— Моя невеста, — произнес он звучно — чтоб все слышали, — принцесса Ангелина Рудлог.

Ани улыбнулась ослепительно и присела перед его родителями в реверансе. Не должна была — но выказала так свое уважение. Лорд Кембритч-старший просто сиял.

— Вы прелестны, ваше высочество, — тепло произнесла леди Шарлотта. — Буду счастлива назвать вас своей дочерью.

— И я буду счастлива войти в вашу семью, — любезно ответила Ани. — У вас достойный сын.

Кембритч-старший после этих слов посмотрел на Люка с такой признательностью, с какой не смотрел за все тридцать пять лет его жизни. И герцогу страшно захотелось сказать что-то ехидное — но от необдуманного поступка его спасла зазвучавшая музыка. Он ввел невесту в круг, родители пошли за ними. Разочарованные гости — скандала не случилось, и все было прилично до скуки — присоединялись к танцу.

Танцевала принцесса прекрасно, и в руках его была совсем легкой, невесомой. Мужчины с нее глаз не сводили. Да и Люк любовался — не мог не любоваться.

Ангелина Рудлог была произведением искусства — ее легко можно было представить в своей спальне, но того, царапающего, темного, застилающего разум, что случалось рядом с Мариной, не было. Удовольствие, но не жажда. Красота, но не желание обладать до стиснутых челюстей и повышения температуры.

Хотя она была бы прекрасным трофеем. Значимым. Если б их знакомство случилось до Марины.

— Вы так задумчивы, Лукас, — с той же холодной усмешкой сказала Ани в перерыве между танцами. — У вас проблемы?

— Ну что вы, — ответил он, — я отдыхаю. О каких проблемах может идти речь рядом с вами?

Второй танец прошел не менее блестяще, чем первый. И дальше их пути разошлись — Ангелина милостиво приняла приглашение Кембритча-старшего, затем кавалеры стали сменять один другого. Люк же потанцевал с матерью — и дальше уже наконец-то приступил к задуманному.

— Леди Уэфри, позвольте пригласить вас.

Милая дама на два года старше его. Светло-рыжая, пухленькая. Его бывшая любовница. Хотя и любовницей-то не назовешь — один раз в королевском дворце разве считается?

— Герцог, — графиня с удовольствием вложила руку в его протянутую ладонь. — Вы так изменились!

— А вот вы, — сказал он тихо и хрипло, — так же прекрасны, как были, — и не дав партнерше опомниться, перевел тему, — сочувствую в связи с гибелью вашего мужа, Джейн. Уэфри был неплохим парнем.

— Вы были знакомы? — с некоторым смущением спросила женщина.

— Конечно, — заверил ее Люк. — Очень переживал его гибель. К сожалению, не мог быть на похоронах, сами понимаете.

— Да, — произнесла она. — Жаль. Я вспоминала вас, Лукас.

— И я, — тихо сказал он. — И я. Может… я могу нанести вам визит, чтобы поговорить о вашем бедном супруге? Меня мучает совесть, что я не смог попрощаться с ним, так, может, вы расскажете о его последних днях?

Джейн Уэфри покраснела и бросила быстрый взгляд в сторону кружащейся в танце Ангелины Рудлог.

— Я ошиблась, — наконец, проговорила она, — вы мало изменились. Заходите, буду… буду рада вас видеть.

— Я счастлив, — почти искренне поблагодарил ее Люк и словно ненароком скользнул ладонью по ее спине.

Он приглашал нужных женщин, заговаривал с нужными мужчинами — легко, непринужденно восстанавливая знакомства с теми, кто имел какое-то отношение к погибшим родственникам дома Инландеров, получал приглашения. И когда церемониймейстер объявил о скором появлении короля с супругой, спешно нашел невесту, беседующую с его матушкой, и направился ко входу в Дармоншир-холл.

Луциус окинул их пару благосклонным взглядом, королева — ледяным. Король с супругой поздоровались с родителями Люка, и монарх, не теряя времени, пригласил принцессу Рудлог на танец — уже раздавались первые торжественные такты моринга. Люку ничего не оставалось, как склониться перед ее величеством Магдаленой и просить удостоить его чести танцевать с ним.

Королева была исключительно любезна. Поздравила с удачной партией, пожелала, чтобы ничто не помешало заключить брак, пообещала лично выбрать подарок. Похвалила устройство бала и оркестр, сказала, что Дармоншир-холл прекрасен. Люк отвечал с благодарностью, делал комплименты. И отчетливо ощущал, как он неприятен партнерше. Решил было, что кажется — но нет, то самое шестое чувство просто вопило, что ее величество его едва выносит. И к почетному месту для королевской четы он вел ее почти с облегчением.

После этого срочно требовалось перекурить — но он еще нашел Ангелину, поговорил с ней немного — а то потом не оберешься слухов, что он надолго оставлял будущую супругу в одиночестве — и пошел в курительную комнату, где собрались любители табака. Краем глаза он заметил, что королева идет в танце с его отцом, что Луциус слишком близко танцует с матерью — и с наслаждением вышел в коридор, свернул в шумную комнату и там, наконец-то, закурил.

Бал продолжался. Гости уже курсировали по всему первому этажу Дармоншир-холла, то и дело к Люку подходили с просьбой показать дом, и он, как радушный хозяин, хвастался кабинетом и бильярдной, библиотекой и каминным залом, небольшим музеем и оранжереей. Его величество Луциус тоже соизволил пройтись по дому — затем махнул рукой, отпуская уже озверевшего герцога.

— Я сам все посмотрю, — сказал он величественно. — Не оставляйте невесту.

В веселом и праздничном хаосе бала найти Ани оказалось трудно. Она обнаружилась в окружении кавалеров — уже не в самом бальном зале, а в соседнем, где были выставлены закуски. Принцесса снисходительно выслушивала хорохорящихся перед нею мужчин. Улыбнулась Люку, подтвердила, что все в порядке и позволила проводить себя в зал — где ее тут же перехватили, впрочем.

В конце концов, герцог Дармоншир просто сбежал. Ему нужно было хотя бы двадцать минут покоя, а дом был заполонен гостями. Он прошел в заднюю половину, за библиотеку — там была каморочка, в которой можно было посидеть покурить в одиночестве и дверь которой так хитро была спрятана в углублении стены под лестницей, вдали и от коридоров, и служебных помещений, в темном закоулке, что туда редко кто заглядывал.

Он уже достал сигарету, ускорился, оглядываясь — не увидит ли кто, открыл дверь — и тут же закрыл ее, чертыхнувшись и надеясь, что его не заметили.

Там, у стены, его величество Луциус очень недвусмысленно прижимал к деревянным панелям какую-то даму. Люк поморщился, жалея королеву, быстрым шагом пошел обратно. И остановился, рубанул рукой по стене.

На женщине, обхватывающей короля ногами за бедра, были прелестные сине-серебряные туфли, словно покрытые морозными узорами.

Там же, в коридоре, Люк и закурил, прислонившись к стене, слушая приглушенный шум бала — если кто из любопытных гостей решит заглянуть сюда — надо его перехватить и увести. И он стоял и выпускал дым, глядя на противоположную стену, и было в лавине поднявшихся эмоций что-то неожиданно детское — то ли растерянность, то ли обида, то ли отвращение, щедро замешанные на стыде.

— Мда, — пробормотал он себе под нос, — взрослые же люди…

Через четыре сигареты дверь каморки скрипнула, и оттуда появился свежий и бодрый его величество Луциус. Увидел герцога — но шаг не замедлил. Подошел. Достал портсигар — и Люк молча прикурил ему.

— Осуждаешь? — произнес король через несколько секунд, повторяя вопрос, который задавал на охоте. — Или считаешь, что я оскорбил твое гостеприимство?

Его глаза были темными, сытыми, и голос был расслабленным, низким. Люк поморщился. Он много чего хотел бы ответить, но не стал, пережидая первый всплеск злости. Инландер спокойно глядел на него, покуривая, и ждал ответа.

— Ни в коем случае, — с легкой язвинкой ответил герцог. — Я слишком люблю матушку, да и не по рангу мне оскорбляться, ваше величество, — Люк красноречиво взглянул на сюзерена, — раз уж вы не сочли свои действия… неосторожными.

Инландер хмыкнул.

— Тебе ли не знать, Лукас, что осторожность иногда уходит на последний план. Пойдем, проводишь меня в зал. Не стоит смущать твою мать. И не суди — ни меня, ни ее.

Люк глубоко вздохнул, зло смял тлеющую сигарету и снова промолчал. Прав Луциус, не ему их судить — после того, как он сам столько раз терял голову рядом с Мариной. Стоило жизни один раз ткнуть его в зеркало — и опасность, которой он подвергал принцессу Рудлог, стала очевиднейшей. Самое смешное, что он и сейчас не был уверен, что это знание убережет его от будущих безумств.

В бальный зал они вошли так, будто только вернулись с прогулки по дому. Его величество подошел к сидящей на удобной софе королеве, окруженной сопровождающими их придворными, что-то сказал ей, и она согласно кивнула. Люк повернул голову — рядом с ним встала Ангелина Рудлог, такая же безмятежная, как в начале бала.

— Я доволен тем, как вы устроили все, Дармоншир, — высокомерно сказал король Инляндии. — Мы удаляемся. Ее величество, — он кивнул на все еще сидящую супругу, — быстро утомляется на подобных мероприятиях. Принцесса, — Ани склонила голову, — с вами и вашим женихом мы вскоре встретимся на свадьбе вашей сестры.

— Буду счастлива, ваше величество, — благожелательно произнесла Ангелина — и после всех церемониальных раскланиваний королевская чета удалилась. Гости провожали их реверансами и поклонами, за которыми скрывалась немалая радость — Луциус никогда не оставался на торжественный обед, а танцы длились уж давненько, все успели проголодаться и ждали отбытия монарха.

— Позвольте, я провожу вас к обеду, — произнес Люк, целуя невесте руку, — а потом мы свободны, ваше высочество. Пора — еще немного, и грызть начнут нас.

Ани снисходительно посмотрела на него — мол, опять шутить изволите? — и кивнула.

Слуги распахнули высокие двери обеденного зала, и хозяин Дармоншир-холла повел принцессу к накрытым столам. За ним гордо вышагивал лорд Кембритч-старший, сопровождая спокойно улыбающуюся леди Шарлотту. Люк галантно помог сесть невесте, посмотрел на мать и отвел глаза. Ему было неловко.

Кавалеры сопровождали дам к столу, звучала легкая музыка, кушанья пахли так вдохновляюще, что после церемониальной передачи хлеба вокруг стола и поднятия бокалов за хозяина дома, воцарилась несветская тишина, прерываемая только тонким звоном приборов и шуршанием рукавов о скатерти.

После обеда его светлость поблагодарил гостей за посещение Дармоншир-холла, выслушал ответные благодарности, попрощался — это было не очень вежливо, но герцогский титул, как и королевский, позволял подняться над этикетом. Проводил Ангелину Рудлог, снова рассыпавшись в комплиментах, поднялся в свои покои — и долго еще валялся в кровати прямо в костюме, хмурясь и пытаясь понять, что же его царапает. Но мысли в строй не становились, и он, как обычно, отложил отмеченные странности в сторону.

Хотя кое-что он мог выяснить прямо сейчас. Несмотря на то, что приличнее всего было сделать вид, что он ничего не видел.

Внизу еще гремел бал, а леди Шарлотта уже сидела перед зеркалом в пеньюаре и расчесывала влажные волосы. Люк подошел к ней, наклонился, поцеловал в макушку. Мать выжидательно улыбнулась ему.

— У тебя роман с Луциусом? — прямо спросил Кембритч.

— С чего ты взял? — удивилась графиня. Рука ее даже не дрогнула.

— Неудачно решил покурить в каморке под лестницей, — Люк посмотрел на нее в зеркало — мать остро взглянула на него, чуть покраснела, но продолжила спокойно двигать расческой, и рука ее даже не дрогнула. — Давно у вас?

— Милый, — с сердцем сказала графиня Кембритч и положила расческу. — Я всегда была верна Джону. С Луциусом я начала общаться только после твоего возвращения. Вот и дообщалась… до сегодняшнего. Он, — она вздохнула, — умеет быть неотразимым, когда надо.

Люк сел в кресло рядом с зеркалом и вытянул ноги. Повертел в пальцах зажигалку.

— Я себя чувствую шизофреником, мам. Скажи мне, Кембритч точно мой отец?

Леди Шарлотта повернулась и удивленно глянула на сына.

— Совершенно точно, — твердо сказала она. — Что ты придумал, Люк?

— Я не понимаю, — произнес он медленно, — откуда такая благосклонность короля. Это с самого начала вводило меня в недоумение, мам. Я бы мог подумать, что он так выделяет меня, потому что у вас давняя связь, но раз ты утверждаешь, что ее не было… Луциус говорил, что действует, исходя из обещания, данного деду, и я принял это объяснение — хоть за исполнение долга он взялся слишком активно, и слишком добр ко мне, если судить по его отношению к другим аристократам. Но сейчас я в растерянности.

— И тем не менее, это правда, — серьезно ответила леди Шарлотта. — Отец много помогал Луциусу, и просил его присмотреть за тобой, когда он умрет. Откуда у тебя такие странные мысли, сынок?

— Не обращай внимания, — пробормотал герцог и прикрыл глаза. Зевнул. — Ненавижу балы. Пустая трата времени в окружении ряженых.

— Вот женишься, — успокаивающе проговорила графиня, — и будет у тебя этим супруга заниматься. Твой дед ни светскую жизнь, ни балы тоже не жаловал — танцевал только первые два танца, а затем запирался у себя в кабинете и выходил только к обеду. И никто даже пикнуть не смел: «Он очень занятой человек», — говорили приглашенные. За все отдувалась твоя бабушка, а потом и я.

— Женитьба кажется все привлекательнее, — с иронией произнес Люк. — А уж если получится быстро сделать наследника, потерпеть, пока он подрастет, и передать ему обязанности, так я вообще буду счастлив, — он устало потеребил себя за нос. — Знала бы ты, как я хочу обратно в Рудлог, мама. Чтобы не было ни титула, ни грозящей свалиться мне на шею супружеской жизни. Может, мне отказаться от герцогства в пользу Берни? Он точно подходит на эту роль больше.

— Сбежишь, оставив младшего брата разгребать завалы? — с легким упреком спросила леди Шарлотта. Люк поморщился.

— Да кто мне позволит. Тем более, я дал слово. Ладно, — он поднялся, — спокойной ночи, матушка.

Люк не был Люком, если бы не последовал давнему принципу — проверять любую, даже самую нелепую версию сразу, чтобы уже дальше откинуть ее и более не возвращаться. Когда-то это помогло ему найти пропавших принцесс Рудлог. И сейчас он начал действовать последовательно.

На следующий день он приехал во дворец и попросил придворного мага о консультации. И леди Виктория с некоторым удивлением подтвердила ему, что да, Алмаз Григорьевич не ошибся, и их ауры очень схожи с аурой его отца, и что к королевской семье он если и имеет отношение, то как очень дальний родственник.

Люк помаялся — и все-таки решился. Перешел в замок в Дармоншире телепортом и поехал в институт к Чернышу и его кошколошадям. Поймал он старого мага в коридоре — тот очень спешил по каким-то своим делам и появлению гостя не обрадовался.

— Извините, ваша светлость, я в работе, и мне всякая секунда важна, — быстро говорил Данзан Оюнович прямо на ходу — Люк шагал рядом с ним. — Вы точно сын своего отца. Да и перенос ауры очень сложная и опасная вещь — а тридцать пять лет назад я и половины не умел из того, что могу сейчас. Думаете, ваш дед согласился бы на подобное?

— Я у вас спрашиваю, — терпеливо повторил Люк.

— Вы — Кембритч, — однозначно ответил Черныш и скрылся за дверью лаборатории, бросив хмурого Люка в коридоре. Оставалось только добыть кровь или слюну отца и сдать на анализ — но что-то подсказывало ему, что и здесь результат подтвердит слова уже трех магов. Значит — бред. Видимо, лорд Лукас, слишком долго ты работал на Тандаджи, и произошла типичная профдеформация — мозг видит загадки там, где их нет.

Он вернулся в замок — и, раз уже посетил герцогство, решил заняться текущими делами. И там он провел следующие два дня, разбирая жалобы и просьбы арендаторов, встречаясь с главами городов, разъезжая по военным частям и школам — пока не пришло время возвращаться в Лаунвайт, чтобы с делегацией от Инляндии прибыть на свадьбу Демьяна Бермонта с Полиной Рудлог.

Глава 15

Иоаннесбург, Василина

Королева Василина вернулась во дворец поздним вечером пятницы, за день до свадьбы Полины. Дети уже спали, но она так соскучилась, что, невзирая на усталость, сразу пошла к ним. Полюбовалась на пухленькую Мартинку, привычно разлегшуюся поперек кроватки — ножки ее свисали меж прутьев, и Василина тронула маленькую пятку, погладила. Поцеловала мальчишек, которые изменились, подросли, хотя всего-то неделя прошла! И пошла в свои покои, туда, где ждал ее Мариан.

Поездка оставила в памяти калейдоскоп событий и лиц, множество забавных и трогательных разговоров с простыми людьми, торжественных приемов, на которых она встречалась с местными аристократами. Провела она и совещание с участием премьера Минкена, губернатора Иоаннесбуржской области и кучи чиновников из комитета по устранению последствий сентябрьских землетрясений, на котором ее заверили, что все вскрывшиеся проблемы будут решены в самом срочном порядке.

— Очень на это рассчитываю, — сказала королева ледяным тоном. Она изучила результаты проверки и была очень рассержена. — Не понимаю, почему для того, чтобы люди имели возможность нормально жить, вопрос приходится решать на моем уровне. Зачем нам тогда нужны вы? Даю вам две недели. После этого пойдет повторный аудит от независимой комиссии и, если, не дай боги, окажется, что в каком-то из пострадавших районов люди до сих пор не получили помощи, полетят головы. Будете уволены с запретом работать на государственных должностях. Понятно?

Премьер Минкен сидел с каменным лицом, но в глазах его сверкала прямо-таки фанатичная гордость.

Королева шла по коридору Семейного крыла, а перед ее внутренним взором мелькали бесконечные леса Севера. Вспоминалось обожание его жителей. Не безумное, нет, крепко замешанное на верности и почтении. Эти люди считали ее своей. Мариан вообще воспринимался как национальный герой.

«У нас так и говорят, что вы замужем за Севером», — доверительно сказала ей госпожа Божена Шукер. Еще больше пополневшая, крепкая, румяная и довольная жизнью. Полковник Томаш, ее муж, прибавил седины и отрастил пышные усы, но по-прежнему командовал Форелевой заставой.

Мысль посетить место, в котором началась их с Марианом история, появилась внезапно, в конце поездки, и так захватила Василину, что было решено отложить возвращение в Иоаннесбург на сутки. Конечно, разумней было дождаться лета, поехать по теплу, да и устала она, вымоталась — но так загорелась, что все это перестало казаться важным. И муж, по совместительству главный по охране королевы, услышав ее просьбу, когда они уже улеглись спать, похмурился-похмурился, привел доводы против — и про холод, и про долгую дорогу, но она так жалобно смотрела на него, так обнимала и горячо обещала, что на этот раз от него ни шагу не ступит, так мурлыкала в ухо и говорила, что рядом с ним точно ничего не случится, что он дрогнул и согласился.

Всю дорогу, пока они ехали от ближайшего телепорта к озеру Полумесяц, уже покрытому крепким льдом, и потом, когда их везли по льду на катере на воздушной подушке, она ожидала встречи со своим прошлым с трепетом и улыбкой. С восторгом узнавала знакомые места. Вот здесь, где нынче лежат сугробы, переходящие в ледяной покров Полумесяца, стоял лагерь, в котором они отдыхали после поездки. Вот эта заснеженная лагуна — место, где она купалась, и здесь Мариан выносил ее из воды на руках.

Королева покосилась на мужа — взгляд его был серьезным и задумчивым одновременно. Подумать только, десять лет прошло. Ему будет тридцать пять — и вокруг глаз уже пошли первые морщинки, и лицо стало жестче, суше, да и ей уже двадцать семь. Целая жизнь.

— Ведь мне поручили сопровождать тебя буквально за три дня до поездки, — сказал он уже в катере. — Я заменил офицера, у которого жена родила на две недели раньше срока.

— Ты не говорил, — удивилась Василина.

Он улыбнулся, притянул ее к себе, грея. Они ютились на узком сидении за спиной водителя. Но жаловаться не хотелось — бедняги сопровождающие вообще мерзли на открытой палубе.

— Я сам только что вспомнил.

Вот и не верь после этого в судьбу.

Предупрежденные о прибытии королевы обитатели форта находились в состоянии восторженном и удивленном. Зимой жизнь здесь практически замирала, связь с внешним миром была редкой — раз в месяц ходил катер да работала почта, — а тут такое событие!

И встреча с комендантом Шукером и его супругой получилась теплой. Выстроившиеся на расчищенном плацу солдаты и офицеры дружным ревом приветствовали гостей, и Василина кратко поблагодарила их за встречу, сказала, что для нее это особенное место и что не могла она не посетить заставу. Подзамерзшую королеву быстро провели в гостиную жилой части комендатуры и уже там, пока заканчивали накрывать стол к обеду, окружили горячей заботой. Госпожа Божена даже расплакалась от избытка чувств, а полковник Шукер долго, торжественно тряс бывшему подчиненному руку.

— Счастлив, счастлив, — повторял он, — какая честь для нас! Снова увидеть вас, ваше величество! И вас, капитан!

— А я говорила Томашу, — всхлипывала госпожа Шукер, — что вы нас не забудете! Как хорошо, что вы приехали, ваше величество!

Полковник Шукер степенно кивнул — говорила, мол, подтверждаю. Василина улыбнулась и обняла гостеприимную северянку. Первоначальная неловкость, возникшая на причале, когда встречающие начали было разводить церемонии, прошла, супруги Шукер перестали стесняться, и было ощущение, что она к родным приехала.

— А почему вы еще капитан? — строго спросил полковник у Байдека. Повернулся к Василине. — Непорядок, ваше величество. По выслуге лет уж давно майорское звание положено, а по должности — и полковничье!

— Непорядок, — весело согласилась Василина. У нее уже приняли шубу, вручили чудесный ягодный чай, поставили кресло у камина, и она блаженно пила сладкий горячий напиток и млела. — Такой вот упрямец мой муж, полковник. Уже его подчиненные мне представления пишут, мол как так, гвардейским полком армейский капитан командует, майорами распоряжается, дайте ему звание. А он ни в какую. Не хочу, говорит, чтобы думали, что я из-за статуса звания получаю. Хоть вы его убедите.

Байдек с усмешкой смотрел на нее. Спор между ними по этому поводу возникал с завидной периодичностью, и хотя Василина могла своей волей дать ему хоть десять званий, его мнение она уважала и только расстроенно вздыхала, когда муж в очередной раз отказывался.

— В баньке и поговорим, — кивнул полковник. — С утра топим, вас ждем. Останетесь на баньку-то, ваше величество?

— Зависит от того, сможет ли наш придворный маг открыть сюда стабильное Зеркало, — со вздохом сказала Василина. — Сейчас Мариан позвонит, попробуем. Тут предгорья, очень мало кто из магов может порталы открывать в горы, но наш Зигфрид на этом специализируется. Надеюсь, что получится. Если нет, то придется нам пораньше уехать. По льду катер, конечно, куда быстрее, чем по воде идет, но все равно не хочется уезжать распаренной.

Кляйншвитцер появился через десять минут и остался ждать конца визита, чтобы не расходовать силы на повторные переходы туда-обратно. Впрочем, потраченную энергию он компенсировал щедрым обедом и ел так жадно, что создавалось впечатление, что его во дворце вообще не кормят.

Обед прошел прекрасно. Опять присутствовали офицеры, и атмосфера была легкой, домашней, щедро приправленной вкусом превосходных зимних щей («из мороженой кислой капусты» — объяснила госпожа Божена) и сладких пирогов.

— А к водопаду сейчас можно попасть? — поинтересовалась Василина после обеда. Ехать, по правде говоря, было лениво — так сыто и сонно ей стало, но за окнами сияло солнце, и хотелось все-таки увидеть те места, где она пережила и страх, и отчаяние, и восхищение тем, кто спас ее.

— Дорога тореная, — с сомнением сказала госпожа Божена, — но холодно же.

Василина с сомнением взглянула на мужа. Тот поколебался и кивнул.

И опять они ехали верхом в сторону водопада, но теперь уже рядом, бок о бок, и пар шел из ноздрей похрапывающих лошадей и ртов сопровождающих королевскую чету вооруженных офицеров. Все почти как в тот раз, только верный Симон был не здесь, а в маленьком храме недалеко от поместья Байдек, куда удалился на служение Триединому почти сразу после их с Марианом свадьбы. Переливающийся, искрящийся от солнца снег заставлял щуриться, а мороз — прятать нос в меховой воротник.

Водопад оказался так же великолепен, как тогда, когда она его увидела впервые, и так же издалека был слышен его грозный рев. Река Бурная не замерзала, прыгала-катилась по валунам, покрытым наледью, и по краям огромного, низвергающегося с высокого плато потока воды поднимались гигантские, словно слепленные из вязкого льда сверкающие колонны. Ближайшие к водопаду деревья все были покрыты замерзшей водяной пылью и казались стеклянными.

— Берег здесь обвалился, — объяснил ей Мариан, когда она с удивлением осматривалась вокруг, не узнавая местности. Вместо памятного ей пологого склона, в который она и провалилась, к реке тянулись узкие овраги, и языки снега стекали прямо к воде.

— Какой же глупышкой я была, — тихо сказала Василина мужу. Он усмехнулся, но ничего не сказал. — А где мы переходили реку?

Муж кивнул вправо, и она поежилась, с изумлением покачала головой — такой широкой там показалась Бурная. И как у нее тогда хватило сил? И у него, раненого?

Возвращались обратно они вскачь — и Василина разрумянилась, посвежела, с азартом оглядываясь на мужа и приподнимаясь в стременах. И банька по возвращении пришлась как раз. И сладкий морс, и дровяной дух, и горячая вода в широких бочках, и пар, и обжигающий веник в умелых руках мужа, доведший ее до блаженного и томного состояния.

— Я как в отпуске побывала, — призналась Василина краснолицей, распаренной госпоже Шукер, когда они сидели в предбаннике под внимательным приглядом банных духов, пили горячий липовый чай и слушали, как охают окунающиеся в ледяную воду после парилки мужчины. — Теперь вернусь и с новыми силами за работу, — она потянулась и зевнула, деликатно прикрыв рот ладонью. — И Мариан, я вижу, рад, что мы приехали.

— Я ведь еще тогда поняла, что пропал наш Байдек от вашей красоты, — тихо и осторожно ответила госпожа Божена. Увидела мягкую улыбку королевы и осмелела. — Да и вы, ваше величество, как на него глазами сверкали, как сверкали! Разве мог не пропасть? Вы такая миленькая были, такая гордая девочка. Да вы и сейчас девочка, — заключила она, — совсем не изменились.

— Мне уже двадцать семь, — сказала Василина. — Десять лет прошло, Божена.

— Ха! Девочка и есть, — отмахнулась хозяйка. — А вот Байдек заматерел, да. Он ведь после вашего отъезда совсем ошалевший был, потерянный. Все мы понимали, а что тут сделаешь? Мы уж думали, и не женится никогда после вас-то, ваше величество. Уж и девушку ему хорошую представили, дочь одного из офицеров, а он ни в какую, — Василина выразительно подняла брови, и хозяйка рассмеялась. — Как отрезало его от женщин. А как мы его уговаривали во дворец по вашим приглашениям съездить! Нет, уперся. Передавайте, говорил, мои благодарности и заверения в моей преданности, но не поеду. Эх, — она отхлебнула чай и долила гостье и себе еще. — Мужики иногда такие дурни, уж простите, ваше величество. Как хорошо-то все вышло, а?

— Хорошо, — искренне согласилась хихикающая Василина. — Очень хорошо.

Они успели еще и отдохнуть после бани, и поговорить о нуждах заставы, и поужинать, и тепло попрощаться — и вернулись во дворец.

А утром субботы Василину ждал подарок на день рождения. За завтраком сестры прямо-таки прыгали от нетерпения и ели так быстро, как только позволяли приличия. Одна Ангелина была спокойна, как обычно, да маленькие принцы под строгим взглядом Мариана послушно уплетали кашу, хотя им тоже очень хотелось все бросить и побежать смотреть, что же построил дед. Святослав Федорович улыбался и повторял:

— Вы почти неделю ждали — неужели еще полчаса не подождать?

— Надо было пробраться туда ночью, как я и предлагала, — пробурчала Марина, и младшие сестры Рудлог понимающе переглянулись и рассмеялись.

— Папа, — с укоризной сказала Полина, — по твоей вине сейчас произойдет первый в истории случай массовой смерти от любопытства! Ну побыстрее… не зря же мы терпели грохот все эти дни. Васенька, милая, неужели тебе не интересно?

— Сгораю от нетерпения, — призналась Василина, вопросительно поглядывая на мужа, но тот сохранял невозмутимость — только глаза его смеялись.

— Ну ты и конспиратор, — сказала она со смешком, — подумать только. Ни слова не сказал!

— Я хотел, чтобы ты удивилась, — ответил он тихо.

И она удивлялась. И когда Мариан, крепко держа ее за руку, шагал вслед за отцом по широкому крытому коридору, обнаружившемуся за одной из дверей Семейного крыла. И когда вышли они за дворец, на теплую летнюю лужайку, большую, окруженную высокими колоннами, на которых крепились артефакты, формирующие погодный купол. Под купол попало и небольшое озерцо, и березовая рощица, уже начавшая зеленеть.

— Обалдеть! — крикнула Полина, бегом направляясь к озерцу. За ней, возбужденно переговариваясь, следовали другие сестры, вприпрыжку бежали мальчишки, и даже Ани подошла к воде, потрогала ее рукой и улыбнулась. — Это как у Демьяна в замке, да?

Василина прижалась к мужу, держащему на руках требующую опустить ее на землю Мартинку, ласково поцеловала его в щеку. Запомнил же, как она удивлялась погодному куполу в замке Бермонт, сделал для нее такой же.

Довольный отец после положенной дозы восторгов и благодарностей показал свои рисунки — как будет выглядеть эта огромная площадка после того, как колонны облицуют светлым камнем в цвет дворца и им же выложат бортики, как сделают тут столовую зону с маленькой беседкой, плетеным стенкам которой пустят дикий виноград — и если семья захочет, можно будет обедать на свежем воздухе, — как в озере для детей огородят лягушатник и поставят рядом лежаки. Маленькая курортная зона только для них. Закрытая от взглядов придворных.

— А летом поедем в Лазоревое, — мечтательно проговорила Марина, и все заулыбались, вспоминая их южную морскую резиденцию и то, как хорошо там было.

— А я не поеду, — расстроенно сказала Пол. — Хотя, — воодушевленно продолжила она, — вы же не будете против, если мы с Демьяном будем вас навещать.

И она вдруг прижала руки к щекам и простонала:

— Боги, подумать только, свадьба уже завтра. Моя свадьба!!!

7 декабря, Ренсинфорс, за день до свадьбы

Далеко на западе Бермонта бывший жрец Хозяина Лесов, Бьерн Эклунд, прощался со своей семьей. Обнял детей, Марьяну, на которой так и не женился — она была вдовой его умершего старшего брата, бездетной, одинокой, и он взял ее себе — но священство не могло сочетаться браком со вдовами. Обычно тихо принимавшая все его действия, Марьяна устроила вдруг настоящую истерику, пугая детей и крича: «Не ходи, умоляю, не вернешься ты, чувствую я!»

— Долги надо платить, — сказал он скупо. — Лучше я, чем сын. Дом твоим будет, деньги знаешь, где лежат. Да не спеши ты меня хоронить, Марьян, Хозяин благоволит к держащим слово.

Подхватил узел с церемониальной одеждой, отвернулся и ушел. Женские слезы делают мужчину слабым и вселяют в него сомнения. А у него их и так было достаточно.

— Благословишь ли ты меня, Великий отец? — спрашивал он у леса, укрытого снегом, и вдыхал морозный и влажный воздух. Рыхлый снег, переметанный звериными следами, светился радужными искрами, черные елки опускали длинные белые лапы, сосны поскрипывали и качались — то ли «да-да», то ли «нет-нет-нет». Решай сам, Бьерн Эклунд, потому что в споре правды с долгом ни один бог тебе не помощник.

Он мотнул косматой башкой, ткнулся носом в снег, потянул воздух — и побежал к дому колдуна. Далеко надо было бежать, как раз к вечеру успеет.

Людвиг Рибер встретил медведя на пороге своего дома — словно знал, когда нужно выйти навстречу. Кивнул, развернулся и пошел в дом.

— Поспишь сегодня здесь, — сказал он, оглядывая мрачного бермана. — Одевайся, я тебя накормлю.

— Я должен выйти сейчас, чтобы добраться до столицы, — Эклунд не двинулся с места. — Давай свое зелье, и я пойду. К утру доберусь до станции и сяду на поезд.

«Не хочу оставаться в жилище проклятого колдуна», — так это звучало. Черный понял, улыбнулся.

— Я отправлю тебя в Ренсинфорс Зеркалом. А сейчас одевайся. Зелье получишь завтра.

Берман рыкнул, ощерив клыки — но сдержал себя. Достал из узла одежду, обувь.

— Зачем тебе это? — спросил он после того, как разделил с колдуном его скудный ужин. Неудивительно, что Рибер так уминал Марьянкин хлеб — консервы, разогретые на плите, сухари, чуть подгорелая каша.

— У тебя свой долг, у меня — свой, — ответил Людвиг Рибер, вычищая тарелку. — Ты рискуешь собой, я — всем миром.

Больше они не разговаривали. Темный долго мыл посуду, отскребая пригоревшую кашу, выключил свет и лег спать.

Марина, Иоаннесбург, день свадьбы принцессы Полины

За дверями в покои Полины творилось священнодействие. Сновали туда-сюда горничные, необычайно торжественные и деловитые — но, как я могла заметить, иногда романтически улыбавшиеся. Там гудели голоса, то веселые, то успокаивающие. Улыбались все — даже охранники у дверей Пол.

Мы, сестрички будущей королевы Бермонта, периодически выскакивали из своих покоев, надеясь заглянуть в открывшиеся двери. Поля строго запретила появляться в процессе ее преображения, но любопытство отказывалось сдаваться.

У меня в гостиной уже сидели Алинка и Каролина. Мы все были одеты в красные платья, простые, с длинными пышными юбками и длинными рукавами, и, как ни смешно, Каролинка, накрашенная и причесанная, выглядела старше нас с Алиной. Ани, уже переодетая, и сейчас нашла себе дело — оставалась у себя в покоях, непрерывно созваниваясь с подчиненными.

— Мы похожи на ягодки брусники, — сказала я ехидно, оглядев нашу троицу. — Или на девочек-вишенок с детского утренника. Издалека будет видать. Хорошо, хоть, в Бермонте традиция выходить замуж на закате, а не рано утром. Все без спешки отоспались, оделись, накрасились. К тому же принимающая сторона неплохо экономит на пропитании гостей — все успеют пообедать и не будут взирать на новобрачных голодными и жалобными глазами.

Кажется, я тоже нервничала — за сестру. Нервничала и болтала всякую ерунду. Каролина снисходительно посмотрела на меня и снова уставилась в зеркало — она подкрашивала губы.

Али подняла на меня рассеянный взгляд и нахмурилась, пытаясь понять, о чем речь. Сестричка сидела с учебником, что-то бормотала себе под нос, и в реальность возвращалась с трудом.

— Полли, наоборот, возмущалась, — возразила она занудно, — ругалась, что вышла бы замуж спросонья и не успела бы понервничать, а тут целый день ждать — с ума сойти можно.

Я хотела ответить в том духе, что даже сумасшествие не убережет сестрицу от династического брака, но тут в дверь постучали, вошла горничная Полинки и сделала книксен.

— Ее высочество велела позвать вас, — сказала она, раздражающе улыбаясь, — она одета.

— Ну наконец-то, — пробурчала я, вставая. Каролинка ловким броском обогнула меня и кинулась к двери — только взметнулись красные юбки. Я подошла к Алинке, снова уставившейся в учебник, и щелкнула ее по носу.

— Пора, ребенок. Пошли перенимать опыт. Это и нам когда-нибудь грозит.

— Если я доживу, — сказала она уныло, захлопывая книгу.

Двери в покои Пол были открыты, но невесту закрывала застывшая на пороге Каролинка. Я обошла ее и тоже оцепенела. Эта высокая, прекрасная и взрослая женщина, чуть бледноватая, с огромными голубыми глазами и светло-русыми волосами, убранными в простой узел на шее, просто не могла быть нашей пацанкой Полиной. В ее гостиной тонко и нежно пахло розами и свежеглаженной тканью, чистотой и волнением.

— Ну что вы молчите? — с нервной улыбкой спросила она, суетливо поправляя юбку платья. — Все плохо, да?

Ах, какое это было платье! Если мы были просто брусничками, то Полина — лесной брусникой в сочной траве. Юбка с темно-зеленым, как хвойные и мшистые сопки Бермонта, подбоем, поднимавшимся по шифоновому струящемуся пуху до середины голени и останавливающимся у опояска цвета старого золота. Выше начинался спелый клюквенный цвет, перехваченный на поясе тем же старым золотом, закрывающий грудь и плечи — в узком вертикальном вырезе мелькала светлая кожа — и спускающийся строгими рукавами до запястий. Обручальная пара на левой руке и простые серебряные серьги — вот и все украшения. Большего ей не было нужно — все равно драгоценности никто не заметит. Будут смотреть только на нее.

— У меня просто нет слов, — призналась я, чувствуя, как внутри все расклеивается и к глазам подступают слезы. — Мне жалко тебя отдавать, Поля. Ты такая непривычная… и красивая. Очень красивая!

Она улыбнулась неуверенно, вдруг скривила губы и шмыгнула носом.

— Только не плачьте, выше высочество! — с тревогой попросила статс-дама Сенина. Она, оказывается, тоже была здесь, но я ее просто не заметила. — Весь мир ждет вашей свадьбы, негоже идти на нее с красными глазами. Будут потом говорить, что вы ее не желали.

— Не буду, — заверила ее Полина. — Я жду больше целого мира, поверьте.

Марья Васильевна улыбнулась с гордостью, как будто рассматривала картину, вышедшую из-под ее руки — и покинула комнату.

— Страшная женщина, — тихо поделилась Полинка, — мне кажется, что если, не дай боги, я упаду там в обморок, она потащит меня на себе.

Я хихикнула — и это мгновенно разрядило обстановку. Мы полезли обниматься, осторожно, чтобы не испачкать друг друга помадой, хвалить друг друга, приободрять. Я только что поняла — в наш дом она ведь больше не вернется. Будет приезжать, гостить, возможно, сбегать к нам выпить чаю и поболтать, но жить она навсегда уходит в другое место. В другую семью.

Слезы опять зацарапали изнутри, и как назло, закурить было нельзя — не в покоях же Полины. Да и берманы очень чувствительны к запахам. Придется потерпеть.

— Как ты себя чувствуешь? — задала я банальнейший из вопросов. Пол, придерживая юбки руками, прошла в сторону туфель, надела их, став еще выше и величественнее. Она ярким пятном отражалась в окне — там уже наступал зимний сумрак.

— Да как сказать, Мариш, — проговорила она, поглядывая на себя в зеркало. — Одновременно охота и смеяться и плакать. Вот тут, — сестренка показала на живот, — и от макушки до пяток будто дрожит струна. Жутко мне так, что руки леденеют, и в то же время я самая счастливая на свете. И на затылке волосы дыбом, и слезы постоянно пытаются пробиться. Вроде и страшно, и весело, и уже по вам скучаю, и хочется поскорее к Демьяну. И еще это предсказание…

— Какое предсказание? — насторожилась я.

Пол махнула рукой.

— Да… заглянули с Демьяном к шаману на ярмарке в Бермонте, так он всякой страшной дряни наговорил. Как вспомню — трясти начинает.

— Не верь, — твердо приказала я. — Не думай о плохом. Все будет хорошо. У вас с Демьяном просто не может быть плохо.

Полинка с отчаянием посмотрела на меня и зябко передернула плечами.

— Выпей успокоительного, — предложила практичная Алинка.

Сестра дйббеб упрямо фыркнула, как лошадка, и даже ногой притопнула.

— Чтобы отупеть и ничего не запомнить? Ну уж нет, я хочу ощутить этот день полностью. Я столько его ждала!

Да уж, настроение у нее правда менялось со скоростью метеора.

Снова открылись двери — зашла Ангелина. Молча осмотрела сестру, подошла и обняла ее.

— Ты счастлива? — спросила она, испытующе глядя на Полину.

— Да, — заверила ее Пол. — Очень.

Ани еще посмотрела на нее, улыбнулась и расслабилась.

— Тогда в добрый путь, Полюш. И помни — что бы ни было, ты можешь обратиться ко мне. Я всегда помогу.

Пол снова скривила губы и я, спохватившись, сунула ей под нос красную розу из стоявшего тут же букета. Чтобы отвлеклась.

— Спасибо, — пробормотала она, отталкивая цветок. — Может, успокоительное не такая плохая идея?

Заглянула Василина, улыбнулась. Она, в отличие от нас, Полинку уже видела.

— Пятнадцать минут, Пол.

— Мамочки! — простонала Полина с ужасом и сжала в кулаках тонкий шифон юбки.

— А полог? — воскликнула внимательная Василина. — Поля, почему не прикрепили полог? Где стилист?

Началась суматоха. Забежала парикмахер, начала крепить на волосах Полинки золотистую накидку — спереди она спускалась до губ, сзади ложилась мягким полукругом на пол. Полог словно отрезал сестричку от нас и от прошлой жизни.

— Отсюда все выглядит совсем сказочным, — сообщила она с нервным смешком. — Вы такие солнечные.

«Пусть у тебя вся жизнь будет сказочной, сестричка».

Я опустила глаза — Полинка все еще мяла платье — протянула руку и сжала ее пальцы. Холодные и влажные. И она вздохнула и крепко схватилась за меня.

У нас на головах тоже были накидки, только короткие и не такие плотные. Мудрые берманы еще в древности придумали на свадьбах закрывать незамужним девицам лица и волосы, оставляя видимыми только губы, чтобы жених вдруг не соблазнился какой-нибудь красоткой и не бросил невесту. Мы все ворчали по этому поводу, кроме Алины. «Зато я смогу присутствовать на всей церемонии и не прятаться от журналистов», — сказала она.

— Пора, Полина, — Василина посмотрела на часы. — Пойдем.

— Ты такая спокойная, — с легким упреком пожаловалась Полинка. — Я же с ума схожу.

— Я просто считаю, что все предопределено, милая, — объяснила Васюша, сочувственно улыбаясь. — У каждой из нас свое предназначение. Если этот мужчина твой, то смысл сходить с ума? Все равно ты уйдешь к нему. Хотя я тебя понимаю, я свою свадьбу едва помню, — тут она замолчала и немного покраснела. — Посмотри — мы не могли быть с Марианом, но все-таки мы вместе. Хотя все было против — и наше положение, и расстояние, и… мама.

— Как бы я хотела, чтобы она была здесь, — тихо сказала невеста.

Мы вдруг все застыли, объединенные общей историей и воспоминаниями — и как-то одновременно собрались в кружок, прижались друг к другу. Таким я и запомнила этот день — наш сестринский круг, теплый и крепкий, отражающийся в большом зеркале, яркие огни светильников, тонкая тревога, шум голосов за дверью и мы — одна любовь на шестерых, одно сердце, одно счастье.

— Мои леди, — прозвучал от двери осторожный голос Сениной. — Простите меня, но время…

— Конечно, Марья Васильевна, — ответила Василина благодарно. — Идем.

В Зале Телепорта было людно — и шуршащий многоголосый шепот стих при нашем появлении. Роскошные дамы, элегантные кавалеры. У входа нас встречал Мариан — он подал руку Василине, улыбнулся Полинке. Я скользнула взглядом по Стрелковскому, стоявшему рядом с Тандаджи, и увидела Мартина, который официально должен был сопровождать меня. Маг, элегантный, непривычно серьезный, поклонился мне, подмигнул, и я едва удержалась, чтобы не рассмеяться.

— Есть что-то в этих накидках, — сказал он задумчиво и тихо, рассматривая меня. — Очень хочется снять и посмотреть, что же там, под ней, — блакориец перевел куда-то взгляд и продолжил, — не оборачивайся.

Я, конечно, обернулась — и столкнулась взглядами с Люком, как раз поднимавшим глаза после того, как он поцеловал пальцы Ани. Воздух задрожал, задрожала и я, и время застыло оглушительной тишиной, пульсируя в венах жаром, растекаясь деталями — его губы, его темные зрачки, прядь волос на лбу, пальцы, сжимающие руку Ангелины.

Как он смеет прикасаться к кому-то еще?

«Успокойся!»

«Как он смеет!»

— Успокойся, — эхом шепнул мне Март, вежливо кивая Люку, — и я отмерла, отвернулась, усилием воли подавляя тяжелую темную волну, поднявшую во мне такое, о чем я и не подозревала. Огляделась ошалело. То ли прошло всего пара секунд, то ли просто никто не обратил внимания, сосредоточившись на невесте.

«Ты правда ревнуешь его к собственной сестре?»

Я вздохнула — от жгучего стыда и парадоксальной обиды. Не могу видеть их вместе. Пусть это глупо. Не могу.

В их сторону я больше не смотрела.

Зигфрид с помощниками уже открыли телепорт. Пол шла по залу под руку с отцом, а придворные кланялись ей, как будут кланяться теперь всю жизнь. И мы, ее сестры, кроме Василины, тоже приседали в реверансах. Прощаясь.

Полина

В замке Бермонт будущую королеву встречали гвардейцы — в парадных мундирах, в традиционных бермонтских гьелхтах под ними — темно-зеленых накидках-юбках, оборачивающихся вокруг талии в два слоя и перекидывающихся через плечо. Военные выстроились по обе стороны телепортала. Был среди них и подполковник Хиль Свенсен, и капитан Ирьян Леверховт — друзья Демьяна, с которыми она познакомилась на помолвке. Но лица были каменные — даже не моргнули, показывая, что узнали принцессу.

Зал за ними был заполнен придворными Бермонта. Мужчины все были в гьелхтах, незамужние женщины — в простых платьях и пологах. И атмосфера здесь была совсем другая, чужая, торжественная, молчаливая. И пахло камнем и холодом.

Пол выпрямила спину — и показалось ей, что она смотрит на всех сверху вниз, будто эта почтительная тишина и жадные взгляды мгновенно вознесли ее над полом. Слава богам, отец был рядом, надежный, родной, и она подавила желание отступить назад.

— Ее Высочество принцесса Полина-Иоанна Рудлог с отцом, его высочеством Святославом Федоровичем! — объявил церемониймейстер.

Гвардейцы щелкнули каблуками, выхватили из ножен сабли и, сделав синхронный взмах, выстроили их аркой.

Пол прошла вперед и остановилась, ожидая, пока выйдет из телепорта делегация Рудлога. Отец повернулся к ней, прошептал что-то ободряющее, поцеловал в лоб, сжал руку и отошел. Бермонтцы расступались — навстречу шел ее Демьян, в парадном мундире, тоже в традиционном гьелхте, строгий и величественный. За ним слаженно вышагивали старики — какие-то важные сановники. Будущий супруг подошел ближе, склонил голову — и она присела в низком реверансе.

— Счастлив приветствовать вас в нашем будущем доме, ваше высочество, — проговорил он. Глаза его сверкали. — Встаньте, прошу вас.

— Принимаешь ты ли эту женщину к церемонии? — задал ритуальный вопрос один из пожилых берманов. — Достойна ли она служить тебе женой?

Пол едва удержалась от того, чтобы не скривить возмущенно губы — и Демьян словно увидел это, улыбнулся.

— Принимаю, — сказал он. — Достойна.

— А ты, женщина, готова ли войти в дом Бермонт? — настойчиво продолжал старик. — Готова ли признать мужа своим господином и повелителем?

— Готова, — твердо ответила Полина.

Старики, стоящие полукругом за королем, зашушукались, поглядывая на нее — и даже, кажется, всерьез заспорили. В зале молчали. Демьян стоял спокойно, спиной к старейшим, и только взгляд его болотных глаз удерживал принцессу от нервной дрожи. Она зацепилась за этот взгляд и отстранилась от всего происходящего — разве кто посмеет встать на ее пути к Демьяну?

— Мы приняли решение и поддерживаем вас, ваше величество, — торжественно провозгласил тот же старик.

Демьян улыбнулся. «Ну чего ты боялась?»

«Мне до сих пор страшно».

Он сделал к ней несколько шагов, поцеловал руку — мягко, чуть выше браслета обручальной пары. От него пахло ее мужчиной, и она вдруг успокоилась. Положила ладонь ему на локоть — и они, сопровождаемые аристократами и высокими чинами, двинулись к выходу из зала.

На большом, широком автомобиле жених с невестой направились в центральный храм — а за их спинами все выезжали и выезжали из высоких ворот в подножии скалы машины с придворными. Они проезжали по сумеречному Ренсинфорсу, украшенному мягким снежком, сияющему огнями, мимо выстроившихся по краям дороги людей, приветствующих короля и его будущую королеву. Стоявшие в первых рядах усиленно мели снег еловыми лапами — прямо в сторону машин — и плескали на мостовую что-то из пузатых бутылок.

— Что это они делают? — недоуменно спросила Поля.

— Наметают нам счастье, — объяснил Демьян, весело глянув на нее. — И льют хмельной мед, чтобы свадьба была веселой, а жизнь — сладкой.

— Такое ощущение, что ты совсем не волнуешься, — пробурчала она с обидой. — И ты ничего не сказал о том, как я выгляжу!

Он как-то расслабленно вздохнул.

— Наконец-то узнаю свою занозу. Полюш, платье прекрасно, но ты прекраснее тысячекратно, — она улыбнулась довольно. — И да, я не волнуюсь. Ты рядом, скоро будешь привязана ко мне крепко, и в постели твоей я буду не вором, а хозяином. Я не волнуюсь, я жду уже, когда свадьба закончится, и ты уже точно от меня никуда не денешься.

