КРЭНФОРДЪ

РОМАНЪ.

ПЕРЕВОДЪ СЪ АНГЛІЙСКАГО.

Часть первая

I

Наше общество

Вопервыхъ, Крэнфордъ находится во владѣніи амазонокъ; всѣ, нанимающіе квартиру выше извѣстной платы — женщины. Если новобрачная парочка пріѣзжаетъ поселиться въ городъ, мужчина какимъ бы то ни было образомъ исчезаетъ; или онъ перепугается до смерти, что, кромѣ него нѣтъ никого изъ мужчинъ на крэнфордскихъ вечеринкахъ, или отсутствіе его изъясняется тѣмъ, что онъ долженъ находиться при своемъ полку, на своемъ кораблѣ или заниматься всю недѣлю дѣлами въ большомъ, сосѣднемъ торговомъ городѣ Дрёмблѣ, отстоящемъ отъ Крэнфорда только на двадцать миль по желѣзной дорогѣ. Словомъ, что бы ни случалось съ мужчинами, только ихъ нѣтъ въ Крэнфордѣ. Да что имъ тамъ и дѣлать? Докторъ объѣзжаетъ своихъ больныхъ на тридцать миль въ окружности и ночуетъ въ Крэнфордѣ; но не всякій же мужчина можетъ быть докторомъ. Чтобъ содержать красивые сады, наполненные отборными цвѣтами, безъ малѣйшей дурной травки, чтобъ отгонять мальчишекъ пристально-смотрящихъ на эти цвѣты сквозь заборъ, чтобъ спугнуть гусей, пробирающихся въ садъ, если калитка отворена, чтобъ рѣшать всѣ вопросы литературные и политическіе, не смущая себя ненужными причинами или аргументами, чтобъ узнавать ясно и правильно дѣло всѣхъ и каждаго въ провинціи, чтобъ содержать своихъ опрятныхъ служанокъ въ удивительномъ повиновеніи, чтобъ быть добрыми (нѣсколько-повелительно) къ бѣднымъ и оказывать другъ другу нѣжныя услуги въ несчастіи, слишкомъ-достаточно однѣхъ женщинъ для Крэнфорда.

— Мужчина, какъ одна изъ нихъ замѣтила мнѣ однажды, всегда такая помѣха въ домѣ.

Хотя крэнфордскимъ дамамъ извѣстны поступки другъ друга, онѣ, однакожь чрезвычайно-равнодушны къ мнѣнію другъ друга. Дѣйствительно, такъ-какъ каждая обладаетъ своей собственной индивидуальностью, чтобъ не сказать эксцентричностью, порядочно-сильно-развитою, то ничего не можетъ быть легче, какъ платить колкостью за колкость; но какая-то благосклонность царствуетъ между ними въ весьмазначительной степени.

Крэнфордскія дамы имѣли только одну случайную ссору, разразившуюся нѣсколькими язвительными словами и колкими киваньями головой, именно на столько, чтобъ не допустить ровный ходъ жизни сдѣлаться слишкомъ-однобразнымъ. Одежда ихъ совершенно независима отъ моды. Онѣ говорятъ:

— Что за бѣда, какъ бы ни одѣвались мы въ Крэнфордѣ? вѣдь здѣсь всякій насъ знаетъ.

А если онѣ выѣзжаютъ изъ Крэнфорда, то причина ихъ равносильно-убѣдительна:

— Что за бѣда, какъ бы мы ни одѣвались тамъ, гдѣ никто насъ не знаетъ.

Матеріалы, изъ которыхъ сдѣлана ихъ одежда, вообще хороши и просты; но я отвѣчаю, что послѣдніе огромные рукава на китовыхъ усахъ и послѣдняя узкая натянутая юбка, въ Англіи, были видимы въ Крэнфордѣ и видимы безъ улыбки.

Я могу указать въ одномъ великолѣпномъ семействѣ на красный шелковый зонтикъ, подъ которымъ премиленькая дѣвица, оставшаяся одна отъ многочисленныхъ братцевъ и сестрицъ, обыкновенно отправлялась въ церковь въ дождливую погоду. Есть ли хоть одинъ красный шелковый зонтикъ въ вашемъ городѣ? У насъ сохранилось преданіе о первомъ такомъ зонтикѣ, видѣнномъ въ Крэнфордѣ; мальчишки съ громкими криками указывали на него пальцами и называли: «палкой въ юбкѣ». Можетъ-быть, это былъ тотъ самый красный шелковый зонтикъ, описанный мною, который нѣкогда держалъ сильный отецъ надъ толпой дѣточекъ; бѣдненькая дѣвушка, пережившая всѣхъ, насилу можетъ съ нимъ сладить.

Здѣсь есть правила и постановленія для церемоніальныхъ визитовъ и визитовъ запросто, и они объявляются всѣмъ молодымъ людямъ, пріѣзжающимъ въ Крэнфордъ, со всей той торжественностью, съ какою старинные мэнскіе законы читались разъ въ годъ на Тинвальдской Горѣ [1].

— Друзья наши прислали освѣдомиться, какъ вы себя чувствуете послѣ путешествія, душенька (пятнадцать миль въ покойной коляскѣ); онѣ дадутъ вамъ отдохнуть завтрашній день, а послѣзавтра, я увѣрена, онѣ пріѣдутъ; такъ будьте же свободны послѣ двѣнадцати часовъ; отъ двѣнадцати до трехъ ваши пріемные часы.

Потомъ послѣ посѣщеній:

— Сегодня третій день; вѣроятно, ваша маменька вамъ говорила, душенька, что никогда ненадо пропускать болѣе трехъ дней между визитомъ и контрвизитомъ и также, что вамъ ненадо оставаться болѣе четверти часа съ визитомъ.

— Но развѣ я могу смотрѣть на часы? Какимъ-образомъ я узнаю, что прошло четверть часа?

— Вы должны помнить время, душенька, и не позволить себѣ забыть его въ разговорѣ.

Такъ-какъ каждая держитъ въ памяти это правило, принимая или дѣлая визиты, то, разумѣется, никогда не говорится о какомъ-нибудь серьёзномъ предметѣ. Мы держимся краткихъ фразъ отрывистаго разговора и пунктуально наблюдаемъ время.

Я думаю, что многія изъ крэнфордской знати бѣдны и не безъ труда сводятъ концы съ концами; но онѣ похожи на спартанцевъ: онѣ скрываютъ горе подъ улыбающимся лицомъ. Никто изъ насъ не говоритъ о деньгахъ, потому-что этотъ предметъ отзывается торговлей и ремесломъ, и хотя между нами есть бѣдныя, однако мы всѣ аристократки. Крэнфордіанки имѣютъ этотъ дружественный esprit de corps, заставляющій ихъ не обращать вниманія на неуспѣхъ нѣкоторыхъ старающихся скрывать свою бѣдность. Когда мистриссъ Форрестеръ, напримѣръ, давала вечеръ въ своемъ жилищѣ крошечномъ, какъ игрушечный домикъ, и маленькая служанка безпокоила дамъ, сидѣвшихъ на диванѣ, просьбой позволить ей достать подносъ изъ-подъ дивана, всѣ приняли этотъ новый образъ дѣйствія за самую натуральную вещь на свѣтѣ и говорили о домашнихъ формахъ и церемоніяхъ, какъ-будто мы всѣ вѣрили, что у нашей хозяйки есть настоящая людская, второй столъ [2], ключница и дворецкій, вмѣсто небольшой дѣвчонки для прислуги. Маленькія красныя ручонки этой дѣвочки не сладили бы отнести подносъ наверхъ, еслибъ ей не помогала сама хозяйка, которая теперь чинно сидѣла, притворяясь будто не знаетъ какое пирожное ей прислали изъ кухни; хотя она знала и мы знали, и она знала, что мы знали, а мы знали, что она знаетъ, что мы знаемъ, какъ она цѣлое утро была занята стряпаньемъ пирожковъ къ чаю.

Отъ этой всеобщей, но непризнаваемой бѣдности, и этого весьма-признаваемаго аристократизма происходятъ нѣсколько послѣдствій, которыя недурно бы ввести въ многіе круги общества къ ихъ великому улучшенію. Напримѣръ: жительницы Крэнфорда уходятъ изъ гостей рано, стучатъ калошами по улицѣ, въ-сопровожденіи служанки съ фонаремъ около девяти часовъ вечера; и цѣлый городъ лежитъ въ постели и спитъ въ половинѣ одиннадцатаго. Кромѣ-того, считается «пошлымъ» (слово ужасное въ Крэнфордѣ) подавать что-нибудь дорогое на вечернихъ угощеніяхъ. Вэфли, хлѣбъ съ масломъ и сухари — вотъ все, что подавала ея сіятельство мистрисъ Джемисонъ, а она невѣстка покойнаго графа Гленмайръ, хотя отличается такой «изящной экономіей».

«Изящная экономія!» Какъ естественно впадаешь въ крэнфордскую фразеологію! Здѣсь экономія всегда была «изящной», и расточительность всегда «пошлостью и чванствомъ» — что-то въ родѣ зеленаго винограда, дѣлающаго насъ спокойными и довольными. Я никогда не забуду всеобщаго смущенія, когда нѣкій капитанъ Броунъ пріѣхалъ жить въ Крэнфордъ и открыто говорилъ о своей бѣдности — не шопотомъ, не короткому пріятелю, старательно заперевъ окна и двери — но на улицѣ, громкимъ воинскимъ голосомъ, ссылаясь на свою бѣдность какъ на причину, что онъ не можетъ нанять такого-то дома. Крэнфордскія дамы уже нѣсколько тужили о вторженіи въ ихъ владѣнія мужчины, да еще джентльмэна. Онъ былъ капитанъ на половинномъ жалованьи и получилъ мѣсто на сосѣдней желѣзной дорогѣ, противъ которой было подано прошеніе въ парламентъ отъ маленькаго городка; а если еще въ-добавокъ къ своему мужскому роду и соотношенію къ противной желѣзной дорогѣ, онъ былъ такъ безстыденъ, что говорилъ о своей бѣдности — ну, тогда, точно, его ненадо принимать нигдѣ. Смерть такъ же истинна и такъ же обыкновенна какъ бѣдность; однако о ней никогда не говорилось громко на улицахъ. Это было слово непроизносимое для благовоспитанныхъ ушей. Мы безмолвно согласились не знать, что тѣхъ, съ которыми мы соединены общественными связями, не допускала бѣдность дѣлать то, что они желали. Если мы шли пѣшкомъ съ вечера или на вечеръ, это потому, что ночь была такъ прекрасна или воздухъ такой освѣжительный, а не потому, что портшезы стоили дорого. Если мы носили ситцевыя, а не шелковыя платья, это потому, что мы предпочитали вещи, которыя моются; и все такимъ-образомъ, покуда не ослѣпили самихъ себя насчетъ того пошлаго обстоятельства, что всѣ мы люди съ весьма-умѣренными средствами. Стало-быть, мы не знали, что намъ дѣлать съ мужчиной, который могъ говорить о бѣдности такъ, какъ-будто она не была для него бѣдствіемъ. Однако, какимъ бы то ни было образомъ капитанъ Броунъ заставилъ уважать себя въ Крэнфордѣ, и всѣ сдѣлали ему визиты, несмотря на намѣреніе не дѣлать ихъ. Я удивилась, услышавъ, что его мнѣнія приводятся какъ авторитетъ, пріѣхавъ въ Крэнфордъ годъ спустя послѣ того, какъ онъ поселился въ городѣ. Друзья мои были самыми горькими опонентами противъ всякаго предложенія посѣтить капитана и его дочерей, только за двѣнадцать мѣсяцевъ передъ тѣмъ, а теперь его принимали даже въ возбраненные часы, до двѣнадцати. Конечно, это было затѣмъ, чтобъ узнать, почему дымится каминъ прежде чѣмъ его затопятъ; но все-таки капитанъ Броунъ ходилъ по дому неустрашимо, говорилъ голосомъ слишкомъ-громкимъ для комнаты и шутилъ совершенно какъ домашній человѣкъ. Онъ былъ слѣпъ ко всѣмъ маленькимъ пренебреженіямъ и упущеніямъ тривіальныхъ церемоній, съ которыми его приняли. Онъ былъ исполненъ дружества, хотя крэнфордскія дамы были холодны; отвѣчалъ на саркастическіе комплименты добродушно и своей мужской откровенностью пересилилъ всю непріязнь, встрѣченную имъ какъ человѣкомъ, который не стыдится своей бѣдности. Наконецъ, его превосходный мужской здравый смыслъ и способность придумывать способы къ рѣшенію домашнихъ затрудненій, пріобрѣли ему авторитетъ между крэнфордскими дамами. Самъ онъ продолжалъ идти своей дорогой, также не замѣчая своей популярности, какъ прежде не замѣчалъ противнаго; и я увѣрена, что онъ изумился однажды, найдя совѣтъ свой такъ высоко-цѣнимымъ, совѣтъ, данный въ шутку и принятый чрезвычайно-серьёзнымъ образомъ.

