Владимир Колабухин

Дознание Феррари (сборник)

© ЭИ «@элита» 2014

* * *

Кто стрелял в «Бирюзе»?

1

Говорят, понедельник – день тяжёлый. Не знаю, не знаю… Может быть.

Но сегодня утро выдалось солнечным. Небо ясное-ясное! Майский воздух, освежённый коротким ночным дождём, удивительно душистый от расцветающей сирени…

Я живу неподалёку от райотдела полиции, в самом центре города, в новом девятиэтажном доме. Но там сейчас духота. А здесь, на улице…

И до чего же хорошо на душе, когда вот такое чудесное утро! Можно не спеша пройтись по бульвару, затенённому большими старыми липами, посидеть в укромном уголке на скамейке и помечтать о чём-нибудь заветном, пусть, может, и несбыточном…

Передо мной, дробно стуча по асфальту каблучками белых туфелек, идёт светловолосая стройная женщина.

Идёт быстро, даже торопливо, головы не повернёт. Наверное, опаздывает на работу. Быть может, вечером она не станет так спешить. А вечер, конечно, тоже по-своему хорош. Особенно когда падёт тишина, и город расцветится сияньем радужных огней. Но воздух и зелень будут уже не те: цветочный аромат заглушат прогорклые запахи отработанных за день солярки и бензина, а сажа и пыль затуманят наряд затихающих улиц.

Нет, утро есть утро! И думается лучше. Недаром говорится, что утро вечера мудренее. Вот и ко мне сейчас приходит мысль о том, что не настолько уж я закостенел на своей следственной работе, как полагает моя соседка по квартире Леночка, если вдруг вспоминаю её гибкую фигуру, мягкий овал лица и большие нелепые глаза.

Я сворачиваю с подсохшей дорожки бульвара к зарослям сирени и опускаюсь на сверкающую жёлтым глянцем недавно выкрашенную скамейку. Лёгкий ветерок чуть колышет верхушки деревьев и кустарника, над головой громко чирикают воробьи…

Лена – учительница, ведёт в школе уроки русского языка и литературы. Я люблю слушать её. Голос у неё мягкий, приятный. К тому же она очень красива. Вместе со своей приветливой мамашей, Екатериной Ивановной, она занимает две смежные комнаты. Я – одну, с изолированным входом. Так уж получилось, что однокомнатных квартир райотделу не выделили, и меня просто-напросто «подселили». И ничего хорошего из этого, по-моему, не выйдет. Елена, судя по всему, не прочь завести со мной роман. А у меня он уже был, да лишь оставил в сердце боль. И я теперь не так наивен, чтобы таять от улыбок хорошеньких девушек, поэтому в обращении с Еленой, наверное, и впрямь суховат. Только что же вдруг сегодня её образ словно застыл перед глазами?..

Поднимаюсь со скамейки, направляюсь к выходу. Блондинка исчезла из виду. А я всё иду и иду не спеша. Время в запасе есть. Да и служба моя такая, что особой торопливости не терпит, требует внутреннего спокойствия и уверенности. А сегодня утро такое замечательное! Может, и день весь будет таким же?

Я покидаю бульвар, пересекаю по белым полоскам перехода залитую солнцем площадь и вскоре оказываюсь в вестибюле райотдела. На часах без четверти девять. Заглядываю в комнату дежурного, а там кроме помощника – молодого сержанта Кандаурова – никого больше нет, хотя обычно в это время здесь толкутся ребята из уголовного розыска. Значит, ничего существенного за воскресенье не произошло.

Подхожу к столу сержанта, громко здороваюсь и спрашиваю:

– Как дела? Где дежурный?

Он поднимает на меня припухшие от бессонной ночи глаза, устало говорит:

– Здравия желаю, товарищ капитан. Пока всё в норме. Если до девяти не поступит заявлений, то вам сегодня лафа… А дежурный к руководству ушёл, докладывать.

– Твоими бы устами – да мёд пить! – говорю ему, улыбаясь.

Его широкое простодушное лицо тоже озаряется улыбкой. И в этот момент на пульте вспыхивает жёлтый огонек «02», а в соседней комнате телетайп начинает выводить трескучую дробь.

Кандауров хватает телефонную трубку.

– Полиция!.. Что? А кто говорит?..

Подхожу к телетайпу. На ползущей бесконечной бумажной ленте одна за другой появляются тревожные строчки, переданные из других райотделов и областного управления внутренних дел.

«Начальнику… районного отдела… 20 мая с. г. в 16 часов из дома № 3 по улице Крестьянской г. Бровки ушла и до сего дня не вернулась Золотова Наташа. Возраст – 15 лет… Предположительно может находиться у своей бабушки Золотовой Марии Егоровны, проживающей…».

«21 мая с. г. из пос. Поречье угнана автомашина «ВАЗ‑2101»… красного цвета, принадлежащая гр-ну Белову…»

«22 мая с. г. из магазина № 9… совершена кража товаров на сумму… В числе похищенного… Примите меры к розыску похищенных вещей и преступников…»

А телетайп всё стучит и стучит.

Возвращаюсь к Кандаурову.

– Ну что?

Он прикрывает ладонью трубку.

– Муж у одной буянит…

И опять в телефон:

– Да-да… Успокойтесь, пожалуйста. Мы немедленно выезжаем.

Вот так… Ничего себе начинается денёк!

Выхожу в коридор, привычно поднимаюсь по крутой лестнице на третий этаж и иду в свой кабинет. В открытую форточку окна с улицы вливается тот же густой запах расцветающей сирени. Он снова возвращает меня к мыслям о Елене. Как любит она выискивать в её гроздьях «счастливые» соцветья!.. Вот придёт вечер, и я опять пройдусь по бульвару, накуплю для неё сирени. Пусть порадуется!

Я улыбаюсь своим мыслям и принимаюсь за работу: пишу представления, справки, запросы. Жду вечера. И дождался. Телефонного звонка дежурного.

– Демичевский?.. Срочно с опергруппой на выезд!

Оказывается, сработала сигнализация фирменного магазина «Бирюза», торгующего ювелирными изделиями.

Не проходит и минуты, а наш «уазик», включив сирену, летит по улице. Сидим и гадаем, что там, в «Бирюзе»?

И самые худшие предположения оправдываются – разбойное нападение.

«Как же такое случилось?» – спрашиваем в магазине. И вот что выясняется.

За пять минут до закрытия «Бирюзы» кто-то позвонил со двора у служебного входа. Думая, что приехали инкассаторы, директор магазина Шляпникова, пожилая дородная женщина, собирающаяся уйти через месяц на пенсию, спокойно открыла дверь и… отшатнулась.

Высокий молодой мужчина с пистолетом в руке подтолкнул Шляпникову к её кабинету, рванул там со стола одну из инкассаторских сумок с дневной выручкой и перебросил сообщнице, такой же молодой особе, появившейся на мгновенье за его спиной.

Ещё до того, как налётчик потянулся за второй сумкой, Шляпникова успела нажать потайную кнопку сигнала тревоги. Завыл «ревун». Преступник отпрянул, не целясь выстрелил и выскочил во двор. Громко хлопнула дверца машины, заурчал мотор, и через несколько секунд всё стихло…

В магазин мы прибыли через семь минут после сигнала тревоги и нашли Шляпникову испуганной, но невредимой. Губы её побелели, слова не может вымолвить.

– Да вы не волнуйтесь, не переживайте так, – пытаюсь успокоить её и коротко передаю в райотдел по телефону первые сведения о случившемся.

– Как не переживать?! – всплескивает она руками. – Ведь чуть всю выручку не унесли.

– И много взяли?

– Почти сто пятьдесят тысяч! Сто сорок девять тысяч девятьсот рублей.

Она тянется к графину с водой. Я опережаю, подаю полный стакан.

Пока Шляпникова пьёт, вместе с экспертом Губиным осматриваю и фотографирую место происшествия. Собственно, осматривать и нечего. Её кабинет, где мы ведём разговор, находится напротив служебного входа. Налётчику действительно потребовались секунды, чтобы осуществить задуманное.

В воздухе пахнет пороховой гарью. В помещении всего одно окно, забранное решёткой, и то без форточки. Нет и какой-либо вентиляции. Душно. Зато над столом, за которым сидит моя собеседница, ярко горит красивая хрустальная люстра. В кабинете лишь один простенький стол, небольшой сейф да несколько стульев. Без особых затруднений нахожу на полу у окна пулю, сплющенную от удара в стенку, а за косяком двери – гильзу. Следов обуви – масса, но все затёртые, и разобраться в них практически невозможно. Лишь в коридорчике, у порога кабинета Губину удаётся зафиксировать слабые отпечатки крохотной подошвы и каблучка.

Присаживаюсь к столу Шляпниковой и спрашиваю:

– Так вы говорите, преступников было двое?

– Может, и больше, – не сразу отзывается она. – Ворвались-то двое: мужчина и женщина.

– Как они выглядели? – пытаюсь уточнить их внешность.

Но Шляпникова, как и в начале разговора, не может описать их подробно: высокий молодой смуглолицый мужчина да такая же молодая и смуглолицая его напарница – вот и всё, что ей запомнилось. И она расстроено оправдывается:

– Испугалась я очень. Какие уж тут подробности, особые приметы. Спроси, во что одеты – и то, наверное, не скажу.

– И всё же?

– Мужчина, по-моему, в тёмном костюме, а женщина… в синем платье, как будто бы, – смущённо пытается вспомнить она, комкая в дрожащей руке и без того мятый цветастый платочек, которым то и дело отирает раскрасневшееся потное лицо.

– Как бы не струсила так!..

– Ну-ну, – возражаю я. – Не казните себя напрасно. В такой ситуации, что случилась с вами, кто не испугается. А вы действовали решительно, не дрогнули.

Мне и впрямь приятно похвалить эту пожилую мужественную женщину. Но она отмахивается:

– Да какой там решительно! Мне бы после звонка в «глазок «двери посмотреть, а не сразу открывать.

– Действительно, а почему вы поторопились открыть дверь?

– Думала, инкассаторы за выручкой приехали. Они всегда в это время появляются у нас.

– Погодите, погодите, – останавливаю её. – Давайте уточним. Во сколько к вам позвонили?

– Я уже говорила – без пяти семь.

– А инкассаторы приезжают?

– В семь. Иногда на минуту-две раньше или позже. Вот что и подвело меня. Ведь звонок был почти в это же время.

Да, видел я инкассаторов. Нас дожидались. Даже говорил с ними. Поохали, посочувствовали директорше, и уехали.

Я задумываюсь. Интересная вырисовывается картина: рискованно действовали налётчики! Рискованно, но рассчитано, словно по секундочкам всё выверили.

– Значит, вы считаете, что у преступников была машина?

– Но ведь кто-то сразу выехал со двора, кто же ещё?

«Конечно, – мысленно соглашаюсь я. – Без транспорта им в таком деле не обойтись. Нужно осмотреть двор – искать следы.

Между прочим, выстрел могли слышать на улице. Следовательно, кто-нибудь мог заприметить и машину. Теперь бы найти очевидцев!»

Я знаю, что и другие члены следственно-оперативной группы зря времени не теряют. Зевак на улице, когда мы подъехали к магазину, было немало, да и подворный обход ближайших домов, опрос их жителей может выявить ценных свидетелей. Кто-то из них, к примеру, в момент происшествия выходил из магазина или разглядывал витрины, кто-то отдыхал на балконе или сажал там цветы… Короче, должны быть свидетели. И, поблагодарив Шляпникову, выхожу в коридор. Как и ожидал, мне доставили очевидцев: узкоплечего веснушчатого паренька в линялых джинсах и пёстрой рубашке с отложным воротничком и тощую, как жердь, старомодно одетую старушку. Они-то кое-что и рассказывают о машине. Оба утверждают, что это было желтоватое такси, выскочившее со двора почти вслед за выстрелами. Номера машины старушка не приметила, зато парню запали в память цифры: «37–38».

Незамедлительно передаю полученные данные дежурному по райотделу. Если в машине преступники, и они попытаются выехать из города, им это теперь вряд ли удастся: дежурный известит о моей информации все постовые и патрульные наряды, инспекторов ГИБДД.

Мы делаем всё, чтобы раскрыть дерзкое преступление, как говорится, «по горячим следам», работаем до глубокой ночи, но… тщетно. Налётчики – как в воду канули, и кто они – так и остаётся неизвестным. Мало ли в городе молодых смуглолицых мужчин в тёмных костюмах и брюнеток в синих платьях?..

Домой возвращаюсь за полночь. Пытаюсь неслышно пробраться в свою комнату, но Елена тут как тут. На ходу застёгивает халатик и спешит на кухню.

– Я тебе чаю подогрею.

Отговаривать бесполезно, и я молча киваю.

На кухне Лена усаживается рядом со мной за столик, и, пока я чаёвничаю, не отрываясь, молча смотрит на меня своими зелёными, как виноградины, глазами. Только сегодня они кажутся чуть погрустневшими.

– У тебя что-нибудь случилось? – спрашиваю.

– Что у меня может случиться… Пей чай, Демичевский, пей…

Она отводит взгляд и пытается улыбнуться. Господи! Так ведь я хотел принести ей цветы. Надо же, как всё нескладно получилось.

2

Ночью мне спалось плохо, и потому проснулся рано. Прохожу на кухню, а Лена уже сидит у окна, задумчивая и чем – то озабоченная.

– С добрым утром! – говорю, улыбаясь. – Что нос повесила?

– Здравствуй! – приветливо отвечает она. На лице её тоже появляется улыбка. – И всё ты замечаешь, Демичевский!

– Профессия такая! – смеюсь я и подхожу к плите. Осторожно трогаю чайник, а он уже горячий-прегорячий. Кладу в чашку ложечку растворимого кофе, сахар, заливаю кипятком.

– Сегодня опять поздно вернёшься? – спрашивает Лена.

– Пока не знаю, – говорю я, отпивая из чашки маленькими глотками дымящийся душистый напиток. Смотрю на часы. Ещё четверть восьмого. Но дома делать нечего, так что лучше немного прогуляться. Допиваю кофе, поднимаюсь из-за стола.

– Ну, пока.

Лена рассеянно кивает. О чём она всё думает?..

В прихожей поправляю перед зеркалом форму, галстук и выхожу на улицу.

Сегодня у меня не столь радужное настроение, как накануне. В девять часов предстоит присутствовать на оперативке у начальника уголовного розыска Белова, и вчерашнее происшествие не выходит из головы. Расследование поручено мне, а с чего начинать? Есть, конечно, несколько соображений, и, думаю, в уголовном розыске тоже подкинут что-нибудь существенное.

Ребята там толковые. Быть такого не может, чтобы, уцепившись за ниточку, не помогли и весь клубок распутать. А ниточка у нас есть! Тот же, со щербинкой, след протектора, зафиксированный во дворе магазина.

Без пяти девять вхожу в кабинет Белова. Все оперативные работники уже в сборе. Опустив седеющую голову, Белов медленно расхаживает из угла в угол. Заметив меня, останавливается и, кивком ответив на приветствие, сухо говорит:

– Что ж, начнём, пожалуй, наше совещание. У кого какие версии по «Бирюзе»? В общих чертах со сложившейся обстановкой я знаком, так что прошу конкретнее.

Присаживаюсь на единственный свободный стул у окна. Лица у всех озабоченные, глаза хмурые. Многие, наверное, не спали.

– Значит, неизвестные подъехали к магазину на такси? Чьё оно? Кто шофёр? – снова спрашивает Белов, ни к кому конкретно не обращаясь.

Первым отвечает старший оперуполномоченный Сергей Наумов. Ему недавно исполнилось тридцать, он тремя годами моложе меня, а уже считается одним из опытнейших работников. В любое дело вкладывает столько энергии и ума, что хватило бы, наверное, на двоих.

– Такси принадлежит второму автопарку, – говорит Наумов, легко поднявшись с дивана. – За машиной закреплены два водителя – Власов Николай Григорьевич, старый кадровый работник, и его молодой сменщик Водолазкин Владимир Константинович, выпускник автошколы. Вчера вечером работал Власов. По его словам, такси просто-напросто угнали, когда он отлучился в столовую поужинать. Машину мы пока не нашли.

Густые нависшие брови Белова опускаются ещё ниже:

– А не может он быть соучастником преступления?

Наумов приглаживает русые волосы и не сразу, но возражает:

– Маловероятно, Александр Петрович. Человек он пожилой, вырастил двоих детей, имеет внуков… Маловероятно…

Белов подходит к окну, разглядывает улицу. С каждой минутой солнце всё ярче заливает своими лучами кабинет, всё громче нарастает шум города. Где-то там, в его необъятных недрах, скрываются от нас те, кого мы сегодня ищем и кого надо задержать, во что бы то ни стало.

– А что говорят свидетели?

Наумов садится, а с дивана поднимается всегда щеголевато одетый оперуполномоченный Громов, мой товарищ и ровесник. На его лице отражается глубокая задумчивость. Он достаёт из кармана замшевой куртки небольшой блокнот, заглядывает в него и неторопливо начинает докладывать:

– Свидетелей, паренька и старушку, мы установили следующим образом…

Белов резко поворачивается к нему:

– Я не спрашиваю, как вы разыскали студента Бубнова и пенсионерку Малинину, – обрывает он Громова. – Что они рассказывают?

Громов растерянно поправляет сверкающий золотыми нитями галстук, обидчиво поджимает тонкие губы.

– Я думал… – пытается оправдаться он, однако Белов снова прерывает:

– Что они рассказывают? – жёстко повторяет он, желая избавиться от обычного многословия Громова.

– Да практически – мало интересного, – уже быстро отвечает Громов. – Мы их и так, и этак расспрашивали…

– Что они говорят? – повышает голос Белов. Обычно спокойный и выдержанный, на этот раз он, чувствуется, еле сдерживается, чтобы не вспылить. – У нас есть фотография Власова? Мы предъявили им её? Когда, в конце концов, вы научитесь докладывать чётко и коротко!

Я спешу на выручку Громову. Ведь опрашивать свидетелей пришлось мне, а не ему.

– И фотография есть, и показывали, – говорю, поднимаясь. – За рулём такси сидела женщина. Разглядеть её не сумели, а вот мужчину, что находился в салоне машины, запомнили: молодой, смуглый… Словом, не Власов. Поскольку Бубнов учится в художественном училище, я попросил его написать хотя бы приблизительный портрет этого человека. Бубнов сразу согласился, и вот-вот должен принести нам свою работу.

Я сажусь, а Белов возвращается к столу, грузно опускается в кресло, задумывается. То, что он повысил сегодня голос, совсем не характерно для него. Да и Громов, несмотря на своё щегольство и многословие, отнюдь не пустозвон, зарекомендовал себя умелым и знающим работником. Но сегодня время не наш союзник, подхлёстывает и Белова.

Он поднимает голову.

– У вас всё? – спрашивает Громова.

– Нет, – торопливо отзывается тот. – Разрешите высказать свои соображения?

– Ну-ну… – смягчается Белов. – Выкладывайте.

– Полагаю, что преступники вели многодневное тщательное наблюдение за магазином, – оживляется Громов, и сеточка мелких морщинок на его широком смуглом лице сразу исчезает.

– Почему вы так думаете?

– Уж очень чисто сработали, вернее – дерзко. Надо бы выяснить, кто в последнее время крутился у «Бирюзы».

«Ай да молодец, Громов! С языка у меня сорвал».

– Резонно, – соглашается и Белов. – Вот вы с Наумовым и отработайте эту версию. Может, кто-нибудь из наших «крестников» отличился.

Да!.. Представляю, каково придётся друзьям. Задача эта не из лёгких. Очень даже не из лёгких!

Однако, как я смотрю, Громова она ничуть не смущает. Он деловито переглядывается с Наумовым, приподнимает, чтобы не помять, стрелки светлых хорошо отутюженных брюк, садится и быстро пишет в блокноте.

– Так… – продолжает говорить Белов. – А теперь послушаем товарища Демичевского.

Он устремляет на меня из-под очков пытливый взгляд и после короткой паузы спрашивает:

– В чём нужна помощь? Зацепок-то почти нет.

Я опять поднимаюсь, ещё раз оглядываю всех и говорю:

– Почему – нет? Взять хотя бы пропавшее такси. Оно как раз такое звено, за которое мы можем ухватиться… Надо войти с предложением к руководству райотдела подключить к нам в помощь патрульно-постовую службу и участковых инспекторов. Следует осмотреть все дворы, гаражи, тупики и переулки… Ведь где-то оставлена машина!

Белов кивает. Я уверен, эта мысль пришла и к нему.

– Теперь второе… Насчёт предположения Громова о том, что за «Бирюзой» велось наблюдение… В первую очередь, нужно ещё раз опросить работников магазина, жителей прилегающих домов. Может, действительно в последние дни там кто-то мозолил им глаза.

Белов снова кивает и делает в «Еженедельнике» пометку.

– Третье… Не мешало бы посмотреть дела о преступлениях, совершённых в городе с применением огнестрельного оружия. Сегодня я направляю для исследования пулю и гильзу, что нашли в магазине.

Мы обговариваем с оперативниками ещё ряд вопросов и расходимся. Я с нетерпением жду Бубнова. Он обещал подойти в десять, а на моих – двадцать минут одиннадцатого.

Ну вот, кажется, и пришёл. Слышу негромкий стук в дверь и поспешно откликаюсь:

– Войдите.

В узкую щель двери сначала осторожно просовывается голова Бубнова, а затем и сам парень показывается на пороге. Стеснительно улыбаясь, он подходит к столу и показывает мне небольшой конверт.

– Вот. Принёс… Как просили.

Он аккуратно открывает конверт, бережно достаёт из него листок бумаги, расцвеченный акварелью. Первое впечатление: меня обманывают. Это не может быть рисованным портретом. Это цветная, мастерски выполненная фотография. Но шероховатость бумаги и некоторая расплывчатость красок на ней убеждают: портрет рисованный.

Но до чего живое лицо!.. Плотно сомкнуты тонкие губы, сжаты крылья такого же тонкого прямого носа, тревожно прищурены миндалевидные тёмные глаза, нахмурены чёрные брови, невысокий лоб прорезали две глубокие складки… и густые волосы, обрамляющие лицо.

Мое долгое молчание, вызванное изучением портрета, Бубнов воспринимает как недоверие к его работе. Он смущённо бормочет:

– Может, не совсем точно изобразил… Вечер был, да и видел-то человека мельком… Если бы он не в машине сидел, а в студии позировал, да при хорошем освещении…

В том-то и дело, а он ещё оправдывается! Если ничего не сочинил, то – завидная зоркость у парня. Я дружески обнимаю его:

– Всё хорошо. Этот портрет мы сегодня размножим, и… словом, спасибо!

Он краснеет, как девушка, вскидывает на меня повеселевшие глаза:

– Тогда я пойду? У меня скоро занятия.

Мы прощаемся, довольные друг другом, и он уходит. Мне тоже не сидится в кабинете, хочется немедленно показать портрет оперативникам Белова: вдруг опознают в нём кого-нибудь из «крестников»? Вот было бы здорово!

Но… Как говорится, скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Все восхищаются мастерством художника, крутят портрет так и сяк, однако признать в нём кого-либо не могут.

– И всё-таки, кого-то он мне напоминает, – мучительно раздумывает Наумов. – Кто это? Кто?..

Ничего, выясним! Для начала покажу портрет Шляпниковой.

Беру из сейфа специально приготовленные для подобных случаев два портрета других лиц, вызываю служебную машину и еду в «Бирюзу».

Шляпникова, в присутствии понятых, долго вглядывается в портреты, затем указывает на тот, что рисовал Бубнов, и чуть дрогнувшим голосом подтверждает:

– Он! Очень похож: глаза, брови, волосы, лоб…

Ну, вот и отлично. Как положено, оформляю протокол опознания. Теперь бы пропавшее такси отыскать.

3

Домой опять возвращаюсь поздно. По улицам снуют машины, невольно приглядываюсь: не промелькнёт ли такси с номером «37–38»?

Ох, как нужна мне эта машина! Твёрдо убеждён, что от неё потянется ниточка к раскрытию разбойного нападения на «Бирюзу».

Жёлтых такси проносится немало, но всё не те, не те…

Вот и мой дом. Лифт быстро поднимает на шестой этаж… Не успеваю вытащить из кармана ключ от квартиры, как дверь распахивается – и вижу счастливое улыбающееся лицо Елены.

– Как хорошо!.. Как хорошо, что ты всё-таки пришел, – порывисто восклицает она и втягивает меня в прихожую.

Недоумевая, замираю у порога.

– А что, собственно, случилось? Почему – «всё-таки»?

Глаза Елены радостно светятся:

– Потом, потом скажу. Давай переодевайся – и ко мне, в мою келью.

И тут замечаю, что на Елене нарядное тёмно-зелёное вечернее платье и лёгкий белый шарфик, придающие ей праздничный вид.

– Какое-нибудь семейное торжество? – догадываюсь, наконец.

Она молча кивает.

– И моё присутствие тоже необходимо?

Ещё кивок. И мне ничего не остаётся, как подчиниться и наскоро привести себя в порядок. Непонятно только, почему торжество не в гостиной и так тихо в квартире?

Снимаю запылившуюся форму. Умываюсь. Надеваю белую рубашку, синий галстук. Сдуваю с костюма пылинки. Вглядываюсь в зеркало: хорош? На меня смотрит кудрявый сероглазый, ещё молодой человек, прилично одетый и с не очень скучной физиономией… Так что вроде бы всё нормально, можно идти.

В комнате Елены чуть светится крохотное бра на стене. На полке горит зелёный огонёк магнитолы, слышится приглушенная мелодия блюза. На журнальном столике, придвинутом к тахте – вазочка с цветами, бутылка шампанского и торт.

Елена сидит на тахте. Густые каштановые волосы рассыпались по плечам.

Присаживаюсь рядом и спрашиваю:

– А-а… Екатерина Ивановна где?

И тут же в ответ слышу тихий серебристый смех:

– Разве со мной тебе не интересно?

Я окончательно теряюсь:

– Почему же… – И чуть не с мольбой снова спрашиваю:

– Но объясни, пожалуйста, что всё это значит?

Лена привычным лёгким жестом отбрасывает со лба волосы:

– Мама уехала к тётушке на денёк. Мы с тобой одни… Понимаешь, вчера мне исполнилось двадцать пять. Мы думали отметить это событие, но ты пришёл с работы очень поздно… Давай отметим сегодня.

Я, обескураженный, молчу. Так вот почему вчера она была такой грустной… Милая, добрая моя Прекрасная Елена!

Машинально оглядываю комнату. Здесь я впервые. Всё здесь дышит чистотой и уютом… Но почему мне такая честь? А у меня и подарка нет.

Лихорадочно перебираю в памяти скудную обстановку моей комнаты.

Есть! Нашёл! Тут же срываюсь с места:

– Я сейчас… Извини.

И мчусь к себе.

Лена – большая любительница книг, кое-что из них и у меня имеется. На днях приобрёл по случаю замечательное издание романа «Русский лес». Леонов всегда привлекал меня глубоким философским мышлением, афористичностью речи, а тут вдруг – отлично изданный томик! Подписать его – дело одной минуты.

Увидев подарок, Елена вздыхает:

– Ах, Демичевский! Ну, зачем это? Я же знаю, как тебе хотелось заполучить эту книгу.

Спешу развеять её огорчение:

– Ничего. Ещё достану. Лучше прочитай, что я там нацарапал.

Лена раскрывает томик и снова счастливо улыбается, неожиданно награждает меня лёгким поцелуем:

– Спасибо тебе за «Елену Прекрасную» и дорогой для меня подарок.

Мы садимся на тахту. Всё так же приглушенно звучит мелодия блюза, в бокалах искрится шампанское, нескрываемой радостью сияют глаза Елены:

– Расскажи мне о себе, Демичевский. Как ты жил, кого любил?.. Сегодня я хочу всё знать о тебе. Всё!

В голове моей чуть шумит от выпитого вина и поцелуя. Музыка расслабляет, вызывает на откровенность. Хочется окончательно размагнититься и раскрыться, высказаться о наболевшем.

И вспоминается далёкий старинный город. Тенистый парк. И девчонка на скамейке… Красивая, русоволосая, с глазами, наполненными тревогой.

«Ты не забудешь меня, Владик?»

«Что ты, Катюша! Что ты…».

«Тебе там встретятся другие девчата».

«Я даже не взгляну на них».

«Два года – это так долго!»

«Я буду писать тебе каждый день!»

И писал. Все два года армейской службы. И ни на одну из девчонок не глядел. А Катюша не дождалась, вышла замуж за другого.

Нет! Об этом не стоит говорить никому. Это моё, пусть оно во мне и останется. Я прожил в том городе почти тридцать лет. И никогда бы не покинул его…

– Ну что ты молчишь? – спрашивает Лена.

А я не знаю, что и сказать.

– Тогда потанцуем? – терпеливо предлагает она, видимо, догадываясь о моём состоянии.

И мы медленно плывём в полумраке. Рука Елены легко лежит на моём плече, глаза, не отрываясь, смотрят в мои глаза.

– Ты всё ещё любишь её, – тихо то ли спрашивает, то ли утверждает она.

И опять не нахожу, что ответить. Врать нельзя и правду сказать сегодня язык не поворачивается.

– Знаешь, давай не будем говорить обо мне. Всё-таки героиня вечера – ты! Расскажи о себе.

Елена натянуто смеётся:

– Ох, Демичевский!.. Он, оказывается, ещё и плут.

Она ненадолго умолкает, потом с расстановкой начинает рассказывать:

– Мы ведь тоже не местные. Переехали из Тулы. Папа был лётчиком. Его перевели сюда по службе. Ну и мы за ним… А через неделю, при испытании нового самолета, он погиб. Мама в один день поседела… Мне шёл тогда всего второй годик… А теперь уже – двадцать пять! Закончила школу, институт… Вот, собственно, и всё.

– Извини за нескромность, – говорю. – А почему ты не замужем?

Лена опять смеётся:

– Потому что таких плутов, как ты, не встречала!

Она останавливается.

– Но если серьёзно – были предложения. Да душа ни к кому не лежала. Почему-то все лишь о себе и думали, о своём «я». А мне, Демичевский, не рабыней, а царицей быть хочется!

– Клеопатрой, что ли?

– Нет! Такой, как Суламифь. В любви своей – царицей. Понимаешь?

Я бестолково киваю, и мы возвращаемся за столик. Елена спрашивает:

– Хочешь кофе?

– Хочу.

Лена уходит на кухню и вскоре по всей комнате разносится его горьковатый аромат.

– Почему ты вчера так поздно вернулся? – спрашивает она. – Что-нибудь случилось? Говорят, машину угнали. К нам в школу приходили сегодня работники ГИБДД. И участковый по квартирам прошёлся.

Я улыбаюсь. Так-так… Скоро весь город будет знать, что разыскивается такси жёлтого цвета, номер «37–38». Это хорошо. Уж кто-нибудь да расскажет нам о нём.

– Да, – говорю. – Мы ищем пропавшее такси.

И не вдаваясь в подробности, коротко рассказываю о вчерашнем «ЧП».

– Ужас какой, – передёргивает плечами Елена. – Ну, у вас и работка!

– У тебя она разве легче?

– Сравнил тоже! Как ни тяжело с моими шумными ребятами, но они – дети. Я вижу, как они взрослеют, становятся умнее и добрее.

– А если не все вырастают такими? Как тот брюнет, что стрелял в магазине. Кто-то должен и с ними разбираться. К тому же, я закончил юридический. Так что не будем больше об этом. Хорошо?

– Хорошо, – соглашается Елена. – Расскажи мне что-нибудь весёленькое. Уж сегодня ты обязан развлекать меня.

Я начинаю вспоминать. Но в голову лезут одни лишь криминальные истории. Лена смеется:

– Ладно, не мучься.

И берёт мои руки в свои ладони.

– Какие у тебя красивые, тонкие пальцы, Демичевский.

Я весь напрягаюсь, чувствуя нежность её рук.

– Что ж в них хорошего…

– Не скажи… Глаза или лицо могут обмануть человека. А вот руки… В них, по-моему, вся душа… У тебя пальцы музыканта. Но ты ни на чём не играешь!

– Играю, – возражаю с улыбкой. – На гитаре играю. Да всё никак не могу купить, а в магазинах они нарасхват.

– У тебя очень красивые пальцы, – задумчиво продолжает Елена. И неожиданно приникает к ним губами.

У меня перехватывает дыхание. Это уже не тот мимолётный поцелуй, которым она наградила меня всего несколько минут назад… Руки мои сами тянутся к этой волнующей удивительной девушке. И я почти не слышу страстный срывающийся шепот Елены:

– Подари мне их, подари!..

Боже мой, как стучит в висках… Я с трудом отрываюсь от её губ и поднимаюсь, чтобы не видеть умоляющих глаз.

– Потанцуем, Лена… Давай потанцуем…

4

Утром Елена готовит для меня кофе.

– Спасибо за вчерашний вечер, – говорит она тихо.

Кусок бутерброда застревает в моём горле. Хорош вечер! При первой возможности, удрал, как мальчишка. А она ещё благодарит.