— Как будто я так денусь, — со смешком сказала Полинка. — Кстати, я ведь еще не видела тебя в гьелхте. Никак не пойму, как он крепится.

— Увидишь, — со смешком ответил будущий муж и легко погладил ее пальцы. Стало тепло и весело, и на щеки плеснуло жаром. И правда ведь увидит.

В храме уже ожидали монархи других стран с придворными, и это пестрое, волнующееся море людей, до краев заполнившее огромное святилище, покрытое погодным куполом, заворчало громче, стоило только жениху с невестой ступить на плотный песок. Посреди возвышались статуи шести богов, сильно пахло благовониями — терпкими, смешавшимися. Огненный имбирь, холодная водяная лилия, земляной мускат, весенний жасмин… Запах этот кружил голову, вызывал отрешенность — и снова казалось Полине, что они с Демьяном находятся высоко-высоко над толпой — и только боги взирают на них, строго и благосклонно.

К ним неспешно подходили короли и эмиры, приветствовали, поздравляли — кто сухо, кто велеречиво. Царица Иппоталия говорила мало — но глаза ее смеялись. Она осторожно коснулась Полининой руки — и Поля улыбнулась благодарно. Мир вокруг стал спокойным и прекрасным.

Наконец, запели барабаны и гонги, и море людское — за исключением монарших особ, их супругов и наследников, поклонилось брачующейся паре и затихло. Под строгими взглядами богов начинался обряд, похожий и не похожий на тот, что был принят в Рудлоге.

Тонкими голосами пели жрецы, пока король с невестой приносили жертвы богам — выливали к их ногам драгоценные масла. Звенели гонги, мягко поскрипывал песок — высший священник обносил их огромной чашей с медом, чуть наклонив ее — и лился на землю золотистый, сладко пахнущий напиток, очерчивая защитный круг.

— Пей! — приказал служитель, поднося к ее губам чашу. Полина пригубила — было горько и сладко одновременно, повернулась к Демьяну, который тоже сделал глоток. Краем глаза заметила странное дрожание воздуха — и широко раскрыла глаза. Двое, стоящие рядом, Великие сезоны, идущие один за другим, наливались цветом — раскаленным алым металлом и сочной зеленью. Захлопали крылья — вверх, в небеса ударил столб пламени, и вылетел из него огромный пылающий сокол, понесся прямо на Полину — и пролетел сквозь них двоих, обдавая жаром и любовью. И тут же дрогнула земля, и над статуей Хозяина Лесов возник призрачный гигантский медведь, встал на четыре лапы, продавливая песок в глубокие колодцы — и Пол чуть не дернулась, когда он почти вплотную придвинул к ней морду — выше ее! — заворчал и лизнул этим своим призрачным языком, как медвежонка. На Демьяна он рявкнул — раскатисто, но одобрительно — и еще показалось ей, что было в том рыке странное предупреждение. Жених блеснул желтыми глазами, склонил голову — и медведь, ворча, рассыпался зеленой травой, пробившейся сквозь горячий песок.

— Ну все, — с явственным порыкиванием сказал Демьян, — половина пути пройдена.

Он взял ее за руку — и защелкнул на запястье вторую серебряную пару, венчальную. Протянул свою ладонь — и Полина, молясь, чтобы не тряслись руки (мишка все-таки был страшненьким) — окольцевала короля Бермонта.

— Да будет так! — провозгласил верховный служитель. Гонги заходились в перезвоне, так, что казалось, что звенит прямо в ее голове. — Обряд свершился! Теперь дело за мужчиной — доказать, что он может защитить свою женщину. Но это пройдет без свидетелей, и пусть победит тот, кто предначертан!

А затем был приветственный ор сотен тысяч не боящихся мороза бермонтцев, встречающих новую королеву и кидающих под колеса машины, на дорогу те самые еловые лапы. Люди пели песни, махали маленькими фонариками — а дорога становилась зеленой, и даже в салоне пахло хвоей.

В замке начинался свадебный пир. В огромном зале стояли сотни столов, и все стулья вокруг них были заполнены людьми. Поля очень проголодалась, и голова кружилась от впечатлений — и больших усилий стоило заставить себя принимать пищу медленно, изящно, чтобы не опозориться перед сидящими тут же коллегами Демьяна. Сестры сидели за отдельным столом вместе с сопровождающими их кавалерами и Святославом Федоровичем, и Полинка иногда бросала в их сторону взгляды — и девочки видели их, улыбались ей, словно поддерживая.

Она присматривалась к сидящим с нею за одним столом монархам. Гюнтер оказался веселым и добродушным. Луциус — высокомерным и сухим, и жена у него была такой же. Император Хань Ши наблюдал за всеми своими узкими глазами, как внимательный кот, Иппоталия и Василина были чем-то похожи — обе очень женственные, красивые, только Вася мягкая, а Иппоталия, несмотря на нежность и красоту, ощущалась сильной. За столом просто полыхало этой силой, которая бодрила почище крепкого вина.

Глава 16

Через три положенных на праздник часа, когда за окнами стало совсем темно, делегации стали подниматься и прощаться. Зал пустел. Удалились и берманские женщины, бросая на Полину любопытствующие взгляды. Последней уходила делегация Рудлога. Сестры обнимали Полинку, шептали всякие ободряющие глупости, всхлипывали. После всех ее обняла Василина.

— Держись, ваше величество, — шепнула она с нежностью. — Мы тебя очень любим.

И, легко скользнув на прощание по плечу сестры рукой, ушла, унося с собой запах молока и родного дома.

Пол осталась одна рядом с мужем и никуда не собирающимися уходить мужчинами. Слуги быстро раздвигали столы, снимали скатерти, гасили электрический свет. Загорелись факелы на стенах, запылали дрова в большом камине. Распахнули окна — и по стенам заплясали длинные тени, потянуло в воздухе морозом и дымом. За несколько минут украшенный зал стал совсем варварским, будто перенесся на несколько веков назад.

— Вот сейчас начинается свадьба, — сказал Демьян с предвкушением. — А до этого была так, церемония.

Он снял мундир, рубашку и остался в одном гьелхте. Мужчины, находящиеся в зале, деловито складывали ножи в огромный котел, тоже раздевались. Поля махом осушила бокал вина, покосилась на мужа. Ей было любопытно и волнительно.

— Встань, — сказал ей жених.

Пол послушно поднялась.

— Вот моя невеста, ваша королева, — зычно крикнул Демьян. — По традиции я даю вам право оспорить мое место рядом с нею. Кто пойдет против меня? Кто желает биться за нее?

— А хороша невеста-то? — насмешливо и громко проорал один из берманов. — Лица не видели, платье всю красоту скрывает. Покажи золото, мой король! Крепка ли телом, мила ли лицом?

— Тело только муж увидит, — ответил Бермонт и оскалился, — а лицом любуйтесь, берманы!

Он повернулся к Пол и поднял полог. Мужчины разглядывали ее жадно — будто не видели ранее.

— А хороша! — загудел кто-то. — Белая, нежная голубка!

— Строптива, небось?

— С хорошим мужем ласковой станет.

— Красавица, стоит за нее биться!

Пол высокомерно поглядывала на одичавших за какие-то минуты мужчин.

— Глаза-то злые, ух! Норов королевский!

— А пахнет цветами и медом, плодовитостью пахнет-то!

— Не боишься, Бермонт, невесту потерять?

— Достойному сопернику и жену отдать не позорно, и корону, — спокойно ответил король, — только вы не загадывайте, потому что она — моя и драться я за нее буду, как ни за кого бы не дрался.

Мужчины одобрительно загудели — и в воздухе запахло азартом и агрессией, и в гудении этом Полина явственно услышала рычание. Она повернула голову к Демьяну — он широко раздувал ноздри, и глаза его уже были желтые, дикие.

— Я сражусь за нее, — поднялся один из берманов, уже в возрасте, такой широкий, как стол.

— И я буду, — встал другой.

— И я!

— И я.

Мужчины — те, которые были неженаты, вставали один за другим. Демьян кивал каждому.

— Жребий! — крикнул кто-то из оставшихся сидеть. — Жребий очередности!

Мужчины затихли, глядя почему-то на Полину.

— Иди. Тянуть ножи. А потом уходи, — тихо сказал ей Демьян. И сжал ей руку.

«Я знаю, что ты победишь».

«Наконец-то ты веришь в меня».

Она не глядя запускала руку в котел, доставала оружие и передавала владельцу — и каждый новый участник встречался криками, хохотом и наставлениями. Кто-то из мужчин чертил на стене имена очередности.

За дверью в зал ее встретила матушка Демьяна.

— Остальные женщины уже ушли, я же осталась служить тебе, — объяснила она мягко. — Как ты потом, через много лет, будешь служить невесте своего сына.

За дверями раздался то ли хохот, то ли рычание. Леди Редьяла прислушалась, улыбнулась.

— Славная будет свадьба, — произнесла она довольным тоном. Пол посмотрела на нее с сомнением.

В покоях, которые должны были стать их общими с Демьяном, королева Редьяла помогла Полине снять платье, распустила ей волосы, подождала, пока она вымоется. Никакой косметики, никакого постороннего запаха. Принесла ей расшитую и прошитую стальными нитями сорочку и подождала, пока Пол наденет ее на голое тело.

— Не бойся ничего, — сказала она мягко и взяла в руку расческу, — наши мужчины после боев бывают грубыми, агрессивными, но на свою женщину не набросятся. А вот слуги и придворные уходят, чтобы не покалечили их. Если будет беситься и рычать — опускай глаза и руки, страха не показывай, в крайнем случае стань на колени в знак покорности, прижмись к земле. Земля тебя защитит. Не противоречь, не делай резких жестов, не кричи и не пугайся. Обручальная и венчальная пара вас намертво связала, он хоть и как в период гона будет, но не обидит. Потерпи первую ночь — жаль, ты не перекидываешься в зрелую медведицу сейчас… — королева-мать вздохнула, хотела еще что-то сказать и осеклась. — Ничего страшного, — добавила она успокаивающе. — Помни — нет мужей лучше берманов и вернее их. Мужчина — тот же зверь, а зверь всякий ласку любит. Да и запах твой он знает.

Она говорила словно сама с собой, медленно расчесывая длиннющие светлые волосы Полины. Взяла какой-то кубок, протянула — пахло медом и ягодами.

— На, — сказала она, — это тебе для храбрости.

Пол выпила его залпом.

— Сейчас я ухожу, — строго сказала Редьяла, — уйдут все слуги, в замке останутся только мужчины и ты. Ворота замка открыты, любой неженатый берман может прийти участвовать в боях. Кто бы ни пришел в спальню — примешь его. Они сейчас там друг друга рвут за тебя, так что некуда отступать.

— Это будет Демьян, — твердо произнесла Полина. Кто к ней может прийти, кроме Демьяна? Королева-мать одобрительно склонила голову и вышла из покоев.

Пол маялась. Походила по комнате, поглядела в зеркало, удивившись детскому и испуганному выражению своего лица. Подавила желание позвонить сестрам, выключила телефон. И все-таки не выдержала — прижала руку к камню у тайного входа и вошла в темный коридор.

Она мягко и быстро пробежала по узкому ходу, издалека слыша рокот и шум. Там, кажется, били барабаны и гудели мужские голоса — или рычали звери? Полина проскользнула в темную галерею, прижалась к стене и выглянула вниз.

Запах адреналина и крови просто сбивал с ног. Там, на холодных плитах пола, измазанных красным, с рычанием боролись двое. Тот самый пожилой уже берман и ее Демьян. Они сталкивались, заламывали друг друга, кидали на пол, рвали когтями — а вокруг стояли мужчины и орали: хо!хо!хо! — и в такт стучали правыми ногами по полу. Вот что она приняла за барабанный бой.

Полина вцепилась в стену так, что больно стало ногтям, и смотрела, смотрела, смотрела. Вибрирующее, яростное рычание отдавалось глубоко в ее теле, и страшно ей было за своего медведя, и в то же время понимание, что он дерется за нее, ради нее, что-то поднимало внутри, возбуждающее, животное, ослепляющее.

Раздался хруст — и противник Бермонта, шатаясь и держась за руку, рухнул на землю. Пол закусила губу — а мужчины завопили, заорали — и Демьян, ее Демьян, пошел по кругу, заглядывая в глаза каждому, скалясь и рыча.

Соперник его поднялся, поклонился.

— Я признаю твое господство над собой, мой король, — гулко сказал он.

— Для меня было честью сразиться с тобой, Ольрен… опять, — проревел Бермонт. — Кто следующий считает, что может получить мою женщину и мою корону?

Он был весь в крови — но словно не чувствовал ран. Вдруг потянул носом воздух и поднял голову — и Полина быстро, аккуратно отступила назад, задержав дыхание. Таким она его еще не видела. Таким она не смогла бы играть.

— Я, — сказал кто-то. — Уж очень красива твоя невеста, боец.

— Хорошо, — довольно рыкнул король Бермонта. — В круг, Соньян!

Мужчины снова начали гулко топать. И звуки из круга раздавались такие, будто бойцы колотили друг друга бревнами. Она снова выглянула, облизала пересохшие губы. Бились они страшно, и удары получались гулкие, противники выдыхали, рычали, пока не сцепились намертво — и снова покатился по полу берман, выступивший против ее мужа, и снова Демьян обходил круг, утверждая свою победу.

Соперники менялись один за другим — а Поля плакала и задыхалась от возбуждения и тревоги. Каждый удар словно приходился по ней, отдавался болью внизу живота, заставлял вздрагивать и сжимать кулаки. Она тяжело дышала и просила, чтобы это поскорее закончилось. Поскорее бы утащить к себе, вымыть, перевязать, пожалеть. Какая там брачная ночь! Лишь бы жив остался.

— Все? — прорычал Демьян снизу. Она уставилась на мужчин. Все. Только бы все!

— Нет, — раздалось от открытых дверей. Берманы расступились, молча разглядывая нежданного гостя, а Пол готова была завыть от ужаса. Какой огромный. Раза в два шире ее Демьяна. И выше. Спокойный. Словно суд пришел вершить.

Где-то внутри противный голос паники завопил, что этот может и победить.

— Эклунд? — прогрохотал Бермонт. — Давно тебя не было видно.

— Давно, — согласился тот, снимая куртку и оставаясь в гьелхте. — Мне нужна твоя женщина, Бермонт. И прости меня.

Демьян оскалился и заворчал недовольно. Прибывший рыкнул в ответ — так, что эхо покатилось по залу. Пол похолодела. Это нечестно! Он же весь израненный!

Широко открытыми глазами принцесса смотрела, как соперники, склонившись, обходят друг друга по кругу, раздувая ноздри, как бросаются они навстречу, выпуская когти — и течет кровь, и ее Демьян летит на пол — но тут же поднимается, сбивает противника с ног — и катятся они по залу рычащим клубком, а окружающие уже не топают — просто смотрят в таком же ошеломлении, как и сама Поля.

— От тебя несет смертью, — рявкнул Бермонт в морду зажатого им бермана. — Что ты сделал, проклятый дурак? Что ты сделал?!!!!!

Он вдруг зарычал, изогнулся со стоном, заскреб ногтями по камню. Глаза его застилала тьма — они становились черными, без белков. Демьян выгнулся дугой назад, завыл, как раздираемый надвое — так воет волк, настигаемый пламенем, так ревет бешеный медведь. Поверженный им берман с изумлением выругался, бросился на него — и словно наткнулся на стену, отлетел в сторону. Король Бермонта, отшвырнувший соперника, замотал головой, поднялся и с хрипом метнулся к безоружным мужчинам. Не дотянулся — сзади на него прыгнул Эклунд, пытаясь оттащить — но взбесившийся монарх развернулся, обхватил противника за подбородок и рывком провернул. Хрустнули шейные позвонки, и покатилась по камню оторванная голова противника, фонтаном забила кровь из рухнувшего тела. Полину замутило, она задышала чаще — и Демьян снова потянул носом воздух, поднимаясь.

— Бешенство! — прошептал кто-то из мужчин — и шепот этот прозвучал как гром в наступившей тишине, и сколько страха было в этом голосе. Страх был осязаемым, плотным, пробирающим — тем ужаснее было, что бледнели и отступали к стенам те, кто не боялся крови и боли. Кто-то, пользуясь отсрочкой, которую дал Бьерн Эклунд, уже взял ножи, кто-то похватал со стен факелы, а Бермонт скалился и рычал, метался к одному, к другому, отступая перед огнем.

— Это надолго его не задержит, — крикнул кто-то. — Несите ружья!

Убьют? Его?

— Демьян! — выкрикнула Полина.

Он поднял голову. И глаза его, черные, безумные, на мгновение стали осмысленными.

— Пол, — прохрипел он, борясь со снова наступающей тьмой. — Умоляю, — вытолкнул он из себя уже беззвучно. И по губам его она прочитала:

— Беги!

Принцесса сорвалась с места — а внизу раздавались крики и грохот. Но она побежала не в свою комнату. Она метнулась к лестнице тайного хода, быстро спустилась по ней — и открыла каменную дверь в зал.

— Демьян, — повторила она тихо. Он обернулся, пригнулся, ссутулился — и прыгнул к ней, и она понеслась вперед, так быстро, как только могла, насколько только хватало дыхания, слыша за спиной рычание и грохот приближающегося зверя. Мимо складов и колодцев. Мимо комнат с оружием. Вниз, к каменному основанию замка. Туда, куда не проникнут другие.

Она едва успела нажать на заветный камень — и нырнула внутрь часовни, мимо каменных медведей, и через мгновение ее берман влетел внутрь и замер, оглядываясь.

Полина судорожно вздохнула — и закрыла дверь изнутри. Прижалась к стене, чувствуя, как ползет по спине холодный пот — и как прыгает к ней тот, кого уже нельзя было назвать человеком, хотя выглядел он почти как человек. Ссутулившийся, широкий, с тяжелой поступью, выпущенными когтями и клыками. С черными, безумными глазами. Она едва увернулась — затрещали, лопаясь, стальные нити, вшитые в рубашку, по коже полоснуло болью — и Полина застонала, чувствуя, как ее хватают сзади и впиваются в плечо клыками. В глазах все расплывалось — но почему-то она очень отчетливо видела, как на стенах и полу часовни разгорались звездочками мхи.

— Демьян, — прошептала она жалобно, дергаясь от боли, — это же я…

Он зарычал и швырнул ее спиной на алтарь. Прижал рукой, в плечо ткнулись клыки — и он несколько раз провел языком по ране, все ближе подбираясь к шее — то ли обнюхивая, то ли готовясь перегрызть горло.

Она беззвучно плакала и судорожно сглатывала. Раны стреляли болью, кровь капала на алтарь, и страшно было до жути.

— Демьян, — звала она со всхлипами, вглядываясь в безумные глаза. — Милый. Это же я. Демьянчик, родной мой…

Он не слышал.

— Ты обещал, — крикнула она, — что мне не нужно тебя бояться! Я твоя жена! Жена!

И в последнем, отчаянном рывке она ткнулась губами к нему, обхватила руками и поцеловала куда-то в угол рта. Он глухо, раздраженно заворчал и снова отшвырнул ее — Поля ударилась об камень затылком, перекатилась по алтарю на живот и отчаянно зарыдала, мгновенно ослабев. Все повторялось — только гораздо страшнее и безнадежнее.

Затрещала сорочка, передавливая ей горло, и спине стало холодно. Сзади навалилось тяжелое тело, Поля прижалась щекой к каменной плите и закричала. Она кричала долго, отчаянно, пока не охрипла — и словно в насмешку взгляд выхватывал улыбку на спокойном, бесстрастном лице Хозяина лесов, наблюдающего за безумным сыном, который делал дочь Красного своей.

— Это не он, — твердила она себе между вспышками боли, — не он. Не он. Не он.

В какой-то момент она отключилась. Полыхнуло в глазах белым, и наступил покой.

Очнулась принцесса от боли и холода. Руки ее свесились с алтаря, затекли, онемели. Между ног было больно и горячо, очень болела спина. Пол встала, пошатываясь, как слепая — и тут же осела на пол. Сил плакать уже не было.

Не так она представляла себе брачную ночь.

Муж ее — теперь уже муж — лежал на алтаре. Спал, но тяжело, болезненно — грудь его мелко вздымалась, тело блестело от пота. Она закусила губу и потянулась к его лбу. Потрогала.

Кипяток. Он умирал. Он совершенно точно умирал. Раны его стали меньше и почти не кровоточили, но кулаки сжались в судороге, и его то и дело пробирала дрожь.

— Ладно, — сказала Пол самой себе и поразилась, насколько каркающий у нее голос. Нащупала под ногами сухой мох, вытерлась, как могла, пучками обтерла мужа. В часовне больше не пахло яблоками. Здесь стоял удушающий запах крови. И алтарь весь был в кровавых подтеках. Особенно там, где находились ее бедра.

Она потрясла головой — ощущение оглушения не проходило. И, кривясь от боли, Полина пошла к каменной двери в часовню. Та распахнулась сразу же. И каменные медведи, не дожидаясь прикосновения, повернули к ней головы, признавая в женщине свою королеву и повелительницу.

— Мне нужна помощь, — сказала она. — Заходите.

Ее мужа несли за ней, а она шагала по коридору тайного хода. Смотрела в окошки — и видела, как рыщут по дворцу берманы с факелами, как перекликаются они, как ищут они Демьяна, чтобы убить. Наверняка уже были и в их покоях — а, может, и ждут их там до сих пор. И Пол, подумав, заглянула в одну из комнат с оружием, взяла ружье, патроны, повесила на голую спину, через целое плечо.

Она открыла дверь, оглянулась, прислушалась. Никого? Прошлась по комнатам, заперла распахнутую дверь на засов и только потом вернулась к спальне. Каменный медведь послушно занес Демьяна в ванную — и Поля горько усмехнулась, глядя на лепестки цветов на полу и мягкие полотенца. Его держали — а она стояла рядом и обмывала его и себя, и руки ее дрожали. Потом вытирала, глядя на раны, которые почти затянулись уже. Ее собственные еще исходили кровью, и она перевязала плечо полотенцем и велела отнести мужа в кровать.

В дверь заколотили.

— Держите дверь, — приказала она. Огляделась, и взгляд ее упал на свадебное платье. Красное на красном — разве будет видно?

Кое-как натянула на себя. Спина осталась голой — пуговицы было никак не застегнуть. И пошла к выходу.

Берманы, стоящие в коридоре, рычали почище диких зверей. И рев этот стал еще громче — когда распахнулись двери, и на пороге показалась молодая иноземка, целящаяся в них из ружья. За ней молча возвышались два каменных медведя, а она сама выглядела так страшно, будто ее таскал по кустам зверь — великолепное платье, расходящееся на плечах, исцарапанное лицо, искусанные губы, но взгляд голубых глаз был жесткий, непримиримый.

— Зачем вы пришли? — спросила она хрипло.

Вперед вышел давешний противник ее мужа, Ольрен, со сломанной рукой.

— За взбесившимся берманом, женщина, — низко сказал он. — Не стой у нас на пути. Заразу нужно уничтожать сразу, иначе будет горе.

— Я ваша королева, — горло болело и сжималось, и она буквально выдавливала из себя слова. — И я приказываю вам уйти!

— Ты не королева, пока не завершился обряд, — покачал головой берман. — А он бы не смог.

— Смог, — ровно проговорила Полина, ощущая, как по-новому смотрят на нее мужчины и как в глазах их появляется понимание и жалость. — Как там в ваших дурацких традициях? Считайте, — она нервно засмеялась, — три раза взошел на мое ложе, как и положено. Так что уходите. Вы не пройдете дальше. Не пройдете! — крикнула она, когда Ольрен, не поверив, двинулся к ней. И выстрелила — мужчина упал, схватившись за ногу.

— Трусы! — крикнула она зло. — Слабаки! Он все еще ваш король! Решили воспользоваться шансом взять корону? Он все равно всех вас победил — так дайте ему вылечиться!

— Ты не понимаешь, о чем говоришь, Полина, — сказал Хиль Свенсен, мрачный, с залегшими тенями на лице. — От бешенства нет излечения. Зараженный умирает максимум за две недели. И счастье, если он не успевает поранить кого-то еще. Когда-то целые кланы вымирали из-за одного бешеного.

— И ты, Свенсен, — с нервным смехом проговорила она. Дернула ружьем в сторону попытавшегося тишком приблизиться бермана и снова выстрелила — и еще один оказался на полу. — Ты, ты, друг его! А где же Леверхофт? Тоже пришел сюда убивать?

Она увидела из-за спин мужчин второго друга Демьяна и презрительно скривила губы.

— Убирайтесь! — крикнула королева. — У меня достаточно патронов и есть защитники. Я не дам вам убить его. Дайте мне быть с ним до конца. Это мое право!

Голос ее дрожал от гнева, и тонким хрустким льдом покрывался каменный коридор, пробираясь по ногам мужчин вверх — и перед мощью ее ярости берманы склоняли головы и отступали.

— Убирайтесь! — кричала она им вслед. — Пошли вон! Трусы!

И только когда коридор опустел, она позволила себе слабость. С трудом разжала сведенные судорогой пальцы, выпуская ружье, и сползла по двери вниз. Посмотрела на пятна крови на полу — подстреленным мужчины помогли уйти — и ее затрясло от запоздало нахлынувшего страха. Отстояла. Справилась. Надолго ли?

— Все, — сказала она себе тихо, проводя дрожащей рукой по саднящему, вспотевшему от пережитого затылку, — вставай. Вставай!

Голос ее покатился эхом по коридору, вернулся — слабый, жалкий — и она разозлилась, поднялась рывком, остро чувствуя свое одиночество. Чужой замок-скала смотрел на нее темными провалами окон, тянул сквозняком по каменным плитам длинного коридора, давил тяжелыми сводами, словно испытывая, сколько еще сил осталось у иноземки, насколько ее хватит.

Поля вернулась в брачные покои — и ей показалось, что даже свет стал тусклее, глуше; и невыносимо тихо было там, и холодно, как в склепе. Голова кружилась, и она то и дело хваталась за стены и за мебель, чтобы не упасть. Велела стражам охранять дверь, доковыляла до кровати, на мгновение заледенела от ужаса — ударила в сердце мысль, что Демьян уже не дышит — но под прижатой в панике ладонью тело мужа было обжигающе горячим, и в груди его билось часто и быстро — и у нее даже ноги ослабели от облегчения. Она схватила телефон, включила его и лихорадочно, не попадая по клавишам, стала искать нужный номер.

Ночью после свадьбы сестры королева Василина несколько раз просыпалась от безотчетного ужаса.

— Что-то с Пол, — жаловалась она мужу, — я чувствую, что-то страшное происходит.

Правительница Рудлога, наплевав на приличия — каково мешать молодоженам в первую брачную ночь? — звонила сестре, но телефон ее был выключен, и Василина дергалась, вжималась в мрачного Мариана, выпадала в тревожную дрему — чтобы вскоре снова проснуться от страха.

И поэтому пронзительно прозвучавший звонок, выдернувший ее из очередного кошмара, королева восприняла почти с облегчением — дурные предчувствия уже довели ее до паники. Схватила трубку, почувствовала, как обнимает ее муж, как прижимается сзади, делясь своей силой:

— Да, Полиночка, да!!!

— Вась, — от этого глухого, страшного голоса младшей сестры у Василины волосы зашевелились на затылке, — пожалуйста… Помоги! Демьяна заразили бешенством, он умирает. Проси Луциуса, поднимай сильнейших магов, умоляю! Телепорт вам, боюсь, не откроют — эти идиоты считают, что заболевших нужно сразу убивать, поэтому, возможно, придется пробиваться в замок сквозь щиты.

— Полин, — ошеломленно спросила Василина, — ты… а с тобой все в порядке?

— Некогда, Вась, — ответила новобрачная резко и коротко. — Потом. Не волнуйся за меня. Сейчас главное — Демьян. Я продержусь, только поскорее, — голос ее повысился, — поскорее, прошу!

— Я все сделаю, — подтвердила королева. И, когда сестра положила трубку, заломила руки, не зная, за что хвататься, но мгновенно собралась, вздохнула решительно и набрала внутренний номер Луциуса Инландера, как раз для таких экстренных случаев.

Зазвучали гудки, и краем уха она слышала, как в гостиной Мариан отрывисто, быстро разговаривает с Тандаджи, затем набирает придворного мага и сообщает о том, что через пятнадцать минут ждет его у телепорта.

В замке Бермонт, в зале боев, до хрипа спорили главы кланов.

— Девчонка ставит нас всех под удар, — рычал перевязанный Ольрен. — Необходимо достать ее оттуда. Не знаю, как она его удерживает, но если он вырвется — будет катастрофа.

С ним соглашались, кивали мрачно, косясь на тело убитого Эклунда. Его накрыли скатертью, но запах крови не способствовал спокойному обсуждению — щекотал ноздри, поднимал агрессивные волны, толкая на грань оборота.

— Пока она в своем праве, — ревел в ответ Хиль Свенсен. Леверхофт стоял за его плечом, оказывая молчаливую поддержку. — Пока жив Бермонт, она наша королева! Кто бы из вас, берманы, не хотел бы, чтобы жена была так верна вам? Разве мы не ценим преданность выше всего? Разве не давали мы клятв хранить короля и его жену и слушать ее голос так же, как его? Что, слово наше ничего не стоит?

— Это особый случай, — возражали ему.

— Слово мужчины не зависит от случая, — отвечал Свенсен, обнажая клыки. — И пока я командир гарнизона, я говорю вам — вы не тронете ее! Ну, кто пойдет против меня? Кто хочет еще крови?

— Хватит крови, — коротко и скрипуче приказал один из старейшин, из тех, кто встречал будущую королеву у телепорта. Мужчины почтительно затихли. — И ты, Свенсен, не ярись. Хозяин Лесов испытывает нас. И мы должны испытание пройти так, чтобы он нас не мог упрекнуть в бесчестии. Поэтому вот мое слово — оставьте замок те, кто не живет в нем. Идите по домам и не болтайте. А мы останемся наблюдать.

Берманы один за другим склонялись перед мудростью старейшего и удалялись. А старик, тяжело покачав головой, подошел к телу убитого, опустился на колени и шепотом стал читать отходную молитву — от себя, и покаянную — за него, не худшего среди медвежьего народа, выбравшего неправильный путь.

Полина в ожидании помощи действовала отстраненно, сосредоточенно, ни на секунду не останавливаясь — чтобы не думать, не метаться. Притащила из ванной влажные полотенца и периодически обтирала Демьяна, чтобы сбить температуру. Сама помылась, морщась и шипя от боли — вода уходила в слив светло-красная, и по стенкам душа стекали вниз кровавые капли. Дверь в спальню она оставила открытой, чтобы видеть лежащего, да и провела в ванной минуты три, не больше — очень боялась его оставлять, словно ее присутствие рядом помогало удерживать его при жизни. Переоделась в найденный халат. Сбегала в тайный ход и принесла еще оружия и патронов. Упорно пыталась напоить мужа, но зубы его были сведены судорогой, и вода лилась по лицу на кровать.

Выглядел он страшно — полуприкрытые черные глаза, синие губы, дыхание — свистящее, хриплое. С каждой минутой он словно иссыхал, темнел. И она, вцепившись ему в руку, шепотом просила, требовала — потерпи, потерпи, миленький, пожалуйста! Не оставляй меня! Потерпи, ты же сильный, ты можешь!

«Никогда не сомневайся во мне, Пол», — прозвучал в голове его голос.

— Я не сомневаюсь, — прошептала она, склонясь к его уху, — только не в тебе. Но как же мне страшно, милый… Как мне страшно!

Отвлекло ее едва слышное ворчание каменного охранника в гостиной. Полина снова прихватила ружье, подошла к двери — и услышала стук.

За дверью обнаружились Свенсен и Левенхофт. Слабаки, позволившие страху взять верх над преданностью. Мрачные, желтоглазые, молча дожидавшиеся, пока она выйдет.

— Что нужно? — резко осведомилась Полина, не опуская ствол.

— Мы пришли помочь, — с трудом проговорил подполковник Хиль.

Пол сжала зубы и сделала шаг назад, не желая тратить время на предателей.

— Не вини нас, — продолжил берман, верно оценив молчание королевы, — для нашего народа бешенство — беда похуже чумы. Ты не из нас, ты не понимаешь. Но мы умеем ценить верность, жена короля. Мы принесли тебе лекарства и еды. Я могу обработать твои раны.

— Сама сделаю, — буркнула Полина непреклонно. — Оставите у входа и отойдете. А еды не надо — откуда я знаю, что вы туда снотворного не добавили, чтобы потом зайти и добить его?

— Что бы ты ни думала сейчас о нас, — с упорством произнес Свенсен, — поверь, Демьян был бы нам благодарен и сам бы просил о смерти, чтобы не представлять угрозы окружающим. И случись что со мной или Ирьялом — у него бы рука не дрогнула. Лучше пасть от руки друга, чем стать причиной смерти сотен людей, а потом и самому умереть в мучениях.

— Его вылечат, — четко проговорила Полина. — Никто не умрет больше, слышите?

Подполковник покачал головой.

— Нет спасения, ваше величество. Вы думаете, за столько веков не искали средство? И виталисты пытались, и даже один из королей Инляндии руки налагал, и маги сообща пробовали излечить. Невозможно. С тех пор, как ушли последние Гёттинхольды, спасения нет. И то они могли помочь только в самом начале, остановить мор, когда наши короли просили и потомки Черного соглашались, успевали наложить руки. А если не успевали… Первую неделю заразившийся берман лютует, он не знает жалости, не узнает близких — и заражает все новых людей, и никто не защищен — ни женщины, ни дети. Не вините нас за наш страх, прошу. Старики еще помнят вымершие поселения и погребальные костры до небес. И, — он нахмурился, принюхался — и почти отшатнулся от дверей, — почему у вас так тихо? Вы заперли его?

— Демьян спит, — резко пояснила королева, и берманы с недоверием выслушали эти слова. — В покои не пущу, я не верю вам. А если не обманываете и хотите помочь — откройте замковый телепорт на вход. Я жду тех, кто обладает силой.

Свенсен кивнул.

— Я открою переход, — сказал он. — Ждите.

Через час в спальне короля Бермонта началось срочное совещание. Собравшиеся тихо обсуждали ситуацию, и тревога витала над прибывшими тяжелым пологом. Василина, бледная, растерянная, крепко держала израненную сестру за руку. Мариан, находившийся здесь же, едва сдерживал рычание — от лежавшего на кровати шла смертельная угроза, и у него, у боевого офицера, позорно тряслись поджилки и руки холодели. Он не смог отпустить Василину одну, но по слезной просьбе супруги к кровати не подходил — но и на расстоянии ощущал кислый запах смерти — так зверь ощущает другого больного и опасного зверя, и инстинкт вопит, что нужно бежать.

Рядом с Василиной напряженно совещались короли Луциус и Гюнтер. Напротив собрались маги. Алекс Свидерский, поднятый Тандаджи среди ночи. Немного опухший придворный маг Блакории фон Съедентент и ненакрашенная, просто одетая леди Лыськова.

Полина уже рассказала, что случилось, опустив отдельные детали — только сообщила, что муж ее укусил, а потом заснул. Впрочем, их величества были людьми неглупыми.

— Мы изучали берманское бешенство в университете, — сухо говорил Луциус Инландер, — но особо отмечалось, что члены королевской семьи не заражаются, слишком силен иммунитет.

— Вполне может быть, если штамм магически усилен, — деликатно пояснила леди Виктория. — Намеренно усилен. Алекс, я ведь права? От него просто фонит стихией смерти.

Свидерский неохотно кивнул, проводя ладонями над лежащим без сознания правителе Бермонта. На груди короля, съехав набок, поблескивала темным вином коронационная подвеска — и Свидерский огибал ее, стараясь даже руки над ней не проносить.

— Я сначала посчитал, что это от подвески, — сказал он задумчиво, — интересный артефакт. Едва тлеющий, но тут и огонь, и смерть. Изумительная спайка, никогда не видел такого, похожа на природную. Жаль, Макса нет, он бы… — тут ректор вспомнил, что это не научный консилиум и вернулся к теме. — Но ты права, помимо этого чувствуется магическое вмешательство в организме. Как, интересно, занесли вирус?

— Если ее величество говорит, что нападавший берман не был болен, — продолжала Вики, — то в кровь зараза попала механическим путем. С пищей или через рану. Или у вируса бешенства разные сроки инкубации?

Луциус задумался, нахмурившись.

— Нет, — ответил он, наконец, — при попадании в кровь заболевание развивается за несколько минут. Странно, что вторая стадия наступила так быстро. Возможно, — он внимательно глянул на Полину, — ваша кровь ускорила развитие болезни, поспособствовала сокращению активной стадии.

Александр Свидерский, на пару с Мартином сканирующий лежащего Бермонта, отряхнул руки и покачал головой.

— У нас хватило бы сил выжечь заразу, — сказал он тяжело. — Но проблема в том, что выздоровление от любого вируса идет через кризис. А у него и так агония, вмешательство просто убьет его.

— Вообще странно, что он еще не мертв, — поделился Луциус. — С таким количеством токсинов в крови. Сильный он, очень сильный. Борется.

— Вики, — тихо позвал Мартин. И когда Виктория обернулась к нему, кивнул в сторону Пол, потрогал себя за плечо — там, где на одежде юной королевы расплывалось красное пятно. Она поняла. Прав он, здесь нужна женская помощь.

— Ваше величество, — обратилась она к Полине Бермонт, — прошу вас, позвольте вас осмотреть.

Поля упрямо замотала головой и сжала зубы.

— Не может быть, чтобы вы не могли помочь! — почти выкрикнула она, обводя собравшихся обвиняющим взглядом — и монархи, и сильнейшие маги опускали глаза перед силой ее горя. — Кто, если не вы?!

— Полина, пожалуйста, идите, — попросил Луциус. — Обещаю, что без вас мы делать ничего не будем. А вам очевидно нужна помощь.

Леди Виктория ушла с Полей в гостиную. Стараясь не ругаться, сняла с нее одежду. Просканировала, осмотрела, стараясь не кривиться от жалости.

— Боги, — сказала она едва ли не со слезами, — как же вы терпите, ваше величество?

Пол промолчала. Она вслушивалась в тихие голоса в спальне. От рук волшебницы шло тепло. Задергало, зазудело прокушенное плечо, так, что она застонала. Зачесались разбитые коленки, закололо в боку и тоже задергало так, будто ее штопали наживую. Потянуло до боли в ушибленной спине — и только когда отпустило, она поняла, как сильно она была повреждена. Закружилась голова — Виктория задержала ладонь на ноющем затылке. Горело лицо, пока затягивались царапины и израненные губы.

И только когда целительница аккуратно опустила руки на низ живота, Пол закусила губу, судорожно вздохнула и отвернулась в сторону. Здесь было больнее всего.

— Единственное, что я могу предложить сейчас — это опустить его в стазис, — сказал Свидерский, когда Полина и Вики вернулись. — Это даст нам время. Ваше Величество, — обратился он к Луциусу, — я и сам могу, но у вас это выйдет надежнее.

— Да, — сухо сказал Луциус. — На данный момент это самое верное решение.

— А наша кровь не поможет? — с волнением спросила Полина. — Вася, ты ведь дашь, да? Твоя сильнее. Ведь должна помочь! Только напоить его как-то надо!

И она с надеждой посмотрела на Инландера, на остальных.

— Я не берусь предсказать, как она сработает, — покачал головой Луциус. — На вас зараза не подействовала, но это и понятно: кровь Красного — чистый огонь, и смертельным вирусам развиться не дает. Здесь, же, насколько я понимаю, кровь попала уже в активной стадии… да и количество играет роль. Нет, — он вздохнул, — не надо рисковать. Известно, что она уничтожает яды, но это ведь не яд. Вполне возможно, что наоборот, кровь усилит магическую составляющую вируса. Поэтому… нет, ваше величество. Не нужно. Позже, возможно, если не найдем другой способ и останется только этот.

— Тогда стазис, — решила Полина. Правитель Инляндии кивнул.

— Да. Отойдите все. Гюнтер?

— Готов, Лици, — откликнулся тот.

И два монарха, встав по обе стороны кровати, простерли над умирающим руки. Пол стояла, выпрямившись, сжимая руку сестры, и наблюдала, как уплотняется над ее мужем воздух, наливается серебристо-белым сиянием, как затихает его дыхание, закрываются глаза, прекращает биться жилка на виске, и он сам замирает, покрываясь тонким, мерцающим коконом.

— Если решение есть, мы его найдем, — пообещал Луциус твердо. — Я обещаю, что займусь этой проблемой. Пока он жив — есть надежда. Стазис можно поддерживать бесконечно.

— И щиты, — попросила Полина. — Чтобы никто не мог подойти к нему, кроме меня. Чтобы никто не смел навредить ему.

— Я могу поставить защиту, — предложил фон Съедентент, — настроенную на вас. Подойти к нему смогут, только если вы добровольно подведете за руку. И если разрешите, то сделаю допуск присутствующим.

— Ставьте, — потребовала Пол. Глаза ее лихорадочно блестели, и была в ее взгляде фанатичная вера в то, что все наладится.

Василина осталась с Полей тогда, когда все уже ушли. Она все держала ее за руку и гладила по плечу — и страшно ей было от того, что все вдруг изменилось, что нет возможности защитить, взять на себя то, что вынести может теперь одна Пол.

— Ты ведь не вернешься со мной в Рудлог, да, Поль?

— Сама знаешь, — сдержанно ответила Полина. — Я останусь с ним.

Василина обняла сестру, и не выдержала, заплакала. Ее пугала эта совершенно новая, непривычная Полина, ее болезненный вид и совершенно сухие глаза. И оставлять ее здесь казалось невозможным, и забрать никак. Да и она сама — разве ушла бы от Мариана?

— Как же так, Поля… бедная моя.

— Все будет хорошо, — с ледяной уверенностью проговорила Полина. — Обязательно.

— Будет, будет, — шептала Василина, крепче прижимая к себе младшую сестренку, с которой словно слетела вся игривость и смешливость, и оказалось, что там, под легкомысленной оболочкой — камень, тверже которого нет на Туре. — Я пришлю тебе помощников, Полюш. Не отказывайся. Ты имеешь право на личную гвардию.

— Не откажусь, — Поля почувствовала, как усталость наваливается на нее. Но спать было нельзя. — Мне очень нужны здесь те, кому я смогу доверять, Вась. Спасибо тебе.

— Я побуду с ней, пока не появится гвардия, — сказал Байдек Василине, когда они вышли в гостиную. Каменные медведи словно понимали, что эти люди — свои. Не рычали, не двигались, только повернули к ним головы с темными провалами глаз и застыли. — Нельзя сейчас, чтобы она была одна. А ты иди, василек. Ты будешь полезнее в Иоаннесбурге.

Василина тревожно взглянула на мужа, вздохнула — и кивнула. Это ее Мариан. Он по-другому не может, хотя она видит, чувствует, насколько ему здесь не по себе. Как взял на себя за них ответственность больше семи лет назад — так и несет ее, и все несчастья воспринимает как свои промахи.

— Я сейчас же распоряжусь собрать отряд, — проговорила она тихо, с благодарностью касаясь его лица. Они вышли в коридор и наткнулись на молча подпирающего стену командира королевского полка Свенсена. Вдалеке, у дверей на лестницу, стояла охрана.

— Ваше величество, я провожу вас, если позволите, — произнес берман с поклоном. — Придворный маг дежурит у телепорта и готов отправить вас в Рудлог.

Василина величественно кивнула, и подполковник оттолкнулся от стенки и пошел впереди. До телепорта они шли молча. Замок был пуст, если не считать хмурых берманов из королевского полка, расставленных по постам в коридорах и провожающих венценосную чету настороженными взглядами. На эти взгляды и присутствие сильных собратьев Байдек реагировал однозначно — напрягался, прикрывал супругу и едва удерживался от того, чтобы не оскалиться — «моя!!». Но Василина была рядом, и он сдерживался. Поцеловал опухшую от слез жену, подождал, пока придворный маг настроит портал и его королева уйдет, и двинулся обратно к покоям короля Демьяна.

Подполковник Свенсен шагал рядом и о чем-то тяжело раздумывал.

— В отсутствие короля или когда он занят, я принимаю командование гарнизоном и решаю оперативные вопросы, — наконец, произнес он. Байдек покосился на него и промолчал — зачем ему эти объяснения? Но берман упорно продолжал: — я отвечаю за безопасность служащих и придворных. И если угрозу представляет сам монарх, и даже если этот монарх мне друг, я обязан действовать. Сейчас я в неизвестности. Он не опасен в данный момент, ваше высочество?

— Он в стазисе и закрыт щитами, — сдержанно проговорил принц-консорт. Их шаги гулко отдавались под холодными серыми сводами замка Бермонт. — Опасности нет. И не оправдывайтесь передо мной, подполковник. Я как военный сложность выбора между долгом и совестью понимаю. Когда встает вопрос — спасти одного, погубив отряд, или оставить умирать, но увести подчиненных? Оба решения нехороши, и оба ложатся на плечи командира. Поэтому нет, не объясняйте мне. Не мне. Перед ее величеством вам нужно оправдаться.

— Как? — хмуро буркнул Свенсен.

— Прежде всего позвольте ей успокоиться. Подтвердите свою верность. Выполняйте ее приказы безоговорочно. Разрешите присутствие ее личной гвардии и строго следите за отсутствием конфликтов между рудложцами и бермонтцами.

— Мы сами можем обеспечить безопасность жены короля, — тяжело рыкнул Свенсен, и Мариан глухо заворчал в ответ, чувствуя, как снова вспыхивает в крови адреналин. В присутствии берманов его зверь был сильнее, чем когда бы то ни было. — Позор, если нам придется терпеть чужаков. Это наша ответственность и наша традиция.

— Опять выбор, подполковник, — они уже подходили к двери, и Байдек замедлил шаг, остановился у окна, глядя на ночной Ренсинфорс. — Между гордостью и спокойствием вашей королевы. Думайте. Запрос на переход гвардейцев придет завтра с утра. Вы можете отказать — и навсегда лишиться шанса вернуть ее доверие. Или пойти против традиций, — он зашагал дальше и уже от входа в королевские покои добавил. — Время принять решение есть.

Пол была в комнате — сидела в кресле у окна и смотрела на мужа, спокойно лежащего на кровати. Потухшая, напряженная, молчаливая. Обернулась к Мариану, улыбнулась неуверенно — и его передернуло от этой улыбки. Боль, которой не позволено выплеснуться, загнанная внутрь, чтобы не мешала идти к цели. Механическое движение бледных губ на фоне осунувшегося лица — с синяками под потемневшими глазами, с заострившимися чертами. Словно ей сорок, а не без недели девятнадцать.

— Я буду здесь, — сказал он мягко. — Ляг, поспи. Тебе нужны силы.

— Не могу, — бесцветным голосом ответила Полина. — Спать не могу, просто так сидеть не могу. Нужно что-то делать, но что? Я не понимаю.

— Полина, — Мариан никогда не был красноречив и сейчас задумался, подбирая слова. — Ты сейчас — солдат, а задача солдата не только вести бой, но и оптимально использовать время, чтобы иметь силы, когда наступит пора вступать в битву. Иначе проиграешь. Иди, я обещаю, что разбужу тебя, если мне покажется, что с твоим мужем что-то не так.

— Я сама умом понимаю, что в стазисе ничего не случится, — Пол говорила медленно, и от усталости и виталистического вмешательства глотала слова, запиналась, — а отойти не могу.

Она все-таки встала. Сделала несколько шагов, больно запнулась ногой о ковер и чуть не упала — Мариан рванулся к ней, успел подхватить. И там, в его руках, она, к его облегчению, всхлипнула, завыла тоненько, горестно, как собака, оставленная одна — и наконец-то разрыдалась. И долго-долго рыдала ему, надежному, ставшему родным, в плечо, выплакивая свою боль, свой страх и свою потерю. Так и заснула — обессилев, выплакавшись, с красным шмыгающим носом и опухшими глазами. И только во сне она снова стала похожа на себя — молоденькую девочку, которая вместо счастливейшего дня в жизни получила долгую, жуткую ночь.

Глава 17

Бермонт

Колдун Рибер узнал о смерти Бьерна Эклунда в тот момент, когда это случилось. Накануне, когда берман спал, темный поставил на гостя простенькую следилку, определяющую, бьется сердце или нет.

Пульсация на его запястье прекратилась около двух ночи, и Рибер еще несколько минут прислушивался — не показалось ли, не начнет ли тонкая линия снова наливаться силой. Не начала. Он вышел из дома, на мороз и измученно опустился на скамейку у заиндевевшего окна своей хижины. Схватился за голову. В груди противно, виновато ныло — и он вспомнил теплый хлеб берманской жены, его сыновей, в младшего из которых он вложил столько собственной виты, что вполне мог назвать его и своим тоже.

Людвиг сделал все, чтобы отшельник победил. И если не случилось — значит, смерть его была предрешена.

Но внутри все равно было вязко и муторно.

Через забор, со стороны белого леса полетело воронье — под светлой луной, на фоне деревьев они с пронзительными криками садились у его ног и молча, обвиняюще глядели на Черного. Пятна сажи на светлом мерзлом покрове.

— Надеюсь, ты зачтешь мне спасенных мною за одного погубленного, — тихо произнес он птицам. — Мне жаль.

Птицы все слетались, и он спустился в погреб, вынес им старых костей. Теперь осталось только дождаться утра. Если Бермонт не заражен и жив — значит, будет еще больше жертв.

Он еще посмотрел на словно взбесившихся воронов, с шипением и клекотом рвущих друг у друга поживу — и движением руки открыл Зеркало.

— Исполнитель мертв, — проговорил он недовольному тем, что оторвали от работы, собеседнику. — Но если успел достать Бермонта — то варианты есть. Я узнаю завтра.

— Используйте все возможности по максимуму, — сухо ответил маг. — Нужна помощь? Я посмотрю, кого можно оторвать от объектов.

— Пока нет, — один из воронов вспрыгнул колдуну на колени, затрепетал крыльями у Зеркала, закаркал пронзительно — и Рибер попрощался, закрыл портал и еще долго сидел на морозе, поглаживая нахохлившуюся горячую птицу по крыльям и отпихивая ногами ее наглеющих и вечно голодных собратьев.

Иоаннесбург

Игорь Стрелковский был в Управлении в три ночи. Тандаджи, так и не ложившийся спать, кратко рассказал ему о случившемся. О том, что ее величеству Полине-Иоанне требуется защита и личная гвардия.