Вотъ въ чемъ было дѣло: у одной старой дамы, была альдернейская [3] корова, которую она любила какъ дочь. Вы не могли сдѣлать ей самаго короткаго визпта, чтобъ вамъ не разсказали объ удивительномъ молокѣ или объ удивительной понятливости этого животнаго. Цѣлый городъ зналъ и ласково смотрѣлъ на любимицу миссъ Бетти Баркеръ; слѣдовательно, велики были симпатія и сожалѣнія, когда, въ неосторожную минуту, бѣдная корова провалилась въ яму съ негашеной известью. Она застонала такъ громко, что ее скоро услыхали и спасли; но всетаки бѣдная потеряла много шерсти и была вытащена почти голою, холодною, въ самомъ бѣдственномъ положеніи, съ обнаженной кожей. Всѣ жалѣли о коровѣ, хотя немногіе могли удержать улыбку при ея смѣшной наружности. Миссъ Бетти Баркеръ рѣшительно заплакала отъ горя и безпокойства и говорила, что она думала попробовать сдѣлать коровѣ ванну изъ деревяннаго масла. Можетъ-быть, это средство посовѣтовалъ кто-нибудь изъ тѣхъ, къ кому она прибѣгала за совѣтомъ; но предложеніе это было совершенно убито рѣшительными словами капитана Броуна:

«Надѣньте на нее фланелевую фуфайку, если хотите сохранить въ живыхъ. Но мой совѣтъ: тотчасъ убить бѣдняжку».

Миссъ Бетти Баркеръ отерла глаза, съ чувствомъ поблагодарила капитана; принялась за работу и черезъ нѣсколько времени весь городъ толпился на улицѣ, чтобъ видѣть альдернейскую корову, кротко-идущую на пастбище въ темносѣрой фланели. Я сама видѣла ее нѣсколько разъ… Видали ли вы когда-нибудь коровъ, одѣтыхъ въ сѣрую фланель?

Капптапъ Броунъ нанялъ небольшой домикъ въ предмѣстьи города, гдѣ жилъ съ двумя дочерьми. Ему, должно быть, было болѣе шестидесяти въ то время, когда я въ первый разъ посѣтила Крэнфордъ послѣ моего переселенія изъ него. Но у него былъ мощный, мускулистый, упругій станъ; голову онъ держалъ прямо, ходилъ живо и все заставляло его казаться моложе своихъ лѣтъ. Старшая дочь его на видъ была такъ же стара, какъ и онъ, и открывала тайну: онъ былъ старше чѣмъ казался. Миссъ Броунъ, должно-быть, было лѣтъ пятьдесятъ; она имѣла болѣзненное, мучительное, озабоченное выраженіе въ лицѣ; казалось, что веселость молодости давно исчезла у ней съ лица. Но даже и въ молодости она должна была имѣть безобразныя и грубыя черты. Миссъ Джесси Броунъ была десятью годами моложе сестры и лучше ея въ двадцать разъ. Лицо ея кругло, съ ямочками. Миссъ Дженкинсъ сказала однажды, разсердившись на капитана Броуна (а за что, я сейчасъ вамъ разскажу), что она полагаетъ, миссъ Джесси ужь пора оставить свои ямочки и не пытаться цѣлый вѣкъ казаться похожей на ребенка. Это правда; въ лицѣ ея было что-то дѣтское и будетъ, я полагаю, до самой ея смерти, проживи она хотя сто лѣтъ. Глаза ея огромны, вѣчно чему-то удивляются, голубые, прямо-смотрящіе на васъ; носъ некрасивый, вздернутый; губы красны и влажны; она носитъ волосы небольшими рядами буклей, подкрѣпляющихъ эту дѣтскую наружность. Не знаю, была ли она хороша, но ея лицо нравилось и мнѣ и всѣмъ, и не думаю, чтобъ она была виновата въ своихъ ямочкахъ. У ней было что-то отцовское въ привлекательности походки и пріемовъ, и каждый наблюдатель женскаго рода мигъ открыть легкое различіе въ одеждѣ двухъ сестеръ; нарядъ миссъ Джесси стоилъ двумя фунтами въ годъ дороже наряда миссъ Броунъ. Два фунта были огромной суммой въ годовыхъ расходахъ капитана Броуна.

Таково было впечатлѣніе, сдѣланное на меня семействомъ Броуновъ, когда я въ первый разъ увидѣла ихъ въ крэнфордской церкви. Капитана я встрѣчала прежде, по случаю дымящагося камина, который онъ исправилъ простымъ измѣненіемъ въ трубѣ. Въ церкви онъ держалъ у глазъ двойной лорнетъ во время утренняго гимна, а потомъ прямо поднялъ голову и пѣлъ громко и внятно. Онъ читалъ отповѣди громче дьячка, старика съ пискливымъ, слабымъ голосомъ, который, я полагаю, обижался звучнымъ басомъ капитана и поэтому затягивалъ все выше-и-выше.

При выходѣ изъ церкви, бодрый капитанъ оказалъ самое любезное вниманіе двумъ дочерямъ своимъ. Онъ кивалъ и улыбался знакомымъ, но не подавалъ руки никому до-тѣхъ-поръ, покуда не помогъ миссъ Броунъ распустить зонтикъ, не освободилъ ея отъ молитвенника и терпѣливо не подождалъ покуда она дрожащими, нервными руками, приподниметъ платье, чтобъ пройдти по мокрой дорогѣ.

Я желала знать, что крэнфордскія дамы дѣлали съ капитаномъ Броуномъ на своихъ вечеринкахъ? Мы часто радовались въ прежнее время что не было мужчинъ, за которыми надо ухаживать и придумывать разговоръ за карточными партіями. Мы поздравляли себя съ интимностью нашихъ вечеровъ и съ нашей любовью къ аристократизму, и съ несочувствіемъ къ мужскому роду, мы почти увѣрили себя, что быть мужчиной значитъ быть «пошлымъ»; такъ-что, когда я узнала, что моя пріятельница и хозяйка миссъ Дженкинсъ собиралась дать для меня вечеръ и капитанъ съ дочерьми былъ приглашенъ, я ломала голову, желая знать, что можетъ происходить на этомъ вечерѣ? Ломберные столы, покрытые зеленымъ сукномъ были поставлены еще до сумерекъ, по обыкновенію; ноябрь былъ въ исходѣ; начинало смеркаться около четырехъ часовъ. Свѣчи и новенькія колоды картъ были приготовлены на каждомъ столѣ. Каминъ разведенъ; опрятная служанка получила послѣднія наставленія, и вотъ мы, нарядившись какъ можно лучше, и каждая съ зажигательной спичкой въ рукахъ, стояли наготовѣ разомъ зажечь свѣчи, какъ только послышится первый стукъ. Крэнфордскія вечеринки были торжественными празднествами; дамы чванно сидѣли въ лучшихъ своихъ нарядахъ. Какъ только пріѣхали трое, мы сѣли за преферансъ; я была, по несчастью, четвертая. Пріѣхавшихъ вслѣдъ за тѣмъ четверыхъ немедленно усадили за другой столъ и тотчасъ чайные подносы, которые я видѣла выставленными въ кладовой, проходя мимо утромъ, были поставлены въ срединѣ каждаго карточнаго стола. Фарфоръ былъ превосходный и тончайшій, старомодное серебро сіяло чистотою; но съѣдомое было весьма-легкаго свойства. Пока подносы были еще на столахъ, явплись капитанъ и обѣ миссъ Броунъ, и я могла примѣтить, что капитанъ былъ любимцемъ всѣхъ присутствовавшихъ тутъ дамъ. Нахмуренные лбы разгладились, колкіе голоса понизились при его приближеніи. Миссъ Броунъ казалась нездорова и уныла почти до мрачности. Миссъ Джесси улыбалась, какъ обыкновенно, и казалась почти столько же любима какъ и ея отецъ. Онъ немедленно и преспокойно присвоилъ себѣ мужское мѣсто въ комнатѣ; услуживалъ каждому, избавлялъ отъ труда хорошенькую служанку, наблюдая за опорожненными чашками и дамами безъ бутербродовъ, и дѣлалъ все это такъ свободно, такъ благородно, показывая, что сильному ухаживать за слабымъ дѣло обыкновенное, что былъ истиннымъ мужчиной во всемъ. Онъ игралъ по три пенни поэнъ съ такимъ же сильнымъ интересомъ, какъ-будто это были не пенни, а фунты, и между-тѣмъ, при всемъ своемъ вниманіи къ постороннимъ, наблюдалъ за больною дочерью, потому-что она была больна — я въ томъ увѣрена, хотя многимъ могла показаться только раздражительной. Миссъ Джесси не играла въ карты, но разговаривала съ той дамой, которая ожидала своей очереди въ игрѣ, и до ея прихода была нѣсколько-наклонна къ брюзгливости. Она также пѣла, аккомпанируя себѣ на старомъ разстроенномъ фортепьяно, бывшемъ, я полагаю, клавикордами во время своей юности. Миссъ Джесси пѣла шотландскую пѣсню несовсѣмъ-согласно, но изъ насъ никто не былъ музыкантшей, хотя миссъ Дженкинсъ била тактъ несовсѣмъ впопадъ, чтобъ показать будто она знаетъ толкъ въ музыкѣ.

Со стороны миссъ Дженкинсъ это было очень-хорошо, потому-что я видѣла, какъ за нѣсколько времени передъ тѣмъ, она была оскорблена неосторожнымъ признаніемъ миссъ Джесси Броунъ (по случаю шотландской шерсти), что ея дядя, братъ матери — лавочникъ въ Эдинбургѣ. Миссъ Дженкинсъ пробовала замять это признаніе сильнымъ кашлемъ, потому-что ея сіятельство мистриссъ Джемисонъ сидѣла за карточнымъ столомъ ближе всѣхъ къ миссъ Джесси — и что бы она сказала или подумала, узнавъ, что находилась въ одной комнатѣ съ племянницей лавочника! Но миссъ Джесси Броунъ (у которой не было такта, какъ мы всѣ согласились на слѣдующее утро) все-таки упорно повторила миссъ Поль, что она можетъ легко достать сй точно такую же шотландскую шерсть, какую ей было нужно: «черезъ моего дядю, у котораго самый лучшій выборъ шотландскихъ товаровъ въ Эдинбургѣ». Для того-то, чтобъ заставить насъ заѣсть эту горькую пилюлю и изгладить звукъ этихъ словъ въ нашемъ слухѣ миссъ Дженкинсъ и предложила заняться музыкой; поэтому, и говорю опять, очень-хорошо было съ ея стороны бить тактъ пѣнію.

Когда подносы явилась снова съ бисквитами и виномъ, аккуратно безъ четверти въ девять начался разговоръ объ игрѣ и взяткахъ, но вскорѣ капитанъ Броунъ вставилъ словечко о литературѣ.

— Видѣли вы выпуски «Записокъ Пиквикскаго Клуба?» сказалъ онъ. (Онѣ тогда издавались выпусками). — Капитальная вещь!

Миссъ Дженкинсъ была дочерью умершаго крэнфордскаго пастора и, основываясь на нѣсколькихъ рукописныхъ проповѣдяхъ и порядочной библіотекѣ изъ духовныхъ книгъ, считала себя почти ученой и смотрѣла на всякій разговоръ о книгахъ, какъ на лично къ ней обращенный вызовъ. Поэтому она и отвѣчала:

— Да, видѣла, даже могу сказать, читала.

— А что вы о нихъ думаете? спросилъ капитанъ Броунъ: — не отличнѣйшая ли это вещь?

Понуждаемая такимъ образомъ миссъ Дженкинсъ не могла не отвѣчать:

— Могу сказать, не думаю, чтобъ онѣ могли сравняться съ сочиненіями доктора Джонсона. Можетъ-быть, еще авторъ молодъ. Пусть его продолжаетъ; кто знаетъ, что изъ него выйдетъ, если онъ возьметъ себѣ за образецъ великаго доктора.