Лена словно подслушала мои мысли:

– Не переживай так, Демичевский. Я вела себя глупо… А пальцы свои ты мне всё-таки срисуй. Срисуй, Демичевский.

– Будет сделано, – шутливо обещаю я, лишь бы что-то ответить. – Потом можешь поместить рисунок в рамку, раз они так тебе понравились.

Пью кофе и никак не могу разобраться в себе: стыжусь, что не ответил на вчерашний порыв Лены, или сожалею об этом?

– Я провожу тебя, – говорит Лена. И я замечаю, что одета она по-дорожному.

– Куда-то собираешься ехать? – спрашиваю.

– Да… Ненадолго, – уклончиво отвечает она.

Мы выходим на улицу. Лена провожает меня до бульвара. Идём и молчим. Молча и расходимся, лишь смущённо улыбнувшись друг другу.

Честное слово, на работе легче! Там и самое запутанное дело не кажется таким уж неразрешимым. Даже «ЧП» с магазином.

Расстроенный, сворачиваю к райотделу. Не успеваю подняться в свой кабинет, как на пороге возникает возбуждённый Наумов:

– Лебедев звонил. Насчёт пропавшей машины. Нашлась, говорит!

Лебедев – наш лучший участковый. Его слову я верю, как своему. Если утверждает, что такси нашлось, значит, так оно и есть.

– Где? Где эта машина?

– Дачная, 15.

– Начальству докладывал?

– А как же! Дана команда – выезжать. Все уже в сборе.

В нашем «уазике» и впрямь не повернуться: оперативники, эксперт Губин, кинолог с собакой…

«Уазик» срывается с места и мчится по улицам за город, в дачный посёлок.

– Как нашли? – спрашиваю Наумова.

Он сидит рядом с шофёром и сосредоточенно следит за дорогой. Не оборачиваясь, отвечает:

– К Лебедеву мужичок с утра пришёл, местный плотник Егоров. Так, мол, и так. Слышал, полиция машину ищет. Не она ли за его сараюшкой стоит? Лебедев сразу туда. Действительно, там за сараем – такси, жёлтого цвета, номерной знак – «37–38». Он и позвонил нам… Интересно, почему преступник оставил машину именно там?

Шофёр, хорошо знающий дачный посёлок, без особого труда отыскивает нужную улицу. Вдоль обочин тянутся стройные тополя, и кажется, что сквозь их густую сочно-зелёную листву лучи солнца никак не могут прорваться к земле, яркими бликами застревают в пышной кроне.

Узкая дорога с кусками выбитого асфальта вьётся по посёлку и за одним из поворотов неожиданно обрывается у небольшого, в два окна по фасаду, кирпичного дома с палисадником и сараем, за которым стеной стоит густой и тёмный лес.

Из-за сарая показывается коренастая фигура Лебедева. Он одёргивает китель, поправляет сбившуюся набок фуражку, неторопливо подходит к нам и коротко докладывает обстановку. Теперь можно приступать к осмотру.

Жёлтая «Волга» сиротливо стоит в тени за сараем. С улицы её не углядишь. Видимо, поэтому и оставил её здесь преступник. И знакомый, очень знакомый рисунок на земле от протектора «Волги». С той же характерной щербинкой…

Я даю команду, и начинается привычная работа, без спешки и суеты. Каждый делает, что положено. Мы фотографируем, чертим план местности, в поисках следов изучаем почву, внимательно осматриваем салон такси. Позднее разберёмся во всём, что получим. Сейчас главное – не упустить малейшей мелочи, которая – как чаще всего и бывает – может оказаться самой существенной для дела. Решаю спросить Егорова: когда увидел здесь эту машину, не приметил ли, кто оставил её?

Мы сидим за грубо сколоченным столиком в цветущем палисаднике дома. Все товарищи по работе остались на улице и продолжают заниматься своими делами. Я слышу настойчивый голос кинолога: «След, Альма, след!». Вижу, как сосредоточенно ходит от дома к дому на противоположной стороне улицы Наумов…

Егорову за пятьдесят. Он несколько неуклюж и грузноват. Его чуть набрякшие веки и грушевидный нос с синими прожилками наводят на мысль, что их хозяин частенько прикладывается к рюмке.

Егоров вздыхает, услышав мои вопросы, и низким хрипловатым голосом начинает рассказывать:

– У меня, понимаешь ли, доски в сарае оторвались. Ну, вот и пошёл я вечером-то. Часов около восьми. Дай, думаю, взгляну: подлатать стенку, или новые доски приспособить. Обошёл я сарай-то, а там, понимаешь ли – машина. И никого в ней нет. Ну, я постоял, постоял… Подождал. Опять – никого. А к стенке-то из-за машины и не подойти. Плюнул и ушёл в дом.

– Это когда было – вчера?

– Нет. Как раз накануне. Вчера-то я снова за сарай глянул. Опять стоит. Весь день простояла. А тут слышу от соседей, что полиция какую-то машину ищет. «Не она ли? – подумал. – Чего ей здесь стоять-то. Непорядок это». Но решил подождать ещё чуток – вдруг, понимаешь ли, хозяева объявятся. Ну, а сегодня – всё! Пошёл к участковому. Взгляни, мол, не ту ли машину ищете. Который день без дела стоит!.. Вот так-то всё и вышло, мил человек.

В палисаднике цветут вишни, осыпают нас нежными лепестками. Земля от них – белым-бела!..

– А вы с соседями о машине разговаривали? Из них, случайно, никто не видел водителя?

– Да кому до неё дело-то было? И что в ней для нас такого, чтобы приглядываться? Никто ничего не видел.

Егоров встаёт и уходит в дом. Через минуту возвращается. В одной руке – высокий глиняный кувшин, в другой – широкая глиняная кружка.

– Может, выпьешь со мной, капитан? У меня такая медовуха осталась! – добродушно говорит он.

– Нет, Степан Кондратьевич. Спасибо. Да и вам не советую прикладываться. Хозяйка, наверное, не рада будет.

Лицо Егорова мрачнеет. Он глухо кашляет, ставит кувшин и кружку на стол, садится и стискивает лохматую голову руками:

– Нет у меня хозяйки… Бобыль я, понимаешь ли. И рад бы, чтоб поругал кто, да некому. Такая тоска, понимаешь ли. Умаялся один-то, спасу нет.

Он поднимает на меня потемневшие глаза:

– А ты – женат ли?

Я отрицательно качаю головой.

Он умолкает, в раздумье почёсывает затылок узловатыми пальцами, а через минуту опять спрашивает:

– Что так? Аль разборчив очень?

Над головой гудят то ли шмели, то ли пчёлы. Одуряюще пахнет жасмином… Весна в самом разгаре!

– Эх, капитан, – словно издалека, снова доносится хриплый голос Егорова. – Нельзя нам одним-то. Нельзя. Для чего тогда и жить-то, а? Ты, понимаешь ли, не мудри, если что. Я вот немало почудил, теперь – один мыкаюсь. Неужто у тебя так никого и нет на примете?

И сразу вспоминается Лена, наш вчерашний вечер. Как хорошо он начинался!..

Прощаюсь с Егоровым и иду к сараю. Там Губин продолжает колдовать над машиной. Обрабатывает химическим составом приборный щиток, рулевое колесо, дверные ручки… Никаких следов!

– Наверное, действовали в перчатках, – говорит он и устало опускается на траву. – Либо стёрли следы. Мастаки, видать.

Я невольно хмурюсь:

– Может, попросить в помощь экспертов УВД?

– Не надо, – возражает Губин. – Сами управимся.

И вдруг резко поднимается:

– Все следы не уничтожишь!.. Это они, «мастаки», думают иначе. А нас не проведёшь!.. Что-нибудь да осталось. Отгоним «Волгу» в отдел, и будем разбирать машину.

Так и решаем. К тому же здесь нам больше делать нечего: собака след не взяла – слишком много времени прошло, а Наумов с Лебедевым тоже возвратились из домов ни с чем – никто из жителей не приметил пассажиров такси.

По дороге в отдел выхожу из машины у кафе, чтобы немного перекусить. Быстро разделываюсь с борщом и котлетой, запиваю освежающим березовым соком. Теперь опять можно за работу.

– Передохнул маленько? – дружески обнимает меня за плечи Наумов, как только вновь появляюсь в отделе.

Я улыбаюсь.

– Что Губин? – спрашиваю.

– Разбирает с «гаишниками» машину. Уже демонтировали рулевое колесо, переключатель скоростей.

– Нашли что-нибудь?

– Пока не знаю.

– Пойду, посмотрю.

– Желаю удачи!

Я выхожу во двор и жду результатов осмотра. Время тянется медленно, порой кажется, что оно остановилось. Наконец, слышу радостный возглас Губина:

– Есть пальчики!

– Где? – тороплюсь к нему.

– На обратной стороне руля. Да и на внутренних поверхностях рукояток ручного тормоза и рычага переключателей скоростей… Я говорил – найду!

Он снова ныряет в салон машины. Глубоко в складке сиденья находим шёлковую перчатку. Кто оставил её здесь? Преступник? Пассажир? Пока вопросы повисают в воздухе.

Зафиксированные отпечатки Губин уносит в лабораторию. Выясняется, что водителю Власову и его сменщику Водолазкину они не принадлежат. Но и установить по ним личность преступника пока не удаётся: в нашей картотеке идентичных отпечатков нет.

А на небе зажглись звёзды… Усталые, расходимся по домам.

На улицах тишина, лишь редкие парочки беспечно прогуливаются по залитым неоновым светом тротуарам, да время от времени почти бесшумно проносятся полупустые троллейбусы. Мои шаги гулко звучат в застывшем тёплом воздухе…

Как странно: те же дома, те же улицы, а вот утром такого резонанса нет.

Вчера получил письмо от мамы. Пишет, что очень состарилась. А я понимаю: тоскует она. Давно похоронили отца, и с единственным сыном рассталась…

Мама, мама!.. Я тоже наскучался по твоей ласке. И так тоже надоело одиночество, в котором даже сон не приносит успокоения. А сны мне теперь всё чаще снятся беспокойные, не то, что, скажем, десять или пятнадцать лет назад, когда я, словно наяву, то восторженно парил над землёй, раскинув руки, то лихо отплясывал на вечеринках… Так что скорее бы утро!

5

Утром присоединяюсь к Наумову, занятому изучением дел, приостановленных в связи с розыском лиц, подлежащих привлечению к ответственности в качестве обвиняемых.

В горле першит от пыльных страниц многотомных дел. Яркий свет лампочки вызывает резь в глазах. Мы кашляем, чихаем, протираем воспалившиеся веки, но всё листаем и листаем дела.

И вот, кажется, удача. Моё внимание привлекает дело о разбойном нападении в лесопарке, где на месте происшествия были изъяты гильзы, очень похожие на ту, что мы обнаружили в «Бирюзе».

– Ну-ка, ну-ка… Дай посмотреть, – просит Наумов и забирает у меня дело.

– Так ведь это Соловьёв, твой предшественник, по нему тогда работал! – восклицает он через минуту. – Преступников-то было двое, какой-то «Эдик» и Пикулин. А взяли лишь Пикулина. Его одного и судили: не знает, мол, второго, и всё!

– Оружие изъяли?

– Нет, в том-то и дело. Якобы у другого осталось. Да и потерпевшие, супруги Ладыгины, говорили, что пистолет был у второго преступника.

Я ещё раз листаю дело. С фотографии в профиль и анфас на меня смотрит молодой парень, никак не похожий на того, кто учинил налёт на «Бирюзу»: курносый, белобрысый… Записываю данные о его личности.

– Сколько же ему дали?

– Семь лет.

– Проверь – не сбежал, не освободился ли досрочно.

Наумов кивает.

Читаю показания потерпевших: как выглядел второй преступник? И замирает сердце: черноволосый, смуглолицый. Хорошо разглядеть не успели, но полагают, что при встрече узнали бы. Глаза запомнились: чёрные, опушённые густыми длинными ресницами. Показания дополняет композиционный портрет преступника. Похож! Очень похож на того, кто стрелял в «Бирюзе».

Наумов тоже разглядывает портрет:

– Слушай, а ведь это он – кого мы ищем. Помнишь, вспоминал, где я его видел? И вот, гляди-ка, снова выплыл. Да по какому делу!

Выписываю домашний телефон и адрес потерпевших. Попробую поговорить с ними, показать портрет, что принёс Бубнов.

А время уже за полдень. Дела все изучены, можно и перекусить.

Отправляемся с Наумовым в столовую. Оба одиноки, так что и в ближайшей перспективе домашних обедов нам не предвидится. Но когда на улице делюсь с ним сожалением по этому поводу, он вдруг улыбается и говорит:

– Как знать!.. Я, брат, на днях такую замечательную дивчину встретил!..

– Ну, молодец! – искренне радуюсь за него и даже спотыкаюсь на ровном месте. – Кто же это?

– Дай срок – узнаешь. А то, чего доброго, отобьёшь.

Он щурится от яркого солнца и лукаво смотрит на меня.

Чем он мне всегда нравится, так это своей улыбчивостью и общительностью. К тому же, деловой и энергичный.

– А тебе, Владик, тоже не мешало бы жениться.

– Ты так считаешь? – спрашиваю растерянно. С той поры, как я остался без Кати, другие женщины не вызывают во мне никакого интереса. Ну, разве, Лена – в последнее время…

– Конечно, – с той же улыбкой отвечает Наумов. – Глядишь, и пуговицы на пиджаке не будут болтаться.

Действительно, одна уже на ниточке болтается. Старательно прикручиваю её, смотрю на улыбчивое лицо Наумова и думаю о Лене. Сегодня утром она была такой задумчивой… Вот уж кто ничуть не скрывает интереса ко мне.

Солнечные лучи заливают улицу. После душной тесной комнатки архива, здесь, под небесной голубизной, дышится легко и свободно, и кажется, что приятная, освежающая голубизна всего-всего обволакивает меня. Всё-таки, как хорошо жить на свете, как хорошо!

Наумов поторапливает, и вскоре мы орудуем ложками, усевшись друг перед другом в небольшом светлом кафе, что неподалёку от райотдела. В этот час здесь немноголюдно, на каждом столике в узких вазочках – веточки сирени. Из открытых окон тянет ветерком.

К вечеру становится известно, что гильза, изъятая в «Бирюзе», и гильзы, проходившие по уголовному делу Пикулина, идентичны, и что преступник пользовался оружием калибра «7,65». Возможно, в лесопарке и в магазине действовало одно и то же лицо. Кто этот человек? Все первоначальные следственные действия мною проведены, вещественные доказательства собраны, свидетели по делу опрошены… Но пока мы никак не можем выйти на него. Короче, «по горячим следам» преступление уже не раскрыть, так что придётся планировать длительную работу.

В дверь кабинета стучат. Это Ладыгины. Я просил их зайти ко мне, по возможности – сегодня. И они с пониманием отнеслись к просьбе.

Обоим супругам под сорок. Выглядят довольно интеллигентно, оба высокие, стройные. Несколько взволнованные вызовом… Коротко объясняю, в чём дело, и приглашаю понятых, предъявляю Ладыгиным дюжину портретных рисунков. В их числе – и работу Бубнова.

Даже не разглядывая, сразу указывают на портрет брюнета:

– Он!

– А не ошибаетесь? Внешность его, конечно, примечательна, но всё же?

Первой отвечает жена Ладыгина. Волнуясь, она объясняет:

– Понимаете, уж очень дерзко он вёл себя. Другой-то, белобрысый, помалкивал, лишь сумочку у меня принял. А этот… Одну серёжку из ушей я быстро сняла, а с другой промешкала. Так он чуть не вырвал её из мочки.

– Я бросился к Людочке на помощь, – добавляет Ладыгин. – А этот бандит выстрелил в меня. Два раза. Забудешь ли такое?

– А что делал в это время другой преступник?

– По-моему, он не ожидал такого поворота. Закричал: «Эдик. Эдик! Да ты что!». Мне думается, он и об оружии не знал, и своего напарника – тоже.

Оформляю протокол и поднимаюсь из-за стола:

– Ну что же… Спасибо, что пришли к нам.

– А этого «Эдика», видимо, так и не задержали? – сокрушается Ладыгина.

– Задержим. Обязательно задержим, – заверяю супругов. – Можете мне поверить.

Я говорю так не потому, что хочется успокоить и подбодрить их. Сегодня у нас действительно больше возможностей для его поимки и разоблачения.

Я прощаюсь с Ладыгиными. И как только они уходят, достаю из папки составленную мной справку о личности Пикулина.

«Пикулин Игорь Константинович, 1984 года рождения, русский. Образование – восемь классов. Холост. Родственников не имеет. Ранее не судим. До ареста работал на заводе «Метиз» слесарем. Занимался в секции бокса спортивного общества «Труд». Имеет первый спортивный разряд…»

Значит, не совсем потерянный человек. Почему же скрывает напарника?

Берусь за телефон, набираю номер Наумова. В трубке долгие гудки. Наконец слышится щелчок и приглушённый от одышки голос Сергея:

– Здесь Наумов. Слушаю вас…

– Привет, Сережа! Что так загнанно?

– А-а, это ты, Владик… Дай дух перевести… Задержанного доставляли. Так вырывался – насилу с Громовым управились. Иду по коридору – слышу звонок в кабинете. Пока открывал дверь, пока к столу бежал…

– Запрос о Пикулине сделал?

– Да. По телетайпу.

– Ну и как? Что ответила колония?

– Жив-здоров. На месте.

– Это далеко?

– Километров сорок. В Прибрежном. Уж не хочешь ли скатать к нему?

– Угадал. Хочу. Очень личность для меня интересная. Поговорить надо.

– Есть что-нибудь новенькое по делу?

– Да. Ладыгиных повидал. Убеждён теперь: в лесопарке и в «Бирюзе» стрелял один и тот же человек – Эдик.

– Что же Пикулин молчал о нём, как рыба?

– Вот и надо выяснить.

– Когда думаешь ехать?

– При первой возможности.

– Ну-ну… Желаю успеха.

– Салют!

Я кладу трубку, задумываюсь. Почему смолчал Пикулин? Из чувства товарищества? Из страха? Так ведь Пикулин – спортсмен. Боксёр!..

Да, да… Боксёр… А как личность? Что он за человек, кто скажет? Кто знает его лучше – мастер? Тренер? Надо бы встретиться с ними. В деле-то Пикулина о них – ни строчки.

Эх, Соловьёв, Соловьёв! Как же ты мог обойти их вниманием?

Я гляжу на часы. Время позднее. Пора двигаться к дому.

А дома, после ужина, Лена стучит в мою дверь:

– Можно?

– Конечно, заходи!

Лена проскальзывает в комнату, и я с удивлением замечаю в её руках гитару.

– Вот, играй на здоровье.

Гитара на вид совсем новая. Даже струны не натянуты.

– Где ты взяла?

Лена отводит глаза и как-то чересчур беспечно отвечает:

– У подруги выпросила. Всё равно валялась без дела. Так что владей и отводи душу.

Лена, Лена!.. Вчера она неожиданно умчалась в Москву. Это же она за гитарой ездила! Сердце моё переполняется нежностью:

– Спасибо, – говорю. – Спасибо за царский подарок. И как хорошо, что у тебя такая отзывчивая подруга. Передай ей, пожалуйста, что отныне и я буду её самым верным и преданным другом.

Лена вскидывает брови, долго смотрит на меня, стараясь понять, шучу я или говорю серьёзно. По-видимому, истинный смысл моих слов доходит до неё, потому что лицо её вспыхивает от смущения, и она торопливо отвечает:

– Хорошо, хорошо, передам… А ты сыграй мне что-нибудь.

– Прямо сейчас?

– Если не занят, конечно.

Я настраиваю гитару, тихонько трогаю струны. Начинаю с простенькой мелодии и негромко напеваю:

Живёт моя отрада

В высоком терему.

А в терем тот высокий

Нет хода никому…

Гитара в руках подрагивает. Дрожит и мой голос, пощипывает подушечки пальцев… Как давно я не играл!

Поставив локоть на край стола, и подперев ладонью голову, Лена, кажется, не столько слушает, сколько внимательно разглядывает меня, будто нашла во мне нечто такое, что ей доселе не было ведомо.

Беру новые аккорды и, стараясь развеселить, шутливо напеваю:

А мне мама говорила,

Говорила, говорила!

Целоваться запретила,

Запретила, да!..

Чёрт ли с этим согласится,

Согласится, согласится?

Для меня же не годится,

Не годится, да!..

И Лена улыбается:

– А ты, оказывается, ещё и артист. Вот не знала!

Я откладываю гитару и, подражая Карлсону, продолжаю дурачиться:

– О! Я самый лучший в мире артист! Самый талантливый!

Лена заливчато смеётся, но в этот момент в прихожей раздаётся звонок. Она срывается со стула и выбегает из комнаты. В открытую дверь мне хорошо видно, как высокий молодой блондин с церемонной вежливостью протягивает Елене огромный букет цветов, а Лена, улыбаясь, проводит гостя в свою комнату. Через минуту она возвращается и говорит мне:

– Это Румянцев Славик. Ты уж поиграй без меня. Ладно?

Я пожимаю плечами: Славик, так Славик. Знаю её коллегу. Знаю, что в одной школе с ней работает, что уже третий месяц заладил сюда… Но Лена снова улыбается и тут же исчезает. Мне почему-то неприятно слышать их весёлые голоса за стеной. А ведь опять как хорошо начинался вечер!

6

Вот и пятница. Думал, она что-нибудь прояснит в отношении «Бирюзы», но… И мне ничего не остаётся делать, как выправить командировочное удостоверение и ехать в исправительно-трудовую колонию к Пикулину. Решаю предварительно встретиться с его бывшим тренером Скляром и мастером слесарного участка завода «Метиз» Хлебниковым.

Созваниваюсь сначала с тренером. Отвечает неохотно, с тревогой. Почему? Ладно, выясним.

В большом просторном зале спортобщества «Труд» десяток здоровых мускулистых парней в массивных боксёрских перчатках на руках пружинисто кружат по полу и неистово лупцуют друг друга. Скляр поворачивается ко мне, отрывисто и нервно произносит, показывая золотые зубы:

– У меня, как видите, не детский сад… Я готовлю боксёров, вмешиваться в их личную жизнь мне, знаете ли, недосуг…

– И всё же, – говорю терпеливо. – Что вы можете сказать о Пикулине?

– Ничего, – резко отвечает он, видимо, стремясь поскорее закончить разговор. – Я прочил его в чемпионы республики. Ко мне-то какие могут быть претензии? Я в этом деле чист, как стёклышко. И в спорткомитете отчитался за него. Зачем же снова воду мутить?

Мы сидим с ним за столиком в углу зала, смотрим на «будущих чемпионов» и говорим как будто на разных языках. Этот коренастый жилистый мужик с редкими волосами на голове, водянистыми глазами и с перебитым носом никак не может или не хочет понять меня.

Я делаю последнюю попытку:

– Вам-то сейчас ничего и не грозит. Речь о Пикулине, вашем воспитаннике. Как всё-таки случилось, что он так сорвался?

Глаза Скляра становятся ледышками.

– Я ему не нянька, – говорит он тоном, не допускающим возражений. – У меня своих забот хватает. Скоро снова республиканские… Мне могут «заслуженного» присвоить. И я знать ничего не хочу об этом бандите.

Нет, не присвоят ему звание! Быть такого не может. Кто-нибудь ещё да увидит, что он за человек. И навряд ли его подопечные добьются на Республиканских соревнованиях каких-либо успехов: школа не та! Не та школа!..

Мы сухо прощаемся, и я ухожу, провожаемый гулким хлопаньем перчаток.

На улице светло, хотя солнце почти скрылось за домами.

Эх, была не была, махну сразу и к мастеру. Без предупреждения. Чего тянуть? Пусть уж и с ним прояснится сегодня.

На остановке прыгаю в раскрытую дверь троллейбуса и через десять минут оказываюсь в уютной двухкомнатной квартире Хлебниковых. Хозяин – подвижный, хотя и немолодой, встречает меня без какой-либо тревоги и смущения. Радушно проводит в большую комнату и наказывает жене – симпатичной улыбчивой блондинке – «быстренько сообразить что-нибудь на стол».

Вскоре перед нами вьётся из красивых чашек душистый парок крепко заваренного чая, и беседа сама собой становится всё более непринуждённой и доверительной.

– Да золотые у Игоря руки! Цены им нет! – восклицает Хлебников. – Он отодвигает недопитую чашку. – Бывало, что ни поручишь ему: штамп какой сделать, или приспособление… ещё и чертежей нет порой, одна задумка – в момент справится. Посидит, покумекает, что-то прикинет, что-то примерит… Глядишь – готово!

– Значит, неплохой парень. Как же тогда всё так с ним получилось?

Хлебников вздыхает, расстёгивает на волосатой груди рубашку, откидывается на спинку стула:

– Что уж скрывать – упустили мы его. Парень работал, что надо. А коль с заданием справлялся, не подводил, а порой и выручал коллектив, то особой тревоги за него не испытывали.

Хлебников наливает ещё по чашке и продолжает вспоминать:

– Как-то раз, правда, пришёл он в цех словно после крепкого подпития. Глаза красные, веки опухли, голос сиплый…

«Что это ты себе позволяешь!» – сказал я ему. А он мне в ответ: «Извини, Пал Палыч. Так уж случилось». Ну, я и отстал. А зря. Надо было допытаться, что, да к чему. Глядишь, и уберёг бы парня.

– Только раз так было?

Хлебников неторопливо прихлёбывает из чашки.

– Так – только раз. Хотя, ребята сказывали, по ресторанам он хаживал.

– Говорят, был чемпионом города по боксу?

– Да, славу имел. Но она ведь не только радость. Иных и отравить может. Не каждый перед ней устоит, особенно когда ещё восемнадцать… Я потом с тренером схватился. Как же, мол, ты допустил, чтобы споткнулся парень. Так он меня и слушать не стал. Мол, авторитет его подрываю. По-моему, дрянной он человек. Дрянной!

Я помалкиваю, хотя полностью согласен с этой аттестацией. Сейчас мне нельзя объявлять собственные выводы. Такое мне, как должностному лицу, не положено в беседе с людьми. И я молчу.

– А вы, собственно, почему интересуетесь Игорем? Он что-нибудь опять выкинул?

– Нет-нет, – спешу успокоить Хлебникова. – Просто кое-что осталось невыясненным в его деле. Вот и хотелось бы поговорить об этом. Он ведь не один был в тот злополучный вечер. А вот назвать соучастника – не захотел. Как вы считаете – почему?

Хлебников отставляет в сторону чашку.

– Всяко может быть… – говорит задумчиво. – Парень-то он душевный, даром что сиротой рос. Может, пожалел того, вот и умолчал. Я Игорька знаю: горе у кого, или забота большая – всего себя человеку отдаст. Уж очень отзывчивый. И помяните моё слово: здесь тоже что-нибудь такое случилось… Вы с ним будете говорить?

– Буду.

– Поимейте это в виду. Да, – спохватывается Хлебников, – привет от меня передайте. Скажите, Пал Палыч на него хоть и в обиде за «ЧП», но в любое время готов принять на участок. Да и ребята по-хорошему вспоминают. Я, правда, писал ему об этом, да он на письма не отвечает. Верно, стыдится за себя. Только зря замыкается. Вы и это передайте. Мол, верим в него, в его рабочую струнку, верим. Так и передайте, ладно?

– Так и передам, – улыбаюсь. – Спасибо вам, Пал Палыч.

– За что же спасибо?

– И за прямоту вашу, и за радушный приём… За всё!

Я допиваю чай, поднимаюсь из-за стола:

– Ну… Мне надо идти.

Он несколько растерянно протягивает руку. Крупную, жилистую… Я с чувством пожимаю её:

– До свидания!

– А, может, посидим?

Я качаю головой и вдруг ловлю себя на мысли, что не выяснил ещё один вопрос.

– Совсем забыл, – говорю. – А с кем дружил Игорь?

– С кем дружил? – Хлебников задумывается. – Да вся бригада уважала его, – говорит он через минуту.

– А Эдик у вас на участке есть?

– Эдик? Нет у нас такого. Ни на участке, ни в цехе.

Я ещё раз прощаюсь с ним и с вышедшей из кухни гостеприимной хозяйкой и покидаю квартиру.

На улице стемнело, стало прохладнее. Неторопливо иду к своему дому, медленно проигрываю в памяти сегодняшние встречи… Как хорошо, что на свете есть такие Хлебниковы! Обязательно скажу Пикулину, чтобы держался своего Пал Палыча.

Я иду и с каждой минутой всё во мне, прежде скованное заботами и тревогами напряжённого трудового дня, словно оттаивает. Хорошо!

На углу улицы, под ярким фонарём, какая-то дородная тётя торгует фиалками. Правда, в корзине осталось лишь несколько букетиков. Покупаю все. Для Лены. И делаю это с превеликим удовольствием. Давно хотелось осыпать её цветами. А тут – вот они!..

И снова в полнейшем радужном настроении шествую к дому. Несу фиалки, а вижу изумрудные глаза Елены, её нежные белые руки, милую улыбку… И вдруг замечаю у подъезда дома знакомую долговязую фигуру Славика Румянцева. Слоняется туда-сюда… Прячу фиалки за спину: только бы он не увидел их.

Румянцев тоже узнаёт меня, останавливается.

– Здравствуйте, – говорит он и почему-то счастливо улыбается.

– Привет, – нехотя выдавливаю из себя. – А где же ваши цветы?

– Цветы? – удивлённо переспрашивает Румянцев. – Ах, цветы!.. Они у Лены. Она всегда так радуется им.

– Значит, вы уже от неё? – Злость буквально распирает меня. – Тогда что же вы всё у подъезда толчётесь?

Румянцев вспыхивает и, запинаясь, отвечает:

– Вот… Не хочется… Уходить не хочется…

– Ну-ну, – насмешливо говорю я. – Побродите под окнами, спойте серенаду…

В глазах Румянцева растерянность. Он озадаченно спрашивает:

– Зачем вы так?

А мне и самому неудобно за дурацкую издёвку. Парень, он, как парень… Чего я на него взъелся? И какое мне дело, кто кому дарит цветы и почему их принимают.

– Простите, Славик… Всего вам хорошего.

Боком проскальзываю в подъезд и на своём этаже выбрасываю фиалки в мусоросборник. На душе делается так тяжело, будто вместе с цветами выбросил ещё что-то, дорогое-дорогое, без чего и жить нельзя, наверное.

Осторожно, стараясь не греметь, вставляю ключ в замок, открываю дверь и почти на цыпочках крадусь в свою комнату.

Но не тут-то было. Стремительно распахивается дверь кухни, и в проёме возникает Елена.

– Добрый вечер!.. Что такой пасмурный?

– Разве? – спрашиваю с напускным удивлением. И, не сдержавшись, сердито выпаливаю:

– Зато другой, у подъезда, вне себя от счастья.

Весёлые искорки в её глазах гаснут. Она смотрит на меня непонимающим взглядом.

– О ком ты говоришь?

Кажется, она действительно не понимает, в чём дело. Но мне не хочется вдаваться в объяснения, и я молчу.

Лицо Елены становится вдруг задумчивым.

– Слушай, Владик, – тянет она слова, впервые называя меня по имени. – Уж не ревнуешь ли ты? Вот не ожидала!

А ведь в точку попала. И для меня это ужасное чувство – полнейшая неожиданность. Ишь, какой Отелло выискался!

Порываюсь скорее ретироваться, но Елена сердито останавливает:

– Нет, Демичевский. Давай договоримся: мои друзья – это мои друзья…

Скрип двери заставляет её умолкнуть. В коридоре появляется встревоженная Екатерина Ивановна.

– Леночка, милая… Что тут у вас?

Лена бросает на меня обиженный взгляд и, не ответив, уходит. Смущённо смотрю на Екатерину Ивановну, она – на меня.

– Владислав Викторович, что случилось?

– Ничего, – поспешно заверяю я. – Так, поговорили… Вы уж не беспокойтесь.

Она недоверчиво качает головой и торопливо возвращается в комнату.

Мне делается совсем нехорошо. Ну, что я за человек такой! Сам себе всё испортил.

Так и засыпаю с гнетущим чувством чего-то тяжёлого, почти непоправимого. С тем и просыпаюсь, весь в холодном поту от мучивших во сне кошмаров. В мыслях только Елена, её глаза, полные обиды. О Кате почему-то и не вспоминается. Даже наоборот – не хочется вспоминать. Что же это со мной? Неужели всё-таки опять втрескался? Всерьёз, по-настоящему. Разве такое бывает?

Прохожу в ванную комнату, прислушиваюсь – кто на кухне? Если там Елена, лучше уйти из дому без чая. Ведь мне сейчас и не взглянуть на неё, наверное. Но на кухне тихо. А время – уже восемь… Быстро умываюсь, одеваюсь… На кухне по-прежнему ни шороха. А меня томит эта тишина. Прохожу туда, наливаю чай и как можно медленнее прихлёбываю из чашки. Мне уже не хочется быть одному. Хочется хотя бы на миг, всего на мгновенье, но увидеть Елену, её лицо, её глаза: что будет в них – та же милая улыбка, или… Об «или» и думать страшно. От «или» – свет будет не мил.

Словно угадав моё желание, появляется Лена. Уже одетая.