— Нужно было сразу мне звонить, — резко сказал Игорь.

— Времени не было, — пожал плечами Тандаджи. — Меня Байдек, видимо, по привычке набрал, хоть это и твоя вотчина.

— Я сам пойду с отрядом, Майло. На нее наверняка будут давить. Ей там нужен человек, который не просто будет стоять за плечом, но и поможет советом.

— Я так и понял, Игорь. Я возьму на себя твой отдел, пока ты будешь в Бермонте.

Стрелковский с благодарностью глянул на друга. Тандаджи вид имел сонный, почти медитативный, и только черные глаза смотрели остро, как обычно.

— Кроме гвардейцев нужно человек пять агентов. Чтобы не только охранять, но и иметь возможность собирать информацию.

Тидусс улыбнулся уголками губ, протянул ему лист с краткими выписками из дел. Стрелковский быстро пробежал список глазами, кивнул.

— Все подходят. Спасибо, Майло. Я с утра отправлю запрос на переход в Бермонт.

— Удачи, Игорь, — Тандаджи помолчал, словно увлекшись наблюдением за вяло плавающими рыбками и спросил словно невзначай. — Что с Дробжек? Она бы тебе пригодилась.

— Она у матери, больше негде, — ровно ответил Стрелковский, хотя внутри, как обычно за последние дни, кольнула дурная вина, щедро замешанная на стыде. — Я сегодня собирался ехать решать вопрос с ней, но видишь, как получается.

— Я могу позвонить ей и прислать к тебе, — предложил тидусс.

Игорь взглянул на часы.

— Нет, Майло. Это только мое дело, прятаться за тебя я не буду. До утра еще время есть. Подними телепортиста, пусть будет готов забрать меня с Севера. Она сама Зеркала только на очень небольшие расстояния может открывать. Поговорю. Не согласится — возьму другого, хоть и не хотелось бы. Поеду. Все равно до утра ничего не решится.

Тандаджи сложил пальцы домиком и смотрел на него так одобрительно, будто не он был учеником Игоря, а совсем наоборот.

Полковник Стрелковский перешел штатным телепортом до Лесовины. Там его уже ждал телепортист, перенесший его в самое ближайшее к дому Люджины поселение, в котором могли добыть штатный листолет. Он поднялся на борт двухместного полицейского аппарата, похожего на небольшое вытянутое яйцо с острым носом — если смотреть снизу, то смотрится как липовый лист — и бодрый водитель, выжимая по-максимуму, понес Игоря Ивановича над заснеженными, тихими лесами Севера, над плоскими льдами белых озер и над редкими, разбросанными по территории огнями хуторов и деревень. Хорошо, что Люджина жила не в предгорьях — иначе листолетом бы не добрался.

Летели долго, больше полутора часов — Стрелковский, умеющий спать в любых условиях, прикорнул под глухое бормотание радио и незатейливые песни. В салоне пахло пластиком и совсем немного — маслом и кофе. Звонил Тандаджи — вернулась королева, вызвала его и дополнила информацию о происшествии, кандидатуру Игоря на командование гвардией одобрила, приказала отчитываться каждый день. После звонка полковник снова погрузился в полудрему под убаюкивающий свист листолета.

Свои ошибки, чужая боль — тяжелый груз на совести. Да и нельзя выходить на опасное дело, не закрыв долги. Как бы ни сложился разговор с напарницей, он обязан сделать, чтобы она не держала на него зла. Пусть такого общения, как раньше, больше не будет.

Жаль, что не будет.

Не сказать, чтобы он скучал или тосковал по Дробжек — после поездки на остров все чувства у него стали приглушенными, ушла резкость и острота, и он, привыкший тащить в себе неподъемную тяжесть, словно лишился части души. Но дом его снова казался пустым. Оказывается, он привык к знанию, что напарница где-то рядом, что вечером они, если он не задерживается на работе, обязательно поговорят за ужином. Не хватало ее спокойствия и ясности мысли, мнений, которые она высказывала и которые могли подтолкнуть его к решению, периодически прорывающейся и удивляющей его иронии — и упорства. Как-то увереннее он стал держаться на земле, пока напарница была с ним, словно именно она удерживала его в мире.

Да уж, Игорь Иванович, Игорь Иванович. Что бы ни было — Люджина женщина и боевой товарищ. А ты и женщину обидел, и товарища ударил. Натворил ты дел. И, главное, как за это извиняться? Что сказать?

После бурной ночи на Маль-Серене в нем что-то надломилось. Любовь все еще была с ним, как и тоска, но не в нем, а рядом — и окунуться так же безоглядно, как это случалось раньше, не получалось. И он остро чувствовал потерю и пустоту внутри. То, что столько лет составляло смысл его жизни, разбилось, разлетелось осколками. Теперь воспоминания о королеве неизбежно тянули за собой и другие, недавние, горячие и злые, заглушались голосом совести. И никак ему было не вернуть равновесие.

— Через минуту будем на месте, господин полковник, — сообщил пилот, замедляя ход. Игорь выглянул в выгнутое стекло окна — листолет двигался над небольшим замерзшим озерцом с хорошо заметными в лунном свете темными квадратами прорубей и голубоватыми наплывами льда. Впереди стоял небольшой деревянный дом с пристроенной баней. Из труб прозрачным маревом струился дымок, спускался на снег и лениво растекался по земле серым туманом. Ему даже показалось, что в кабине запахло гарью.

Листолет мягко приземлился на снег. Пилот открыл дверь, с шуршанием опустился вниз трап, и Стрелковский сошел на мерзлую землю. Было очень тихо. Двор был вычищен, к стене дома у массивной двери были прислонены широкая лопата и лом. Рядом с жилищем виднелись какие-то хозяйственные постройки. Все казалось довольно крепким, будто тут работала не одна пара мужских рук.

Игорь запахнул пальто — мороз сразу принялся покусывать сквозь зимние ботинки, через одежду — и направился к дому. За его спиной почти беззвучно поднимался в небо листолет.

Стук в дверь гулко разлетелся по всем окрестностям, будто он в барабан ударил. В доме словно не было никого — но вскорости раздались шаги, дверь распахнулась, выпуская теплый парок с запахом молока и хлеба, и на пороге выросла Анежка Витановна, закутанная в шаль.

— Явился-таки, — грозно сказала она и хрустнула костяшками пальцев. — Что ж ты так-то, Игорь Иванович?

— Я за Люджиной, — проговорил Стрелковский — и не выдержал колкого взгляда северянки, опустил глаза. — Поговорить хочу.

Мать напарницы пожала плечами, отвернулась и через плечо бросила:

— В коровнике она, скотину доит. Иди, говори.

В дом она его не пригласила.

Коровник тоже был большим, добротным, как и все вокруг. Запах прелого сена и навоза полковник почуял за несколько шагов до входа — и вокруг лежали соломинки, втоптанные в снег. Помедлил чуть, толкнул дверь, подбитую снизу войлоком и оттого шедшую тяжело, вошел и аккуратно притворил ее на место.

Здесь запах животных был гуще, душнее, но и сеном пахло приятно, уютно и тепло. Из-за тонких воротец слышался звук бьющих о жестяное ведро струй и успокаивающий скотину голос Люджины. Коровы притоптывали, вздыхали, где-то в углу блеяли козы.

— Мам, я скоро закончу, — раздался голос напарницы, — ты чего пришла?

— Капитан, это я, — Игорь открыл дверцы, зашел внутрь. Северянка, в толстом платке, которым были обвязаны волосы, в каких-то войлочных штанах и стеганой куртке, поверх которой был накинут белоснежный халат, взглянула на него с хмурым удивлением. Не ожидала. Но не остановилась — так и продолжала, ловко, уверенно доить пеструю, пузатую и мордастенькую коровенку. Молоко в ведре так и пенилось.

— Здравствуйте, Игорь Иванович, — спокойно сказала она. — Рано вы. Не спится?

— Я собирался приехать позже, Люджина, — Игорь взял скамеечку, висящую на стене, сел на нее. — Но появились срочные дела.

Капитан слушала вполоборота, поглядывая то на него, то на вымя, ритм не сбивала.

— Извините меня, Люджина, — покаялся Стрелковский. — За мое поведение. За слова. Я был неправ. И опьянение меня не оправдывает. Я очень виноват перед вами.

— Я не обижаюсь, Игорь Иванович, — ровно ответила Люджина. Словно и не было ничего.

— Я сделал вам больно, — осторожно сказал он. Выяснять, так уж до конца.

Она равнодушно усмехнулась.

— Бывало и больнее. Вы, полковник, уж извините, конечно, мужчина тяжелый и активный, но демон меня раскатал куда серьезнее.

Ровное журчание молочных струй вдруг сбилось — руки ее дрогнули, и он со всей отчетливостью понял, что за бравадой этой нет спокойствия.

— И вы меня извините, что поставила вас в неприятную ситуацию, — продолжала северянка сдержанно. Взглянула на него. — Забудем об этом, полковник. Что-то еще?

— Вы планируете возвращаться в управление? — спросил он. Вроде все слова произнесены, а внутри тяжесть осталась.

Вторая корова низко замычала, переступила ногами.

— Нет, — сообщила Люджина. — Хочу догулять отпуск и подать рапорт на увольнение. Вернусь в армию.

Стрелковский рассерженно постучал пальцами о стену.

— Не глупите, Дробжек. Из-за одного инцидента рушить карьеру? Это смешно. И я ведь буду виноват. Я и так виноват. Извините, я не могу этого позволить.

— С вами я не смогу работать, — озвучила она то, что он и так знал, — обязательно будет неловкость, недосказанность, а между напарниками их быть не может. С кем-то другим — возможно, но зачем? Таких специалистов, как я, в Управлении навалом, а вот в частях нас не хватает. Здесь я нужнее.

Игорь встал, подошел к ней — и Люджине пришлось остановиться, задрать голову. Лицо ее казалось осунувшимся — но, может, это освещение?

— Сейчас вы нужны мне, капитан. Есть срочное задание в Бермонте, а притираться к новому менталисту и напарнику некогда. Мне нужен тот, кому я доверяю. И как раз у вас будет время подумать, принять взвешенное решение. Если решите после этого уходить — я держать не буду. Но еще раз скажу, что считаю необходимым, чтобы вы остались в Управлении.

Она отставила тяжелое ведро, ополоснула из таза вымя коровы, насухо вытерла его и начала мазать каким-то кремом. Мазала медленно — корова недоуменно поворачивала рогатую башку, словно удивляясь. Люджина думала, и полковник едва удержался от нетерпеливой ходьбы по помещению. Наконец, она подняла голову.

— Что за дело, Игорь Иванович?

В дом они вернулись после того, как Игорь ознакомил ее с задачей и получил согласие. Там было тепло и тесно — свисали с потолка связки лука, пахло сушеными яблоками, хлебом и квашеной капустой. Анежка Витановна, добрасывающая дрова в печь, недобро сверкнула глазами на гостя, взяла у дочери ведро и стала аккуратно переливать молоко сквозь марлю.

— Мне помыться надо, от меня коровником несет, — Люджина открыла тяжелый сундук, достала полотенце. — Придется подождать, полковник. Мам, накорми гостя.

Анежка Витановна фыркнула — но чайник на печь поставила, отрезала ломоть свежего белого хлеба, намазала желтым маслом, выставила светло-желтое варенье.

— Крыжовник, — сказала она, звякая ложкой о блюдце. — Люджинка летом собирала. Сладкий у нас растет, как сахар. И витаминов много — для головы полезно.

Налила ему огромную чашку пахнущего ягодами чая и вышла на улицу, громко хлопнув дверью.

Люджина мылась недолго, вышла уже в форме, быстро собрала сумку.

— Я вернул вам на счет деньги, которые вы потратили на переход сюда, — сказал ей в спину полковник. И добавил: — Это было глупо, Люджина.

Она, кажется, поняла, что он не о телепорте.

— На тот момент это казалось мне единственно верным решением, — отозвалась она. — Вы были неадекватны и представляли угрозу для управления. И чем дальше, тем больше.

А сейчас, — она оглянулась на него, — насколько я могу судить, вы спокойны и взвешены, несмотря на серьезные проблемы с Полиной Рудлог.

— Но не таким же способом, Люджина!

Она повернулась, вздохнула судорожно:

— А каким? Каким, Игорь Иванович?! Забудем о тонких материях. Что бы вы сделали, если бы ваш напарник, человек, безусловно важный для государства, ваш боевой товарищ, уверенно шагал по дороге самоуничтожения?!!! Плюнули бы?

— Вы что, на меня кричите, Люджина? — сказал он удивленно.

— Да я вас убить готова, — призналась она и в сердцах швырнула какую-то кофту в сумку. Провела рукой по коротким волосам, застегнула молнию. — Вы здоровый мужик, не инвалид, с умной головой и огромным опытом. Знаете, каково наблюдать, как блестящий ум погибает, как твой кумир идет ко дну? Когда при своей профессии бессильна помочь, потому что помощь не принимается категорически?!!! И не сверкайте на меня глазами, полковник, не надо!!! Вы меня уже ничем не испугаете! Стыдно, полковник! Стыдно! Что бы ни было, какие бы испытания не валились на голову — Боги дают нам жизнь, которую надо прожить с честью. А уныние — грех.

— Нет времени на проповеди, Дробжек, — он, к своему удивлению, ничуть не разозлился и даже посочувствовал ей.

— Вот что, — заявила она, успокаиваясь. — Я, Игорь Иванович, в Управлении останусь. Но при условии. Что вы по возвращении начнете посещать психиатра. Проведете лекарственную терапию. И заведете любовницу. Регулярную. Как раз у вас есть время подумать. Если считаете себя виноватым — вот вам способ вину искупить.

Он усмехнулся и встал. Ему вдруг стало легко.

— Пойдемте на улицу, капитан, — сказал он. — Я сейчас буду звонить телепортисту, так что прощайтесь с матерью.

Он слушал гудки — а за его спиной старшая Дробжек горестно выдохнула — «ой, дуреха!» и, судя по придушенному звуку, напутственно и крепко обняла дочь на прощание. Под ногами северянок скрипел снег, было темно и тихо, на той стороне озера горели окна еще чьего-то дома — и из этой тишины они с напарницей шагнули обратно в Управление, уже оживающее и гулкое. Через несколько минут на плацу у казарм было произведено первое гвардейское построение, проведен инструктаж о поведении на территории Бермонта и представлена Люджина как заместитель командира отряда.

И к чести двадцати опытных бойцов, ни у кого из них даже мысли не мелькнуло, что это место получено иначе, чем за боевые заслуги капитана Дробжек.

В семь утра от командующего гарнизоном замка Бермонт пришло согласие на присутствие личной гвардии. Полковник Хиль Свенсен в сопровождении офицеров лично встретил рудложский отряд у телепорта, мрачно оглядел солдат, поздоровался за руку со Стрелковским и приказал служивым во главе с Дробжек следовать за Леверхофтом, обустраиваться, пока командиры будут обсуждать принципы безболезненного и бесконфликтного взаимодействия. Игорь, не откладывая, попросил показать ему место преступления, перед тем, как его проведут к покоям королевы.

— Узнали, откуда нападавший? — спросил Стрелковский, когда Свенсен нехотя решил-таки уважить просьбу коллеги.

— Бьерн Эклунд, отшельник, жил в лесу на западе страны с женщиной и детьми, — Свенсен вел коллегу по холодным, пустым коридорам, к залу, в котором проходили бои. — Ночью мои ребята вылетели к его дому, жду звонка. В зале сейчас работают люди, следователи и врачи. Из берманов к покойнику близко никто не подойдет.

— Почему? — недоуменно спросил Игорь.

— Мы боимся, полковник, — резко ответил Свенсен, распахивая двери тронного зала. Игорь поморщился — сильно пахло кровью. В помещении работали люди — фотографировали, делали записи. Тело лежало у стены, рядом находились носилки — видимо, готовили покойника к транспортировке.

Они остановились неподалеку — видно было, что берману не по себе. Игорь тоже не стал подходить ближе.

— Что там, сержант? — спросил командующий гарнизоном.

— На ногтях вязкий лак, — доложил следователь. Игорь как раз смотрел на широкую ладонь покойного, виднеющуюся из-под скатерти. Почти лапа — с выпущенными темными когтями, широким запястьем. — Взяли образец, проведут тесты, но, скорее всего, это и есть штамм бешенства. Уносим, господин полковник?

— И поскорее, — рыкнул Свенсен. Отвернулся и поспешно пошел на выход. Игорь зашагал за ним.

В коридоре у бермана зазвонил телефон.

— Да, — сказал он в трубку. Выслушал говорящего, помрачнел еще больше. — Понятно. Вылетайте, да. Нет, самим не атаковать. Организуйте наблюдение, я вышлю к вам магов для задержания.

Он отключил трубку, выругался, тут же набрал другой номер, резко приказал немедленно собирать группу боевых магов и Зеркалом выходить на помощь опергруппе. Игорь терпеливо ждал, но Свенсен молчал, видимо, решая, надо делиться информацией или нет.

— Мои люди пообщались с женщиной Эклунда, — произнес он, когда они уже поднимались наверх, к покоям королевы. — Она рассказала, что около месяца назад к нему приходил местный колдун, из темных, Людвиг Рибер. У нас они живут свободно, не то, что у вас, в Рудлоге, никто не заставляет ходить в храм и не препятствует колдовству. По обрывкам фраз она поняла, что именно колдун обязал Эклунда участвовать в боях. И позавчера вечером ее сожитель ушел к Риберу.

— Оперативно вы, — сдержанно похвалил Стрелковский. Берман кивнул и тут же перевел тему на организацию охраны. Они поднимались на этаж, на котором находились покои Бермонта, а Свенсен озвучивал распорядок дня, смену караулов, иерархию. В коридоре стояли бесстрастные охранники. Хиль кивнул в их сторону.

— Установим попарное дежурство. У покоев, в коридорах — половина ваших, половина наших. Можете прямо сейчас распорядиться. Патрулирование замка — только наша задача, вас не касается. Сопровождение королевы — нас в два раза больше, чем вас. Все решения согласовывать со мной, полковник.

— Согласен, — коротко ответил Игорь Иванович.

В это время королевская семья Рудлог собиралась за завтраком. И так как уставшая королева банально проспала, сестры посмеивались друг над другом, вспоминали вчерашнюю свадьбу и какой красивой была Полина, гадали, когда, наконец, она отойдет от медового месяца, и можно будет ей позвонить — и ушли на работу и учебу, даже не подозревая о случившемся. Иногда неведение действительно бывает счастливым.

А час спустя на окраине Ренсинфорса из Зеркала вышел темный колдун с вороном на руке. Поправил сумку, перекинутую наискосок через плечо, погладил помощника по твердому клюву и отпустил его в воздух. Увидел неподалеку стаю кружащихся птиц, легко двинул рукой, и крылатое войско целенаправленно полетело к центру столицы Бермонта. А сам огляделся, нашел взглядом открытое кафе и пошел туда. Очень, до рези в желудке и головокружения, хотелось есть.

Птицы, птицы. Синицы, воробьи, галки, вороны. Вездесущие… и незаметные. Кто обращает внимание на кружащую над ним птаху?

Всю ночь Людвиг Рибер смотрел глазами своей вороньей стаи — те пролетали над фортами берманских кланов, слушали разговоры во дворах, прижимались к окнам спален. От сменяющихся картин страшно болела голова, и все же он не нашел ответа на свой вопрос. И сейчас он легко размешивал сладкий чай и смотрел прямо перед собой незрячими глазами, пугая официантку. Та быстро-быстро поставила перед ним плетеную корзиночку с хлебом и ушла на кухню — ждать заказ. Блаженный какой-то, но деньги есть, и заказал столько, что троих мужчин накормить можно.

Птичья стая взлетела вдоль скалы, на которой стоял замок Бермонт, опустилась во двор, пронеслась у казарм, в которых обустраивались гвардейцы королевы, и по неслышному приказу мага взмыла в небо и направилась к храму. Во дворе было спокойно. Нет ли в храмах подготовки к похоронам монарха?

Но город был радостен и чист — на улицах продолжали праздновать свадьбу короля и чествовать королеву. Никаких свидетельств того, что ночью произошла трагедия.

Перед ним наконец-то поставили дымящийся сытный суп, и колдун накинулся на него, словно ел в последний раз. Он почти давился, заглатывая ложку за ложкой, и никак не мог остановиться. Но контроля не терял.

Ворон, которого Рибер принес с собой, единственный не унесся на облет столицы. Он лениво парил вокруг замка, заглядывал в окна, ковыляя по подоконникам корявыми лапами. Замок был почти пуст. Придворные и слуги начнут возвращаться сюда только после обеда — дабы дать молодоженам побыть наедине. И черная птица упрямо прыгала от окна к окну в поисках ответа на вопрос, который задал хозяин.

Игорь Иванович с Люджиной, весь прошедший час выставлявшие посты, остановились у покоев Бермонта. Стоявшие тут же, у дверей, охранники — берманы, глядели прямо перед собой, ничем не показывая недовольства от появления конкурентов. Рудложские гвардейцы смирно встали на караул у стеночки.

На стук за толстыми створками заворчало, зарычало — но тут же послышались шаги, и все успокоилось. Двери открыл принц-консорт Мариан Байдек, за которым настороженно ворочали головами два каменных медведя.

— Свои, — сказал он тихо. Стражи застыли, а он поздоровался, выслушал отчет.

— Полина спит, — барон пожал руки пришедшим ему на смену. — Происшествий за ночь не было. Оставляю вас с ней. Рассчитываю на вас, Игорь Иванович.

Стрелковский коротко кивнул, и Байдек ушел к телепорту.

Полина действительно спала — рядом с покрытым щитами мужем, на боку, обхватив его за локоть, словно не желая отпускать. Стрелковский тихо осмотрел покои, оставил на страже Люджину и ушел проверять посты.

Полина проснулась только через три часа. Некоторое время не открывала глаза — затем вздохнула и распахнула их. Увидела Демьяна, и губы ее горько дрогнули. Не сон.

На улице, как в насмешку, было солнечно — и она раздвинула тяжелые шторы, распахнула окно, чтобы тяжелый запах горя и ужаса ушел поскорее. Солнце словно открыло в ней второе дыхание — ночь казалась туманной, смазанной, словно все произошедшее случилось давным-давно, и невозможно было не поверить, глядя на искрящийся, цветной Ренсинфорс и на косые светлые лучи, играющие с пылинками, что все наладится. Только не надо сидеть и ждать.

— Надо думать, — бормотала она, принимая душ — двери она так и не закрывала, поглядывая на кровать, и, наконец, вышла из ванной, вытираясь, — надо думать. Что же делать?

В голову ничего нужного не приходило, и вдруг захотелось забиться куда-то, переждать — вдруг все решат за нее? Взгляд ее упал на маленькую статую Синей богини в углу спальни — и Поля всхлипнула, упала на колени:

— Пожалуйста, Мать моя великая, — шептала она жалобно и тихо, — ты помогла раз, помоги еще, ты же видишь, как я люблю его! Помоги, дай знак, пришли кого-нибудь, кто спасет, пожалуйста!

Богиня молчала, глядя куда-то поверх королевы. Справляйся сама, Полина-Иоанна, ведь не дитя ты уже, а королева.

Пол оттерла слезы с щек, решительно встала и пошла в гардеробную — одеваться, как приличествует жене короля. И затем действовать. Невозможно же ничего не делать, с ума сойти можно! Прежде всего она слетает к тому шаману, которого они встретили на ярмарке, надо приглашать еще магов — ну и что, что те, кто были ночью, не смогли — надо пробовать!

Она, бубня себе под нос, зашла обратно в спальню и возмущенно вскрикнула — над ее Демьяном по щитам прогуливался толстый наглый ворон. Даже постукивал по ним клювом. Увидел хозяйку покоев, покосился на нее черным глазом и коротко каркнул. Насмешливо, нахально.

— А ну брысь, зарраза! — Пол схватила со столика расческу, замахнулась — птица тяжело прыгнула раз, другой, и, распахнув крылья, с оглушительным карканьем вылетела в открытое окно. Но не улетела далеко, вернулась, с клацаньем примостилась на подоконник. Пол подбежала к окну и с грохотом захлопнула створки.

В двери спальни осторожно постучали.

— Все в порядке, ваше величество? — послышался женский голос.

— Да, — сказала королева, — заходите.

В спальню заглянула знакомая ей Дробжек, вытянулась. Полли обрадовалась ей, как родной.

— Ваше величество, — коротко доложилась Люджина, — гвардия прибыла под ваше командование. Старший по отряду Стрелковский. Я на посту. Вам что-нибудь нужно?

— Пока нет. Хотя… узнайте, положен ли королеве завтрак, — попросила Пол. Есть не хотелось вообще, желудок словно ватой был набит, но надо, надо. Нужны силы. Обязательно.

— Так точно, — капитан скрылась за дверью. Полина положила расческу на столик, а когда повернулась — в покоях кроме нее и Демьяна был еще один человек. Худой, черноволосый, зеленоглазый.

Она даже не пискнула — только прыгнула в ту сторону, где лежало ружье, схватила его, прицелилась и тут же выстрелила. Не раздумывая. Звук выстрела оглушил, пуля свистнула по щитам мужа, с гулким стуком врезалась в полыхнувшую и затрещавшую защиту гостя и отлетела в сторону. И Пол выстрелила еще раз — с тем же результатом. Отступила назад, зашарила в коробке с патронами, жалея, что взяла привычную охотничью двустволку, а не какой-нибудь небольшой автомат или пистолет. С другой стороны, с ружьем она и с закрытыми глазами управлялась.

Грохнула дверь — в комнату ворвалась капитан Дробжек с пистолетом, скользнула взглядом по королеве, рванулась в центр спальни, прикрывая ее величество, и выпустила в незваного гостя всю обойму. Тот только шагнул назад — пули расцветали на щитах светлыми пятнами, которые тут же гасли. Капитан отбросила ненужное оружие — и застонал воздух в комнате, собираясь в огненные лопасти.

— Ваше величество, — процедила она, — отступайте к двери.

В покоях уже топотали гвардейцы и берманская охрана — забегая в спальню, распределяясь по периметру — и одновременно гулко завыла «вертушка», понеслась, набирая обороты, на незнакомца — и растеклась по щитам жидким пламенем. Люджина выругалась, зашевелила руками, выставляя щиты на королеву.

— Успокойтесь, — тихо попросил гость, не обращая внимания на целящихся в него солдат. Примирительно поднял руки. — Ну и скоры же вы на расправу, дамы. Я пришел, чтобы попробовать вылечить вашего мужа, ваше величество. За соответствующую плату, конечно.

У Поли в груди полыхнула дикая надежда, заглушающая вопли осторожности. Она не опускала ружье — а незваный посетитель не двигался. Люджина шевелила губами — а перед ней плотными рядами зависали тонкие ледяные иглы.

— Подождите, капитан, — попросила Полина неуверенно. Обратилась к солдатам. — Подождите. Пусть скажет. Как вы узнали, что случилось? Как вы попали сюда?

Он усмехнулся бледными губами.

— Вам нужна помощь или ответы на вопросы, ваше величество?

— Кто вы? — требовательно спросила она, оглядываясь. Дверь за спиной, успеет выскочить, а вот солдаты могут пострадать. Кто-то из охранников уже докладывал по рации о ситуации, но незнакомец словно не слышал этого — смотрел только на королеву.

— Меня зовут Людвиг Рибер. Я из тех, кого вы называете темными, — ответил он. Пол помрачнела — вспомнилась последняя ее встреча с таким же темным магом, ужас, чувство собственной беспомощности. Но гость не нападал — приблизился к щитам, постучал по ним ладонью, усмехнулся одобрительно. — Выслушайте меня. Мне нужна подвеска и ваша кровь. Добровольно. Решение принимать вам. Но прямо сейчас — иначе я уйду и не вернусь.

— Госпожа, — не оборачиваясь, проговорила Дробжек. — Не верьте ему. Бермана, который заразил вашего мужа, подослал тоже темный. Зараза усилена магически стихией смерти. Я не я буду, если это не один и тот же человек. Демон!

Пол зарычала — в глазах вдруг потемнело, зашумела кровь в ушах — и она вздернула ружье. Рядом с ней открылось Зеркало — оттуда вышел полковник Свенсен, замер, потянулся к оружию.

— Умная женщина, — колдун улыбнулся бледными губами. — Но я не одержим. И не трону королеву, — громко произнес он, обращаясь уже не только к Полине. — Мне не нужны смерти не в свое время. Я уже легко мог сейчас убить и вас, и ваших охранников, ваше величество. Здесь нет тех, кто мог бы противостоять мне. Мог бы связать вас Сетями и сделать, что нужно. Со щитами на вашем супруге было бы труднее, но есть тот, кто, скорее всего, сможет вскрыть и их. Но я не сделал этого. Я хочу договориться. Выбирайте.

— Нельзя, — жестко сказал Свенсен. Берманы поддержали его яростным гулом. — Подвеска должна оставаться у короля. Это преступление, ваше величество! Вы не имеете права принимать такие решения. Вас осудят!

— Молчать! — рявкнула Полина. — Мне решать и мне отвечать! Если муж мой останется жив, он и решит, что со мной делать. Но не вы!

Свенсен зарычал — и Люджина неуловимо скользнула между ним и своей госпожой, и гвардейцы уже вставали так, чтобы блокировать берманов, а Полина зашипела от ярости и топнула ногой.

— Молчать! Здесь я королева! Если вы, — крикнула она Свенсену, — не можете ничего делать, то не мешайте!

И что-то было в ее голосе и в лице, что солдаты мрачно замолкали, сжимая зубы. Полковник тяжело дышал, но не двигался. Поля глядела на колдуна со злым отчаянием. Внутри просто кипела ненависть, убивая страх, толкая на безрассудства. Перевела взгляд на на мужа, на Люджину, повернувшуюся к ней с явным сочувствием, на хмурых солдат. Инстинкт орал ей не соглашаться, не слушать, но разве она могла не ухватиться за надежду?

— Откуда я могу знать, что вы не заберете то, что вам нужно, и не уйдете отсюда? — спросила она резко. — Что не обманете?

— Пусть поклянется, — вдруг произнесла Дробжек. — Пусть даст клятву на смерть на крови. Клятвенный камень у него наверняка есть, я проверю, настоящий ли. Если не вылечит и обманет — умрет.

Колдун застыл на мгновение и с уважением глянул на охранницу.

— Поклянетесь? — сухо спросила Полина. Что угодно, лишь бы Демьян был жив.

— Да, — после некоторого раздумья ответил темный. — Вы передаете мне в руки кровь и подвеску. Затем я пробую вылечить вашего мужа. Если не получается — я возвращаю вам и то, и другое.

— Наоборот, — металлическим голосом произнесла королева.

— Нет, — непреклонно ответил колдун. — Если ваш муж проснется, он просто убьет меня и подвеску не отдаст. Я должен быть уверен в том, что она попадет в мои руки.

Пол думала, закусив губу. Рядом что-то пытался сказать Свенсен, но она просто отмахнулась от него.

— Хорошо, — она очень надеялась, что не совершает глупость. — Люджина, примите у него клятву.

Когда по тонкому тяжелому камню с иглой посередине, побежала кровь, зашипела, впитываясь в бороздки, и были произнесены необходимые слова, Пол решительно сняла с шеи мужа подвеску, закатала рукав. Ее гвардейцы вряд ли одобряли происходящее — но слово королевы — закон. И они, напряженно сжимая оружие, следили и за колдуном, и за берманами, звереющими на глазах. Очень бы не хотелось начинать бой с теми, с кем должны стоять плечо к плечу.

— У меня все с собой, — сказал Рибер, снова забираясь в сумку и доставая шприц. — Потерпите, ваше величество.

Он аккуратно набрал в иглу крови из вены, снял пробирку, закупорил. Выжидательно взглянул на королеву — и Поля взяла его за руку, провела к мужу.

Она ждала. Верила. Молилась, пока он водил над Демьяном руками, бормотал, пока от ладоней его шло зеленоватое сияние. Покачивалась туда-сюда, обхватив себя руками и впившись ногтями в предплечья. В спальне стояла звенящая тишина. Долго, очень долго.

Наконец, колдун поднял голову — она увидела приговор в его глазах и заледенела.

— Я не могу, — сказал он. Темный сделал шаг в сторону, покачнулся. Он был страшно бледен. — Не понимаю, почему. Я делал препарат с тем расчетом, что он ослабит его, но не убьет — иммунитет Бермонтов должен был сыграть свою роль — но, видимо, неверно рассчитал концентрацию. И сейчас болезнь еще сильнее. Простите, ваше величество.

— Отдайте подвеску, — безжизненным голосом потребовала Пол. Ей было холодно и тускло.

Рибер печально покачал головой, выдохнул, чернея и опуская плечи, быстро шагнул за щит, неуловимым движением руки открыл Зеркало — и бросил туда и подвеску, и склянку с кровью. Был снесен рванувшей к нему под топот сапог других охранников Дробжек — застонал, забился в конвульсиях — и затих.

В спальне снова стало оглушающе тихо. Солдаты расступались, открывая застывшей королеве обзор.

— Мертв, — сказала Дробжек, прижимая пальцы к шее колдуна. — Клятва сработала. Мне очень жаль, ваше величество.

Полина сжала зубы, чувствуя, как отливает кровь от лица и деревенеет тело. Внутри звенела, разлетаясь на мелкие осколки, ее безумная надежда. Неужели проиграла?

Ее повело, руки и ноги вдруг стали чужими, и она сделала назад шаг, другой, прислонилась к шершавой стене и начала сползать вниз. Рядом стоящий Свенсен вовремя среагировал — поддержал ее, отнес в гостиную, уложил на диван. Только чудовищным усилием воли Полина удержалась в сознании. И словно сквозь толстый слой стекла наблюдала, как появляется в ее покоях Игорь Стрелковский, как шумят рассерженные голоса, как проводит над ней руками капитан Дробжек — и тело становится легким, послушным. Ей принесли воды, что-то говорили, но она не понимала, что. Из спальни ушли солдаты, унося на носилках тело колдуна. Рядом присела откуда-то взявшаяся матушка Демьяна, леди Редьяла. Потрогала невестке лоб, легко погладила по волосам, вздохнула сокрушенно и печально. Взяла Полину за руку и поцеловала холодные пальцы, прижала к своей щеке. И Поле вдруг стало стыдно за свою слабость, за то, что разлеживается тут, как нежная барышня.

Четкость мыслей вернулась резко, будто включился свет. За полуоткрытой дверью в коридоре спорили мужчины, и иногда в разговор вступал спокойный женский голос.

— Вы не понимаете наших традиций, полковник! — рычащий голос, видимо, принадлежал Свенсену. — Для нас сначала государь, потом государство, а потом уже супруга короля! Она не имела права принимать подобное решение! Она женщина и обязана слушать мужчин!

— Но по вашему закону вы обязаны ей подчиняться в отсутствие монарха, — спокойно возражал Стрелковский. — Я понимаю, что у вас законы — это одно, а традиции — другое. Вы просто не привыкли к другим женщинам, полковник. Я же служу семье Рудлог почти всю жизнь. И вам придется привыкать к некоторой… несдержанности и самостоятельности королевы. Заклинаю вас — не пытайтесь на нее давить. Минимум, что случится — она просто разгневается. Максимум — сделает все наоборот. Самое верное — это спокойное, аргументированное убеждение. И не нужно ее винить. Как колдун проник в замок? Это ведь ваш промах, полковник.

Короткое рычание и звук, будто когтями полоснули по дереву.

— Сам знаю, — неожиданно примирительно произнес Свенсен. — Все замковые коридоры охраняются, закрыты щитами, как и крыша… после некоторых событий.

Стрелковский хмыкнул.

— Сам замок на скале, — продолжал полковник Хиль. — Вы считаете, мы не думали накрыть его щитом полностью? Но это огромный объем, и из-за высоты и расположения закрытой окажется и площадь у замка, и часть домов. Щиты такой высоты и размера очень трудно сделать и поддерживать. До сих пор замок защищал себя сам — те, у кого получалось пробраться, не проходили защиту, а те, кто проходил — только под нашим наблюдением. За исключением… — тут он осекся, и Стрелковский повторно хмыкнул.

— Я согласен с вами, что Полина поступила неосмотрительно. Но учтите тот шок, в котором она пребывает. Даже суток еще не прошло. Жаль, что она поддалась на обман…

— Он не врал, шеф, — сдержанно возразила Люджина. — Мне трудно было читать его, очень уж защищен, но когда давал обещание — видимо, намеренно раскрылся. И он действительно пытался вылечить его величество.

Воцарилось молчание.

— Ей придется встретиться со старейшинами, — наконец, произнес Свенсен. — Я не знаю, какое решение они примут. Могут заключить под стражу.

— В интересах вашей страны, чтобы этой глупости не случилось, — настойчиво сказал Игорь Иванович. — Вряд ли дом Рудлог спокойно отнесется к аресту своей принцессы. Межгосударственный конфликт не нужен никому.

— Не нужен, — тяжело согласился командующий гарнизоном. — Я со своей стороны сделаю все, чтобы обеспечить молчание придворных и слуг — уже отдал распоряжение придворному магу с помощниками подготовить магдоговора. Объясним народу Бермонта, что их величества уехали на медовый месяц, управление осталось на правительстве. С министрами это согласовано, все будут молчать. Но, сами понимаете, бесконечно без правителя страна не сможет…

Голоса понизились — пошло живое обсуждение дополнительных мер по защите замка.

— Долго они спорят? — прошептала Полина, садясь.

— Долго, — сказала леди Редьяла. — Я как раз зашла, когда тут кричали. Это они сейчас мирно разговаривают, а тогда чуть в грудки друг другу не вцепились. Поругаться успели уже. Два полковника, множество охранников, а виновата женщина, — невесело улыбнулась она.

— Вы не осуждаете меня? — недоверчиво спросила молодая королева, прислоняясь к спинке дивана.

— Как я могу? — строго произнесла матушка. — Это мой сын. И пусть я не в состоянии помочь ему, и внутри меня все леденеет от ужаса, когда подхожу ближе — я буду рада послужить тебе. И, к тому же, — она поколебалась, — я была в часовне…

Пол стойко выдержала ее взгляд.

— Это ничего не значит, леди Редьяла.

— Я так и поняла, — королева-мать вздохнула. — Бедная смелая девочка… Как в детстве ты в него вцепилась, так и не отпустишь, да?

— Ни за что, — уверенно ответила Полина. — Матушка… а что такое с этой подвеской? Что в ней такого важного? Почему за ней охотились темные?

— А кто ж знает? — мать Демьяна махнула рукой. — Подвеска в нашем доме уже очень давно, почти пять веков. Случайно выяснилось, что она позволяет видеть прошлое и будущее, но только королю и только после поста и молитв. Пришла из Йеллоувиня вместе с принцессой, невестой будущего короля. Тогда в Йеллоувине чехарда была со сменой императоров — старого убил его собственный сын, сел править и через несколько десятков лет по дури своей решил воевать Бермонт. В наших горах сильно не повоюешь, — она с гордостью усмехнулась. — Тогда восток Бермонта называли красными ледниками, потому что воины кланов и королевской армии вырезали захватчиков, а тела их сохранялись во льдах десятки лет. Мы-то свои горы знали, а они нет. Воевали долго, очень долго, пока император вдруг то ли косточкой абрикосовой подавился, то ли сталью, да только сел на трон его сын. И в знак примирения предложил обменяться невестами — мы ему дочь короля, они нам — сестру императора. И с невестой прибыли и богатые дары, в том числе и эта подвеска, оправленная в серебро. Тогда впервые и использовали ее при коронации — невеста с поклоном вручала ее мужу. А затем уже стало традицией. У нас особое отношение к традициям, Полина. Они выше короля.

— Не для меня, — Поля не собиралась оправдываться. Встала, подошла к двери, открыла ее.

— Игорь Иванович, здравствуйте. Рада вас видеть. Полковник Свенсен, я готова встретиться со старейшинами. Но только после обеда. Пока нет горничных, распорядитесь накрыть нам с матушкой, пожалуйста, — и не успел полковник и рта открыть, продолжила: — Выяснили, куда мог колдун отправить подвеску?

— Работаем, ваше величество, — мрачно сказал Свенсен. — Задача передана управлению безопасности. Зеркало отследить невозможно, жил он в глухом лесу, поэтому с кем контактировал, непонятно. Но работаем.

Поля кивнула.

— И после разузнайте, где можно найти старого шамана… с ярмарки. Как же его звали? — она задумалась. — Хайке, Тайхе… точно, Тайхе!

— Тайкахе, — поправил ее берман. — Я знаю, где его искать, но придется облететь много стойбищ на самом севере. И вряд ли он пойдет во дворец, ваше величество, он очень не любит города. Удивительно, что он прибыл на ярмарку.

— Найдете — доложите мне, сама к нему слетаю, — с нетерпением произнесла Полина. И, увидев упрямый взгляд бермана, резко предупредила: — И не спорьте со мной, богов ради!

Стрелковский с едва заметной усмешкой глянул на коллегу.

— Вам бы отдохнуть, госпожа, — с некоторым даже отчаянием сказал Свенсен.

— Некогда, некогда мне отдыхать, полковник, — зло ответила Полина. — Потом. Демьян проснется, и наотдыхаюсь. Делайте, что говорю!

Игорь Иванович застыл — так похожа она в этот момент стала на Ирину с ее резкой, беспрекословной манерой — как тогда, когда она, сжимая кулаки от ярости, твердила ему в лицо: «Нет, Игорек, мы еще повоюем!»

— Так точно, ваше величество, — берман поклонился. — По поводу обеда я сейчас распоряжусь. Горничные скоро появятся.

Несостоявшийся завтрак Полина компенсировала за обедом. Первые куски казались безвкусными, зато потом открылся такой волчий аппетит, что матушка Демьяна, скромно наслаждающаяся супом, только диву давалась. После обеда сразу потянуло в сон, но Пол встряхнулась — нужно было еще пережить встречу со старейшинами.

Ее уже ждали. В большом зале для советов, не тронном, слава богам. Кроме старейшин, сидевших за длинным столом, были здесь и министры, и военные — вся правящая верхушка. Все они встали, сдержанно поклонились вошедшей в сопровождении Стрелковского королеве.

В воздухе отчетливо витали растерянность и неодобрение.

— Я готова вас выслушать, почтенные, — Полина села за стол, подождала, пока устроится рядом Игорь Иванович. — Пожалуйста, начинайте.

— Прежде всего мы хотим выразить свое соболезнование в связи с трагедией, произошедшей этой ночью, — начал высокий старик с кустистыми бровями и короткой, пышной седой бородой. — Бермонт был хорошим правителем и держал страну железной рукой. Сейчас, без него, может начаться война…

— Он еще не умер, — резко прервала его Полина. — И не умрет.

На нее смотрели с сочувствием, как на ребенка.

— Мы все надеемся на это, — тихо вступил в разговор второй старейшина. — Но вы должны понимать, какое у нас сложное положение. У его величества нет наследников, и как только он умрет или будет признан недееспособным, начнутся клановые войны за право взять корону.

— Разве венец Бермонтов не сам выбирает короля? — уточнила Полина.

— Сам, — ответил старик, — но до коронации кто убережется от искушения уничтожить противника?

— Но управлять страной можете вы, — хмуро сказала Полина. — Разве не так прописано в вашем законе?

— Так, — согласился старейшина, — но у нас нет той силы, которая нужна, чтобы сдерживать глав кланов. И вашим именем мы править не сможем. Пусть нас уважают и чтут — корона слишком добрая добыча, чтобы через нас не могли переступить. Пройдет несколько дней — и слухи об утере драгоценной для нашего народа подвески и вашей роли в этом разойдутся по кланам. Это ведь символ королевской власти, передающийся уже много веков от монарха к монарху. Потребуют суд, чтобы убрать вас. Это будет отличным поводом для линдморов, чтобы вступить в борьбу за власть.

— Позвольте сказать, почтеннейшие, — вступил в разговор Игорь Иванович, — что в ваших интересах остужать горячие головы. За вашей королевой — Рудлог, и вряд ли дом Красных будет спокойно наблюдать за судом. Как и другие страны. Монархи неподсудны, это основной принцип.

Он повторял то, что уже говорил Свенсену. И очень надеялся, что его услышат.

— Не в правилах Бермонта оглядываться на другие державы, — покачал головой старейшина. — Традиция — вот то, что уважают у нас. Да, берманы присягают королю и клянутся чтить и уважать его супругу, подчиняться ей. Но это до тех пор, пока она сама безукоризненна. Бывали случаи, когда правителя заставляли отсылать королеву в монастырь за ее проступки и брать новую жену. И даже если Хозяину Лесов будет угодно вернуть нам короля, линдморы будут давить, чтобы ее величество лишили статуса, а Бермонт выбрал женщину из берманов.

— Кому новую жену? Демьяну? — Поля вспыхнула. Встала — с грохотом отъехал назад стул — и присутствующие почтительно поднялись вместе с ней. — Послушайте меня, почтенные. Основная задача сейчас — вернуть вашего короля к жизни. Не мешайте мне. Управляйте страной, принимайте решения — мне это неинтересно. Мне нужно время. И ваше дело придумать, как мне его дать. А если кто-то решит, что я для Демьяна не гожусь в жены… что же, пусть придет и скажет мне об этом. Я найду, что ответить.

Стало тихо. Присутствующие вдруг побледнели, склонились в глубоких поклонах. Пол недоуменно посмотрела на них, оглянулась. Она не видела того, что было показано мужчинам — призрачную фигуру мощного человека в шкуре, накинутой на плечи, на мгновение явившегося позади слишком дерзкой королевы и положившего ей на плечи крупные руки, похожие на медвежьи лапы.

К вечеру слух о том, что жену короля поддерживает сам Хозяин Лесов, разнеслась по стране — словам уважаемых старейшин нельзя было не верить, да и сами они очень постарались сделать так, чтобы даже самые буйные линдморы прониклись. Пусть традиция выше и короля, и королевы. Но Великий Бер куда выше традиции.

Полина получила свое время. Две недели, пока подданные уверены, что молодожены наслаждаются друг другом после свадьбы, обеспечивая стране наследника. Две недели, чтобы вернуть Демьяна.

А вечером к ней пришли отец и сестры. Беспокоящиеся, обнимающие, поддерживающие и такие родные, что боль ее даже отступила немного.

— Я могу остаться с тобой, — сказала Ани. Девочки закивали, и Пол очень захотелось согласиться. Но она справилась со слабостью.

— Вы навещайте меня, — попросила она. — Но находиться постоянно со мной… зачем? Я справлюсь. У вас свои дела, работа, учеба. Все наладится, обязательно, — убежденно закончила она.

И сестры просто не решились озвучить свои сомнения.

Глава 18

Пески, Тафия, несколько дней назад

Первый день в новом доме Светлане запомнился на всю жизнь. Нереальностью, обилием красок и эмоций, ее собственными восторгом и удивлением. Никак она не могла осознать, что Чет владеет и городом, и огромным пространством вокруг него и что жить они будут в том самом дворце, в котором она столько раз бывала во снах.

— Почему ты мне не сказал? Так уверенно говорил про дом, в котором будем жить, про озеро, а тут целый дворец, — с изумлением спросила она уже после того, как спешно распаковала мамины гостинцы и накормила обессилевшего Чета пирогами и запеченным мясом. Первый их обед случился прямо у ворот, на прекрасной плитке у роскошного дворца, будто они были здесь туристами. Плитка была теплой, белой, расписанной лазурными цветами и листьями, а дракона дотянуть до ближайшей резной скамейки она при всем желании не смогла бы. Да и он запретил.

— Надорвешься, — сказал строго, — не вздумай. Корми меня скорее, сам встану.

Он ел так жадно, что ей плакать хотелось — и Света взяла себе какую-то булочку, глядя, как уничтожает бедный ее муж, пробудивший целый город, мамину снедь.

— Я не знал, получится ли, — ответил Четери уже после того, как из запасов ничего не осталось. Он был еще голоден — дышал тяжело, поводил носом, и глаза у него были вишневые, дикие. — Верил, но точно не знал. Не хотел говорить впустую. Вот что, Светлана. Мне нужно поохотиться, а у тебя есть время. Выбери нам покои, отдохни, я скоро вернусь. И мне все равно, где спать, лишь бы ложе было достаточно широким для нас с тобой, — он встал, покрутил головой. — И крепким.

Она покраснела, и он хмыкнул, притянул ее к себе и поцеловал.

— Решай сама, где мы будем жить, женщина. Тебе вести дом, и пусть он большой — это твое дело. Я заниматься этим не смогу. Мне еще исполнять обещания, данные твоей матери.

Он обернулся и улетел, а Света отправилась бродить по дворцу. Ей было очень любопытно и немного страшно — неужели правда она здесь хозяйка? Всего этого великолепия? Бродила она долго — спускалась в подвалы, заполненные бочками вина и какой-то утварью, заглядывала на огромную, размером с десяток деревенских домов, кухню. Особое внимание привлекла печь с большим зевом, ростом с человека, не меньше, и стоящая рядом с ней то ли лопата, то ли противень с ручкой — на таком можно было верблюда зажарить. Поднималась на крышу и смотрела на чистенькую, белоснежную, пышно-зеленую от множества деревьев Тафию со сверкающими пятнами прудов и небольших озер.

Она помнила этот дворец тусклым и запыленным, а сейчас он светился, ослепляя великолепием резной, воздушной архитектуры. Он словно узнавал ее и радовался ей. Поскрипывал тяжелыми дверями, шелестел легкими цветными занавесками, приветствовал ее журчанием фонтанов и светом магических светильников. Наполняющиеся бассейны, фонтаны и высокие искусственные водопады тянули ее как магнитом — и оказалось, что страх после заточения в Белом море совсем прошел. Стоило опустить руки в прохладную воду, и их начинали целовать и щекотать упругие струйки, словно радуясь ее присутствию. От щекотки этой хотелось смеяться — и очень отчетливо вспомнились слова старого шамана: «Вода ее теперь любит».

Все было волшебным. Невероятным. И Иоаннесбург с его столичной суетой, зимой, серыми улицами и массой движущихся людей и машин казался далеким — да и существовал ли он вообще?