Это очевидно было ужь слишкомъ для капитана Броуна. Онъ не могъ перенести спокойно, и я видѣла, какъ слова вертѣлись у него на языкѣ, прежде чѣмъ миссъ Дженкинсъ окончила свою фразу.

— Это вещь совершенно — другаго рода-съ! началъ онъ.

— Я очень это знаю, отвѣчала она: — и поэтому-то не слишкомъ взыскательна, капитанъ Броунъ.

— Позвольте мнѣ прочесть вамъ сцену изъ нынѣшняго нумера, упрашивалъ онъ: — и получилъ его только сегодня утромъ, и не думаю, чтобъ здѣшнее общество успѣло уже его прочесть.

— Если вамъ угодно, сказала она, садясь съ видомъ покорности.

Онъ прочелъ описаніе «вечера», который Сэмъ Уэллеръ давалъ въ Батѣ. Нѣкоторыя изъ насъ смѣялись отъ души. Я не смѣла, потому-что жила у миссъ Дженкинсъ, которая сидѣла съ терпѣливой важностью. Когда капитанъ кончилъ, она обернулась ко мнѣ и сказала съ кроткимъ спокойствіемъ:

— Принесите мнѣ «Расселаса», душенька, изъ библіотеки.

Когда я принесла, она обернулась къ капитану Броуну:

— Теперь позвольте мнѣ прочесть вамъ сцену, и тогда пусть общество судитъ между вашимъ любимцемъ, мистеромъ Боцемъ, и докторомъ Джонсономъ.

Она прочла величественнымъ пискливымъ голосомъ разговоръ между Расселасомъ и Имелакомъ и, кончивъ, сказала:

— Полагаю, что теперь предпочтеніе, отдаваемое мною доктору Джонсону, какъ романическому писателю, оправдано.

Капитанъ закусилъ губы и забарабанилъ по столу, но не сказалъ ничего. Она подумала, что можетъ нанести окончательный ударъ.

— Я считаю пошлостью и совсѣмъ не литературнымъ достоинствомъ издавать сочиненія выпусками.

— А какъ былъ изданъ «Странникъ?» спросилъ капитанъ Броунъ тихимъ голосомъ, который, я полагаю, миссъ Дженкинсъ слышать не могла.

— Слогъ доктора Джонсона долженъ служить образцомъ для начинающихъ писателей. Отецъ мой велѣлъ мнѣ ему подражать, когда я начала писать письма. Я образовала по немъ свой собственный слогъ; совѣтую сдѣлать то же вашему любимцу.

— Мнѣ было бы очень жаль, еслибъ онъ перемѣнилъ свой слогъ на такой напыщенный, сказалъ капитанъ Броунъ.

Миссъ Дженкинсъ сочла это личной обидой въ такомъ смыслѣ, о которомъ капитанъ и не воображалъ. Въ эпистолярномъ слогѣ она сама и друзья ея считали ее весьма-сильной. Множество копій съ множества писемъ видѣла я написанными и поправленными на аспидной доскѣ прежде, чѣмъ она «воспользовалась остававшимся до почты получасомъ», чтобъ увѣрить своихъ друзей въ томъ-то или въ этомъ-то, и докторъ Джонсонъ былъ, какъ она сказала, ея образцомъ въ этихъ сочиненіяхъ. Она выпрямилась съ достоинствомъ и отвѣчала только на послѣднія замѣчанія капитана Броуна, но съ замѣтной выразительностью на каждомъ словѣ:

— Я предпочитаю доктора Джонсона мистеру Боцу.

Говорятъ (не ручаюсь за справедливость), будто капитанъ Броунъ сказалъ sotto voce:

— Чортъ побери доктора Джонсона!

Если онъ сказалъ это, то раскаялся впослѣдствіи. Онъ сталъ возлѣ креселъ миссъ Дженкинсъ и пытался обольстить ее разговоромъ о нѣкоторыхъ пріятныхъ предметахъ, но она была неумолима. На слѣдующій день ока сдѣлала, упомянутое мною выше замѣчаніе, о ямочкахъ миссъ Джесси.

II

Капитанъ

Невозможно было прожить мѣсяцъ въ Крэнфордѣ и не знать ежедневныхъ привычекъ каждаго обитателя; задолго до окончанія моего посѣщенія, я знала многое относительно броуновскаго тріо. Ничего новаго нельзя было открыть касательно ихъ бѣдности, потому-что они говорили объ этомъ просто и открыто съ самаго начала. Они не дѣлали тайны изъ своей необходимости быть экономными. Оставалось только открыть безконечную доброту сердца капитана и разнообразные способы, которыми онъ, безсознательно для себя самого, обнаруживалъ ее. Разсказывались маленькіе анекдоты объ этомъ вскорѣ послѣ того, какъ случались. Такъ-какъ мы читали немного и такъ-какъ всѣ дамы были довольны своими служанками, то въ предметахъ къ разговору былъ недостатокъ страшный. Мы, вслѣдствіе этого, разбирали обстоятельство о капитанѣ, взявшемъ изъ рукъ бѣдной старухи ея ношу въ одно ненастное воскресенье. Онъ встрѣтилъ ее возвращающуюся съ рынка, когда шелъ изъ церкви, и примѣтилъ ея невѣрную походку; съ важнымъ достоинствомъ, съ которымъ онъ дѣлалъ все, освободилъ ее отъ ноши и отправился вдоль по улицѣ съ нею рядомъ, донеся ея овощи бережно домой. Это сочли очень-экцентричнымъ и надѣялись, что въ понедѣльникъ утромъ онъ сдѣлаетъ визиты, чтобъ изъяснить и извиниться въ преступленіи противъ крэнфордскаго приличія, но онъ этого не сдѣлалъ; и тогда было рѣшено, что ему стыдно и онъ прячется. Въ ласковой жалости къ нему мы начали говорить:

— Впрочемъ, этотъ случай въ воскресенье утромъ показываетъ большую доброту сердца; и рѣшили, что капитана должно успокоить при первомъ его къ намъ появленіи. Но, увы! онъ явился къ намъ безъ малѣйшаго чувства стыда, говоря, какъ обыкновенно, громкимъ басомъ, закинувъ голову назадъ, съ парикомъ такимъ же миловиднымъ и завитымъ, какъ обыкновенно, и мы принуждены были заключить, что онъ забылъ все относительно воскресенья.

Миссъ Поль и миссъ Джесси Броунъ заключили родъ короткости по случаю шотландской шерсти и новаго вязанья. Такъ случилось, что когда я ходила посѣщать миссъ Поль, я больше видѣла Броуновъ, чѣмъ во все то время, когда я гостила у миссъ Дженкинсъ, которая никогда не могла прійдти въ себя отъ того, что она называла унизительными замѣчаніями капитана Броуна о докторѣ Джонсонѣ, какъ писателѣ легкихъ и пріятныхъ романовъ. Я узнала, что миссъ Броунъ была серьёзно-нездорова какой-то медлительной, неизлечимой болѣзнью, и мучительное ощущеніе этой болѣзни придавало чертамъ ея то безпокойное выраженіе, которое я принимала за неутомимую брюзгливость. Она точно была брюзглива въ то время, когда первая раздражительность причиняемая ея недугомъ, превосходила ея терпѣніе. Миссъ Джесси переносила эту брюзгливость даже гораздо-терпѣливѣе, нежели горькіе упреки, которые больная дѣлала себѣ всегда послѣ этого. Миссъ Броунъ привыкла обвинять себя не только въ вспыльчивомъ и раздражительномъ характерѣ, но также и въ томъ, зачѣмъ отецъ и сестра были принуждены экономничать, чтобъ доставить ей небольшую роскошь, необходимую въ ея положеніи. Она такъ охотно приносила бы имъ жертвы и облегчила бы ихъ заботы, что врожденное благородство ея характера прибавляло раздражительности къ расположенію ея духа. Все это переносилось миссъ Джесси и отцомъ болѣе чѣмъ съ кротостью, съ совершенной нѣжностью. Я простила миссъ Джесси ея пѣніе безъ такта, моложавость ея одежды, когда увидѣла ее дома. Я примѣтила, что темный парикъ капитана Броуна и ватный сюртукъ (увы! черезчуръ поношенный) были остатками военнаго щегольства въ его юности, которые онъ носилъ теперь безсознательно. Онъ былъ человѣкъ безконечныхъ рессурсовъ, пріобрѣтенныхъ въ его казарменной опытности. Какъ онъ самъ признавался, никто не могъ вычистить сапоги по его вкусу, кромѣ его самого; но, на-самомъ-дѣлѣ онъ не считалъ унизительнымъ избавлять служанку отъ трудовъ разнаго рода, зная, вѣроятно, что болѣзнь его дочери дѣлала труднымъ это мѣсто.

Онъ пытался помириться съ миссъ Дженкинсъ вскорѣ послѣ достопамятнаго спора, упомянутаго мною, подаривъ ей деревянную лопаточку для камина собственной работы, онъ слышалъ, что она говорила, какъ ей непріятенъ скрипъ желѣзной. Она приняла подарокъ съ холодной благодарностью и поблагодарила его формальнымъ образомъ. Когда онъ ушелъ, она велѣла мнѣ отнести лопатку въ чуланъ, можетъ-быть, чувствуя, что подарокъ отъ человѣка, предпочитающаго мистера Боца доктору Джонсону, не можетъ быть пріятнѣе для уха скрипа желѣзной лопатки.

Таково было положеніе вещей, когда я уѣхала изъ Крэнфорда въ Дрёмбль; у меня было, однако, нѣсколько корреспондентокъ, которыя разсказывали мнѣ все, что происходило въ миломъ городкѣ. Миссъ Поль начала такъ же прилежно заниматься тамбурнымъ вязаньемъ, какъ нѣкогда занималась вязаньемъ на иглахъ, и въ концѣ каждаго разсказа о новостяхъ являлось новое порученіе относительно тамбурной работы, которое я должна была исполнить для нея. Миссъ Матильда Дженкинсъ, которая не обижалась, если ее называли миссъ Мэтти, когда миссъ Дженкинсъ тутъ не было, писала милыя, ласковыя, безсвязныя письма; время-отъ-времени отваживалась высказывать свое собственное мнѣніе, но вдругъ останавливалась и просила меня не разсказывать того, что она сказала, потому-что Дебора думаетъ не такъ, а она знаетъ лучше, или же, прибавляла въ постскриптумѣ, что съ- тѣхъ-поръ, какъ она написала это, она говорила о томъ съ Деборой и была совершенно убѣждена, что, и прочее… (тутъ, по всей вѣроятности, должно было слѣдовать отреченіе отъ всякаго мнѣнія, высказаннаго ею въ письмѣ). Потомъ писала ко мнѣ миссъ Дженкинсъ, Дебора, какъ она любила, чтобъ миссъ Мэтти называла ее; отецъ ея сказалъ однажды, что еврейское имя должно такъ произноситься [4]. Миссъ Дженкинсъ носила галстухъ и небольшую шляпку, похожую на жокейскую шапочку, и вообще имѣла наружность женщины съ сильнымъ характеромъ, хотя она презирала новѣйшія идеи о томъ, что женщины равны мужчинамъ. Равны, какъ бы не такъ! Она знала, что онѣ гораздо-выше. Но воротимся къ ея письмамъ. Все въ нихъ было величественно и грандіозно, подобно ей самой. Я только-что пересматривала ихъ (милая миссъ Дженкинсъ, какъ я ее уважала!) и сдѣлаю выписку болѣе потому, что она относится къ нашему другу капитану Броуну.