– С добрым утром! – говорит она, лукаво поглядывая в мою сторону.

– Здравствуй! – счастливо откликаюсь я. От её слов и взглядов у меня будто и впрямь гора сваливается с плеч.

Лена!.. Моя Прекрасная Елена! Ты снова идёшь мне навстречу. Такому упрямому и бестолковому. За что мне этакое счастье?

7

Через час еду в колонию. За окнами электрички сначала медленно, а потом всё быстрее плывут пристанционные постройки, жилые дома и деревья, мелькают зелёные поля и перелески, ручейки и речушки…

Вспоминаю улыбчивые взгляды Елены и сам невольно улыбаюсь: спасибо тебе, спасибо!

За спиной слышится звон гитары, приглушённый шумок молодых голосов. От скамейки к скамейке бегают двое малышей-близнецов, кудрявые и озорные, одинаково одетые в матросские костюмчики… Всё это автоматически фиксируется в моём сознании, не вызывая каких-то особых эмоций, лишь уводит мысли к предстоящей встрече с Пикулиным: вдруг разговора не получится? И вообще – как он там, чем занимается?

Признаться, у меня не очень чёткие представления об исправительно-трудовых колониях. Ну, отбывают там правонарушители наказание, назначенное судом. Конечно, работают… А что ещё? Ведь, как известно, многие преступники, порой даже и матёрые, в конце концов выходят на свободу совсем другими людьми, как говорится – исправившимися. В чём здесь «секрет»?

Когда мне случайно приходится встречаться с работниками колоний, всегда интересуюсь этим. Но, как правило, они отшучиваются, переводя разговор на другое… Скромничают, что называется. И всё же я испытываю к ним чувство глубокого уважения. В самом деле, вот мы – сотрудники милиции – тоже занимаемся правонарушителями. И столько сил, нервов, жизненной энергии нам это стоит! Допрашиваешь какого-нибудь уголовника, а он волком смотрит, зубами на тебя скрипит. Думается, дай волю такому… А там, в колонии, немало таких. И вот, попробуй, выведи их в люди!..

Электричка замедляет ход и скоро останавливается у небольшого вокзала. Близнецы бросаются к окнам: «Прибрежный!». В вагоне зашевелились. Я тоже поднимаюсь, двигаюсь к выходу.

У привокзального скверика сажусь в автобус и еду до самой окраины посёлка. Там, как объяснили мне попутчики, нужно выйти на просёлочную дорогу, и уж она-то приведёт к колонии.

И в самом деле, минут через двадцать передо мной предстает бетонный забор с вышками на углах, массивными железными воротами и небольшим помещением КПП.

В узком шлюзовом пенале КПП передаю в окошко служебное удостоверение. Молодой прапорщик охраны сначала внимательно рассматривает удостоверение, потом меня, затем спрашивает, к кому из сотрудников я хочу пройти.

А к кому же ещё, как не к начальнику? Накануне ему сообщили по телетайпу о необходимости нашей встречи.

Прапорщик снимает телефонную трубку, с кем-то говорит, просит меня подождать немного. Вскоре появляется пожилой седоволосый капитан и предлагает пройти за ним в «зону», в «штаб».

– Я провожу вас к начальнику, – поясняет он.

– Как мне его называть? – интересуюсь по дороге.

– Майор Васильев. Николай Алексеевич.

Слушаю, а сам невольно верчу головой. Я не робкого десятка, и по работе – где только не приходилось бывать. Но здесь, в «зоне», мне почему-то делается не по себе. Перед нами здание за зданием, и кажется, что вот-вот из-за угла одного из них кто-то выскочит и бросится на тебя.

Смешно, конечно, так думать. Однако – думается, чёрт возьми, не в пионерский лагерь приехал! И прибавляю шаг.

А ни у зданий, ни на дорожках между ними – ни души. Вот, правда, показывается один человек. В тёмной спецовке. Поравнявшись с нами, сдёргивает со стриженой головы такой же тёмный картуз, отступает в сторону и негромко произносит:

– Здравствуйте.

Отвечаем на приветствие и идём дальше. Я по-прежнему выкручиваю шею, но, кроме пышных цветников и газонов, больше ничто и никто не попадает в поле зрения.

Капитан чуть заметно усмехается:

– Я тоже здесь поначалу чуть не галопом бегал… Всё нормально!.. Не беспокойтесь.

– Я и не беспокоюсь, – отвечаю. – Чудно только: колония, и вдруг – цветы.

– Нравятся?

– Красивые.

– Вот… Затронуло вас. Глядишь, и у другого при виде их в душе потеплеет, – раздумчиво замечает провожатый.

– А где другие-то? Пока одного лишь и встретили.

– Что ж им без дела болтаться? День только начался. Каждый на своём месте.

Поди ж ты! Посмотрим, что будет дальше, каким окажется начальник…

…А Васильев ещё относительно молод, лет сорока. Круглолицый, широкоплечий, по-военному подтянутый. Встречает меня в кабинете приятной, располагающей улыбкой. Энергично пожимает руку.

Глаза мои быстро схватывают кабинет: большой письменный стол, ещё один – поменьше, приставленный к нему торцом, книжный шкаф, сейф, стулья, на окнах жёлтые шёлковые шторы, на стене, над большим столом – портрет Антона Семёновича Макаренко… Всё очень просто и скромно…

Выясняется, что Пикулин сейчас в школе, где учится в девятом классе. Так что встретиться с ним можно не раньше, чем через два часа.

– А разве он ещё и учится? – задаю я наивный, наверное, вопрос, потому что Васильев смотрит на меня с удивлением:

– А как же! И не он один. Закон о всеобуче действует и у нас, – не без удовлетворения отзывается он после небольшой паузы. – Без образования – что делать сегодня на свободе?

– Не пытаются увильнуть от занятий?

– Бывает, – соглашается Васильев – Иного больших трудов стоит приобщить к ним. А потом – спасибо говорит. Посудите сами, ведь как только наши подопечные переступают порог школы, так словно в другой мир попадают, в другую среду. Там и знания им дают, и возможность подумать о своей судьбе, взглянуть на себя как бы со стороны. Смотришь, постепенно меняется человек. На жизнь уже по-другому смотрит, так как всем нам положено, по-деловому и разумно.

– Значит, школа здорово вам помогает.

– И школа, и ПТУ, – снова с удовольствием подтверждает Васильев. – Мы ведь здесь и профессию даём, у кого её нет. Готовим токарей, слесарей, фрезеровщиков… А как же иначе?

– Резонно, – соглашаюсь я и прошу рассказать о Пикулине: что он за человек, как относится к работе и учёбе, к своему преступлению?

– Ну, сейчас-то он у нас не на плохом счету, – быстро откликается Васильев. – В передовиках, правда, не ходит, но и замечаний особых не имеет. А вот два года назад и слово из него не вытянуть было. Учиться отказывался, работать не хотел. Отрешённый был, нелюдимый… Срок-то ему большой дали, вот и считал, что ему теперь ни до чего нет дела, вся жизнь, мол, мимо проходит. Так что поработать с ним пришлось изрядно… Да вы посмотрите его личное дело, почитайте характеристики.

Васильев пододвигает мне толстущее дело. Листаю характеристики.

«…По характеру замкнут. От работы и учёбы отказывается. На доверительные беседы воспитательного характера не реагирует…»

«…Преступление своё осуждает, но по-прежнему считает, что к настоящей жизни уже не пригоден. В отчаянии, что она проходит мимо него…»

«Вспыльчив, дерзок, в коллективе ведёт себя обособленно. Ни с кем не переписывается, товарищей не имеет, работать и учиться не желает. На убеждение и примеры о возвращении к честной трудовой жизни других таких же осужденных не отзывается, к администрации и наставлениям относится с недоверием…»

«Согласился учиться в вечерней школе. Успевает по всем предметам. Впервые за два года выполнил производственное задание, представлен к поощрению правами начальника отряда…»

«Работает старательно, инициативно. Выдвинут на должность бригадира. Стал более общительным, вступил в физкультурно-спортивную секцию, оказывает большую помощь активу в организации её работы. Мечтает о досрочном освобождении. К мнению администрации прислушивается, безотказно выполняет все распоряжения…»

Да… Тут всё, как в зеркале. Интересно посмотреть теперь на самого Пикулина. Как-то у меня с ним сложится разговор?

С Пикулиным встречаемся в этом же кабинете. В час дня Васильев вызывает дневального и просит пригласить Пикулина к нам. Спустя пять минут раздается негромкий стук в дверь.

– Войдите, – откликается Васильев. В кабинете появляется невысокий парень в тёмной хлопчатобумажной куртке и таких же брюках. Снимает с головы фуражку, вытягивается у порога и чётко докладывает, обращаясь к Васильеву:

– Гражданин майор, осужденный Пикулин Игорь Константинович, статья 162, часть вторая, срок – семь лет, по вашему вызову прибыл.

– Проходите, садитесь, – приглашает к маленькому столику Васильев.

Прежде чем сесть, Пикулин бросает па меня быстрый взгляд. Видимо, сообразил, что его вызов связан с моим присутствием. Озабоченно присаживается напротив. Снова окидывает меня быстрым взглядом. Чувствуется, его тревожит мой штатский вид, и он никак не может догадаться, кто я, и что мне от него надо?

– Вы уж тут без меня побеседуйте, – говорит Васильев. – А я вас пока оставлю. Понадоблюсь, – нажмите кнопку на столе.

И выходит, подбадривающе кивнув Пикулину. На мгновенье в кабинете воцаряется тишина.

– Следователь Ильменского райотдела полиции капитан Демичевский, – представляюсь я Пикулину. – Мне нужно о многом поговорить с вами.

Он с ещё большей настороженностью вскидывает на меня светло-серые глаза и тут же отводит их в сторону. Весь его скованный вид подсказывает, что говорить ему со мной не очень-то и хочется. Нужен какой-то подход, чтобы вызвать его на откровенность. Но какой?

– Курите? – спрашиваю и придвигаю к нему пачку «Беломора».

Он поворачивает голову, молча вытаскивает из пачки папиросу, прикуривает от моей спички. Закуриваю и я.

Пикулин не смотрит на меня. Часто затягиваясь, косит глазами в угол. Папиросу держит не между пальцев, а укрывает в кулаке, словно курит тайком или на ветру, в сильный дождь. Кисти рук у него широкие, пальцы загрубевшие, по-настоящему рабочие.

И тут мне вспоминается разговор с его мастером. Как же я забыл об этом?

– Вам привет от Хлебникова.

Голова Пикулина непроизвольно дёргается. Он недоверчиво смотрит на меня:

– От кого, от кого?

– От Пал Палыча, мастера вашего.

– Не может быть…

– Почему?

– А когда вы с ним виделись?

– Вчера.

– И он ещё помнит меня?

– Не только помнит, но и всей душой переживает за вас. Готов в любое время принять на свой участок. Считает вас первоклассным слесарем. Или ошибается?

– А вы-то к нему с какой стороны?

– Да тут вот как всё получилось… В связи с одним происшествием пришлось нам поднять ваше дело. Так на Пал Палыча и вышли. И разговорились с ним о вас.

– А что за происшествие? Почему понадобилось изучать моё дело?

– Что за происшествие? – медлю с ответом. – Мы ещё к нему вернемся. Вы мне лучше вот что скажите: кто всё-таки был с вами в тот злополучный вечер 30 сентября 2010 года, когда двумя выстрелами из пистолета ранили гражданина Ладыгина?

Пикулин морщится, гасит в пепельнице окурок.

– Я уже говорил на суде – не знаю.

– Ну, Пикулин… А мне здесь рассказывали, что вы, вроде бы, за ум взялись. Если так, зачем крутить старую песню?.. Вот выйдете из колонии, начнёте новую жизнь. И вас не будет тяготить, что человек, втянувший вас когда-то в грязное дело, всё ещё на свободе и, быть может, совершает новые преступления?

– Значит, он всё-таки не пойман.

– Пока – да. Ведь вы упорно покрываете его.

Пикулин отводит глаза.

– И всё-таки… Что он ещё натворил? – глухо спрашивает через минуту.

– Совершил разбойное нападение на один из фирменных магазинов.

В глазах Пикулина недоверие:

– Почему вы думаете, что это сделал он?

– Его опознали. И потом… В этом магазине и в Ладыгина стреляли из одного и того же оружия. Что это за оружие, Пикулин?

Он опускает голову:

– Не знаю.

– Кто этот человек? Как вы с ним познакомились?

Парень молчит, упорно смотрит в сторону.

– Да поймите же вы!.. – начинаю я заводиться и останавливаю себя. Заводиться-то мне и нельзя. Ну, никак нельзя. Ради моего дела. Ради всех тех, кто вскоре может вновь оказаться жертвой «Эдика».

– Поймите, – приглушаю я голос. – Быть может, сейчас, пока мы с вами разговариваем, этот человек снова в кого-нибудь стреляет. В того же Пал Палыча, не дай бог!

– Разрешите ещё папиросу, – охрипшим голосом просит Пикулин.

Пододвигаю к нему «Беломор». Пикулин закуривает, жадно затягивается.

– Так кто этот человек? Как зовут его?

– Эдик, – тяжело вздыхает Пикулин. – А вот фамилию, где живёт и работает, не знаю. Честное слово, не знаю.

– Когда и как вы с ним познакомились?

Он опять делает несколько глубоких затяжек:

– Три года назад. В августе. В ресторане «Солнечный». Не подрассчитал я маленько, оказался перед официантом банкротом. Девочек своих выпроводил, чем расплачиваться – не знаю. Тут он и подсел ко мне.

Расплатился за меня, и ещё заказ сделал. Мол, счастлив познакомиться с чемпионом. Расстались друзьями. Вот так всё и началось.

– Что – всё?

– Ну… моё падение, что ли… Поверьте, это вышло случайно. Как раз в тот вечер, 30 сентября, денег не оказалось ни у меня, ни у него. Договорились с официантом, что подождёт с часок. А сами нырнули в парк, как раз рядом с рестораном… Если бы я не так пьян был, домой скатал бы, или занял бы денег у знакомых. А тут он всё подзуживал: у первых попавшихся спросим, скажем – потом, мол, отдадим. Опомнился, когда он уже стрелять начал. Как и куда потом бежал – не помню. Только кто-то догнал, скрутил меня в бараний рог и сунул в «канарейку»… в машину, значит, вашу.

– Почему на следствии и на суде промолчали?

Пикулин грустно усмехается:

– Эдик как-то сумел переслать мне записку. Мол, дьявол попутал. По гроб будет обязан, если умолчу о нём. Свадьба, мол, у него скоро, зачем и невесте жизнь портить… Неужели всё заливал?

– А кто невеста? Видели её?

– Девчонок-то у него много было. Может, Светка? В сентябре он всё с ней крутился. Фамилию, правда, не знаю… Беленькая такая. Где-то парикмахершей работает.

Вот так, слово за слово, и проясняется картина. Остаётся предъявить Пикулину рисованный портрет «Эдика». Нажимаю кнопку звонка и прошу появившегося Васильева вызвать понятых. В их присутствии кладу на стол рисунки.

– Может, узнаете кого… – говорю Пикулину.

– Вот. – Он указывает на портрет Эдика. – Если бы знал, что снова может на подлость пойти – давно бы показания дал.

Он опускает голову. И, пока разглядываю его, думает о своём. Я понимаю, что происходит в его душе:

– Что передать Пал Палычу?

Пикулин поднимает голову, глаза оживают:

– Скажите… Пусть ждёт. Скажите, отхожу понемногу от нокаута. На другой такой не попадусь… Да я сам напишу ему.

– Вот это верно, – одобряю. – Таиться от него не надо. Золотой он человек!

– Это точно! – отзывается Пикулин. И смотрит уже заметно веселее.

Из колонии меня провожает Васильев. На дорожках по-прежнему ни души, только из клуба слышатся серебряные звуки трубы, да из заводских корпусов доносится гул станков, грохот металла, посвист резцов. И, глядя на моего провожатого, задумчиво бредущего к проходной, я понимаю, какие обычные, и в то же время удивительно сильные духом, по-человечески добрые люди работают тут с Пикулиным: учителя, мастера, воспитатели… Ведь Пикулин и раскрылся-то мне лишь потому, что поверил в добрую улыбку Васильева, в учителей своей школы, где сейчас учится, поверил здесь в своё лучшее будущее.

8

И снова – электричка. Возвращаюсь домой. Опять стучат на стыках рельсов колеса поезда, за окнами вагона – знакомый пейзаж. В голове мысли о Громове, о Наумове: у них что нового?

И, конечно, думаю о Лене. Всего-то несколько часов не виделся с ней, а уже с нетерпением жду новой встречи. Но неприятно мелькает в голове одна и та же навязчивая мысль: почему Лена принимает ухаживания Славика? Неужели не видит, что к чему?

А колёса всё стучат и стучат… И думы, думы, думы…

Сегодня уже суббота. Как быстро летит время!

Первый, кто попадается в отделе – Наумов. Чуть не сталкиваюсь с ним на лестнице. Лицо у него усталое, напряжённое. Но, увидев меня, приветливо улыбается:

– Салют! Уже вернулся!

Мы обмениваемся крепким рукопожатием.

– Как съездил: с результатом или вхолостую?

– Нормально, – говорю. – Пикулин, в сущности, неплохой парень. Рассказал всё, что нужно… А ты куда торопишься?

Наумов хмурится:

– Да в больницу надо скатать. Тут, понимаешь, без тебя такое приключилось… Утром звонок по «02». И кричат в трубку: «Приезжайте скорее! Сосед разбушевался, по квартире с топором бегает, всё крушит, всё рубит…». Ну, мы с Кандауровым и выскочили по адресу. Короче, сержант удар на себя принял, тем и спас хозяйку.

Кандауров! Помощник дежурного!

– Сам-то он хоть жив? – спрашиваю, а горло словно сдавило стальными тисками.

– Второй удар я успел перехватить. А вот от первого ему досталось, – удручённо отвечает Наумов. – Всё плечо разворотило. Хирург говорит: если и будет жить, то служить – вряд ли… Вот, спешу узнать – очнулся ли?

– У него есть кто из близких? – спрашиваю тихо. – Мать? Жена? Невеста?..

– Одна мать. Жениться только собирался. Девушка у него славная. Знаю её. Мы ведь с ним в один день в загс заявления подавали.

– Как же они теперь?

– Я и говорю – девушка у него хорошая. Всё понимает, глаз с него не сводит, дай бог каждому такую!.. И он мужик крепкий… Глядишь, выкарабкается!

– Хорошо бы всё обошлось! Порадовал, что называется.

– А ты к Громову зайди. Может, утешишься. Он тебе ещё одного свидетеля откопал. А я побегу. Ладно?

– Давай, давай… Беги!

И Наумов исчезает. Настроение у меня – хуже не надо. Иду к Громову: что ещё за свидетель? И застаю у него щуплого рыжеволосого парня.

Увидев меня, Громов хмуро спрашивает:

– О Кандаурове слышал?

– В курсе, – отвечаю. – Наумов сейчас поехал к нему… А у тебя что нового?

Лицо Громова светлеет.

– Вот, знакомьтесь, – кивает он на паренька. – И с довольным видом продолжает:

– Бывший мой подшефный, а нынче – лучший таксист города Владимир Владимирович Бучкин.

Парень смущённо опускает глаза:

– Скажете тоже… Шофёр как шофёр.

Громов улыбается:

– А чья фотография в городском парке? Не твоя разве? Нет, Володя. Ты своей доброй славы не стесняйся. Её ещё не каждый заслужил. А твой портрет уже в галерее передовиков.

Он поднимается из-за стола, освобождая мне место, пересаживается в угол.

– Лучше расскажи нашему следователю, товарищу Демичевскому, о Камилове, – где, когда и при каких обстоятельствах с ним встречался. Так же подробно, как мне сейчас рассказывал.

Бучкин с минуту молчит, собираясь с мыслями, потом спокойно и подробно начинает объяснять:

– Эдиком его зовут. Камилов Эдик. Я с ним года три назад познакомился. Вместе пятнадцать суток отбывали. Он нам всё анекдоты травил да разные байки о Чёрном море рассказывал, как там летом с девчонками развлекался. В общем-то, весёлый парень… И тут вдруг, дней десять назад, встречаю его вечером, часов около семи, у «Бирюзы». Прохаживается у дворика, покуривает, будто ожидает кого из магазина. Я к нему: «Здорово, Эдик!». Повернулся он и поначалу вроде как испугался чего-то. А когда узнал – заулыбался, подхватил под руку и давай выпытывать, как живу, да чем живу, вожу ли ещё машину… Настоящего-то разговора у нас с ним не вышло. Как сказал ему о моём анфасе в парке, он сразу поскучнел, заторопился прощаться. И больше я не встречал его. Так бы и не вспомнил о нём, если бы не вчерашний разговор с товарищем Громовым… Ушёл он от меня, а я и уснуть не могу, всё его вопросы и рассуждения о «ЧП» в «Бирюзе» из головы не выходят. И вдруг – как огнём меня ожгло: а чего это Эдик крутился у магазина, не он ли там нашкодил? От корешей своих прежних слышал, что на любое подлое дело пойти может, такой уж он парень заводной. И вот как подумал о нём, так еле утра дождался, чтобы позвонить к вам.

– Портрет показывал? – спрашиваю Громова.

– А как же, – отвечает. – Опознал его Бучкин. Камилов был в «Бирюзе».

Оформляем показания Бучкина и прощаемся с ним.

– Золото, а не свидетель! – восхищается Громов.

– Как ты вышел на него?

– Мы же договорились у Белова – ещё раз пройтись по квартирам в районе «Бирюзы». Бучкин как раз на той же улице живёт. Дай, думаю, к «крестнику» своему загляну. Отец у него, к сожалению, пьяница. Дома никому житья не давал. Вот парень и закуролесил. Много мне с ним повозиться пришлось, пока на путь истинный поставил. А вчера захожу к нему и откровенно так спрашиваю:

«Слышал, что в «Бирюзе» случилось?»

«Слышал», – отвечает.

«Ну и что ты обо всём этом думаешь? Кто мог там отличиться? Как думаешь?»

«Не знаю, – говорит. – Уж очень нахально действовали. У нас, вроде, таких громил и не водилось».

«Но и чужой, – говорю, – не смог бы так подготовиться, время на это нужно – и магазин изучить, и подходы к нему…»

Пожал он плечами, а сегодня утром и звонит мне: мол, вспомнил, что видел на днях у «Бирюзы» одного давнего знакомого.

Да, молодец Громов. Ну, теперь нам нельзя терять ни минуты.

– Где живёт Камилов, выяснил?

– Нет ещё.

– Как думаешь, сколько ему лет?

– Двадцать пять, не меньше.

Снять телефонную трубку и позвонить в адресное бюро – дело нескольких секунд, и вскоре в моём блокноте появляются два адреса: Камилова Эдуарда Каюмовича, 1988 года рождения, и Камилова Эдуарда Георгиевича, 1987 года рождения. Первый проживает по улице Большая Садовая, 17, квартира восемь, второй – Заводская, 10, квартира двадцать восемь. Другие однофамильцы Камилова в адресном бюро не значатся. Кто из этих двух побывал в «Бирюзе»?

– Придётся проверять обоих, – озабоченно говорит Громов.

– Зачем обоих, – успокаиваю. – Интересующий нас Камилов, как ты слышал, отбывал пятнадцать суток. Надо поднять материалы, там его адрес тоже указан.

– Точно! – оживляется Громов. – И как это я не сообразил. Бывают заскоки – что ближе лежит, то и далёко!

– Ничего, ничего… Действуй! Доводи дело до конца? Лады?

– Лады!

– Белов здесь?

– Здесь. Тебя ждёт. Тут ему звонок за звонком из УВД. И всё по «Бирюзе». Мол, не требуется ли нам помощь? Белов, конечно, тактично заверил, что и мы тут не лыком шиты. Но, видно, там хотят подстраховать нас.

– Ничего, теперь и сами справимся.

Мы расходимся, и я отправляюсь к Белову.

– Ну, прибыл? – приподнимается он из-за стола, отвечая на моё приветствие. – В семнадцать часов оперативка по «Бирюзе». Нужно рассмотреть всё, чем мы объективно на сегодня располагаем… С Громовым виделся?

Я улыбаюсь.

– И с ним, и с его «крестником», Александр Петрович. По-моему, мы уже выходим к финишу.

– Ишь, какой шустрый, – усмехается Белов. – А вообще-то давно пора. Задержались мы на старте.

– Зато сейчас набираем темп.

– Ой, Демичевский, – качает головой Белов. Что-то мы с тобой на спортивный лексикон перешли. Скажи проще: выяснил – кто?.. Камилов?

– Он, Александр Петрович. Он! Остаётся продумать: когда, где, как брать его… если, конечно, он ещё в городе.

Глаза Белова заметно веселеют. Он хлопает меня по плечу:

– Продумаем! Это мы, Демичевский, продумаем. Теперь мы его и на краю света найдем.

Он садится, но я не ухожу. Хочется узнать, звонил из больницы Наумов, как состояние Кандаурова?

– Уже наслышан? – вопросом на вопрос отвечает Белов и хмуро продолжает. – Да, вот такие у нас невесёлые дела… Плохо Кандаурову. Всё ещё не пришёл в сознание… А ведь молодой! Ему бы только жить да радоваться, а вот, поди ж ты…

Он удручённо вздыхает:

– Знаешь, не хочется, да и не люблю говорить высокие слова… Думаю сегодня об одном: лишь бы выжил парень! Обидно терять таких людей. Горько, понимаешь? Этот мерзавец, что с топором был, и мизинца его не стоит!..

Молча киваю и больше не задаю вопросов.

– Ну, иди, иди, – машет Белов.

И я выхожу.

А к пяти часам все приглашённые на совещание один за другим собираются в его кабинете. Присоединяюсь к ним и я. «Наш» Камилов, проживает, как выяснилось, по Большой Садовой, 17.

Опять присаживаюсь у окна, оглядываю присутствующих: за столом – Белов, сосредоточенно перебирает лежащие перед ним бумаги, на диване в напряжённых позах ожидания застыли Громов и вернувшийся из больницы Наумов, на стульях, расставленных у стен, разместились другие члены следственно-оперативной группы.

Белов, наконец, поднимается, обводит всех долгим взглядом:

– Начнём, товарищи… Давайте посмотрим, чем мы располагаем по делу о разбойном нападении на «Бирюзу» и наметим план дальнейших действий. Кто выскажется первым? – спрашивает он, но при этом смотрит только на меня.

И правда: кому, как не мне, доложить о складывающейся обстановке? Я поднимаюсь.

– Разрешите, товарищ майор?

Белов кивает. Все выжидающе смотрят на меня. Коротко объясняю существо дела.

– Значит, предлагаете сегодня же брать Камилова? – спрашивает Белов. – Не торопитесь ли?

– Нет. Откладывать с этим не следует, – твёрдо отвечаю я, убеждённый в своём решении.

– Однако нам неизвестна его сообщница. Задерживать, так одновременно обоих, – возражает Наумов.

Белов долго смотрит на меня, что-то соображает. Поворачиваюсь к Наумову.

– Нам нельзя и часа тянуть с Камиловым. Пока будем искать его сообщницу, не преподнесёт ли он новое «ЧП»? Как тогда людям в глаза будем смотреть?

– Пожалуй, вы правы, Демичевский, – говорит Белов. – Где полагаете брать Камилова?

– Дома. Только дома. На улице опасно – кругом люди, вдруг заминка, и он за пистолет… Теперь-то ясно, что он на всё способен.

– За пистолет он и дома может схватиться, – замечает Наумов. – Переполошим людей, если хуже чего не выйдет… Что у него за квартира? С кем он живёт? Где работает или учится?

– У него только мать-портниха, – вступает в разговор Громов. – Я тут перед совещанием участкового опросил… Камилов уже давно – лишь на её хлебах. После десятилетки учился пару лет в инженерно-строительном институте – бросил, устроился барменом в ресторан и тоже не удержался. А живут Камиловы в двухкомнатной квартире, на втором этаже.

– Значит, запросто в окно может сигануть, – вслух размышляет Наумов. Он морщит лоб и добавляет. – В коридор бы выманить его. Есть у них там коридор? Что собой представляет? – обращается он к Громову.

– Есть, – быстро отвечает тот и передаёт Белову лист бумаги. – Взгляните, это план дома и квартиры, участковый по памяти нарисовал. Может, и пригодится.

Мы поочерёдно изучаем план.

Да, коридор есть. А в нём щиток с автоматическими пробками. Можно отключить освещение квартиры. Кто тогда выйдет посмотреть, в чём дело? Конечно, мужчина. А в данном случае – Камилов!

Я высказываю свои соображения на этот счёт.

– Дельно! – загорается Наумов. – Вряд ли он в этом случае сунется в коридор с оружием.

– Значит, так… – говорит Белов. – Уточняем детали операции. В первую очередь устанавливаем за домом наблюдение, блокируем подъезд… На лестничной площадке и во дворе в главный момент не должно быть никого из детворы и жильцов! С ними надо сработать особенно аккуратно! Кому это поручим?

Наумов с Громовым с нарочитым вниманием опять принимаются разглядывать план дома, будто и не слышали последней фразы Белова. Он с пониманием усмехается:

– Что ж, возложим это на участкового. Как считаете, товарищи, справится?

– Да детвора в нём души не чает! – живо отзывается Громов.

– И весь народ к нему с почтением! – добавляет Наумов. – Справится, товарищ майор!

– Вот и отлично, – заключает Белов. – Значит, вам с Громовым, капитан, быть у щитка.

Они, как по команде, поднимаются, в один голос громко отвечают:

– Есть быть у щитка!

И я чётко понимаю, что Камилову не уйти от них, даже если он выйдет с оружием.

9

Совещание затягивается. Вновь и вновь уточняются детали предстоящей операции, намечаются участники, время проведения операции… Одни сотрудники войдут в группу захвата преступника, другие будут перекрывать пути вероятного отхода, блокировать двор дома… Ну а мне предстоит провести у Камиловых обыск.

К семи часам вечера оперативники Белова докладывают, что Камилов дома и выходить пока не собирается.

А на улице всё еще светло, как днём. И минуты тянутся мучительно долго. Пятнадцать минут восьмого, полчаса… Восемь часов… Двадцать минут девятого…

Выглядываю из окна кабинета на улицу: есть ли где огоньки? Ведь начало операции ровно в девять. Огней пока – ни в одном доме. Лишь полыхают в витринах и окнах домов оранжевые отблески заката.

В восемь тридцать – звонок Белова:

– Спускайся вниз – через пять минут выезжаем.

Снова выглядываю в окно: закат потускнел, на улице – серая дымка… Пожалуй, к девяти часам и стемнеет.

Спускаюсь по лестнице в вестибюль и ясно слышу, как сильно стучит сердце. Неужели так волнуюсь? Ведь всё продумано до мелочей…

У подъезда присоединяюсь к Белову. Садимся в машину. Остальные участники операции давно на Садовой. По рации то от одного из них, то от другого поступают короткие сообщения: «Двор блокирован», «Подъезд блокирован», «Объект на месте, посторонних в квартире нет»…

На тихой улочке, у старого четырехэтажного дома с высокой аркой над въездом во двор, машина останавливается. Читаю на доме табличку: «Большая Садовая. 17».

Вдоль арки прогуливаются двое хипповатых парней. С трудом узнаю в них наших работников уголовного розыска. Во дворе – ни души, лишь за самодельным столиком у второго подъезда стучат костяшками домино четверо чем-то мне знакомых доминошников. «И эти – наши!» – проносится в голове.

Гляжу на часы: без трёх минут девять. Пока войдём в подъезд, пока поднимемся по лестнице…

Вот и второй этаж. С площадки третьего навстречу бесшумно спускаются Наумов и Громов. Обмениваемся взглядами: «Пора!».

Наумов с Громовым ныряют в ярко освещённый проём коридора, и он тут же погружается во мрак. Озноб нетерпения прокатывается по спине. Представляю, как напряжены сейчас нервы и у других участников операции… Кажется, будто прошла целая вечность.

Слышится металлический щелчок замка, чей-то недовольный мужской голос, потом яростный хрип, и мы с Беловым бросаемся в темь коридора. Нащупываю щиток с пробками.

Снова вспыхивает свет, и я вижу распростёртого на цементном полу темноволосого пария с закрученными за спину руками, на ногах его – тяжело дышащего Наумова. Рядом с ним Громов – защёлкивает на запястьях парня наручники. Тот конвульсивно извивается, что-то мычит.

Всё! Дело сделано! В считанные секунды.

Громов рывком ставит Камилова на ноги. Теперь у меня нет никакого сомнения, что это он: точный оригинал рисунка Бубнова. Заводим его в квартиру, приглашаем понятых.

А где же мать Камилова?

Я нахожу её на кухне. С полной отрешённостью на бледном, без кровиночки, лице, она неподвижно застыла на табурете у стола и никак не отзывается на предложение пройти в комнату сына. Но мы и без неё находим то, что искали: пистолет, патроны к нему, пачки денег в инкассаторской сумке, спрятанной за шифоньер. На столе и на книжных полках разбросаны затрёпанные порнографические журналы, магнитофонные кассеты с записями передач западных радиостанций, видеокассеты фильмов ужасов…

Громов брезгливо поднимает за уголок один из таких журнальчиков и показывает Камилову:

– А это дерьмо в каких подворотнях выискали?