Под конец Света устала удивляться. Слишком много было всего — и тот таинственный орган, который в человеческом организме отвечает за удивление, видимо, просто перегорел. Устала она и от изобилия золота и лазури, бесконечных коридоров и величественных залов. И покои для себя и Чета выбрала скромные, уютные. У самого края дворца, с выходом в сад и видом на озерцо. Большие, спокойных расцветок, с комнатой, в которой можно будет устроить детскую. Там Светлана и расположилась на огромной низкой кровати, слушая шепот ветра и шорох деревьев за окном. Успела всплакнуть, пока муж не вернулся и не увидел — все-таки без мамы с папой было непривычно и пусто. И в конце концов, сморенная теплом и тишиной, задремала.

Очнулась она, когда вернулся Четери. Свежий, порывистый, бодрый, он сразу утянул ее купаться, затем накормил жареным на костре мясом и фруктами с деревьев, рассказывая о Тафии и старых временах — и заснули они уже поздно ночью, одни в огромном пустом городе, в звенящем тишиной дворце, крепко прижавшись друг к другу.

Это был единственный день, когда им удалось побыть в одиночестве.

В пятницу с утра Чет проснулся первым. Прошелся губами ей по спине, довольно похлопал по бедру, что-то командирское сказал в живот. Светлана разнеженно и сонно улыбалась — таким забавным он казался. В окна светило солнце, и снова шумел сад, и так хорошо было и умиротворенно, что она лежала бы рядом с мужем вечность, и не надоело бы ей никогда.

Но Четери не дал полениться.

— Вставай, — скомандовал он, — нас уже ждут.

Ко дворцу пришли люди — очень много людей. Грязные, уставшие, запыленные, они молча ждали, пока выйдет новый Владыка ожившего города. Мужчины — старики и совсем юные, безбородые. Женщины с грудными детьми. Дети постарше, чернявые, темненькие, нарушающие торжественную тишину гортанными криками и смехом. И Света, стоящая за Четом, улыбалась этому смеху.

— Приветствую вас, мой народ, — громко сказал дракон. — Меня зовут Четерии, я Владыка этого города. Это моя женщина, моя жена и ваша госпожа. Чего вы хотите?

Вперед вышли несколько стариков — их с трогательной заботливостью поддерживали под локти крепкие бородатые мужики, то ли сыновья, то ли уже внуки. И Света подумала, что счастлив тот народ, в котором к пожилым людям такое отношение. Когда сам останешься голодным, а родителя накормишь. И Четери, она это заметила, тоже смотрел на людей с одобрением. Без высокомерия — как, бывает, смотрят на просителей власть предержащие.

— Господин, — сказал один из стариков, — позволишь ли ты нам жить в этом городе и служить тебе?

— Позволю, — кивнул Чет. — Я рад вам. Занимайте дома, какие кому по нраву, кроме старых драконьих; только знайте, жадности и дрязг я не потерплю. Кто преступит закон — будет изгнан. И другим людям скажите, что Тафия открыта и ждет народ Песков.

— Как нам отблагодарить тебя? — проскрипел тот же старик. — Ты даешь нам дом и воду, что мы можем сделать для тебя? У нас есть золото и стада, мы можем дать тебе женщин и лошадей…

— Женщина у меня есть, — спокойно отвечал Четери, — золото мне не нужно. А вот служба мне ваша понадобится. Кто согласится работать во дворце, готовить еду, убирать и охранять — пусть приходит сегодня после полудня. Вести дворец будет моя жена, к ней и обратитесь. Нам нужны слуги, нужны верные люди, которые станут частью моего дома.

— Будет так, как ты сказал, господин, — торжественно объявил старик. — Прими нашу верность и наши жизни, Владыка.

И все это людское море, к ужасу Светланы, поклонилось им, прежде чем заволноваться, зашуметь, растекаясь по улицам Тафии.

— Я боюсь, что не справлюсь, — Света взяла мужа за руку, и он без лишних слов притянул ее к себе, сжал крепко. — Я никогда не управляла людьми. И слуги… как-то стыдно, Четери.

— Привыкай, — сказал он со смешком. — Справишься, куда тебе деваться? Твоя мать боялась, что тебе будет скучно, — он снова хохотнул, — точно не будет.

И действительно, скучно ей с того момента не было ни секунды. Ей было неловко и совестно назначать на работу почтительно глядящих на нее людей, страшно было выходить к ним. Чет сразу же полностью ушел в обеспечение жизни города — сколько всего, оказывается, надо было решать! От вывоза мусора до стоянок для животных, от назначения стражи до обеспечения местом работы лекарей, законников, писцов…

Дворец шумел, заполняясь людьми: уже тянуло запахами еды из кухни, уже служанки вымыли их с Четом покои, и так сверкавшие чистотой, и в саду собирали фрукты в большие корзины. Дворец оживал, и Света явственно ощущала, как он радуется этому — как верный конь, к которому вернулся хозяин.

А вечером, когда уже было темно, к ним по зову Четери пришел рыжий маг, Максимилиан Тротт. И она так ему обрадовалась, что кинулась обниматься. Среди чужого города, среди новых людей его высокомерное лицо показалось родным.

— Прошел все-таки, — хмыкнул Чет, сидящий на каменной скамейке во дворе и наблюдающий, как аккуратно маг приобнимает Светлану в ответ. — Смог?

— Еле прорвался, — хмуро ответил Тротт, оглядываясь. Подошел к фонтану, скинул пиджак, закатал рукава и долго пил, затем споласкивал лицо, шею, отчего рубашка промокла почти насквозь. — Ну и защита у вас здесь. Половину резерва на стабилизацию Зеркала угрохал. Неудивительно, что сюда попасть не могут — таких стихийных заворотов я еще не видел. Наверное, с десяток человек по всему миру только способны, и то, с риском для жизни.

— Вот заодно и потренируешься, — ничуть не смутясь, ответил Четери. — Тебе для восстановления надо что-то?

Макс еще подержал руки в воде.

— Какая у вас вода здесь, — сказал он с удовольствием. — Чистый Источник. Если можно, то молока бы мне, — неожиданно попросил маг. — А то на обратном пути могу из перехода не выйти.

— Забавно, — протянул Четери, — мы пьем кровь, вы молоко, а ведь молоко — это та же кровь, коей матери поят детей. В старые времена наши маги тоже отпивались молоком. Света, поможешь гостю?

— Сейчас, — сказала она, вставая. Быстро побежала на кухню, где ей выдали кувшин густого, холодного молока, даже на вид вкусного и сладкого. Вернулась, протянула угощение магу — и тот с жадностью начал пить, на глазах розовея.

— А вы… ты не сможешь так меня к родителям относить или их ко мне? — спросила она неуверенно.

— Не рискну, — покачал головой Тротт. — Очень сложно, Светлана. Можем погибнуть.

— Скучаешь? — смешливо спросил Чет. — Два дня как замужем, а уже к маме хочешь?

— Если есть возможность видеться, то почему не воспользоваться? — ничуть не обидевшись, возразила Света.

Затем она тихо сидела и наблюдала, как ее Чет ведет бой — и язвительно комментирует промашки смирно принимающего выговоры инляндца, как показывает ему приемы и заставляет повторять снова и снова. Смотрела, точнее, откровенно любовалась мужем. Молча — ее не гнали, но и внимания не обращали, а она не хотела отвлекать — очень уж красиво все это было.

В темный двор выглядывали слуги, ахали, что-то бормотали, и она возгордилась еще больше. А вот взгляды девушек из прислуги Свете не понравились. На ее Чета смотрели они не как на воина или Владыку — как на мужчину. Краснели, прикладывали руки к щекам, вздыхали мечтательно — и она уже почти решила, что будет набирать во дворец только мужчин. Пусть считают, что жена Владыки ревнива и своевольна — зато никто не будет крутить перед мужем тонкой талией, когда у нее уже будет огромный живот.

Макс ушел из дворца через три часа, когда луна уже поднялась высоко, а город затих. Отдохнул после боя, залечил свои раны, разделил с Четом и Светой ужин — и ушел.

Вечером, в постели, Светлана бурчала мужу в плечо про заглядывающихся на него девушек, а он гулко хохотал.

— Ревнивая, — сказал он с удовольствием. Перекатился, подмял ее под себя — красные волосы укрыли их темной занавесью, и она не удержалась — запустила в них пальцы, потянула за тяжелый ключ, погладила, и глаза мужа затуманились, стали наливаться вишневым. — Света, — низко пророкотал он, — делай, что хочешь. Хочешь, набирай старушек, у которых уже внуки есть. Хочешь — только мужчин, — он звучно засопел ей в шею, щекотно и возбуждающе. — Глупая ты, чего себе придумываешь? Других женщин много, а ты такая одна.

— Какая такая? — спросила она настороженно.

И он показал какая. Нужная. Отзывчивая. Принадлежащая ему.

Владыка Нории в сопровождении брата и еще десятка драконов приближался к жемчужине Песков, старейшему городу их страны — Тафии. Река Неру еще была суха — огромная чаша далекого Белого моря наполнялась медленно, но неотвратимо, и вот-вот вода должна была хлынуть в старое русло и начать свой путь к океану.

На спинах своих драконы несли людей — тех, кто уже помогал управлять Истаилом и согласился начать работу в городе Владыки Четерии. Жители Песков, прознав, что открылся еще один город, восприняли это как чудо. С окраин Истаила уже тронулись караваны кочевников, шли люди и с оазисов — то тут, то там среди волнистого песка виднелись цепочки переселенцев. Шли семьями, шли целыми племенами. Видя драконов в небе, люди останавливались, кланялись — и продолжали свой путь.

После открытия Тафии Нории осознал, как невероятно тяжело ему было до этого. Будто из последних сил держал он на плечах огромную гору и не имел права не выдержать. Тяжесть нарастала незаметно — с каждым пришедшим в Истаил человеком, с каждым открытым источником, с каждой водяной жилой, поднятой к поверхности земли. Поля, пастбища и сады сосали из него силу, и он все больше погружался в себя — только чтобы не дрогнуть, продержаться.

Пока здесь была красная принцесса, он и не замечал этого. Ее огня хватало на восстановление с лихвой; то, чем она делилась так легко — во время вспышек ли ярости или возбуждения, питало его лучше самой удачной охоты. И он даже представить себе не мог, как легко было бы ему, отдавай она ему свою любовь и страсть добровольно.

Чет оживил Тафию, и люди стали уходить туда, где можно было найти новый дом, а не ютиться в кочевьях по краю зеленой полосы Истаила. И только тогда Нории, привычный к изматывающему голодному голосу сухой земли, понял, в каком напряжении он был все это время. И как вовремя в Песках появился второй Владыка.

Но пройдет время — и тяжесть вернется. Вместе с расходуемой водой, с рождением детей, с увеличением стад и количества засеваемых полей. Вернется к ним обоим.

А если у него получится озеленить все Пески, то времени их цветения с лихвой хватит на появление новых Владык, которые смогут, как встарь, держать воду у поверхности и не подвергаться опасности быть иссушенными до дна.

Ветери и Энтери уже несколько раз летали в Теранови и подробно рассказывали ему, как проходит подготовка к встрече с королевой Рудлога. И про Ангелину тоже говорили. Как четко, обстоятельно она работает. Он усмехался: работает на благо Песков, хотя уверена, что для Рудлога. Как к ней с восхищением и почтением относятся подчиненные и жители города. Сказали и про то, что она обрезала волосы — и это полоснуло его сильнее удара клинком.

Хотя чему тут удивляться? Она не могла поступить иначе.

Упрямая красная принцесса, обжигающая даже на расстоянии. Когда и как она так прочно поселилась в нем, что он и не заметил? Был Владыка Нории, а стал Нории — раб той, которая не вернется, Нории — влюбленный-в-огонь.

У него всегда вызывали улыбку поэмы, воспевающие возвышенную любовь мужчины к женщине. Но вчера он услышал, как нани-шар, собравшиеся в беседке парка, под тонкий перебор струн бантры напевают дивные стихи на старом языке. Заслушался, подошел к ним, жестом приказал продолжать. И так и стоял, прислонившись к резной колонне беседки, пока они не закончили.

В той битве Родемина была им пленена,

прекрасная, как солнце

в росе ночной, цветочной,

невинная, как первая звезда,

и скромная, как юная голубка,

и не было мужчины, что один

лишь раз взглянув на пленницу Сахола,

не возжелал б ее своей женой.

А он, жестокий, ужас покоренных,

со шрамами на теле и лице,

взял пленницу себе и запретил касаться,

рукой ли, словом ли и даже взглядом,

поставил он надежную охрану,

и днем он бился, умывался кровью,

но вечерами у ее шатра

стоял он тенью

и ждал ее ответа.

А дева там, внутри, богов молила,

чтобы ушел он — иль чтобы он остался?

Каждый день он рвался полететь туда, к ней, и каждый день останавливал себя. Слишком мало времени прошло после того, как принцесса покинула Пески. Нельзя. Сорвется — уничтожит и те крохи надежды, которые еще тлели в нем.

Из-за этой надежды и из-за того, что точно знал — не простит, он не трогал своих нани-шар. Хотя тело просило ласки и жаждало отдохновения от изнуряющей тяжести, которое могла дать только женщина.

Впереди показалась Тафия, и Нории замедлился, чтобы рассмотреть обновленный Город-у-реки. Когда-то он был полон жизни, сейчас же казался почти пустым — но, сняв с себя плотный и тусклый саван из желтого песка и зноя, снова возрождался, просыпался от пятивекового сна. Жизнь кипела у отдельных домов, поднималась к небесам звуками человеческой речи и мычания животных, запахами цветов, дыма и еды. И радостно от этого было, и горько — слишком велика была слава Тафии раньше, до их пленения.

Драконы пронеслись над длинными улицами, над величественным зданием старого университета, в котором учился и сам Нории. Над маленьким рынком, который раньше был таким огромным, что можно было день ходить по нему и не обойти все ряды и закоулки, а запах специй и масел был так силен, что ощущался во всей Тафии. Только одного запаха еще не было в городе — речного, свежего, чуть тинного, со вкусом влажной земли и холода, мокрого смолистого дерева от кораблей и рыбного с широких причалов, к которым за уловом ходил весь город.

Пролетев над огромным парком — еще больше, чем у Нории в Истаиле — крылатые гости опустились перед дворцом.

Их встречали. Сам Чет и стоящая рядом Светлана.

— Ну здравствуй, Владыка Четерии, — с улыбкой сказал ему Нории. — Я решил, что тебе нужна помощь.

— Правильно решил, — пробурчал Мастер Клинков. — Вы как раз вовремя. Я уже устал от людей. Богиня, видимо, пошутила, решив сделать меня Владыкой. Начинаю думать, что пустая Тафия была не так плоха. Как ты разбираешься с этим бардаком?

— Обсудим, — насмешливо ответил Нории. Повернулся к вдруг застеснявшейся Свете, ласково приобнял ее. — Я рад тебя видеть, Светлана. Вижу, ты тяжела?

Света смутилась окончательно, и он хмыкнул.

— Наши женщины бы гордились, а ты краснеешь. Хорошо, что Чет назвал тебя женой. Ему тоже нужно тепло, а в тебе его довольно.

Позади него со спины еще одного дракона сбежала закутанная в плащ девушка, с короткими волосами и простым, очень приятным лицом, подождала, пока дракон перекинется, и вместе с ним подошла к разговаривающим.

— Энтери! — обрадовалась Светлана. Младшего брата Владыки она считала другом — долгий ночной разговор в отеле в Иоаннесбурге сблизил их.

— И я тебе рад, — проговорил дракон, тоже обнимая ее. Повернулся к своей спутнице, которая с восторгом крутила головой по сторонам. — Это моя жена, Таисия. Тася, это Света. Она тоже из Рудлога — вам будет о чем поговорить, пока мы будем заняты.

— Конечно, — мягко сказала жена Энтери.

— Отдохнете после перелета? — спросила Светлана. — Мужчинам будет не до нас.

Тася кивнула, зашагала рядом с хозяйкой дворца.

— Мы ведь заочно знакомы, — говорила Света, — мы с Энтери познакомились в Рудлоге, и он только о вас и говорил…

Женщины удалялись, голоса становились глуше, и мужчины провожали их взглядами — пока на брусчатку двора один за другим опускались сопровождающие Нории драконы, ссаживали пассажиров и, оборачиваясь, отходили, чтобы дать возможность приземлиться следующему. Им отдыхать было некогда. Только все собрались во дворе, закончили с приветствиями — и пошли обсуждать будущее Тафии и Песков.

Слуги накрывали стол в зале, где на равных разговаривали драконы и люди. Распределяли посты для управления Городом, тут же обрисовывали задачи. Говорили о торговле, о строящихся дорогах, о том, что срочно нужна еще одна — между Тафией и Истаилом. Старая открылась на той территории, на которую хватило силы Нории и Чета, но между городами оставались еще сотни километров, засыпанные песком. И пусть рабочие, начавшие расчистку старых дорог к Тайтане и Рудлогу еще при Ангелине, уже продвинулись вперед — это было очень мало по сравнению с тем, что нужно сделать.

Вот-вот купленные в Эмиратах строительные машины должны были начать работу со стороны границы с Тайтаной. Но даже в развитых государствах, как узнал Нории, дороги строились долго, а в условиях пустыни, с проблемами полосы блуждания… с песчаниками, которые будто чуяли, что дни их сочтены, и все больше зверели, это грозило затянуться на годы. Кроме собственно техники завозить придется буквально все — от асфальта до краски, и это не считая инженеров, персонал. И при этом никто не поручится, что построенная дорога убережет направляющихся в Пески.

О железной дороге Нории даже задумываться боялся. Хотя она обязательно понадобится, как только объемы товаров превысят возможности автомобильных дорог. О многом, очень многом приходилось думать, чтобы Пески не оставались бедной неразвитой страной. Слишком далеко ушел вперед остальной мир.

Ему спешно приходилось разбираться в записях Ангелины, и какие-то термины он узнавал у Таси, некоторые выписывал себе и смотрел в энциклопедии — а там было не все, далеко не все. И он понимал, что даже ребенок в Рудлоге знает сейчас больше него. И что при нынешней скорости развития — несмотря на телепорты, которые развернуты со стороны Рудлога и со стороны прознавшей про это Тайтаны, несмотря на потихоньку растущую торговлю — возрождение Песков займет еще очень много лет.

Что же, все равно он делал и будет делать то, на что у него достаточно умения и сил.

Его сердцу не хватало красной принцессы с ее вспышками и ледяным спокойствием, с ее страстностью, кипящей энергией, невероятной силой. Нории-правителю не хватало Ангелины, которая знала современный мир, была умна и образованна и никогда бы не обманула его.

Встреча с королевой Василиной была назначена на следующей неделе, и кроме отношений между государствами он точно знал, что хочет обсудить еще.

Ангелина

С детства Ани твердо уяснила: личное — ничто, государство — все. Больна ли ты или устала, не выспалась или подвернула ногу — все это никакого отношения к политике не имеет. Даже если у тебя умер близкий человек, изволь посетить торжественные траурные мероприятия, и не дай боги устроить там истерику. А уж важные встречи отменять последнее дело. И пока сердце ее болело и рвалось за Полину, первая принцесса дома Рудлог со всей отдачей участвовала в набирающей темп подготовке к исторической встрече глав Рудлога и Песков. Мысли удавалось переключать, отвлекаться, ну а боль в груди — это всего лишь боль.

В письме Василине Нории подтвердил намерение встретиться с ней в указанную дату, подписать мирный договор и соглашения о сотрудничестве в разных сферах. Все очень вежливо, очень корректно. И ни слова о ней, Ани. Ни слова для нее.

Ей ли, с головой ушедшей в работу, беспокоящейся за сестру, обращать на это внимание? Она просто отметила данный факт — и запретила себе о нем думать.

Старое здание, в котором разместили дипслужбу, уже сверкало, как новенькое — его покрасили, отремонтировали, переоборудовали помещения для переговоров и для отдыха. Зал, в котором должны были проходить церемонии, был безукоризнен. Светел и торжественен, с прозрачными занавесками, креслами для уважаемых участников делегаций и длинным столом на фоне флагов обеих стран, за которым и должно было проходить подписание договоров.

Ежедневно работники дипслужбы, осознающие значимость события, проходились по протоколу встречи, доводя церемониал до идеала.

Из телепорта каждый день приходили Ветери и Энтери, да и в Теранови остались несколько драконов, чтобы принять участие в подготовке. Крылатые гости поначалу держались в стороне, очень настороженно, но на вопросы отвечали. Впрочем, через несколько дней, не увидев неуважения или враждебности и проникнувшись бурным гостеприимством жителей Теранови, они оттаяли и с таким же рвением включились в работу — к облегчению Ангелины. Все нужно было учесть, все предусмотреть, чтобы не оскорбить ненароком драконью делегацию каким-нибудь промахом, не совершить ошибку. Ошибок себе она позволить не могла.

Вечерами Ани напрямую из Теранови отправлялась к Полине. Хотя бы на полчаса, поговорить, поддержать. Часто она только там пересекалась с сестрами, тоже не оставляющими королеву Бермонта без внимания. Пол встречала их с радостью, казалась спокойной, даже пыталась шутить — но в уголке ее губ появилась горькая складка, и глаза были невеселыми, больными, и казалась она куда старше своих лет. После этих встреч Ани долго не могла успокоиться и смывала с себя чувство вины — что она не там, с сестрой, а занимается делами — в ванной, подолгу стоя под струями душа и наблюдая за резвящимся на мокрой плитке тер-сели.

Маленький водяной дух оказался совершенно заброшен и так ластился к ней вечерами, что сердце принцессы дрогнуло, и она вопреки голосу разума взяла его с собой в Теранови. Строго приказала оставаться только в ее кабинете, по дипслужбе не бегать, сотрудников не пугать.

Он, кажется, понял — устроил себе лежбище в раковине, под краном, иногда вылезая и прося внимания, но проблем не доставлял. А в один из дней, когда Агелина вернулась с очередного совещания, в кабинете его не оказалось. Обнаружился щенок во дворе, в окружении хохочущих сотрудников дипслужбы и драконов. Когда Ани вышла, воцарилась виноватая тишина — а сверкающий льдистый тер-сели продолжал с радостным тявканьем прыгать по рыхлому сыпучему снегу, валяться и играться в нем. Выглядел он, как оживший лед, сверкающий бриллиантовыми гранями, и, глядя на него, нельзя было не улыбнуться. А щенок, увидев хозяйку, гордо задрал хвост, тявкнул, словно говоря: «Вот я какой! Посмотри!» — и вдруг чихнул, подняв вокруг себя каскад взметнувшихся снежинок. Ани с удивлением осознала, что смеется вместе с коллегами.

Этот общий смех разбил гигантское напряжение, в котором сотрудники пребывали последние дни, еще больше сблизил людей и драконов и словно дал им всем новые силы. День, когда в Теранови должен был прибыть Нории, приближался неумолимо.

Она намеренно не думала о Нории иначе как об участнике межгосударственной встречи. Но мысли, назойливые, сумбурные, пробивались сквозь ее запрет, и опять она спасалась работой. И твердила себе — я подумаю об этом через два месяца. Он дал мне время. Сейчас я связана помолвкой. Пройдет беда у Полины, обязательно пройдет, и будет легче. Проведу встречу — ведь нельзя подвести Василину. Начну уделять больше времени Каролинке. Вот решится все — и подумаю. Потом. Потому что сейчас я не могу решить, чего хочу и что правильно.

Но даже ее стальной воли не хватало, чтобы наглухо запереть воспоминания о пребывании в Песках. Болезненные, горько-сладкие. Непонятно, чего в них было больше — злости или тоски, сердечной дрожи или холода.

Нории она оценила. С ним она могла быть той, кем была глубоко внутри: резкой, гневливой, страстной, могла быть и слабой без унижения — и все это, противоречащее всему ее воспитанию, пугало ее больше всего.

Пугало ее и то, что она четко чувствовала — он равен ей, а в чем-то даже сильнее. Мудрее. Опытнее. От такого мужчины легко впасть в зависимость, а быть зависимой она не могла себе позволить. Этот калейдоскоп эмоций изматывал ее, и она все больше сковывала себя, все больше леденела, пока не перестала чувствовать вообще хоть что-то. Себя обманывать было трудно — она очень ждала встречи. И очень боялась дрогнуть.

Василина прибыла с утра в пятницу, в сопровождении мужа, премьера Минкена, министров и придворных. Жители Теранови встретили королеву ликованием — уж очень полюбилась она им на свадьбе, и Василина щедро дарила собравшимся у телепорта людям свои улыбки и внимание. И только в кабинете Ангелины, когда чиновники удалились осматривать дипслужбу, Мариан — проверять охрану, а сестры остались наедине и им принесли кофе, вздохнула нервно.

— Я все время впадаю в ужас, когда выхожу на люди, — призналась королева. — А уж перед этой встречей совершенно изнервничалась. Расскажи мне, какой он? Чего ждать? Похож на Энтери?

Ангелина задумалась. Василина уже успела сделать несколько глотков кофе, когда старшая сестра заговорила:

— Внешне они похожи, но Нории выше и мощнее. Он внушает уважение. И доверие. В нем совсем нет восточной хитрости, хотя он очень умен и внимателен. Людей видит насквозь, — Ани улыбнулась под внимательным взглядом сестры и выровняла тон. — Он сильнее и жестче, чем Энтери, но жестокости нет совершенно. Умеет настаивать на своем… но, — голос ее дрогнул, — и признавать свои ошибки тоже. Очень любит Пески и чувствует за свою страну ответственность. Ты ему точно понравишься, Василина. Чего ты переживаешь? Ты способна очаровать кого угодно, неужели ты еще сомневаешься в этом?

— Каждый раз сомневаюсь, — грустно сказала королева. — Нет во мне твоей уверенности.

«Знала бы ты, что сейчас и во мне ее нет», — подумала Ани. А вслух сказала:

— Обязательно появится, милая. Допивай кофе. У нас полчаса, пора встречать гостей.

Казалось, у телепорта собрался весь город — река людей окружала не только площадку портала, но и текла по улице, доходя до площади, где опять выставляли угощение. Повсюду царила атмосфера праздника. Ошалевшие от счастья туристы непрерывно щелкали фотоаппаратами, соревнуясь в скорости фотографирования с журналистами, собравшимися изо всех краев мира. Делегация Рудлога, стоящая за ограждениями площадки, старательно принимала самый дружелюбный и величественный вид.

Драконы вышли из телепорта в точно назначенное время и, услышав дружный рев тысяч людей, остановились в изумлении. Их ослепляли вспышками, каждого выходящего приветствовали криками, граждане усиленно размахивали флагами, и Ани невольно посочувствовала гостям — такое удивление было на их лицах. Она вглядывалась в каждого выходящего на площадку телепорта. Четери. Энтери. Ветери. Еще драконы. Простые люди, которых она запомнила еще по дворцу.

Нории появился последним — высокий, одетый в праздничные одежды, расшитые золотом. Белый шарван — больше всего похож на длинный пиджак до колен с воротником-стойкой и пуговицами только у ворота, узкие синие брюки, высокие сапоги. Остановился, улыбнулся в ответ на приветствия народа. Провел взглядом по встречающим, остановился на ней, на Ангелине, чуть склонил голову набок — и она по привычке выпрямилась, зажалась — и увидела как едва заметно он усмехается ее протесту.

Василина уже ждала его рядом с Марианом у лестницы, ведущей с площадки. И когда красноволосый Владыка спустился в сопровождении своих людей, в наступившей тишине уверенно произнесла слова приветствия.

— Мы рады видеть тебя, брат мой, — мягко сказала королева и протянула руку. — Нам давно пора встретиться.

Нории улыбнулся в ответ, взял тонкую ладонь владычицы Рудлога в свою и некоторое время разглядывал маленькую королеву, склонив голову. И ответил своим рокочущим голосом:

— Пора, прекрасная королева. И я воистину счастлив. Нашим народам давно нужен мир. И я вижу, что с тобой этот мир будет изобилен и дружен.

Народ молчал и слушал — так впечатляюще смотрелась встреча двух сильнейших мира сего. Историческая встреча. Назавтра все газеты Туры облетит фотография маленькой белоснежной королевы, протягивающей руку огромному красноволосому дракону. Два разделенных мира наконец-то встретились. И слова эти, вполне возможно, и через много лет будут звучать на уроках истории в школах Рудлога и Песков.

Тишина прервалась аплодисментами. Защелкали фотокамеры, загудела пресса, снова раздался радостный гул жителей маленького городка, внезапно оказавшегося в центре политической жизни страны. Им не было стыдно встречать легендарных своих прародителей — пока дипломаты готовились к официальной части, мэр Трайтис с помощью сотен жителей буквально вылизал город, украсил его флагами и гирляндами, поставил на улицах фонари, чтобы и в темноте можно было гулять.

Плюшевые дракончики разлетались среди наводнивших город туристов с невероятной скоростью.

Участники делегаций приветствовали друг друга с деликатностью и вежливостью, сделавшей бы честь лучшим выпускникам курсов этикета. Народ неистовствовал. На улице стоял мороз — но от возбуждения и радости холода не чувствовал никто. Василина сама представляла всех сопровождающих.

— Мой муж, его высочество принц-консорт Мариан Байдек.

Крепкое рукопожатие, взгляд глаза в глаза — и мужчины разошлись, успокоенные. С этим драконом ей не грозит опасность. С таким мужем ей можно верить.

— Премьер-министр Рудлога Ярослав Михайлович Минкен.

Старый лис с цепким взглядом. Чем-то напоминает Ветери, но опытнее и искуснее. Хотелось бы иметь такого человека у себя.

— Моя сестра, заместитель министра иностранных дел, руководитель дипломатической службы в Теранови, ее высочество Ангелина-Иоанна Рудлог.

— Счастлив снова видеть тебя, — гулко сказал Нории. Ани спокойно встретила его взгляд, чуть поклонилась. Он взял протянутую руку. Сжал, словно грея, и в глазах его появился упрек. Что случилось с тобой? Ты же всегда была горяча, как огонь! А сейчас мерзнешь.

И Ани только чтобы не сжать губы от вдруг обрушившихся эмоций, заледенела, разозлилась. Окатила его холодом. Улыбнулась вежливо и пусто. И получила в ответ понимающий взгляд.

Всегда он видел ее насквозь. Со всеми ее трещинками и уязвимостями, с тайнами и страстями. Это было очень страшно.

Владыка пошел дальше, оставив ее с ощущением, что их противостояние не прекращалось вовсе.

Затем, в здании дипслужбы, в том самом сияющем зале, под бесконечные вспышки фотокамер состоялось торжественное подписание мирного договора. После началась пресс-конференция правителей. Ее Ани особо опасалась — хотя с журналистами был проведен жесткий инструктаж и категорически запрещены были вопросы, которые даже отдаленно могли показаться оскорбительными. Но все прошло гладко: то ли она успела напугать пишущую братию до предела, то ли все осознали масштабность момента.

Нории на вопросы журналистов отвечал спокойно, охотно, с мягким юмором — этим они очень перекликались со стоящей рядом Василиной, и через несколько минут общения с прессой Ангелина успокоилась. И даже ощутила внутри странную гордость за него. Несмотря на экзотический вид и непривычно роскошную одежду, дракон не казался дикарем. Каких усилий это стоило Нории, пришедшему в новый мир из совсем другой эпохи, она даже представить не могла.

После конференции делегации отдыхали за совместным обедом и общались в неформальной обстановке. А уже после этого закипела работа, которая продолжалась целый день. Обсуждались уже подготовленные договора о сотрудничестве в самых различных сферах, переселение желающих работать в Песках, строительство дорог, разработки нефтяных месторождений и многое, многое другое. Работники дипмиссии сбивались с ног, чтобы обеспечить проведение на достойном уровне всех встреч, и сама Ани ни секунды не сидела на месте — контролировала все, проверяла, исправляла мелкие промахи — чем заслужила сдержанную похвалу от министра иностранных дел и его задумчивое «я рад, что вы не заставили меня пожалеть о вашем назначении, Ангелина Викторовна».

Нории она видела мельком. Слишком занята была и слишком озабочена тем, чтобы все прошло как на уровне.

Уже вечером монархи удалились на совместный ужин — без свидетелей, только вдвоем. И там разговор потек легко и спокойно. Василина расспрашивала про Пески, обещала обязательно приехать с ответным визитом и с таким вниманием слушала Владыку, что он не мог не оценить, как хороша нынешняя королева Рудлога.

— Я ведь приехал еще с одной целью, ваше величество, — проговорил он в конце ужина. — Я хочу официально просить руки твоей сестры, Ангелины. Для мира между нашими государствами нет вещи крепче и надежнее, чем брак. Она покорила меня: нет женщины, которая больше бы подходила мне как жена и правительница Пескам. Что ты скажешь? Я готов сделать все, как положено — ухаживать, сколько нужно и как нужно, выдержать помолвку.

Василина с легкой тревогой взглянула на него.

— Это большая честь для нас, Нории, — дипломатично и мягко сказала она. — Но, боюсь, это невозможно.

Он не дрогнул — склонил голову, ожидая объяснений.

— Сестра по возвращении подтвердила свою помолвку с лордом Кембритчем, ныне инляндским герцогом Дармонширом, — пояснила Василина. — Мне очень жаль. Я могу передать ей твои слова…

— Нет, — сказал он гулко, — не нужно. Если брак уже запланирован, не стоит вмешиваться.

После ужина они с королевой вышли в коридор — и там он увидел спешно направляющуюся куда-то красную принцессу, надежно защитившую себя от него. Глупую. Уставшую, бледную. Она замедлила шаг, остановилась далеко от него — и Нории задержал взгляд на ее обстриженных волосах. Теперь этот жест приобретал совсем другой смысл. Усмехнулся ей, снова выпрямившейся, холодной. И ушел вслед за королевой — принимать участие в празднике, на который почтительно позвал добрый мэр Теранови Трайтис. Нужно было уважить людей, так радовавшихся их появлению.

Ани осталась в коридоре одна. В комнатах для переговоров глухо шумели голоса, за окнами уже взрывались фейрверки, играла музыка — а она все стояла, переживая странную встречу и горечь в зеленых глазах.

«Все не так!» — хотелось крикнуть ей. Хотелось остановить, объяснить, рассказать про все, что происходит с ней, с ее семьей. Но она не пошла за ним. Разве могла она пойти?

Уже поздним вечером в ее покои во дворце пришла королева. Постучалась тихо, окинула взглядом что-то быстро записывающую сестру, улыбнулась прибежавшему здороваться тер-сели.

— Он просил твоей руки, — сказала Василина прямо от порога. Внимательно взглянула на отложившую ручку сестру — невозмутимую, спокойную. — Мне пришлось отказать из-за твоей помолвки. Ты когда-нибудь расскажешь мне, что между вами происходило, Ани?

— Ничего, — сказала Ангелина. — Ничего особенного, Василина. Ложись спать, ты выглядишь очень уставшей.

Королева покачала головой, подошла к старшей сестре, присела и мягко обняла ее.

— Я хочу, чтобы ты знала, — прошептала она Ангелине в плечо, — я буду очень несчастна, если из-за нас будешь несчастливой ты. Просто знай это, хорошо?

И она ушла, оставив сестру с недописанным отчетом о встрече, по которому она завтра хотела пройтись с сотрудниками и потом предоставить министру иностранных дел. А Ангелина, растревоженная, измученная расколом, который внес в ее душу Нории — с его рокочущим голосом, мягкой и мощной силой, достоинством, привычкой склонять голову, внимательностью и прохладой, способной унять ее огонь — привычно приказала себе не думать, не желать и снова склонилась над бумагами. Систематичность и последовательность. Сначала она разберется с текущими проблемами, а потом уже заглянет в себя.

Глава 19

Марина

В пятницу я вернулась с работы раньше, чем обычно. Эльсен, уезжая на какой-то консилиум, отпустил меня домой. И я металась по своим комнатам, не в силах успокоиться, давясь табачным дымом и не видя способов помочь Полине. Пять дней после ее свадьбы истощили меня до тихой истерики — и едкая тоска, витавшая над нашим дворцом тяжелым серным покрывалом, погнала меня на улицу, на мороз, тут же прихвативший лицо колючими крепкими ладонями. Я с упоением глотала свежий воздух, а ноги сами несли меня туда, куда я давно уже не ходила по своей воле.

В свете фонарей в парке мягко падал снег, скрипел под подошвами, а впереди уже виднелось наше семейное кладбище. Там, чуть в стороне от входа, под темным зимним небом, налитым чернильной синевой и отсветами большого города, стоял наш семейный храм.

Соколиный храм, обитель Красного воина. Небольшой, шестиугольный, старый-старый — красный кирпич, из которого он был сделан, уже кое-где раскрошился, поблекла позолота купола, и лепные соколы, охраняющие вход, казались седыми из-за снежного покрова. И только огромная наковальня, сплющенная когда-то ударом чудовищной силы, стояла недалеко от стены, поблескивая сколотым боком. Снег таял над ней, обращался туманным облаком, и вокруг на десять шагов не было холодно, цвели цветы и зеленела трава.

Я шла к храму, убегая от острого чувства вины — что никак нам, даже всем вместе, не отвести от Полины беду. Далеко на севере повзрослевшая Пол с фанатичным огнем в глазах и верой в то, что все наладится, сражалась за своего Демьяна в одиночку, и нам тем более нельзя было поддаваться упадническим настроениям. Мы все восставали против этого уныния со злым и буйным упрямством. Так, как каждой из нас было доступно.

Отец окутывал нас вниманием и заботой. Бледная, как восковая кукла, урабатывающаяся до синевы Ангелина каким-то чудом успевала еще заглянуть к Полине и буквально несколькими словами придать ей уверенности, уделить время Каролинке, что-то обсудить с Васей. Василина привычно находила утешение в Мариане и детях, а днем ей ничего не оставалось, как надевать маску безмятежности и уходить в свой кабинет. Или уезжать на очередное мероприятие. Тут хоть небо на землю падай — а Рудлог должен быть уверен, что королева трон держит надежно и государством управляет железной рукой.

Каролина рисовала. Приходила из школы, делала уроки и бежала в мастерскую. И в радости, и в горе она погружалась в творчество, и с каждым днем ее картины становились все хаотичнее, абстрактнее, крупнее. Бурые мазки, белые взмахи кисти, черные, синие, желтые на полотне в целую стену — рисунок дышал страстью и смертью, и я, застывая перед ним, видела странные образы, пробуждающие воспоминания о моих кошмарах. В мешанине красок проглядывали огромные рукава стремительно закручивающегося урагана, мелькали пятна крови и батальные сцены, как из темной глины проявлялось объемное, грубо вылепленное лицо Змея-Кембритча, глядящего на меня своими порочными глазами — и я слышала эхо его хриплого голоса, и дрожь пробегала по телу.

— Здесь каждый видит что-то свое, — тихо сказал мне отец, когда я в очередной раз пришла в мастерскую. Там уже была Ани, о чем-то разговаривала с Каролиной, и та смотрела на нее с обожанием. — Твоя сестра гениальна, Марин. Я больше склонен к черчению и графике, она же, несмотря на юность, настоящий художник. Это чистая эмоция, это резонанс с душой наблюдателя. Никогда не думал, что кровь может проявиться через несколько поколений с такой силой.

Он имел в виду свою йеллоувиньскую прабабку, от которой осталось несколько расписанных яркими красками шелковых экранов и удивительный резной вышитый веер, занявший почетное место в музее нашей семьи. Впрочем, бабуля была такой далекой, что никаких видимых признаков желтой крови ни в отце, ни в младшеньких не было.

Я поглядывала на модницу-Каролину, которая даже в мастерской, покрытая брызгами краски, ухитрялась оставаться ухоженной, на то, как она щебечет с Ангелиной, в кои-то веки появившейся дома раньше, и не понимала, как наша маленькая сестренка может творить такое мрачное, взрослое искусство. Начиналось ведь все с робких набросков карандашом, с неуверенных портретов семьи. А сейчас, рисуя, она не замечала нас, и глаза ее были пусты, смотрели куда-то вдаль — в прошлое? в будущее? Ани тоже бросала взгляды на полотно, и глаза ее то леденели, то становились глубокими и… мечтательными? Вряд ли это слово можно вообще применить к Ангелине.

— Что ты видишь? — полюбопытствовала я. Не удержалась. Ответ, увы, ничего не прояснил.

— Море, — произнесла она задумчиво. И улыбнулась тревожно.

Алинка приходила с учебы и запиралась у себя — она стала закрывать дверь после того, как я заглянула к ней и перепугалась, увидев сестру схватившейся за голову, раскачивающейся над раскрытой книгой и рыдающей.

— Ребенок, — проговорила я нервно — уж очень странным было поведение нашей студентки, до этого славившейся пытливым и хладнокровным нравом, — до сих пор в нашей семье почетный титул истерички принадлежал мне. Что с тобой? Книжка грустная попалась? — я заглянула ей через плечо. На коленях у сестры лежал учебник с формулами, от одного вида которых мне поплохело.

Конечно, я знала, что с ней. Шутка была так себе, но чем мне страшнее, тем сомнительнее я начинаю острить.

Алина не улыбнулась — подняла на меня несчастные покрасневшие глаза и попыталась ответить, но голос ее срывался, и понять что-либо было очень сложно.

— П-поолю жааалко, — она всхлипнула и с благодарностью приняла от меня стакан воды, — я все время д-думаю, как она т-там… И сосредоточиться не могу, а эк-кзамены скороооо… У меня в-все болит ужжеее от заняяятииий… Кажется, Мариш, я с-слишком много на себя вз-зяла…

— Сколько будет девятьсот двадцать четыре умножить на три тысячи семьдесят три? — строго спросила я.

Алина сделала глоток и задумалась — слезы прекратились, лицо ее просветлело. Это была почти военная хитрость — самый надежный способ переключить ее.

— Два миллиона восемьсот тридцать девять тысяч четыреста пятьдесят два, — ответила она через пару минут, снова повергая меня в осознание собственной никчемности. — А что?

— А сколько человек в мире умеют это делать? — поинтересовалась я, глядя на нее, как на цирковую артистку. У нас в семье два гения. Видимо, старшим досталась красота и сила, младшим — талант, а я так и болтаюсь где-то посередине. Ни то ни се.

— Не больше десятка, — грустно ответила Алинка.

— Так вот, милая, забудь, что ты чего-то там не можешь, — посоветовала я с ехидцей, взбодрившей мою сестричку почище кофе. — Если ты умеешь больше, чем подавляющее большинство людей, то какие-то экзамены сдашь даже не моргнув глазом.

Младшенькая неуверенно улыбнулась, и я погладила ее по голове, поднялась и отправилась на выход.

— А как же Полина? — спросила она мне в спину.

— Она жива, — ответила я, обернувшись. — Здорова. И она справится, Алиш. Мы ведь всегда со всем справляемся.

Хотела бы я быть уверена в том, о чем говорила.

Полю мы навещали ежедневно — поговорить, выпить чаю, обнять и домой. Чтобы не тяготить, не заставлять тратить на нас силы. Ровно настолько, сколько нужно было, чтобы снять с нее немного напряжения. Не дольше. Она и так была на пределе.

Полина, переносившая все наши невзгоды с раздражающим жизнелюбием, вмиг стала резкой, настороженной, постоянно прислушивающейся к чему-то, как хищник на охоте — или как мать к дыханию ребенка. А я ничего не могла с собой поделать — мне было очень стыдно, но я радовалась, что это случилось с Демьяном, не с нею.

«Она умрет без него, неужели ты не понимаешь? Не помнишь, как пусто тебе стало, когда чертов Змей лежал с дырой в животе?»

Я помнила и очень хорошо понимала. И страшно мне было видеть такую любовь. Пол отдала мужу себя всю, без остатка — и вместе с ним сейчас стояла на грани, удерживая их обоих в равновесии. И спастись, и упасть они могли лишь вдвоем.

Младшая сестра с ее смешливостью и легкомыслием оказалась неожиданно сильной. Куда крепче меня. Она не ныла и не жаловалась, а я держалась только среди своих. А вот Мартину доставалось по полной. Я нещадно эксплуатировала его — вызванивала среди ночи, и он приходил ко мне, и утешал, и объяснял, почему сделать ничего нельзя. Выслушивал мои мрачные шутки, терпел мой сарказм — как так, такой великий маг, а бессилен! — и только в последний раз, когда он сидел со мной в темной гостиной, а с моего языка сыпались уже совсем едкие вещи, встал, встряхнул меня, отнес к открытому окну и высыпал за шиворот пригоршню снега.

— Прекрати, — сказал он со смешком, когда я кончила ругаться. — Не узнаю свою девочку в этом рыдающем желе. Еще немного — и я принесу пузырьки, буду набирать слезы девственницы на продажу.

Мне стало обидно. Но он был прав.

— Я слишком увлеклась, да?

— Слишком было дня три назад, — ответил он с ехидцей, — сейчас это уже дошло до отметки «катастрофически». Чувствую себя бабушкой-наперсницей, единственная задача которой — в любое время суток подавать тебе носовые платки.

— Я тебя использую, да, — грустно сказала я. — Я совершенно отвратительное и эгоистичное чудовище.

Блакориец хмыкнул — это высказывание в разных перепевах повторялось мною регулярно.

— Но… Март, — продолжила я, настороженно всматриваясь в него. — Почему ты это терпишь? Видят боги, я бы на твоем месте послала бы себя куда подальше. Я ведь ничего не даю тебе.

Он усмехнулся.

— Почему же? Даешь. С тобой тепло. И ты отчаянно нуждаешься во мне, Марин. Наверное, больше, чем кто-либо в этом мире. Не знаю, что буду делать, когда ты перерастешь эту необходимость.

— Никогда, — поклялась я. Мартин насмешливо смотрел на меня в темноте взглядом все понимающего тысячелетнего бога — и в этот момент я осознала, почему не смогла полюбить его. Он был настолько неизмеримо лучше и больше меня, что я никогда не смогла бы понять его всего, оценить, встать на один с ним уровень. Потянулась вперед, обняла его, чувствуя под ладонями колючий свитер, и прошептала ему в ухо:

— Прости меня. Ты лучший мужчина в мире.

«Прости, что не стою тебя».

— И ты разбаловал меня — я перестала полагаться только на себя.

— Иногда, — сказал он серьезно, — очень нужно спросить совета у того, кому ты веришь. Но главное — верить себе.

Никто не мог дать мне ответов — и я пошла искать их у того, кто должен знать все.

В храме тускло светились высокие окошки, и я, потоптавшись у двери, толкнула ее и вошла внутрь. Там было тепло, пахло свечным духом, металлом, имбирем и сладким бархатным цветочным ароматом. У стены расположилась статуя Красного Воина, нашего отца — увитая цветами шиповника, отлитая из красноватого металла. В нем совсем не было воинственности, в отличие от канонических скульптур — бог словно присел отдохнуть, скрестив ноги и положив молот на колени, и склонил голову, готовясь выслушать просящего. Цветы и колючие побеги не делали его смешным или мягким — по правде говоря, я всегда побаивалась этого изображения. Слишком живым оно было. Легко воспринимать отстраненно величественные и огромные статуи в больших храмах, а здесь мне все время казалось, что он вот-вот заговорит. И беспокоить его не хотелось.

В детстве, когда мы всей семьей посещали этот храм, мама рассказывала, что окна в здании сделаны по такой хитрой системе — на разной высоте, разного размера, что днем в любое время года статуя окутана солнечным светом. В принципе, в Красном было достаточно жизни, чтобы шиповник цвел и в глухом бункере.

Я пришла просить за Пол… но вопросы, из-за которых я надолго отвернулась от бога, снова всплыли в моей голове, и я дрожащими руками вылила в чашу у его колен масла имбиря и гвоздики — аромат ударил по ноздрям резко, очищая мои мысли, и дернулись вдруг свечные огни. Я нервно отступила назад. Но это всего лишь вышел из подсобки старенький священник — и я, к своему удивлению, поняла, что помню его. Он служил еще при матери.

— Ваше высочество, — сказал он с тихим достоинством, — как хорошо видеть вас здесь. Но не буду вам мешать. Вам нужно поговорить.

И он развернулся, чтобы исчезнуть за дверью.

— Постойте, отец, — попросила я. Старик без удивления вернулся, встал рядом со мной.

— Что делать, если хочешь попросить о помощи, но не веришь, что на твою просьбу откликнутся? — крамольные мысли в святом месте озвучивались с трудом. Мне казалось, что Вечный воин глядит на меня с недовольством и упреком.

— Почему ты так думаешь, дитя? — спросил он почти шепотом. Я вглядывалась в его лицо — было темно, и тени от свечей плясали по нам. С длинной бородой, с тонким лицом и белыми седыми волосами, священник казался очень хрупким. Когда-то он, очевидно, был высоким, но года согнули его дугой, истончили кожу на худых руках, высветлили глаза до прозрачности.

Я молчала, слушая треск горящих свечей. И страшно было высказывать то, что кипело в душе, и очень хотелось выговориться. Священник терпеливо ждал. И я решилась:

— Вы ведь помните мою мать?

Старик кивнул, протянул руку и ласково погладил меня по плечу. И хотя я не выношу прикосновений посторонних людей, мне не было противно. От него тоже пахло шиповником, но не цветами — ягодами, кисловатыми, сухими, ароматными.

— Она была такая яркая, — продолжала я, стараясь не плакать, — так любила жизнь. И нас. И была, я точно знаю, хорошей, сильной правительницей. Почему… почему Вечный воин не спас ее? Как я могу ему верить теперь? Неужели она не была достойной среди других его детей?

Меня слушали — и я снова жаловалась, и слова изливались потоком, оставляя пустоту, освобождая меня от бремени обиды и непонимания.

— Дитя, — сказал священник тихо, но стены подхватили его голос эхом, усилили его. — Боги ведь не всемогущи. Но им ведомо больше, чем нам. Кто знает — может, спасая твою мать, Красный повернул бы полотно событий к катастрофе? Или это привело бы к гибели всей вашей семьи, но позже? Ты смотришь со своей стороны; для тебя это беда, но подумай сама — сколько поколений Рудлогов проходило перед глазами Кузнеца? Все они были достойными и любимыми детьми, однако смерть — не та вещь, с которой можно играть даже богу. Отсроченная однажды, она вернется и соберет жатву с избытком.

— Меня это не успокаивает, — горько сказала я.

Он улыбнулся.

— Потому что ты еще ребенок, дитя. И смотришь сердцем, а не разумом. Это одна потеря, она болезненна, но представь, что ты живешь так долго, что видишь, как один за другим появляются на свет, растут и умирают твои дети. Суть твоя болит за каждого, но ты не можешь им помочь — удержав один камень, спустишь лавину. Мир держится в равновесии, и падающие камни — неотделимая часть этого равновесия.