«Ея сіятельство миссъ Джемисонъ только-что меня оставила и во время разговора сообщила мнѣ извѣстіе, что бывшій другъ ея супруга, достопочтенный лордъ Маулевереръ вчера сдѣлалъ ей визитъ. Вы не легко отгадаете, что привело милорда въ предѣлы нашего небольшаго городка. Желаніе видѣться съ капитаномъ Броуномъ, съ которымъ, какъ кажется, милордъ былъ знакомъ во время войны и который имѣлъ счастіе отвратить погибель отъ головы милорда, когда какая-то великая опасность висѣла надъ нею на ложно-называемомъ Мысѣ Доброй Надежды. Вы знаете недостатокъ нашей сіятельной пріятельницы мистриссъ Джемисонъ относительно невиннаго любопытства и, слѣдовательно, не будете очень-удивлены, когда я скажу вамъ, что она была совершенно-неспособна объяснить мнѣ настоящее свойство сказанной опасности. Я безпокоилась, признаюсь, удостовѣриться, какимъ образомъ капитанъ Броунъ въ своемъ маленькомъ жилищѣ могъ принять такого знатнаго гостя, и я узнала, что милордъ отправился почивать, и будемъ надѣяться, освѣжительнымъ сномъ, въ гостинницу Ангела; но раздѣлялъ броуновскую трапезу впродолженіе двухъ дней, въ которые удостаивалъ Крэнфордъ своимъ присутствіемъ. Мистриссъ Джонсонъ, жена нашего учтиваго мясника, увѣдомила меня, что миссъ Джесси купила четверть ягненка; но, кромѣ этого, я не слыхала ни о какихъ приготовленіяхъ, для приличнаго пріема такому знатному гостю. Можетъ-быть, они угощали его пиршествомъ разума и „ликованіемъ души“; но для насъ, знакомыхъ съ печальнымъ недостаткомъ вкуса капитана Броуна къ „чистымъ источникамъ изящнаго англійскаго языка“, это можетъ послужить поводомъ порадоваться, что онъ имѣетъ случай улучшить свой вкусъ, имѣя сношенія съ изящнымъ и утонченнымъ членомъ британской аристократіи. Но кто свободенъ отъ нѣкоторыхъ мірскихъ чувствъ?»

Миссъ Поль и миссъ Мэтти писали ко мнѣ съ этою же самою почтою. Такая новость, какъ посѣщеніе лорда Маулеверера, не могла быть потеряна для крэнфордскихъ корреспондентокъ; это было сущей находкой для ихъ писемъ. Миссъ Мэтти смиренно извинялась, что пишетъ въ одно время съ сестрой, которая была гораздо-способнѣе ея описать честь, сдѣланную Крэнфорду; но, несмотря на нѣсколько-дурное правописаніе, разсказъ миссъ Мэтти далъ мнѣ лучшее понятіе о волненіи, причиненномъ посѣщеніемъ милорда; потому-что, исключая людей въ гостинницѣ Броуновъ, мистриссъ Джемисонъ и мальчишки, котораго милордъ разбранилъ за то, что онъ подкатилъ грязный обручъ подъ его аристократическія ноги, я не слыхала ни о комъ, съ кѣмъ бы милордъ разговаривалъ.

Слѣдующее мое посѣщеніе въ Крэнфордъ случилось лѣтомъ. Съ-тѣхъ-поръ, какъ я тамъ была, никто не родился, никто не умеръ, никто не женился. Всѣ жили въ тѣхъ же самыхъ домахъ и носили почти все тѣ же самыя старательно-сберегаемыя старомодныя платья. Самое важное происшествіе было то, что миссъ Дженкинсъ купила новый коверъ для гостиной. О, какъ трудились мы съ миссъ Мэтти, чтобъ отстранить солнечные лучи, когда въ одно послѣобѣда упали они прямо на этотъ коверъ въ открытое окно! Мы разложили на него газеты и сѣли за книгу или за работу, и вотъ, черезъ четверть часа, солнце передвинулось и лучи его ударяли на другое мѣсто; мы опять стали на колѣни, чтобъ переложить газеты. Мы тоже очень трудились цѣлое утро передъ тѣмъ, какъ миссъ Дженкинсъ давала вечеръ, слѣдуя ея наставленіямъ, разрѣзывая и сшивая вмѣстѣ куски газетной бумаги, чтобъ сдѣлать маленькія дорожки къ каждому креслу для ожидаемыхъ гостей, чтобъ башмаки ихъ не запачкали или не загрязнили чистоту ковра. Дѣлаете ли вы бумажныя дорожки для каждаго гостя?

Капитанъ Броунъ и миссъ Дженкинсъ были неочень-дружественны между собою. Литературный споръ, котораго начало я видѣла, былъ чувствительной струною, малѣйшее прикосновеніе къ которой заставляло ихъ вздрагивать. Это было единственное мнѣніе, въ которомъ они не сходились; но этого было довольно. Миссъ Дженкинсъ не могла удержаться, чтобъ не дѣлать намековъ о капитанѣ Броунѣ; и хотя онъ не отвѣчалъ, однако барабанилъ пальцами, что она чувствовала и принимала за истинное униженіе доктора Джонсона. Онъ нѣсколько хвастался своимъ предпочтеніемъ къ сочиненіямъ мистера Боца; ходилъ по улицамъ до-того погруженный въ эти сочиненія, что однажды наткнулся прямо на миссъ Дженкинсъ; и хотя его извиненія были усердны и искренни, хотя онъ на самомъ дѣлѣ ничего не сдѣлалъ, кромѣ того, что испугалъ ее и самъ испугался: она признавалась мнѣ, что лучше желала бы, чтобъ онъ сбилъ ее съ ногъ, только бы занимался чтеніемъ высшаго литературнаго слога. Бѣдный, добрый капитанъ! онъ казался старше, утомленнѣе, и платья его были такъ изношены. Но онъ былъ веселъ какъ прежде, пока его не спросили о здоровьѣ дочери.

— Она очень страдаетъ и будетъ страдать еще больше; мы дѣлаемъ все, что можемъ, для облегченія ея мученій; да будетъ воля Божія!

Онъ взялъ шляпу при этихъ послѣднихъ словахъ. Я узнала отъ миссъ Мэтти, что дѣйствительно все было сдѣлано. Призывали доктора, пользовавшагося большой извѣстностью въ нашихъ окрестностяхъ, и каждое его предписаніе было исполнено, несмотря на издержки. Миссъ Мэтти была увѣрена, что они отказывали себѣ во многомъ для удобства больной, но никогда о томъ не говорила; а что касается до миссъ Джесси: «Я точно думаю, что она настоящій ангелъ», сказала бѣдная миссъ Мэтти, совершенно-взволнованная. «Видѣть, какимъ образомъ она переноситъ брюзгливость миссъ Броунъ и съ какимъ веселымъ лицомъ встаетъ утромъ послѣ цѣлой ночи, во время которой переносила брань, просто восхитительно. Она такъ мило принимаетъ капитана за завтракомъ, какъ-будто спала цѣлую ночь въ постели королевы. Душенька! вы никогда уже не стали бы смѣяться надъ ея жеманными локончиками или ея розовыми бантиками, еслибъ видѣли ее такъ, какъ я.» Я могла только чувствовать сильнѣе раскаяніе и смотрѣть на миссъ Джесси съ удвоеннымъ уваженіемъ, когда встрѣтилась съ нею потомъ. Она казалась поблекшей и изнуренной, а губы ея начали дрожать, какъ-будто-бы она была очень-слаба, когда она говорила о своей сестрѣ; но она просвѣтлѣла и проглотила слезы, блиставшія въ ея милыхъ глазахъ, когда сказала:

— Но, право, что за городъ Крэнфордъ въ-отношеніи доброты! Я думаю, что если у кого-нибудь бываетъ обѣдъ получше обыкновеннаго, то самое лучшее блюдо отправляется въ покрытой мискѣ для моей сестры. Бѣдные люди оставляютъ самые ранніе овощи у нашей двери для нея. Они говорятъ рѣзко и сурово, какъ-будто стыдятся этого; но, право, ихъ озабоченность часто проникаетъ мнѣ прямо въ сердце.

Слезы воротились и потекли градомъ; но черезъ нѣсколько минутъ она начала бранить себя и ушла такою же веселенькой миссъ Джесси, какъ всегда.

— Зачѣмъ, однако, этотъ лордъ Маулевереръ не сдѣлаетъ чего-нибудь для человѣка, который спасъ ему жизнь? сказала я.

— Ну, видите, можетъ-быть, у капитана Броуна есть на то какая-нибудь причина; онъ никогда не говорилъ ему о своей бѣдности и прогуливался съ милордомъ съ такимъ же счастливымъ и веселымъ видомъ, какъ принцъ; а какъ они никогда не привлекали вниманія на свой обѣдъ извиненіями, и какъ миссъ Броунъ было въ тотъ день лучше и все казалось весело, смѣю сказать, милордъ не зналъ ничего о томъ, какъ много заботъ у нихъ на заднемъ планѣ. Онъ присылалъ довольно часто дичь прошлой зимой, но теперь онъ уѣхалъ за границу.

Я часто имѣла случай примѣтить пользу, которая извлекалась изъ ничтожныхъ предметовъ въ Крэнфордѣ; розовые листья собирались прежде, чѣмъ упадали, чтобъ сдѣлать душистое куренье для тѣхъ, у кого не было сада; небольшіе пучки лавенды посылались, чтобъ усыпать ящики какого-нибудь городского обитателя, или зажигаться въ комнатѣ какого-нибудь больнаго. Вещи, которыми многіе презрѣли бы, и дѣла, которыя едва-ли показались бы достойными исполненія, всѣ наблюдались въ Крэнфордѣ. Миссъ Дженкинсъ утыкала сухой гвоздикой яблоко, чтобъ надушить пріятнымъ образомъ комнату миссъ Броунъ, и по мѣрѣ того, какъ втыкала каждую гвоздику, она произносила фразу въ джонсоновскомъ вкусѣ. Точно она никогда не могла думать о Броунахъ, не говоря о Джонсонѣ; а такъ-какъ теперь они безпрестанно были у ней въ мысляхъ, то мнѣ приходилось слышать порядочное количество длинныхъ, высокопарныхъ фразъ.

Капитанъ Броунъ пришелъ однажды поблагодарить миссъ Дженкинсъ за множество небольшихъ одолженій, о которыхъ я ничего не знала до-тѣхъ-поръ. Онъ вдругъ состарѣлся; громкій басъ его дрожалъ; глаза потускнѣли и морщины на лицѣ сдѣлались глубоки. Онъ не могъ говорить весело о положеніи своей дочери, но разговаривалъ съ мужественной, благочестивой покорностью и немного. Раза два онъ сказалъ:

— Чѣмъ Джесси была для насъ, одному Богу извѣстно!

И во второй разъ торопливо вскочилъ, пожалъ всѣмъ руки, не говоря ни слова, и ушелъ.

Въ этотъ день мы примѣтили небольшія толпы на улицѣ, слушающія съ ужасомъ на лицѣ какіе-то разсказы. Миссъ Дженкинсъ удивлялась, что бы это могло быть, прежде чѣмъ рѣшилась на несовсѣмъ-приличный поступокъ, то-есть послать Дженни разузнать.

Дженни воротилась съ лицомъ, поблѣднѣвшимъ отъ ужаса.

— О, ма'амъ! о, миссъ Дженкинсъ! капитанъ Броунъ убитъ на этой гадкой, ужасной желѣзной дорогѣ, и она залилась слезами.

Она также со многими другими испытала доброту бѣднаго капитана.

— Какъ?… гдѣ… гдѣ? Великій Боже! Дженни, не теряй времени на слезы, разсказывай намъ скорѣе.

Миссъ Мэтти тотчасъ выбѣжала на улицу и схватила за воротъ человѣка, разсказывавшаго эту исторію.

— Пойдемъ… пойдемъ сейчасъ къ моей сестрѣ… миссъ Дженкинсъ, дочери пастора. О! скажи, что это неправда, кричала она, притащивъ испуганнаго извощика въ гостиную, гдѣ онъ сталъ съ мокрыми сапогами на новый коверъ и никто не обращалъ на это вниманія.

— Эвто, сударыня, правда-съ. Я самъ эвто видѣлъ, и онъ задрожалъ при воспоминаніи. — Капитанъ вишь читалъ какую-то новую книгу и глазъ съ ней не сводилъ, ожидая машины изъ Лондона, и вотъ маленькая дѣвчоночка вздумала отправиться къ своей мамынькѣ, вырвалась отъ сестры да прямёшенько маршъ черезъ рельсы. Онъ вдругъ поднялъ голову при звукѣ подъѣзжавшей машины, увидѣлъ ребенка, бросился на рельсы и схватилъ его, нога поскользнулась и машина какъ-разъ проѣхала черезъ него. О, Господи, Господи! Это истинная правда, ваше благородіе, и сейчасъ послали сказать дочерямъ. Ребенокъ невредимъ, только ушибся плечомъ въ то время, какъ онъ бросилъ его къ матери. Бѣдный капитанъ былъ бы эвтому радъ-радёшенекъ, вѣдь былъ бы? Господь съ нимъ!

Высокій грубый извощикъ сморщилъ свое суровое лицо и отвернулся, чтобъ скрыть слезы. Я обернулась къ миссъ Дженкинсъ. Она казалась блѣдна, какъ-будто готова упасть въ обморокъ, и сдѣлала мнѣ знакъ открыть окно.