– А тебе что – завидно? Тоже на голых баб поглазеть захотелось? – истерично вопит Камилов. – Ну, гляди, гляди!

Понятые – две докучливые старушки – при этом всё ахают и ахают: «Да как же так!.. Да что же это!» – и вразнобой торопятся заверить, что Эдик «всегда такой хорошенький, такой милый мальчик!». И что мать души в нём не чаяла…

А мать не плачет, лишь беспомощно и растерянно прислушивается к выкрикам сына, а когда его уводят из квартиры, провожает тоскливым взглядом. Мы ещё будем беседовать с ней о сыне: как такой «хорошенький и милый мальчик» переродился в циника и уголовника. Будем! Но не сегодня, не сейчас… Ей и без того, чувствуется, горше горького. Может, и думать не думала, на что её Эдик способен. Хотя, конечно, материнское сердце не проведёшь, не обманешь! Да и «грязные» находки в комнате Камилова подсказывают истинную причину его падения.

Мы оставляем в квартире засаду – на случай, если сюда задумает наведаться его сообщница – и отправляемся в отдел.

На улице окончательно стемнело. В открытую форточку машины врывается прохладный ветерок… И так хорошо на душе, так хорошо, что невольно мысленно убегаю к Елене. Целый день с ней не виделся. Как-то она встретит меня, что скажет?

А Лена ничего и не говорит. Лишь печально смотрит и молчит, молчит, молчит… В груди моей всё переворачивается от возникшей тревоги. Я уже знаю, что, когда она так смотрит и молчит, значит, чем-то расстроил её. Но чем?

Топчусь в прихожей и не знаю, что сказать. В комнату уходить не хочется, и вот так в молчанку играть тоже. Тихо и осторожно спрашиваю:

– Что не весела?

Она грустно усмехается:

– Я так ждала тебя сегодня… Неужели и в выходные дни ты не можешь побыть дома?

Облегчённо перевожу дыхание:

– Почему не могу? Могу! Вот только разберёмся с «Бирюзой»…

Лена недоверчиво качает головой:

– Ой, Демичевский… Свежо предание…

– Знаешь, что? Выходи-ка ты за меня замуж, а? – неожиданно для себя выпаливаю я и замираю в тревожном ожидании ответа.

Глаза Лены округляются:

– Ты это… серьёзно?

– Конечно!

Она некоторое время молчит, потом с запинкой отвечает:

– Спасибо тебе за лестное… и столь дорогое для меня предложение. Но… замуж за тебя… я пока не пойду.

– Но почему?! – вскрикиваю запальчиво.

Лена предостерегающе вскидывает палец к губам:

– Тише – маму разбудишь.

И вдруг берёт в ладони мои руки, как в тот недавний, памятный для меня вечер и целует их.

Непостижимо!

Совершенно сбитый с толку, осторожно высвобождаю руки:

– Как же тогда понимать тебя?

Лена выпрямляется, задумчиво смотрит куда-то и сторону:

– Ты уж прости меня, Демичевский. Я и сама себя не понимаю.

Она переводит на меня взгляд.

– Хочешь откровенно?.. Когда ты появился у нас, показался мне таким молчуном, таким нелюдимым… И захотелось расшевелить тебя… А сейчас вот места себе не нахожу, если не увижусь с тобой хоть денёк. Вот ведь как всё получилось.

– Тогда почему же… отказ?

– По-моему, ты поторопился со своим предложением. Разве обо мне думал в тот наш вечер?

– Много ты знаешь, о ком я думал, – бурчу с раздражением. – И не такой уж я сухарь, как ты считаешь, нашли бы общий язык.

– Да, ты не сухарь, – соглашается Елена. – Просто был замороженный какой-то… А душа у тебя чуткая, отзывчивая. Потому и прошу: давай пока останемся просто друзьями.

Друзьями? Просто – друзьями? Ну нет, такое мне не подходит!.. А как быть с третьим? С тем же Славиком? Не зря он вокруг неё так увивается…

Лена выжидающе смотрит на меня. Прекрасное лицо её даже побледнело от волнения.

– Я не хочу просто дружить, – говорю я и слышу, как предательски срывается мой голос, словно у обиженного мальчишки. – Я не могу без тебя, ясно?

На лице Лены появляется едва заметная улыбка. Она приподнимается на носки и целует меня в щёку. Потом быстро уходит к себе. Вот это выдался денёк! А что грядущий мне готовит?

10

Ночью мне не спалось. Всё вспоминался разговор с Еленой, думалось о тяжёлом ранении Кандаурова, перед глазами, словно в видеозаписи, мелькали сцены задержания Камилова… Не отпускала мысль: надо скорее задержать его сообщницу. С ней-то теперь, конечно, будет проще. Хотя что в нашей работе даётся просто? Да, завтра новый день, новые заботы…

С тем и отправляюсь утром чаёвничать на кухне. Лена не показывается. То ли ещё не проснулась, то ли просто скрывается от меня… И тревога сковывает грудь. Томлюсь ожиданием, но её всё нет и нет. А мне надо в отдел.

Следует выяснить, кто сообщница Камилова. Сам он говорить о ней, естественно, не хочет, не в его интересах, а нам-то нельзя оставлять её безнаказанной.

Пока шагаю по солнечным улицам к райотделу, всё больше склоняюсь к мысли, что необходимо срочно отыскать бывшую подругу Камилова – парикмахершу Светлану. Много ли в городе парикмахерских? За день – все обойдёшь. Можно, конечно, справиться о Светлане, обзвонив все эти заведения по телефону, но стоит ли тревожить администрацию, пойдут ненужные разговоры и домыслы…

А Светлана может знать о приятельницах Камилова. Вот захочет ли назвать их?

В райотделе наша следственно-оперативная группа уже в сборе. Наумов старательно опрашивает по моей просьбе соседей Камилова, Губин сличает пальцевые отпечатки Эдика с теми, что обнаружены в машине Власова, а элегантно разодетый Громов откровенно томится в своём кабинете, ожидая каких-либо распоряжений. На этот раз на нём тёмно-синий в рубчик костюм, сорочка, галстук в горошек, на ногах коричневые ботинки на высоком каблуке.

Первым делом интересуюсь у Наумова, что с Кандауровым? Может, ему лучше?

Сергей крутит головой:

– Врачи говорят, он в кризисной ситуации. И каким будет исход – предугадать трудно.

– Но надежда есть?

– Лишь бы сердце не подвело.

«Может, и выдюжит», – думаю я, иду к Губину.

– Ну, как пальчики? – спрашиваю. – Кто оставил их в машине?

Он вскидывает на меня свои всегда серьёзные глаза.

– Теперь сомнений нет: те, что в салоне – Камилова. Официальное заключение получишь позднее.

– А чем ещё порадуешь? Результатов баллистической экспертизы нет? Что ответило УВД?

– Больно ты скорый! Будут тебе и результаты. Ведь только-только отправили пистолет Камилова на экспертизу… Но не сомневаюсь: в «Бирюзе» стреляли именно из его «Вальтера». Я предварительно поинтересовался, подойдут ли к нему найденные тобой гильзы – подошли! Теперь только отстрелять патроны, и всё станет ясно!

Я закрываю за собой дверь лаборатории Губина и отправляюсь к Белову.

– Ну? Что думаешь делать дальше? – спрашивает он.

Выкладываю свои соображения о парикмахерше и предлагаю:

– Пусть Громов займётся её поисками, всё равно пока ничем не занят.

– Добро, – соглашается Белов. – Передай ему моё распоряжение на этот счёт.

Вызываю Громова к себе, ставлю перед ним задачу, и он моментально преображается. Весело подмигивает и тут же исчезает из кабинета. А через час звонит по телефону:

– Светлану к нам привезти, или сам подъедешь?

– А это она? Точно? – спрашиваю.

– Она, не волнуйся. Других таких девиц в этих заведениях не бывало.

– Где она – на работе или дома?

– Дома. Завтра собирается в отлёт. Отпуск у неё. И как только перехватили!

– Что она собой представляет?

– Впечатление производит девицы неглупой, но несколько вульгарной.

– Если не возражает, вези её в отдел.

И он привозит. Представляет мне высокую и весьма симпатичную блондинку:

– Изотова Светлана.

И исчезает.

Я предлагаю Светлане стул и с минуту разглядываю её: что ж, кремовое платье джерси, красивая финифтевая брошь, в ушах брильянтовые капельки-серёжки… Светлые волосы аккуратными локонами обрамляют такое же светлое продолговатое лицо с неестественно тонкими, стрелкой, бровями. Веки голубоватых глаз чуть тронуты зелёной тенью, ярко-алой помадой подкрашены пухлые губы. Ноготки тонких, холёных рук отливают перламутровым лаком… Интересно, чем она не пришлась Камилову, если он предпочёл ей брюнетку?

Решаю поговорить пока неофициально, чтобы не насторожить прямыми вопросами о сообщнице Эдика.

– Вы замужем? – спрашиваю.

– А что, хотите сделать мне предложение? – игриво отзывается Изотова и закидывает ногу на ногу. – Тогда поторопитесь, пока не улетела.

– И куда собираетесь лететь, если не секрет?

– У-у, далеко, – тянет Изотова. – Аж, в самые Сочи. И между прочим, не одна, а с женихом.

– Это кто же такой счастливый? – говорю шутливо, чтобы не сбить её с избранного тона.

Изотова польщённо улыбается:

– Правда? Вот и я так считаю. Эдику просто повезло, что я согласилась составить ему компанию.

«Эдик?» – проносится у меня в голове. – Значит, все эти годы он продолжал встречаться со Светланой?

– Это что за Эдик? – осторожно спрашиваю Изотову. – Камилов что ли?

Она с изумлением смотрит на меня:

– А вы откуда знаете?

И в самом деле – что ей ответить? Вести разговор напрямую? Рановато, наверное. Ещё не ясны отношения сторон в этом загадочном треугольник Камилов, его сообщница, Изотова.

– Да вот уж, знаю, – медлю с ответом. – Вы давно с ним знакомы?

– Три года. А что?

– Говорят, он вам предложение делал… Было такое?

Изотова хмурится:

– Да вы объясните, в чём дело? Зачем меня пригласили сюда?

– Извините, – говорю. – Вы правы. Я сейчас вам всё объясню. Дело в том, что мы были вынуждены задержать Камилова. Он совершил очень тяжкое преступление. А вы считаете себя его невестой. Вот мы и пригласили вас кое-что уточнить.

– Что именно? – Изотова как-то сразу сникла, низко опустила голову. – Что он натворил?

– Мы ещё вернёмся к этому вопросу, – говорю тихо. – Пока ответьте: делал он вам предложение о свадьбе?

Я спрашиваю, а сам думаю: почему мне так важно знать это? Подспудно ловлю себя на мысли, что, во-первых, хочется проверить, действительно ли три года назад Камилов собирался жениться, в связи с чем и умолял Пикулина не упоминать о нём на следствии; a во-вторых… Три года – большой срок! И если Камилов никакого предложения не делал Изотовой, то что ему в этом помешало? Что или – кто? Может, та его чернявая сообщница? Знает ли о ней Изотова?

– Делал ли он мне предложение? – задумчиво переспрашивает Светлана. – Нет, не делал. Это я, дурочка, всё мечтала… Да не получилось.

– Почему? Не сошлись характером?

Изотова достаёт из цветистого продолговатого кошелёчка круглое зеркальце, бросает в него быстрый взгляд, поправляет прическу.

– Как вы считаете – я представляю интерес для мужчин?

– Несомненно, – не кривя душой, подтверждаю я, уже догадываясь, в чём соль вопроса.

– Ну вот, – грустно продолжает Светлана. – А Эдика увлекла другая – смуглая, темноволосая и черноглазая, как цыганка.

«Неужели, думаю, та самая наша подозреваемая?»

– Такая же, как вы, красивая?

– Что вы, – с ревнивой злостью возражает Изотова. – Да на неё и взглянуть-то страшно. Тощая – кожа да кости!

– И кто же это вам дорогу перешёл? Откуда такая?

– Вам и это надо знать? Ну, пожалуйста – Нинка Завьялова. Такая пигалица!

– Она учится где, или работает?

– Учится. В театральном… Тоже мне – артистка нашлась… Было бы на что поглядеть!

– И что же – давно она с ним?

– Да с год, наверное.

– А почему с вами он лететь надумал?

Изотова поднимает голову, горько усмехается:

– Надоела она ему. Да и я его от себя никогда не отталкивала. – Изотова нервно дёргает головой. – Вы Эдика видели? Глаза его, брови, ресницы? – неожиданно переходит она в наступление. – Нам, бабам, мужская красота вообще-то необязательна. Но у Эдика она особенная. Взглянешь на него и млеешь, как дурёха… Всё тогда готова простить ему, оправдать… Вы – мужчины. И то порой голову теряете из-за какой-нибудь куколки в юбке. Что же с нас спрашивать?

– А где эта Нина живёт, знаете?

– Да зачем она вам? – теперь уже вяло отзывается Изотова. – Не знаю и знать не хочу. Эдик что натворил?

– Подозревается в разбойном нападении на фирменный магазин «Бирюза». Может, слышали что?

Изотова подавленно кивает.

– Эдик рассказывал?

– Ну что вы!.. Он меня до своих дел и забот не допускает… Откровенно говоря, он лишь о себе высокого мнения, других и в грош не ставит. А что касается «Бирюзы»… Ходят же слухи по городу.

– Билет на самолёт он вам купил?

– Он.

– И эти серёжки?..

– Тоже.

– А вы и не спросили – отчего он вдруг такой щедрый? Где столько денег взял?

– Не спросила. Довольна была, что хоть с собой пригласил.

– Как же так можно, Света?..

Изотова вдруг опускает голову на стол и заливается плачем. Бросаюсь к графину и, пока Изотова пьёт воду, вызываю по телефону Громова, отвожу его к окну и коротко, вполголоса бросаю:

– Я тебя вот о чём попрошу… Позвони-ка в адресное, узнай, где живёт некая Нина Завьялова, студентка нашего театрального, и живо к ней.

– Та самая? Что была с Камиловым?

– Она, больше некому.

– Что искать?

– Перчатку. Чёрную шёлковую перчатку. И туфли. Изъять надо все её туфли. У нас ведь есть один отпечаток. Вот и проверим!

– А постановление на обыск и изъятие?

– Я подготовлю. Ты мне адрес, адрес давай!

– Ясно!

– Ну, действуй. Жду!

Громов исчезает, и я возвращаюсь к успокоившейся Изотовой. Теперь с ней можно вести и официальный разговор, закрепить, так сказать, показания. Ведь всё, что мне нужно было узнать от неё, я узнал, и Изотовой уже нет смысла отмалчиваться. Она это тоже хорошо понимает. Вскоре, внимательно изучив протокол допроса, без единого замечания соглашается с текстом и размашисто подписывает бланк.

– А что делать с серьгами? Наверное, придётся расстаться с ними? – грустно спрашивает она.

– Да, пожалуй…

И вот все формальности закончены. Провожаю Светлану на выход, затем снова встречаюсь с Громовым, пишу постановление на обыск, еду с ним к прокурору, потом опять инструктирую Громова. А время идёт. В желудке посасывает, а ещё предстоит разговор с Завьяловой, а там – и с Камиловым. Надо бы подкрепиться.

11

Когда возвращаюсь из столовой, у комнаты дежурного меня встречает Белов:

– Всё в порядке, Демичевский. Доставили тебе твою артистку.

– А перчатку? Перчатку нашли?

– Нашли, не волнуйся. И туфли привезли. Пойдём ко мне, передам.

Поднимаюсь к нему в кабинет, и Белов передаёт мне небольшой целлофановый пакет, перевязанный тесёмкой с сургучными печатями.

– Это – с перчаткой. А туфли – в шкафчике, в коробках.

Что ж, теперь дело за экспертами!

В пять вечера ко мне в кабинет вводят Завьялову.

Вот ведь как необъективны женщины к своим соперницам! Завьялова вовсе не коротышка, а нормального среднего роста. Красивая, стройная, с большими чёрными глазами. Одета, правда, простенько – в джинсовой юбке и белой кофточке. На ногах лёгкие простые босоножки… Ей лет двадцать, не больше. Лицо, хоть и смуглое, но чистое, даже губы не красит. Держится спокойно, уверенно. Или это – игра?.. Я узнаю её. Видел недавно на сцене студенческого театра. В «Живом трупе». Цыганку Машу играла. И здорово играла! Будто и впрямь – цыганка. Будто и не на сцене вовсе, и действительно готова жизнь отдать за Протасова.

Как же так? Как могла Завьялова опуститься до такой степени, что стала преступницей?

– Это ещё доказать надо! – с усмешкой отвечает она на мой вопрос.

– Конечно, – отвечаю спокойно, хотя в душе растёт злость на её залихватское упрямство. – Но доказательств вашего участия в разбойном нападении на «Бирюзу» у нас более чем достаточно. Взять хотя бы то, что вы наследили в магазине. Можете, если желаете, ознакомиться с заключением эксперта на этот счёт.

Я протягиваю ей бланк заключения, но она пренебрежительно отмахивается:

– Не надо. Чем вы ещё располагаете?

– Вашей перчаткой, отпечатками пальцев. Вы оставили всё это в машине – такси, на которой приезжали к «Бирюзе». Разве недостаточно?

– Тогда что же вы от меня хотите? Ведите в тюрьму, если вам всё известно.

– В том-то и дело, что пока ещё не всё, – говорю опять как можно спокойнее. – Вот, скажем, почему вы надумали с Камиловым напасть на «Бирюзу»? Как всё происходило? Это была его идея?

Красивые глаза Завьяловой еще больше темнеют:

– Причём тут Эдик? Он – хороший парень! – запальчиво взрывается она и тут же умолкает, сообразив, что допустила промашку, признав знакомство с ним.

Удивительно! И она ещё покрывает Камилова. Хотя, как говорила Изотова: «Видели бы вы его!». Красив, что верно, то верно. Однако неужели Завьялова ничего не знает об Изотовой?.. Вот ненормальная! Ей бы, действительно, в театре играть, а не в тюрьму лезть.

– Хороший парень? – спрашиваю сердито, – А, не задумываясь, стреляет в неповинных людей.

Завьялова в замешательстве замирает на стуле.

– Это уж у него так получилось в магазине. Он не хотел… – говорит она враз осевшим голосом. – Он, что, кого-нибудь там…

Выдержка окончательно изменяет ей, и крупные слёзы катятся по лицу…

– Это я! Я во всём виновата!

– Расскажите, как было дело.

Завьялова отирает ладонью слёзы, отрешённо смотрит в сторону.

– Расскажите, расскажите. Где и как вы познакомились с Камиловым?

– Три года назад, в Сухуми.

– Что вы там делали?

– В отпуске была. Приехала без путёвки, а Эдик… Он тоже там отдыхал. Заметил меня ещё в поезде, предложил свои услуги с устройством: «Будет тебе месяц райской жизни!». И устроил. В Сухуми у него повсюду знакомые. У ресторана иные часами в очереди стоят. А перед ним, лишь подойдёт, швейцар чуть не расшаркивается. И потом… Вы видели Эдика?

Знакомый вопрос! Вспоминаю облик Камилова: прямой тонкий нос, тёмные, словно маслины, глаза, красивое смуглое лицо, чёрные густые волосы и длинные пушистые ресницы… Да, такие нравятся женщинам.

– Правда ведь, красивый? Все девчонки без ума от него. А он лишь со мной и со мной. Нравилось в нём всё: и негромкий смех, и уверенность в себе, и невероятная щедрость… Чем только он не одаривал меня!..

Завьялова вздыхает:

– И вот, чем ближе наступал день отъезда, тем больше страх: как буду без него? А он с собой позвал. Узнал о моей мечте стать артисткой, и позвал. «У нас, – говорил, – в городе свой театральный вуз есть». Рассчиталась я на службе, машинисткой тогда работала, распростилась с родными и… Устроилась здесь на квартире. Продолжала встречаться с ним.

– У него, что же, другой девушки до вас не было?

– Была. Какая-то парикмахерша. Но Эдик сказал, что расстался с ней навсегда.

– Ну-ну, продолжайте.

– А мне с ним было так хорошо! Когда он исчезал, дни тянулись бесконечно, казались серыми, пустыми. Думалось, на всё бы пошла, лишь бы он не покидал меня… Да вам этого не понять, наверное.

– Почему, понимаю, – отвечаю не сразу. Потому что вдруг тоже стало тяжело на душе: отчего Лена не вышла сегодня проводить меня?

Завьялова недоверчиво усмехается на мои слова и негромко продолжает:

– И вот, когда Эдик признался, что сидит на мели, то есть без денег, сама напросилась чем-нибудь помочь ему. Он долго колебался, прежде чем доверился мне. Сказал, что давно приглядывается к «Бирюзе». Изучил маршрут, время прибытия инкассаторов. Но нужна машина. Можно бы угнать, да не умеет водить. Вот если бы я посодействовала, ведь у нас дома была машина, знаю, как с ней обращаться.

– И вы согласились.

– Ну, коль уж напросилась… Решили ещё раз всё проверить. С неделю поочередно приходили к «Бирюзе» перед закрытием и наблюдали, что там происходит. Обычно в семь вечера во двор въезжал «газик», из него выбирались инкассаторы, заходили в магазин и через минуту возвращались с сумками… Нам оставалось найти машину.

– А оружие? У Камилова изъят пистолет «Вальтер». Где он взял его?

– Это пистолет покойного отца Эдика, тот привёз с фронта.

– А как обстояло дело с машиной?

– Неподалёку от магазина есть столовая. Там все таксисты питаются. Мы и решили воспользоваться этим. Машина нам и нужна-то была минут на десять. Кто из шофёров хватился бы её за это время?

– От магазина куда поехали?

– На Дачную. Решили отогнать машину подальше, чтобы её не скоро нашли, а мы смогли бы в спокойной обстановке избавиться от следов. У меня с собой одеколон был. Им всё в такси и протёрли. Да, видно, поторопились…

Завьялова умолкает. Составляю протокол допроса, подаю ей для ознакомлении. Она старательно читает текст и с убитым видом подписывает протокол.

– Куда же меня сейчас, в тюрьму? А что будет с Эдиком? Поверьте, я больше виновата. Он, может, и не рискнул бы…

– Вы лучше подумали бы о своей судьбе, – говорю я тихо. Понимаю, что читать нравоучения – пустое занятие, оно мало кому помогает. И всё же мне по-человечески жаль эту девчонку. Поражаюсь её слепой влюбленности и жертвенному желанию обелить Камилова.

– Вы же мечтали стать артисткой. Отличная и благодарная профессия! А вас куда потянуло? И это при ваших-то способностях!

Завьялова поднимает па меня удивлённые глаза.

– Да-да, – говорю. – Видел вас в спектакле. Цыганку Машу играли. И очень даже здорово играли!

В глазах Завьяловой вспыхивает радость, но тут же гаснет.

– И вдруг такой срыв. А главное – ради чего?

– А может – ради кого? – снова сердито возражает Завьялова.

Я не знаю, имею ли я право говорить ей всё о Камилове.

– Ведь он же любит меня!

– Вы так уверены?

– А вы сомневаетесь?

– Любил бы – не впутал в грязное дело. Так что подумайте и об этом.

Снимаю трубку телефона и вызываю помощника дежурного:

– Уведите задержанную.

Он уводит Завьялову. А я снова связываюсь с дежурным, прошу доставить Камилова. Хочется ещё раз посмотреть на него, потолковать с ним.

Что-то он теперь скажет?

Камилов входит в кабинет, низко опустив голову. Что ж, на чудо в деле рассчитывать ему не приходится, надо держать ответ. Он тяжело опускается на стул, бросает косой взгляд:

– Меня одного взяли?

Значит, ещё теплится надежда?

– Нет, – говорю. – И Завьялову – тоже.

Он удручённо качает головой:

– Надо же… Так долго готовились… Всё, вроде бы, учли, всё по секундочкам выверили, и сорвалось!

– Ну, рассказывай, как было дело.

– Да ведь всё знаете, наверное, – отмахивается Камилов.

– А я вас хочу послушать… Говорите.

И он рассказывает. Так же подробно, как Завьялова. И всё сходится.

– Знаете, хотелось пожить красиво и независимо, – с досадой на несбывшееся завершает он показания.

– Красиво и независимо… Это как: с разбоем и стрельбой в простых честных людей? Порно, секс и насилие?

Он криво усмехается. Мол, не надо проповедей… М-да… Мой сарказм для него – явно холостой выстрел. А жаль!..

– Сколько мне дадут? – вдруг спрашивает Камилов. – Я ведь вам чистосердечно… Мог бы и промолчать… – А в тёмных глазах отчаяние.

– В салоне машины старались не наследить?

Он кивает.

– А следы всё равно оставили… Что ж вам не чистосердечно? Другого пути ведь и нет!

Камилов снова опускает голову.

– А насчёт срока наказания, – продолжаю, – так это не по адресу обратились. К тому же у меня к вам есть ещё несколько вопросов. Постарайтесь ответить так же «чистосердечно»… У вас в квартире изъяты не все деньги, похищенные в «Бирюзе». Где остальные?

Камилов долго молчит, потом с трудом зло выдавливает из себя:

– На знакомую потратил.

– На кого именно? И как?

– Серьги ей бриллиантовые купил…

И он рассказывает об Изотовой. Догадывается, что знаем о ней.

– А Нину, значит, в отставку? Как же так?

Он снова усмехается.

– Почему сразу не улетели с Изотовой?

– Билетов на самолёт не было. Не повезло.

Камилов горбится от вопросов, весь взмок. Но мне ещё надо вернуть его к истории с Ладыгиными, и я снова спрашиваю:

– Ну а что же вы о Пикулине не вспомнили? Отбывает срок парень, а мог бы стать отличным спортсменом. Интересовался, женились ли вы?

Лицо Камилова деревенеет:

– Вы и об этом узнали?

– О чём? Расскажите!

И он опять рассказывает. Всё рассказывает! Не успеваю записывать. А когда Камилова уводят, ещё долго с неприятным чувством вспоминаю его усмешки, недобрый взгляд.

Звонок телефона отрывает от невесёлых дум. Поднимаю трубку и слышу приглушённый голос Белова:

– Ну? Что у тебя?

– Всё в порядке, – говорю спокойно, – Завьялова и Камилов во всём признались.

– Вот и отлично! Теперь, что ж – домой? Восьмой час вечера!

– Иду, Александр Петрович, иду! Если бы вы знали, как мне сейчас надо быть дома!

– Тогда не задерживайся. Будь здоров!

В трубке раздаются гудки. Убираю в сейф бумаги и торопливо выхожу на улицу.

Ещё светит солнце, но воздух не такой жаркий, как днём. Взять бы сейчас с собой Елену и махнуть на речку. Вода, наверное, прелесть. А я ещё ни разу не искупался.

Но Лены нет дома.

– Пять минут, как ушла – говорит Екатерина Ивановна, – Надо же вам так разминуться!

– Одна ушла?

– Нет, со Славиком.

Жду Лену час, другой, третий… И гнетущее чувство тоски и одиночества охватывает меня. В одиннадцать осторожно прикрываю за собой дверь квартиры, спускаюсь по лестнице. Куда я иду? Зачем?

На улице меня охватывает тревога: Лена-то со Славиком! Неужели и впрямь снова теряю дорогого мне человека?.. Но я не хочу этого. Не хочу!..

Я шагаю, сам не зная куда, ловлю взглядом редких прохожих, стараясь угадать среди них Лену… Если бы встретил её сейчас, то не отпустил бы от себя ни на шаг!..

Тёмная беззвёздная ночь всё плотнее обволакивает меня, и я благодарен ей, потому что никто не видит, как тру глаза: разве могут быть слезы у мужчины, да ещё – у сотрудника полиции? Так, соринка, наверное, попала…

Тайна пансионата «Уют»

1

Понедельник не порадовал погодой. Весь вечер на автостраду валил густой липкий снег. Под его тяжестью прогнулись провода, опустились к земле ветви чёрных деревьев. Зыбкий свет луны едва освещал раскисшую от слякоти ленту шоссе и окоченевшую фигурку девушки у придорожного столба. Девушка была простоволоса, в короткой тёмной шубке и полусапожках. Когда из-за поворота, ведущего в город, вспыхивали фары автомашин, она на миг оживала и слабо вскидывала замёрзшую руку. Но машины не притормаживали, и она вновь отступала в рыхлый снег, зябко жалась к столбу.

Глазунов увидел её, как только их старенький «Москвич» вырвался на прямую.

– Костя, подбросим? – спросил он шофера.

Тот кивнул, но резко сбавить ход не рискнул: на холодном ветру асфальт леденел, покрывался скользкой коркой. «Москвич» промчал ещё добрых три-четыре десятка метров, прежде чем остановиться, а потом мягко покатил назад.

– В чём дело? – вскинул голову Губенко, до того спокойно дремавший на заднем сидении. – Что это мы вдруг пятимся раком?

Глазунов кивнул в сторону спешившей к ним девушки:

– Возьмём попутчицей? Что с нас, убудет?

– Какая-нибудь «дальнобойщица», – недовольно буркнул Губенко, – столько их развелось сегодня!..

Но всё же отодвинулся к левой дверце, освобождая место.

Она живо уселась рядом, умоляюще прошептала:

– Только побыстрей, пожалуйста.

Губенко хмыкнул, толкнул шофёра в плечо:

– Поехали!

Машина дёрнулась, неуверенно заскользила по обочине, и её хозяин в который раз подосадовал, что, несмотря на все старания, не смог раздобыть новую резину.

– Ничего, Костя, – подбодрил Глазунов. – Как-нибудь доберёмся. – Но и сам в душе посетовал на непогоду. Весна в этот год пришла необычайно ранняя, дружная. Ещё в середине марта вскрылась ото льда Волга, прилетели первые грачи. И вот на тебе – в апреле опять сыплет снег.

Он обернулся.

Девушка жалась в угол. На вид чуть больше двадцати. Во тьме как следует не рассмотришь. Не из-за любопытства, а чтобы успокоить её, спросил:

– Куда так торопитесь?

В этот момент дальний свет чужих фар ударил в заднее стекло «Москвича» и чуть не ослепил Глазунова. Он невольно отвернулся.

С полминуты в салоне висела тишина. И тут девушка вновь подала голос:

– Ребята, миленькие… Побыстрей, если можно. Это, наверное, за мной.

– Ничего себе, заявочки! – заёрзал Губенко. – В чём дело-то, скажи?

– Только не отдавайте меня, если догонят, – жалобно прошептала она.

– Кому не отдавать – может, полиции? С представителями закона, милая, не спорят.

– Да не полиция это вовсе, – всхлипнула девушка.

– Тогда не отдадим, – заверил Глазунов. Он повернулся к шофёру. – Так ведь, Костя?

Тот молча кивнул, включил «дворники» и до упора выжал педаль газа. Машина заметно прибавила ход.

А свет чужих фар не ослабевал, лишь скользнул влево, и вот уже изящная приземистая «девятка», настойчиво подавая сигналы, пристроилась рядом с «Москвичом», упорно прижимая его к обочине.

– Ну, наглецы, – возмутился Губенко и полез в свой чёрный кофр за фотоаппаратом. – Я сейчас тоже попугаю.

Он придвинулся к стеклу, нажал кнопку спуска затвора камеры. Яркая вспышка осветила сидящих в «девятке». Та сразу сбавила скорость.

– Порядок, отстали, – удовлетворённо пробасил Губенко, убирая фотоаппарат.

– Как бы не так, – пробормотал Костя, стрельнув глазами в зеркальце заднего обзора. – Вот они, опять рядышком.

– Что будем делать? – спросил Глазунов. Он взглянул на девушку. Она молчала, вжимаясь в угол.

«Девятка» и впрямь словно приклеилась к «Москвичу». Сидевший в ней рядом с водителем красивый кудрявый парень в чёрной кожаной куртке озлобленно погрозил им кулаком.

– Пожалуй, Костя, по такой дороге мы эту гонку долго не выдержим, – озабоченно сказал Глазунов. – Чего доброго, загремим в кювет.

– Город на горизонте, – не сводя глаз с дороги, не сразу ответил тот. – Скоро пост ГИБДД. Может, и отстанут.

Возникшая впереди разделительная полоса с металлической оградкой как-то незаметно раздвоила шоссе, и, действительно, чуть сбавив скорость, «девятка» сразу оказалась позади.

Мигнул, переключаясь на красный свет, жёлтый огонек светофора, но «Москвич» успел проскочить первый пригородный перекрёсток, и трель полицейского свистка остановила лишь преследователей, увлёкшихся погоней.

Глазунов посмотрел в боковое зеркальце: вышедший из постовой будки высокий молодцеватый постовой, покачивая жезлом, медленно и уверенно двигался к застывшей у края дороги «девятке».

– Кажется, оторвались, – облегчённо вздохнул Глазунов.

– Это точно! – повеселел Губенко. Он повернулся к попутчице. – Ну, милая, втянула ты нас в приключение. Как хоть зовут-то?