— Наверное, — произнесла я сдавленным голосом, — мне просто не хватает мудрости и отрешенности это понять.

— Ты понимаешь, — отозвался он, — ты не можешь принять. Твой огонь невелик, но упрям и своеволен: будет и ему работа.

Я внимательно посмотрела на него. С подозрением.

— Вы странные вещи говорите, отец.

Он сухо рассмеялся.

— Опыт, дитя, опыт. Сила просто так не дается, только вместе с ответственностью. Когда-то, — он задумался, — твоему первопредку пришлось долго вдалбливать эту простую истину. А упрямство в вас от него.

От старика пахнуло жаром и каленым металлом, и я в ужасе отшатнулась от него.

— Не бойся, — сказал он уже совсем молодым голосом, и гром заворочался, зарокотал под сводами храма, оглушая меня, — задавай мне свой вопрос.

Он на глазах истончался, молодел — и кожа отливала красным металлом, а волосы — серебром, и глаза светились лазурью — мои глаза на лице воина. Мне было страшно до обморока, до оцепенения, и на колени я не упала наверное только из-за этого. Но мне нужно было узнать. Обязательно.

— Ты можешь помочь Демьяну Бермонту, отец? — попросила я сипло.

— Сила, — повторил он, — никогда не дается просто так. Твоей сестре пришло время использовать ее. И никто из нас вмешиваться не будет. Вам самим все по плечу, дети мои, — с последними словами он исчез, как и не было никого в храме кроме меня.

— Но почему я? — крикнула я ему вслед. — Почему ты явился мне? Не Ани, не Василине? Они достойнее!!! Я слабая, и вера моя слаба!

— Ты первая, кто пришел сюда за помощью со времен твоего деда Константина, — жутковато растягивая губы, сказала железная статуя, и глаза ее полыхнули. — Не по обязанности, не во время празднества или чествования моего имени. Мы все очень горды, маленькая соколушка. Не говори никому, — приказал он, — каждый в свое время сам должен захотеть проделать этот путь.

И замер, ушел — я точно почувствовала, что нет больше его огня в храме.

Мне потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя. И когда я уже направилась на выход — опять скрипнула дверь подсобки, и оттуда вышел совсем молодой служитель. Заспанный, недоумевающий.

— Простите, — покаялся он, — что-то сморило меня. Могу я вам помочь, ваше высочество?

— Спасибо, — голос у меня был слабый, — я уже ухожу. А скажите, отец, где старый священник? Он точно служил в храме семь лет назад.

— Умер уж года два как, ваше высочество, — недоуменно ответил он.

Я кивнула, попрощалась и вышла, чувствуя спиной взгляд Красного воина. Он не помог, но дал мне надежду. Мы ведь всегда со всем справляемся, правда?

Инляндия, Максимилиан Тротт

Профессор Тротт, вымотанный, как после дневного марафона, шагнул в свою гостиную из Зеркала и тут же накрыл себя щитами, присел, прикрыл глаза. В доме кто-то был, хотя его защита не среагировала. Мягко встряхнул кистью, отправляя в полет поисковые маячки, прикоснулся к полу, запуская волну электричества — она ушла в сторону кухни, и там, у двери, встала искрящейся стеной, наткнувшись на чужие щиты. Тут же дернулась следилка на запястье, и он выругался, уже понимая, кто пришел в гости.

— Тихо ты, параноик ненормальный, я это, — раздался голос Мартина с кухни. Макс досадливо поморщился, чувствуя, как от усталости дрожат руки, и пошел на голос друга. Блакориец пил молоко из его холодильника и мрачный взгляд хозяина дома встретил с извиняющейся ухмылкой.

— Какого черта ты тут забыл, Март? — раздраженно поинтересовался Тротт, ополаскивая руки и лицо над раковиной. — Дай сюда, — он отнял у блакорийца пакет молока, аккуратно налил в стакан и начал жадно пить. Мартин пригляделся, повел в его сторону рукой, сканируя.

— Ого, — сказал он с восхищением. — Это же где тебя так упахивают, Малыш? Кто этот злодей? У меня такое истощение было после памятного путешествия по борделям в Форштадте, — он хохотнул, — уработали меня девочки.

— Избавь меня от подробностей, — сухо отрезал Тротт. Налил себе еще молока. — Повторяю вопрос. Какого ты здесь делаешь? Это моя территория, и ты знаешь, что я терпеть не могу незваных гостей. И щиты мои не смей больше трогать, Март. Я серьезно, иначе покалечу.

— Ужасный Малыш, — глумливо поддразнил его непрошибаемый барон. — Гостей он незваных не терпит. Да ты и званых не очень, — Мартин увидел, как перекосило друга, и на всякий случай отступил назад, поднял руки. — Да не трогал я их… почти. Поигрался немного. Скучно было, пока тебя ждал, а на улице холодно и деревья твои явно меня на перегной пустить желают. Хочешь, покажу слабые места?

Макс допил молоко и с грохотом поставил стакан в раковину. Но тут же включил воду, чтобы помыть.

— Ладно, — неожиданно смирно сказал фон Съедентент, — ухожу.

И открыл Зеркало.

— Придурок, — пробурчал Тротт. — Что надо-то было?

— Что я слышу? Малыш дрогнул? — потешно изумился барон. Макс смотрел на него сухо, не мигая, и он посерьезнел и признался: — Посоветоваться пришел. Тебя не поймать. Где ты пропадаешь, что мобильник не ловит?

— Учусь, Кот. Тебе срочно? Переживешь, пока я приму душ?

— Переживу, — согласился Мартин весело. — Заодно за пивом схожу.

— Ужин принеси, — раздался голос инляндца уже из коридора. — Пусть от тебя хоть какая-то польза будет.

Макс успел и душ принять, и вколоть себе стимулятор. Тело стыдно болело, мышцы жгло, как будто каждую жилу растянули да еще и плеснули на нее легкой кислотой. Тренировки проходили почти ежедневно, поздним вечером, и он не мог отказаться от возможности учиться у мастера.

— Темнота — помощник учителя, — весело объяснил ему Четери. — Как только начнешь уверенно чувствовать себя ночью — днем тебя никто не одолеет.

Дракон словно и не уставал вовсе, и к концу уроков, когда у Тротта руки уже немели и пальцы едва удерживали оружие, начинал двигаться еще быстрее, оставляя в науку длинные порезы и уколы.

— Легче, — требовал Мастер, — бой не обязанность, радость. Не камни ворочаешь, а отдаешь почести богу войны. Пока не начнешь двигаться, как надо, не дам тебе доброго оружия. Заслужи сначала.

Дракону тренировки точно приносили радость — ругал он много, жестко, по-мужски, хвалил редко, и за каждое одобрительное слово, за каждый взгляд Макс готов был терпеть и солдатскую грубость учителя, и усталость, и раны, и рисковать, тратить резерв, шагая Зеркалом через нестабильные стихийные валы на границе с Песками. А когда Четери входил в раж, начинал сражаться в полную силу, когда глаза его загорались и каждый удар сопровождался сумасшедшим смехом — Тротт ощущал настоящее благоговение. Ну и что, что после этого он, измочаленный и окровавленный, валился на расписную плитку внутреннего двора, а Мастер сначала протирал и убирал клинки, а потом уже помогал ему встать и осматривал раны. И ровно объяснял ошибки.

— Твоя задача — превзойти меня, — говорил он перед каждой тренировкой. — Помни об этом. Искусство передается от учителя к ученику, и каждый следующий Мастер должен быть сильнее наставника. В этом смысл искусства боя. В конце концов последний воин должен сравняться с Красным. Это высшая почесть для человека и высшая хвала от бога.

Светлана, супруга Четери, смотрела на Макса с состраданием, но молчала — ни вскриков, ни ахов, даже когда он щедро поливал землю своей кровью. Но уже ко второй тренировке появились у фонтана во дворе и кувшины с водой, и закупоренные бутыли с молоком, и тонкие полотенца. И служанки, готовые помочь рыжеволосому гостю из далекой страны. Тротт не обращал на них внимания, но после сегодняшней тренировки Чет подозвал одну из них и приказал послужить ученику.

Черноволосая и темноглазая служанка, невысокая, полненькая, с очень женственными изгибами, послушно лила воду из кувшинов, пока он обмывался, и потом усердно вытирала его, прикасаясь мягко, осторожно. В глазах ее были страх и любопытство, и еще что-то очень женское — как у Вики, когда она пришла к нему ночью. Дракон тем временем присел на корточки рядом с женой — что-то говорил ей, и глаза ее наливались истомой, касался плеча, шеи, гладил по бедрам, ничуть не стесняясь окружающих. Макс отвел глаза. Слишком это было откровенно. И слишком задевало его.

— Иди, Светлана. Я скоро приду к тебе, — приказал Четери, и супруга его, ни говоря ни слова, кивнула, поднялась. А дракон направился к ученику, отослал служанку.

— Тебе нужна женщина, — строго сказал он, когда они остались одни, — ты зажат, жилы твои не расслаблены, чресла не пусты. Сила перегорает и застаивается, делает мышцы ленивыми, неповоротливыми. Сходи в наш храм Синей — девы с радостью примут тебя и будут служить, чистые, послушные. А если оставишь ребенка, то я о нем позабочусь. Только женщина дает легкость, восстанавливает потоки энергии.

— Нельзя, — коротко ответил Макс. — Ты же знаешь, кто я. Нельзя терять контроль. Хорошо тебе будет, если я в твоем городе выпью кого-нибудь?

— Страх тоже скручивает тело и убивает ритм, — резко отозвался дракон. — Себя ли боишься? В наше время Черные не избегали любовных битв.

— Время другое, — сухо сказал Макс. — Сейчас нельзя. Они не голодали. И не сходили с ума, когда насыщались, и не представляли угрозы для мира. Мало кто сможет противостоять мне, Четери. Поверь, я видел, к чему это может привести, да и сам стоял на грани.

— Не переживай, — с насмешкой ответил Чет, — если ты сойдешь с ума, я окажу тебе честь и убью тебя сам.

— Обещаешь? — серьезно взглянул на него Тротт.

— Обещаю, — коротко ответил Четери.

Стало тихо. Макс лечил себя, Четери лениво водил рукой в воде фонтана, расслабленный, почти мечтательный, а темная ночь укрывала мужчин тонким и горьким запахом цветов, похожим на аромат юной девушки, и от запаха этого кружилась голова и сердце начинало биться сильнее, разгоняя кровь. И чтобы отвлечься от задумчивости, в которую его ввергала эта ночь и этот запах, Макс спросил:

— Четери. Как ты узнал, как увидел меня? Никто ведь не может видеть, я надежно прячу свою тень. Ты можешь видеть структуру ауры? И как ты понял, что подруга Матвея — Рудлог? Как? Для меня ее аура хаотична, я не смог определить, кто она.

— Плохо смотрел, — хмыкнул Чет. — О какой структуре ты говоришь?

— У тебя, — начал объяснять Тротт, — голубоватое свечение, заключенное в косые потоки стихии воды и воздуха. Внутри — родовые знаки. Похоже на каркас здания или корабля, подсвеченный изнутри.

Чет внимательно выслушал его, удивленно покачал головой.

— Нет, ты что, у нас не так. Никаких каркасов. Чистая стихия. Мы видим суть, ощущаем ее. Не зрением. Это как жар от огня, но только если бы ты мог видеть тепло и образы, которое оно несет — лес, в котором росло дерево, из которого разведен костер, смену времен года. Мы же потомки Синей и Белого, мы воспринимаем как сенсуалисты — чувства, темперамент, воспоминания. Я сейчас умею это куда лучше, чем раньше, а Нории, как и все Владыки, изначально так мог.

— Не понимаю, — с легким раздражением сказал Тротт. Четери вздохнул.

— Как объяснить слепцу, что такое свет? Ну смотри… Ты же не перепутаешь костер с водой? А темноту с солнечным днем? В тебе столько тьмы, что можно затопить всю Тафию. И воздуха очень много. И виты. В твоих друзьях нет такого, нет родового наследия. А у тебя есть. Я свою ауру не вижу, а у Нории она — как огромное, мягкое озеро вокруг, будто из него бьет столб силы и потом фонтаном опускается на землю, растекаясь до горизонта. А твоя девочка, маленькая Рудлог, суть огонь, но столб слабенький, совсем крошечный. Может, и еще родовое что-то есть, воздух или земля, но пока она не созрела, трудно сказать. Так бывает — более сильная стихия подавляет, закрывает слабую. А ее огонь четко виден и сейчас. Это как… — он задумался, — как фонарь. Ты, получается, видишь стекло и фитиль с маслом, и совсем немного света. А мы — только свет, но очень четко — его силу, тепло, объем.

Макс живым воображением не отличался, а уж поэтичные описания воспринимал с трудом. Но разницу уловил.

— Почему она боится тебя? — вдруг спросил дракон.

— Кто? — уточнил Тротт. Чет спокойно смотрел на него, и инляндец не выдержал, опустил глаза.

— Я делал ей больно. Физически.

— Накажу, — ровно отозвался Четери, но в глазах его блеснула ярость и разочарование. — Женщин трогать запрещено, а детей — тем более. Она еще девочка и душой, и телом. Раньше в поединках, если убивали женатого мужчину, победитель брал на себя заботу о его женщине и детях. Или, — Мастер присмотрелся, — ты уже наказан?

— Я не понимаю тебя, — сквозь зубы проговорил Макс. Чет усмехнулся.

— Злишься… щенок. Иди, не искушай меня дать тебе очищение. Рано еще, не готов. Само тебя найдет, когда придет время. Иди! Я позову тебя завтра.

И он встал и пошел в сторону дворца. А Тротт, чувствуя себя так, будто его только что выпороли, открыл Зеркало домой, в Инляндию.

На кухне загремел посудой Март, и так аппетитно запахло жареным мясом и овощами, что Макс чуть не взвыл от голода. Друг как почувствовал — появился в гостиной с полными тарелками, бухнул их на стол.

— Ешь, проглот, — пробурчал он, — раз я на этой неделе почетная нянька. То слезы вытираю, то жратву таскаю. Мне бы чепчик и передник с оборками, и образ будет завершен.

Блакориец еще раз сбегал на кухню, вернулся и упал в кресло, открывая бутылку с пивом, к которой тут же присосался, как к живому источнику. Макс уже переоделся в футболку с длинными рукавами, в домашние брюки, и начал есть, стараясь не вгрызаться в мясо с урчанием. Видят боги, после занятий с Четери он снова начал ощущать удовольствие от вкуса сочного жареного мяса или сладкого молока, от пахнущего чистотой белья и удобной кровати, от возможности выспаться. Даже от боли в мышцах — давно он в этом мире не давал им работы.

— Так где ты так урабатываешься? — повторил вопрос Мартин, подождав несколько минут — пока у друга в глазах пропадет голодный блеск. — У дракона?

— Я к нему в Пески Зеркалом хожу, — немного невнятно ответил Макс. — Резерв от этого иссушается напрочь. Очень трудно удерживать стабильность портала из-за их Стены.

Глаза блакорийца блеснули азартом.

— Нет, не проси, — угрожающе сказал Макс.

— Один раз, — со смешком попросил Мартин. — Если ты на это способен и есть ориентир, то я что, хлюпик какой? Хочу попробовать. Спроси разрешения у своего дракона.

— Нет, — пробурчал Макс.

— Да! — провозгласил Март. — Иначе явлюсь без приглашения. И Вики с Алексом тебя сдам…

— Март, — холодно прервал его инляндец. — О чем поговорить хотел?

— Да, — барон рассеянно улыбнулся. — Сейчас сдам тебе межгосударственный секрет. Но ты у нас особой болтливостью не страдаешь, поэтому тебе можно. Сестра Марины Рудлог вышла замуж за короля Бермонта.

— Не слышал, — сухо сказал Тротт.

— Это неудивительно — весь континент за свадьбой наблюдал, а ты не знаешь, — отмахнулся фон Съедентент. — Но не в этом суть. Его заразили берманским бешенством. Знаешь, что это такое?

Макс покачал головой.

— Он сейчас в стазисе, почти мертв. Марина просит помощи, но мы помочь не можем. И я смотрел, и Данилыч с Вики. Вирус развивался бешеными темпами, поражены внутренние органы, множественные подкожные кровоизлияния, легкие почти отказали, печень, почки. Я подумал, что для тебя это может стать неплохим вызовом.

— Мартин, — сказал Тротт очень устало, — у меня просто нет времени. Я понимаю твое желание угодить женщине, но клянусь, мне просто некуда впихнуть эту задачу. Я еще не раздал долги по препаратам. Но даже если я возьмусь — разработка вакцины, если она вообще может быть создана — дело нескольких лет. И не для одного человека, а для целой группы. И то… если уже организм так поражен, то даже в случае создания вакцины он все равно умрет — не от интоксикации, так от отказа органов. Виталистика не является панацеей, сам знаешь.

Барон хмурился. Отставил бутылку, с досадой щелкнул по ней пальцем.

— Знаю, Макс. Но я должен был спросить.

— Я могу через тебя посмотреть, — предложил Тротт, глядя на разочарованное лицо друга. — Но только потому, что ты просишь, Март.

— Посмотри, — без энтузиазма согласился блакориец. Природник подошел к другу, сдавил виски пальцами.

— Какие у тебя нежные ручки, Малыш, — глумливо захихикал Мартин. — И глаза красивые. Родился бы ты женщиной — давно бы уже на тебе женился.

— В зубы дам, — предупредил Макс сухо. — Помолчи. Вспоминай. И глаза закрой.

— Черт, я забыл, как это неприятно, — сквозь зубы пробурчал Мартин. — Как сороконожка в мозгах копошится.

— Молчи, — рявкнул Тротт. Он смотрел, прикрыв глаза — и отмахивался от обрывков ненужных воспоминаний, морщась от видений про Марину Рудлог, от придворных дел, от смутных желаний, от имени «Виктория» и обрывков стихов, от тоски и любви к огню. И вот он уже был Мартином — и чувствовал вкус вина, и запах камня в доме в Блакории, и проводил руками над Бермонтом, и видел то, что видел друг, и ощущал то, что ощущал он, сжимая зубы от близости родственной стихии.

Отсоединился, и блакориец несколько секунд тряс головой, грязно ругаясь на своем языке. Схватил недопитую бутылку пива и в несколько глотков осушил ее.

— Безнадежно, — сказал Макс. — Даже пытаться не буду. Извини, Мартин.

— Да я и сам знал, — тоскливо ответил друг. — Но хотел услышать от тебя — того, кто никогда не боялся невозможного.

— Я не бог, — суховато отозвался Тротт. После сытного ужина и потраченных на чтение памяти сил глаза начали слипаться, и организм, решив, что с него довольно, настойчиво требовал сна. Мартин попрощался и ушел, оставив за собой грязную посуду и пустую бутылку. И хозяин дома, вместо того чтобы упасть в кровать, пошел мыть тарелки. Дома у него все должно было быть идеально.

Мартин фон Съедентент, вернувшись домой, откупорил еще бутылку, расслабленно упал на кровать, выключил свет и, глядя на танцующий огонь в камине, с удовольствием попивал пиво. По сути, он и так все знал и не нужна была эта консультация у Макса — но как можно было отказаться от возможности поддразнить друга? И самое главное — не смог бы спокойно смотреть в глаза Марине, зная, что не испробовал все варианты.

Короли рождались и умирали, и, честно говоря, на его веку уже столько их сменилось, что болезнь Бермонта не явилась для барона каким-то потрясением. Куда больнее, когда уходят в небытие родные и друзья, когда ученики, обладающие гораздо меньшим потенциалом, чем ты, стареют на твоих глазах. Но и это он пережил. Даже привык. И не будь Марины, вряд ли бы вообще обратил на этот случай внимание.

Тихий звон вызова он услышал, когда уже расслабился и задремал. Прислушался, повел рукой, опуская щиты дома, и удивленно поднял брови — из Зеркала шагнула Виктория, как всегда безукоризненно красивая. И немного настороженная. Барон, в расстегнутой рубашке, лохматый, черноволосый, со сверкающими чуть пьяными глазами, насмешливо приветствовал ее:

— Прекрасная дама у меня в спальне ночью. Мстить пришла? Будь нежной, и я не буду сопротивляться, — и он раскинул руки, плеснув из бутылки пиво на простыни.

Виктория фыркнула, аккуратно присела на край кровати и вынула из его пальцев бутылку. Мартин приподнялся, оперся на локоть.

— Я знаю, что ты поздно ложишься. Я от Алекса.

— Ему повезло больше, чем мне, — согласился барон уныло. — Я-то был у Макса. Глаза у него, конечно, красивые, но с твоими не сравнить, — он еще раз оглядел гостью, осторожно провел пальцами по ее тонкому предплечью и тут же опустил руку. — Так что случилось, Вик? Ты ко мне пришла первый раз за… — он махнул рукой, — а, черт, не вспомню. Первый раз.

— Я просила его связаться с Алмазом, — продолжала Виктория, не давая сбить себя с толку. — Я звонила, но телефон Дед не берет. Пыталась отправиться Зеркалом, но соскочила, Март. Алекс тоже попробовал, но у старика вокруг такие щиты, что не пробиться. Плюс в прошлый раз он четко сказал Данилычу, чтобы его не трогали.

Она взглянула на Мартина — тот усмехался.

— Так душка Алекс отказал, и ты вдруг вспомнила, что есть еще и я? Странно, что ты не направилась к Максу. Хотя… он сейчас немного напряжен, да.

— Ты поможешь? — прямо спросила придворный маг Инляндии, не реагируя на провокации.

— Хочешь, чтобы я попробовал щиты Деда на прочность, Кусака? — задумчиво поинтересовался барон.

— А ты способен их вскрыть, Кот? — в тон ему ответила Вики. Говорили они тихо — то ли темнота этому способствовала, то ли ночь, и непривычно это было для них обоих.

Мартин задумался, рассеянно разглядывая фигуру гостьи, освещенную отблесками пламени из камина. Остановился на груди, полюбовался несколько секунд. Она стала больше — и барон дернул пальцами, вспоминая ощущение тяжести и упругости в своей ладони. Сколько лет прошло — он забыл напрочь большую часть своих женщин, а вот Вики стоит перед глазами так отчетливо, будто только утром ушел от нее.

— Ты представляешь, что он со мной сделает? Ради чего хоть, Вики?

— Хочу задать вопрос, — ответила леди Виктория.

— Какой вопрос? — настойчиво спросил Март.

Виктория раздраженно отвернулась. Помолчала.

— Я сегодня сопровождала Луциуса к Полине Бермонт. Открыла ему Зеркало, потом отправила обратно. Послушала. Он не знает, как вылечить. А Алмазыч вдвое старше нас, Мартин. Он должен был еще застать эпидемии бешенства, и не верю, что кого-то из старших не звали на помощь. Даже если он не в состоянии решить проблему, то у него ведь есть выходы на Черныша, Лактореву и других.

Мартин от удивления даже сел.

— Что с тобой, Вики? Ты никогда не отличалась особой чувствительностью.

— Мне ее жалко, — огрызнулась Виктория. — Я всю неделю не могу выкинуть ее из головы. Не понимаю, — она осеклась, но друг слушал молча, внимательно. — Не понимаю, Мартин. Я же лечила ее… она вся избитая была. И… ее изнасиловали. Муж ее, Мартин. Я же его сканировала — его следы на ней. Все это сделал муж. А она его любит. Простила, понимаешь? Без раздумий. И борется за него. Я просто не могу перестать об этом думать! — почти выкрикнула она. — Не понимаю. Как можно после такого простить? И если он ей и после этого нужен, то что же будет, если он умрет?

— Ну тебе всепрощение свойственно еще меньше, чем чувствительность, — согласился блакориец.

Виктория хмуро посмотрела не него.

— Речь не о тебе.

— Не обо мне, — кивнул Мартин покладисто. Поднялся, потянулся — ну точно как кот. — Давай попробуем. Думаю, посреди ночи старик нам особенно обрадуется. И, — он ухмыльнулся, — говорить будешь ты, а я — прятаться.

— Что ты попросишь взамен? — поинтересовалась волшебница.

Мартин, натягивающий ботинки, смешливо покосился на нее.

— Ты сейчас шутишь, да? Или это на тебя так общение с Инландером, у которого, по слухам, в голове счетная машинка, подействовало? — он присмотрелся к Вики, опустившей глаза, и захохотал. — Впрочем, раз ты предлагаешь… Я тебе раскрываю щиты, а ты выходишь за меня замуж. Договорились? — взгляд ее блеснул гневом, и он хмыкнул. — Ну вот я так и думал. Так что, увы, Вика, придется мне помочь тебе исключительно — страшно сказать — из-за того, что ты мне дорога и я тебе просто не могу отказать. Безвозмездно.

— Болтун, — проворчала она успокоенно. — А если бы я согласилась?

В спальне повисла тишина. Мартин промолчал. Взгляд его был тяжелым, предупреждающим, и ей вдруг стало стыдно, что она никак не может перестать колоть его. Барон ушел в гардеробную, взял теплую куртку и длинный плащ на меху. Для Вики.

— В горах сейчас холодно, как в морозильнике, — сказал он. — Накинь. И не сбивай меня, хорошо? Самому любопытно себя проверить.

Через двадцать минут пространство вокруг обсерватории в Северных горах Рудлога, окутанное метелью и воющее от порывов ветра, полыхнуло ярко-желтым столбом, таким высоким, что его увидели и в предгорьях — создавалось впечатление, будто среди пиков извергается огромный вулкан. Вниз к долинам понесся оглушительный треск, увлекая за собой лавины и камнепады, и вслед за ним фиолетовым призрачным светом вспыхнул гигантский купол защиты. Замигал, запульсировал. И погас.

На нижнем этаже обсерватории зажегся свет в окне. И через минуту из дверей вышел очень злой Алмаз Григорьевич. Он был одет в пижаму, в тапочки, ветер трепал его бороду — но под ногами его плавился, таял снег, и метель мага не касалась. В руке его вспыхнул и застелился по земле искрящийся огненный кнут.

— Ну, я побежал, — весело сказал Мартин. Но пошел не назад — вперед, навстречу учителю. Вики поколебалась и шагнула за ним.

— А мы тут вас навестить решили! — крикнул блакориец издалека. — Давно не виделись, Алмаз Григорьевич. Вы очень бодро выглядите!

По его щиту звонко и мощно хлестнул кнут, и Март поморщился.

— Ну не сердитесь, — уговаривал он покаянно, подходя еще ближе, — в вашем возрасте вредно сердиться.

— Фон Съедентент, — проскрипел Дед мрачно, но голос его эхом раскатился по горам, — зря я тебе уши не оборвал еще на первом курсе. И руки. Ты, стервец, как это сделал?

— Могу показать, — скромно сказал Мартин, тоже усиливая голос. И получил еще один удар — щит затрещал, вниз дугами побежали разряды.

— Лыськова, — обратился Алмаз к прячущейся за спину Мартина Виктории, — и ты здесь? Вам жить надоело, что ли? Сказал же — прибью! А тебя, Съедентент, дважды.

— Он не виноват! Это моя идея! — крикнула Вики сквозь ветер.

Алмаз раздраженно постучал кнутом по земле и снова хлестнул — и вместе с тонкой линией огня полетела вперед, растапливая снег, тупая стена Тарана. Кажется, он правда был зол.

— Садись! — крикнул Мартин и заскрежетал зубами, удерживая щит.

— Ну хватит уже приветственных объятий, — проорал он, — ну Алмаз Григорьевич! Не сердитесь! Пять минут, и мы уйдем. Я даже щит вам восстановлю… и укреплю!!!

— А настройки кто мне восстановит, слизень ты безмозглый?!! — грохотал Дед, швыряясь Таранами так легко, будто в теннис играл. — Я вас, индюков, звал? Здесь любое магическое вмешательство сбивает настройки для телескопа. Уже старику не дают побыть одному! Вырастил на свою голову, научил!

Алмазыч в пижаме, с развевающейся по ветру бородой, выглядел и комично, и устрашающе. Смеяться, правда, не хотелось вообще. Вики прижималась к Мартину сзади, щедро делясь резервом, а он настраивал щиты и двигался вперед.

— Я готов во искупление вымыть вам в обсерватории все сортиры, — крикнул Март, — Алмаз Григорьевич, вспомню боевую молодость!!! Все будут сиять, клянусь!

Старов дернул уголком губ, махнул рукой и ушел обратно в обсерваторию, оставив ошалевших учеников на скользкой, хлюпающей грязи, в которую превратился склон горы, прижавшимися друг к другу под метелью, с сухим шелестом секущей по щиту.

— Пронесло? — недоверчиво спросила Виктория.

— Кажется, да, — с неуверенностью пробормотал барон, беря ее за руку. — Держись за меня, поскользнешься еще. Пойдем? Будем надеяться, что он нас на входе не изжарит.

Обсерваторию они видели впервые — и остановились, оглядываясь. Огромное и темное пустое пространство, множество приборов по периметру, широкий телескоп и столько стихийных плетений, что даже вздохнуть страшно.

— Заходите, коль пришли, — проворчал откуда-то справа Алмаз. Там, в темноте, светился проем двери, и гости пошли на свет. — Ваше счастье, что я сегодня в настроении.

— Боюсь даже представить, что бы было, если бы настроение не удалось, — с комическим ужасом проговорил Мартин, проходя в крошечный кабинет. — Ну и сильны же вы, Алмаз Григорьевич.

— Ты мне зубы не заговаривай, фон Съедентент, — буркнул Старов. Он уже сидел за столом, и в глазах его был упрек.

— Вы простите меня, Алмаз Григорьевич, — серьезно попросил Мартин. — Виноват.

Алмаз раздраженно хлопнул ладонью по столу, перевел взгляд на волшебницу.

— А ты, Лыськова! Вот уж от кого не ожидал! Говорил я — не связывайся с этими охламонами!

— Очень нужно было, Алмаз Григорьевич, — смущенно пояснила Виктория и направилась к учителю, обниматься. Он всегда к ней относился снисходительнее, чем к остальным. И сейчас с недовольным лицом, но похлопал по спине, вытерпел поцелуй в щеку.

— Пять минут, — предупредил Дед. — Говорите и выметайтесь.

Вики невозмутимо присела за стол, а Март подошел к двери, да так и застыл там, глядя на гигантский телескоп, окруженный подрагивающей вязью настроек. Эхо от его вмешательства задело и это чудо. Очень хотелось взглянуть на небо, своими глазами увидеть то, о чем рассказывал Алекс, но просить учителя барон пока не решался. А то можно опять Тараном схлопотать.

Вики кратко рассказывала про беду с Бермонтом, а Мартин все смотрел в пустой зал, в котором раздавалось эхо ее голоса, и думал — неужели и он, лет через восемьдесят, если доживет, предпочтет вот так вот скрыться от мира и заниматься чем-то глобальным и непонятным остальному человечеству?

— А от меня-то вы что хотите? — сухо буркнул Алмаз. — Я здесь не помогу. Мне еще лет шестьдесят было, когда звали на помощь в Бермонт. Черныш тоже присутствовал. Мы тогда вдвоем бились в его лаборатории, почти два года потратили без толку. Решение одно — зараженное поселение на карантин, контактов между здоровыми и заболевшими не допускать. Пока не догадались все могильники огнем выжечь, чтобы никто не расковырял, о старую кость не оцарапался, до тех пор победить эпидемию не получалось. И началось-то после долгого перерыва с того, что зачем-то решили перезахоронить кладбище. Сначала один из рабочих заболел, потом другой — ушел в лес, там подрал встречных. И понеслись вспышки одна за другой. Но тогда справились, да, справились… Откуда только взяли сейчас штамм, — он покачал головой. — Еще и усиленный.

— То есть вообще ничего нельзя сделать? — расстроенно спросила Вики. — Я думала, вы все можете.

— Лыськова, — сварливо произнес Алмаз. — Неужели ты еще не поняла? Есть предел могуществу мага. После определенного уровня растет лишь резерв. Оттого мы и уходим в узкую специализацию, развиваем ее. Вот этот паразит, — он мотнул головой в сторону Марта, сделавшего невинные глаза, — уже сравнялся со мной в защите, а то и превзошел. Свидерский почти равен мне в боевой магии. Но нас единицы… выскочек. Посмотрите на средний дар — маги живут лишь чуть дольше, чем люди, стареют почти так же. Чтобы уметь больше, нужно быть потомком бога… но у них дар еще уже, чем у нас. Мощнее, но уже. Проклятие родовой магии. И проклятие магии классической — мы обладаем широчайшим спектром возможностей, но есть предел, за который ни один человек еще не шагнул. Нам бы силу их крови и наши возможности… — он расстроенно постучал ладонью по столу. Взглянул на Марта. — К телескопу не подпущу, и не смотри на меня так. Мне еще настройки править, если рядом будешь крутиться, я тебя прибью от злости.

Мартин разочарованно вздохнул.

— Алекс хотел с вами поговорить, Алмаз Григорьевич, — вспомнила Вики. — Есть основания полагать, что Тура катится к концу света. Нежить восстает, стихия смерти иссякает, провалы межмировые становятся чаще. И демоны проявляются… Алекс в трансе видел войну. Многотысячные войска, и думаем мы, что они придут из нижнего мира. И что все это связано с отсутствием Черного Жреца, Алмаз Григорьевич. Только где он и как его вернуть, и существует ли он вообще? Не верю, что вы не обсуждали это между собой.

Старик выслушал ее внимательно.

— Конечно, мы говорили об этом, Лыськова, — сказал он спокойно. — Но к старости становишься фаталистом. Могу вас успокоить — вряд ли будет конец света в том виде, в котором мы его представляем, и вряд ли он будет скоро. Я имею в виду разрушение планеты и гибель человечества. Если полностью уйдет стихия смерти, то исчезнет вся магия, нам придется приспосабливаться жить без нее. Поэтому я так и тороплюсь узнать больше о Вселенной — ведь после этой возможности не будет. Что касается Туры… Какие-то катаклизмы наверняка произойдут. С севера придут льды, удерживаемые Бермонтом, в Рудлоге снова откроется вулканическая активность, Блакорию затянет болотами, часть суши погрузится в море. Но любая система рано или поздно приходит в равновесие. И наша придет. И до воцарения на Туре потомков богов здесь жили люди и было достаточно земли для них.

— Вы так спокойно говорите об этом, — потрясенно произнесла Виктория.

— Лыськова, — сочувственно сказал Алмаз, — подумай сама. Дело угасания или отсутствия одной из Великих стихий — не человеческого уровня, божественного. И решить его могут только боги. А мы можем ждать. И держаться. В конце концов, — он грустно усмехнулся, — в каждом из нас достаточно силы, чтобы помочь государям удержать Туру в течение нескольких лет. А там, может, и выплывем.

В тишине огромной обсерватории все это звучало гулко и безнадежно.

— Вот что, — Старов задумался, — пусть Свидерский приходит ко мне завтра, часиков в пять. Расскажет мне о своих видениях. Черного жреца мне вернуть не под силу, а вот возможная война меня беспокоит. Посмотрю, что там предвидение, а что просто бессмысленные образы. Может, зря он вас пугает. А теперь, — он взглянул на часы, — уходите.

— Щит восстановить? — спросил Мартин.

— Сам восстановлю, — пробурчал Алмаз. — Убирайся.

И им ничего не оставалось, как уйти.

— Ну? Я угодил тебе, моя прекрасная Виктория? — спросил барон, принимая у нее плащ после того, как они вышли из Зеркала обратно в его спальню. — Выпьешь со мной вина?

— Спать пора, — отозвалась она, и Март усмехнулся понимающе. — Я пойду. И спасибо тебе, Мартин.

— Обращайся, — произнес он ей вслед. Взял недопитую бутылку пива, упал в кресло да так и сидел, глядя на пожирающий дерево огонь, пока не задремал.

Глава 20

Бермонт, суббота, 13 декабря

На юге Бермонта, в замке рода Ровент собрались главы кланов, приглашенные линдмором Ольреном Ровентом. Широкий, крепкий Ольрен держал речь. И его внимательно слушали. Виталисты уже срастили ему руку, сломанную в бою с Демьяном Бермонтом, вылечили ранение в ногу, хоть и хромал он немного. Но он продолжал оставаться главой одного из сильнейших кланов, и даже сейчас опасно было бы схватиться с ним в бою.

Ни слуги, ни женщины клана не имели доступа в этот зал, да никто бы и не посмел из любопытства или бесстыдства подслушать, о чем говорилось здесь под вой стучащего в окна ледяного горного ветра и треск поленьев в огромном очаге. Слишком скор был на расправу Ровент и клан держал он в уважении и страхе.

— Братья, — говорил Ольрен, веско роняя слова, — пришла пора думать, как нам быть дальше. Король фактически мертв, хоть и удерживают его, по словам старейшин, на грани жизни и смерти. Но мы-то помним и знаем, что надежды поднять его нет. Кому мы давали клятвы? Живому и действующему королю, славному воину, который доказал свое превосходство и право на трон. Но не сумасшедшему, недееспособному, который поражен бешенством.

Он замолчал, внушительно глядя на сидящих за столом хмурых берманов и проверяя их реакцию.

— К чему ты клонишь, Ольрен? — зычно спросил один из линдморов, седоусый Теодор Бергстрем, который в свое время оспаривал решение короля жениться на женщине из другой страны.

— К тому, что страна наша оказалась в руках иноземки, братья, — веско проговорил Ровент. — Пока Бермонт не жив и не мертв, она будет править нами. И это может продолжаться годами, десятилетиями. Разве это дело?

— Она увела его от нас, — возразил еще один, Ньямал. — Мы все это видели. Мы могли быть уже мертвы.

— Или он мог быть мертв, — задумчиво, словно рассуждая вслух, проговорил Ольрен. — А если она и наняла этого Эклунда? И все это подстроено, чтобы захватить власть? Очень она резво защищала его, зачем он ей, больной и обездвиженный? Думаю я, что решила она так получить корону. И теперь будет править именем Бермонта.

— Да он ее подрал, Ольрен, — с досадой сказал линдмор. — Как не убил, непонятно. Женщина смела, надо отдать ей дань. И против нас встала, не побоялась. Не пуля ли в ноге сейчас говорит за тебя?

— Видимо, надеялась, что муж ее не тронет, — невозмутимо пожал плечами Ольрен Ровент, не отвечая на укол. — Брачные путы должны были ее защитить. А вот что я скажу: семь лет назад род Рудлог свергли с трона, и много говорили о том, что они ведьмы. И точно ведь — кто из нас видел, чтобы берман так с женщиной носился? Слухи, что околдовала она его, ходят еще с ее приезда в Ренсинфорс на прошлое полнолуние. Неужто не настораживает вас, что Бермонт, всегда уважающий традицию — вдруг женился на чужестранке? Околдовала она его, точно вам говорю. И старейшин околдовала, раз так защищают ее вопреки нашей традиции.

Он сделал эффектную паузу и продолжил:

— Я чту Демьяна Бермонта как сильнейшего из нас, сына Хозяина Лесов. Но мертвый король — не король. Он не примет решение, не защитит людей, не примет вызов. Неужто допустим над собой власть красной ведьмы? Даже если она понесла, хоть и мала была еще месяц назад — что, будем ждать, пока поднимется медвежонок, заматереет, а она будет править как мать будущего короля? Да и станет ли он королем — кровь-то уже разбавлена, наполовину не наша кровь будет у наследника, если он вообще будет. Ты, Бергстрем, будешь подчиняться женщине? Или ты, Ньямал? Нужно брать замок Бермонт, хоронить Бермонта честь по чести, выдворять ведьму из страны и становиться перед Хозяином Лесов на выбор короны.

— Наш первопредок поддерживает ее, — четко сказал Ньямал. — Я сам это видел, когда говорила она со старейшинами. Так же хорошо, как вижу сейчас тебя, Ровент.

— Если она ведьма, то наколдовать образ ничего не стоит, — отрезал Ольрен.

— Образ да, — его оппонент вскочил, уперся ладонями в стол, — но я, Ньямал, говорю вам, что чувствовал силу Хозяина лесов. И все чувствовали. Скажи, что я лгу!

Он оскалился, и хозяин замка рявкнул в ответ. В зале стремительно накалялась атмосфера, и от предчувствия доброй драки мужчины застучали кулаками по столу, зарычали.

— Успокойся, Ньямал, — остановил его Бергстрем, и молодой линдмор неохотно опустился на стул. — Я верю тебе. Что скажешь, Ольрен?

— Скажу, что Ньямал молод и может ошибаться, — угрожающе отозвался глава клана Ровент, — и его ошибка может дорогого нам стоить, если мы примем власть иноземки.

— Народ Бермонта все равно не согласится видеть ее на троне, — с сомнением сказал один из линдморов.

— Люди, — с презрением ответил Ольрен, — примут все, если будет объяснение. Она молода, красива, печальна, если будет носить наследника — ее будут обожать. И торопиться надо, пока не придумали они, как объясниться с людьми. Надо опередить их. Надо взять корону.

Названный Бергстремом вздохнул и встал. Поднялись еще с десяток берманов, и Ньямал в их числе. Стало тихо, и в тишине этой седоусый Теодор спросил:

— И, конечно, ты, Ольрен, думаешь, что корона будет твоей?

— Хозяин лесов решит, кто достоин, — дипломатично ответил Ровент. — Кто угодно из нас — и я поклонюсь выбору бога. Даже если господин наш повелит победителю взять красную ведьму в жены, я приму и это, клянусь.

— Клятвы твои ничего не стоят, Ольрен, — хлестко проговорил Бергстрем. Вставшие с ним линдморы мрачно закивали. — Блеск короны застил тебе честь и разум. Мы обещали служить Бермонту, пока он жив. А он жив. Мы обещали служить его королеве, как своей госпоже, и как бы мое сердце и дух мой не противились этому, я лучше буду целовать ноги иноземной ведьме, чем нарушу клятву. И слушать твою крамолу больше не желаю. Знай, что если ты пойдешь на столицу войной, я встану против тебя. Лучше умереть в чести, чем жить бесчестным. И вы, братья, подумайте. Нужна ли нам война? Кланы цветут в мире — хотим ли мы окропить снега кровью наших братьев и детей и слезами наших женщин? Не торопитесь продавать свою честь за власть. Власть приходит и уходит, честь мужчины бесценна, даже если ты нищий. Нельзя жить бесчестным.

— Лучше жить болваном, — насмешливо сказал Ольрен. — По-твоему, честь — это оставить страну в руках захватчицы? Ты стал стар и осторожен, Бергстрем.

Он не осмелился бы оскорбить старика, если бы не чувствовал поддержку окружающих. Больше половины берманов осталось сидеть, и были среди них и главы крепких кланов.

— Уходи сейчас, я не желаю сражаться с тобой. Вам дадут уйти свободно, в моем замке вас никто не тронет. Встретимся на разных сторонах, братья.

Линдморы удалились, не оглядываясь. Как бы ни был Ольрен захвачен жаждой власти, бить в спину он не станет. Иначе от него отвернутся все.

Полина, Бермонт

Почти неделя прошла со свадьбы четвертой Рудлог. Шесть дней, за которые она устала жить и устала ждать. Неуловимый шаман Тайкахе ушел куда-то глубоко в тундру, и люди Хиля Свенсена обыскивали на листолетах весь немаленький, изрезанный фьордами север Бермонта в поисках его яранги. Пол маялась, требовала взять ее с собой — только чтобы не сидеть в покоях, не умирать от безделья, но воспротивился не только берманский полковник, но и Стрелковский.

— Вы только помешаете им, — сказал он Полине, когда она в очередной раз, вспыхнув от вечернего доклада об очередной неудаче, приказала взять ее на север. — Вместо того чтобы искать, они будут озабочены вашей безопасностью, ваше величество.

Она скрипнула зубами, но согласилась. Игорь Иванович стал ее спокойствием, которого ей теперь частенько не хватало, ее сдержанностью. Полковник сопровождал королеву, куда бы она ни направлялась. И Поля позволяла себе при нем и вспыхивать, и раздражаться, жаловаться, зная, что он никуда не денется от ее гнева, выслушает, даст разумный совет.

Иногда во время таких вспышек ей казалось, что Стрелковский смотрит не на нее — куда-то вглубь себя, и улыбка у него была странная, нежная и печальная. И раздражение ее он терпел без неудовольствия. Ровно, спокойно, понимающе — от этого понимания накатывал жгучий стыд. Что же ты, Поля, не сдерживаешься, срываешься? На человеке, который тебе ничего не должен, который пришел помочь, хотя и не по статусу ему быть в простых гвардейцах.

Время, отведенное Полине старейшинами, уходило слишком быстро. По ее приказу придворный маг Бермонта вместе с лейб-медиком ежедневно приглашали специалистов-вирусологов, виталистов, врачей со всего мира, предварительно заключая с ними договор о неразглашении. Демьяна, застывшего в стазисе, осматривали, сканировали и качали головами. Мы ничего не можем сделать, ваше величество. Извините.

Появлялся и инлядский монарх с придворным магом, леди Викторией. Луциус тоже долго держал над Демьяном ладони, и глаза его казались белыми, пустыми. Затем выругался и ушел, сказав, что пока ничего не может сделать. И что ищет решение, но, скорее всего, придется рисковать и под присмотром магов поить Демьяна красной кровью.

Каждого посетителя Полина Бермонт встречала с острой надеждой и после каждого осмотра уходила в себя, жестко уничтожая ростки отчаяния. Никаких сомнений. Нельзя сомневаться. Откуда-то она точно знала, что если потеряет веру — потеряет и Демьяна.

Ежедневные пике от надежды к разочарованию измотали ее, иссушили ее душу до бесчувственности. Весь мир сузился до замка Бермонт, до комнаты, в которой лежал Демьян. Ей было все равно, что происходит снаружи. И вкуса еды она не чувствовала, и мылась, и одевалась на автомате, и мысли ее были только рядом с ним, где бы она ни находилась, с кем бы ни говорила.

Накануне Полина все же решилась спуститься туда, где пережила ярость и страсть своего мужа. Королева шла по тайному ходу, как по тропе воспоминаний, и страшно ей было до паники — но у кого еще было просить помощи, как не у Великого Пахаря? И так слишком долго она собиралась с духом.

Дверь из тайного хода в часовню открылась легко, и на Полю пахнуло свежим яблочным и травяным запахом. И мхи засветились, и в их тусклом свете выступила из темноты статуя Хозяина лесов, и поднялся с земли широкий алтарь, на котором бурые разводы и подтеки почти сравнялись цветом с черным камнем. Она смотрела на каменное ложе, ставшее для нее брачным, отрешенно и безучастно, будто и не с ней это все происходило. Слишком спокойно было здесь. Травяной полумрак мягко окутывал ее, утешая и успокаивая, вытягивая запекшуюся боль. И первопредок Демьяна глядел на нее все с той же полуулыбкой, которую она так хорошо запомнила, пока прижималась щекой к каменному алтарю и царапала ногтями его поверхность. Чего хочешь ты, смелая женщина?

Полина пришла просить не за себя, за мужа. Встала на колени, уткнулась лбом в теплое изножье статуи.

— Помоги, — попросила она шепотом. — Он же твой сын. Помоги ему. Вылечи его. Прошу тебя, великий, прошу… что хочешь делай со мной, но вылечи его.

Мягко светились мхи, еще и еще расцветая огоньками, и аромат яблок становился нестерпимым, оглушающим, а она все шептала, умоляла, требовала, и горькие ее слезы омывали ноги звериного бога, капая в чашу для жертв. Но Великий Бер молчал, и она, поначалу трепетавшая от своей дерзости и просившая смиренно, от равнодушия этого впала в неистовство, вскочила и заорала, глядя в неподвижные глаза статуи:

— Неужели тебе все равно?!! Какой же ты бог!! Что ты можешь?!! Спаси его, умоляю, спаси!!!

Темнота согнула ее тяжелыми ладонями, бросила обратно на колени, и она испугалась, сжалась, повалилась на бок, удерживаясь на грани оборота — волосы на затылке встали дыбом, и Поля жалобно заскулила, прося прощения. Да так и осталась лежать на мягких мхах, глотая слезы. В голове ее звучал мощный и рассерженный рык:

— Мы не вмешиваемся там, где на решение способны люди, маленькая медведица. Не тревожь меня более, пока сама не поймешь, что делать!

Боги не гневаются на неразумных детей. Но иногда детям приходится взрослеть самостоятельно.

Полина выбралась из часовни слабая, щурящаяся на свет — непонятно, сколько времени прошло, сколько она лежала там, собирая себя после гневной отповеди Хозяина лесов. Есть решение. Есть. И она его найдет. Нужно только хорошо подумать.

Она думала весь вчерашний день, перебирая воспоминания о словах шамана, обо всем, что говорили врачи и виталисты. Хваталась за голову, дрожала и рычала — потому что не за что было зацепиться, не видела она решения. И с утра ясности не прибавилось. И как обычно, чтобы привести мысли в порядок, Пол отправилась на пробежку. Бегать она начала уже на третий день после свадьбы. У нее сил не было сидеть на месте — нервной энергии внутри кипело столько, что казалось, она взорвется. Пронеслась тридцать кругов во внутреннем дворе, игнорируя взгляды придворных из окон. Ее обсуждали, но относились со всем возможным почтением, приказы исполняли молниеносно. И в глазах слуг и берманских аристократов Поля теперь видела не только неприязнь, но и сочувствие и даже восхищение.

— Люди у нас трудно привыкают к нарушению устоев, — сказала ей после первой пробежки матушка Демьяна, леди Редьяла, когда пришла навестить невестку и осталась на обед. — Ты для них незнакомка, но слухи во дворце расходятся быстро. И ты теперь не просто чужестранка, ты та, кто спасла Бермонт от эпидемии бешенства, та, кто предана королю и борется за него, кто встала за него против всего мира. Они полюбят тебя, девочка. А если ты спасешь его, а я в тебе не сомневаюсь, то вернее не будет у тебя народа. Ты уже принесла нам изменения. Уже заметно, как теплее у нас стало, ведь не бывает в Бермонте в декабре такой погоды. За столицей воют метели, а здесь почти весна. Мягкий снег и солнце. Только бы все получилось у тебя, каждый день об этом молюсь.

И она замолчала, покрасневшими глазами глядя на сына. И как это Полине казалось раньше, что королева-мать холодна и высокомерна? Обычная женщина с сердцем, полным печали и тревоги. Рано потерявшая мужа. Страшащаяся потерять и сына.