— Матильда, принеси мнѣ шляпку. Я должна идти къ этимъ дѣвушкамъ. Да проститъ мнѣ Господь, если я когда-нибудь говорила презрительно о капитанѣ!

Миссъ Дженкинсъ одѣлась, чтобъ выйдти, приказавъ миссъ Матильдѣ дать извощику стаканъ вина. Пока ея не было, мы съ миссъ Мэтти жались около камина, разговаривая тихимъ, пораженнымъ испугомъ голосомъ, и плакали почти все время.

Мистеръ Дженкинсъ воротилась домой въ молчаливомъ расположеніи и мы не смѣли дѣлать ей много разспросовъ. Она разсказала намъ, что миссъ Джесси упала въ обморокъ и онѣ съ миссъ Поль съ нѣкоторымъ трудомъ привели ее въ себя; но, опомнившись, она попросила, чтобъ которая-нибудь изъ нихъ пошла къ ея сестрѣ.

— Мистеръ Гоггинсъ говоритъ, что она проживетъ недолго и отъ нея должно скрыть этотъ ударъ, сказала миссъ Джесси, затрепетавъ отъ чувствъ, которымъ она не смѣла дать волю.

— Но какъ же вы сдѣлаете, душенька? спросила миссъ Дженкинсъ: — вы не будете въ-состояніи выдержать, она увидитъ ваши слезы.

— Богъ мнѣ поможетъ… я буду крѣпиться… она спала, когда мы получили извѣстіе; она вѣрно спитъ и теперь. Она будетъ такъ несчастна не только потому, что батюшка умеръ, но при мысли, что будетъ со мною; она такъ добра ко мнѣ.

Она смотрѣла пристально имъ въ лицо своими нѣжными, правдивыми глазами и миссъ Поль послѣ сказала миссъ Дженкинсъ, что она съ трудомъ могла это вынести, зная, какъ миссъ Броунъ обходилась съ сестрой.

Однако все было исполнено согласно желанію миссъ Джесси. Миссъ Броунъ сказали, будто отца ея послали на короткое время по дѣламъ желѣзной дороги. Онѣ какъ-то это устроили, миссъ Дженкинсъ не могла именно сказать какъ. Миссъ Поль осталась съ миссъ Джесси. Мистриссъ Джемисонъ присылала освѣдомиться. Вотъ все, что услыхали мы въ ту ночь, и печальна была эта ночь. На слѣдующій день въ городской газетѣ было подробное описаніе роковаго происшествія. Глаза миссъ Дженкинсъ были очень-слабы, какъ она говорила, и она просила меня прочитать. Когда я дошла до словъ: «Достопочтенный джентльмэнъ былъ глубоко погруженъ въ чтеніе „Записокъ Пиквикскаго Клуба“, выпуска, только-что имъ полученнаго», миссъ Дженкинсъ продолжительно и торжественно покачала головой, а потомъ сказала со вздохомъ:

— Бѣдный, милый ослѣпленный человѣкъ!

Тѣло со станціи желѣзной дороги должны были отнести въ приходскую церковь и похоронить тамъ. Миссъ Джесси непремѣнно хотѣла проводить гробь до могилы; и никакія уговариванія не могли измѣнить ея намѣренія [5]. Принужденіе, которое она наложила на себя, сдѣлало ее почти упрямой; она устояла противъ всѣхъ просьбъ миссъ Поль, противъ всѣхъ совѣтовъ миссъ Дженкинсъ. Наконецъ миссъ Дженкинсъ уступила; и послѣ молчанія, которое, какъ я опасалась, скрывало какое-нибудь глубокое неудовольствіе противъ миссъ Джесси, миссъ Дженкинсъ сказала, что она проводитъ ее на похороны.

— Вамъ неприлично идти одной. Если я допущу, то это будетъ и противъ благопристойности и противъ человѣчества.

Миссъ Джесси, казалось, несовсѣмъ понравилось это распоряженіе; но ея упорство, если только оно въ ней было, истощилось въ рѣшимости отправиться на похороны. Она жаждала, бѣдняжка, поплакать одна на могилѣ дорогаго отца, которому она замѣняла все и во всемъ, жаждала дать себѣ волю, хоть на полчасика, непрерываемая сочувствіемъ и ненаблюдаемая дружбой. Но этому не суждено было случиться. Въ этотъ день миссъ Дженкинсъ послала за аршиномъ чернаго крепа и сама сшила себѣ черную шляпку. Окончивъ, она надѣла ее и смотрѣла на насъ, ожидая одобренія… восторги она презирала. Я была исполнена горести, но, вслѣдствіе одной изъ тѣхъ причудливыхъ мыслей, которыя невольно приходятъ намъ въ голову, во время самой глубокой скорби, я, какъ-только взглянула на шляпку, тотчасъ вспомнила о шлемѣ; и въ этой-то помѣсной шляпкѣ, полу-шлемѣ, полу-жокейской шапочкѣ, присутствовала миссъ Дженкинсъ на похоронахъ капитана Броуна, и я полагаю, поддерживала миссъ Джесси съ нѣжной снисходительной твердостью, истинно-неоцѣненной, позволивъ ей наплакаться до-сыта прежде, чѣмъ онѣ разстались.

Миссъ Поль, миссъ Мэтти и я между-тѣмъ ухаживали за миссъ Броунъ, и тяжело намъ показалось облегчать ея сварливыя и безконечныя жалобы. Но мы были такъ утомлены и унылы, думая, что тамъ дѣлается съ миссъ Джесси! Она воротилась почти спокойною, какъ-будто-бы пріобрѣла новыя силы, сняла свое траурное платье и вошла, блѣдная и кроткая, поблагодаривъ каждую изъ насъ нѣжнымъ, долгимъ пожатіемъ руки. Она могла даже улыбнуться слабой, нѣжной, поблекшей улыбкой, какъ-бы затѣмъ, чтобъ увѣрить насъ въ своей твердости; но взглядъ ея заставилъ наши глаза вдругъ наполниться слезами, болѣе, нежели, еслибъ она плакала на-взрыдъ.

Было рѣшено, что миссъ Поль останется съ нею на всю ночь, а мы, съ миссъ Мэтти, воротимся утромъ ее смѣнить, чтобъ дать миссъ Джесси возможность заснуть на нѣсколько часовъ. Но когда наступило утро, миссъ Дженкинсъ явилась за чаемъ, въ своей шляпкѣ-шлемѣ и приказала миссъ Мэтти остаться дома, такъ-какъ она намѣревалась идти сама. Она очевидно находилась въ состояніи высокаго дружескаго возбужденія, которое выказала, завтракая стоя и разбранивъ весь домъ на чемъ свѣтъ стоитъ.

Никакое ухаживанье, никакая энергичная женщина съ сильнымъ характеромъ не могли теперь помочь миссъ Броунъ. Въ комнатѣ ея, когда мы вошли, было что-то могущественнѣе насъ всѣхъ, заставившее насъ задрожать отъ торжественной, исполненной ужаса сознательности въ нашемъ безсиліи. Миссъ Броунъ умирала. Мы съ трудомъ узнали ея голосъ: онъ былъ такъ не похожъ на жалобный тонъ, который мы всегда съ нимъ соединяли. Миссъ Джесси говорила мнѣ послѣ, что и въ лицѣ ея было именно то, что бывало прежде, когда смерть матери оставила ее юною, исполненною безпокойства, главою семьи, которую пережила только миссъ Джесси.

Она сознавала присутствіе сестры, но не наше, кажется. Мы стояли нѣсколько позади занавѣса: миссъ Джесси на колѣняхъ, склонивъ лицо къ сестрѣ, чтобъ уловить послѣдній, тихій, страшный шопотъ.

— О, Джесси, Джесси! какъ я была себялюбива! Да проститъ мнѣ Господь, что я позволяла тебѣ жертвовать собою для меня. Я такъ тебя любила… а теперь думала только о себѣ самой. Да проститъ меня Господь!

— Полно, моя дорогая, полно! сказала миссъ Джесси, рыдая.

— Отецъ мой! мой дорогой, дорогой отецъ! Я не стану теперь жаловаться, если Господь дастъ мнѣ силу быть терпѣливой. Но, о Джесси! скажи моему отцу, какъ я желала и жаждала увидѣть его при концѣ, чтобъ выпросить его прощеніе. Онъ не можетъ знать теперь, какъ я его любила… О! еслибъ я могла сказать ему прежде, чѣмъ умру, какъ горька была его жизнь и какъ я сдѣлала такъ мало, чтобъ облегчить ее!

Лицо миссъ Джесси просвѣтлѣло.

— Успокоитъ ли тебя, моя дорогая, мысль, что онъ знаетъ… успокоишься ли ты, моя милая, когда узнаешь, что его заботы, его горести…

Голосъ ея задрожалъ, но она принудила себя сдѣлаться спокойнѣе.

— Мэри! онъ прежде тебя отправился туда, гдѣ кончаются всѣ горести. Онъ теперь знаетъ, какъ ты его любила.

Странное, но не скорбное выраженіе мелькнуло на лицѣ миссъ Броунъ. Она не говорила нѣсколько времени, но потомъ мы скорѣе увидѣли, что губы ея произносятъ слова, нежели услыхали ихъ звукъ:

— Батюшка, матушка, Гарри, Арни! Потомъ какъ-будто новая мысль набросила тѣнь на ея помрачающійся разсудокъ и она прибавила: — но ты будешь одна, Джесси!

Миссъ Джесси это чувствовала впродолженіе безмолвія, я полагаю; потому-что слезы лились дождемъ по щекамъ ея при этихъ словахъ, и она сначала не могла отвѣчать. Потомъ она сложила руки, подняла ихъ къ небу и сказала, но не намъ:

— Да будетъ воля Твоя!

Черезъ нѣсколько минутъ миссъ Броунъ лежала безмолвно и спокойно; и скорбь и жалобы прекратились навсегда.

Послѣ этихъ вторыхъ похоронъ, миссъ Дженкинсъ настояла, чтобъ миссъ Джесси переѣхала къ ней, а не возвращалась въ этотъ печальный домъ, который, какъ мы узнали отъ миссъ Джесси, она должна была теперь оставить, потому-что ей нечѣмъ было платить за наемъ. У ней было двадцать фунтовъ въ годъ, кромѣ процентовъ съ тѣхъ денегъ, которыя она могла выручить за мебель; но она не могла этимъ жить, и мы начали разсуждать, какими способами могла бы она добывать деньги.

— Я могу чисто шить, сказала она: — и люблю ухаживать за больными. Думаю также, что могу хозяйничать, если кто-нибудь захочетъ попытаться взять меня въ домоправительницы, или пойду въ лавку, въ прикащицы, если захотятъ сначала имѣть со мной терпѣніе.

Миссъ Дженкинсъ объявила колкимъ голосомъ, что она не сдѣлала бы ничего подобнаго и бормотала про-себя: «какъ нѣкоторыя особы не имѣютъ никакого понятія о своемъ званіи капитанской дочери», а черезъ часъ послѣ того принесла миссъ Джесси чашку съ арорутомъ и стояла надъ нею, какъ драгунъ, до-тѣхъ-поръ, пока та не кончила послѣдней ложки; потомъ она исчезла. Миссъ Джесси начала разсказывать мнѣ о планахъ, приходившихъ ей въ голову, и нечувствительно перешла къ разговору о дняхъ протекшихъ и прошедшихъ, заинтересовавъ меня до-того, что я не знала и не примѣчала, какъ проходило время. Мы обѣ испугались, когда миссъ Дженкинсъ появилась снова и застала насъ въ слезахъ. Я боялась, что она разсердится, такъ-какъ она часто говорила, что слезы вредятъ пищеваренію, и я знала, что она желаетъ видѣть миссъ Джесси, исполненною твердости; но вмѣсто того, она казалась какъ-то странной, взволнованной и ходила около насъ не говоря ни слова. Наконецъ заговорила:

— Я такъ испугалась… нѣтъ, я вовсе не испугалась… не обращайте на меня вниманія, моя милая миссъ Джесси… я очень удивилась… у меня гость, который зналъ васъ прежде, моя милая миссъ Джесси…

Миссъ Джесси очень поблѣднѣла, потомъ ужасно покраснѣла и пристально взглянула на миссъ Дженкинсъ.

— Одинъ господинъ, душенька, который желаетъ знать, угодно ли вамъ его видѣть…

— Это?… это не… вырвалось только у миссъ Джесси.