Девушка слабо улыбнулась:

– Ната.

– Хорошее имя. Учишься где, или работаешь?

– Учусь.

– В институте?

Девушка кивнула.

– В каком?

Она не ответила, отвернулась к окошку.

– Оставь её, – вмешался Глазунов. – Тебя где высадить?

– Да подвезите к дому, недалеко ведь.

В машине опять воцарилась тишина. За стёклами светились фонари уснувших улиц, мелькали дома. Снег перестал, вместо него сыпалась мелкая морозь, усилилась гололедица… Вскоре машина свернула в тихий переулок, остановилась у одного из домов, и Губенко, повесив на плечо тяжёлый кофр, неловко выбрался на тротуар.

– Пока! – помахал он всем, обошёл заледеневшие лужицы и скрылся в подъезде.

Глазунов повернулся к девушке.

– А вас куда?

Она повела плечами:

– Не знаю. В общежитие уже поздно…

Глазунов терпеливо ждал. Девушка мучительно раздумывала, и он только сейчас заметил, что её сапожки надеты на голые ноги, а под распахнувшейся шубкой на теле одна сорочка. Он нахмурился, соображая.

– Так куда поедем? – спросил шофёр.

– Давай ко мне, что уж теперь, – недовольно ответил Глазунов. Ситуация, в которой он невольно оказался, его не радовала.

«Вечно попадаю в истории, – подумал он, неприязненно взглянув на девушку. – Может, она и вправду «дальнобойщица», а все эти байки об институте и общежитии – сказочки для таких, как я, простаков? Верно, не угодила чем-то своим «клиентами» или что-то спёрла у них, вот и заметалась… Тоже мне, студенточка – в одной распашонке!»

Но по тому, как Наташа благодарно улыбнулась ему в эту минуту, он понял, что ошибся, и уже веселей повторил команду:

– Гони, Костя, ко мне!

Когда он с Наташей поднимался по лестнице в его квартиру, девушка вдруг робко спросила:

– А вам от жены не попадёт?

Глазунов усмехнулся:

– Нам с вами повезло: холостяк ещё.

Она опять слабо улыбнулась.

В крохотной прихожей он зажёг свет и стал раздеваться. Наташа смущённо переминалась у двери, плотнее запахнув на себе шубку в мелких искристых водяных капельках.

– Секундочку, я сейчас… – сообразил Глазунов. Он рванулся в комнату, достал из шкафа тёплый махровый халат, пару новых тапочек и вернулся в прихожую.

– Вот, облачайтесь.

Наташа покраснела, но протянула руку за халатом. Глазунов поспешил на кухню – сварить кофе, сделать бутерброды.

– Можете пройти в ванную, умыться с дороги! – крикнул он девушке.

– Спасибо, – донёсся из прихожей чистый негромкий голос.

На кухне она появилась не скоро. Шлёпая тапками и кутаясь в длинный для неё халат, скромно присела за столик. Теперь, на свету, она показалась Глазунову очень привлекательной: простое милое лицо, ясный взгляд голубоватых глаз, золотистые волосы, открытая девичья улыбка…

Он придвинул ей чашечку с кофе, сахарницу, бутерброды. Наташа поднесла чашку к губам, тихо спросила:

– А вы кто?

Глазунов вскинул брови.

– Ну, расскажите немного о себе. О ваших товарищах, что были в машине, – подсказала Наташа.

– Я журналист, – немного помедлив, ответил он. – Репортер областной газеты «Голос Приволжья», Владимир Глазунов – может, читали что-нибудь из моих опусов?

– Нет, – призналась Наташа. – Как-то не пришлось.

Она искоса бросила на него изучающий взгляд: интересный парень! Лет двадцати пяти, спортивного вида фигура, коротко стриженые светлые волосы, одухотворённые черты лица, серьёзные серые глаза…

– Ну, и ладно, – сказал Глазунов. – А водителем у нас был Добряков Костя. Мировой парень! И безотказный работяга.

– А тот, что сидел со мной рядом? По-моему, любитель поговорить.

– Это – Губенко Паша, наш фотокорреспондент. Он и в самом деле весёлый, разговорчивый. Посидел бы рядышком ещё с пяток минут и очаровал бы вас… А возвращались мы из командировки. Вот, пожалуй, и всё. Теперь ваша очередь. Как вы оказались на шоссе? Кто и почему вас преследовал?

По лицу Наташи пробежала тень.

– Не стоит сейчас об этом. Потом поговорим, ладно?

– Как хотите, – поугас Глазунов.

Он допил кофе, пошёл в комнату застилать диван. Наташа зашлёпала следом.

– Будете спать здесь, а я устроюсь в кухне на раскладушке, – сказал Глазунов.

– Давайте поступим наоборот, – услышал он её тихий голос. – Зачем вас стеснять? Мне ведь только голову куда преклонить до утра.

– Да что уж там, – возразил Глазунов. – Укладывайтесь поудобнее и спите спокойно.

А сам долго не мог уснуть. Ворочался с боку на бок и пытался разобраться: жалеет ли, что завтра придётся расстаться с Наташей? Девушка понравилась ему. Правда, смущали необычные обстоятельства знакомства.

2

Бес увидел Наташу, как только их «девятка» вырвалась с просёлочной дороги на автостраду: девушка садилась в прижавшийся к обочине старенький «Москвич».

– Всё, приехали, – с досадой бросил Длинный, притормаживая «Жигули». – Она уже в машине.

– Гони, дурак! – фальцетом закричал Бес. – Попробуем остановить этот драндулет.

Длинный выругался, включил дальний свет и придавил акселератор. «Девятка» стремительно рванулась в погоню, «Москвич» тоже прибавил скорость, но расстояние быстро сокращалось.

– Прижимай его к обочине, – процедил сквозь зубы Бес.

– Не даётся, гад!

– А ты впритирочку. Или долбани его разок.

Внезапно яркая вспышка света вырвалась из салона «Москвича». Бес зажмурился на мгновение, а Длинный от неожиданности выжал тормоз. С натужным визгом «девятка» чуть не развернулась, и встала.

– Сволочи!.. Так это ж они нас снимают! – догадался Бес и разъярённо снова заорал Длинному:

– Ну, что вытаращил зенки? Гони на всю железку и жми их в кювет! Бей по крылышкам.

– Сами обдерёмся.

– Жми, говорю!

Бес придвинулся к окошку, стал подавать водителю «Москвича» знак остановиться. Тот крутанул головой, и Бес погрозил ему кулаком. А шоссе как-то незаметно раздвоилось от вклинившейся разделительной полосы, показались огни города, и Длинный был вынужден сбавить скорость. «Москвич» сразу вырвался вперёд.

– Не отставай, не отставай! – завопил Бес. – Долбани его в задницу!

Но для нового манёвра было поздно: послышалась трель полицейского свистка, и Длинный, выругавшись, подрулил машину к краю дороги.

– В чём дело? – прошипел Бес, провожая бешеным взглядом стремительно удалявшийся «Москвич».

– На перекрёстке «красный» проскочили. – Длинный качнул назад головой. – Видишь, мент к нам топает.

Бес оглянулся: высокий молодцеватый гибэдэдэшник, покачивая жезлом, медленно и уверенно шагал от постовой будки к их машине.

– Дурак! – снова зло прошипел Бес, поворачиваясь к Длинному. – Надо было гнать дальше!

– А мотоцикл его видел? – хмуро отозвался тот. – Приклеился бы сходу.

– Оторвались бы!

– Так ведь у мента «пушка».

– Ну, и расхлёбывайся теперь…

Молодой сотрудник с сержантскими лычками на погонах медленно обошёл сзади машину, потом открыл дверцу водителя. Козырнув, представился, попросил у Длинного документы. Тот молча протянул ему водительские права и паспорт. Сержант, всё так же не торопясь, внимательно изучил их.

– Почему нарушаете?

– Да вот, торопились… – сипло буркнул Длинный.

– Молоды ещё. Помните, как у Высоцкого: «В гости к богу – не бывает опозданий», – улыбнулся сержант, доставая квитанции о штрафе.

Длинный вяло кивнул, полез за бумажником.

Бес сидел тихо, не вмешиваясь в разговор, хотя внутри у него всё кипело от раздражения. Он, насупившись, поглядывал на удаляющиеся сигнальные огоньки упрямого «Москвича».

Сержант возвратил документы, снова козырнул:

– Можете ехать.

И захлопнул дверцу.

Длинный повернул ключ зажигания.

– Ну, что дальше? – спросил он хмурого Беса. – Возвращаемся, или как?..

– Едем в город. Иначе что подумает сержант? Покрутимся по улицам, посмотрим. Должна же эта девка где-то выйти. Глядишь, перехватим.

Но улицы города были пустынны. Они покрутились по ним с полчаса, а потом Бес, скрепя сердце, дал команду возвращаться.

– Шеф будет расстроен, – угрюмо заметил он.

Длинный тяжко вздохнул. Словно вспомнив о чём-то неприятном, тоскливо потёр левое ухо:

– Да уж, не хотел бы я сегодня встречаться с ним…

Подъезжая к злополучному перекрёстку, он на всякий случай снизил скорость, хотя на светофоре горел «зелёный», и полицейского у будки не было.

Длинный снова вздохнул.

– Говорить будем всё, как было?

Бес понял его.

– Конечно, если нам жить не надоело. Всё равно узнает.

– От кого?

Бес усмехнулся.

– Узнает!..

Прыщавое лицо Длинного вытянулось ещё больше. Он опять потёр ухо и прильнул к рулю.

Вскоре машина свернула на просёлочную, засыпанную щебнем дорогу, а ещё через пять минут «девятка» мягко подкатила к массивным железным воротам высокого глухого забора, за которым в глубине сосен скрывался добротный двухэтажный особняк старинной постройки – кооперативный пансионат «Уют».

Бес вышел к воротам, нажал на кнопку звонка. В переговорном устройстве раздался щелчок, послышался хриплый голос:

– Кто?

– Свои, – ответил Бес.

Створки ворот распахнулись, и «девятка», прошуршав по гравию, остановилась у подъезда. Длинный вяло поплёлся к двери, Бес нехотя прошёл за Длинным.

В большой уютной гостиной, освещённой лишь настенным светильником над журнальным столиком, их встретил сам Шеф. Несмотря на свои шестьдесят, он легко поднялся из глубокого кресла: высокий, в добротном свитере, с неизменной дежурной улыбкой на моложавом лице.

– Ну что, мальчики? Как дела?

Голос его был тих и спокоен.

– Простите, Шеф… – первым заговорил Бес. – Мы почти настигли её… Но девчонка села в попутный «Москвич», и…

– И что? Вы не смогли остановить его?

Длинный тревожно засопел. Бес жалостливо посмотрел на него и продолжил:

– Помешал постовой.

– Постовой? Вы засветились ему?

Лицо Шефа по-прежнему оставалось спокойным, но в глубоко посаженных глазах улыбка исчезла, а голос поледенел.

За два месяца, проведенные в «Уюте», Бес хорошо узнал характер Шефа. С виду всегда спокойный, а в обращении ровный и обходительный со всеми, он, тем не менее, был жестоким и безжалостным, способным на любую подлость.

Длинный тоже знал об этом, и потому засопел ещё громче.

– Так получилось, – виновато промямлил он. – Я не заметил светофора.

Шеф переместился к нему, задумчиво похлопал верзилу по щеке, потом привычно и так же задумчиво стал выкручивать его ухо. Длинный страдальчески съёжился.

– Оставь его, Жоржик, – вдруг послышался глухой раздражённый голос.

Бес сразу узнал голос. Он взглянул в затенённую глубь гостиной: в правом дальнем углу, за другим столиком, с бокалом в руке устроился в кресле и внимательно их рассматривал компаньон шефа – с брюшком, с рыжей бородкой клинышком, и с проплешиной на большой круглой голове «Тишайший Профессор», как его здесь все называли, и не любили за вечно холодные влажные руки.

Шеф послушно отпустил ухо Длинного, и Бес поразился тому, как постоянно безропотно выполняет все указания Профессора этот весьма непреклонный с другими человек.

– Пускай говорят, – закончил мысль Профессор, пригубив из бокала.

Бес и Длинный переглянулись. У обоих противно засосало под ложечкой: «Что там сотрудник ГИБДД – их даже сфотографировали!»

Бес, запинаясь, рассказал и об этом.

Шеф внимательно выслушал его, молча отошёл к бару, плеснул в бокал вина.

Профессор слегка шевельнулся в кресле.

– Пусть мальчики выйдут, – сказал он тихо.

Шеф кивнул на дверь. Бес и Длинный не заставили себя ждать повторения команды, мгновенно словно испарились.

– Плохо дело, – заключил Шеф, опускаясь в кресло.

– Хуже некуда, – согласился Профессор. – Но мне нужна эта девчонка.

– Мало тебе у нас других? Тискай любую!

Профессор поморщился:

– Да это так, блажь накатила. Мог бы просто заставить… Короче, она мне нужна для дела.

– Другую найдём.

– Нет. Её, пожалуй, сегодня никто не заменит. Всё схватывает на лету. Не зря я приметил её. Да и время дорого натаскивать кого-либо другого. Надо вернуть её.

– Где ж искать? Вряд ли она вернулась в общежитие.

– А это твоя забота, Жоржик.

– Она будет молчать?

– Не знаю. Может, и будет. А вот другие, неизвестные нам сегодняшние персонажи… О них тоже следует позаботиться, ты понял?

Шеф кивнул и залпом осушил бокал.

3

Утром Беса разбудил стук двери. Он приподнял голову с подушки: его новой девицы, пышногрудой блондинки Риты, рядом не было. Взглянул на часы: без пятнадцати восемь. И в ту же минуту из ванной комнаты послышался шум душа.

«Чистюля», – с усмешкой подумал Бес о девушке и вспомнил ночные игры в постели. А вспомнив, сладко потянулся: «И откуда берутся такие страстные тёлочки?»

Лёгкое потрескивание, возникшее вдруг из переговорного устройства на прикроватном столике, сменившееся на громкий, но как всегда спокойный голос шефа, подействовал па него отрезвляюще. Он застыл, ловя каждое слово.

– Хватит нежиться, красавчик. Пора приступать к работе… Зайди ко мне, поговорим.

Бес рывком поднялся с кровати и, как был нагишом, так и бросился в ванную.

– Мотай отсюда! – заторопил он блондинку, сладострастно шлёпнув ладонью по её упругому влажному заду. – Меня хозяин вызывает.

Блондинка недовольно фыркнула, но выполнила команду – легко выскользнула из ванны и, прикрывшись широким махровым полотенцем, шмыгнула в комнату.

Бес в пять минут привёл себя в порядок, оделся и отправился к Шефу. Тот ждал его в кабинете: на румяном лице привычная улыбка, в прищуренных глазах – холодок.

– Да, вчера оплошали вы, мальчики, – негромко заговорил он, поднимаясь из-за массивного письменного стола. – Надо исправлять положение.

Бес преданно вытянулся у двери. Рад был: хозяин не только вроде бы не гневался, что было бы для него, Беса, весьма опасно, но ещё как будто доверяет. В сознании парня мгновенно пронеслась вся его короткая жизнь…

Поступить на службу к «вежливому троглодиту» его заставило желание «пожить красиво». С детства он мечтал выделиться, стать личностью первой величины среди сверстников, но, по природе хрупкий и хилый, долгое время получал от них только тычки и насмешки. Узкобёдрый, с красивым и нежным лицом, обрамлённым белокурыми вьющимися волосами, он стал обидчивым и злопамятным. Бросив школу, записался в секцию восточных единоборств. Себя не щадил в изнурительных тренировках, как не щадил и соперников, в результате чего научился одним движением руки сбивать с ног любого обидчика, а из-за вспыльчивости и мстительной жестокости заработал кличку Беса.

Но для красивой жизни этого было мало. Пришлось согласиться с предложением Шефа, приметившего его в одной из уличных стычек, подзаработать на службе в «Уюте». Как и мечталось, работа оказалась не пыльной и денежной. Правда, не дай бог не угодить Шефу, у которого под началом было ещё несколько крутых парней, тоже бывших спортсменов… А он, Бес, и впрямь вчера оплошал. Теперь снова не опростоволоситься бы…

– Узнай, – продолжал говорить Шеф, – чья была та машина, кто был в ней. А далее действуй по обстановке. Не торопясь, но и не затягивая.

Он вплотную подошёл к Бесу, потрепал его по щеке, отчего тот испуганно задёргался.

– Короче: девчонка Профессора должна быть здесь, пассажиры «Москвича»… в другом надёжном месте, ну а мы с Профессором спокойно занимались бы своими делами, – твёрдо закончил Шеф.

Бес кивнул, хотя и не понимал, зачем из-за какой-то девчонки поднимать такой шум.

– Я понял. Можно идти?

– Валяй. И держи меня в курсе, не стесняйся.

Бес ещё раз кивнул, а выходя из кабинета, осторожно прикрыл за собой тяжёлую дубовую дверь.

Спровадив блондинку, он первым делом сел за телефон. Старательно прокашлялся, набрал в грудь побольше воздуха и расстроенным голосом попросил дежурного отдела ГИБД узнать, кому принадлежит «Москвич 407», госномер «23–47 ВРА», что подвозил его вчера от железнодорожного вокзала к дому, и в салоне которого он забыл папку с важными документами.

Дежурный пообещал помочь и вскоре сообщил:

– Это служебная машина редакции газеты «Голос Приволжья».

– Большое спасибо! – искренно обрадовался Бес и положил трубку. Оставалось узнать, кто ещё был с водителем «Москвича». «Коль в будний вечер машина шла в город, – размышлял он, – значит, пассажиры – сотрудники редакции. Возвращались, наверно, из командировки… И один из них – фотограф!»

Бес довольно потёр руки. «Теперь лишь бы опять не подкачал Длинный!»

А тот валялся в постели. Бес рывком поднял его:

– Хватит дрыхнуть. Одевайся!

Длинный сонно заморгал.

– Зачем?

– Работа есть. А пока один вопрос: что нужно сделать, чтобы чья-нибудь «тачка» неожиданно угробилась на ходу?

– Садануть её другой «лайбой».

– Нет. Всё должно быть шито-крыто.

Длинный зевнул, поскрёб лохматый затылок.

– Ну… тормоза вывести из строя.

– Шофер сразу заметит.

– Это как сделать…

– Ну и как?

– Аккуратно надкусить, например, трубочку подачи тормозной жидкости. Медная такая трубочка. Даже плоскогубцы возьмут.

– Перекусывать не надо – это заметно. Что ещё?

– Отвернуть не полностью штуцер тормозного цилиндра. Пока вся жидкость не выльется – машина будет в норме.

– Есть ещё ручной тормоз. Что с ним придумать?

– Порвать тросик. Но для этого надо залезать под машину, а не под капот. Это много сложнее. Да и зачем? Если не сработает обычный тормоз, до ручного уже не дойдёт… А в чём дело? – насторожился Длинный.

Бес коротко пересказал ему суть задания Шефа.

– Уберём шофера «Москвича», подумаем потом, как вывести из игры и других его вчерашних седоков.

Но Длинный неожиданно заартачился:

– Я – пас! Ищите другого лопуха. За такое дело нам верная вышка! – ощерил он редкие жёлтые зубы.

Бес тоже сознавал это. Но понимал и другое: смертный приговор грозит им лишь в перспективе, и то, если сами сработают не чисто, а вот в случае отказа выполнить задание Шефа им уже сегодня не уйти от возмездия. И он со злостью врезал Длинному в подбородок набитыми в карате костяшками пальцев. Тот грохнулся на пол. Бес рывком притянул его к себе, прошипел, как змея:

– Ну что – поживём ещё или сразу потопаем к молодчикам Шефа?

Длинный очумело замотал головой.

– Тогда кончай выпендриваться и трепать языком. Одевайся!

…Свою «девятку» они оставили за ближайшим углом, к редакции пошли по улице пешком. Длинный хмурился, время от времени украдкой потирал вспухший подбородок. Бес тоже помалкивал, лишь зыркал глазами по домам, отыскивая нужную табличку. Он углядел её на одной из новых девятиэтажек.

– Загляни во двор, – предложил он напарнику. – Может, тачка там.

Длинный возвратился скоро.

– Точно, стоит в гаражике.

– Она, не ошибаешься?

– Я номер посмотрел.

– А хозяин?

Длинный пожал плечами:

– Не видно.

– Быстро сможешь всё провернуть?

– Попробую…

– Давай!

Долговязая фигура Длинного снова нырнула во двор. Бес нервно пристроился под козырьком подъезда дома напротив.

Минута бежала за минутой, а Длинный всё не возвращался. Но вот он, наконец, появился, закрутил головой. Бес свистнул из укрытия. Длинный бегом пересёк улицу, тяжело выдохнул:

– Порядок!

– Подождём здесь, – сказал Бес. – Посмотрим, поедет ли…

Ждать пришлось долго, почти до полудня. Измаялись, зато убедились: «Москвич» выехал со двора, осторожно покатил по застекленевшей от мороза мостовой.

– В машину! – скомандовал Бес и первым выскочил из укрытия.

До угла добежали в несколько секунд. «Девятка» рванула с места, ринулась за «Москвичом». Он миновал одну улицу, другую, свернул к заправочной станции и вдруг на крутом поворотном спуске завилял и врезался во встречный «КрАЗ». Сразу образовалась пробка.

Бес выскочил на дорогу, протиснулся сквозь толпу к месту аварии.

– Что с «Москвичом»? – спросил он одного из зевак.

– Почти в «гармошку» сложился.

– А водитель – жив?

– От такого-то удара? Погиб мгновенно.

Бес судорожно икнул, попятился к своей машине. А в голове мелькнула мысль: удастся ли ему так же ловко справиться с фотографом?

4

Утром Глазунов проснулся от щелчка дверного замка. Опустил на пол ноги, надел брюки, заглянул в комнату. Наташи не было. На застеленной кровати лежал листок бумаги, на котором было начертано простым карандашом.

«Спасибо за всё!» – прочитал он и посмотрел на часы: без пятнадцати восемь.

«Потом поговорим» – вспомнил Глазунов слова Наташи и досадливо усмехнулся: «Вот и поговорили. Теперь ищи-свищи ветра в поле».

Он прошёл в ванную, побрился, умылся. Потом сготовил на кухне завтрак. А из головы не выходила мысль о Наташе: почему за ней гнались, от кого она убегала?

В половине девятого он вышел на улицу. Дул холодный пронизывающий ветер, а хмурое небо по-прежнему почти сплошь затянуто тяжёлыми облаками. В такую погоду и в отпуск идти не хочется, но придётся: по графику ему гулять в апреле, а сегодня девятое число, пора подавать заявление.

С этой мыслью он и переступил порог редакции. И почти полдня просидел за столом, набрасывая вместо радужного очерка о заштатном городишке черновик тревожного репортажа о разладе и сумятице в головах горожан.

А во второй половине дня у него состоялся крутой разговор с главным редактором. Тот ничего и слушать не хотел о подобном сочинении. Взгляд усталый, упрекал в непонимании сложившейся в стране ситуации, в попытках очернительства. Однако, в конце примирительно взглянув из-под густых бровей, сказал:

– Ладно, не ерепенься. Посмотрю на досуге… А тебе отдохнуть надо. Давай-ка, брат, в отпуск! Отвлекись от всей этой суеты. Договорились?

Расстроенный Глазунов начеркал заявление об отпуске и молча вышел из кабинета редактора. К себе идти не хотелось, и он отправился к Губенко. Павел встретил его, как обычно, радушно:

– Привет, дорогой! Какие новости?

В его крохотной фотолаборатории, погруженной в алый полумрак, из водопроводного крана журчала вода, повсюду стояли бачки, ванночки, глянцеватели… Глазунов с трудом нашёл для себя свободное место у монтажного столика.

– Какие уж там новости… Вот, в отпуск собрался.

– Что так скоро?

– Главный гонит. Отдохни, говорит, от забот и хлопот. Мой репортаж о Григорьевске зарубил.

– Какой репортаж? Мы собрались делать очерк.

– Не получается он, Паша, не получается. Ты забыл, с кого мы там снимки делали? Ни одного улыбчивого лица…

– Значит, зря старались.

Он убрал в шкафчик кассеты с плёнками, раздражённо выключил красный фонарь, поднял на окне чёрную штору. В комнатушке сразу стало светлее.

Помолчали немного. Губенко снял с глянцевателя пару свежих снимков.

– Хочешь взглянуть?

Глазунов протянул руку. На одном из снимков, тёмном и как бы смазанном, было запечатлено прильнувшее к стеклу салона автомашины какое-то привидение.

– Кто это? – недоумённо спросил Глазунов.

– Не узнаёшь? А кто нам вчера грозил кулаком?.. Да-да, тот самый малый. Жаль, что снимок не получился. И всё же, хочешь – подарю?

– Зачем он мне?

– На память. О вчерашнем происшествии… Кстати, что с той девушкой?

– Исчезла…

– Куда? Говорят, ты приютил её вчера.

– Ну и что? Утром я ещё глаза не успел продрать, как она хлопнула дверью.

– И ты с ней так ни о чём и не поговорил: кто она, откуда, что с ней случилось?

– Вчера было поздно уже – ночь на дворе…

Губенко расхохотался.

– Узнаю! Узнаю джентльмена!.. Ну, ты даёшь! Приводишь к себе неизвестно кого и боишься рот открыть? Как же, побеспокоишь даму. Она хоть хорошенькая? Не разглядел я вчера, в потёмках-то.

– Девчонка как девчонка.

– И ты, пижон, не воспользовался случаем, не приударил за ней?

– Зачем? Она и без того не в себе была.

– Хорош! Хорош! Так ты никогда и не женишься. «Не в себе была»… А почему? Кто за ней гнался вчера?.. Не заявить ли об этом в милицию, как думаешь?

Глазунов поднялся.

– По-моему, не следует. Что мы там скажем? Может, поссорилась со своим дружком, вот и… Лучше выйдем в коридор, покурим.

А в коридоре царила непонятная суета. Чем-то встревоженные сотрудники редакции сновали по лестницам с этажа на этаж, слышались вздохи…

Глазунов остановил одну из сотрудниц.

– Что случилось?

– А вы и не знаете? Костя Добриков погиб.

– Как погиб?!

– Попал в аварию. Ехал на заправку и врезался в грузовик.

Глазунов нервно закурил сигарету. Костя Добриков, любимец редакции, всегда и во всём безотказный, старательный, выдержанный и аккуратный, и вдруг… его уже нет. Это не укладывалось в голове.

Губенко тоже стоял хмурый.

– Не нравится мне эта история, – сказал он тихо, как только сотрудница исчезла из коридора.

– Чем не нравится? – спросил Глазунов.

– Не мог он вот так-то… Шофёр, что надо.

– Позвоним в ГИБДД?

– Давай.

Они прошли в небольшой кабинет Глазунова. Дежурный ГИБДД сказал, что в случившемся виновен водитель частной «Волги», допустивший неправомерный обгон «Москвича» Добрикова, в результате чего и создалась аварийная ситуация. Следовавший в противоположном направлении автомобиль «КрАЗ», чтобы не столкнуться с «Волгой», выехал на обледеневшую обочину, откуда его выбросило на встречную полосу к «Москвичу». Добриков, по-видимому, пытался уклониться от удара, но не справился с управлением и… Водитель «Волги» с места происшествия скрылся, ведётся его розыск.

– Вот так-то, – вздохнул Глазунов, положив трубку.

– Я этому частнику шею намылил бы, попадись мне этот мерзавец при встрече. Такого парня загубил!.. – вскипел Губенко.

– Наверное, пьяный был.

– Тем более. Хотя… не верится мне в это.

– Почему?

– Да из головы не выходят те, из «девятки». Не их ли работа?

– Ты с ума сошёл, Паша! С чего бы им такое?

– Вот и я думаю – с чего? Ну, взяли мы Наташу, ну, не остановились…

– «Девятка» и «Волга»… как-то не стыкуется. Скорее всего, и впрямь случайность.

Губенко искоса взглянул на друга:

– Ладно. Пойду я, пожалуй… Хотя какая уж сегодня работа.

Он двинулся к двери, но остановился.

– А ты всё же Наташу поищи, – добавил он, обернувшись.

– Зачем?

– Надо бы узнать, кто был в «девятке».

– Не веришь в несчастный случай с Костей?

– Не верю. Сейчас столько всякой сволоты развелось.

5

На другой день после похорон Добрикова, Глазунов отправился в редакцию оформлять отпуск. И хотя погода уже наладилась, настроение было не отпускное. Мысли вновь и вновь возвращались к трагической гибели товарища.

«Жил человек – и нет его… Как нелепо погиб парень, – с горечью думал он. – Что в его смерти – роковая случайность или действительно чей-то злой умысел?»

На улицах было тепло и солнечно. Подсохли тротуары, самой настоящей весной веял лёгкий ветерок.

Глазунов ускорил шаг и через несколько минут был в редакции.

Походил по кабинетам, распрощался с коллегами, получил в бухгалтерии отпускные, а напоследок зашёл к Губенко. В его лаборатории царил тот же алый полумрак, а сам он был непривычно хмур и немногословен.

– Может, всё-таки сходим в полицию? – предложил Губенко, обменявшись с другом двумя-тремя ничего не значащими фразами.

– Пойдём, сходим, – на этот раз согласился Глазунов, чтобы хоть как-то успокоить его. – Я теперь человек свободный, – с грустной улыбкой добавил он. – Могу и в полицию, и на край света махнуть – времени хватает.

– Да я не о времени говорю! – взвился Губенко. – Ну не верю я в случайность происшедшего с Костей, Что-то здесь не так, понимаешь?

– Понимаю, понимаю. И я тебе не о времени. Когда пойдём?

– Сейчас сколько?

Глазунов посмотрел на часы.

– Всего одиннадцать.

– Вот сейчас и пойдём. С редактором я договорюсь. Ты посиди здесь минуту, я – мигом!

Губенко и в самом деле не задержался у редактора.

– Пойдём прямо в угрозыск, – возбуждённо сказал он, увлекая за собой Глазунова на улицу. – Расскажем там о Косте, о той девчонке… Ты всё же думаешь поискать её?

– Попробую, если понадобится.

К горотделу шли молча, хотя каждый думал об одном и том же: отнесутся ли там серьёзно к их сомнениям?

За стеклянной перегородкой дежурной части горотдела сидели двое: за столиком у окошка – пожилой тучноватый капитан, за пультом – молодой младший сержант. Журналисты представились капитану, предъявив редакционные удостоверения. Капитан терпеливо выслушал их просьбу встретиться с руководством угрозыска, с кем-то созвонился и предложил пройти в комнату номер семнадцать к начальнику уголовного розыска Корнееву.

Корнеев – широкоплечий крепыш лет сорока, в тёмно-синем костюме, встал из-за стола и зычным голосом сказал:

– Здравствуйте, товарищи… Капитан Корнеев. Проходите, пожалуйста. Присаживайтесь.

Они тоже назвали себя.

Глазунов огляделся. Кабинет Корнеева был небольшой: продолговатая комната с двумя угловыми окнами, метров пятнадцать, а в ней письменный стол с приставленными по краям стульями, сейф, шкаф, ещё пара стульев у входной двери, тумбочка с графином и стаканами на круглом стеклянном подносе… Обычный служебный кабинет.

Губенко первым присел к столу. Глазунов последовал за ним.

– Итак, я вас слушаю, – сказал капитан.

Друзья переглянулись: кто будет говорить, и с чего начать? Глазунов по-прежнему не был уверен, надо ли вообще о чём-то рассказывать.

И тогда заговорил Губенко. Волнуясь, торопливо, словно боясь, что его вот-вот прервут. Но капитан слушал с интересом, плотно придвинувшись к столу, сложив на его тёмной полированной крышке крепкие руки.

Когда Губенко умолк, капитан задумчиво откинулся на спинку стула.

– М-да. История с этой девицей мне тоже не очень нравится. Но, с другой стороны… – он перевёл внимательный взгляд с Губенко на Глазунова, потом опять на Губенко – и закончил мысль: – Я пока не вижу прямой связи этой истории с гибелью Добрикова. Ведь если согласиться с тем, что аварию подстроили пассажиры «девятки», то возникает вопрос: чем для них он был так опасен? Другое дело, например, вы, товарищ Губенко. Всё-таки сфотографировали их… Кстати, – встрепенулся Корнеев, – вы проявили пленку?

– Проявил, – безрадостно ответил Губенко. – Безнадёжное дело: одна чернота и расплывчатость. В каких условиях снимал…

– М-да, – опять протянул капитан. – Что же мне делать с вашей информацией?

Губенко вдруг вспыхнул:

– Без неё вам спокойнее? Не надо дело возбуждать, кого-то искать.

Капитан усмехнулся:

– У вас какое-то превратное мнение о нас. Нет, свой хлеб мы даром не едим. Работа есть работа! Да и время сейчас другое – взыскивают не за рост уголовных дел, а как раз за уклонение от раскрытия преступлений. Так что отмахнуться от вашей информации нам совсем не резон. Я ведь о другом думал – как правильнее распорядиться ею.

Глазунов с облегчением перевёл дух. Всё это время, пока шёл разговор, он чувствовал себя не очень удобно: побаивался, что здесь их примут за пустых фантазёров. Но, как он понял теперь, капитана заинтересовало их сообщение. Поэтому Глазунов решил подать и свой голос.