После пробежки Полина, запыхавшаяся, мокрая, так и не дождавшаяся озарения, вышла во внешний холодный двор, где располагались казармы, потребовала винтовку. Ей вынесли длинную шинель, шапку, поставили мишени — и под взглядами гвардейцев двух королевств ее величество начала с ожесточением стрелять. Солнце, действительно неожиданно теплое, светило ей в глаза, она щурилась, хмурилась из-за бликов, но стреляла, отходила на несколько шагов назад и снова стреляла.

Что толку от этого солнца? «Солнце безумие выжжет», — сказал шаман. И она вчера, после посещения часовни, вдруг подскочила — как это она раньше не додумалась попробовать? Выглянула в коридор и приказала гвардейцам зайти в ее покои. Солдаты послушно прошли за ней в спальню и без лишних слов подвинули кровать с Демьяном к окну — так, чтобы на него падал свет. Поля присела на краешек постели, поблагодарила служивых и отпустила их, да так и застыла, наблюдая, как солнечные лучи, едва заметно преломляясь на щитах, косо ложатся на лицо и на тело неподвижного мужа. Долго ждала. Долго. И упрямое, агрессивное выражение на ее лице постепенно тухло, застывая горькой улыбкой, пока она не встряхнула головой и не встала. Решение есть — и она его найдет.

Мужчины, поначалу наблюдавшие за оружейными забавами ее величества с некоторой снисходительностью, по мере ее удаления от мишени сначала одобрительно гудели, а потом начали встречать каждый выстрел криками и хлопками по бедрам.

Игорь Иванович, стоящий позади Поли и общающийся с Люджиной, поглядывал на молодую королеву с удовлетворением. И было от чего.

Она достреляла, отдала винтовку подошедшему гвардейцу, обернулась — глаза ее горели, щеки раскраснелись, взгляд был торжествующий, ясный.

— Гордитесь, Игорь Иванович, — проговорила Полина, когда они возвращались обратно в ее покои по длинным коридорам замка Бермонт — а встреченные придворные кланялись и приседали в реверансах, с любопытством глядя на взъерошенную королеву. Она кивала в ответ, принимая эти взгляды с улыбкой и снисходительностью. — Вы же меня научили так стрелять.

— Я и горжусь, ваше величество, — мягко ответил полковник. Пол настороженно взглянула на него.

— Вы считаете, что я веду себя не по-королевски, да?

— Вы имеете право вести себя так, как считаете нужным, — легко ответил Стрелковский. — Тем более, что я вас понимаю. Я сам в трудных ситуациях в молодости отправлялся бегать. Или стрелять. Или боксировать. Это очень помогает навести порядок в голове.

— Да… — отрешенно протянула Полина. — Жаль, что вы не научили меня метать ножи. Или бою ножом, Игорь Иванович. Не хватает мне привычных способов сброса энергии. Борьбой я занималась, но с кем мне тут бороться?

— И мне жаль, — согласился он, усмехаясь. — Но, боюсь, ваша мать сослала бы меня куда-нибудь в провинцию, если бы я еще и к ножу вас приучил. И за стрельбу-то гневалась нешуточно.

«Отправляйте ее прочь, сразу ко мне, — сердито выговаривала Ирина, — не смейте потакать ее затеям. Семь лет — рано еще оружие ей держать. И так с ней справиться не могут. Понятно, Игорь Иванович?»

«Да, моя госпожа», — говорил он примирительно, любуясь ею. И все равно, когда маленькая громкоголосая принцесса ускользала от охранников и нянек, прибегала к нему и требовала, умоляла, чтобы он пустил ее в тир, дал пистолет, он не мог отказать. Правда, боевое оружие не давал. И договаривался. Дает ей стрелять — а она не убегает от сопровождающих. Показывает боевые винтовки, а она прилежно посещает занятия по этикету. Непонятно, как добилась Полина своего, но после очередного совета по безопасности Ирина попросила Стрелковского остаться, сдержанно поблагодарила его за усилия по воспитанию четвертой принцессы и сообщила, что дает свое согласие на занятия.

«Но если случится что, — сказала она ледяным голосом, — я на твои заслуги, Игорь Иванович, не посмотрю. Отвечаешь как за свою, и не дай боги она себя ранит».

Его королева умела быть жестокой.

Стрелковский довел дочь до покоев, поклонился и ушел. Ее величеству нужно было переодеться к обеду. Его тоже ждал обед — в столовой гвардейских казарм, в компании капитана Дробжек.

Поля освежилась под душем и, пока служанки накрывали стол в гостиной, бегло просмотрела свежую прессу. Газеты и журналы печатали догадки и размышления о том, где проводят медовый месяц венценосные супруги, и королева, глядя на эти статьи, чувствовала себя как в страшной сказке — будто где-то действительно отдыхают настоящие она и Демьян, любят друг друга, а все происходящее — всего лишь кошмарный сон.

А после обеда, когда она лежала под солнцем, на кровати у окна, уткнувшись Демьяну в шею, ее отдых и тяжелые мысли прервал тихий стук в дверь. Полина встала, потерла сухие глаза, взглянула на себя в зеркало — нет ли на лице растерянности и страха, и произнесла: «Войдите».

В спальню заглянула горничная.

— Ваше величество, — сказала она почтительно, — к вам полковник Свенсен.

— Зовите, — с нетерпением проговорила Пол. Внутри в очередной раз расцветала надежда. Обычно полковник появлялся поздно вечером.

— Есть новости? — встретила она зашедшего и поклонившегося бермана.

— Да, моя госпожа, — сказал он, глядя, как вспыхивает в ее глазах радость и как она бледнеет от волнения. — Нашли шамана. Если прикажете, я подготовлю листолет, и мы можем вылететь через полчаса.

— Конечно! — крикнула она срывающимся голосом. Но тут же поправилась, повторив спокойно:- Конечно. Распорядитесь, полковник.

Путь до стоянки старого шамана занял более трех часов, и Пол вся извелась за это время. С ней полетели и Свенсен, и Игорь Иванович, и Люджина, наложившая на нее несколько щитов и очень корректно попросившая не выходить из-за спин сопровождающих, пока не скажут, что на месте безопасно. Пол была готова на все. И мысленно подгоняла листолет. Быстрее же. Быстрее!

Пейзаж внизу сменялся с заснеженных сопок, покрытых хвойными деревьями, на белую равнину с чахлой растительностью, странными красноватыми скалами, облепленными снегом и периодически попадающимися стоянками кочевников. Олени при стоянках держались стадами и сверху казались похожи на маленьких червячков с рогами — если бы червячки умели улепетывать от проносящегося над ними листолета с такой скоростью и врассыпную.

Земля под листолетом уходила назад, и впереди уже открывалось седое море, и вечерний сумрак быстро окутывал тундру, а они все летели — пока не показались огоньки очередной стоянки, и аппарат не замедлился, опускаясь.

Поля терпеливо выждала, пока гвардейцы проверят местность, хотя ей хотелось бежать — только нетерпеливо притоптывала ногой, и покорно зашагала вслед за своими сопровождающими, кутаясь в шубу и сжимая ворот побелевшими пальцами. Было очень холодно, и хлесткий ледяной ветер выдул из нее все тепло, выстудил до самых костей, выбил слезы из глаз.

У яранги шамана, на которую указал Свенсен, королева остановилась, унимая зачастившее сердце. Вздохнула и зашла внутрь, оставив охрану снаружи.

Шаман снова был пьян и снова походил на кучу шкур, среди которых виднелось коричневое сморщенное лицо. Внутри сильно пахло сивухой и травами, и дымилась в его руках длинная трубка, наполняя жилище табачным дымом, и так же, как и в прошлый раз, земля была устлана несколькими слоями шкур, а посреди дымил очаг, дым от которого собирался в подвешенную к потолку широкую трубу и уходил наружу.

— Здравствуй, старый Тайкахе, — сказала Полина, садясь. — Знаешь, зачем я пришла?

Старик разглядывал ее мутными от алкоголя глазами. Молчал. Затянулся трубкой, глотнул чего-то из фляжки.

— Я подарок тебе принесла, — проговорила Пол. Расстегнула шубу, достала сверток и протянула шаману свой свадебный полог. — С себя, Тайкахе.

Он поцокал языком, наклонился вперед и ловко подхватил ткань. Провел коричневыми грязными пальцами по ней, принюхался.

— Богатый дар. И не жалко тебе?

— Мне ничего не жалко, — сказала она сухо. — Как мне спасти мужа, Тайкахе?

Шаман пьяно засмеялся-закрякал и тут же закашлялся, снова приложился к фляжке.

— Выкупить у смерти такого заложника дорогого стоит. Что ты готова отдать за его жизнь, женщина-солнце?

— Все, — ответила она, не задумываясь. — Все.

Он смотрел на нее узкими глазами-щелками. Встал, сбросил шкуры — оказался под ними сухощавый и невысокий старик с длинными космами и крепкими руками. Подошел к сидящей Поле и начал ее обнюхивать — волосы, шею, губы, грудь. Пахло от него травой и алкоголем, табаком и, на удивление, сухой чистотой. Никакого старческого запаха.

— Мужа приняла, — сказал он удовлетворенно и вернулся на место, — дала ему, что просил. Правильная женщина. Связь есть, связью держишь. Храбрая женщина. Великий Медведь доволен тобой. Теплее стало у нас, еще теплее станет.

— Что мне делать, Тайкахе? — повторила она настойчиво.

— Иии, быстрая какая, — покачал головой старик. — Жди. Смотреть буду. Что увижу — скажу. А полог твой, — он снова погладил плотную ткань, — оставлю. Привезешь ко мне сына, если родишь, проведу обряд и закутаю, чтоб беды стороной обходили. А пока пусть у меня побудет. Сиди и молчи, женщина-солнце, не мешай мне с духами говорить.

Он бормотал что-то, сыпал в огонь травы — и запах пошел сладковатый, вязкий, и Полину вдруг повело, глаза налились тяжестью — а в руках шамана появился широкий барабан и колотушка, и он поставил инструмент меж скрещенных ног и начал бить в него. Гулкий звук учащался, старик что-то пел странным горловым голосом, что-то вскрикивал, а дурман туманил ее разум, и она сама не заметила, как стала раскачиваться вместе с ним, то откидываясь назад, то склоняясь вперед, почти к очагу, чувствуя, как огонь ласково окутывает ее лицо, гладит по шее. Гулкие удары проникали в нее, вибрировали в ней, разносились далеко за пределы яранги, и то ли от трав, то ли от песни этой казалось ей, что нет больше стен, что летит она вместе с заклинаниями над промерзшей тундрой, и видит далеко вокруг — и тяжелое море, скованное на горизонте высокими льдами, и изгибающуюся поверхность Туры, и множество огоньков-поселений, и столицу с лежащим у окна Демьяном, и далекий свет ее сестер. И еще выше поднималась она, и видела уже все столицы, связанные плетениями владык, держащих Туру, и хрустальный холод небосвода чувствовала и дыхание пульсирующих звезд — и чьи-то внимательные взгляды, строго ожидающие от нее чего-то. Сможет ли, постигнет ли?

— …беда, беда… — завывал шаман, и она одновременно и растекалась ветрами над Турой, чувствуя игру гигантских стихийных духов, и четко видела его: старик изменился, словно став выше ростом, и лицо у него было молодое, красивое — только глаза были слепы, и смотрели эти глаза в суть вещей, — …чую беду, рядом смерть, рядом…

Огонь трещал, и в отсветах этих мелькали перед ней смутные картины то ли прошлого, то ли будущего, и маленькие снежные духи, сбежавшиеся в ярангу, сверкающие, как льдистые ежики, кололи ей ноги и руки, вытягивая силу, и плясали огненные бабочки в очаге, и далекое море рокотало, ударяясь о край земли, как огромное живое существо, старое и мудрое…

— …слушай, — выл шаман, и дикий ветер с мерзлого моря шумел в его словах, — смерть не уходит, не взяв то, за чем пришла… слушай, жена мужа своего… — голос его был гортанный, мощный, — боги все видят, все знают… будет у тебя в три дня возможность его спасти, но смотри, не отступись, не дрогни… дрогнешь — умрет! Умрет! — изо рта его пошла пена, он забился в судорогах, крепко сжимая барабан, и Пол вдруг рухнула вниз, в свое тело, протянула руки к старику, через огонь, и пламя игриво куснуло ее, потекло по пальцам, собралось в горсти — и королева умылась этим огнем, чувствуя, как уходит раздвоенность сознания, как возвращаются силы и уверенность, и все сомнения сгорают, осыпаются пеплом.

Шаман со стоном повалился на бок, тяжело дыша, и королева, шатаясь, встала, нашла в углу чашку, ведро с ледяной водой, набрала воды и направилась к старику. Смыла с его лица пену, снова сходила, взяла его голову на колени, попыталась напоить. Он сделал глоток, другой — жалкий, слабый старик — поднял руку и неожиданно нежно коснулся ее лица.

— У меня была невеста, — проскрипел он, с сочувствием глядя на нее — и в уголках его глаз собирались слезы, катились по темным сморщенным щекам, — красивая и сильная, как ты. Но духи позвали меня служить, и я не отказался, женщина-солнце. Хотя мог отречься от долга, рожать с ней детей, воспитывать внуков. Но есть то, что можем сделать только мы, хоть и есть у нас выбор. И у тебя будет. Не ошибись.

— Спасибо тебе за надежду, Тайкахе, — тихо сказала Полина и поцеловала его в лоб. Встала и пошла наружу, не оглядываясь и не спрашивая, что он имел в виду. А за ее спиной, скорчившись на шкурах, плакал от жалости старый шаман, видящий больше, чем мог бы сказать.

После возвращения в замок молодая королева набралась смелости и, несмотря на поздний час, позвонила Луциусу Инландеру. И уверенно попросила его завтра с утра выделить время и посетить Бермонт, чтобы под его присмотром Поля смогла напоить мужа своей кровью. Сказала, что позвонит королю Гюнтеру и сообщит своей семье. И Луциус не отказал. И Гюнтер серьезно ответил, что обязательно прибудет в назначенный час. И ее сестра, Василина, только вздохнула и спросила:

— Почему не моей, Поль?

— Ты сильнее, Васюш, — объяснила Полина, — но шаман сказал, что я могу помочь из-за брачной связи между нами. Думаю, все-таки дело в крови. Я попробую. Не могу больше ждать. Если и это не сработает, буду думать дальше.

— Я приду, — пообещала Василина. — Обязательно приду, Полин. До завтра, сестричка.

— До завтра, — Пол положила трубку и прижала руку к груди — сердце колотилось от страха, и пальцы холодели. Поскорее бы уже утро.

— Поскорее бы, — прошептала она. Надела тонкую красивую сорочку — сколько их было в приданном — и легла рядом с Демьяном, обнимая его крепко, укрывая их обоих одеялом. Будто он просто спит. Будто все у них хорошо.

Глава 21

Бермонт

Капитан Люджина Дробжек методично обходила этажи замка Бермонт, проверяя ночные караулы, и берманы, которых на страже и в патрулях было куда больше, чем рудложских гвардейцев, провожали ее неприязненными взглядами. Да, королева потрясла и удивила их своей ловкостью и способностью к стрельбе, но это легко приняли, объяснив иноземным воспитанием и силой крови, которую все чувствовали. Да и замуж она уже вышла, и муж, если Хозяин лесов смилостивится и разбудит его, обязательно призовет ее к порядку. А вот незамужняя, крупная, фигуристая Люджина в офицерском мундире и с короткими волосами вызывала у них недоумение, смешанное с презрением.

В лицо ей, конечно, ничего не говорили. Свенсен достаточно четко объяснил, что капитан Дробжек боевой офицер и маг и что во многом благодаря ее вмешательству события на Хартовой сопке не закончились трагедией. И что голову ей обрили потому, что ранения были серьезнейшие, и что относиться необходимо со всем уважением. Но за спиной берманы шептались почище иных дам. И смотрели на нее, как на ошибку природы.

— Стыд какой, неужто в Рудлоге недостаточно мужчин, что они женщин в армию берут?

— Да что она может? Ее даже новобранец заломает. Смех да и только.

— Да вы посмотрите на нее! Кто из мужчин такую жену захочет? Только и остается, что в армию, себе мужика искать.

— Так спит она с этим, с полковником-то… живут вдвоем.

— Молчи, дурень, ты над их постелью не стоял. Не распускай язык, как баба. Офицерские комнаты на двоих, вот и поселили вместе.

— А не скажите, девка ладная, красивая. Дурные вы, молодые еще. Вы ее в платье представьте, да с волосами. Я бы женился.

— Даааа, сиськи у нее ничего… и задница…

Дробжек, всю жизнь учившаяся, а потом служившая в компании мужчин, относилась к этому бубнению равнодушно. Ее больше беспокоило то, что боевых магов в карауле было очень мало, и случись что, все эти балаболки будут вырублены одним Тараном. Их слова ее не задевали, и она их не трогала.

Но не сегодня. Возвращаясь с обхода, капитан издалека увидела группу офицеров. Мужчины были в штатском — видимо, пришли из увольнительной. И то ли свобода вскружила головы, то ли на грудь приняли, но дорогу ей перегородили очень недвусмысленно. Дробжек остановилась у корпуса казарм, в котором светились редкие огни — почти все уже легли спать — окинула берманов спокойным взглядом.

— Уезжала бы ты отсюда, женщина, — сказал один из них почти добродушно. — Не вноси смуту. Баба в казарме, как на корабле — к беде. Мужики скоро из-за тебя передерутся. Мы же запахи чуем, невмоготу нам.

— ПотЕрпите, — ответила она спокойно, — я вам не женщина, а офицер. И не вам решать, когда мне уезжать. У меня свои задачи, у вас свои, так что, мужики, дайте дорогу.

— А если не пустим? — спросил второй. Говорили они без агрессии, скорее, снисходительно и со смешками, как с ребенком общались.

— Переночую здесь, — не отреагировала на вызов Люджина, — а завтра рапорт напишу о противодействии. Если свои звания и имена не побоитесь назвать.

— Вот-вот, — пробурчал еще один, обращаясь к товарищам. — Баба всегда за спины мужиков прячется, и эта туда же. А еще воевать собралась.

Люджина вздохнула. Драться не хотелось, да и не было в ней злости. Такие проверки и в Рудлоге почти на каждом новом месте службы проводили. Это потом уже прикрывали друг другу спины, а поначалу на крепость испытывали, как любого новичка, вне зависимости от пола.

Из-за спин берманов показались несколько рудложских гвардейцев, видимо, услышавших разговор, и она сделала им успокаивающий знак рукой. Не вмешивайтесь.

— Так и будем стоять? — спросила она. На улице было тихо, ночной морозец пощипывал щеки, но холода капитан не боялась.

— А что? — хохотнул заводила. — Торопиться нам некуда.

— Согреться бы, — задумчиво проговорила Люджина. — Да и вам дурь из голов повыветрить не помешает, служивые. На гауптвахту захотелось?

— А ты не грозись, — смурно ответил другой, — мы тебя по добру просим, уезжай. Не дело это. У себя в Рудлоге хоть бабские батальоны создавайте, а нам этого стыда не надо.

Люджина снова вздохнула и начала раздеваться. Сняла теплую шинель, шапку, отдала молчащим, насупленным гвардейцам. Берманы поглядывали на нее не без интереса.

— Вот что, — сказала она. — Вы мужики крепкие, право на свою традицию имеете, да вот только я не кошка приблудная, чтобы меня гнать. Сделаем по чести. Если я хуже вас, то завтра уеду. А если нет, то больше чтобы я этой дури не слышала. Начнем с отжиманий — кто больше. А там можно и поподтягиваться. Согласны?

— С женщиной соревноваться? — заводила презрительно плюнул на плац.

— Пока вы только языками мелете, — жестко произнесла капитан, — а в деле я вас не видела. Разве только кисель языком взбить способны.

Офицеры заворчали. Из казарм один за другим выходили еще берманы и гвардейцы и останавливались, разделяясь на две кучки и уже агрессивно поглядывая друг на друга.

— Тягаться с женщиной — себя марать, — уверенно заявил еще один. Его поддержали дружным гулом. Гвардейцы набычились, готовые лезть в драку, но строгий взгляд синих глаз Люджины обещал, что если дернется кто — гауптвахтой не отделается.

И неизвестно, чем кончилось бы это противостояние — потому что шум нарастал, и уже начали обмениваться колкостями — если бы из казармы не вышел берманский полковник Хиль Свенсен. Осмотрел толпу, оценил стойку капитана Дробжек, готовую к драке, все верно понял, коротко рыкнул, блеснув клыками, но вопрос задал ровно:

— Что здесь, капитан?

— Да вот общаемся, господин полковник, — невозмутимо ответила Люджина. — Объясняю вашим ребятам преимущество ночных тренировок и командных отжиманий до последнего вытерпевшего.

— Хорошая методика, капитан, — с порыкиванием согласился Свенсен. Повернулся к своим подчиненным. — Приступайте. На плац, бегом марш! Леверхофт, присмотришь, чтобы тренировка… в рамках прошла. Кто в первой десятке отвалится — всю неделю наряды вне очереди. Всем понятно?

— Так точно, господин полковник! — рявкнули подчиненные. Люджина обозрела распалившихся мужиков, покачала головой и тихо попросила одного из гвардейцев принести перчатки для занятий — с обрезанными пальцами, кожаные. Зашагала к плацу, сбросила шинель в общую кучу и легко побежала за Леверхофтом по кругу. Соревнования соревнованиями, а разогрев никто не отменял.

В комнату, отведенную полковнику Стрелковскому, постучались. Игорь Иванович стоял у окна и смотрел на плац.

— Да, — сказал он, оглянувшись. В комнату зашел Свенсен. Подошел к коллеге, встал рядом.

— Любуешься? — спросил он.

Там, под светом прожекторов, завершали пробежку почти сотня мужиков — и гвардейцев, и берманов — и одна Люджина. Раздался крик Леверхофта — и вся компания упала на плац и под обратный счет начала отжиматься. Двести… сто девяносто девять… сто девяносто восемь…

— Любуюсь, — сухо проговорил Игорь. — Слышал их разговор. Что за дерьмо, полковник? Развлечься решили? Мало ты их выматываешь.

— Они бы никогда не тронули женщину, Игорь Иванович. Но я прослежу, чтобы больше рты не раскрывали, обещаю.

— Дробжек не сильно-то тронешь, — усмехнулся Игорь, наблюдая как напарница легко двигается вверх-вниз от земли. — Но дисциплина хромает у тебя, полковник.

— Остановить? — сдержанно спросил Свенсен.

— Зачем? — отозвался Стрелковский. — Оно рано или поздно бы случилось. Не с Дробжек, так с моими гвардейцами. Вы вообще чужаков не очень любите, так что столкнулись бы в любом случае. Капитан правильно все сделала. И ты верно решил. Сейчас вместе попотеют, вымотаются, и уже точно будем знать, что прикроют друг друга, если что.

— Да, — сумрачно согласился берман, — тем более, что это скоро понадобится.

Игорь Иванович остро взглянул на него.

— Что-то серьезное, полковник?

Свенсен помолчал. Сел на стул.

— Садись, Игорь Иванович. Поговорим.

И он рассказал о донесении, которое получил сегодня — о том, что собираются кланы идти на захват столицы и отстранять королеву. О том, что по тревоге подняты все части. Что завтра к замку подтянутся те, кто остались верными не живому и не мертвому королю. И что, скорее всего, придется воевать. Стрелковский слушал и мрачнел.

— Полине нужно сказать, Хиль. Нельзя ее держать в неведении.

— Убрать бы ее отсюда, — хмуро высказался Свенсен, — так не поедет же никуда, останется с Демьяном. Проклятие какое-то. Хочу жену в замок перевезти, полковник. Сейчас она одна, а у меня душа не на месте. Если захватят, заставят выбирать… Ее охраняют, но все равно не по себе мне. У ребят вон тоже семьи в городе, всех не убережешь.

— И что выберешь? — поинтересовался Игорь.

Берман сжал зубы, тряхнул головой и зарычал.

— Не рычи, полковник, — примирительно сказал Игорь. — Я тоже не знаю, что бы выбрал в таком случае. А семьи перевози сюда, это верное решение.

— Да узнал полчаса назад. Распорядился уже, — проворчал берман. — Завтра с утра все и прибудут. Оно защищать надежнее, если за спиной не только король, но и родные. Зубами замок держать будем, не сдадим, Игорь. Ночью припасы подвезут, оружие. Но все равно хреново. Надеюсь я, что не рискнут, охолонут, но зная Ольрена…

— Хиль, дай разрешение на дополнительное присутствие нашей гвардии, — предложил Игорь. — Я боевых магов у королевы попрошу, не помешают они нам. Мало их у вас. Да и нужно нашим знать — пусть держат телепорт готовым, в крайнем случае все в Рудлог уйдем.

— Дам, — согласился Хиль неохотно. — Люди нужны.

За окнами слышались хлопки, возгласы — и коллеги синхронно поднялись, подошли к окну. На плацу оставалось несколько отжимающихся, и среди них — Дробжек. Остальные стояли кругом и дружно считали. Девяносто девять… девяносто восемь… Стрелковский усмехнулся, хлопнул коллегу по плечу.

— Не видали твои ребята северянок, полковник.

— Вот чертова девка, — пробурчал Свенсен, — мои от позора не скоро отойдут.

— Спесь сбивать полезно, Хиль, — невозмутимо произнес Игорь. — Пусть играются.

На плацу тем временем остались двое — и окружающие орали, подбадривая каждый своего сослуживца. Люджина отжималась уже с видимым усилием, и Игорь вдруг ощутил такой прилив нежности, что даже дыхание перехватило.

— Твоя женщина? — спросил наблюдательный Свенсен. — Женился бы, тогда бы никто слова ей не сказал.

— Она моя напарница, — с непроницаемым лицом ответил Игорь. — Ничего более. Достойный офицер и друг.

Берман хмыкнул.

— Что с поисками подвески? — привычно ушел от темы Игорь.

Свенсен посмурнел.

— Глухо, Игорь. Переход не отследить, соседи колдуна ничего не знают. Тупик.

— Я бы, — деликатно, чтобы не обидеть, начал Стрелковский, — прошерстил бы тех темных, о которых вы знаете. Вдруг кто что скажет?? Или узнаете, что кто-то из них жил-жил на одном месте и вдруг пропал. Не в пустоту же он ее отправил. И менталиста бы к темным с собой взял, чтобы понять, врут или нет. И боевых магов пару десятков. И убедительно попросил бы допрашиваемых блоки на память не ставить, чтобы видно было, врут или нет.

— Да куда сейчас людей отправлять, если на нас войной идут? — с досадой сказал Свенсен. — Прав ты, Игорь, подвеска нам нужна, но жизнь нужнее. Разведка сейчас по кланам работает, начальник на работе днюет и ночует. Я ему скажу, но эта задача сейчас не первостепенная.

На улице снова раздались крики — то ли обратный отсчет закончился, то ли победил кто.

— Вот что, Хиль, — сказал Игорь, прислушиваясь, — все равно у нас спать не получится, пока эти герои не угомонятся. Так что покажи-ка мне ты защитные укрепления и план обороны замка. Клянусь, что от меня и моих ребят никуда не уйдет. А знать нам полезно — вдруг пригодится.

Свенсен колебался недолго. Кивнул, встал, и Стрелковский зашагал за ним. Коллеги вышли из казармы, прошли по плацу, где соперники и Люджина уже вовсю подтягивались на брусьях, и от них пар валил, так они были разгорячены. Не заболела бы.

Долго они осматривали спящий замок — Свенсен тихо объяснял пути отступления, показывал схроны оружия, припасы, колодцы, и видно было, что говорит он неохотно, и что только нужда заставляет делиться с начальником внешней разведки другого государства. Вряд ли показал все, конечно, — ну так Игорь и сам бы все секреты не раскрыл.

Плац на обратном пути встретил их тишиной — перед казармами уже никого не было. Зато светились окошки в полуподвале, там, где был тренировочный зал. И возбужденный мужской ор был слышен издалека.

Свенсен и Игорь спустились в зал, остановились у дверей. Там, за столом, напротив друг друга сидели крепкий берман и капитан Дробжек в одной военной майке и штанах. Они сцепили ладони в замок, уперлись локтями и пытались прижать к столу руку соперника. Было жарко, сильно пахло адреналином, потом и возбуждением, и на Люджину уже смотрели не просто с любопытством — с откровенным мужским интересом, и в криках одобрения уже слышалось порыкивание, и принюхивались они очевидно с удовольствием. Ор стоял невозможный. Увидев начальство, солдаты и офицеры притихли, но два полковника спокойно наблюдали за происходящим, не вмешиваясь, и шум снова возобновился. Пока берман, борющийся с Люджиной, не закряхтел — на лице его надувались жилы — и не припечатал кулак Дробжек к столу с довольным рычанием. Она зашипела от боли, дернулась, сжала руку. И к ней обеспокоенно бросилась вся толпа мужиков, загомонила, заорала.

— Ты бы полегче бы, Верьин!

— Все в порядке, капитан?

— Да не квохчите, мужики, — раздраженно сказала Люджина, — как куры, ей-богу.

— Говорил я, хватит! Уж сколько она положила, устала небось!

Свенсен глянул на Стрелковского — тот задумчиво и немного раздраженно смотрел на спину напарницы. К ней подошел виталист, предложил осмотреть ладонь и через пару минут вынес вердикт — ушиб снял, все нормально. Победивший берман подал Люджине бутылку с водой, подождал, пока она напьется, пожал сопернице руку, одобрительно хлопнул по плечу.

— Женюсь, — провозгласил он громогласно, и раздражение Стрелковского только усилилось. — Деву-воительницу в женах иметь любому за честь!

Стены зала огласились мощным и дружным мужским хохотом, и со всех сторон посыпались аналогичные предложения. Люджина отшучивалась, и каждое ее хлесткое слово встречалось новым взрывом хохота.

— Уведут твою напарницу, полковник, — с насмешкой сказал Свенсен. — Перестаралась она, уела парней. Сейчас каждый думает, что победить ее можно только на супружеском ложе. Есть у нас легенды о виренах — девах-воительницах, что в полном доспехе наравне с мужчинами сражались. И дети от них крепкие получались, здоровые, если на кого обращали они свой взгляд и соглашались идти в жены. Так что смотри в оба.

Игорь коротко взглянул на бермана и сам чуть не оскалился.

Капитан наконец-то обернулась, увидела начальника, улыбнулась ему. Лицо ее было раскрасневшимся, уставшим и довольным.

— Так, — громко проговорил Свенсен, и служивые притихли, — закончили развлечение. Десять минут, и чтобы я даже шуршания не слышал. Завтра всех подниму по распорядку. Расходимся!

Мужчины потянулись на выход. Вышла и капитан, и Игорь пошел за ней — на офицерский этаж, к их комнате. Волосы ее были влажными, и плечи, и шея тоже, и тонкая майка липла к телу, и пахло от нее остро, чуть сладко. Он пытался вспомнить Ирину — но образ тускнел, и почему-то казалось ему, что королева смотрит на него с укоризной.

— Вам премию надо за улучшение взаимодействия в отрядах, — сказал Стрелковский ей в спину.

— Выпишите, — весело согласилась она. — Укатали меня эти патриархальные медведи, Игорь Иванович. Сил нет.

— Вы им понравились, — проговорил он сухо.

— А то я не заметила, — легко отозвалась Люджина. — А не заметила бы, так мне доходчиво и прямо все предложили.

Она открыла дверь, вошла в темную комнату — и он шагнул следом, притянул ее к себе, коснулся губами шеи, ногой захлопывая дверь. Провел языком, чувствуя все тот же острый вкус и ощущая, как зародившееся еще внизу, в зале, возбуждение, нарастает, поднимается жаркой волной — и забрался рукой под майку, под белье, сжал грудь… оказывается, его пальцы хорошо запомнили эту грудь и этот объем…

— Это я, — напомнила Люджина тихо. Она не шевелилась, не отталкивала его, и голову чуть склонила — чтобы удобнее и слаще было ее целовать.

— Знаю, — хрипло сказал он, нетерпеливо поднимая ее майку вверх и руками чувствуя влажную от пота кожу. Снял бюстгальтер, повернул напарницу к себе и прислонился к двери, удерживая ее за плечи и осматривая. Капитан стояла прямо, почти вызывающе, и тяжелая грудь ее так и манила — а в глазах разгорался жаркий огонь из удивления, неприятия, нежности и желания. От огня этого прервалось дыхание и вязко, тяжело стало в голове, и он снова привлек Люджину к себе, поцеловал — сильно, без лишней деликатности, уверенно оглаживая спину и сжимая крепкие ягодицы. Губы у нее были мягкие, податливые, удивительно нежные для такой сильной женщины, и дыхание горячим — он ощущал, как с каждым выдохом оно становится все жарче, все тревожнее. Северянка закинула руку ему на шею, прижалась сильнее, сминая грудь о грубую ткань его кителя — и от податливости ее вожделение полыхнуло еще сильнее, и он застонал, чуть прикусил ей губу, почувствовал, как до боли сжимаются ее пальцы на коротких волосах на затылке, и стон перешел в рычание, а поцелуй — в обжигающую любовную схватку, пока им не перестало хватать воздуха.

— Мне ополоснуться бы, Игорь Иванович, — сказала она ему в губы, тяжело дыша.

— Потом, — пробормотал он нетерпеливо, стягивая с нее штаны вместе с бельем. — Вместе в душ сходим.

Ждать не было никаких сил — и он целовал ее, лихорадочно расстегивая китель, ремень, и опускал на узкую армейскую кровать, такую скрипучую, что вся казарма будет слышать и знать — и хорошо, и правильно! — и вдыхал ее острый, терпкий запах, и чувствовал влажность бедер, и от груди ее оторваться не мог никак — все мял, сжимал, посасывал, пока Люджина не начала вздрагивать и едва слышно выдыхать со стонами. Теперь он точно знал, что она готова. И двигался потом сдерживаясь, вглядываясь в нее, прислушиваясь к реакции — и наконец она начала подаваться навстречу, а после и сжиматься вокруг него. Тогда только отпустил себя в горячую, лихорадочную пустоту, поднялся на колени, схватил ее за бедра и сорвался в исступленную скачку, слушая, как стонет и кричит она под ним, и сам зарычал, утыкаясь губами ей в плечо и сжимая зубы от резкого, жгучего, ослепляющего наслаждения.

Сколько они лежали так, тяжело дыша и вздрагивая от легких движений друг друга? Минуту? Десять?

— Умеете вы удивить, полковник, — сказала она хрипло, прямо глядя ему в глаза.

— Вы, — проговорил он с трудом и еще раз провел языком по ее щеке, вдохнул ее запах, — сами требовали, чтобы я нашел любовницу, капитан. Я хочу вас.

Она хмыкнула, пошевелилась, и он скатился набок, наблюдая, как она встает, направляется к душевой.

— Так точно, господин полковник, — в ее голосе звучала ирония, — приказы начальства не обсуждаются.

Верная, прямодушная Люджина. Он лениво пошевелился, чувствуя во всем теле расслабленность и легкость. Заставил себя встать и пойти за ней. В конце концов, побудка только в шесть. Есть еще время.

В душе порозовевшая от пара капитан задумчиво и довольно бестолково водила по крутому бедру мыльной губкой, и пена стекала вниз по ноге вместе с потоком воды. Пахло теплым мятным ароматом, смешанным с чем-то травяным, влажным. Обернулась, когда он вошел, молча подвинулась к стенке, давая Игорю место — но он встал вплотную, под горячие струи, обнял сзади, прикасаясь губами к полному плечу, снова провел руками по ее груди. Люджина не отталкивала его. Очень мягко подалась назад, поцеловала его пальцы, коснувшиеся рта. Боги, какая же она вся белокожая, сочная, сколько упругого, крепкого, очень женственного тела. И волосы отрастит, и платьев он ей купит сколько понадобится… только бы удержать это ощущение яркости чувств, вкуса к жизни.

— Как вы себя чувствуете, Люджина? — все же спросил он, уже вжимая ее в скользкую стену.

— Готова… к несению… службы… командииир… — Стрелковский кусал ее за плечо, ласкал рукой, и капитан задыхалась и скользила пальцами по мокрой плитке.

Его организм, после памятной ночи вспомнивший, что принадлежит мужчине и что есть желания, которые невозможно игнорировать, требовал еще и еще. И если бы не опасения, что ей опять будет больно… хотя нет, не выдержал. Сильнее вжал ее в стенку, оттянул на себя бедра — и потом только хрипел и запрокидывал голову, глотая льющуюся сверху горячую воду, потому что видеть, как двигается она навстречу под низкие, резкие стоны-всхлипы, как выгибается и как смотрятся его руки на больших, действительно больших и совершенных ягодицах, было абсолютно невозможно.

— Люджина, — сказал он сипло, когда снова выровнялось дыхание, в глазах посветлело немного и он ощутил, как прижимается к ней всем телом, удерживая трясущимися руками, — вы смело можете меня побить. Я веду себя как дикарь.

Северянка повернулась к нему, неуверенно обхватила за шею, потерлась щекой о подбородок, настороженно глядя темными от минувшей страсти глазами — не оттолкнет ли за это проявление нежности, не усмехнется ли? И в груди его кольнул стыд, заставил потянуться навстречу, обнять крепче. Так они и стояли, прижавшись друг к другу, слушая, как льется вода и ощущая тихое, домашнее умиротворение.

— Я вас потом побью, можно, шеф? — проговорила она ему в шею и подняла голову. Синие глаза были мутные, сонные. — Очень спать хочется.

— Да, — согласился он, но ее не отпустил. От этой груди никак было не оторваться, и он одной рукой водил по телу напарницы губкой, а второй лениво сминал, ласкал тяжелое полушарие, иногда наклоняясь и касаясь губами большого соска, отчего глаза ее снова темнели. — Завтра буду договариваться о прибытии пополнения, капитан. Видимо, придется нам воевать. Свенсен сказал, что на замок готовятся напасть.

— Повоюем, — равнодушно сказала Дробжек. — Какие-то инструкции будут?

— Завтра, — он все-таки усмехнулся, коротко поцеловал ее. Обсуждать дела, одновременно чувствуя в руках женщину, было необычно. — А сейчас спать, капитан.

Дробжек, выйдя из душевой, спокойно направилась к своей аккуратно заправленной постели и забралась под одеяло.

— Спокойной ночи, шеф, — ровно произнесла она и отвернулась к стенке.

— И вам, Люджина, — отозвался он. Послушал ее дыхание, покачал головой. Ни вопросов, ни упреков, ни лишних слов. Он и сам-то не очень понимал, что делает. Знал только, что там, в зале, не позволил бы ей уйти с кем-то из берманов. Хотя разве Дробжек бы ушла?

Игорь полежал еще немного, глядя на спину северянки, встал, захватил подушку и лег рядом с ней, мгновенно согревшись.

— Кровати узкие, неудобно будет, — пробормотала она невнятно, не поворачиваясь.

— Спите, капитан.

— Угу…

Он прикоснулся губами к ее затылку, обнял за талию.

— Вы будете со мной, Люджина?

Северянка молчала — и будь он проклят, если не ждал ее ответа! — наконец, повернулась к нему, уткнулась лицом в плечо и очень сонно и неразборчиво прошептала:

— Столько, сколько вам это будет нужно, Игорь Иванович.

Он задремал, проснулся через какое-то время — женщина, живая, горячая, пахнущая теплой мятой, дышала ему в плечо, и руками он обхватывал ее как надо — и снова задремал. Сил думать не было.

Утром, еще до звонка, объявляющего побудку, Стрелковский проснулся от панического, острого чувства вины. Нечем было дышать, нечем оправдывать себя. Люджина спала рядом, открытая, прижавшаяся к нему — и он некоторое время смотрел на нее, расслабляясь от ее умиротворения и теплоты, прежде чем встать, распахнуть окно в ночной замковый двор и начать судорожно вдыхать свежий, холодный воздух, от которого отступали и презрение к себе, и ощущение повторного предательства — уже двух женщин, и мягкая, удовлетворенная телесная слабость, и ярость за то, что позволил себе отвлечься, окунуться в краткое бездумное счастье.

Он почувствовал, как она проснулась, обернулся — капитан Дробжек сонно и понимающе смотрела на него, и улыбка ее в темной комнате казалась горькой и нежной одновременно.

— Не терзайте себя, шеф, — сказала она хрипло и села, спустив ноги на пол, прижимая к себе одеяло, — я не упрекну вас. Не нужно жалеть меня.

Внутри стало еще муторнее, и она усмехнулась его молчанию, встала, обернувшись одеялом — чтобы не давать лишнего повода для неловкости — и пошла в ванную. И он последовал за ней, чтобы разбить это молчание, чтобы не иметь повода после называть себя еще и трусом. Капитан умывалась, придерживая одеяло одной рукой. Подняла голову и перехватила его взгляд.

— Я не жалею ни вас, ни о том, что было ночью, Люджина, — честно сказал Стрелковский, глядя на нее в зеркало. Коснулся ее плеча, погладил затылок — и она замерла, губы ее дрогнули. В спокойных синих глазах он вдруг отчетливо увидел мольбу оставить ее, дать время прийти в себя. — Вас трудно жалеть — настолько вы цельный человек — и я, честно сказать, не понимаю, чем заслужил вас и зачем я вам нужен со всей той дрянью, что я сделал, и со всем моим прошлым, которое меня не отпустит.

— Я уже говорила, Игорь Иванович, — ответила она с трудом. На последнем слове голос ее сорвался, и она задержала дыхание, отвела взгляд, наклонилась и несколько раз плеснула себе в лицо воды. Ледяной — до него долетели брызги, окропили обжигающей моросью, заставив вздрогнуть, схватить ее, напряженную, сжавшую зубы. Развернуть, прижать к себе, утихомиривая ее теплом бурю в душе: прости меня, прости, что ты смелее и сильнее меня. Что я делаю тебе больно, что я пропадаю в болоте из нежности и вины, и горькой любви, и предательства. Что я пользуюсь тобой, чтобы жить, и не понимаю, как я могу хотеть жить. Тебе все это нести, если ты захочешь, и нет никакой надежды, что я смогу когда-то стать твоим. И страшно, что ты все это понимаешь и все равно нет в тебе ни злости на меня, ни сомнений.

— Я хочу вас, Люджина, — тяжело сказал он, глядя в синие глаза, — хочу, чтобы вы были со мной, жили в моем доме, но я не стою вас, понимаете? Вы заслуживаете того, чтобы вас обожали, вы, с вашей стойкостью и вашей красотой, чтобы мужчина принадлежал только вам, чтобы одевал вас в шелка и дарил драгоценности, чтобы вы и только вы составляли его счастье. Я же могу предложить вам только свою дружбу и уважение, свое желание. И не знаю, способен ли на большее и сколько это продлится. Сможете ли вы вынести меня?

— Да не нужно мне драгоценностей, Игорь Иванович, — сказала она с досадой. — Какая мне разница, как вы это называете. Если я нужна вам, я буду с вами. Это мое решение, и я запрещаю вам винить себя.

От этого категоричного «запрещаю» его отпустило — и он криво улыбнулся, внимательно глядя на нее.

— Зачем, Люджина?

— Потому что, Игорь Иванович, — произнесла она строго и бесстрашно, словно недоумевая, что он не понимает таких простых вещей, — гораздо больше, чем ваша любовь, мне нужна ваша жизнь.

На утреннее построение они вышли вовремя. В их сторону никто не косился, хотя лица у всех были невыспавшиеся, каменные и немного злые, и ноздри раздувались — берманы принюхивались помимо воли и тихо, утробно ворчали. И когда Ирьял Леверхофт сорвался в пробежку по промерзшему, покрытому разводами инея плацу, и сводный берманско-гвардейский отряд понесся за ним, к бегущему Стрелковскому присоединился полковник Свенсен.

— Переезжай-ка ты в замок, Игорь, — сказал он с едва уловимым предостережением, — не надо дразнить ребят. Ночь никто не спал, я сам чуть к жене не сорвался. Да и всех семейных, как жены подъедут, поселим на первом этаже напротив казарм. У меня тут больше половины неженатых, а вы еще вчера гормонов добавили. Как бы отбивать к тебе не полезли, хоть ты и чужак. У нас пока женщина не замужем, можно за нее биться.

— Пусть попробуют, — ровно отозвался Стрелковский. — Перееду, полковник.

Свенсен некоторое время молча бежал рядом с ним.

— Иногда я думаю, — проговорил он, — что между нашими народами не так много разницы, как нам кажется. Мы верим в одних богов, любим одних женщин, уважаем силу и верны чести.

— Зависит от человека, Хиль.

— Или от бермана, — задумчиво сказал Свенсен, вспоминая, видимо, тех, кто собирался сейчас предать своего короля. — Я пойду к королеве в девять утра. Поприсутствуешь?

— Да, Хиль. Обязательно.

Полковник Свенсен после пробежки связался со старшим группы охраны, которую отправил к своему дому в пригороде Ренсинфорса сразу, как пришла информация о состоявшемся в замке Ольрена Ровента собрании глав кланов. Для организации сопротивления отступникам требовалось время, и маловероятно, чтобы Тарье что-то угрожало, но он едва заставил себя отказаться от идеи разбудить ее посреди ночи и немедленно перенести к себе, в безопасность, Зеркалом.

Второй месяц беременности у нее протекал тяжело, с утренним токсикозом, а после того как они однажды воспользовались порталом, чтобы попасть к врачу, ее рвало так, что он зарекся водить ее через Зеркала до тех пор, пока не родит.

— А что вы хотите — сказала врач, — беременность первая и поздняя, организм привыкает к новому состоянию, а пространственный переход — существенная нагрузка на вестибулярный аппарат. Но жена ваша крепкая и здоровая, опасаться нечего, к четвертому месяцу все должно наладиться.

— Я все же попрошу вас вести ежедневное наблюдение, — резко ответил Свенсен, — я хорошо заплачу, только приезжайте к нам каждый день. Тарья, — супруга смотрела на него с легким удивлением, — тебя ведь не утомят посещения врача?

Женщины обменялись понимающими насмешливыми улыбками. Он видел эти улыбки и сам где-то в душе смеялся над собой — но решения своего не изменил.

Старший группы ответил, что госпожа Свенсен еще спит и что по периметру все спокойно. И что как только проснется — тут же, не сомневайтесь, господин полковник, со всем удобством доставим леди к вам.

Последнюю неделю Свенсен возвращался домой поздно, дожидаясь результатов поисков шамана и докладывая о них королеве, и Тарья, чуть пополневшая за прошедшее время, обычно тихая и взирающая на него с легкой снисходительностью — все же дочь линдмора, потомственная баронесса, вдруг стала теплее и нежнее. И обнимала его по возвращении, послушно подставляя губы для поцелуя, и слушала о том, что происходит в замке, и кормила, и спать укладывала, и сама ложилась рядом.

Он до сих пор не мог сказать, любит ли она его. Но супругой ему она стала настоящей, и в первый же день, когда он ввел ее хозяйкой в свой дом, разделила с ним супружескую спальню. Пусть страстной он видел ее только на исходе полнолуния — в остальное время она была тихой и податливой, но его любви и жара хватало на двоих.

Когда почти три недели назад он очнулся в источнике Белой обители, ему показалось, что он бредит. Но женщина рядом была реальной, и боль в теле ощутимой. И затягивающиеся раны на руках щипало, и в голове шумело. Но, главное — Тарья, его Тарья лежала у него на груди, а вокруг стелился пар и маленькая богиня, то возникающая, то пропадающая в этом плотном мареве, смотрела на него ласково и чуть насмешливо.

— Я виновата перед тобой и перед Богиней, — сказала женщина тихо, не пытаясь вырваться из его объятий. Чуть пошевелилась — заколыхалась вода, заплескалась, и горячий туман над источником пошел волнами, а Свенсен все поверить не мог, что вот она, рядом. — Я беременна. Соврала тебе… прости. Я буду тебе женой, Хиль.

— Но почему? — не мог не спросить полковник.

— Мне было страшно, — так же тихо призналась она.

— Меня боишься? — такое удивление прозвучало в его голосе, что она усмехнулась мягко, неуверенно покачала головой.

— Тебя — нет, Хиль. Уходить отсюда. Здесь все просто и спокойно. И совсем нет боли. И не будет во мне вины, что я предала память мужа.

Как он мог не простить ее? Он ночь не спал — уходящее полнолуние тревожило его, заставляло задерживать дыхание и глухо ворчать, но он сдерживался от оборота и цепко следил за женщиной, которую уже не отпустит. А утром, когда она проснулась, чуть ли не рычал от нетерпения — и одновременно трепетал от тревоги в ее взгляде, пока они завтракали. Не дав собраться, спеша, чтобы не надумала себе еще чего, вывел во двор обители — легко одетую, с непокрытой головой — и потянул к Воротам. А если не откроются, не выпустят?

Во дворе им встретилась матушка-настоятельница. Окинула бермана насмешливым взглядом:

— Куда бежишь, ненормальный? Тебе еще неделю лежать, восстанавливаться.

— Я здоров! — рявкнул он. И тут же устыдился. Взял себя в руки, как полагается, поклонился статуе Синей Богини, поцеловал настоятельнице руки. Пообещал привезти и богатый выкуп за свою невесту, и дары божественной покровительнице монастыря.

— Говорила же, бешеный, — с теплотой сказала матушка и обняла и его, и уходящую из общего дома сестру. — Слушай, мужчина: лучший дар Богине — твоя любовь. Самый драгоценный. Иди. Благословляю вас.

Ворота открылись. И в промерзшей машине он надел на руку невесте обручальную пару, накинул на плечи шубу, поцеловал. Сел за руль и погнал до ближайшего храма так быстро, как только мог — вдруг передумает? Но Тарья куталась в шубу, молчала и смотрела на проносящийся мимо мир удивленными золотыми глазами, словно вспоминая все, что находилось за пределами монастыря.

Чтобы разбить тревожную, неуверенную тишину, Хиль начал говорить. Рассказывал ей о доме. Уверял, что ей там будет хорошо. Обещал, что сделает все, что она захочет. Вспоминал, как жил все это время. Как искал ее, Тарью. И когда слова уже кончились и в салоне опять установилась неловкая тишина, женщина, видимо, сжалилась над ним и тоже заговорила. Про жизнь в обители. Про то, как монастырь принес в ее душу покой, избавил от боли, притушил тоску по ушедшему мужу. И про то, что ему, Хилю, не надо бояться — больше она от слов своих не откажется.