— Вотъ его карточка, сказала миссъ Дженкинсъ, подавая ее миссъ Джесси, и пока Джесси склонилась надъ ней головою, миссъ Дженкинсъ дѣлала мнѣ странные знаки, мигала и шевелила губами какую-то длинную фразу, изъ которой я, конечно, не могла понять ни одного слова. — Можетъ онъ прійдти сюда? спросила наконецъ миссъ Дженкинсъ.

— О, да, конечно! сказала миссъ Джесси, какъ-будто, хотѣла сказать: — вы здѣсь хозяйка и можете привести гостя, куда вамъ угодно.

Она взяла какое-то шитье миссъ Мэтти и прилежно занялась имъ, но я могла видѣть, какъ она дрожитъ.

Миссъ Дженкинсъ позвонила и приказала вошедшей служанкѣ просить сюда майора Гордона. Вошелъ высокій, красивый мужчина, съ открытымъ лицомъ, лѣтъ пятидесяти или болѣе. Онъ подалъ руку миссъ Джесси, но не могъ взглянуть ей въ глаза: она такъ пристально смотрѣла въ землю. Миссъ Дженкинсъ спросила меня, не хочу ли я пойдти помочь ей завязать банки съ вареньемъ въ кладовой; и хотя миссъ Джесси дергала меня за платье и смотрѣла на меня умоляющими глазами, я не смѣла не пойдти съ миссъ Дженкинсъ, куда она звала меня. Вмѣсто-того, чтобъ завязывать банки въ кладовой, мы пошли говорить въ столовую и тамъ миссъ Дженкинсъ разсказала мнѣ то, что разсказалъ ей майоръ Гордонъ: какъ онъ служилъ въ одномъ полку съ капитаномъ Броуномъ и познакомился съ миссъ Джесси, въ то время миленькой, цвѣтущей, семнадцатилѣтней дѣвушкой; какъ знакомство перешло въ любовь, съ его стороны, хотя прошло много лѣтъ прежде, чѣмъ онъ объяснился; какъ, получивъ во владѣніе, по завѣщанію дяди, хорошее имѣнье въ Шотландіи, онъ сдѣлалъ предложеніе и получилъ отказъ, хотя съ такимъ волненіемъ, съ такой очевидной горестью, что не могъ не увѣриться въ ея къ нему неравнодушіи; и какъ онъ узналъ потомъ, препятствіемъ была ужасная болѣзнь, уже тогда угрожавшая жизни ея сестры. Она упомянула, что докторъ предсказывалъ сильныя страданія, а кромѣ ея кто могъ ухаживать за бѣдной Мэри, или ободрять и успокоивать отца во время его болѣзни. Они долго спорили и когда она отказала въ обѣщаніи отдать ему руку тогда, какъ все кончится, онъ разсердился, рѣшился на окончательный разрывъ и уѣхалъ за границу, сочтя ее женщиной холодной, которую слѣдуетъ ему забыть. Онъ путешествовалъ по Востоку и на возвратномъ пути, въ Римѣ, увидѣлъ въ «Галиньяни» [6] извѣстіе о смерти капитана Броуна.

Именно въ эту минуту миссъ Мэтти, которой не было дома цѣлое утро, вбѣжала съ лицомъ, выражавшимъ ужасъ оскорбленнаго величія.

— О, Господи! сказала она:- Дебора, въ гостиной какой-то мужчина обнялъ рукою талію миссъ Джесси!

Глаза миссъ Мэтти расширились отъ ужаса. Миссъ Дженкинсъ тотчасъ остановила ее словами:

— Это самое приличное мѣсто для руки этого господина. Ступай, Матильда, и не мѣшайся не въ свои дѣла.

Слышать это отъ сестры, которая до-сихъ-поръ была образцомъ женской скромности, было ударомъ для бѣдной миссъ Мэтти, и съ двойнымъ оскорбленіемъ вышла она изъ комнаты.

Въ послѣдній разъ, когда я увидѣла бѣдную миссъ Дженкинсъ, было уже много лѣтъ спустя. Мистриссъ Гордонъ поддерживала самыя дружескія сношенія со всѣмъ Крэнфордомъ. Миссъ Дженкинсъ, миссъ Мэтти и миссъ Поль, всѣ ѣздили посѣщать ее и возвратились съ удивительными разсказами о ея домѣ, мужѣ, нарядахъ, наружности; потому-что съ счастіемъ воротилось нѣчто изъ ея ранней юности; она была моложе, нежели какъ мы предполагали. Глаза ея были попрежнему милы, а ямочки не казались неумѣстны на щекахъ мистриссъ Гордонъ. Въ то время, о которомъ я говорю, когда я въ послѣдній разъ видѣла миссъ Дженкинсъ, она была уже стара и слаба и лишилась нѣсколько своей твердости. Маленькая Флора Гордонъ гостила у миссъ Дженкинсъ, и когда я вошла къ нимъ, читала вслухъ для миссъ Дженкинсъ, которая лежала на диванѣ, слабая и измѣнившаяся. Флора отложила въ сторону «Странника», когда я вошла.

— А! сказала миссъ Дженкинсъ:- вы найдете во мнѣ перемѣну, душенька. Я не могу видѣть, какъ прежде. Когда Флоры здѣсь нѣтъ, чтобъ читать мнѣ, я не знаю, какъ провести день. Читали вы когда-нибудь «Странника?» Это удивительная книга… удивительная! и самое поучительное чтеніе для Флоры… (въ чемъ я совершенно согласилась бы, еслибъ она могла читать хоть половину безъ складовъ и понимала бы хоть третью часть)… лучше чѣмъ та странная книга съ дикимъ названіемъ, которая была причиной смерти бѣднаго капитапа Броуна, то сочиненіе Мистера Боца, знаете… Стараго Поца. Когда я была молоденькой дѣвушкой, я съиграла Лучію въ старомъ Поцѣ… [7] Она болтала такъ долго, что Флора имѣла время прочесть почти всю «Ночь предъ Рождествомъ», которую миссъ Мэтти оставила на столѣ.

III

Старинная любовь

Я думала, что, вѣроятно, мое сношепіе съ Крэнкомомъ прекратится послѣ смерти миссъ Дженкинсъ, или по-крайней-мѣрѣ ограничится перепиской, которая имѣетъ такое же сходство съ личными сношеніями, какъ книги съ сухими растеніями («гербарій», кажется, ихъ называютъ), съ живыми и свѣжими цвѣтами въ долинахъ и на лужкахъ. Я была пріятно удивлена, однако, получивъ письмо отъ миссъ Поль, у которой я всегда оставалась одну лишнюю недѣлю послѣ ежегоднаго пребыванія у миссъ Дженкинсъ. Миссъ Поль предлагала мнѣ погостить у ней и потомъ, спустя дня два послѣ моего согласія, я получила только отъ миссъ Мэтти, въ которомъ съ нѣкоторыми околичностями и очень-смиренно она говорила мнѣ, какое большое удовольствіе я ей сдѣлаю, если могу провести съ ней недѣльку или двѣ прежде или послѣ того, какъ я буду у миссъ Поль. Она говорила: «послѣ смерти моей милой сестры, я очень-хорошо знаю, что не могу предложить никакой привлекательности; я обязана обществомъ моихъ друзей только ихъ добротѣ.»

Разумѣется, я обѣщала пріѣхать къ милой миссъ Мэтти, тотчасъ послѣ окончанія моего посѣщенія къ миссъ Поль, и черезъ день послѣ моего пріѣзда въ Крэнфордъ пошла съ ней повидаться, сильно желая знать, каково у нихъ въ домѣ безъ миссъ Дженкинсъ, и нѣсколько опасаясь измѣненнаго положенія вещей. Миссъ Мэтти заплакала, увидѣвъ меня. Она очевидно находилась въ сильномъ волненіи, потому-что предвидѣла мой визитъ. Я успокоивала ее сколько могла, и мнѣ казалось, что самое лучшее утѣшеніе, которое я могу предложить ей, была чистосердечная похвала, вырвавшаяся изъ моего сердца, когда я говорила объ умершей. Миссъ Мэтти медленно качала головой при каждой добродѣтели, называемой и приписываемой ея сестрѣ; наконецъ, не могла удержать слезъ, которыя долго лились безмолвно, закрыла лицо носовымъ платкомъ и громко зарыдала.

— Милая миссъ Мэтти! сказала я, взявъ ее за руку: — я, право, не знала какимъ образомъ выразить ей, какъ мнѣ прискорбно за нее, что она осталась на свѣтѣ одна. Она спрятала носовой платокъ и сказала:

— Душенька, я бы лучше хотѣла, чтобъ вы не называли меня Мэтти: она этого не любила; я боюсь, что я много дѣлала того, чего она не любила… а теперь ея ужь нѣтъ! Пожалуйста, моя дорогая, называйте меня Матильдой!

Я обѣщала искренно и начала называть ее новымъ именемъ съ миссъ Поль въ этотъ же самый день; мало-по-малу чувства миссъ Матильды объ этомъ предметѣ сдѣлались извѣстны всему Крэнфорду и мы всѣ пытались покинуть дружеское имя, но такъ неуспѣшно, что мало-по-малу оставили покушепіе.

Посѣщеніе мое миссъ Поль произошло очень-спокойно. Миссъ Дженкинсъ такъ долго предводительствовала въ Крэнфордѣ, что теперь, когда ея ужь не было, никто не зналъ, какъ дать вечеръ. Ея сіятельство, мистриссъ Джемисонъ, которой сама миссъ Дженкинсъ всегда уступала почетное мѣсто, была тупоумна, вяла и совершенно во власти своихъ старыхъ слугъ. Если имъ заблагоразсудится, чтобъ она дала вечеръ, они напоминали ей; если нѣтъ, она его не давала. Мы проводили время — я, слушая стародавнія исторіи миссъ Поль и работая надъ манишками для отца моего, а она за вязаньемъ. Я всегда брала съ собою множество домашняго шитья въ Крэнфордъ; такъ-какъ мы немного читали, мало прогуливались, я находила это удобнымъ временемъ оканчивать мои работы. Одна изъ исторій миссъ Поль относилась къ любовнымъ обстоятельствамъ, смутно-примѣченнымъ или, заподозрѣннымъ много лѣтъ назадъ.

Наконецъ наступило время, когда я должна была переселиться въ домъ миссъ Матильды. Я нашла ее въ робости и безпокойствѣ насчетъ распоряженій для моего удобства. Сколько разъ, пока я развязывала свои вещи, ходила она взадъ и впередъ поправлять огонь, который горѣлъ тѣмъ хуже, что его мѣшали безпрестанно.

— Довольно ли вамъ шкаповъ, душенька? спросила она. — Я не знаю хорошенько, какъ сестрица умѣла все это укладывать. У ней была удивительная метода. Я увѣрена, что она пріучила бы служанку въ одну недѣлю разводить огонь, а Фанни у меня уже четыре мѣсяца.

Служанки были постояннымъ предметомъ ея горестей; и я этому не удивлялась, если мужчины показывались рѣдко, если о нихъ почти не было слыхать въ «высшемъ обществѣ» Крэнфорда, то дубликатовъ ихъ красивыхъ молодыхъ людей было множество въ низшихъ классахъ. Хорошенькимъ служанкамъ было изъ чего выбирать поклонниковъ, а госпожамъ ихъ, хоть бы онѣ и не чувствовали такой таинственной боязни къ мужчинамъ и супружеству, какъ миссъ Матильда, было отчего нѣсколько бояться: головы пригожихъ служанокъ легко могли быть вскружены какимъ-нибудь столяромъ или мясникомъ, или садовникомъ, которые были принуждены, по своему ремеслу, приходить въ домъ и которые, по-несчастью, были вообще красивы и неженаты. Поклонники Фанни (если только они у нея были, а миссъ Матильда подозрѣвала ее въ такомъ многочисленномъ кокетствѣ, что не будь она очень-хорошенькой, я сомнѣвалась бы, есть ли у ней хоть одинъ) были постояннымъ предметомъ безпокойства для госпожи. Служанкѣ запрещалось, одною изъ статей контракта, имѣть «поклонниковъ»; и хотя она отвѣчала довольно-невинно, переминая въ рукахъ кончикъ передника: «У меня, сударыня, никогда не было больше одного въ одно время», миссъ Мэтти запретила даже и этого одного. Но какая-то мужская тѣнь, казалось, посѣщала кухню. Фанни увѣряла меня, что все это только воображеніе, а то я и сама сказала бы, будто видѣла фалды мужскаго сюртука, мелькнувшіе въ чуланъ, однажды, когда меня послали вечеромъ въ кладовую. Въ другой разъ, когда остановились наши карманные часы и я пошла посмотрѣть на стѣнные, мнѣ мелькнуло странное явленіе, чрезвычайно-похожее на молодого человѣка, прижавшагося между часами и половинкой открытой кухонной двери; мнѣ показалось, что Фанни схватила свѣчу очень-поспѣшно, такъ, чтобъ бросить тѣнь на часы, и положительно сказала мнѣ время получасомъ раньше, какъ мы послѣ узнали по церковнымъ часамъ. Но я не хотѣла увеличивать безпокойства миссъ Мэтти, разсказами о моихъ подозрѣніяхъ, особенно, когда Фанни сказала мнѣ на слѣдующій день, что въ этой странной кухнѣ являются какія-то странныя тѣни и ей почти страшно оставаться одной.