– Распорядиться надо, – сказал он, – отыскать эту девушку, её Наташей зовут. Через неё и выйти на предполагаемых виновников гибели Добрикова.

Капитан перевёл на него взгляд и снова чуть заметно усмехнулся:

– А как найти её, вы знаете? Где она живёт, работает или учится?

Глазунов смутился.

– Где живёт – не знаю. Говорила, учится в институте.

– В каком? У нас с вами нет ни её фамилии, ни фото. А поискать Наташу, конечно, надо: может, и впрямь девушка в беду попала, коль её так настойчиво преследовали. Вы поможете нам составить её фоторобот?

Глазунов кивнул и тут же с огорчением спросил:

– А что с Добриковым – никакой проверки по факту его гибели не будет?

– Почему же… Она и сейчас ведётся, но в ГИБДД.

Капитан потянулся к телефону, снял трубку, набрал номер:

– Михеев? Это из угрозыска Корнеев говорит… Разъясни-ка мне, пожалуйста, в чём суть дорожного ЧП с водителем Добриковым, случившегося девятого числа… Так… Так… Криминал усматривается?.. Нет?.. А автотехническую экспертизу проводили?.. Как для чего?.. Что значит и так всё ясно?.. А мне вот, к примеру, не ясно! Ну да, не справился с управлением… А почему?.. Возможно, тормоза отказали?.. А почему отказали?.. Сейчас трудно установить?.. Металлолом, говоришь? Вот и надо покопаться в нём. Кто ведёт дело?.. Ты сам?.. Ну, так что же ты, Вася! Опытный работник, а такие объяснения мне выдаёшь… Да, я заинтересован в полном и объективном расследовании этого происшествия… И вообще, я тебя не узнаю, сдаёшь ты что-то, а, Вася? Дело надо делать так, как полагается, а не подлаживаться под обстоятельства… Нет, я не поучаю… Короче, мне, как и тебе, конечно, срочно нужен акт экспертизы. И водитель той частной «Волги»… Всё, желаю успеха!

Капитан положил трубку, о чём-то секундочку подумал. Потом взглянул на журналистов, улыбнулся и тихо сказал:

– С товарищем моим, из ГИБДД, разговаривал. Толковый работник, и специалист хороший… Так что, не подумайте о нём плохо – просто сейчас запарился, вот в горячке и спорол чушь, потом сам всё равно до всего дошёл бы, выяснил истину. Он ведь тоже… – капитан взглянул на Губенко, – ужас какой характерный.

Губенко с Глазуновым промолчали, лишь, как по команде, отёрли с лица испарину.

В кабинете было душно. Капитан поднялся, прошёл к окну, открыл форточку, и всем стало легче. Корнеев вернулся, снова склонился над столом.

– Так что же нам делать с вашей информацией? – без перехода повторил он и опять поочерёдно оглядел их. – У нас пока нет оснований для возбуждения уголовного дела. Мало ли почему преследовали ту девушку, вдруг – просто приглянулась. Вы согласны?

Они нехотя кивнули.

– Ну вот, – продолжал капитан, словно не замечая их разочарования, – оснований нет, хотя, сама по себе, как я уже говорил, информация заслуживает внимания и должна быть проверена. Значит, сделаем так… – он выпрямился. – Я сейчас запишу её как нашу с вами беседу и передам этот документ в ГИБДД. Себе же оставлю копию и поработаю с ней. Не возражаете?

На этот раз кивки журналистов были живее.

Капитан выдвинул ящик стола, достал стопку чистой бумаги, положил лист перед собой и принялся писать, уточняя у журналистов отдельные детали. Через полчаса процедура составления документа была закончена.

– А когда займёмся составлением фоторобота Наташи? – спросил Глазунов.

– Давайте прервёмся немного, – предложил капитан. – Сходите пообедать. Я тоже перекушу… Часам к трём и возвращайтесь.

– Значит, всё-таки будете искать Наташу? – не отступался Глазунов.

– Конечно. Девушку надо найти во что бы то ни стало. Ради её же безопасности, если Наташе что-то или кто-то угрожает, и… – капитан замялся.

– И? – переспросил Губенко.

– Ради вас, товарищи, тоже, – твёрдо закончил капитан.

– Что вы имеете в виду? – насторожился Глазунов.

– Если следовать версии, что Добрикова убрали…

Капитан на секунду умолк, смущённо закашлялся.

– Извините, товарищи, за такое неприятное выражение, «убрали», – заговорил он снова, – но оно яснее отражает суть проблемы… Ну, так вот, если следовать этой версии, и если результаты автотехнической экспертизы, пусть даже косвенно, тоже наведут на это, то следующим кандидатом должен быть кто-нибудь из вас.

Капитан поднялся, задумчиво прошёлся по кабинету.

– Да, кто-нибудь из вас, – повторил он, остановившись. – Вот только… Почему? Из мести – что не послушались их? Невероятно!

Глазунов и Губенко тоже встали. Мысль капитана о том, что их жизни угрожает опасность, теперь, после трагического случая с Добриковым, не казалась им такой уж неправдоподобной, наоборот – вызывала беспокойство.

– Ну что же, – подошёл к ним капитан. – До встречи после обеда?

Друзья натянуто улыбнулись в ответ.

Как только закрылась дверь, капитан возвратился за стол, крепко задумался. Он чувствовал, что всё больше подпадает под воздействие убеждённости молодых журналистов, что авария подстроена их товарищу, однако не покидало его и сомнение. Казалось фантастичным само предположение. «Газетчики – народ, склонный к домыслу, – размышлял капитан. – Не впасть бы с ними мне в историю…»

Но, привыкнув не оставлять без внимания никакие, даже кажущиеся мелочью, факты, он не мог отмахнуться и от объяснений журналистов.

«А если Добрикова устранили как опасного свидетеля, способного опознать пассажиров «девятки», преследовавших Наташу, то какое или какие страшные преступления скрываются за всем этим?» – подумал капитан и снова потянулся к телефону.

– Терентьев? – сказал он в трубку. – Это Корнеев. У тебя в НТО кто-нибудь из экспертов-криминалистов будет после обеда?.. Отлично, я подойду к вам с двумя товарищами. Надо срочно составить фоторобот. Ты не возражаешь?.. Ну, и лады. До встречи!

К вечеру фоторобот Наташи лежал у него на столе.

6

…Наташа! Где ж искать её? В городе немало институтов, и Глазунов решил обойти все, начав с педагогического, в котором, как и в медицинском, девушек больше. Прикинул и схему поиска: сначала поговорить с вахтёрами – они-то уж всех студентов знают и помнят, потом – побывать на кафедрах… Его расспросы не должны удивить или насторожить, ведь он репортёр, так и будет всем представляться. Мол, девушка прислала в редакцию интересную заметку, а не подписала её, да и адрес не указала. Глазунов допил утренний кофе, надел плащ и решительно вышел из дома.

Этот понедельник обещал быть тихим и тёплым. Ярко светило солнце, кое-где на газонах проклёвывалась нежная зелень травы, а на тополях чуть слышно лопались почки… Всё это радовало, поднимало настроение.

Он, не торопясь, спустился по переулку к трамвайной остановке, но в последнюю минуту решил пройти до института пешком: чистый прозрачный воздух так пьянил и кружил голову, что было бы грешно забиваться в душный вагон.

Пожилая вахтерша тетя Фрося, внимательно выслушав его, наморщила лоб, пытаясь отыскать в глубинах памяти образ Наташи, но через несколько секунд, вздохнув, вымолвила:

– Не припоминаю такой… Уж, не взыщите, товарищ корреспондент.

Глазунов отнёсся к этому спокойно. Он и не рассчитывал на скорый успех, молча разглядывал снующих но вестибюлю студенток.

Его ожидала неудача. Ничего утешительного на кафедрах сказать также не смогли.

«Отсутствие желаемого результата – тоже результат, – философски подбодрил он себя. – Теперь – в мединститут!»

Но и у медиков о Наташе ничего не было известно.

День заканчивался, и Глазунов устало зашагал в редакцию: ему вдруг захотелось снова встретиться с Губенко.

В душе почему-то вдруг возникла непонятная тревога.

…Вот и знакомая девятиэтажка, где на первых двух этажах располагалась редакция. У подъезда приткнулся к бордюру тротуара полицейский сине-жёлтый «Уазик». Для Глазунова это было такой неожиданностью, что он на миг остановился. Сердце неприятно заныло: что ещё случилось?

Он рванулся к подъезду, взлетел по лестнице на второй этаж. По коридору невесело бродили чуть ли не все работники редакции. Даже Главный угрюмо расхаживал здесь же. Глазунов подивился его виду: плечи сгорбились, под глазами мешки…

– Что случилось, Михаил Иванович?

Редактор кивнул головой в сторону фотолаборатории:

– Опять напасть навалилась… Губенко погиб.

На некоторое время Глазунов словно впал в прострацию, потом медленно пришёл в себя, лицо перекосилось, как от боли.

– Паша погиб?.. Не может быть!.. Как? Когда?

– Полчаса назад… Я решил рискнуть дать в очередной номер твой репортаж. Естественно, с моим комментарием. Попросил Губенко срочно подготовить снимки. Он ушёл от меня и… То ли фотоувеличитель оказался неисправным, то ли Губенко сам оплошал… Наверное, током ударило. Пашу уже увезли. – Редактор опять кивнул в сторону лаборатории: – Сейчас там полиция.

Он скорбно махнул рукой и умолк.

Глазунов ощутил в груди пустоту, словно рухнул с высокой скалы в бездонную пропасть. Он обессилено прислонился к стене. Разум отказывался верить в случившееся.

Дверь фотолаборатории открылась, и в коридор вышел Корнеев. Он окликнул редактора, и минуты две они о чём-то тихо поговорили.

Затем редактор попросил всех сотрудников разойтись по кабинетам. «Так как, возможно, с вами захотят побеседовать работники полиции», – вяло добавил он и первым уныло поплёлся в свои апартаменты.

Корнеев развернулся, заметил Глазунова, тут же подошёл к нему:

– Здравствуйте.

Глазунов молча обменялся с ним рукопожатием.

– Вижу, переживаете за друга, – продолжал капитан, понизив голос. – Что и говорить, грустная история.

– Опять несчастный случай? – глухо спросил Глазунов.

Капитан на секунду задумался.

– Пройдёмте к вам в кабинет, – предложил он. – Там и поговорим.

Глазунов тоже помедлил с ответом.

– Вообще-то, я в отпуске… Но можно и в кабинет.

– Тогда – минуточку, – сказал капитан. – Я товарищей предупрежу. – И скрылся за дверью лаборатории.

– Так что же всё-таки произошло? – спросил Глазунов, как только они очутились в кабинете.

– Пока гипотеза одна: несчастный случай, – немного помолчав, подтвердил капитан. – Губенко, видимо, погиб от контакта с включенным в сеть фотоувеличителем, внутри которого электрошнур оказался частично оголённым и соприкасающимся с корпусом аппарата. Вот ведь какая нелепость. – Он внимательно посмотрел на репортёра. – Или вы опять думаете иначе?

– Думаю, – коротко бросил Глазунов. – Электрошнур можно преднамеренно оголить.

Капитан вздохнул:

– Возможно, вы и правы. Посмотрим, что скажет электротехническая экспертиза.

– А каков результат автотехнической? Её провели в ГИБДД?

Капитан ответил не сразу. Сначала попросил разрешения закурить. И лишь вдохнув дымок сигареты, сказал:

– Экспертизу-то провели…

– И что же? Или это следственная тайна?

– В какой-то степени – да… Пока могу назвать ещё одну из причин аварии «Москвича»: слабо закреплённый штуцер тормозного устройства… Вы что-нибудь смыслите в автоделе?

– Не очень, – признался Глазунов.

– Специалисты говорят, что это привело к утечке тормозной жидкости в цилиндре, и тормоза машины не сработали.

– Но Добриков – шофер экстра-класса! Он бы не мог не закрепить этот проклятый штуцер!

Капитан снова глубоко затянулся дымком сигареты. То, что Добриков был специалистом своего дела, он знал. Знали это и в ГАИ, потому-то там тщательно исследовали злополучный штуцер. Выявили на нём и на цилиндре отпечатки пальцев. Некоторые из них не были идентичны отпечаткам погибшего. Но об этом капитан был не вправе сейчас говорить. Он лишь уточнил:

– Кто-нибудь из сотрудников редакции или друзей Добрикова пользовался его машиной?

– Нет. Он берёг её пуще глаза. Машина, хотя и старенькая, но, благодаря заботам Кости, ещё могла бегать и бегать. Он чистил, смазывал, следил за каждым винтиком.

– Ясно… А в лабораторию Губенко кто был вхож?

– Ну, знаете!.. Уж не думаете ли вы, что кто-нибудь из нас, журналистов, причастен к его гибели?

Корнеев и бровью не повёл.

– Не там ищете, товарищ капитан, – запальчиво продолжал Глазунов. – Кроме меня, у него не бывал никто, незачем. Паша и приборку сам делал.

– Да вы успокойтесь, – примирительно сказал капитан. И подосадовал, что не мог выложить своему собеседнику всю правду: в замке двери лаборатории эксперт горотдела обнаружил свежую царапину, а это наводило на кое-какие мысли. Выявлены и чьи-то следы обуви, с ними тоже следовало поработать… По мнению же самого Корнеева, с детства увлекавшегося фотоделом, не поддавался объяснению отмеченный хаос в хранении фотоплёнок: кассеты, несмотря на имеющиеся специальные ящички, были словно вытряхнуты, грудами и вразброс валялись на полках шкафчика, что не позволил бы себе ни один фотограф. Капитан загасил сигарету.

– Я почему вас об этом спросил: порядок у нас такой: выяснять все обстоятельства, чтобы установить истину. Вы ведь в ней тоже заинтересованы, не так ли?

Глазунов опустил голову. Он не рад был своей вспышке: капитан добросовестно делал своё дело.

– Извините, – сказал он тихо. – Я погорячился. Что-то нервы за последнее время сдали.

– Ещё бы не сдать, – согласился Корнеев. – Подряд два таких происшествия. – А про себя с тревогой подумал: «Как бы не было вскоре и третьего». А подумав так, торопливо поинтересовался: – А те двое, в «девятке», они могли видеть вас в машине Добрикова?

Глазунов сразу уловил смысл вопроса, невесело усмехнулся:

– Думаете, следующий на очереди в покойники я?.. Нет, маловероятно. В машине я сидел по другую сторону от товарищей. К тому же, было темно… Как обо мне-то узнают? А вот за Наташу беспокоюсь. Если всё это дело рук её преследователей, то, наверное, ей больше угрожает опасность, чем мне.

«Пожалуй, – мысленно согласился с ним капитан. – Но как они вычислили его друзей? И почему решились на такое?.. Побоялись, что те заявят об непонятной погоне? Что же опасного было в этом?.. Загадка!»

Он снова посмотрел на журналиста:

– Вы не пытались отыскать Наташу?

– А вы?

– Специально – нет. Но дополнительно к другим заданиям личный состав горотдела сориентирован о ней… Но вы мне не ответили.

– Да, искал. Пока – безрезультатно.

Глазунов на мгновение умолк, потом вновь поднял на Корнеева загоревшиеся глаза:

– Я вот о чём подумал! Почему бы вам не опросить сотрудника ГИБДД, о котором мы с Пашей упоминали? В ту ночь он остановил эту «девятку». Может, и госномер её записал?

«Молодец журналист, – похвалил его в душе капитан. – Голова работает». А вслух сказал:

– Это идея. Спасибо. И всё же мой вам совет: посидите пока дома, или поезжайте куда-нибудь на отдых. Вы же в отпуске! А мы тут сами постараемся во всём разобраться.

Глазунов мгновенно и вновь запальчиво отреагировал:

– Вот уж спасибо за заботу! У меня один за другим гибнут товарищи, а я должен дома отсиживаться? Нет! Вы делайте своё дело, а я… буду искать Наташу. Ей больше грозит опасность. А за мою жизнь беспокоиться не надо, я сам могу постоять за себя.

Капитан достал из пачки ещё одну сигарету.

– Хорошо. Поступайте, как хотите, Но давайте договоримся: звоните мне, если что. А я – вам. Дома есть телефон?

Глазунов молча подал ему визитную карточку. Капитан спрятал её в бумажник, закурил сигарету и стал прощаться:

– Что ж, до свидания… И всего вам хорошего.

– Вам тоже, – всё ещё сердито отозвался Глазунов. – Позвоните мне, как поговорите с постовым ГИБДД.

Капитан кивнул, однако твёрдо решил больше ни о чём не рассказывать этому закусившему удила журналисту, и как можно быстрее, на всякий случай, прикрыть его оперативниками.

7

Похороны Павла острой болью отозвались в сердце Глазунова. Бросая горсть земли в могилу, он с трудом сдержал готовые вырваться слёзы. Зато они обильно струились по серокаменному лицу вдовы друга, застывшей с двумя крохотными девчушками у края глубокой чёрной ямы. Вспомнились и похороны Добрикова.

«Зачем и кому понадобились эти трагедии?» – подумал он.

Глазунов стиснул зубы, мысленно поклявшись любой ценой отыскать и вытащить виновного на свет божий и на суд людской. «А путеводная ниточка к этому есть, – думал он, – только бы найти Наташу!»

Но побывал в следующем институте, химико-технологическом, лишь в четверг, после похорон. Бродил по коридорам, заглядывал в аудитории. Наташи не было нигде, и никто не мог ничего сказать о ней. Лишь однажды показалось, что мелькнул лучик надежды: рыхловатый стареющий завкафедрой органического синтеза материалов Верховский словно в раздумье, замедлил с ответом. Но уже в следующее мгновенье развёл руки:

– К сожалению, таковой не знаю, молодой человек.

Глазунов вышел на улицу. Куда теперь? Он взглянул на часы: около двух, самое время где-нибудь перекусить. Решил заглянуть в ближайшее кафе. Посмотрел меню и ахнул: цены небывалые! Выросли в два-три раза. Но в зале так вкусно пахло жареным мясом, а в желудке так противно посасывало от голода, что махнул рукой и решительно прошёл в глубину зала.

Народу в кафе было немного: то ли заканчивалось время обеда, то ли отпугнули цены… Как бы там ни было, за столиком он находился в одиночестве, да и за другими сидели по одному-два человека.

Он ел свой любимый борщ, жевал аппетитную отбивную, а сам всё думал о Наташе: где она может быть? И тут его взгляд упал на выходящую из соседнего зала золотоволосую девушку в голубом плаще: «Да ведь это Наташа!»

Торопливо обтерев губы бумажной салфеткой, Глазунов рванулся вслед за девушкой. Нагнал её уже на улице.

– Наташа!

Она обернулась. Сразу было видно, что узнала его. Однако брови её нахмурились.

– Подождите, Наташа. – Глазунов поравнялся с ней. – Вы мне очень нужны. Нам надо поговорить.

– Где, здесь?

Глазунов осмотрелся. Почти рядом, на другой стороне улицы, начинался сквер.

– Пойдёмте в скверик.

Увидев в глазах девушки замешательство, он настойчиво взял её под руку, повёл через улицу.

В скверике находились лишь молодые мамаши с детскими колясками, да несколько старичков и старушек. Глазунов отыскал в глухом уголке свободную, тёплую от солнца скамейку.

– Так в чём дело? – сухо спросила Наташа.

Глазунов помедлил с ответом. Раньше думал, что увидит её, и тут же выложит все свои тревоги, горести и сомнения. А сейчас не знал, с чего начать.

Наташа глядела в сторону, ждала.

– Я искал вас… Все эти дни искал.

– Зачем? Разве я дала к этому повод? Или вы жалеете, что не воспользовались случаем, когда я оказалась в вашей квартире, и теперь решили наверстать упущенное?

Глазунов покраснел. Не мог не признать в душе, что несколько раньше такие мысли приходили в голову, тем более что девушка и впрямь понравилась ему. Но, справившись со смущением, грубовато сказал:

– Да, было и такое: я ведь не монах, да и вы не уродина. Но сейчас меня это уже не волнует.

Девушка с удивлением посмотрела на него. На миг ему показалось, что возникший было у неё жгучий интерес сменился разочарованием:

– А что же волнует?

– Погибли двое моих товарищей. Те самые, что были со мной, когда вы подсели к нам в машину. Добриков и Губенко.

В глазах Наташи застыл ужас:

– Погибли?

– Да. Первый – на другой же день, в автокатастрофе, второй – вскоре после этого.

– И что же? Почему вы искали меня?

– Да потому, что их смерть вряд ли случайна! – взорвался Глазунов. – И вы, быть может, как-то причастны к этому.

Девушка вздрогнула. То ли от его тона, то ли от внезапного тяжкого обвинения. Губы её затряслись:

– Я не понимаю…

– Да что не понимать-то? – со вздохом приглушил голос Глазунов, уловив её обиду. – Как вы оказались на нашем пути? Почему те, в «девятке», преследовали вас?

В потемневших глазах девушки отразилось сильное волнение:

– Так вы считаете, что они… что из-за меня?..

Глазунов кивнул.

Девушка призадумалась.

– Не может быть, – с тревогой прошептала она. – При чём здесь ваши друзья?

– Вот я и пытаюсь это выяснить. Я искал вас по всем институтам. Где вы учитесь?

Наташа горько усмехнулась:

– Уже не учусь… Сама себя вышибла.

– Как так?

– Прилип ко мне там один, не отвязаться…

Она снова задумалась:

– Да и, чувствую, попала из-за него в болото, в грязь… Теперь и не выбраться, не отмыться, наверное.

– Это он вас преследовал в тот вечер?

Девушка крутнула головой:

– Нет… А вот убегала от него. И не только потому, что приставал. – Её голос дрогнул. – Если бы вы знали, какая я, оказывается, дурёха!

Глазунов пожал плечами.

– И вы правы, – сбивчиво продолжала она, – может, я и повинна в гибели ваших друзей. Эти парни, что гнались за мной, Бес и Длинный, они действительно способны на любую пакость. Им, наверно, приказали.

– Кто? Почему? Говорите ясней! – занервничал Глазунов, – Бес и Длинный – это их клички, как я понимаю.

Девушка заколебалась:

– А что вы сможете? Нет уж, лучше нам расстаться. Не подводите себя, не допытывайтесь. О вас-то они, наверное, ничего не знают.

Она встала, полуобернувшись к нему. И вдруг её глаза испуганно округлились, лицо побелело, губы приоткрылись, готовые выплеснуть крик. Он уловил за спиной какой-то шорох. В тот же миг что-то тяжёлое обрушилось на голову и сбросило его со скамейки.

Он попытался подняться. Всё плыло, как в тумане. Но успел заметить троих парней в рыжих кожаных куртках и фирменных джинсах, прежде чем новый удар сбил его с ног. Потом послышалась чья-то возня, глухие возгласы, вперемежку с матом, топот ног…

Очнулся он от лёгкого похлопывания по щекам. Оказывается, он сидел прямо на асфальте, раскинув ноги и привалившись спиной к скамейке. Рядом, на корточках, пристроился незнакомый средних лет мужчина, со свежей ссадиной на лице.

Незнакомец облегчённо вздохнул:

– Ну?.. Как самочувствие? Сможете идти?

Глазунов осмотрелся. Старичков и старушек как ветром сдуло. Молодые мамаши тоже торопливо увозили в колясках детишек. Ни Наташи, ни парней… Одни воробьи безмятежно шумели над головой. С помощью незнакомца он с трудом поднялся.

– Со мной была девушка, – сказал Глазунов, едва шевеля разбитыми в кровь губами. – Что с ней?

Незнакомец потёр ссадину:

– Они затащили её в машину… За штакетником стояла. Я не успел… Попридержали меня.

Глазунов стряхнул с плаща и брюк комочки земли:

– Спасибо вам.

– Вы в состоянии идти? Как себя чувствуете?

– Нормально.

– И куда теперь?

– Не знаю…

– Дуйте в полицию – расскажите там, как всё получилось.

Глазунов внимательно посмотрел на незнакомца. Тот спокойно выдержал его взгляд.

– Кто вы? – спросил Глазунов. – Как оказались здесь, случайно?

Незнакомец покрутил по сторонам головой.

– И всё же я советую вам побывать в полиции. Мало ли что… – уклонился он от ответа. Повернулся и зашагал к выходу.

Глазунов побрёл следом. Голова гудела, колени дрожали. Он шёл и думал о бесстрашном незнакомце. Случайно ли тот оказался рядом в нужный момент? Уж, не Корнеев ли приставил приглядывать?

«А-а, всё равно! – решил он. – Жаль только Наташу опять потерял».

Вспомнив о ней, Глазунов остановился. «А с ней что теперь будет? Может, действительно, податься сейчас прямо к Корнееву?.. Нет, капитан замучает вопросами. А что он ответит? Даже ни адреса, ни фамилию Наташи не узнал».

Да, он не пойдёт к нему. Будет сам продолжать поиск, и уж если вернётся к начальнику угрозыска, то лишь с убедительными фактами преступной деятельности напавших на него парней. На то он и журналист, чтобы уметь добывать факты. В этом его работа мало чем отличается от действий любого детектива. А к опасностям и угрозам ему не привыкать – столько их было за годы службы! Что ни разоблачительная статья или фельетон – сразу телефонные звонки, анонимные письма…

С этими мыслями он вернулся домой, чтобы привести себя в порядок, наметить план новых поисков. Но только присел за стол, как навалилась усталость, и уже ни о чём не хотелось думать. Он направился к кровати, и тут послышалась трель телефона.

– Владимир Николаевич? – раздался в трубке голос Корнеева.

– Да, я, – недовольно ответил Глазунов.

– С вами всё в порядке?

– А что со мной может случиться?

– И всё же?..

В голосе капитана звучала ничем не прикрытая тревога, и Глазунов решил сменить тон. Всё-таки человек беспокоится о нём, проявляет заботу, так зачем фанфарониться? Ещё немного подумав, признался, что попал в неприятный переплёт.

– А вы почему мне позвонили? – спросил он, закончив рассказ. – Есть новости?

– Да, – коротко ответил капитан. – Сможете приехать в горотдел?

– Я, собственно, хотел отдохнуть…

– Отдохните. Часа два хватит?

– Конечно.

– Ну так буду ждать вас.

Два часа пролетели, как одна минута. Кажется, не успел он глаза закрыть, а уже затрезвонил будильник. Глазунов заставил себя подняться, встать под холодный душ. И через несколько минут, растираясь жёстким полотенцем, почувствовал, как силы вновь возвращаются к нему. Вскоре он был в кабинете Корнеева. Капитан внимательным взглядом окинул его с головы до ног.

– Смотритесь ничего. Даже прилично. – Он указал на стул. – Нападавших запомнили?

Глазунов попытался представить их.

– Один – долговязый такой, рыжеватый, почти с лошадиным лицом. Второй – поменьше, посуше, посимпатичней, волосы, как у девицы: вьющиеся, длинные, до плеч… Тоже блондин. Напоминает того, в «девятке». Третьего не разглядел.

Он умолк, заметив на лице капитана выражение удивления и тревоги, появившееся при описании парней. Но тот уже задал новый вопрос:

– А что рассказала Наташа?

Глазунов поскучнел.

– Почти ничего. Не успела.

– Даже – где живёт, учится?

– Ничего.

– Жаль? Где вы встретились с ней?

– В кафе «Волна». Зашёл перекусить, а Наташа на выход шла.

– И какова была её реакция?

– Занервничала.

– Вам так показалась, или…

– Или! Потому и не удалось ничего выяснить.

– Но о чём-то всё же поговорили?

– Я рассказал о смерти Добрикова и Губенко. Не скрыл, что считаю её косвенно виновной в этом. Попросил Наташу объяснить, кто и почему преследовал её.

– И что же она?

Глазунов, как мог подробнее, пересказал содержание их разговора.

– «Бес» и «Длинный», – повторил капитан клички парней. И по тому, как потом озабоченно взглянул на него, Глазунов понял, что парни известны ему.

– При случае, сможете опознать их?

Глазунов кивнул.

– А убегала Наташа, значит, от другого человека. И не только потому, что приставал, – задумчиво продолжал капитан. – Интересно! И в какое же болото затянуло её? Ни намеком даже?

– Даже…

Капитан коротко хмыкнул:

– Хорошо хоть вы уцелели. Не послушались меня, вот и заполучили…

Глазунов вспыхнул, как спичка.

– А если вас слушать, то мы и Наташу потеряем! Что вы-то смогли? Ведь я предупреждал: не мне, а ей грозит опасность. И вот – я жив, а девушку похитили… Зачем вы пригласили меня? Что хотели сказать?

Капитан поднялся из-за стола, походил по кабинету. Сегодня он уже многое мог бы рассказать журналисту. Взять хотя бы Беса и Длинного…

В городе, где никогда не слыхивали о наркотиках, с конца прошлого года эта зараза вдруг выплеснулась на улицы. И ладно бы там гашиш или марихуана, которые могли завезти нахлынувшие с Юга продавцы экзотических фруктов и пряно-ароматных цветов, ладно бы эфедрин, промедол, метадон и другие анальгетики, которые как-то можно приобрести или выкрасть в местных аптеках и больницах, тут всё было бы ясно и не составило особого труда выявить поставщиков. Но у задержанных парней и девчат, приобщившихся к наркотикам, изымались иные вещества, красноречиво именуемые в их кругу «чёртом» и «крокодилом», вещества в десятки раз более сильные, полученные явно путём синтеза органических соединений, но не фабричного изготовления – государственная фармакология таких веществ, оказывается, не только не производила, но и не располагала для этого соответствующей технологией. Какой такой умелец и где сумел наладить их производство?.. Задержанные наркоманы назвали в числе сбытчиков двух парней с кличками «Бес» и «Длинный», давали их приметы. И вот они всплыли снова. Да еще при таких обстоятельствах!..

Капитан мог сообщить и о том, что отпечатки их пальцев, зафиксированные экспертами горотдела, сошлись с изъятыми с фотоувеличителя Губенко и тормозного цилиндра машины Добрикова. Факт, подтверждающий, что дорожная авария и неисправность фотоувеличителя подстроены, и именно Бесом и Длинным.

«Но что подтолкнуло их на это? – размышлял капитан. – В чём причина?.. Возможно, им приказали, как сказала Наташа. Почему приказали? Не потому ли, что Бес и Длинный засветились, преследуя её, а засветившись, подставили под удар своего хозяина, таинственного разработчика синтезированных наркотиков? Видимо, так оно и есть. Не ясна пока в этом роль Наташи. Что её связывает с такой компанией? Тоже сбытчица, решившая вырваться из грязного бизнеса, или проштрафившаяся наркоманка, не сумевшая вовремя оплатить полученное зелье?

Его мысли прервал нетерпеливый голос Глазунова:

– Я слушаю…

Капитан подошел к сейфу:

– Кстати, о Наташе. Есть у нас одна на примете.

Глазунов вскинул брови.

Капитан раскрыл сейф, снял с полки два больших конверта и высыпал на стол из одного фотографии девушек.

– Посмотрите внимательно: не признаете ли кого?

Глазунов впился в снимки. На одном из них улыбалась Наташа.

– Вот! – радостно воскликнул он, указав на снимок. – Это Наташа! Откуда он у вас?

Капитан усмехнулся:

– Пересняли в одном из институтов. Посмотрели личные дела студенток, сравнили имеющиеся фотографии с фотороботом Наташи… Всё очень просто. А вы говорите, что не можем…

Глазунов покраснел, а капитан рассыпал перед ним новые снимки – фотороботы парней.

– А среди них – есть кто знакомый?

Глазунов присмотрелся.

– Вот эти двое, – взял он пару снимков. – Очень похожи на тех, что были сегодня в сквере. Один, видите, как херувимчик, другой – длиннолицый, с чёлочкой.

– Всё правильно: Бес и Длинный.

– Так вам они известны?

– Отчасти.

– Я говорил вам: надо бы постового ГИБДД спросить. Может, у него зафиксирован номер машины.

– Уже сделано, – ответил Корнеев, убирая снимки в конверты. – Номер записан. Но, к сожалению, на учёте в ГИБДД он не значится. Видно, поддельный.

– А что известно о Наташе?

Выражение лица капитана чуть заметно изменилось. Поколебавшись, он ответил:

– Знаем фамилию, где жила… Она ведь не местная, поселилась в студенческом общежитии. Но это – и всё. С того момента, как покинула вашу квартиру, ни в институте, ни в общежитии она не появлялась. Наверное, укрывалась у какой-нибудь подруги, чтобы избежать нового преследования. Теперь, конечно, если её похитили, отыскать Наташу будет значительно сложнее.

– Всё равно, будем искать!

– Будем, но только мы – работники полиции, – поправил журналиста капитан. – И я опять настоятельно прошу: не вмешивайтесь, не доставляйте нам лишних забот.

– У вас всё ко мне? – поднялся Глазунов.

– Да, всё, – сухо ответил капитан. – Но вам вскоре предстоит разговор со следователем.

– В связи с сегодняшним событием?

– И с ним тоже. Так что прошу никуда из дома надолго не отлучаться.