Берман все же остановил машину у первого попавшегося придорожного храма и там попросил удивленного священника провести обряд венчания. Успокоился Свенсен только тогда, когда были произнесены последние слова обряда и на запястье жены защелкнулся браслет венчальной пары. Поцеловал ее, прижал к себе — и снова погнал к Ренсинфорсу — в свой дом, который наконец-то не будет пустым.

Столица была далеко, а они все неслись по шоссе, останавливаясь ненадолго, чтобы пообедать и отдохнуть. Вот и ранний вечер начал вступать в свои права — на небе светила полная луна, восходя на последнюю ночь полнолуния, а вокруг лежал заснеженный, окутанный голубоватым сиянием густой лес, и только где-то вдали горели огни поселения. Там можно будет снять номер или домик, дать Тарье отдохнуть.

Она дремала, и Хиль, растревоженный полной луной, вдыхал женский аромат и чувствовал, как зверь вновь входит в силу, и телу становилось жарко, и хотелось рычать, скинуть одежду, пробежаться по морозной земле. Большой салон его машины казался тесным, и запахи металла и масла резко били в ноздри. Тарья, словно почувствовав что-то — или полная луна подействовала и на нее? — приоткрыла сонные глаза, заворчала, как большая, сильная, здоровая медведица, потянулась — во рту блеснули клыки, и запах ее стал сильнее. Свенсен сжал руль и еще прибавил скорости.

Супруга напряженно поглядывала на него. Затем посмотрела в окно и задумчиво сказала:

— Хороший лес, Хиль. Остановишь?

Он свернул на ближайшую проселочную дорогу так резко, что их занесло, и ехал, пока машина не стала проваливаться в снег. Остановился — Тарья легко вышла из машины. И он тоже открыл дверь и вышел за ней. Прислонился к крылу автомобиля, наблюдая, как принюхивается она к лесу, с наслаждением касается коры холодных сосен, совсем по-звериному, мягко, кружит по поляне, и глаза ее светлеют, становясь из золотых желтыми. А потом и скидывает шубу, сапоги, платье, остается в одном белье — но снимает и его и опускается на снег уже большой бурой медведицей. И под лапами ее скрипит сыпучий снег, она тыкается в него носом и чихает, валится на бок, с наслаждением катаясь по хрустящему белоснежному покрову с горловым ревом, а затем вскакивает, оглядывается на мужа и уносится в лес.

Свенсен медленно разделся. Холода он уже не чувствовал — так жарко было телу от яркой голубоватой луны и от запаха зрелой самки. И пальцы его подрагивали от нетерпения, но он давал ей время уйти подальше. Так правильно. Все равно догонит.

Через несколько минут рядом с тяжелым автомобилем встал мощный черный медведь. Повел головой, зарычал так, что по лесу пронесся шорох и с ближайших елей посыпался снег — и Тарья точно должна была его услышать — и, ускоряясь, побежал за женой, принюхиваясь и поглядывая на следы.

Она петляла, прыгала в стороны, как заяц, забавляясь, пытаясь запутать его. Вот тут с пригорка скатилась кувырком, тут лапой цапнула сухостой, и торчала желтая щепа из четырех поперечных борозд, тут нарочно отерлась о камень — он провел мордой по этому камню, закатывая от наслаждения глаза, и уже не сдерживаясь, понесся за ней. И догнал, распаленную, ворчащую, убегающую — и там же, в заснеженном лесу, залитом призрачным свечением, наконец-то она приняла его как мужа и господина.

Не могла не принять. Женщины берманов любят силу, а мужчина, пришедший за ней в обитель, действительно был силен. А уж во второй ипостаси так подавляющ и мощен, что ни одна медведица не смогла бы от него отказаться.

После они вдвоем бродили по лесу, охотясь на пугливых зайцев и кабанчиков, рвали горячую плоть, сходя с ума от запаха крови, и снова любили друг друга — и самка привыкала к нему, принимала его, и уже и ластилась, и мирно трусила следом, и с удовольствием подставляла холку под крепкие зубы.

Утром, когда луна пошла на убыль, они, сытые и пищей, и любовью, вернулись к машине. Оделись, забрались на заднее сиденье, укутались во все, что было теплого в салоне, и, обнявшись, заснули, согревая друг друга.

Домой он привез ее только к вечеру следующего дня. И несколько дней не мог от супруги оторваться, пока не позвонил Демьян — не как король, как друг, насмешливо сказал, что, очевидно, Свенсена можно поздравить с женитьбой — но все же, когда комендант замка собирается приступать к своим обязанностям?

На службу он выходил нехотя. Вечерами спешил домой, зная, что встретит его там хозяйка с золотыми глазами и русыми косами, оплетенными вокруг головы. Когда приходилось оставаться на ночь в казарме, маялся и думал о ней. Чувство, тлеющее долгие годы, сейчас пылало так, что он ощущал себя влюбленным мальчишкой, и пожелай она, он бы на коленях перед ней ползал и ноги целовал. Слава богам, что ей это оказалось не нужно. И слава богам, что по какой-то прихоти они все же привели его к Тарье.

Глава 22

Бермонт, Ренсинфорс

В половине седьмого утра по региональному телеканалу линда Ровент, вещающему на всю страну, прошло срочное сообщение. Место перед камерами вместо ведущего занял глава клана Ольрен Ровент. Люди, собирающиеся на работу, изумленно останавливались у экранов, слушая, что говорит им мощный берман.

— Обращаюсь ко всем жителям страны, людям и берманам, — Ольрен слова произносил веско и в камеру глядел прямо, угрюмо. — Особенно к солдатам и офицерам клана Бермонт. Так как власти скрывают от нас правду, я вынужден сообщить вам, что в день королевской свадьбы произошла трагедия. Его величество Демьян заражен вирусом берманского бешенства, которое, как мы знаем, неизлечимо. И не умер до сих пор лишь потому, что его погрузили в стазис. Что сейчас с ним — неизвестно. Фактически страной правит рудложская принцесса, которая не знает ни наших законов, ни наших обычаев. Есть основания подозревать, что она причастна к болезни его величества.

Мы не хотим идти на штурм замка, не хотим крови. Мы хотим лишь правды. Если король жив и дееспособен, то пусть появится перед людьми, и я, Ольрен, первый поклонюсь ему. Если же он умирает и вылечить его невозможно, то мы требуем прекратить удерживать его между жизнью и смертью, дать сыну Хозяина лесов достойно уйти к предкам. И пустить в замок линдморов для инициации расследования в отношении королевы. Если ее величество невиновна, то ей нечего опасаться.

Думаю, суток на обдумывание условий должно хватить. Граждане! Все мы знаем, что от жизни и дееспособности короля зависит и наша жизнь, и процветание Бермонта. Если до завтра ответа не будет, то мы воспользуемся правом линдморов и придем за ответом сами. Призываем вас присоединиться к нам! Если же ворота замка не откроют, придется открывать их самостоятельно. Доброго дня вам, граждане.

Вместо узкой встречи с королевой спешно созвали раннее совещание — с министром обороны, несколькими генералами, обеспокоенными старейшинами. Королева Полина-Иоанна, сидящая во главе стола, выслушала известие об отступничестве линдморов и готовящемся нападении на замок с удивительным спокойствием. Посмотрела запись ролика с обращением Ольрена, повернулась к собравшимся. Страха в ее взгляде не было, хоть и хмурилась она и в глазах плескалась тревога. Видимо, не было для нее страшнее того, что уже произошло.

У Игоря Ивановича происходящее вызвало самые острые воспоминания. Опять заговор, опять воздействие на народ. Люди везде одинаковы. Взволнуй их, надави на болевые точки — и они пойдут за манипуляторами, как стадо, не задумываясь, что красивыми словами и идеалами прикрывают обычно банальную жажду власти.

— Ваше величество, — тем временем сдержанно говорил Свенсен. — Вы видите, как накаляется обстановка. По нашим сведениям, на территории столичных домов линдморов с утра накапливаются войска. Почти у каждого главы клана есть частный телепорт, и они перебрасывают сюда усиленные отряды. Пока солдат немного и они не выходят за пределы частной территории, соответственно, мы не можем их трогать. К счастью, стычек с нашими армейскими подразделениями пока не произошло, но это вопрос времени. Также отмечаем общую готовность частей, расположенных на территории враждебных кланов, выдвигаться в сторону столицы. К сожалению, линдморы удерживаются только крепкой рукой, и рано или поздно кто-то попытался бы взять власть. Мы, естественно, не сидим сложа руки — и разведка, министерство обороны включились в работу.

— Разве войск в Бермонте недостаточно, чтобы не допустить войны? — недоуменно спросила Полина.

— У нас клановая система формирования армии, — хмуро объяснил Свенсен. — Бермонт поделен на линды… по-вашему баронства, в которых живут и люди, и берманы. Подразделения на этих землях подчиняются линдмору, который, в свою очередь, присягает королю. Король отдает приказы военным, но если нет короля — вся полнота власти у главы клана. А так как из почти сотни кланов на нашей стороне осталось чуть больше десятка, то мы оказались в очень сложном положении. Хоть пятая часть земель в Бермонте принадлежит его величеству, в полноценном военном столкновении нам придется очень трудно.

— Надеялся я, что побоятся гнева Хозяина, — с сожалением сказал один из старейшин. — Но власть кружит головы даже сильнейшим мужчинам. Ваше величество, — Полина настороженно посмотрела на старика, — мы понимаем и уважаем вашу верность. Но если с королем все безнадежно, быть может, стоит отпустить его? И вам спасаться самой. Для утверждения своего положения победитель наверняка захочет взять вас в жены, и даже угроза войны с Рудлогом его не остановит. Мы надежно защищены горами, перебросить армию будет очень трудно, да и решится ли ваша сестра на это, если вас будут держать в заложниках?

— Я бы отдала им и корону, и замок, — сухо сказала Пол, вставая, — но я не дам никому тронуть Демьяна. А что касается взять меня женой… ну пусть попробуют.

И как-то от металла, прозвучавшего в голосе королевы, все вспомнили о том, что ружье, которым она защищала мужа, до сих пор лежит в ее покоях.

Полина подошла к окну, рассеянно глядя вниз, на кипящий жизнью заснеженный Ренсинфорс. С площади в открытые, оцепленные солдатами ворота заезжали военные машины, рядами заходили вооруженные люди.

— Кто это? — спросила она с тревогой. Свенсен подошел, тоже посмотрел вниз.

— Начали прибывать подразделения линдморов, которые остались верны нам.

— Вы не боитесь, что среди них может оказаться предатель, который откроет ворота? — напряженно поинтересовалась королева.

— Приказ могу отдать только я или Ирьял, — пояснил берман, — в управлении сидят проверенные люди, оно охраняется. К диверсии мы готовы. Но, если позволите, я чуть позже проведу вам инструктаж, как вести себя при возможном штурме.

Полина оглядела присутствующих — все смотрели с разной степенью напряженности, но сомнений во взгляде не было. Да, здесь действительно остались те, кто будет служить Демьяну, пока он жив.

— Я не доставлю вам проблем, полковник, — проговорила Пол кротко, — об одном прошу — мне нужно больше оружия. На всякий случай. Я обязана иметь возможность отбиваться, если ко мне прорвутся.

— Мы несем охрану круглосуточно. Если же и этого не хватит, то эвакуируем вас в Рудлог, — вмешался в разговор Стрелковский.

— Захват замка маловероятен, — подтвердил Свенсен. — Ворота в основании скалы зачарованы, все позиции укреплены. В любом случае вы можете уйти в Рудлог сейчас, чтобы не подвергать свою жизнь опасности. Вернетесь, когда все разрешится.

Полина покачала головой.

— Демьяна можно будет перенести через портал?

Хиль скрипнул зубами, и Стрелковский сочувственно глянул на него.

— Нет, — ответил берман. — Я консультировался у придворного мага. Любой стазис слетает в телепортах.

— Значит и я останусь здесь, полковник, до конца, каким бы он ни был, — стойко и немного раздраженно высказалась королева. — На крайний случай мы всегда можем укрыться в тайных ходах. Но я очень рассчитываю, что сегодня Демьян сам уже сможет оценить ситуацию и принимать решения, — взгляд ее, как всегда в такие моменты, наполнился отчаянным упрямством.

— А если нет? — безжалостно спросил Свенсен. — Если не получится?

— Останусь рядом с ним, — отчеканила она, — и буду пробовать дальше. Но не переживайте, полковник, — добавила она, — мне обещали, что ситуация разрешится в ближайшие дни. Вы ведь верите шаману? И я верю. Я не могу не верить! Продержитесь эти три дня, прошу!

Берман хмуро смотрел на нее и видел измученную, уставшую девочку, которая отчаянно старалась быть храброй и уверенной. И вдруг такая злость взяла его и на себя, и на нее, и на Демьяна — что же ты, друг мой, не предусмотрел, не уберег ее?

— Я удержу замок столько, сколько вам будет нужно, моя госпожа, — сказал он. — И буду молить Хозяина лесов, чтобы он дал вам сил. Продержимся, ваше величество. Вас мы не сдадим, поверьте.

— Спасибо, полковник, — тепло поблагодарила Полина. Повернулась к собравшимся и добавила: — И вам спасибо, господа, что остались верны моему мужу.

Хиль Свенсен подождал, пока за королевой и сопровождающим ее Стрелковским закроется дверь, сел обратно за стол. Предстояло длительное обсуждение дальнейших действий. Сказать, что они удержат замок, было легче, чем сделать это. Королева не могла не верить в то, что Бермонта можно вернуть к жизни, но Свенсен прекрасно знал, что и говорящие с духами могут ошибаться.

После совещания он едва ли не бегом отправился на первый этаж. В их комнатах его должна была уже ждать Тарья, и он хотел поскорее увидеть ее, успокоить. Но в покоях ее не было, и он раздраженно набрал номер старшего охраны.

Телефон офицера не отвечал. И — в груди кольнула тревога — Тарья тоже не брала трубку. Он, продолжая звонить, направился к придворному магу, чтобы тот открыл Зеркало к супруге. По пути Свенсену встретился Стрелковский, хотел что-то сказать — но полковник остановил его жестом. Трубка вдруг завибрировала от входящего вызова, и берман нажал на «ответить».

— Да.

— Свенсен, — раздался низкий голос Ольрена Ровента, и Хиль зарычал, уже понимая, что тот сейчас скажет. — Открой ворота, Свенсен. И жену получишь обратно.

— Ровент, — глухо сказал комендант замка Бермонт, — женщину щитом выставляешь? Отпусти ее, не по чести это.

— Не по чести ведьму иноземную на троне держать, — рявкнул Ольрен в трубку. — Жене твоей я ничего не сделаю, сидит дома, берегу, как свою. — Свенсен мрачно хмыкнул: Ровент уж пять лет был вдовцом. — Ребят твоих, правда, помяли, но все живы. И не вздумай штурмовать — уведу ее Зеркалом в Ровент и больше никогда не увидишь.

— Она же беременна, Ровент, — рыкнул Свенсен. — Если что случится, я тебе легкой смерти не дам.

Ровент помолчал. Дети для берманов были священны.

— Открой ворота, — тяжело сказал он. — Завтра с утра мы придем к замку, и если ворота не будут открыты — не видать тебе жены, Свенсен.

В трубке раздались короткие гудки, и Хиль выругался, перевел бешеный звериный взгляд на Стрелковского, и столько ярости было в его почерневших глазах, что Игорь отступил и медленно, внятно произнес:

— Спокойно, полковник. Спокойно.

Свенсен зарычал, сжимая кулаки, отвернулся, уперся в стену ладонями, с трудом вдыхая и выдыхая воздух.

— Сколько у нас времени? — медленно и ровно, как у душевнобольного, уточнил Игорь Иванович.

Берман все так же тяжело, со свистом, дышал, справляясь с выбросом адреналина.

— Жену, — прорычал он сипло, — Тарью…

— Хиль, — четко повторил Стрелковский — нужно было быстро переключить коллегу на конструктив, — сколько у нас времени?

— Сутки! — рявкнул Свенсен. — Ррразорву урррода!

— Потом, — пообещал Стрелковский. — Надо ее вызволять.

— Берманов, — тяжело проговорил Хиль — глаза его медленно приобретали нормальный цвет, — учуют. А люди, если там есть берманы, не справятся.

— И что? — с едким сарказмом спросил Игорь. — Откроешь ворота?

Он видел, как опустились плечи мужчины, который его, Игоря, напополам бы мог разорвать. Воистину, женщины, которых мы любим, делают нас слабыми. Слишком хорошо он помнил свое состояние после того, как не уберег Ирину.

— Не открою, — глухо ответил берман. — Я не предам… я клялся. Тарья не примет меня, если я пойду против чести, не будет жить с опозоренным мужем… Даже если ее унесут в Ровент, она будет жива, и я рано или поздно приду туда и выжгу за нее все огнем. Тарья поймет… должна понять, — он мотнул головой в отчаянии. — Если не посчитает, что я трус, который недостоин быть с ней. А если пустить их сюда, то все равно будем биться за каждый метр — и людей моих погибнет куда больше. И Демьяна они похоронят, и ее величество пострадает.

Игорь одобрительно сжал его за плечо. Он не стал спрашивать, что бы Свенсен делал, если бы жене угрожала смерть. Не надо давать силы личным демонам.

— Ну если мы основной вопрос решили, Хиль, и время у нас есть, будем думать, как освобождать твою жену. Но сначала зайдем к королеве. У нее уже полтора часа как собрались их величества Инландер и Блакори. Если все прошло успешно, то Ровенту теперь придется иметь дело с самим Бермонтом.

— Если бы Демьян ожил, — тяжело сказал Свенсен, — то уже весь замок бы об этом шумел.

Он оказался прав. У входа в королевские покои их встретила капитан Дробжек. Покачала головой на молчаливый вопрос, удивленно покосилась на рыкнувшего от разочарования Свенсена. Открыла двери и тихо спросила, могут ли войти полковник Свенсен и полковник Стрелковский.

— Да, — раздался сухой голос королевы. Игорь Иванович, увидев ее, первый раз за все время ощутил порыв прижать дочь к себе, утешить, пожалеть. Полина выглядела не просто измотанной — такое ощущение, что это у нее была тяжелая болезнь, не у Демьяна. Но одета она была как на выход — темно-зеленое, почти черное платье, только подчеркивающее бледность ее губ и синяки под глазами, укороченные рукава — так, чтобы видны были обручальная и венчальная пара, прическа, принятая у берманок — две косы, оплетенные вокруг головы. Высокая, исхудавшая, уставшая. Казалось, что ей лет тридцать, а не восемнадцать. Нет… почти девятнадцать. Завтра ведь у нее день рождения. Шестнадцатого декабря.

— Ничего не получилось, — сказала она ровно. Похоже, она даже не плакала.

— Вы куда-то собрались, ваше величество? — поинтересовался Стрелковский.

— В пресс-центр, — так же безжизненно сказала Полина. — Я распорядилась собрать срочную конференцию. Обвинения, которые выдвинул этот… Ольрен, нельзя оставлять без ответа, хоть и не по рангу мне пикироваться с ним. Но я это сделаю не для него, а для людей Бермонта. Сопровождение мне не нужно, господа. Я справлюсь сама.

И она, распрямив плечи, прошла мимо молчаливых мужчин, погладила каменного медведя по спине и вышла в коридор, не обращая внимания ни на Люджину, ни на застывших, все слышавших гвардейцев.

В пресс-центре было людно. Журналисты тревожно шептались, гудели установленные камеры, слышались щелчки фотоаппаратов. За длинным столом уже сидели министры в полном составе, старейшины. Ждали только ее. И королева, вздохнув — на улыбку сил не было — вышла к людям, удержалась, чтобы не начать моргать от болезненно резанувших по глазам вспышек, и села на свое место. Ледяным взглядом осмотрела зашумевших репортеров — те с изумлением обсуждали то, как изменилась ее величество со свадьбы, превратившись из цветущей красавицы в изнеможенную женщину. Воцарилась тишина.

— Приветствую всех собравшихся, — произнесла Полина с едва слышимой неуверенностью. — Для начала я отвечу на главный вопрос. В день свадьбы действительно произошло несчастье и мой муж оказался на грани жизни и смерти.

В пресс-центре стояла мертвая тишина — никто даже после этих слов не рискнул издать хотя бы звук.

— Мы надеялись, — продолжала Полина, и голос ее окреп, хотя она заметно волновалась, — что сумеем быстро справиться с болезнью, не предавая этот случай огласке, чтобы не добавлять гражданам страны лишних тревог. К сожалению, этим решили воспользоваться кланы. Но король жив, — четко проговорила она, — и пока он жив, мы будем бороться за него. Что касается обвинений в том, что именно я заразила его ради власти. Это смехотворно. Думающий человек поймет, что я, как принцесса дома Рудлог, на своей родине была полновластной госпожой причитающихся мне по титулу земель, которые сравнимы по размеру с Бермонтом. И если бы я хотела власти, я бы осталась там. Но я люблю своего мужа и только ради него согласилась принять обычаи и традиции берманов, стать ему покорной женой. И не будь он королем, я бы все равно вышла за него. Ради Демьяна я отказалась от своей родины и назвала Бермонт своим домом.

Скажу еще раз. Мне не нужна власть, мне нужен мой муж. Всякий, кто решит «дать ему достойно умереть», станет моим врагом, которого я не пощажу. Что касается страны. Бермонтом продолжает управлять то же правительство, которое было при Демьяне, ему помогают советами старейшие берманы, уважаемые и почитаемые во всех кланах. Политика правительства не изменится. У меня все. Ваши вопросы, господа.

— Главы кланов завтра собираются воспользоваться правом призвать короля к ответу, — проговорил журналист одного из центральных каналов. — Что вы будете делать?

— Пусть приходят, раз это оговорено в традициях, — резко ответила Полина, и как-то у всех сразу возникло понимание, как она относится к этим традициям. — Я же прошу жителей Ренсинфорса соблюдать осторожность и не вмешиваться в дела кланов. Поэтому не приходите на площадь, обходите замок стороной. Нельзя, чтобы кто-то пострадал.

— Что вы будете делать, если вылечить его величество не получится? — спросил второй.

— Я останусь с ним. Даже если сейчас нет вакцины, ее смогут разработать через год, через пять лет, десять. Даже если сейчас маги не знают, как помочь, то все может измениться. Я буду верить и ждать, пока жива.

— Но… страна не может без короля, — осторожно возразил один из репортеров.

— Если Хозяин лесов пожелает избрать нового правителя, — проговорила Пол, — я приму это. На все его воля.

Журналисты задавали все новые вопросы, она отвечала, отвечали министры, старейшины, и все это бормотание сливалось для нее в невыносимый, вызывающий головную боль гул. И Пол, глядя на тревожные и любопытствующие взгляды представителей прессы и слушая, как велеречиво вещает один из старейшин, мечтала только об одном — чтобы это все поскорее закончилось, и она могла вернуться в спальню, забраться под одеяло и чтобы никто, никто ее не трогал. Чтобы она могла собрать себя после утренней неудачи.

Она так надеялась, что правильно поняла слова старого Тайкахе, что известия от Свенсена об отступничестве линдморов встревожили ее ненадолго. Какая разница, если скоро Демьян будет жив и здоров? И после утреннего совещания неслась в свои покои, едва удерживаясь в рамках приличий, и в голове бродили глупые мысли — переодеться во что-нибудь красивое, чтобы муж, очнувшись, не испугался, заранее распорядиться для него об обеде, ведь наверняка голодный будет. Мысль, что исцеление может и не получиться, настойчиво и тупо зудела где-то в затылке, но Пол отгоняла ее резкой дробью каблуков, нетерпеливыми вздохами, сжатыми кулаками.

В покоях королеву уже ждала Василина. Обняла сестру, выслушала новости, нахмурилась.

— Я не уйду в Рудлог, — сразу предупредила Пол. Василина покачала головой, открыла рот, чтобы возразить — но рядом уже открывались Зеркала, и оттуда появились их величества Гюнтер и Луциус.

— Не будем терять время, — сухо сказал Луциус после непродолжительных приветствий. — Гюнтер будет отслеживать состояние Демьяна, я постараюсь по максимуму удержать контроль над телом. Полина, где инструмент?

Пол взяла с салфетки нож, сжала его в руке. Король Инляндии еще с минуту сканировал неподвижного коллегу, качал головой, хмурился. Затем вздохнул.

— Подойдите ближе, Полина. Как только снимем стазис — сразу же давайте ему кровь. И да помогут нам боги.

Он с силой вжал руки в грудную клетку короля Бермонта и тут же отдернул их — и Демьян захрипел, задышал тяжело. Пол резанула себя по ладони, из глаз покатились слезы, она протянула руку к мужу. Луциус уже держал его за виски, что-то шептал — и берман открыл рот и начал глотать льющуюся кровь. Он глотал и глотал, и лицо его уже все было в красных струйках, и рука королевы дрожала от напряжения момента, как вдруг он выгнулся и забился в судорогах, заскрежетал зубами и закричал, завыл от боли. Полуприкрытые глаза его наливались красным — лопались сосуды, на теле его и на лице росой проступал кровавый пот, пропитывая одежду, расползаясь по белым простыням.

— Уходит. Уходит! Лици, стазис! — заорал Гюнтер, и Инландер буквально снес Полину — ее подхватила сестра, прижала к себе — и протянул руки над выгибающимся берманом. Тот уже не выл, черты лица его заострялись — и оба белых короля снова быстро, четко опустили на него сияющий полог стазиса.

Некоторое время в спальне стояла тишина, прерываемая лишь тяжелым, истеричным дыханием королевы Полины.

— Не получилось? — спросила она жалобно. — Но… почему не получилось?

Инландер взглянул на нее и отвел глаза.

— Я надеялся, что силы самого Бермонта в сочетании с вашей кровью переборют вирус. Но магическая составляющая штамма, как я предполагал ранее, тоже усиливается. И убивает его.

— Полина, — сочувственно произнес Гюнтер, — ему остаются какие-то мгновения. Можно сказать, мы удержали душу на излете. Больше снимать стазис нельзя. Он умрет.

— Я поняла, — почти по слогам проговорила Пол. Со вздохом оперлась на сестру и вытерла о свою светлую рубашку раненую ладонь, оставляя красный широкий мазок. Голос у нее был механический, и она даже не посмотрела на Инландера, который шагнул к ней и взял за руку, чтобы вылечить. — Спасибо вам, что попытались. Я… я буду думать дальше.

Ладонь ее покалывало, и Луциус Инландер, залечив, не отпустил ее пальцы.

— Полина, — позвал он настойчиво. — Полина! — она перевела на него взгляд. — Я обещал вам, что буду искать решение. Я не отказываюсь от своих слов. Не из-за личной симпатии — нам выгодно, чтобы в Бермонте стабильно правил Демьян. Не отчаивайтесь.

— Я, — произнесла она четко, — не отчаюсь.

Короли уже исчезли в порталах, а Пол стояла, обняв сестру, и горько, тяжело вздыхала.

— Ты иди, Васюш, — сказала она, наконец. — У тебя дела. И мне тоже нужно решать текущие вопросы. Я переживу.

— Мы завтра к тебе всей семьей придем, — прошептала Василина. — Завтра твой день. С утра у меня королевский совет, а потом к тебе. Все будет хорошо, милая.

— Если бы, — пробормотала Полина. — Ничего мне не нужно. Кроме чуда, Вась.

— Будет, милая, будет, обязательно, — всхлипнула сестра. — Я в это верю.

— И я, — сказала Пол. — И я.

Когда Василина ушла, Полина пошла в ванную. Взяла губку, набрала в кувшин теплой воды. Раздев Демьяна, аккуратно, как смогла, смыла с него кровавый пот — вода в кувшине стала красной, мутной. Вытащила из-под мужа простыню, заменила на новую. Одела. И только после этого позвонила помощнику и приказала собрать конференцию.

Пока королева общалась с журналистами, в кабинете Хиля Свенсена решали, как спасать супругу полковника. Вызвали придворного мага — тот пожевал губами, но сказал, что сил запустить птичку-шпиона хватит. Дождались, пока волшебник, впавший в транс, подтвердит, что во дворе дома Свенсена находятся вооруженные люди и берманы, скорее всего, один из них — маг, что через окно спальни он увидел Тарью — живую, здоровую и сохраняющую спокойствие.

— В дом как-то незаметно проникнуть можно? — спросил Стрелковский. — Если Зеркало открыть куда-нибудь в кладовую?

— Я не знаю точное расположения комнат внутри, — резковато отозвался маг. — По приблизительным координатам или схеме полковника, — он кивнул на лист с нарисованным от руки планом дома, — не рискну открывать. Есть риск впечататься в стену или в мебель.

Люджина, молчавшая все это время, вдруг спросила:

— А прислуга к вам ходит?

— Да, — сказал Свенсен. — Повариха и горничная. Врач еще каждый день приходит, осматривает ее. Женщина.

Люджина выразительно глянула на Стрелковского. И он ее понял.

— Вы не спецназовец, Люджина, — сказал он твердо. — Опыта действия в одиночку у вас нет.

— Есть другие варианты? — поинтересовалась она спокойно. Повернулась к Свенсену.

— Во сколько приезжает врач? Есть возможность позвонить, чтобы не приходила?

— Есть, — хмуро отозвался берман. — Но я не дам вам рисковать, капитан. Не дело это для женщины.

— Господа полковники, — Дробжек повысила голос, в упор глянула на Стрелковского. — Я прежде всего боевой офицер. И предлагаю вам реальный вариант. Халат и инструмент возьмем у замкового медика, оружие спрячем. Я проникну в комнату, где находится госпожа Свенсен, дальше уже дело техники — вырубить охрану, вывести женщину под щитом. Защиты на несколько минут хватит. Если отвлечете тех, кто будет во дворе, то все пройдет успешно.

Свенсен тяжело посмотрел на нее, опустил голову — видно было, какая борьба происходит у него в душе.

— Зеркало из дома в замок создать не сможете? — спросил он наконец. Люджина покачала головой.

— Максимум на несколько десятков метров. И они… нестабильные у меня, полковник. Использую только в крайнем случае. Но щит выдержит. Если отряд начнет штурм от ворот, я смогу вывести вашу жену через черный ход, дойдем до улицы, там сядем в машину. Только нужно взять автомобиль такси, чтобы не вызвать подозрений.

— Есть вероятность, что вокруг дома тоже выставят патрули, — вмешался Стрелковский. — То, что их сейчас нет, ничего не значит. Засекут отряд — операция провалится.

— Тогда пусть ждут в замке, а кто-то один будет в такси отслеживать ситуацию. Зеркало сориентируете на водителя, я дам сигнал, когда нужно будет начинать отвлекать.

— Я поеду с вами, — непререкаемо сказал Игорь Иванович. Люджина нахмурилась, но кивнула.

— Внешность у вас нездешняя, капитан, — отметил Свенсен. — Глаза сразу привлекут внимание, короткие черные волосы. Для людей-бермонтцев характерны серые глаза, русые или темно-русые волосы. Нужна будет иллюзия.

— Сделаю, — согласился придворный маг. — Но это опасно — если решат просканировать, раскроют. Проще линзы и парик. Щиты бы еще поставить, но их точно берманский маг засечет. На вас, Игорь Иванович, поставлю, а вот на капитана не рекомендую. Почует.

— Где мы сейчас линзы с париком найдем? — огрызнулся Свенсен. — В замке этого нет, искать по магазинам — не факт, что не установлено наблюдение. Придется рисковать с иллюзией. И… сможете более женственно двигаться, капитан? Не по-военному?

— Смогу, — ответила Люджина коротко. — Сделаю все, что нужно.

Через два часа к воротам загородного дома Свенсена подъехало такси. Из машины вышла полная женщина с русыми волосами, завязанными в узел, позвонила в звонок, потрогала носком обуви высокий сугроб у забора. За ее спиной такси зашуршало по заснеженной дороге, разворачиваясь, и медленно тронулось с места, скрывшись за поворотом.

— Уезжайте! — крикнули ей из-за ворот.

— Как я могу? — удивилась женщина. — Госпожа Свенсен ждет меня. Я ее акушерка.

— Сегодня осмотра не будет, — твердо заявили ей.

— Послушайте, господин, — терпеливо произнесла врач, — у госпожи Свенсен поздняя беременность, протекает очень тяжело. Ежедневный осмотр жизненно необходим, иначе будет угроза и матери, и ребенку. Вы хотите, чтобы у нее выкидыш начался? Я сейчас же позвоню полковнику Свенсену и скажу, что охрана не пускает врача к жене. У нее проблемы с давлением, было уже кровотечение…

За воротами выругались. Открылось окошечко, Люджину осмотрели с ног до головы.

— Ждите, — сказали ей и отошли. За створками что-то запикало — будто набирали номер в телефоне.

— Мой лорд, — говорили приглушенно, тихо, — к хозяйке дома приехала врач. Нет, не берманка, простая женщина. Акушерка. Говорит, каждый день ездит на осмотры.

Неизвестно, что ему ответили, однако ворота открылись — и Люджину долго, придирчиво осматривали, заглядывали в чемоданчик, ощупывали с каменными лицами, правда, в рамках приличий. И только убедившись, что оружия при ней нет, провели в дом.

Жена Свенсена оказалась не то чтобы красавицей — лицо было приятным, спокойным, хоть и бледным, и вся она была аккуратной, тихой, с мягкой линией плеч и несуетливыми движениями. В странных светло-карих, почти желтых, глазах мелькала тревога. В комнате вместе с ними остались четыре человека, еще двое встали у входа.

— Госпожа, добрый день, — сказала Люджина, — как вы себя чувствуете? Со вчерашнего дня есть изменения?

Тарья не стала вскрикивать «кто вы?». Но в глазах ее скользнуло удивление, сменившееся пониманием.

— Тянет внизу живота, Хильда, — ответила она. Люджина кивнула — Хильда так Хильда. Обернулась к берманам.

— Мужчины, — сказала она раздраженно, — оставьте нас. Вы не знаете, как гинекологический осмотр производится? Или посмотреть охота?

— Не велено, — буркнул один из них.

— Выйдите, — ледяным голосом приказала Тарья, — не позорьте меня и своего хозяина. Виданное ли дело — под юбку к чужой жене заглядывать. Куда я отсюда денусь? Третий этаж, полный дом военных.

— А что здесь происходит? — наконец-то «изумилась» врач.

— Ты вот что, — сухо рявкнул один из берманов, — женщина. Рот закрой и проводи осмотр. Двери на замок не запирать, никто не войдет, пока не позовешь. Мы понятие тоже имеем.

— А грубить незачем, — смело ответила доктор. — Лучше помогите. Дайте мне вон тот табурет, настоялась сегодня за день уже. Госпожа, где у вас чистые простыни можно взять? Вымыть бы здесь все после мужиков этих, да некогда…

— Сейчас принесу, — тихо сказала Тарья. Перед Люджиной с грохотом опустили табурет. Берманы один за другим выходили в коридор, дверь мягко захлопнулась. И Дробжек тихо, очень тихо сказала супруге Свенсена:

— Не бойтесь ничего. Я от вашего мужа. Будем вас вызволять. Сейчас я накрою нас щитом и двинемся. От меня не отходить ни на шаг. Крови не боитесь?

— Нет, — прошептала Тарья уверенно.

— И хорошо, — кивнула Люджина, открывая чемоданчик и вытаскивая из-под пластиковой подкладки пистолет. — Придется убирать этих ребят. Не вздумайте упасть в обморок, погубите нас обеих.

Внизу, во дворе, берманский маг никак не мог избавиться от беспокойства — что-то в пришедшей женщине ему не понравилось. Он закрыл глаза, пытаясь вспомнить — и под веками его вспыхнула фигура гостьи, окруженная тонким слоем иллюзии.

— Это не врач! — крикнул он. — Хватайте!

Люджине не дали времени подготовиться — она услышала крик, дрогнувшей рукой создала Зеркало, толкнула к нему жену Свенсена, установила щит между переходом и дверью — не дай боги выстрелят вслед, сомнут портал. Тарья исчезла в серебристой плотной дымке, а в комнате уже появился из портала маг — и тут же оценил обстановку, ударил по щиту «вертушкой». Люджина сжала зубы и начала стрелять, выжидая необходимые пять секунд для перехода Тарьи… а лучше десять… и чувствовала, как из нее вытекают силы, и продолжала удерживать щит. На магическую атаку сил уже не было. За спиной звенькнуло закрывшееся Зеркало, и Дробжек, отбросив опустевший пистолет, оглядела комнату, подхватила тяжелый табурет и пошла на мага. В комнату вбегали взбешенные берманы — а она размахивала табуретом от плеча, и от нее шарахались, стреляли — пули осыпались на пол, и щит истончался… держать его оставалось несколько минут, и капитан уверенно пробивала себе выход наружу.

Игорь Иванович ждал в машине на условленном месте. Открылось Зеркало, оттуда, пошатываясь, вышла бледная женщина, тут же согнулась — ее рвало. Он выскочил, подхватил ее, глядя на переход — но тот закрывался, и Дробжек видно не было. Тут же набрал Свенсена.

— Тарья у меня, создавайте Зеркало! Дробжек осталась там.

Раздались звуки выстрелов, и он выругался.

— Не дергайся, сейчас вышлю отряд, — крикнул ему Свенсен.

— Некогда ждать, — огрызнулся Стрелковский. Дождался, пока сформируется тонкое серебро портала, и, поддерживая женщину, отправил ее к мужу. Сам же открыл багажник, быстро вооружился, взял короткий автомат и пошел выручать свою Дробжек.

Только бы она была жива.

Через несколько секунд в ворота дома Свенсенов врезалась машина. Створки погнулись, перекосились, раздался оглушительный взрыв — и охранники попадали на землю. Чуть в стороне от ворот через забор перепрыгнул мужчина c коротким автоматом и начал безжалостно и точно расстреливать солдат, пытающихся подняться после взрыва. Люди кричали, пытались отползать, стреляли в ответ, но пули отскакивали от его щитов, те дрожали и становились видимыми, и сколько они выдержат, было непонятно.

Сверху раздавался грохот и крики. Игорь пригнулся, оглядел периметр — живых вокруг не было — и шагнул в дом. И там начал подниматься по лестнице, стреляя по всему, что двигалось. Сзади кричал кто-то из прибежавших с другой стороны двора, снова свистели пули, у ворот прогремел еще один взрыв — то ли машина догорала, то ли отряд Свенсена прорывался во двор. Точно, прорывался — краем глаза он увидел прыгающих через забор спецназовцев. Теперь не надо думать о том, как прикрыть спину.

Игорь двигался наверх. Сознание словно отключилось, вернувшись в те времена, когда он карал предателей за свою королеву — тогда он действовал так же бесчувственно, механически. Убийца в нем никуда не делся, оказывается. Грохот вокруг стоял невыносимый — сверху кинули гранату, и он успел отпрыгнуть назад, но все равно взрывом смело, оглушило, протащило по лестнице вниз, на второй этаж — если бы не щит, поставленный придворным магом, уже подыхал бы тут. Но защита сработала, истончившись до невидимости. Сверху кричали — лестница загорелась, пошел едкий дым, и к его счастью видимость стала совсем никакой. Игорь поднялся, потряс головой и снова, по кромке пылающей лестницы, давясь дымом, побежал наверх, стреляя. Затормозил у открытых дверей, прыгнул на лихорадочно перезаряжающего пистолет охранника-человека, вывернул руку, сломал шею и откинул того в сторону.

В спальне загнанная в угол Дробжек отмахивалась от двух разозленных берманов покореженным табуретом, чуть в стороне стоял еще один, видимо, маг. Пригнулась в обманном движении, с треском вломила одному из нападавших, тот покачнулся и упал. Стрелковский не видел, в каком состоянии ее щиты, поэтому стрелять во второго нападающего не решился — зато выстрелили в него, и пуля опалила ему шею, просвистев мимо, вторая больно ужалила в плечо.

Дробжек тревожно глянула на Игоря, отвлеклась, выставляя еще и на него щит — и этим воспользовался маг, ударив чем-то электрическим, мощным. Ее защита лопнула, и Игорь рванул туда — потому что маг опять двигал пальцами, на которых потрескивали голубоватые искры. Второй берман чуть сдвинулся в сторону, чтобы не мешать — на него-то и прыгнул Стрелковский, долбанул локтем в висок, коленом в живот и ботинком по голени и получил в ответ такой удар под дых, что в глазах потемнело. Но увернулся от очередного удара, подсек противника, заваливая на пол — пусть берман был мощнее, Игорь был умелее.

В мага, пытающегося кастовать, Дробжек метнула табурет, но тот скользнул по щитам и с грохотом упал на пол. Люджина спешно выставила руки вперед, видимо, пытаясь поправить свою защиту. Но не успела — в нее снова полетел разряд. И Игорь, долбанув ногой в лицо пытающегося подняться бермана, успел нырнуть под этот разряд, почувствовал на мгновение, как онемевает почему-то левая сторона, а потом и все тело — и затрясся. Боль была такая, будто его кипятком ошпарили, а затем о камень приложили. Окружающее поплыло и потухло.

— Ах ты ж сука, — сказала капитан измученно, вдохнула глубоко, прикрыла глаза и ударила Тараном, нарушая первую заповедь боевого мага — не тратить силы организма, если резерв исчерпан. Щиты соперника смялись, сам он отлетел к стене, да так и остался там лежать. Сразу потянуло в мышцах, выкрутило суставы — не имея возможности брать энергию из резерва, дар брал ее из тела, и организм спешно перерабатывал жир и мышцы в тепловую энергию, освобождал печень от гликогена. Моментально осунулось лицо, набухли вены на руках, закрутило в желудке и в горло плеснуло желчью.

Женщина села рядом с начальником, ощупала его. Пульс не ощущался. Расстегнула рубашку — вся грудь была в красных ветвистых ожогах, и рукав пропитывался кровью. Целителем капитан была, прямо скажем, слабеньким, но сердце заводить их учили — и она снова потянула энергию из своего тела, сконцентрировала на кончиках пальцев и, чувствуя, как болезненно сокращаются мышцы, упрямо вытягивая внутренний резерв, ударила. Сердце молчало, и она повторила. Снова и снова, ощущая, как начинает кружиться голова, а в горле течет кровь из лопающихся сосудов.

Снизу раздавались выстрелы, крики но она не обращала на них внимания. Шептала: «Не отпущу!» Ругалась и сглатывала свою кровь. И раз за разом давила на грудь, пытаясь завести сердце, делала короткие передышки. И снова била разрядами — до черных точек в глазах. Стрелковского выгибало, потряхивало, но сердце его молчало.

На одной из попыток — десятой? Двадцатой? — когда руки у нее уже посинели и истончились, он выгнулся, захрипел, сжимая кулаки — и задышал со страшным свистом, как будто у него дыра в гортани была.

Их нашли — истощенную, не способную встать от слабости женщину и так и не очнувшегося Стрелковского. И из дома Свенсена их повезли в ту же больницу, в которой почти два месяца назад уже лежала капитан Дробжек. Капитан упрямо держалась в сознании, морщась, вдыхала резкий запах лекарств и спирта — ей сразу поставили капельницу, вкололи препарат для поддержки сердечной деятельности — и рассказывала сопровождающему оперативнику, что происходило в доме до появления штурмовой группы.

Зачистку закончили, освободили захваченных охранников, из взрытого сапогами и пулями, окрашенного кровью двора позвонили с докладом командиру. Свенсен, ухитряясь одновременно гладить по спине содрогающуюся в спазмах жену, зло поглядывать на суетящихся вокруг нее придворного медика и виталиста и слушать по телефону отчет об операции, приказал доставить людей Ольрена, оставшихся в живых, в замок, убрать из дома трупы и отключился.

После он донес Тарью, вялую от вмешательства виталиста, в их покои. Держалась жена спокойно и обнимала ласково, и очень хотелось остаться с ней, но дел было много. Поэтому дождался сиделку — Тарья так и задремала рядом с ним — аккуратно уложил супругу в кровать и ушел.

В замке активно готовились к обороне, осматривали легко раненных спецназовцев, размещали прибывающих берманов из других линдов. Хиль лично провел допрос задержанных — в том числе и оглушенного мага, больше узнал о подвигах Дробжек и Стрелковского, досадливо сплюнул и уже к вечеру Зеркалом пришел в больницу навестить героев.

Дробжек спала под капельницей, и он с жалостью всматривался в жутко исхудавшую женщину и зло качал головой.

— Какие прогнозы? — спросил он у врача.

— Жить будет, — ответил тот, — но сколько займет восстановление…. Сейчас накачиваем ее питательным коктейлем, иначе сердце может не выдержать. Она еще беременна ко всему прочему, чудо, что ребенка не потеряла. Обычно при дистрофии организм первым делом сбрасывает плод. Но тут две-три недели, не больше. Следим. Может открыться кровотечение.

Новость берманскому полковнику радости не добавила, и он медленно зашагал к палате Игоря Ивановича. Тот был в сознании, но бледный, как снег за окном, и едва заметно кривился от боли.

— Обезболивание отходит, — объяснил он шепотом, — а ожоги лечат в несколько этапов. Еще ранение в руку. Что с Люджиной? Что вообще произошло? Мне не говорят, грозятся вколоть успокоительного.

Свенсен коротко пересказал отчет спецназовцев.

— Вот как, — горько произнес Стрелковский, — я думал, ее спасаю, а она меня от смерти вытянула.

— Оба вы хороши, — с раздражением рявкнул берман. — Хочу сказать тебе как мужчине. Запри свою женщину дома, дай ей в руки вязание и не выпускай, пока не родит. Хватит с нее. В прошлый раз по косточке собирали, сейчас опять на скелет похожа. Дикие вы все-таки люди в Рудлоге. Разве же так можно над женщинами измываться? Куда им воинскую службу нести?

— Я ее еще не видел, — тихо сказал Стрелковский. — Встать не могу.

Он вдруг замолчал.

— Родит? — спросил он недоуменно и закашлялся.

— Поздравляю, — Свенсен ободряюще похлопал коллегу по руке. — Или ты не рад? Или не твой думаешь?

— Она беременна? — переспросил Игорь Иванович. — Святые угодники. Знал бы… — он перевел ошарашенный взгляд на невозмутимого полковника. — Мой, Хиль, мой. Точно мой.

— Вот и хорошо. Я твой должник, Игорь, — серьезно и торжественно проговорил берман. — Твой и этой безумной женщины. Вы спасли мою жену, для нас это долг чести. Если нужна будет помощь — зови, я всегда приду. И если Тарья мне сына подарит, назову Игорем.

— А если дочь? — поинтересовался Стрелковский и сделал попытку сесть. Выругался. — Терпеть не могу неподвижность.

— Люджиной, — без улыбки сообщил Свенсен. — Лежи. Я позову медбрата, он тебя отвезет куда захочешь. Хотя она все равно спит. И тебе бы поспать.

— Нет, сначала посмотрю на Дробжек. И, Хиль, прошу. На тебе теперь Полина. Не подведи меня. Девочка… королева мне очень дорога.

Свенсен выразительно и понимающе покосился на него, но ничего не сказал. Кивнул и вышел.

Глава 23

Теранови, Ангелина, 16 декабря

День рождения королевы Полины-Иоанны Бермонт

На территории дипкорпуса Рудлога, расположенного в Теранови, опять царило оживление. Дипслужба готовилась к королевскому совету. Предстоящему собранию, несмотря на неофициальность, уделялось не меньше внимания, чем исторической встрече глав Песков и Рудлога. Появление в Теранови сильнейших мира сего держалось в тайне, дабы не создавать ажиотажа и не привлекать горячего внимания гостеприимных местных жителей. Всем работникам строжайше запретили распускать языки. Вокруг здания усилили охрану, а выбранный зал оформили так, чтобы в нем было комфортно общаться. Во всем корпусе витал тонкий, свежий запах цветов и солнечной горечи — из теплиц Иоаннесбурга срочно привезли неприхотливые цветущие вьюнки, маленькие мандариновые деревья в кадках и розы, и здание преобразилось, приобрело праздничный вид — ощущение было такое, будто впереди был не совет, а свадьба.

Очередная королевская встреча должна была проходить в Бермонте, но из-за известных печальных событий монархи решили провести ее на нейтральной территории. Заодно уважат властителя Песков — раз не могут собраться у него в Истаиле, общение можно организовать в ближайшем удобном для всех месте.

Принцесса Ангелина опять окунулась в работу. Королевский совет был назначен на день рождения Пол, и это вызвало неожиданную досаду, хоть и привыкла Ани подчиняться прежде всего государственным нуждам, а потом уже своим желаниям. Но очень, очень хотелось бросить все — наверняка ведь справятся и без нее — и уйти телепорталом к Полине.

Накануне, за ужином, Василина рассказала родным об очередной неудачной попытке вылечить Демьяна — и далее все ели молча, в тревожной тишине, остро ощущая собственное бессилие. Для них, потомков буйного Красного, невозможность помочь родному человеку была что нож острый.

Ани еще раз обошла дипслужбу, проверила зал, уже превратившийся в теплую зеленую веранду, столики, в который раз убедилась в чистоте сияющих окон, за которым лежал яркий, почти игрушечный Теранови с его цветными крышами и заснеженными дворами, удовлетворенно провела рукой по одному из удобных кресел. До начала встречи оставалось минут сорок, и Ангелина вышла из зала, кивнула вытянувшимся у дверей гвардейцам и направилась в кабинет. Попросила сварить кофе и, сняв жакет, с удовольствием пробовала губами горький напиток и просматривала бумаги. Вздохнула и откинула голову на спинку кресла. Вроде все было как обычно — щенок тер-сели привычно дрых в раковине, в окна косо падали солнечные лучи, но вдруг показалось ей, что воздух становится вязким, и вся эта документация ей неинтересна, скучна. Возбуждение от нового занятия сменилось рутиной, и ее энергии не хватало дела, не хватало трудностей. Впервые она подумала, что зря ушла в эту добровольную ссылку — можно было бы найти себя и в Иоаннесбурге, взять на себя социалку, например — вот где работы непаханое поле.

В кабинете секретаря послышались шаги, рокочущий мужской голос, и Ангелина мгновенно подобралась. Стало жарко — она пригладила строгое серое платье на коленях, коснулась волос, убранных в пучок, и выдохнула, выпрямилась.