— Вѣдь вы знаете, миссъ, прибавила она: — я не вижу ни души съ шести часовъ послѣ чаю, до-тѣхъ-поръ, пока барышня не зазвонитъ къ молитвѣ въ десять. Однако случилось, что Фанни отошла и миссъ Матильда просила меня остаться и «устроить ее» съ новой служанкой, на что я согласилась, освѣдомившись прежде у батюшки, что дома я ему не нужна. Новая служанка была суровая, честная съ виду деревенская дѣвушка, которая жила прежде только на мызѣ; но мнѣ понравилась ея наружность, когда она пришла наниматься и я обѣщалась миссъ Матильдѣ пріучить ее къ домашнимъ обычаямъ. Эти обычаи исполнялись благоговѣйно, именно такъ, какъ миссъ Матильда думала, что одобритъ сестра. Множество домашнихъ правилъ и постановленій были предметомъ къ тихимъ жалобамъ, сказанныхъ мнѣ шопотомъ во время жизни миссъ Дженкинсъ; но теперь, когда она умерла, я не думаю, чтобъ даже я, любимица, осмѣлилась посовѣтовать какое-нибудь измѣненіе. Напримѣръ, мы постоянно соображались съ формами, соблюдаемыми во время обѣда и ужина въ «домѣ моего отца-пастора». У насъ всегда было вино и дессертъ; но графины наполнялись только, когда были званые гости; а до того, что оставалось, дотрогивались рѣдко, хотя у насъ было по двѣ рюмки на каждаго всякій день за обѣдомъ до-тѣхъ-поръ, пока наступалъ званый вечеръ и состояніе оставшагося вина обсуживалось въ семейномъ совѣтѣ. Подонки часто отдавались бѣднымъ; но когда остатковъ было много отъ послѣдняго вечера (хоть бы это случалось мѣсяцевъ за пять), они прибавлялись къ свѣжей бутылкѣ, приносимой изъ погреба. Мнѣ кажется, что бѣдный капитанъ Броунъ не очень любилъ вино; я примѣчала, что онъ никогда не кончалъ перваго стакана, а многіе военные пьютъ по нѣскольку. Также, за нашимъ дессертомъ миссъ Дженкинсъ обыкновенно собирала смородину и крыжовникъ сама, а мнѣ иногда казалось, что они были бы вкуснѣе, еслибъ гости срывали ихъ сами прямо съ деревъ; но тогда, какъ замѣчала миссъ Дженкинсъ, ничего бы не осталось для дессерта. Какъ бы то ни было, намъ было хорошо съ нашими двумя стаканами вина, съ блюдомъ крыжовника спереди, съ смородиной и бисквитами по бокамъ и съ двумя графинами сзади. Когда появлялись апельсины, съ ними обращались прелюбопытнымъ образомъ. Миссъ Дженкинсъ не любила ихъ рѣзать, потому-что, замѣчала она, сокъ брызнетъ неизвѣстно куда; единственный способъ наслаждаться апельсинами — сосать ихъ (только мнѣ кажется она употребляла нѣсколько-болѣе отвлеченное слово); но тутъ было непріятное воспоминаніе о церемоніи, повторяемой грудными малютками, потому, послѣ дессерта, въ то время, какъ начинались апельсины, миссъ Дженкинсъ и миссъ Мэтти вставали, безмолвно брали каждая по апельсину и удалялись въ уединеніе своихъ спалень наслаждаться сосаньемъ апельсиновъ.

Я пробовала нѣсколько разъ уговорить миссъ Мэтти остаться, и уснѣвала при жизни сестры. Я удерживала улыбку и не смотрѣла, а она старалась не дѣлать слишкомъ-непрпличнаго шуму; но теперь, оставшись одна, она почти пришла въ ужасъ, когда я просила ее остаться со мною въ темной столовой и насладиться своимъ апельсиномъ, какъ только ей хотѣлось. Точно такъ было во всемъ. Порядокъ, заведенный миссъ Дженкинсъ, сдѣлался строже, чѣмъ прежде, потому-что учредительница отправилась туда, гдѣ не могло быть никакой аппелляціи. Во всемъ другомъ миссъ Матильда была слаба и нерѣшительна до чрезмѣрности. Я слышала, какъ Фанни, разъ двадцать въ утро заставляла ее перемѣнять распоряженіе объ обѣдѣ: этого хотѣлось плутовкѣ и мнѣ иногда казалось, что она пользовалась слабостью миссъ Матильды, чтобъ запутать ее и заставить почувствовать себя болѣе во власти своей хитрой служанки. Я рѣшилась не оставлять ея до-тѣхъ-поръ, покуда не увижу какого рода женщина Марта; и еслибъ я нашла, что можно на нее положиться, я хотѣла сказать ей, чтобъ она не безпокоила госпожи своей, а сама рѣшала все.

Марта была груба и рѣзка на словахъ до чрезмѣрности; во всемъ другомъ она была проворная, благонамѣренная, но очень-несвѣдующая дѣвушка. Она не была съ нами и недѣли, какъ мы были изумлены полученіемъ письма отъ кузена миссъ Матильды, который былъ двадцать, или тридцать лѣтъ въ Индіи и недавно, какъ мы видѣли изъ военнаго списка, воротился въ Англію, привезя съ собою больную жену незнакомую ея англійской роднѣ. Майоръ Дженкинсъ писалъ, что онъ съ женою проведетъ ночь въ Крэнфордѣ по дорогѣ въ Шотландію, въ гостинницѣ, если миссъ Матильдѣ нельзя принять ихъ въ своемъ домѣ; въ послѣднемъ случаѣ они надѣются пробыть съ ней какъ можно долѣе днемъ. Разумѣется, ей должно принять ихъ, какъ она говорила, потому-что всему Крэнфорду извѣстно, что у ней свободна спальня сестры; но я увѣрена, что ей хотѣлось бы, чтобъ майоръ оставался въ Индіи и забылъ вовсе своихъ кузеновъ и кузинъ.

— Что я теперь буду дѣлать? спросила она въ отчаяніи. — Будь жива Дебора, она знала бы, какъ принять гостя джетльмена. Надо ли мнѣ положить ему бритвы въ уборную? Ахъ, Господи! у меня нѣтъ ни одной. У Деборы были бы. А туфли, а щетки чистить платье?

Я сказала, что, вѣроятно, онъ привезетъ всѣ эти вещи съ собой.

— А послѣ обѣда, какъ мнѣ знать, когда встать и оставить его пить вино? Дебора сдѣлала бы это такъ хорошо; она была бы совершенно въ своей стихіи. Надо ли ему подавать кофе, какъ вы думаете?

Я приняла на себя сладить съ кофе и сказала, что научу Марту, какъ служить, въ чемъ, надо признаться, она была ужасно неискусна, и прибавила, что, я не сомнѣваюсь, навѣрно майоръ и мистриссъ Дженкинсъ поймутъ тихій образъ жизни, который дама, живущая одна, ведетъ въ провинціальномъ городкѣ. Но мисъ Мэтти была сильно встревожена. Я уговорила ее опорожнить графины и принести двѣ свѣжія бутылки вина. Мнѣ хотѣлось бы, чтобъ она не присутствовала при моихъ наставленіяхъ Мартѣ, потому-что Мэтти безпрестанно прерывала ихъ какимъ-нибудь новымъ приказаніемъ, сбивая съ толку бѣдную дѣвушку, которая стояла разинувъ ротъ и не знала, кого изъ насъ слушать.

— Обноси овощи кругомъ, сказала я (глупо, какъ я теперь вижу, потому-что это только доказало притязаніе на то, что безъ этого мы могли бы сдѣлать спокойно и просто) и увидѣвъ, какъ она изумилась, я прибавила: — подавай овощи кругомъ стола и пусть каждый самъ беретъ ихъ.

— И прежде начинай съ дамъ, вмѣшалась миссъ Матильда. — Всегда, когда подаешь что-нибудь, подходи прежде къ дамамъ, а не къ мужчинамъ.

— Я исполню, какъ вы приказываете, сказала Марта: — только я парней люблю лучше.

Намъ сдѣлалось очень-неловко и оскорбительно отъ этихъ словъ Марты; однако я не думаю, чтобъ она считала ихъ неприличными. Вообще она очень-хорошо исполнила наши наставленія, кромѣ-того, что толкнула майора, когда онъ не такъ скоро, какъ ей хотѣлось, взялъ съ блюда картофель, который она обносила кругомъ.

Майоръ съ женою были люди тихіе, безъ претензій, томные, какъ всѣ восточные индійцы, я полагаю. Насъ нѣсколько смутило, что они привезли съ собою двухъ слугъ, индійца камердинера для майора и степенную пожилую дѣвушку для его жены; но они ночевали въ гостинницѣ и сняли съ насъ большую часть отвѣтственности, заботясь объ удобствахъ господина и госпожи. Удивленію Марты бѣлому тюрбану восточнаго индійца и его смуглой кожѣ не было конца, и я видѣла, что миссъ Матильда попятилась, когда онъ подалъ ей что-то за столомъ; а когда они уѣхали, она спросила меня: не напоминаетъ ли онъ мнѣ Синюю Бороду? Впрочемъ, посѣщеніе окончилось очень удовлетворительно и даже теперь служитъ предметомъ къ разговору съ миссъ Матильдой; въ то время оно очень взволновало Крэнфордъ и даже возбудило ея сіятельство, апатическую мистриссъ Джемисонъ, къ нѣкоторому выраженію участія, когда я пошла поблагодарить ее за ласковые отвѣты, которые она соблаговолила сдѣлать на разспросы миссъ Матильды объ устройствѣ мужской уборной, отвѣты, которые, я должна признаться, она дала съ утомленнымъ видомъ скандинавской жрицы:

Leave me, leave me to repose.

Оставьте меня въ покоѣ.

А теперь я перехожу къ любовной исторіи.

Кажется, что у миссъ Поль есть кузенъ, во второмъ или третьемъ колѣнѣ, который предлагалъ руку миссъ Мэтти очень, очень-давно.

Теперь этотъ кузенъ жилъ за четыре, или пять миль отъ Крэнфорда, въ своемъ собственномъ имѣніи; но его состояніе было недовольно-велико, чтобъ доставить ему званіе выше однодворца, или, скорѣе, отъ гордости, подражающей смиренію, онъ отказался, какъ многіе изъ его класса сдѣлали это, стать въ ряды сквайровъ (помѣщиковъ). Онъ не позволялъ себѣ называться Томасомъ Голбрукомъ эсквайромъ; даже отсылалъ назадъ письма съ этимъ адресомъ, говоря крэнфордской почмейстершѣ, что его зовутъ мистеръ Томасъ Голбрукъ, однодворецъ. Онъ отвергалъ всякія домашнія нововведенія; хотѣлъ, чтобъ дверь его дома была открыта лѣтомъ и заперта зимой, безъ молотка и колокольчика, чтобъ позвать слугу. Кулакъ или набалдашникъ трости служилъ ему вмѣсто молотка и колокольчика, когда онъ находилъ дверь запертой. Онъ презиралъ всякую утонченность, которая не почерпала свои корни въ человѣколюбіи. Если люди не были больны, онъ не видѣлъ необходимости смягчать свой голосъ, говорилъ мѣстнымъ нарѣчіемъ въ совершенствѣ и постоянно употреблялъ его въ разговорѣ; хотя миссъ Поль, которая разсказала мнѣ эти подробности, прибавила, что онъ читалъ вслухъ лучше и съ большимъ чувствомъ, нежели всѣ тѣ, кого она слышала, исключая покойнаго пастора.

— Какъ же это миссъ Матильда не вышла за него? спросила я.

— Не знаю, кажется, ей порядочно хотѣлось; но, знаете, кузенъ Томасъ былъ недовольно-порядочнымъ джентльменомъ для пастора и миссъ Дженкинсъ.