Глазунов молча кивнул и пошёл к двери. Капитан с сожалением покачал вслед головой и потом долго стоял у окна, вглядываясь в затухающее зарево заката.

Вернувшись к столу, он поднял трубку телефона, набрал номер:

– Петров? Это Корнеев. Я по поводу той троицы в сквере. Почему Матвиевский не применил оружие?.. Что? Рядом другие люди были?.. Понятно… Нет-нет, всё правильно. Я почему звоню, журналист опознал в нападавших Беса и Длинного, вот ведь кого мы упустили… Кто его сейчас прикрывает? Ну, этот тоже не подведёт… И вот ещё что, принеси-ка план операции «Уют» и все к ней исходные материалы. Появилась тут у меня в отношении Беса одна мыслишка, хочу проверить, не состыковываются ли?..

8

Утром следующего дня, плещась водой над раковиной в ванной, Глазунов мысленно вспоминал вчерашний разговор с Корнеевым.

«Эти детективы всё испортят, – подумал он, отправляясь на кухню варить кофе. – Пока стану ждать вызова следователя, пока буду объяснять ему что-то, столько времени уйдет! А что нового расскажу? Чем реально смогу помочь следствию?.. А Наташа мается где-то. Да и Бес с Длинным могут залечь на дно…»

Кажущееся ему бездействие работников милиции всё сильнее тяготило и раздражало. Его вновь охватило лихорадочное нетерпение.

«Нет! Нельзя терять ни минуты. Искать и искать их всех!»

Ещё накануне, возвратившись из горотдела, он наметил план поиска. План, по его мнению, был прост и ясен. Отправной точкой служил стыковочный выход просёлочной дороги на магистральное шоссе в районе двадцатого километра – то самое место, где он впервые увидел Наташу.

Ход его мыслей был таков. В тот памятный поздний вечер она бегством спасалась от какого-то неприятного ей типа. На том же месте появились и Бес с Длинным, посланные вдогонку. Значит, где-то поблизости их логово. Именно туда они и могли возвратить беглянку.

Теперь надо как-то добраться до той просёлочной дороги, проследить за всеми курсирующими по ней «девятками» и таким образом выйти на похитителей. Он, правда, не знал, как поступит дальше: то ли попытается выручить Наташу а потом известит обо всём Корнеева, то ли сразу запросит его помощь… Однако намеченный план он одобрил и теперь пылал нетерпением воплотить его в действие.

К двенадцати Глазунов вышел на улицу. В район двадцатого километра ходили рейсовые автобусы: где-то рядом, по слухам, располагались Дом рыбака, санаторий и кооперативный однодневный пансионат «Уют». В рейсы автобусы отправлялись с автовокзальной площади, и Глазунов поехал туда, с трудом втиснувшись в переполненный троллейбус.

Ему не повезло: у касс автовокзала толпилось немало пассажиров, и он долго простоял в очереди за билетом. Когда же придвинулся к окошку кассы, оказалось, что автобус уже ушёл, а следующий будет лишь через два часа.

Он слонялся по залу ожидания, не зная, куда себя деть. Поискал глазами буфет. Тот оказался поблизости… Он поднялся с жёсткого деревянного дивана, направился к буфету. И тут заметил, что с другого дивана привстал ещё один человек, в такой же, как у него, надувной чёрной куртке, и этот человек последовал за ним. Он насторожился, но в буфете незнакомец с безразличным видом отвернулся к окну, и Глазунов успокоился.

Однако на перроне незнакомец вновь попал в поле зрения. Причём, заметив это, спрятался за ближайший ларёк. Глазунов задумался: «Неужели следят за мной?.. Не из компании ли Беса?»

Неторопливой походкой он возвратился в коридор автовокзала, там нырнул за дверь служебного входа. Взглянул на часы: через минуту отходит автобус. Незнакомец мечется, наверное, где-нибудь в зале…

Глазунов решительно рванул на себя дверь и снова выскочил на перрон…

В автобусе место досталось удобное – в центре салона, у окна, в правом ряду. И ровно в 16.00 автобус отправился в путь. В салоне было тепло, мерно и убаюкивающе гудел двигатель, за окном мелькали придорожные в нежной зелени тополя, и Глазунов незаметно для себя задремал.

Ему привиделось, что он прибыл на место. Вокруг непроницаемая мгла и жуткая тишь. Вытянув руки, спотыкаясь на рытвинах, он насторожённо бредёт к мерцающему далеко впереди огоньку. Всё ближе и ближе… И вот из мрака выступают очертания деревьев, высокой ограды и прячущегося за ней огромного мрачного дома, чуть освещённого призрачным светом того огонька. Он ищет калитку – её нет. Ищет хотя бы какую-нибудь щель в ограде – и не находит. Тогда он цепляется за ограду и пытается перелезть. Это удаётся с трудом, он даже взмок от усилий, и мешком сваливается по ту сторону.

«Вот и приехали. Уже двадцатый!» – слышит он громкий голос, и чьи-то руки трясут его за плечо.

Глазунов с хрипом дёрнулся, приоткрыл веки.

– Гражданин, уже двадцатый километр, – тормошил его за плечо сосед. – Вам как будто бы нужна эта остановка?

Глазунов перевёл дух, поблагодарил соседа и поднялся с сиденья. На лице выступила испарина, рубашка под пиджаком взмокла…

«Надо же, какая чертовщина приснилась, – подивился он, пробираясь к выходу. – Нервишки совсем сдали».

Он сошёл на обочину. Автобус обдал его жаром и покатил дальше.

Глазунов осмотрелся. Да! Вот слева знакомый съезд на просёлочную дорогу. Вот столб, у которого «голосовала» Наташа. Она могла появиться здесь только с просёлочной дороги, потому что прямо по шоссе и в обратном направлении населенных пунктов нет. Значит, надо идти по просёлочной…

Он достал платок, вытер лицо, распахнул куртку, чтобы хоть чуть-чуть охладиться и, не торопясь, зашагал по узкой щебёночной дороге.

Прошёл не более полукилометра, дорога свернула влево и повела к сосновому бору. Глазунов остановился в раздумье: что делать – идти дальше или вернуться? Есть ли в бору какое-либо жилье? И всё-таки решил довести дело до конца, узнать: куда же ведет дорога. И вскоре сосны обступили его со всех сторон.

Глазунов прошагал ещё минут десять, прежде чем дорога сделала новый поворот, и он очутился перед глухой высоченной оградой с железными створками ворот, за которыми укрывался потемневший от времени большой особняк.

Глазунов сошёл с дороги в глубину сосен, укрылся за массивным стволом, задумался: что за особняк?

Дом рыбака, как объяснили ему в автобусе, находился по другую сторону шоссе и много дальше двадцатого километра. Санаторий? Но за дощатой оградой ни звука, кругом тишина.

Он стал ждать, не покажется ли кто на дороге. Если бы из ворот вышли люди, можно организовать «нечаянную» встречу с ними, поговорить… Могли прибыть или выехать машины – тоже стоило понаблюдать…

Так он и простоял с полчаса, прячась за соснами. Но ни на дороге, ни за оградой особняка не было никакого движения. А уже начинало вечереть.

Красноватые лучи солнца всё слабее освещали стволы сосен, удлиняли тени…

Глазунов достал из пачки сигарету, закурил. Положение, в котором он по своей воле оказался, всё более смущало его: сколько можно чего-то ждать? Со стороны смешно, наверное, видеть его таящимся за деревьями. Не лучше ли вернуться в город, признаться Корнееву в поражении?

И всё-таки решил выждать ещё с полчаса. И был вознаграждён за терпение: створки железных ворот раздвинулись, и на дорогу выкатилась машина. Он до боли напряг глаза: новенькие «Жигули» синего цвета – «девятка!» А за рулём Длинный, в шапочке «петушок»…

Машина укатила, и Глазунов принялся размышлять, что же предпринять дальше. В груди волной поднималась радость: «Нашёл их логово!»

Лучи солнца совсем погасли, и он переместился ближе к ограде. За ней по-прежнему царила тишина, в которой, как он теперь был уверен, скрывался Бес.

«Может, лучше вернуться в город и обратиться за помощью к Корнееву?» – засверлила в мозгу прежняя мысль. Но Глазунов опять отбросил её, выругав себя за возникшую вдруг несвойственную прежде нерешительность. Нет, он проберётся в особняк и сам попытается выручить Наташу. К тому же его задача облегчается хотя бы тем, что с отъездом Длинного в доме на одного бандита стало меньше. Что же время терять? А с Бесом, если тот встанет на пути, как-нибудь справится. В скверике тот напал из-за спины, да ещё втроём. Пусть попробует удержать его, встретившись лицом к лицу… Потом и Корнеев со своими детективами может вступить в дело, так сказать, завершить.

Он настолько ушёл в себя, что не заметил, как стало совсем темно.

Неожиданно яркий луч автомобильных фар, вырвавшийся с дороги, осветил ворота и небольшую табличку на ограде: «Однодневный пансионат «Уют», которую Глазунов раньше почему-то не заметил.

Глазунов с недоумением замер: «Пансионат?» В груди заныло от досады. Он-то считал, что нашёл убежище Беса, а теперь что же – возвращаться ни с чем? Вряд ли здесь прячут Наташу.

Чёрная «Волга» развернулась у ворот. Из машины вывалился круглый, как шар, толстячок в плаще и шляпе, нажал под таблицей круглую кнопку. Динамик на входной двери зашипел, потом выплеснул густой баритон:

– «Уют» слушает.

– Я на отдых, – радостным дискантом отозвался толстячок.

– Номер путёвки?

– Пятый.

– Проходите.

Дверь отворилась, и толстяк прошмыгнул за ограду. «Волга» сорвалась с места.

Вся сцена заняла не более минуты, Глазунов даже не успел осмыслить её как следует.

«Надо было остановить машину и двигаться к дому, – снова с досадой подумал он. – Теперь когда ещё доберусь до города. Последний рейсовый автобус уже ушёл, наверное».

Он взглянул на часы. Поздновато, а до шоссе ещё топать и топать. Глазунов опять достал сигарету.

«А всё-таки, как здесь оказался Длинный?»

Он нервно закурил, проигрывая в уме варианты ответа. Получалось, что не случайно. Именно отсюда убегала от своих преследователей Наташа, и именно здесь вновь появляется Длинный. Уж не в «Уюте» ли разыгралось начало всей драмы?.. Что из того, что этот особняк – пансионат? В нём вполне могут свить себе гнездо такие, как Бес и Длинный, и их хозяин.

Глазунов придавил носком ботинка окурок сигареты.

«Будь что будет: попытаюсь пробраться в это гнездышко. Только бы найти в него щёлочку».

Он двинулся вдоль ограды, обходя слева и старательно ощупывая крепкие тесовые доски. Прошёл метров пятьдесят до угла – все доски приколочены намертво. Направился вдоль следующего пролёта. Тот оказался ещё длиннее, а доски так же прочно пригнаны одна к другой. Опять свернул за угол, и опять доски не поддавались…

А небо вдруг затянуло тучами, и стало совсем темно.

Притаившись на прежнем месте, он с унынием отмечал про себя, как всё новые и новые машины доставляли к воротам «Уюта» радостно-возбуждённых мужчин и женщин. Вернулся и Длинный…

Наконец вокруг улеглась тишина. Она-то и подтолкнула его к очередным действиям. Ещё раньше, обходя ограду, он приметил с тыльной стороны груду строительного мусора: разбитые кирпичи, обрезки арматуры, обломки досок и брёвен… Теперь решил воспользоваться этим хламом, чтобы проникнуть на территорию особняка. Спотыкаясь на кочках и рытвинах, Глазунов осторожно двинулся в обратном направлении. Идти мешали кусты и деревья. Они цеплялись острыми ветками, царапали лицо… В кромешной тьме трудно ориентироваться, и время от времени он прижимался плечом к забору, чтобы не сбиться с пути. Груда мусора должна находиться справа от него и не дальше 25–30 метров. Кусты там редели, деревья отступали…

Он насчитал сорок шагов, прежде чем с трудом увидел то, что нужно. Подтащил к ограде доски. Пару наиболее широких и длинных приставил под углом к ограде, подпёр их для прочности обрубками брёвен и принялся карабкаться вверх. Но ограда была так высока, что он никак не мог забраться, не раз срывался. Всё происходило, как в недавнем сне в автобусе!.. Он весь взмок, пальцы саднили, кое-где на ладонях содралась кожа… И лишь последним усилием, в каком-то отчаянном рывке, ему удалось зацепиться за козырёк ограды, подтянуться и забросить на него отяжелевшее от усталости тело.

С минуту он отдыхал, сидя на козырьке, как всадник на старой кляче. Потом стал осторожно сползать по другую сторону ограды. Второго самодельного трамплина внизу, конечно, не было, и он повис, как куль с песком. Но вскоре одеревеневшие пальцы рук разжались, и он мешком грохнулся оземь. Тотчас где-то злобно залаяла собака.

«А сон-то мой в руку» – с тревогой подумал Глазунов, растирая ушибленное колено.

Он тяжело поднялся, осмотрелся. В темноте смутно угадывались очертания кустов и деревьев, а за ними, далеко-далеко, там, где должен находиться особняк, одиноким светлячком мерцал слабый огонёк.

Глазунов на некоторое время замер, чутко вслушиваясь в замирающий лай собаки. А потом опять стал пробираться. В установившейся тишине он слышал каждый свой шаг. Под ногами мягко пружинила и шуршала опавшая с сосен хвоя. По спине катился холодный пот, в ушах звон, сердце билось так, словно стремилось вырваться наружу.

Он почти добрался до особняка, когда чьи-то грубые руки крепко схватили его за плечо.

«Всё, голубчик, приехали!» – раздался над ухом сиплый голос. Те же руки резко развернули его, в глаза ударил луч фонарика.

– Ба! Да это же наш старый знакомый, – протянул тот же голос, и Глазунов догадался, кому он принадлежит – Длинному.

– А мне-то сказали, что какой-то ханурик вертится у ворот. Спасибо собачке, помогла… Тащите-ка его, ребята, к шефу!

Глазунов попытался вырваться, но получил такой удар под ложечку, что перехватило дыхание. Он переломился от боли и рухнул на жухлый пень.

9

…В этот вечер было дежурство Беса, и он привычно прошёлся по этажам. В холле первого, лениво развалившись в креслах, перемалывали в зубах жвачку парни внутренней охраны, в номерах второго – похотливо посмеивались перезрелые толстобрюхие «жеребчики»-клиенты, повизгивали снятые ими на ночь захмелевшие «девочки». В малом зале, где на столе с чёрными и красными квадратами игрового поля мерно крутилось колесо рулетки, среди гостей бесшумно сновали услужливые официантки с подносами.

Бес перехватил одну из них, блондинку. Взял рюмку с коньяком, махом осушил. К нему мгновенно приблизилась другая девушка, брюнетка. На её подносе красовались бутерброды с чёрной икрой на белых ломтиках масла. Бес поморщился: не переносил сливочное масло.

– Мне бы с сыром.

Брюнетка исчезла.

Он перевёл взгляд на блондинку. Её зеленоватые глаза призывно улыбались, крутые бёдра под чёрной юбкой в обтяжку и полуоткрытые тугие груди, выпирающие из-под тесной белой блузки, невольно притягивали взгляд.

«Хороша девка» – отметил Бес. С этой блондинкой он ещё не был близко знаком, и, облизнув враз пересохшие губы, коротко выдохнул:

– Жду у себя, в двенадцать.

Блондинка кивнула, неторопливо отошла.

Бес не стал дожидаться бутербродов, отправился осмотреть главный объект – отсек в подвальном помещении, куда абсолютному большинству обитателей особняка вход запрещался. Отсек был единоличной вотчиной Профессора и охранялся особенно строго. Лишь однажды, одним глазком удалось заглянуть туда, когда пришлось устранять неисправность в сигнализации: небольшая квадратная комната с искусственным освещением, на двух столах – штативы, колбы, реторты, пробирки, вдоль стен – холодильные шкафы, какие-то диковинные механизмы, похожие на микроволновые печи…

И ему сразу стало ясно: это лаборатория, в ней проводятся химические опыты. Может быть даже по производству наркотиков, потому что попахивало там отвратительно. Да и сами наркотики, которые Шеф передавал ему для продажи – откуда бы им взяться: Шеф никуда из «Уюта» не выезжал, никаких поставщиков здесь не замечалось… А того же «крокодила» он сплавлял для сбыта немалыми дозами. Понятно теперь, почему Профессор так цеплялся за эту беглянку Наталью. Девка – из лаборатории. Наверняка в чём-то помогала, а значит, и причастна к тайне лаборатории. «Бес не дурак, Бес всё на лету схватывает!»

Он спустился в подвал.

И здесь всё нормально: над железной дверью отсека помигивает красная сигнальная лампочка, горит и синий глазок блока звуковой сигнализации, выведенной в коридор первого этажа…

Бес закурил, успокоенно стал подниматься по лестнице из подвала. Не успел выйти в коридор, как к нему подлетел взъерошенный от возбуждения Длинный:

– Хмыря одного поймали!

– Где?

– Через ограду перелез, с задней стороны.

– Кто такой?

– Сам увидишь. По-моему, вчерашний, что с Натахой был.

Глаза Беса сузились:

– Где он?

– С ребятами в холле.

– Пошли! Проверим, что за птица к нам залетела.

Глазунов с тревогой встретил их появление. Понимал, что по своей вине попал в пренеприятную историю, из которой ему, наверное, не выкарабкаться. Связанного, его бросили на пол, и теперь, полураздетый, он неудобно лежал на боку, привалившись к кадке с фикусом, ожидая расправы.

– Да! Старый знакомый, – приглядевшись к нему, язвительно усмехнулся Бес. – И зачем ты к нам пожаловал?

Глазунов тоже узнал Беса, хмуро отвернулся. Всё-то у него в последние дни шло через пень-колоду. «Полагаешь, что поймал, а смотришь – сам попался». И сейчас что-то сочинять, а тем более говорить правду ему не хотелось. Пусть, думал, разбирается с ним кто-нибудь другой, фигура поважнее, кто волен решать не только его, но и их судьбы. Вот с ним он, возможно, и объяснился бы, постарался найти выход.

Бес сообразил, что означает молчание пленника, в ярости закусил губу.

– Тащите его в подвал, – буркнул он Длинному. – А я пока доложу шефу.

– А куда – в подвал? Там лишь одна подходящая клетуха – с Натахой.

– Вот пусть они напоследок ещё раз и поворкуют, – прошипел Бес и зло пнул журналиста носком ботинка. Длинный, оскалившись, заржал.

Глазунов скорчился от боли, но промолчал.

Парни волоком потащили его в подвал. Ступеньки пересчитали все рёбра, но Глазунов и тут не подал ни звука, лишь крепче стиснул зубы.

Комнатушка, куда его бросили на пол, была небольшой, с низким потолком и без окон. Тусклый свет пыльной лампочки в нише над дверью едва освещал помещение, в котором ни стены, ни дощатый пол не были покрашены. Из обстановки – старый обшарпанный стол, такой же стул, да в углу железная кровать с чёрным матрасом и подушкой без наволочки. С матраса поднялась женская фигура и двинулась к Глазунову.

– Господи, это вы?! – присела она у его ног.

– Наташа? – с трудом узнал её Глазунов. Девушка была в помятом изорванном платье, лицо осунувшееся, в синяках, волосы спутаны…

– За что вас так?

Она смущённо потупилась:

– А вас?.. Как вы здесь оказались?

Теперь и ему пришла очередь горько усмехнуться:

– Хотел выручить одну приятную особу, да сам угодил в капкан.

Уголки губ Наташи разошлись в виноватой улыбке. Девушка наклонилась, легонько прижалась щекой к его щеке, чуть слышно благодарно прошептала:

– Спасибо…

Её волосы упали ему на лицо. От их прикосновения по его телу прокатилась тёплая волна. Он почувствовал неловкость. К тому же волосы мешали дышать, и он попытался повернуть голову. Девушка сразу отстранилась, участливо посмотрела на него:

– Вам больно? Давайте попробую развязать.

Но узлы прочной капроновой бечевы на руках не поддавались, и девушка огорчённо признала своё поражение.

– Попробую перетащить вас на кровать, – предложила Наташа. – Там будет полегче.

Она ухватила его за плечи, потянула на матрас. Её силёнок явно не хватало, чтобы перевалить его на кровать, но, в конце концов, ей это удалось, и Глазунов расслабленно замер на тюфяке, даже зажмурился.

Наташа поправила подушку, приставила к кровати стул, утомлённо присела.

– И всё-таки, как вы здесь оказались? – снова спросила она.

Веки его глаз чуть заметно дрогнули, потом приоткрылись.

– Куда вас увезли, было нетрудно догадаться. Сложнее оказалось отыскать это логово, – ответил он. – Сошёл с автобуса на двадцатом километре, свернул на просёлочную дорогу, она-то и привела сюда, а когда увидел, как из ворот выехал на машине один общий знакомый, понял: вас прячут здесь, и нигде больше. Оставалось найти возможность перебраться через ограду…

Глазунов умолк, с горечью вспоминая о постигшей его неудаче.

– И вы перебрались, – грустно закончила за него Наташа.

Он повернулся к ней, увидел её сочувствующие глаза и недовольно сказал:

– А теперь вы мне объясните, наконец, что здесь за компания собралась и какое вы к ней имеете отношение?

Наташа вздохнула:

– Самое прямое.

Она встала, прошлась по клетушке:

– Не знаю, сколько времени нам с вами осталось, и осталось ли…

Их взгляды на мгновение встретились, и она виновато опустила голову.

– Что, положение настолько плохо? – спросил Глазунов.

– Хуже не придумаешь, – остановилась у двери Наташа. Прислушалась к тишине в коридоре. – Знали бы вы, в какое осиное гнездо вас угораздило…

Она вновь присела на стул.

– Ладно, расскажу всё по порядку… Считается, что здесь, в особняке, обосновался кооперативный пансионат «Уют». Так оно поначалу и было. Хозяин «Уюта» Проханов Георгий Эдуардович, вы его, наверное, увидите, – человек жёсткий, алчный, но полный профан в ведении хозяйства. Уже через полгода после открытия «Уюта» он почти разорился, и прогорел бы основательно, не загляни к нему на огонёк другой, более хваткий жучила. А дальше пошло-поехало! В «Уюте появились девочки, игорный зал с рулеткой…

– Так это же наказуемо! – не удержался Глазунов.

– Конечно. А кто выдал бы? Путёвки в «Уют» служат хорошим прикрытием этого вертепа и продаются, естественно, не каждому желающему, а с выбором, для строго проверенных прожжённых дельцов, из кого можно составить постоянную, а главное – надёжную, выгодную, с большими связями клиентуру. И всех, для верности, повязывают фотоиллюстрацией их оргий… Кому потом захочется обливать себя помоями? К тому же здесь можно не только хорошо погулять, но и завязать выгодные сделки, получить в долг крупные суммы денег, заручиться поддержкой…

– Понятно, – зашевелился Глазунов, пытаясь сменить позу, чтобы отдохнули затёкшие руки и спина. – Но вы как здесь оказались?

Наташа помогла ему привалиться к стене.

– Я-то?.. По глупости и бедности, – не сразу отозвалась она. Снова прошлась к двери и прислушалась, прежде чем вернулась на место. – Я ведь студентка, причём не местная. Попробуйте просуществовать на стипендию, если и родителей нет, и помочь некому… Жизнь сегодня, сами знаете, какая дорогая. А в нашей студенческой тусовке без «фирмы» и показаться стыдно. Хотелось приодеться получше, как другие, и… Да что говорить! Вы знаете, сколько сегодня стоят, например, самые обыкновенные колготки?. А ведь хотелось и в «Монтане» погулять, да на шпильках в чулках ажурных походить, как все!..

– И что же, – нахмурился Глазунов, – тоже сюда «ночной бабочкой» впорхнула?

Он ощутил на себе её протестующий взгляд, но стойко выдержал его, и тогда по лицу Наташи скользнула лёгкая улыбка:

– Нет, Володя. До такой жизни я ещё не скатилась.

Оба и не заметили, как перешли на более близкое обращение.

Глаза Наташи потемнели.

– Да, не скатилась, – глухо повторила она. – А вот на иной лёгкий заработок клюнула. Второй-то хозяин «Уюта», его здесь у нас Профессором зовут, в своём отвратном деле действительно профессор. Он химик. И химик отличный. Вот и надумал организовать лабораторию. Поначалу всё различные секс-пилюли, мази да кремы готовил, для любовных утех клиентов «Уюта». Среди них ведь и слабаки попадаются, да и девочки порой чересчур привередливы. А тут проглотят пилюльку, или помажутся кремом, и такая у всех страсть разыгрывается, не удержать…

Наташа спохватилась, залилась румянцем.

– Ничего, ничего, – успокоил Глазунов, хотя почувствовал, что и сам покраснел. – Сыпь дальше, если нельзя без подробностей.

– Ну вот, – не сразу продолжила Наташа. – Доходов от всего этого Шеф и Профессор получали немало. Но велики были и расходы – на ту же охрану, например. Здесь ведь такие мальчики работают – в момент любому голову оторвут. А за это им хорошо платить надо. Все – бывшие боксеры, борцы, каратисты…

И Профессор решил заняться производством наркотиков. Да не из маковой соломки или опия-сырца, что само по себе требует громадных затрат на приобретение их у сбытчиков, а из других, более доступных, но не менее сильных анальгетиков, путем органического синтеза. Пришлось Шефу рискнуть всем состоянием, так как для производства наркотиков нужно было приобрести соответствующие компоненты и оборудование. Профессор всё достал. Делец он – что надо! Да и на взятки не скупился. А когда понадобился в лабораторию помощник, выбрал меня, как лучшую ученицу на его кафедре в институте.

Наташа вновь умолкла, словно вспоминая, как это случилось. Глазунов тоже молчал, чтобы не сбить её с мыслей.

– Это я сегодня так обо всём информирована, – продолжила рассказ Наташа. – А когда в конце прошлого года Профессор предложил мне поработать с ним в лаборатории, я и думать не могла, к чему это приведёт. Обрадовалась, дурёха, что такой учёный человек остановил свой выбор на мне, и что дополнительно к стипендии смогу получить ещё две-три тысячи рублей. По моим тогдашним понятиям – целое богатство! А на деле, после реформы цен, – крохи, по сравнению с доходами моего благодетеля.

Глазунов снова вытянулся на матрасе.

– Но готовить наркотики… Как ты могла? – произнёс он с досадой.

– Сначала – только мазь и кремы. И то – лишь отдельные компоненты, даже не догадываясь, для чего они Профессору. Окончательную доводку препаратов он всегда проводил сам. Так же обстояло дело и с наркотиками. Я лишь слепо выполняла его указания: по одному ему известной рецептуре готовила растворы, смеси, порошки, да ещё промывала и стерилизовала приборы и посуду… Это уже позднее догадалась, что к чему, когда увидела, с какой жадностью собирает он каждую крупицу, каждый миллиграмм конечного продукта, с какой циничной расчётливостью испытывает их на клиентах «Уюта», какую охрану установил в своей лаборатории. Когда всё поняла и многое узнала, попробовала объясниться с ним, но было уже поздно – он лишь усмехнулся, сказал, что обратной дороги у меня нет, так как в противном случае и мне придётся отвечать перед Законом. С того дня он полностью изолировал меня. Так я и с институтом рассталась. А потом стал приставать с гнусными домогательствами. Конечно, с помощью своих дьявольских снадобий он мог попытаться добиться от меня своего, но ему, видно, приелась покорная податливость здешних девиц. Он, как я поняла, хотел от меня большего – проявления подлинных чувств. Но их, естественно, не было, и однажды, а точнее в тот день, когда мы впервые встретились с тобой, он неожиданно появился в моей комнате. Видно было, что уже не владеет собой…

Я не стану рассказывать, как мне удалось вырваться от него и бежать из этого ада… Мне очень повезло, что встретила тебя с друзьями на дороге. Но что будет с нами сегодня?..

Наташа потупилась, замолчала.

Глазунов, ошарашенный её рассказом, тоже не мог вымолвить ни слова.

Она вдруг резко отвернулась, наклонилась и что-то достала из выреза платья на груди.

– Вот, проглоти скорей! – протянула она ему белую таблетку.

– Что это? – изумился Глазунов. – Зачем?

– Так надо. Иначе тебя здесь могут сломать.

– Лекарство от страха?

– Нет, от безволия. Профессор с Шефом, конечно, попытаются выведать всё, что тебе стало известно о них. Могут воздействовать психотропными средствами.

– Я просто не приму их зелье!

Наташа усмехнулась:

– А дышать ты будешь?

– ?!

– Профессор сумел изготовить специальную аэрозоль. Любой человек, вдохнувший её, превращается в абсолютно безвольное, но чрезвычайно внушаемое существо. На днях он похвалялся передо мной, что, распыляя эту аэрозоль в народе, армии, среди парламентариев, сможет, наконец, осуществить свою давнюю мечту: повелевать всеми, прийти к абсолютной власти.

– Бред какой-то! – снова подивился Глазунов. – Он что же, рвётся в диктаторы? Но это же глупо. Сегодня такая идея явно не пройдёт.

– Не знаю, не знаю… Но вот устроить тебе какую-нибудь гадость он может. Так что проглоти таблеточку. Она из числа тех нейтрализаторов, которые Профессор изготовил специально для себя.

Наташа поднесла таблетку к его губам. Он уклонился.

– А себе? Есть ещё?

– Нет, и эта случайно досталась. Профессор как-то уронил флакон – таблетки и рассыпались. Одна закатилась за шкаф. Я заметила, потом и припрятала на всякий случай. Вот этот случай и наступил. Может, в нём наш последний шанс… Ты мужчина, тебе будет легче выбраться отсюда, если уцелеешь. А я буду ждать тебя… Теперь знаешь, что надо сделать. В одиночку нам не справиться, тем более – с Профессором.

– Ты мне о нём ничего толком и не сказала. Кто он в действительности?

Наташа собралась ответить, но в коридоре послышались торопливые шаги, щёлкнул замок, распахнулась дверь…

Глазунов не успел и глазом моргнуть, как его сбросили на пол.

10

– В чём дело? – недовольно спросил Шеф, отставляя в сторону бокал со своим любимым мускатным вином. Бес вытянулся у двери:

– Ребята задержали в парке одного типа. Перелез через ограду.

Шеф заёрзал в кресле, встревоженно перевёл взгляд на Профессора. Тот тоже, наконец, оторвался от шахматной доски, досадливо бросил:

– Что за тип, выяснили?

Бес на секунду замялся:

– У него удостоверение журналиста.

Он достал из внутреннего кармана френча тиснёные золотом красные корочки, шагнул к шахматному столику.

– Вот! – Бес осторожно положил удостоверение на лакированную крышку.

– «Голос Приволжья», – прочитал Профессор, нахмурившись, раскрыл. – Глазунов Владимир Николаевич, корреспондент… – снова пошлёпал губами, призадумался, потом с интересом взглянул на фотографию хозяина документа. – Занятно!.. Не тот ли, что был с Наташей в сквере?

Бес кивнул:

– Он самый. Жаль, что там же не прикончил его. Может, сейчас провернуть это дело?

– Нет, – протянул Профессор. – Мне интересно, что он здесь вынюхивал. Приведи-ка его сюда.

Бес опять кивнул, вышел из комнаты.

– Ты думаешь, этот журналист для нас опасен? – спросил Шеф. – Может, просто влюблённый дурак, вот и припёрся за Натальей.

– Когда он успел влюбиться? – Профессор потянулся за своим бокалом. – Не было у Натальи никого, я знаю.

– Тогда зачем он здесь?

– А ты и не понял? Он коллега тех газетных писак, которых нам пришлось убрать накануне. Видно, почуял неладное, вот и рыщет…

– Что же делать? По-моему, Бес прав: надо избавиться от парня! Так же тихо и чинно.

Профессор, не торопясь, пригубил вино:

– Ещё один труп?.. Это уже перебор – тишины не получится. В угрозыске не дураки сидят… Попытаюсь сам поговорить с парнем, так вернее.

Шеф задумчиво склонил на бок голову, нервно почесал за ухом.

– Главное, надо узнать, зачем он к нам пожаловал и имеет ли связь с ментами.

– Понятное дело! – усмехнулся Профессор. – Это мы узнаем. А пока – оставь меня наедине с ним.

– Возьми хотя бы Беса за компанию. Для надёжности.

Профессор снисходительно усмехнулся:

– Сам справлюсь, Жоржик.

Шеф залпом осушил бокал, коротко буркнул:

– Ну что ж… Под твою ответственность!

Круто развернувшись, он пошёл к двери и на пороге чуть не столкнулся с Глазуновым. Посторонился, оглядел его с головы до ног, зло бросил Бесу:

– Развяжи мужика, и – топай за мной.

Бес недоумённо вскинул брови, но поспешил выполнить приказ – ножом перерезал на запястьях пленника жёсткие путы, затем плотно прикрыл за собой дверь.

Глазунов с облегчением вывернул из-за спины затёкшие руки, потёр их и сразу почувствовал, будто тысячи мелких иголок впились в онемевшие ладони.

– Проходите, батенька, садитесь.