— Ваше высочество, — в дверь заглянула секретарь, — к вам Владыка…

— Ты свободна, женщина. Я сам умею говорить, — уверенно сообщил Нории, заходя в кабинет. Выглядел он ошеломляюще и очень экзотично — в расшитом серебром шарване, в насыщенного гранатового цвета брюках, заправленных в полусапоги с чуть загнутыми носами. Волосы оставались распущенными, и ключ скользил по шелку шарвана при каждом шаге.

Секретарь растерянно взглянула на Ани, и та едва заметно кивнула, отпуская помощницу. С холодком поднялась навстречу дракону, вышла из-за стола, протянула руку для пожатия — и Нории взял ее прохладными пальцами, поднес к губам и поцеловал в ладонь.

— Это не так делается, — сухо сообщила Ангелина, удерживаясь, чтобы не отдернуть пальцы.

— С тобой — так, — с улыбкой сказал дракон, привычно склонив голову набок. Руку ее он так и не выпустил, поглаживал пальцами ладонь, осматривал бывшую пленницу с ног до головы — и снова щурился, как кот на солнце.

— Мерзнешь, — произнес он недовольно. — Мучаешься. Скучаешь по мне, Ани-лиша?

— Нет, — предсказуемо ответила она. Нории усмехнулся, подтянул ее ближе к себе, прижал к груди — напряженную, прямую — и она застыла на мгновение, вдыхая тонкий запах сухой травы и сильного мужчины. В Песках, среди буйства цветов и ароматов, она и не замечала, как пахнет от него. А сейчас вспомнила. Тело отпускало от напряжения, она расслаблялась, будто пила терпкое, сладкое вино и остановиться не могла.

— А я истосковался, Ани, — признался он ей в макушку и поцеловал в светлые волосы. — Как же я истосковался…

Ангелина прижималась щекой к его груди и вяло думала, что нужно отойти, создать дистанцию. Но дернулась только когда он потянул ее волосы, освобождая от шпилек, распустил их — отстранилась, заледенела — уж слишком приятно это было.

— Нории, — сухо сказала она, делая шаг назад, — что вы себе позволяете? Я обручена с другим, если кто-то увидит — будет скандал.

— Зачем тебе кто-то еще? — спросил он спокойно.

— Это внутреннее дело моей семьи, — ровно ответила Ани, приходя в себя. Злость, столь необходимая ей для крепости, все не появлялась. Зато у него в глазах она с изумлением увидела гнев.

— Зачем, Ани? — повторил он еще ниже и рокочуще. — Ты любишь его?

Она сделала еще шаг назад, уперлась ягодицами в стол, и Нории крепкими пальцами взял ее за подбородок, поднял лицо к себе.

— Любишь? — требовательно проговорил он, заглядывая ей в глаза. — Не ври мне, женщина. Ты никогда не боялась правды.

— Нет, — ответила она резко.

— Тогда что же? — удивился он. — Он сильнее меня?

— Нет! — в голосе лед, пальцы до боли впились в край столешницы.

— Достойнее меня? Сможет ли он вынести мощь твоего пламени, принцесса?

— Нет! — зло крикнула Ангелина. — Нории, прекрати!!!

— Так что ты жилы из меня и себя тянешь, женщина? — сердито рыкнул дракон. — Я же вижу, как ты полыхаешь рядом со мной, зачем ты себя обманываешь? Разве это скромное место для тебя? Разве оно по тебе? Ты можешь править рядом со мной, жить со мной, спать со мной — разве не этого хочет твое тело и твоя душа?

— Это слабость, — едко сказала Ани. — Рядом с другим я не буду слабой. Да и какая мне разница? И тебе, и ему я нужна для династического брака.

Он резко отпустил ее, шагнул назад, и Ангелина нетвердой рукой взяла со стола чашку с кофе, отпила глоток, да так и продолжила держать ее — чтобы руки не дрожали от волнения.

— Я не могу снять с себя силу Владыки, — сказал он, — да и ты не пойдешь за простого человека или дракона. Так в чем ты упрекаешь меня, женщина? В том, что ты мне нужна только для возрождения земель?

— А разве не так? — сказала она, прямо глядя на него.

— Глупая, — произнес он гневно, — глупая Ани. Говоришь и сама знаешь, что это неправда. Ножом меня режешь. Зачем? Я и так для тебя готов все на свете сделать.

Щиты ее трещали и разваливались, таяли под взглядом зеленых глаз, рядом с большим мужчиной, который лишал ее и достоинства, и силы. Кто-то от испуга убегает, а первая Рудлог в моменты стресса умела только бить.

— Все? — спросила она едко.

— Все на свете, — ответил он серьезно. — Чего ты хочешь?

— Встань на колени, — сухо сказала она. — Поклонись мне.

Только не он — гордый, выдержанный, могучий. Никогда.

Внутри кто-то спрашивал — зачем ты унижаешь его, Ани? Зачем? И она стискивала зубы и с превосходством смотрела на него. Ну, покажи мне, какой ты на самом деле, дракон.

Он непонимающе улыбнулся.

— Что?

— Встань, — повторила Ангелина резко. — Ты все готов сделать, да? И?

Нории, не сводя с нее взгляда, опустился вниз, сначала на одно колено, потом на другое. Подождал мгновение — и склонил голову.

Зазвенела тишина, так, что еще немного, и начали бы трескаться стены. Раздался то ли всхлип, то ли ругательство, чашка полетела в сторону.

— Что ты делаешь? — кричала Ангелина, и на щеках ее алели пятна ярости. Она стояла над ним, сжав кулаки, а вокруг выл, бил занавесками ветер. — Боги, что ты делаешь!!! Зачем?!! Она размахнулась, ударила его по лицу.

— Зачем?!!

Нории смеялся, глядя на нее, и она ударила снова, со всей силы, так, что заболела рука.

— Что же ты делаешь, проклятый дракон!!! — Ангелина шагнула вперед, положила трясущиеся руки ему на плечи, притянула голову к себе. — Что ты делаешь, — зашептала срывающимся голосом, гладя по красным волосам, по плечам, — разве так можно? Нории, ну зачем?

Он обнял ее тонкое тело крепкой рукой, прижался лицом к животу, выдохнул горячо, прикоснулся губами. Потянул вниз, к себе на колени, заглянул в глаза стремительно багровеющим взглядом, так, что у нее сбилось дыхание, а в груди заныло. И поцеловал.

О, каким жарким был этот поцелуй — противостояние двух стихий — каким жадным, поглощающим. Как наполнялась комната вздохами и стонами, как до боли оттягивались волосы — белые и красные, как мешала одежда, как вжимались они друг в друга, как сминалось платье и запускались пальцы за ворот рубахи, как в глазах темнело — и растения по всему дипкорпусу вдруг ударились в рост, оплели стены и потолки зеленой сетью, опустились вниз тяжелыми соцветиями. Таял снег по всему городку и жители изумленно снимали с себя шапки и дохи, спеша насладиться внезапной весной. Пусть к вечеру поднявшиеся стебли травы снова прихватит морозом — этот чудесный день в городе запомнят надолго.

— Почему, — прошептала она ему в губы, — почему я все время тебя бью, режу, делаю больно? Рядом с тобой я становлюсь чудовищем.

— В тебе просто очень много страсти, моя Ани, — пророкотал он, проводя ладонью ей по спине — и она изогнулась, оттолкнула его руками, отшатнулась от него, как пьяная, со стоном откинулась назад, опираясь затылком о холодный стол. — Пока у нее нет выхода, проявляется так. Да и разве ты меня ударила? — сказал он со смешком. — Ты такая маленькая — считай, что погладила.

Он стиснул ее бедра, с силой провел руками вверх по талии.

— Ты будешь моей женой, принцесса?

— Нет, — прошептала она, отстраняясь и вставая. Он улыбнулся насмешливо. Не держал — отпустил, встал сам.

— Я жду тебя, — сказал дракон, наблюдая, как Ангелина идет к раковине, вынимает оттуда ленивого тер-сели — тот даже не проснулся, когда она переложила его на окно. — Помни, что я жду. До первого дня весны.

— Я помню, — сказала она с трудом и плеснула себе в лицо холодной воды. — Нории… пожалуйста, уходи. Это бесчестно с моей стороны. У меня сейчас есть обязательства. Не заставляй меня презирать себя.

Он подошел, обнял ее сзади, еще раз поцеловал — прошелся губами по щеке. Глаза его медленно приобретали нормальный цвет.

— Все-таки что я могу сделать для тебя? — спросил он тихо. — Скажи.

«Ничего», — собиралась ответить Ангелина, но вспомнила Полину. Повернулась, взглянула на Нории.

— Я бы хотела, — проговорила она, — чтобы ты попробовал вылечить мужа моей сестры, короля Бермонта. Он при смерти, находится в стазисе. Ни Луциус, ни Гюнтер не смогли ему помочь. Вдруг ты сможешь?

Дракон невозмутимо кивнул.

— Я посмотрю на него после Совета, — пообещал он. — Сделаю все, что в моих силах, принцесса.

— Спасибо, — тихо сказала Ани. — Иди, Нории. Пожалуйста, иди.

Он улыбнулся понимающе — и ушел, оставив ее среди разметавшихся по кабинету документов и с тоскливой пустотой внутри.

Через десять минут в кабинете появилась Василина. Удивленно посмотрела на сестру, приводящую кабинет в порядок.

— Что-то случилось, Ани?

— Окно открывала, — ответила Ангелина равнодушно. — Видела зал? Нравится?

— Не успела. Но уверена, что там все на высшем уровне, — мягко похвалила сестру королева. — Пойду, а то неудобно. Мне сообщили, дракон уже ждет.

— Я знаю, — сказала Ангелина. — Знаю.

На нынешнем королевском совете царила атмосфера сдержанного любопытства и осторожных, выразительных переглядываний. Нории, представленный уже появившемуся Гюнтеру Блакори и поздоровавшийся с прекрасной Иппоталией, спокойно выдержал оценивающий взгляд короля Блакории и только усмехнулся, когда тот нахмурился, наблюдая за ласковым приветствием царицы. Впрочем, король Гюнтер по сути своей был крепким, правильным и сильным. И удивительно комфортно оказалось для Владыки Песков находиться в обществе равных себе.

Прибыл император Хань Ши, сопровождаемый сыном, и тоже долго, пристально вглядывался в дракона, не размыкая рукопожатия. Нории молчал, тонко улыбаясь и склонив голову набок и ничуть осмотра не смущался.

— Счастлив, — проговорил император, — что в нашем мире теперь есть еще один могущественный владыка. Я сразу почуял тебя, как только ты вернулся — мне стало легче, и потоки стихий стали ровнее, сбалансированнее. Чем больше якорей, удерживающих Туру, тем она крепче. А ты хороший якорь.

Появился вечно опаздывающий эмир Тайтаны, распространяя вокруг себя запах благовоний, велеречиво поздоровался с драконом и напомнил ему о приглашении в Эмират.

Луциус пришел позже всех. Все уже расселись, когда, наконец, открылось Зеркало и оттуда шагнул король Инляндии.

Он тоже, как император, долго, сощурившись, глядел на Нории. И окружающие вдруг поняли, насколько эти двое похожи — несмотря на отличающуюся внешность, на разницу в росте, черты Инлия, Белого Целителя, прорисовывались так отчетливо, как могло бы это быть у двух братьев от матерей из разных народов и общего отца.

— Не думал, — сказал Инландер, — что доведется мне встретить еще одного брата по отцу. Удивительно ты силен, дракон. И как же чувствуется родная кровь. Я рядом с тобой будто в своих ветрах нахожусь.

— Я тоже это чувствую, — согласился Нории.

— Коллеги, — мягко сказала Василина, — раз знакомство состоялось, давайте вернемся к повестке дня. Нам нужно включить Пески в международные договоры, для этого оперативно нужно создавать рабочую группу. Нории, вам потребуются консультанты по договорам?

— Не откажусь, — ответил он после недолгого раздумья. — И повторю то, о чем мы говорили на встрече с тобой, Василина. Пока мы не сняли Стену вокруг Песков, широкое взаимодействие между нашими странами невозможно. Но тем не менее нам нужны специалисты во всех областях. Список тех, кто требуется в первую очередь, подготовлен. Поэтому если у вас есть возможность поделиться обученными людьми, буду рад.

Монархи кивали и делали себе пометки. Обсуждение пошло по нарастающей — сначала делились планами, затем разговор плавно перетек на историю заточения драконов, которую внимательно выслушали. Рассказали о покушении на дне рождения королевы Василины, упомянули о появляющихся чудовищах из нижнего мира.

— В наше время я припоминаю только один такой случай, — проговорил дракон. — Но тогда дом Гёттинхольд был крепок, и мир стоял прочно. Граница между мирами сейчас, по всей видимости, как истончившаяся кожа. Прорывы еще затягиваются, но скоро начнут оставаться открытыми.

— Этого еще не хватало, — буркнул Гюнтер. — Получается, к нам стадами эти насекомые могут повалить?

— Я не хочу тебя обидеть, — медленно сказал дракон, — но чтобы такого не случилось, на троне Блакории нужен потомок Гёттинхольд.

— Где ж его возьмешь? Они друг друга еще двести лет назад вырезали, — махнул рукой ничуть не смутившийся Гюнтер. — Долго искали, пока не решили короновать моего пра-прадеда. Хотя бы так баланс выровняли. Венец Гёттинхольдов лежит в старой резиденции Черных королей, лежит недвижимо. Значит, нет в мире никого, кто по силе мог бы принять его.

— Я не питаю добрых чувств к Черным, — проговорил Нории, — не судите меня, я рад, что они получили свое воздаяние.

Василина остро и внимательно взглянула на него и задумчиво постучала ручкой по столику.

— Но это во мне говорит наша беда и наш гнев, а для мира прерванная линия — очень плохо. Есть в этом и наша вина, признаю, хотя кто осудит нас? Мне также сообщили, — продолжил Нории, — что повелитель Бермонта при смерти. Плохо, если еще одна линия прервется. Я хочу посмотреть на него, помочь.

— Если сможешь, — мрачно вступил в разговор Луциус, — то это будет чудом. Извини, Василина, я не могу сказать этого твоей сестре. Но надежды нет.

— Все же я попробую, — сказал Нории с улыбкой.

Утром королева Полина проснулась от странного ритмичного грохота. Вскочила, пытаясь сообразить, что происходит и где она вообще находится — показалось, что она еще в Иоаннесбурге и у дворца продолжают забивать сваи. Но Демьян был рядом, прохладный и неподвижный, и за окнами спальни было темно. Звук шел не из замка — снаружи, и на потолке комнаты плясали красноватые отсветы.

Поля выбралась из-под одеяла, поежилась, накинула на плечи теплый халат и подошла к окну. Там, внизу, на площади, окруженной желтыми окнами соседних домов, горели огромные костры. Они давали столько света, что можно было разглядеть множество людей, столпившихся вокруг огня, и барабанщиков, бьющих в огромные барабаны — медленно, гулко — бомм. бомм! бомм. Перед замком собрались только мужчины, одетые в традиционные гьелхты и какие-то меховые накидки. И они были вооружены.

Чуть позже она уже разговаривала с вызванным полковником Свенсеном. Тот очень аккуратно сообщил ей, что Стрелковский и Люджина в больнице, но состояние их улучшается, и только благодаря им он, Свенсен, имеет пространство для маневра, когда его супруга свободна.

— Линдморы понимают, что в случае прямого противостояния мы их разоружим быстрее, чем они подведут войска, — говорил он. — Вынудить меня открыть ворота им не удалось. Теперь они воспользовались правом линдмора призвать короля к ответу. Барабаны — часть традиции. Если король игнорирует вызов, они снимают с себя вассалитет.

— Значит, я выйду, — резко ответила Полина. — Не спорьте, полковник, — предупредила она. — Разве нам нужна бойня? Я попробую достучаться до них.

— Они не будут вас слушать, моя госпожа, — покачал головой Свенсен.

— Придется, — твердо сказала королева.

Грохот барабанов глухим эхом отдавался в подрагивающем камне, пока Полина в сопровождении гвардейцев и Свенсена спускалась в скальную часть замка. Ворота открыли ровно настолько, чтобы королева могла выйти. И Полина, ступив на площадь и вдохнув обжигающий холодный воздух, застыла в удивлении — между ними и линдморами, невидимые из замка, стеной стояли люди Ренсинфорса. Немного, человек пятьсот, но ведь пришли, не побоялись!

Люди повернулись к ней, поклонились, расступились. Замолчали барабаны, и она медленно прошла по образовавшемуся коридору.

— Ваше величество, не ходили бы вы, — раздался обеспокоенный голос одного из мужчин. Она обернулась, улыбнулась и тихо сказала людям: «Спасибо».

Ольрен вышел к ней сам — хотя Пол боялась, что ее просто проигнорируют, заставив стоять и ждать разговора на морозе. Но нет, пришел. Хлестко посмотрел за ее плечо, на Свенсена.

— Твоих людей я не трогал, — сказал он, — они все живы. А у меня двенадцать трупов.

— Ты посмел испугать мою жену, — так же грозно ответил Свенсен. — Двенадцать жизней — малая вира за то, что ты сделал. А знаешь ли ты, что твои пытались убить женщину-воина, которая пришла спасать Тарью?

— Слышал, — хмуро проговорил Ольрен. — Но в наших книгах есть указание. Если дева бьется наравне с мужчинами, то и отношение к ней, как к мужчине. Но жена твоя была в безопасности. Не вини меня, я пытаюсь спасти страну без крови. И ты ее пролил, Свенсен, не я. Кто вернет родителям сыновей?

— Если вы не остановитесь, — решительно вмешалась Полина, — крови будет еще больше.

Ольрен изумленно взглянул на нее — как посмела прервать разговор мужчин?

— Послушайте, — продолжила королева. — Все послушайте, — она повысила голос. — У вас есть король. Вы ему клялись в верности, роду его клялись, меня приняли как свою королеву. Разве правильно то, что вы делаете? Разве не должны вы помогать мне, чтобы я смогла вылечить мужа?

— Вторая неделя идет — смогла ли ты хоть что-то сделать? — осведомился Ольрен. Увидел ее опустившиеся плечи и усмехнулся. — И не сможешь. Скажи мне, что если не получится его поднять за месяц, ты отпустишь его и дашь возможность стране принять нового короля. И мы уйдем, обещаю.

— Я не дам ему умереть, — твердо сказала Пол.

— Да он уже мертв, женщина! — раздраженно рявкнул Ольрен. — Ты только продлеваешь его агонию. Отпусти, не издевайся над берманом.

Пол вздохнула и плотнее закуталась в шубку.

— Нет, — сказала она ледяным голосом.

— Тогда и мы доведем дело до конца, — ответил Ольрен. — Мертвому не место на троне. Откройте ворота, последний раз предлагаю. Иначе мы придем к вам с оружием и заставим сделать все по чести.

— Приходи, — ответила Полина и жестко посмотрела ему в глаза. — Но не забывай, Ольрен, что у меня тоже есть оружие.

Упертые дураки! Пол раздраженно развернулась и пошла к замку — ее тут же окружили гвардейцы — а ну как берманы решат захватить королеву, пока она здесь, рядом. И правда, Ольрен метнулся за ней, но путь ему заступил один из соратников.

— Они вышли на переговоры, — сказал тот тихо, — дай им уйти.

В замке спешно готовились к обороне — а из открывающихся порталов выходили отряды с земель линдморов, окружали площадь, занимали круговую оборону. Дальше по улицам двигались группы солдат, подъезжала военная техника.

— Это наши части, — коротко пояснил Свенсен. — Если все-таки решатся атаковать замок, развяжут нам руки. И тут все уже будет зависеть от того, как быстро прорвут наши войска оборону и выдержат ли ворота.

Клин берманов аккуратно и жестко рассек стоящих перед воротами людей, оттеснил их в стороны, растащил по площади. Внизу, у ворот кто-то копошился, и Поля, как ни всматривалась, не могла понять, что там делают. Долго гадать не пришлось — минут через десять раздался взрыв, гулко ухнувший эхом по замку. Пол вздрогнула, посмотрела вниз. У ворот клубилась снежная пыль. Оттесненные безоружные люди что-то кричали, ругались.

— Все, — сказал Свенсен. — Начинается.

Прозвучали первые выстрелы — на одной из улиц солдаты короля пошли в наступление. Пол закрыла лицо руками, прислонилась к холодному стеклу. Там, внизу, гибли люди, давая ей с Демьяном время, а она совершенно не знала, что делать дальше.

Где-то в спальне зазвонил телефон, и она еле нашла трубку, хотя та лежала на видном месте. Звонила Ангелина.

— С днем рождения, сестренка, — произнесла она тепло. — Жди нас.

— Сейчас не самое удачное время, Ани, — пояснила Полина нервно. — У меня тут замок атакуют.

— Тем более жди, — после небольшой паузы тревожно сказала старшая сестра. — Закончится совет, и к тебе придет Владыка Песков. Дракон, Поля. Он сильный виталист… я верю ему. Он должен помочь.

— Вот черт, — грустно сказала Полина, наблюдая за движением людей внизу. Судя по тому, что замерцали щиты над нападающими, сверху, из замка, тоже начали обстрел. В громкоговоритель Свенсен убеждал гражданских разойтись, чтобы никто не пострадал. — Раньше я бы от счастья плакала, если бы удалось увидеть дракона. А сейчас даже удивиться сил нет.

— Ты просто устала, Полюш, — мягко сказала Ани. — Вылечим Демьяна. Отдохнешь. И все будет хорошо.

Через два часа в покоях королевы открылось Зеркало и оттуда один за другим вышли Луциус Инландер и Гюнтер Блакори, вслед за ними — незнакомый ей высокий красноволосый мужчина с чем-то неуловимо восточным в лице и две ее сестры — Василина и Ани.

Поля вежливо поприветствовала прибывших, извинилась за небольшие шумовые эффекты (Гюнтер подошел к окну и озадаченно-весело присвистнул), взяла дракона за руку и провела его под щиты к Демьяну. И остановилась рядом, глядя, как дракон гладит воздух над лежащим берманом. Прикрывает глаза, словно прислушиваясь и даже принюхивается. Касается висков, области сердца, печени. Долго, медленно, повторяя раз за разом одни и те же действия.

Луциус Инландер внимательно и довольно ревниво наблюдал за ним, на какие-то движения кивал головой, на какие-то — непонимающе хмурился. Тишина стояла звенящая, и Полина от этого напряжения, от того, что ей сейчас наверняка скажут «извините, ничего сделать не могу», впала почти в предобморочное состояние и только вздыхала глубоко, сдерживая подступающие слезы.

Наконец дракон открыл глаза и отступил от кровати на несколько шагов.

— Ну что? — дрожащим голосом спросила Поля. — Есть надежда? Скажите, что есть! Пожалуйста! Пообещайте, что если есть способ вылечить, то вы его используете!!!

Нории мягко посмотрел на нее и почему-то бросил быстрый взгляд на Ангелину.

— Дай мне руку, — попросил он у молодой королевы. Полина послушно протянула ладонь — и он помял ее, послушал пульс. Покраснела, когда дракон коснулся пальцами ее живота, закрыл глаза, снова прислушался.

— Хорошо, что брак подтвержден, — сказал он удовлетворенно. — Можно попробовать.

— Что?!! — крикнула Полина срывающимся от радости голосом. — Что попробовать?!!!

— Есть ритуал, — пояснил дракон, мимоходом касаясь ее виска — и Пол с изумлением почувствовала, как ей становится легче, спокойнее. Она и не замечала, оказывается, что у нее уже несколько дней дико болит голова. — Мы называем его Солнечный мост. Я никогда не проводил его… но я знаю как. Это благословение Богини любящим. Любишь мужа?

— Люблю! — категорично подтвердила Поля и всхлипнула.

— Ритуал возможен только между супругами, — рокочуще продолжал дракон. — Если один умирает, второй может отдать ему свою виту, усилить ее солнцем. Но он очень опасен. Потому что отдающий может умереть, если супруг сильнее его. А твой муж, — он посмотрел на Демьяна, — сильнее.

— Все равно, — быстро проговорила Поля, глаза ее лихорадочно блестели, и она держала Нории за рукав, словно боялась, что отпустит — и он откажется. — Все равно. Пожалуйста. Сделайте. Умоляю. Сегодня мой день рождения… Сделайте мне подарок, прошу!

— День рождения — хорошо, это день силы. Но ты можешь умереть, — повторил Нории терпеливо, внимательно глядя на нее. — Скорее всего, умрешь.

— Полина, — вмешалась Василина, — пожалуйста, не рискуй.

— Вась! — вскинулась королева Бермонта. — Не запрещай мне. Ты не имеешь права мне запрещать! Я уже не твоя подданная!

— Но ты наша сестра, — резко ответила Ани, — и мы не можем тебя потерять.

— А я не могу потерять его, — отрезала Полина. — Я столько билась за него… я его отвоюю у смерти, любой ценой, Ани, любой! Васюш… ну пойми ты меня, пожалуйста. Ты думаешь, Мариан ради тебя не сделал бы это? А ты ради мужа?

Василина посмотрела на раскрасневшуюся, злую сестру и опустила глаза.

— Я не прощу себе, если разрешу тебе умереть, Поль.

— А я не спрашиваю разрешения, Вась, — жестко ответила Полина. — Это мое решение. Вы за него не отвечаете!

В спальне росло напряжение и отчетливо, резко пахло злостью, отчаянием и надеждой.

— Нории, — в голосе Ани прозвучали стальные ноты, — прошу вас, позвольте мне поговорить с вами. Наедине.

— Ангелина! — почти прорычала Пол. Обернулась к дракону. — Пожалуйста, пожалуйста, не слушайте ее!

— Я вернусь, — пообещал Нории. — Успокойся. Вернусь.

Ангелина вышла в гостиную, но там находилось несколько охранников. Прошла дальше, в коридор, слыша за спиной мягкие шаги. В коридоре тоже стояла охрана, но довольно далеко от двери. Можно было поговорить. И она остановилась, повернулась к дракону лицом, встав почти вплотную.

— Нории, — тихо, сосредоточенно и очевидно волнуясь, начала Ангелина. — Прошу тебя, откажись. Демьян мне никто, и я не могу потерять сестру. Пожалуйста.

Он сочувственно погладил ее по щеке.

— Ты не видишь, что она умрет вместе с ним, Ани?

— Не умрет, — повышая голос, заговорила принцесса. — Я не дам ей умереть. Все переживет, пережили же мы смерть мамы. Прошу тебя, Нории, прошу. Я на все соглашусь. Прямо отсюда уеду в Пески, стану тебе женой, покорюсь… все, что захочешь… прошу, только не надо ритуала. Не подвергай ее опасности.

Он с горькой улыбкой смотрел на нее.

— Ты не понимаешь, да? — сказал он рокочуще. — Не понимаешь, почему ради него она готова на все? Почему я не могу отказаться? Как же ты любишь прятаться за долгом, принцесса. Как любишь оправдывать себя долгом, вместо того чтобы посмотреть себе в душу. Не ставь мне условия, Ани-эна. Ты придешь ко мне безо всяких условий, без жертвы с твоей стороны. Или не приходи вовсе. Придешь не как заложница, не в оплату за мое бездействие, не как принцесса Ангелина к Владыке Нории, а просто так, как женщина к мужчине.

В глазах ее начало темнеть от гнева, от невозможности переубедить его, и руки уже покалывало, и дыхание было злым, прерывистым.

— Вот как я тебе нужна, — процедила она ледяным тоном. — На словах. А что касается дела, ты никогда не выполняешь моих просьб.

Он зарычал, и Ани многого стоило, чтобы не отшатнуться — впервые она видела его в ярости. Снова затрещал воздух между ними, пробегая голубоватыми электрическими змейками по лампам над ними, по рамам окон, по стенам. И она стояла, так же оскалившись, уставившись ему в глаза, сжимая кулаки.

— Ты, — рявкнул он, притягивая ее к себе — и она зашипела, впилась зубами в его губу, прокусывая до крови, и потом долго, нежно целовала его, убеждая, уговаривая, и казалось ей, что он сейчас дрогнет. — Ты, — прорычал он глухо, — нужна мне больше жизни. И ты поймешь меня.

— Откажись, — прошептала она с нотками отчаяния. Снова поцеловала. — Откажись, Нории. Если ты согласишься, я никогда не буду твоей. Я не прощу тебе сестру. Не вернусь, Нории!

Он несколько минут всматривался в нее — и глаза его холодели, наливались непривычной жесткостью.

— Пусть будет так, — сказал он наконец, и ее словно ледяной водой окатили.

— Я не вернусь! — закричала она уже ему в спину, когда он отпустил ее, провел рукой по прокушенной губе, останавливая кровь, развернулся и пошел обратно. — Слышишь?! Проклятый дракон! — голос ее эхом звенел в коридоре, звенели покрывающиеся узорчатым льдом окна, и она не выдержала, долбанула по одному из них кулаком, с наслаждением чувствуя боль и наблюдая, как сыплются вниз осколки. — Проклятый упертый дракон!!!

Она оглянулась — гвардейцы с расширенными от ужаса глазами старательно вжимались в стены и пялились на противоположные. Застонала. За один день натворила столько, что вся репутация насмарку. Потрясла раненой рукой, подышала, успокаиваясь — и вернулась в покои.

Все увидели пятна крови у нее на губах, все разглядели и кровь у дракона на подбородке. А может и слышали — так они кричали. Луциус Инландер хмуро покосился на нее, поднял брови, и Ангелина ответила ему ледяным взглядом. Не тебе с твоими блудливыми сыновьями меня судить, Белый король.

К Ани незаметно подошел Гюнтер, мягко взял ее за руку и залечил порезы. На дракона она не смотрела.

— Мне нужно солнце, — сказал Нории. Все посмотрели за окно — там нависали тучи, мягко шел снежок.

— Солнце я тебе обеспечу, — проворчал Луциус. — Но мне понадобится открытое пространство.

— Можно перенести Демьяна во двор, где расположены казармы, — неуверенно предложила Полина. — Там нет погодного купола. Или на крышу. Там, — она смутилась, — достаточно места. Только подождите, — попросила она, — я переоденусь. Пожалуйста.

Вернулась она в роскошном белом платье, с распущенными волосами, и у Ани сжалось сердце. Еще золотую накидку сверху — и точь-в-точь похоронное облачение женщин их семьи.

Кликнули гвардейцев, и те, скрывая недоумение, вчетвером подняли прямого, как палка, негнущегося Демьяна, и во главе высокой процессии понесли его по коридору, вниз по лестницам, во двор. За ними собирались встревоженные придворные, перешептывались. Полина позвонила Свенсену, потребовала организовать на плацу ложе.

— Ложе? — недоуменно переспросил комендант.

— Да, — нетерпеливо рявкнула Полина. — И побыстрее, полковник!!!

И в этот момент повторно грянул взрыв.

— Не обращайте внимания, — настойчиво попросила Поля. Она двигалась быстро, сердясь на медленно идущих гвардейцев.

К серьезной, сжавшей зубы Ани приблизилась Василина, взяла ее за руку — но принцесса выдернула ладонь, зло отбрасывая руку сестры, отодвинулась. Вася могла запретить. Могла попробовать уговорить дракона. Но промолчала.

На плацу, рядом с наспех установленными двумя кроватями, покрытыми спортивным матом, ожидал Свенсен. Он хмуро наблюдал, как короля Демьяна кладут на импровизированное ложе, раздевают.

Луциус Инландер отошел чуть в сторону, не обращая внимания на окруживших кровати солдат и придворных. Поднял глаза к закрытому тучами небу, раскинул руки и что-то зашипел-загудел. От ладоней его, обращенных к небу, потянулись, закручиваясь в двойную широкую спираль, две светящиеся ленты. Они все расширялись и расширялись, превращаясь в медленно кружащийся световой вихрь, пока не достигли облаков — и тучи побежали прочь от этой воронки, будто из нее во все стороны дул ветер, и открылось окно голубого неба над замком, становясь все больше, шире.

— У тебя максимум двадцать минут, — сказал дракону Луциус, опуская руки. Над ним, высоко в небе, крутилось гигантское световое кольцо, раскидывая в стороны остатки облаков.

Нападающие на площади тоже увидели это чудо и остановились в замешательстве. Одно дело — атаковать замок, будучи уверенным в своей правоте, но что это, если не божественный знак?

— Говорил же, ведьма колдует! — крикнул Ольрен. — Не мешкайте! Несите еще взрывчатку!

В замковом дворе Поля дрожащими руками — было очень холодно — снимала с себя платье. Зря только надевала — для ритуала полагалось быть нагой. Окружающие, кроме сестер и Нории, деликатно отвернулись. Полина перешагнула через платье, чуть поколебалась и сняла белье, тут же замерзнув до жути.

— Ложись рядом с мужем, — пророкотал дракон, — и не бойся ничего. Сейчас тебе станет тепло.

— Я не боюсь, — прошептала она. Хотя ей было очень, очень страшно. Опустилась на холодный мат, схватила Демьяна за руку и уставилась в голубое небо, на солнце, от которого слезились глаза.

Дракон встал у изголовья. Жмурясь от теплых солнечных лучей, наклонился, положил руки на лбы супругов. И что-то тихо, низко запел-заговорил на своем языке. Много рычащих, много глухих, песня мягкая, как морские волны, неукротимая, как камнепад, простая, успокаивающая. Голова Полины отяжелела, и королева закрыла глаза, стиснув руку мужа. И не видела, как солнечный свет над ней уплотняется в теплую, жаркую колонну, повторяя очертания ее тела, как все насыщенней и ярче становится этот столб у основания. Чувствовала только, как по коже вверх пробегают крохотные разряды, и тело слабеет, как при тяжелой болезни. Нории заговорил чуть громче — и солнечная колонна вдруг изогнулась, образовав арку, и опустилась на короля Бермонта. И потекла по мосту, созданному солнцем и милостью Богини, жизнь девушки, которая всегда любила только одного человека.

Стазис на Демьяне вспыхивал огненными искорками — будто лупой кто-то поджигал бумагу, и лицо короля становилось все спокойнее. Вот дрогнула грудь, пошевелились пальцы на руке — Полина почувствовала это движение, с трудом повернула тяжелую голову к мужу. На груди ее словно лежала многотонная плита, и сердце казалось ледяным комком, обжигающим холодом, а кожа, наоборот, горела до боли — но кричать не было сил. Все кружилось вокруг, и мат под спиной, казалось, уходит куда-то в сторону, и вдруг страшно заболело внизу живота, закрутило суставы, заломило затылок.

Демьян дрогнул ресницами раз, другой. Открыл глаза. Чистые, здоровые. Заморгал, недоуменно посмотрел перед собой. Попытался двинуться.

— Лежи спокойно, — прозвучало над ним, — второй жены у тебя нет. Жди.

Раздался взрыв.

Солнечный мост иссякал — уже поднимался только от сердца молодой королевы, пульсируя, как живой. Замедлялся и становился прозрачнее.

Демьян медленно повернул к Полине голову. Зрачки его были расширены — а у нее в глазах уже темнело — и она только успела улыбнуться краешком пересохших губ. Увидеть, как вспыхивают в его глазах воспоминания, ужас и вина. И с последним биением солнечного моста погрузилась во тьму.

Схватилась за горло Ани, ощущая ту же выворачивающую наизнанку боль в душе, что чувствовала она — не понимая, что происходит — после смерти матери.

Прижалась к ней Василина, рыдая в голос.

Далеко в больнице Рудлога прямо во время операции упала в обморок принцесса Марина.

Согнулась, хватая ртом воздух, Алина, сдающая зачет.

Младшая, Каролина, заскулила тоненько и порвала тот рисунок, который упорно, многократно перерисовывала, не показывая никому. Рисунок с сестрой, покрытой золотым пологом.

К Полине метнулся Гюнтер, вливая в нее свою жизненную силу. Грязно выругался Луциус, присоединяясь к брату. И Нории, оторвавшись от Демьяна, положил обе руки на голову молодой королевы, пытаясь схватить отходящую душу. Три потомка Белого отдавали себя, а над ними смыкались облака, грозно гудела надвигающаяся метель, вставая от их силы снежным куполом над замком, и Демьян, повернувшись, обхватив жену за плечи, шептал ей в ухо:

— Вернись. Вернись ко мне. Вернись!!

Очертания обнаженной женщины подернулись дымкой, переплавляясь в массивную фигуру молодой медведицы. Пол захрипела, заскрежетала зубами, задергала лапами, впиваясь когтями в грудь мужа, и алая кровь текла вниз, на мат, а он все рычал ей в ухо: — Ну же, Поля, держись!

Первым отвалился Гюнтер. Дрожащими руками потер глаза, опустился на камень плаца. Бледный Луциус упрямо держался, вжимая ладони в темную шерсть, и дракон не уступал ему, что-то шепча одними губами.

— Все, — пророкотал Нории и отнял руки. Инландер мрачно кивнул, сделал шаг назад. — Сделали все, что можно. Больше никак.

Глаза у дракона были красными, дикими. Он взглянул на Ани — и та ответила взглядом, полным такой ненависти, что он дрогнул. Отвернулся, пошел, шатаясь, словно в бреду, куда-то к столпившимся придворным. Те расступались, и он добрался до спортивной площадки, прислонился лбом к ледяному турнику и встал там, подальше от людей, тяжело вздыхая и облизывая губы. Ему нужна была кровь.

Снова раздался взрыв. Медведица заревела, замотала головой.

— Поля, — Демьян звал ее, схватив за голову и глядя в совершенно черные, звериные глаза, — Полюш, где ты? Поля, терпи. Слышишь меня? Не уходи. Слушай меня. Слушай!

Солдаты и придворные, стоявшие широким кругом вокруг смертного ложа, молчали. И в тишине этой резко, громко звучали горькие рыдания королевы Василины.

У спортивной площадки, крепко обхватив руками стылое железо, чтобы не допустить оборота, рычал Нории Валлерудиан. Его дракон чувствовал рядом живую кровь и требовал насыщения.

— Она сейчас как человек в коме, Демьян, — хриплым голосом сказал Луциус. — Если бы не медвежья ипостась, можно было бы сказать, что она мертва.

Король Бермонта обвел всех безумным взглядом.

— Что вообще здесь происходит? Свенсен, доложи! И принесите кто-нибудь мяса!

— И мне! — рыкнул издалека Нории. — Крови или мяса!!

Кто-то бегом отправился исполнять поручение. Медведица наконец-то затихла. Слабая, тощая, она лежала рядом с мужем. Из пасти ее текла слюна, и мутные глаза закрывались.

Комендант быстро, четко рассказывал о том, что произошло с момента свадьбы. Ани слушала его, стоя с совершенно сухими глазами. Сжимала Василину за локоть — сестра плакала ей в плечо — и смотрела за спины людей. Там, усевшись на холодный камень плаца, уткнувшись лицом в ладони, корчился Нории, и только боги знают, насколько его хватит и дождется ли он, пока принесут мяса — или обернется и порвет тут всех.

Нории набрал в ладонь грязного снега, размазал по лицу, тяжело дыша. И чуть не вздрогнул от облегчения, когда почувствовал, как на плечи легли горячие руки, как прислонилось сзади тонкое тело старшей принцессы Рудлог.

— Это ничего не значит, — ледяным голосом сказала она ему в спину. — Ты предал меня.

Он молчал, жадно впитывая ее огонь, жестокий огонь, и в глазах светлело, и жажда крови уходила, освобождая разум. Развернулся и прижал Ани к себе.

— Ничего, — отчеканила она ему в лицо. — Не жди меня.

Нории опустил голову ей на плечо и легко, словно на прощание, коснулся ее шеи губами. Непримиримая женщина, чья гордость куда сильнее любви, все-таки сокрушила его. И сейчас не дала подержаться, опереться — подождала минут десять, уперлась ладонями ему в грудь и оттолкнула, встала. Молча отвернулась и пошла к сестре. А он так и остался сидеть на мерзлой земле, глядя на ее ровные плечи и злое, неуступчивое пламя.

Демьян дослушал Свенсена — и лицо медвежьего короля постепенно становилось жестоким, звериным, и ладонь, которой он гладил по ввалившемуся боку столько перенесшую из-за него и ради него Полину, периодически сжималась в кулак.

Поля, Полюшка моя, маленькая медвежонка. Из-за меня тебе пришлось созреть за какие-то десять дней, из-за меня и ради меня вынести так много. Проснешься ли ты? А если да — сможешь ли ты верить мне после того, что я сотворил? Я ведь все помню… и безумие, и кровь, и твое тело, и свое наслаждение. Сможешь ли ты после этого снова так же открыто улыбаться мне? Хохотать рядом, как прежде? Любить меня? Даже если нет… только будь живой. Пусть не со мной. Только живи.

Никаких проблесков человеческого сознания он в ней не чувствовал. И опускал глаза, встречаясь взглядом с рыдающей королевой Василиной, с обвиняющим взглядом старшей принцессы.

— Если это возможно, — пообещал он женщинам, — я верну ее в мир. Все сделаю, чтобы вернуть.

Ани тяжело вздохнула.

— Мы чувствуем, когда кто-то из нас умирает, Демьян. Ее больше нет.

Наконец-то принесли мясо — оно еще кровоточило, словно животное забили только что, и он снова, как почти два месяца назад, подсовывал под нос Полине куски — она даже рта не раскрывала. Рвал их сам зубами на мелкие кусочки, запихивал в пасть — они вываливались.

— Воды! — рявкнул он.

Ему тут же передали флягу, и он аккуратно поднес ее к морде, наклонил. Медведица лежала неподвижно, вздыхала со стонами — но Бермонт был настойчив и наконец она шевельнула языком и начала лакать. Долго пила, сотрясалась от спазмов, будто давясь. Тяжело сглотнула первый кусочек мяса, который Демьян, не боясь, что откусят руку, запихал прямо в пасть, на самый корень языка. Второй. Третий. И, не доев, заснула, уронив голову на мат. Бока ее с усилием ходили туда-сюда, веки подергивались.

— Так, — тихо сказал Демьян, поморщился от звука очередного взрыва и повернулся к подданным. — Всем разойтись.

Солдаты и придворные понятливо и быстро исчезли с плаца.

— Коллеги, — вежливо проговорил король Бермонта, вставая, — я прошу прощения, но мне нужно разобраться с текущими проблемами, прежде чем мы сможем пообщаться. Я благодарю вас за помощь и рад познакомиться с новым братом… хоть и не знаю, к добру была эта помощь или нет. Поэтому уходите, прошу. Я решу срочные вопросы и навещу каждого из вас, и простите мне невольную грубость — сами понимаете, нет времени. Свенсен, — полковник как раз передавал ему теплый гьелхт, — выставь вокруг моей жены охрану. Останавливай наступление. Василина, Ангелина… вам тоже лучше уйти в Рудлог. Я буду держать вас в курсе.

Королева Василина кивнула. Осторожно подошла к медведице, погладила ее по боку.

— Что-нибудь чувствуешь? — тихо спросила она у Ани.

— Нет, — зло сказала Ангелина. — Ее здесь нет.

За ее спиной загудели крылья, и в небо поднялся белый дракон. Сделал над плацем круг, заклекотал в ее сторону что-то резкое, жадное. Она отвернулась, и он зарычал зло, царапнул когтями крышу казарм — аж черепица посыпалась — и улетел. Через несколько минут ушли Зеркалами белые короли, и придворный маг Рудлога тоже открыл портал, терпеливо дожидаясь, пока Василина и Ангелина оторвутся от сестры.

— Ты злишься, — тихо сказала Василина, когда они уже шли по коридору Семейного крыла. — Но я бы поступила так же, как Пол. И ты, Ани, ради того, кого любишь. Я знаю. И пока ведь есть еще надежда. Пусть она в медвежьем обличье, пусть мы перестали ее ощущать. Я верю, что Демьян спасет ее.

Ангелина ничего не ответила. Зашла в свои покои и захлопнула дверь. Там, в тишине, можно было поплакать о том, что она сегодня потеряла.

Демьян в сопровождении гвардейцев и старейшин уже спускался вниз, когда прогремел очередной взрыв. Ворота вздулись пузырем внутрь, но еще держались. И открылись для него со скрипом и нутряным стоном, заскрежетав и застыв на середине. Берманы снаружи недоверчиво глядели на распахнувшиеся створки. И замерли, когда из ворот вышел их король — полуобнаженный, в одном гъелхте, босиком, держащий в руке боевую секиру. Обвел присутствующих тяжелым взглядом — под ним склонялись молодые и зрелые, опускали глаза. Он был очень спокоен, только глаза были черные, звериные, и знающие его понимали, что он едва сдерживается от бешенства.

— Так-то, — прорычал он, — вы защищаете мою королеву, когда я не в состоянии это сделать.

Тишина стояла такая, что слышно было, как снег сыпется на площадь.

— Где мои линдморы? — спросил Бермонт гулко.

Из толпы берманов один за другим начали выходить главы кланов. Делали несколько шагов и опускались перед своим повелителем на колени. Никто не смел поднять взгляд — за его спиной отчетливо виднелась тень огромного медведя, тяжело поводящего головой.

— Что говорит традиция — как нужно поступать с предателями? — громко поинтересовался Демьян. — Смерть, — ответил он сам себе. — Смерть. Кто не признает свою вину и хочет доказать, что поступил по чести? — он повел рукой с секирой, словно приглашая. Никто не шевельнулся.

— Господин, пощади, — шепнул за его спиной один из старейшин. — Тут почти восемьдесят кланов. Не надо питать сердце Бермонта кровью.

— Замолчи, — ровно ответил король Бермонта, и старейшина отступил назад, тревожно подергал себя за бороду. Обернулся к Великому Беру, умоляюще сложил руки. Убереги, великий, сына от поступков, продиктованных злостью.

— Мой король, — подал голос Ольрен Ровент. — Ты вправе казнить нас, но прошу, подумай — что бы ты сделал, если бы кто-то из линдморов заболел? Я не прошу помиловать меня. Об одном молю — возьми мою жизнь, но не жизни других. Я смутил их разум, моя вина.

— Каждый, — прорычал Демьян, на глазах наливаясь гневом, — несет ответственность за свои поступки. Моя жена, которую вы гнали, отдала за меня жизнь, превратившись в неразумного зверя. Какую виру вы дадите за нее? За королеву, которую предали?

Его трясло от ярости и лицо было страшным — и король несколько раз вздохнул, облизал клыки, сделал шаг назад.

— Вот что, — слова его падали, как удары секиры, — как вы поступили, так и я поступлю с вами. Вот мое слово — в ближайшее полнолуние вы обернетесь в медведей и не вернетесь обратно, пока моя супруга не обретет человеческий облик. Если этого не будет никогда, то и вы никогда не станете людьми. Армия на ваших землях более вам не подчиняется, только напрямую центру. Каждый из вас пришлет мне младшего сына или дочь, пока старшие будут управлять землями. Детей ваших возьму я выкупом и залогом того, что вы больше не придете сюда как враги, и буду вправе распоряжаться их жизнями как пожелаю. Будут служить в замке.

На него смотрели с изумлением и надеждой и боялись даже дышать.

— Если кто-то из ваших старших посчитает, — громко продолжал повелитель Бермонта, — что я проявил слабость и вздумает мстить, я приду к вам и уничтожу всех мужчин как несущих семя предателей, и линды ваши сотру с лица земли, а жен и детей возьму к себе в клан. И имя ваше забудется, и род. Возможно, ваши старшие дети смогут заслужить мое прощение. Все. Идите.

Площадь опустела почти мгновенно. Демьян постоял немного, глядя вслед уходящим берманам, и пошел обратно. К жене, которую не уберег.

Хозяин Лесов возвращался в свой небесный дом, стоящий посреди исполинской дубовой рощи. Пахарь не любил излишеств, и жилище его больше всего походило на простую землянку с крышей из темно-зеленых мхов. Единственной роскошной вещью в доме том было широкое, крепкое, покрытое мягкими мехами ложе, которое лесной хозяин сам вырезал для них с Водой из старого дуба. В свой сезон бог приносил ей сюда полевые цветы и спелые красные яблоки, показывал пушистых зайчат и сердитых ежей, и супруга ласково улыбалась ему, гладя по натруженным плечам. И поцелуи ее потом были яблочными, медовыми, сладкими.

Но не успел Великий Бер ступить на порог, как вырос перед ним взбешенный огненный брат, размахнулся широко и мощно — завыли высокие деревья, склоняясь как от урагана — и ударил в лицо. Отшатнулся оскалившийся Медведь, скинул с плеч тяжелую шкуру и рыкнул досадливо:

— Отвел душу, потешил кулак?! Не греми, отвечу!

Не послушал его Красный — выдрал с корнем дуб, ветвями до солнца достающий, замахнулся — и Пахарь встретил этот удар молотом. И долго еще любопытные белки и зайцы, прячущиеся во влажных мхах среди кряжистых корней, наблюдали за божественной дракой. Схватились братья не на шутку, и гулко ворочался гром в небесах по всей Туре, да и землю время от времени едва заметно потряхивало.

После доброй битвы и примирения оба великих сезона отдыхали на разбитой поляне, слушая гудение толстых мохнатых шмелей и пронзительный стрекот кузнечиков, а золотые, размером с руку, трудяги-муравьи поспешно очищали окрестности от щепы, веток и остро пахнущей взбитой листвы. Из груди Воина все еще прорывалось грозное ворчание, и Зеленый ушел в свою землянку и появился через несколько мгновений с двумя огромными бочками на плечах.

— Медовуха, — кротко сказал он, опуская одну из них перед братом. — Выпей, залей гнев. Сына моего не трогай, сам с него взыщу.

— Мне он люб, — мрачно ответил Красный. Кулаком выбил заглушку и начал жадно пить терпкий, сладкий напиток. Он всегда быстро вспыхивал и быстро остывал — да и медовуха правда оказалась хороша. Опустил бочку, вытер рукой рот.

— Хороший воин. Но слишком самоуверен. Погубил мне девку. Хоть и думал я, что так выйдет, вины его это не умаляет.

— Кто из нас не переболел этим? — возразил Великий Бер с намеком и сел рядом, не обращая внимания на вновь полыхнувшие огнем глаза брата. — Да и ты не Смерть, чтобы знать наверняка. В любом случае она ему жена, в шкуре или нет, медведицей или человеком. А как сложится — только Отец ведает.

Двое великих богов, вечных мальчишек, идущих по годовому циклу рядом, молча пили под шум исполинских деревьев, и на Туру спускалось такое же тихое умиротворение, которое ощущали они в этой роще, дышащей сладковатой прелой листвой, влажными желудями и горькой разогретой на солнце дубовой корой.

Content

Ирина Котова
Королевская кровь-4

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23