Глухой хрипловатый голос, неожиданно ворвавшийся в уши Глазунова, заставил его переключить внимание на другое: в углу большой продолговатой комнаты, где он оказался, у неплотно зашторенных окон, в глубоком мягком кресле перед шахматным столиком сидел одетый с иголочки чем-то знакомый человек. Верхний свет в комнате был отключён, лишь переливалось огнём изящное хрустальное бра на стене справа от столика.

Глазунов прошёлся по ворсистому ковру, покрывавшему пол, опустился в кресло напротив этого человека и увидел его большие умные глаза за стёклами очков в модной оправе, крупный нос, аккуратно подстриженную клинышком бородку… В первое мгновение он не поверил себе: Верховский Вячеслав Андреевич, заведующий кафедрой химико-технологического института!

Глазунов невесело покачал головой…

– Что, узнали меня? – усмехнулся Верховский. – Ну и как, нашли свою Наташу?

– Конечно, человек – не иголка.

Верховский с любопытством посмотрел на него.

– Мне хотелось бы задать вам несколько вопросов, – улыбнулся он.

Глазунов насторожился.

– Надеюсь, вы понимаете, что совершенно не случайно так обошлись здесь с вами. У нас не любят, когда чужие люди суют нос, куда не следует, – всё так же мягко продолжал Верховский. – Так что давайте обо всём откровенно… О чём вы говорили с Любимовой?

– С кем? – удивился Глазунов.

Верховский понимающе кивнул:

– Я веду речь о Наташе… И вот вы нашли её. О чём говорили?

– Вообще-то ни о чём, – решил поосторожничать Глазунов.

– Не крутите, молодой человек, – угрожающе понизил голос Верховский. – Не пытайтесь выгораживать её. Подумайте о себе. Ведь теперь от нас вам просто так уже не уйти.

Глазунов и сам не обманывался в этом. И потому не сдержался:

– Да! Потолковали о многом.

– И обо мне?

– В том числе…

– Что же она рассказала?

– Всё, чтобы считать вас преступником.

– Ну, вот… – расслабился Верховский. – Спасибо за откровенность. А в чём обвиняете?

Глазунов почувствовал, как от гнева всё закипает в его груди:

– У меня недавно погибли друзья…

– Да, знаю. И вы, конечно, не поверили в случайность такой потери?

– Не поверил.

– Связали её с теми автогонками, которые устроили для вас наши парни, и с тем, что обо мне рассказала Наталья?

Глазунов помедлил с ответом, понял, что является для Верховского главным. Но и Ваньку валять перед таким зубром было бы, как он понял, пустым делом. Поэтому ответил коротко и откровенно:

– Да.

– Похвально, похвально. Отдаю должное вашей сообразительности. Полиция тоже так считает?

Вопрос застал Глазунова врасплох. Он снова замешкался. Хитёр противник! Как мастерски ведёт допрос… Вот здесь нельзя раскрывать перед ним все карты, давать такую фору, чтобы тот успел предпринять контрмеры. Корнеев вроде бы, зацепился за клички похитителей Наташи. На него теперь вся надежда…

И Глазунов, как бы удивлённо, переспросил:

– Полиция? – Помолчал ещё секунду и добавил: – А что, полиция? Вы думаете, там все такие умные сидят? Меня даже не потревожили с расспросами.

– И вы не попытались там высказать свои подозрения? – усомнился Верховский.

– Пытался. Но меня не поняли.

– А что конкретно рассказала обо мне Наталья?

– Всё.

– Когда? До того, как вы пытались наладить контакт с милицией, или после?

– Много позже. Всего полчаса назад, когда ваши молодчики бросили меня к ней в подвал.

– Как?! – Верховский чуть не подскочил в кресле. – Эти кретины…

Он не договорил, взял себя в руки и уже спокойно снова спросил:

– Так что же она вам рассказала?

– Всё, – повторил Глазунов. – Но я не понимаю, как вы, талантливый учёный, решились ввязаться в такое грязное и мерзкое дело, как содержание развратного притона с игрой в рулетку, изготовление и сбыт наркотиков, убийство ни в чём не повинных людей?

– Вы имеете в виду ваших коллег из редакции? – спросил Верховский, откидываясь на спинку кресла. – Я не убивал.

– Попятно, что не вы, другие, – устало согласился Глазунов. – Но, наверняка, они действовали с вашей подачи… А наркотики? Или без них мало зарабатывали?

– Мало, – подхватил Верховский. – В том-то и дело, что мало. Видите, что творится в стране? Развал! Полный хаос! Политический, экономический… Все нации ощетинились друг против друга!.. Вот вы сказали обо мне – талантливый учёный… А ведь отчего я занялся этим, как вы говорите, грязным делом? Не вкалывать же всю жизнь за нищенскую зарплату! Ну почему я, классный химик, должен получать меньше продавщицы из пивной палатки или заправщицы с бензоколонки? Я хочу получать за свои знания, опыт и работу настоящие деньги, а не гроши. Кстати, о таланте. И с ним у нас сегодня не разгуляешься. Программы научных изысканий – примитивные, лишь на потребу дня. Приличных лабораторий для научных работ практически нет, соответствующего оборудования – тоже. Нищета – она и есть нищета!

Он снова чуть отпил из бокала и продолжил:

– А здесь мне удалось соорудить собственную лабораторию. Понадобились инструменты – достали финские. Оборудование, вплоть до электронного – из всевозможных НИИ, из ФРГ, США, Японии… И вот теперь могу изготовить любые препараты!

– «Крокодила», например, – насмешливо и зло вставил Глазунов.

– А что? – загорелся Верховский. – Знали бы вы, какие в связи с ним я сделал открытия! Ведь из синтезированных материалов наладил выпуск. Это переворот в науке! Ещё нигде в мире не научились получать наркотики на основе органического синтеза. Только мне удалось проникнуть в тайну этого процесса.

– Зачем вы хвастаетесь передо мной?

Верховский озадаченно склонил голову, потом рассмеялся:

– И правда – зачем? Наверное, сработала вечная слабость любого учёного: поведать миру о своих открытиях. Вы – умный человек, журналист… Значит, сможете оцепить высокую значимость возможности получать указанным способом уникальные для медицины препараты. Ведь они исключительно биологически активны, настоящее чудо в терапии.

– А ещё большее чудо для таких дельцов, как вы! – насмешливо сказал Глазунов. – Просто золотая жила!

Верховский не смутился:

– Правильно! Вы знаете, сколько стоит стакан марихуаны на чёрном рынке в России? А один килограмм опия-сырца? Да и не Россия его основной производитель, а страны поюжнее. С ним большие хлопоты и затраты немалые, оттого и цены на сырьё бешеные. А тут мы, с нашим, как вы говорите, «Крокодилом». Производное сырьё – самое обычное, широко распространённое. Затраты на изготовление – минимальные, каких-либо кордонов по доставке потребителям преодолевать не надо. Действительно, золотая жила!

– А то, что «Крокодил» во много раз опаснее для наркомана, чем, например, марихуана? Ведь вы им не только грабите, но и убиваете людей! Вас это не смущает?

– Ничуть. Кто такие наркоманы?.. Самоубийцы! Каждый из них, в конце концов, доходит до так называемого «золотого укола», после которого – смерть. Говорят, что это для них наивысший кайф. Вы что же думаете, при сегодняшней-то невероятной информативности они не знают о трагических последствиях наркомании, или легкомысленно отмахиваются от пропагандистских предупреждений? Как бы не так! И знают, и не отмахиваются. Это бегство. Бегство из нашего нищего богом проклятого лицемерного общества, лишившего их надежд на лучшее будущее. Это уход в иные физические и душевные состояния, которые хотя бы на время снимают стрессы, доставляют своеобразные, пусть иллюзорные, но миры блаженства и спокойствия… Да, потом наркоманы гибнут. Но это – потом!.. А сколько у нас в стране других самоубийц, что разом накладывают на себя руки? Вы журналист, вы знаете, как их много. Вот бы вам ими и заняться, предостеречь, помочь им. Но вы не сможете сделать это без того, чтобы не изменить само общество, ту социально-политическую систему, что довела людей до крайностей. А мы, то есть такие, как я, пусть на время, пусть за деньги, своим «промыслом» предоставляем таким людям хоть какую-то возможность продлить их жизнь, наполнить её своеобразным счастьем, смыслом.

– Странная у вас философия, – возразил Глазунов. – Дикость какая-то! По-моему, вы просто безнравственны. И уж конечно, не спасительны, а исключительно опасны для общества. С его проблемами и трудностями мы, в конце концов, так или иначе справимся, я убеждён. А вот для вас в нём уже не будет места.

Верховский нахмурился:

– Ну что ж, один раз живём… Давайте пока прекратим наш разговор и лучше выпьем по чашке кофе. Да вы и голодны, наверное. Как насчёт бутербродов и кофе?

Глазунов сглотнул слюну. Есть ему хотелось. Но ведь этот маньяк, думал он, конечно, не от доброты душевной проявил заботу о его желудке, наверняка в голове иное, что-то подлое…

– Что, боитесь, отравлю? – отгадал его мысли Верховский.

– С вас станется, – признался Глазунов, – сами дали понять, что дальше этого дома наш разговор никуда не уйдёт.

Бородёнка Верховского затряслась от смеха.

– Да вы и впрямь аналитик, – сказал он, успокоившись. – Но я имел в виду то, что мы могли бы найти общий язык.

– Вряд ли, – качнул головой Глазунов. – А кофе, что ж, можно и выпить. – Он здраво рассудил, что чашка ободряющего напитка ему не помешает, наоборот – прибавит силы и уверенности в себе.

– Отлично, – обрадовался Верховский. Он потянулся к кнопке звонка на столе.

– Слушаю? – почтительно сказал появившийся Бес.

– Нам кофе и бутерброды, – пояснил Верховский и принялся освобождать столик от шахмат.

Глазунов взглянул на окна: за стёклами та же темень. Броситься бы сейчас в эту спасительную мглу, добраться бы до Корнеева!.. Но – легче сказать, чем сделать; в дверях опять появился Бес, с усмешкой перехвативший его взгляд.

А кофе оказался горячим и крепким. Хороши были и свежие бутерброды с сыром.

Вскоре, однако, Профессор, отставил в сторону чашечку, выпрямился и немигающим взглядом впился в лицо собеседника:

– Итак, давайте вернёмся к нашим баранам… Надеюсь, вы хорошо понимаете, что представляете опасность для нас?

Глазунов тоже опустил чашку на крышку стола:

– Понимаю.

– Мы сможем договориться?

– О чём?

– В России скоро выборы. Я хочу выставить и свою кандидатуру. А вы поддержите меня выступлениями в газете.

– Метите в президенты? – съязвил Глазунов.

– Пока в местный парламент, – серьёзно ответил Верховский. – Ну, как, принимаете предложение?..

Глазунов крутнул головой:

– Я уже выразил своё отношение к вам.

– То есть – нет?

– Нет.

– Жаль!

Верховский натужно закашлялся, потянул руку за платком в нагрудный кармашек элегантного костюма. Но вместо платка в ладони блеснул голубой эмалью небольшой баллончик. Глазунов не успел ничего сообразить, как в лицо ударила горьковато-пряная струя газа. Он заморгал, попытался вскочить…

– Сидеть! – послышался властный голос Верховского. – Сидеть!

Сознание Глазунова помутилось, в голове зашумело, и он безвольно опустился в кресло.

Верховский усмехнулся, спрятал баллончик.

– Ну вот и хорошо. Умница! Теперь всегда будешь слушаться меня. Я ведь зла не желаю, правда?

Глазунов вяло кивнул. Внутри себя чувствовал какую-то пустоту. Не хотелось ничего говорить, ни о чём думать.

– А ты и не думай, – словно издалека доносился до него голос Верховского. – Зачем тебе о чём-то думать? Забудь обо всём, что я тебе здесь до этого говорил. Ты просто будешь выполнять то, что я скажу. Я, а не кто-нибудь другой. Другие для тебя существуют постольку, поскольку они есть на этом свете. Но их просьбы, приказы, мольбы или требования для тебя вовсе не обязательны. Ты можешь выполнять их лишь в случае, если они не расходятся с моими пожеланиями и наставлениями. Понятно?

Глазунов снова кивнул. Он пытался сбросить с себя внезапно возникшую апатию, но его воля уже не поддавалась ему.

– А что ты понял?

– Выполнять только ваши пожелания, – запинаясь, ответил Глазунов.

– Правильно. Вот сейчас я и спрошу тебя кое о чём. А ты ответишь мне чётко и ясно, как на исповеди. О чём, всё-таки, шёл разговор в полиции?

В голове Глазунова словно прояснилось. Он взглянул на Верховского. Перед ним сидел добродушный, милый, чем-то очень близкий, простодушный человек. Этот человек по-отечески улыбался ему и терпеливо ждал от него такого же доброго отношения. Ему нельзя было солгать, не поверить…

– Я сказал Корнееву, что сомневаюсь в случайности гибели моих друзей.

Верховский удовлетворённо тряхнул бородкой.

– Так… Корнеев – кто это?

– Начальник уголовного розыска.

– И что он ответил?

– Сказал, что у него есть основания полагать то же самое.

Верховский нахмурился:

– Почему?

– Он не вдавался в подробности.

– А кого подозревают?

– Беса и Длинного.

– Почему?

– Я сам указал на них, обрисовал внешность.

– От кого ты узнал, как их зовут?

– Наташа сказала.

Верховский ненадолго задумался:

– Корнееву тоже известны эти клички?

– Да, я назвал их ему.

– Та-ак, – протянул Верховский. – Занятно… Значит, личности наших мальчиков уже в поле зрения полиции… А Наташа? Корнеев и о ней знает?

– Знает.

– Что именно?

– Что она числится студенткой в химико-технологическом.

– И всё?

– Всё.

Верховский вновь откинулся на спинку кресла:

– Ты сказал ему, что разыскиваешь Наташу?

– Да.

– И что отправился искать её именно сюда?

– Нет, об этом у нас не было речи. Напротив, он запретил мне какой-либо поиск.

– Почему?

– Мол, не моё дело.

Верховский усмехнулся, погладил бородку:

– Это уже лучше. Значит, положение ещё можно поправить.

– Что за положение?

– Ну, сам видишь, в какую историю тебя втянула Наталья. Это из-за неё всё так получилось. Глупая девчонка!.. Сама напросилась на отдых в «Уюте», со всеми здесь перессорилась, а к ночи и вовсе сбежала. Что она наплела тебе в своё оправдание? Не было ничего этого, мой мальчик. Не было. Она всё сама подстроила с гибелью твоих друзей. У неё мания преследования. Вот и к тебе подбирается с россказнями. Надо избавиться от неё, мой мальчик. Надо! Я знаю, что она понравилась тебе, и всё же…

Глазунов захлопал ресницами.

– Да-да, понравилась. И ты ревнуешь её к Бесу и Длинному. А она смеётся над тобой, убегает, дразнит, а сама готовит новое злодейство. И ты сейчас возненавидел её. Ведь так?

Глазунов неуверенно кивнул.

– Так!.. Сейчас ты пойдёшь в её комнату. Наталья будет сопротивляться, что-то доказывать. Но ты не станешь слушать её. Ярость клокочет в твоей душе, а в голове одна мысль: избавиться от этой подлой девчонки, ты и сделаешь так.

Верховский нажал кнопку звонка и, когда вошёл Бес, спросил его:

– У тебя есть нож?

Бес протянул ему свой клинок.

– Пойди к Наталье, отведи в её комнату, и потом возвращайся за нашим гостем. Проведёшь его к ней, оставишь вдвоём.

Бес опять недоумённо вскинул брови, но ничего не сказал, двинулся к двери. Минут через пять возвратился.

– Ну, с богом, – обратился Верховский к Глазунову и подал ему нож.

Глазунов повертел в ладони клинок, медленно поднялся, пошёл к двери. В голове снова зашумело, виски будто обручем сдавило. Ненависть к Наташе, неожиданно вспыхнувшая в нём, раздирала грудь, требовала выхода, но и что-то другое, необъяснимо тяжёлое, сковывало руки и ноги, вызывало в душе протест против этой ненависти и желания отмщения.

– Иди, иди… Не обращай внимания на свои чувства, – глухо донёсся до него повелительный голос Верховского. – Надо избавиться от Натальи. Надо, мой мальчик, надо!..

11

В дверь кабинета Корнеева постучали, и на пороге выросла фигура капитана Петрова.

– Что случилось? – спросил Корнеев заместителя, неохотно оторвав взгляд от бумаг, разложенных на столе.

– Глазунов потерялся.

– Как потерялся?

– Ушёл от наблюдения.

– Где? Когда?

– Два часа назад. На автовокзале. Купил билет и так неожиданно вскочил в отходящий автобус, что наш сотрудник не успел последовать за ним.

Корнеев взглянул на часы. Было уже 17 часов 50 минут.

– Растяпа он, а не сотрудник!. – в сердцах сказал Корнеев.

– Какой маршрут автобуса?

– Сто десятый номер. До посёлка Черницыно, по дороге на Москву.

– Так, – помрачнел Корнеев. – Понятно.

– Что понятно?

– Отправился искать Любимову.

– Думаешь, тоже вычислил, где она может находиться?

– Конечно. Парень он смышлёный, настырный, одно слово – журналист! Жаль только, нас не послушался. Теперь придётся форсировать операцию по блокированию «Уюта» и задержанию его обитателей.

– Но мы ещё не выяснили, на кого работает Бес, кто стоит за его спиной. А сейчас это самое главное.

– Самое главное для нас – спасти Глазунова и Любимову. А хозяина Беса уж как-нибудь вычислим.

– Как? Ну, задержим Беса, он, в лучшем случае, признается в сбыте наркотиков и в своей причастности к гибели журналистов «Голоса Приволжья». Тут мы имеем против него весомые доказательства. А вот где подпольная лаборатория по производству наркотиков, и кто её хозяин – он вряд ли выдаст… Может, повременим с операцией?

– Нет! Медлить нельзя. Я за Глазунова боюсь. Не хватало нам ещё одного трупа… А что касается тех, кто стоит за спиной Беса, так у нас есть все данные об обитателях и клиентах «Уюта» – кто-нибудь из них, несомненно. Скорее всего – Верховский. Посуди сам: может ли настоящий учёный, интеллигент, связаться с такими гнилыми личностями, как шеф «Уюта» Проханов и его гости? Не слепой же он, знает, что творится в «Уюте», да и сам там охотно всем пользуется. Значит, и его нутро с душком… Это, во-первых. А во-вторых, я установил, что в своё время в одном из НИИ он вёл разработку по созданию ряда препаратов на основе органического синтеза материалов. Но что-то там у него не заладилось… И вдруг – изготовленные на основе такого же процесса наркотики в изобилии появляются у Беса и распространяются в нашем городе. Кто мог сотворить их здесь?

– Думаешь, Верховский?

– Теперь почти уверен. Возьми случай с Любимовой… Студентка. Того самого института, где работает Верховский. Судя по всему, бежала она из «Уюта», куда доступ, как мы выяснили, позволителен не всякому. Как она оказалась в этом вертепе, среди пошляков, проституток и уголовников?.. Ответ ясен: кто-то заманил её, чем-то прельстил. Уж не Верховский ли?

– С какой целью? Чтобы поволочиться за ней?

– И это не исключено… А с другой стороны – в «Уюте» можно организовать лабораторию? Далеко от города, от чужих глаз… Да! Я всё больше прихожу к мысли, что если Верховский решил заняться производством наркотиков, то лучшего укрытия, чем «Уют», не сыскать. Теперь поразмышляем дальше… Верховскому, конечно, понадобилась лаборантка. Он выбирает среди своих студенток девушку поскромнее и победнее, но умом побогаче и знаниями посильнее других, а Любимова именно так и характеризуется в институте, и хитростью ли, посулами привлекает её к работе в подпольной лаборатории.

– А почему в последние дни так охотились за ней?

Корнеев пожал плечами:

– Можно лишь предположить. Глазунову она сказала, что в «Уюте» вступила в конфликт с одним из его обитателей, потому и преследовали её. А я думаю, не с Верховским ли поссорилась, не от него ли бежала?.. Вот мы с тобой всё гадали о мотивах убийства коллег Глазунова. Но если мои рассуждения о Верховском верны, то становится понятным, почему их «убрали». После встречи с Любимовой они стали опасны для него: не проболталась ли о нём?.. Глазунов это раньше нас сообразил. Но теперь и нам нельзя терять ни минуты. Надо выручать журналиста. Если он угодит в лапы Беса и Длинного, то шанс вернуться живым у него вряд ли останется. Так что готовь опергруппу на выезд, а я пока руководству доложу. Думаю, возражений на проведение операции не будет.

Корнеев ещё раз взглянул на часы.

– В «Уюте» сейчас как раз самый наплыв гостей. Пора нам кончать с этими оборотнями.

12

Глазунов вышел вслед за Бесом в коридор. Ноги сделались ватными, он едва передвигал их, и если бы не Бес, почти тащивший его за собой, он, наверное, остановился бы и сел на пол. Бес пнул какую-то дверь, втолкнул его в небольшую, залитую электрическим светом комнату и тут же исчез.

Глазунов раскачивался у порога, как пьяный.

Наташа сидела за столом, уткнув голову в сложенные ладони. Услышав стук двери, она поднялась и радостно бросилась к Глазунову:

– Володя! Ты жив?!

И тут заметила в его руке нож.

– Что это у тебя? Зачем?

Он не ответил. Тяжело дышал и, как безумный, ворочал помутившимися глазами. «Убей её, убей», – слышался в голове гипнотизирующий голос Верховского. Но руки словно свинцом налились. Он с трудом поднял ту, что была с ножом, и… застонал, не в силах выполнить дикий приказ.

Наташа изменилась в лице. Всё поняла. В глазах появилась тревога:

– Тебе приказали убить меня?

– Да… Ты – дрянь, дрянь! – процедил он сквозь зубы, вновь закипая яростью.

Горестная улыбка скользнула по бледному лицу Наташи, но девушка переборола себя, попыталась перехватить клинок. Глазунов оттолкнул её.

Наташа вскрикнула, ударившись об угол стола. Невольно обвела взглядом комнату в поисках укрытия. Такового здесь не оказалось. Окно?.. Она не испугалась бы стёкол, но межрамная решётка напрочь опрокидывала и эту надежду на спасение.

А её неожиданный палач уже стоял рядом. Покачивался на нетвёрдых ногах, что-то невнятно мычал, и нож в его руке отбрасывал на стены зловещую тень.

В груди Наташи всё оборвалось, сердце защемило. Она попятилась, чтобы избежать удара, споткнулась о стул и без чувств опустилась на пол.

Безумные зрачки Глазунова закатились. Он выронил нож и рухнул рядом с ней.

… – Слизняк, – презрительно сказал Верховский, увидев представшую перед ним картину. – Подбери платком нож, – обратился он к застывшему у порога Бесу, – и доведи дело до конца, прикончи девчонку.

– А что потом?

– Заполни на неё и журналиста гостевые карточки, всех наверху гони в шею и звони в полицию: мол, вот до чего людей ревность доводит. Пальчики-то на ноже не твои останутся. Понял?

– Понял, – усмехнулся Бес. Он обернул носовым платком руку, осторожно поднял с пола нож, шагнул к очнувшейся девушке…

В тот же миг дверь в комнату с грохотом распахнулась, и кто-то тяжёлый обрушился на него, выбив нож из руки. Падая, Бес успел провести освобождающий от захвата сзади болевой приём, но в следующую секунду другой неизвестный ему противник ловко защёлкнул на его запястьях наручники.

Верховский попятился к двери.

– Позвольте, позвольте, – срывающимся голосом пробормотал он, ошеломлённый быстротой случившегося, – я здесь случайно…

Но ему преградили путь:

– Разберёмся!

В комнату стремительно вошёл Корнеев.

– Кто вы такой? – обратился он к Верховскому, краем глаза поймав распростёртого на полу Глазунова и хлопотавшую над ним Наташу.

Верховский церемонно представился:

– Я уже объяснил вашим сотрудникам, – поспешно добавил он, – я оказался здесь случайно. – И протянул руку к нагрудному карману. Её тут же перехватили.

– Обыскать, – коротко приказал Корнеев оперативникам, – Быстро врача сюда и понятых.

Он шагнул к журналисту.

– Что с ним? – спросил Наташу.

– По-моему, обморок, – сквозь слёзы ответила девушка. – Вероятно, одурманили наркотиком.

Она похлопала Глазунова по щекам.

– Ну очнись же, очнись!..

Веки Глазунова дрогнули, он глубоко вздохнул, застонал. Вместе с невероятной болью в голове и груди услышал шум борьбы, чьи-то злобные возгласы… Затем почувствовал, как кто-то осторожно приподнял его голову и положил на что-то мягкое и теплое. Ему показалось, что это Наташа обняла его за плечи и тычет в рот какую-то таблетку. Потом что-то влажное – то ли капли воды, то ли слёзы…

Он попытался открыть глаза и сквозь мутную пелену скорее угадал, чем увидел, что лежит на коленях Наташи, и кто-то очень похожий на капитана Корнеева подносит к его рту стакан с водой.

– Володенька, милый… Ну, проглоти таблетку, – словно издалека доносился умоляющий голос Наташи. – Проглоти, и всё будет хорошо!..

Он с трудом разомкнул губы, давясь, проглотил таблетку. А в ушах, растворяя боль в груди и голове, продолжало звучать: «Всё будет хорошо… Хорошо! Хорошо…»

Дознание Феррари

Солнце медленно опускалось в лазурную воду венецианской лагуны. Его лучи ярко высвечивали площадь Святого Марка с величественным пятикупольным собором и Дворцом Дожей, десятки каналов с изумительными по архитектуре мостами и небольшую таверну «Весёлый дрозд», где в глубокой задумчивости застыл за столиком уютной веранды, нависшей над водой Канале Гранда, необычный для такого заведения посетитель, старейший член Совета сорока – Верховного судебного трибунала республики – Энрико Феррари.

Суровый патриций не замечал ни тёплого дыхания заходящего солнца, ни удивительных эффектных отражений монументальных дворцов в зеркальной глади Большого Канала, инкрустированных цветным мрамором и украшенных мозаикой и позолотой, ни тревоги тучного хозяина таверны, то и дело предупредительно заглядывавшего на веранду к нежданному грозному гостю: Вершителя человеческих судеб давно волновало лишь то обстоятельство, в котором он оказался на закате своей судебной деятельности: один из обвиняемых, аптекарь Джованни Росси, на вид тщедушный и недалёкий, ускользнул от вроде бы неминуемой расплаты.

Феррари с трудом поднял тяжелые веки, обвел недоумевающим взглядом террасу.

Да… Именно здесь прошлой весной, вот за этим столиком погубил доброго человека коварный аптекарь. День в день год назад, поздним летним вечером он распил со своим молодым помощником Рикардо кувшинчик красного вина, и через несколько минут Рикардо умер в муках. Было учинено расследование. Когда проверили остатки вина в обеих кружках, оно оказалось отравленным.

На Джованни, оставшегося живым и здоровым, пало подозрение в убийстве: аптекарь имел дело с ядами и, по слухам, волочился за женой Рикардо, красавицей Анжелой. Однако прямых улик не было: пили вместе одно и то же вино. Правда, как удалось установить, незадолго до роковой выпивки в таверне аптекарь резко изменил ритм жизни – стал спать не по ночам, а днём. Совет сорока счёл его поведение странным, но не уличающим и отпустил Джованни на свободу.

С того самого дня 1503 года многое изменилось в Венеции, у людей появились новые заботы. Но Энрико Феррари потому и оказался сегодня в старой таверне, что никак не мог забыть о погибшем Рикардо.

Беспокоила и загадочно-насмешливая улыбка, скользнувшая по лицу Джованни, когда тот, довольным решением Верховного трибунала, покидал его мрачные стены. Да и весь многолетний опыт Феррари, его ум и чутьё подсказывали, что худосочный блудливый аптекарь и есть тот еретик, сгубивший доверчивого Рикардо. Но как это доказать? Ведь аптекарь тоже пил отравленное вино и… остался жив. Невероятно!.. Может, и впрямь, как недавно рассказывал ему знакомый лекарь, близкий к известному роду Борджиа, знавшему толк, в ядах, организм людей обладает неодинаковой устойчивостью к смертельным дозам различных веществ в зависимости от времени их введения в течение суток? И что в один период они могут убить, а в другой, даже в большей дозировке, остаются безвредными, и наивысшая сопротивляемость им – поздним утром? А Джованни? Пил отравленное вино поздним вечером. Или для него это было как утро?

В голове Феррари будто разорвалась молния. Он рванул на груди тесёмки чёрного атласного плаща, чтобы легче дышалось, громко хлопнул в ладоши:

– Хозяин!

Тот словно ждал зова, мгновенно вырос перед столиком.

– Слушаю, сеньор!

– Бутылочку вина и пару бокалов.

– Можно? – услышал Феррари знакомый вкрадчивым голос, и сердце его замерло на миг.

Да! Аптекарь не изменил привычке проводить воскресные вечера в таверне, и значит, он, Феррари, просто обязан не упустить сегодня шанс раскрыть, наконец, тайну Джованни Росси.

Он повернулся к двери.

– Входи, Джованни, входи. Я давно жду тебя, – отозвался Феррари и указал на свободный дубовый стул. – Садись.

Вошедший – невысокий, узкоплечий, лет сорока мужчина, одетый в поношенную блузу зеленоватого цвета, испуганно попятился.

– Ну что ты, Джованни? Смелее. Это же твое любимое место.

Аптекарь нерешительно топтался в узком проёме.

– Отведаем? – предложил Феррари, показав на бутылку.

Тот неуверенно кивнул.

– Скажи мне, Джованни, – опять обратился к нему Феррари, когда они отпили из бокалов, – всё-таки это ты отравил Рикардо?

Аптекарь вздрогнул, отрицательно замотал головой.

– Ну-ну, Джованни. Опять ты за своё. Уж покайся, облегчи душу.

Джованни и на этот раз не произнёс ни слова, лишь нервно потянулся к бокалу. Осушив его, он продолжал молчать. Феррари ждал. И вот лицо аптекаря порозовело, он осмелел, с дерзкой ухмылкой бросил:

– Кто теперь докажет?

– Я, – сказал Феррари.

Джованни удивлённо вскинул выцветшие брови:

– Как же?

– Фактом твоей смерти, – невозмутимо ответил Феррари. – Отказавшись покаяться, ты подписал себе смертный приговор и сегодня умрёшь.

– Вы не посмеете… Верховный трибунал не простит вам, он признал меня невиновным.

– Посмею, Джованни, посмею. Своей смертью ты оправдаешь меня.

– Как это?!

– Я дал тебе яд, ты выпил его с вином из этой бутылки, и теперь часы твоей жизни сочтены. Так что же случилось с бедным Рикардо? Тебе была нужна его Анжела…Я не ошибся в мотиве твоего богопротивного поступка?

Феррари пристальным взглядом впился в глаза охваченного страхом аптекаря. Тот вдруг застонал, схватился за горло.

– Вы дали мне яд – с ужасом спросил он, с трудом ворочая языком.

– Да, – жёстко ответил Феррари, – так что покайся, и, быть может, я успею позвать для тебя лекаря.

– Вы тоже пили это вино!

– Я последовал твоему давнему примеру не спать по ночам. А вот ты, как я слышал, вернулся к прежнему образу жизни. Значит, организм твой сейчас готовится ко сну и не будет сопротивляться отраве. Я разгадал твою тайну, Джованни? Ты ведь так поступил с Рикардо?

– Смилуйтесь, мой господин!..

– А ты покайся, покайся…

Джованни сполз со стула и, скорчившись, закатался по полу.

– Помогите, – сдавленно простонал он.

Феррари поднялся. Наклонился к нему и спросил:

– Но ты покаешься, Джованни?

– Да… Да…

Феррари торжествовал: уловка удалась. Да иного исхода и быть не могло: никому не удавалось провести его. И до чего же велика сила определённого слова, сказанного в удобный момент!

Он выпрямился, ещё раз хлопнул в ладоши:

– Хозяин!

Тот мгновенно вырос перед ним.

– Слушай и запоминай, хозяин.

А аптекарь, замерев у ног Верховного судьи, торопливо каялся в совершённом злодействе. Неожиданно он захрипел, глаза его закатились, на губах появилась пена.

Что-то дрогнуло в душе Феррари. Прежняя неприязнь к аптекарю сменилась тревогой: «Уж, и впрямь не отошёл бы он в мир иной».

Феррари снова склонился над аптекарем:

– Что с тобой, Джованни? Я согрешил, сказал тебе неправду.

Но тот судорожно дёрнулся и отвалился к столу, раскинув руки.

– Святая Мадонна! – воскликнул хозяин таверны. Он опустился рядом, расстегнул блузу Джованни, приложился ухом к его груди.

– Умер, – сказал он со вздохом, поднявшись через минуту. – Сердце, должно быть, не выдержало.

Феррари устало закрыл глаза и перекрестился: «Прости всех нас, Господи!..»

Content

Владимир Колабухин
Дознание Феррари (сборник)

Кто стрелял в «Бирюзе»?

Тайна пансионата «Уют»

Дознание Феррари