— Да вѣдь не имъ же надо было выходить за него, сказала я нетерпѣливо.

— Нѣтъ; но они не хотѣли, чтобъ миссъ Мэтти вышла ниже своего званія. Вы знаете, она дочь пастора и какъ-то съ-родни сэру Петеру Арлею: миссъ Дженкинсъ очень этимъ чванилась.

— Бѣдная миссъ Мэтти! сказала я.

— Я не знаю ничего больше, кромѣ того, что онъ сдѣлалъ предложеніе и ему отказали. Миссъ Мэтти могъ онъ не нравиться, а миссъ Дженкинсъ, можетъ-быть, не сказала ни слова, это такъ только мое предположеніе.

— А съ-тѣхъ-поръ она его не видала никогда? спросила я.

— Нѣтъ не думаю. Видите, Уддлей, имѣніе кузена Томаса, лежитъ на половинѣ дороги между Крэнфордомъ и Миссельтономъ; я знаю, что онъ производилъ распродажу въ Миссельтонѣ вскорѣ послѣ того, какъ сдѣлалъ предложеніе миссъ Мэтти, и не думаю, чтобъ онъ былъ въ Крэнфордѣ съ-тѣхъ-поръ больше двухъ разъ. Однажды, когда я прогуливалась съ миссъ Мэтти по Большой Улицѣ, она вдругъ отъ меня отскочила и пошла по Графскому Переулку. Черезъ нѣсколько минутъ я встрѣтила кузена Томаса.

— Какихъ онъ лѣтъ? спросила я послѣ нѣсколькихъ минутъ тайныхъ соображеній.

— Долженъ быть около семидесяти, какъ мнѣ кажется, душенька, сказала миссъ Поль, разрушивъ въ прахъ мой воздушный замокъ.

Вскорѣ послѣ того, во время моего продолжительнаго визига къ миссъ Матильдѣ, мнѣ случилось увидѣть мистера Голбрука, увидѣть тоже первую его встрѣчу съ предметомъ первой любви послѣ тридцати или сорока лѣтъ разлуки. Я помогала рѣшить, который изъ новыхъ только-что полученныхъ мотковъ извѣстнаго шелку будетъ лучше идти къ платью муслинъ-де-ленъ, къ которому нужно было сдѣлать новое полотнище; когда высокій, худощавый, похожій на Донъ-Кихота старикъ вошелъ въ лавку и спросилъ шерстяныя перчатки. Я никогда не видѣла прежде этого человѣка, котораго наружность была довольно-поразительна, и разсматривала его нѣсколько-внимательно между-тѣмъ, какъ миссъ Мэтги разговаривала съ лавочникомъ. На незнакомцѣ былъ синій сюртукъ съ мѣдными пуговицами, сѣрые панталоны и штиблеты; онъ барабанилъ пальцами по прилавку, ожидая своей очереди, и когда наконецъ произнесъ что-то на вопросъ прикащика: «что прикажете подать вамъ, сэръ?» я видѣла, какъ миссъ Матильда вздрогнула и вдругъ опустилась на стулъ; я тотчасъ угадала кто это. Она спросила что-то, что надо было принести изъ другой лавки.

— Миссъ Дженкинсъ спрашиваетъ черную тафту по два шиллинга и два пенса ярдъ…

Мистеръ Голбрукъ услыхалъ имя и въ два шага перешелъ черезъ всю лавку.

— Мэтти… миссъ Матильда… миссъ Дженкинсъ. Господи помилуй! Я васъ не узналъ бы. Какъ ваше здоровье? какъ ваше здоровье?

Онъ пожималъ ея руку съ жаромъ, и доказывавшимъ его дружбу, повторялъ такъ часто какъ бы говоря самъ съ собою: «я бы васъ не узналъ!» что всякій сантиментальный романъ, который мнѣ вздумалось бы сочинить, совершенно опровергался этимъ обращеніемъ.

Однако онъ разговаривалъ съ нами все время, пока мы были въ лавкѣ, и потомъ, отодвинувъ лавочнику купленныя перчатки съ словами: «въ другой разъ, сэръ! въ другой разъ!» отправился съ нами домой. Мнѣ пріятно сказать, что миссъ Матильда также вышла изъ лавки въ равномѣрно-изумленномъ состояніи, не купивъ ни зеленаго, ни краснаго шелку. Мистеръ Голбрукъ очевидно былъ полонъ благородной, шумной радости, встрѣтивъ предметъ своей старинной любви; онъ коснулся происшедшихъ перемѣнъ, даже называлъ миссъ Дженкинсъ: «ваша бѣдная сестра!» прибавивъ: «ну чтожь дѣлать! у всякаго изъ насъ свои недостатки». Онъ простился съ нами, выразивъ надежду вскорѣ опять увидѣться съ миссъ Мэтти. Она прямо пошла въ свою комнату и не выходила до чаю; мнѣ показалось будто она плакала.

IV

Визитъ старому холостяку

Черезъ нѣсколько дней явилось посланіе отъ мистера Голбрука, просившаго насъ, безпристрастно просившаго насъ обѣихъ церемоннымъ, стариннымъ слогомъ, провести день въ его домѣ, длинный іюньскій день; тогда былъ іюнь. Онъ упоминалъ, что пригласилъ также свою кузину миссъ Поль, такъ-что мы могли пріѣхать всѣ вмѣстѣ въ наемной каретѣ, которая могла оставаться въ его домѣ.

Я надѣялась, что миссъ Мэтти обрадуется этому приглашенію — не тутъ-то было! Какого труда стоило намъ съ миссъ Поль уговорить ее ѣхать. Она считала это неприличнымъ и даже выразила нѣкоторую досаду, что мы совершенно не понимали, какъ неприлично ей ѣхать съ двумя другими дамами къ ея бывшему жениху. Явилось еще болѣе-серьёзное затрудненіе. Ей пришло въ голову, что Деборѣ это не понравилось бы. Это отняло у насъ цѣлые полдня на уговариваніе; но, воспользовавшись первой уступчивой фразой, я написала и отправила согласіе отъ ея имени, назначивъ день и часъ, чтобъ все было рѣшено и съ рукъ долой.

На слѣдующее утро она просила меня пойдти съ ней въ лавку, и тамъ, послѣ многихъ колебаній, мы выбрали три чепчика, которые велѣно было отнести къ намъ домой, чтобъ примѣрить и выбрать одинъ для четверка.

Она находилась въ состояніи безмолвнаго волненія во всю дорогу до Уддлея. Она никогда тамъ не бывала, и хотя вовсе не воображала, чтобъ мнѣ могло быть извѣстно что-нибудь объ исторіи ея ранней юности, я могла примѣтить, что она страшилась мысли увидѣть мѣсто, которое могло быть ея домомъ и около котораго, вѣроятно, носились ея невинныя дѣвическія мечты. Дорога туда вела черезъ длинную тряскую мостовую. Миссъ Матильда сидѣла прямо, пристально смотрѣла изъ оконъ, когда мы приблизились къ концу нашего путешествія. Видъ мѣстоположенія былъ спокоенъ и живописенъ. Уддлей стоялъ посреди поля, окруженный старомоднымъ садомъ, гдѣ розовые и смородинные кусты переплетались другъ съ другомъ и мохнатая спаржа образовывала хорошенькій грунтъ для гвоздикъ и фіалокъ. Къ дверямъ нельзя было подъѣхать въ экипажѣ: мы вышли у маленькой калитки и пошли пѣшкомъ по прямой дорожкѣ, обсаженной зелепью.

— Кузенъ могъ бы, кажется, проложить экипажную дорогу, сказала миссъ Поль, которая боялась стрѣльбы въ ушахъ и у которой ничего не было на головѣ кромѣ чепчика.

— Какъ это красиво! сказала миссъ Мэтти нѣсколько-жалобнымъ голосомъ и почти шопотомъ, потому-что именно тогда мистеръ Гольбрукъ явился у двери, потирая руки въ избыткѣ довольства. Онъ болѣе чѣмъ когда-нибудь подходилъ къ понятію, составленному мною о Дон-Кихотѣ, и, однако, сходство было только наружное. Почтенная домоправительница его скромно встрѣтила насъ у двери, и между тѣмъ, какъ она повела старыхъ дамъ въ спальню, я попросила позволенія погулять въ саду. Просьба моя очевидно понравилась старому джентльмену, который обвелъ меня вездѣ и показалъ мнѣ свои двадцать шесть коровъ, названныхъ различными буквами азбуки. Дорогой онъ удивилъ меня прекрасными изреченіями изъ поэтовъ, легко перебѣгая отъ Шекспира и Джорджа Герберта до новѣйшихъ. Онъ дѣлалъ это такъ естественно, какъ-будто думалъ вслухъ, что ихъ истинныя и прекрасныя слова были лучшими выраженіями, какія только онъ могъ найдти для своихъ мыслей и чувствъ. Конечно, онъ называлъ Байрона «милордомъ Бирономъ» и произносилъ имя Гёте согласно произношенію англійскаго звука буквъ; но я никогда не встрѣчала человѣка ни прежде ни послѣ, который проводилъ бы такую продолжительную жизнь въ уединенной и невпечатлительной странѣ съ вѣчно-увеличивающимся наслажденіемъ отъ ежедневныхъ и годовыхъ перемѣнъ во временахъ года и красотъ природы.

Воротясь, мы нашли, что обѣдъ былъ почти готовъ въ кухнѣ — такъ я полагаю должно бы назвать эту комнату, потому-что въ ней были дубовыя лавки и шкапы кругомъ камина, и только небольшой турецкій коверъ посреди каменнаго поля измѣнялъ обстановкѣ. Комнату эту легко можно было превратить въ прекрасную темно-дубовую столовую, перенеся печку и другія кухонныя принадлежности, которыя очевидно никогда не употреблялись, потому-что стряпанье происходило въ другомъ мѣстѣ. Комната, которая назначена была хозяиномъ для гостиной, была некрасиво и чопорно меблирована; но та въ которой мы сидѣли, называлась мистеромъ Голбрукомъ конторой, съ большимъ бюро возлѣ двери; тутъ онъ платилъ работникамъ ихъ недѣльное жалованье. Остальная часть хорошенькой комнаты, выдававшаяся въ фруктовый садъ и вся покрытая дрожащими тѣнями деревъ, была наполнена книгами; онѣ лежали на полу, покрывали стѣны, были разбросаны на столѣ. Онъ очевидно и стыдился и тщеславился своей расточительностью въ этомъ отношеніи. Тутъ были книги всѣхъ возможныхъ родовъ, но болѣе всего сочиненія поэтическія и дикія волшебныя сказки. Онъ очевидно выбиралъ себѣ книги сообразно съ своимъ вкусомъ, а не потому, что такая-то и такая считались классическими и имѣли успѣхъ.

— Ахъ! сказалъ онъ: — намъ, фермерамъ, ненадо бы терять много времени на чтеніе, но иногда нельзя удержаться.

— Какая хорошенькая комната! сказала миссъ Мэтти sotto voce.

— Какое пріятное мѣсто! сказала я громко, почти вмѣстѣ съ нею.

— Нѣтъ… если она вамъ нравится, возразилъ онъ:- но можете ли вы сидѣть на этихъ большихъ черныхъ кожаныхъ стульяхъ? Мнѣ эта комната нравится больше гостиной; но я думалъ, что дамамъ та покажется болѣе-нарядной.

Это точно было нарядное мѣсто, но, какъ многія нарядныя вещи, совсѣмъ некрасиво, не весело, не уютно, и потому, пока мы были за столомъ, служанка стерла пыль и обмела стулья въ конторѣ, и мы сидѣли тутъ во все остальное время.

Намъ подали пуддингъ прежде мяса, и я думала, что мистеръ Голбрукъ станетъ извиняться въ своихъ стародавнихъ обычаяхъ, потому-что онъ началъ:

— Не знаю, любите ли вы вновь-выдуманные обычаи…

— О, совсѣмъ нѣтъ! сказала миссъ Мэтти.

— И я также, сказалъ онъ. — Домоправительница непремѣнно хочетъ дѣлать по-своему; но я говорю ей, что когда я былъ молодымъ человѣкомъ, мы привыкли держаться строго правилъ моего отца: «нѣтъ бульйона — нѣтъ пуддинга; нѣтъ пуддинга — нѣтъ и мяса», и всегда начинали обѣдъ бульйономъ, потомъ намъ подавали жирные пуддинги, свареные въ бульйонѣ съ говядиной, а потомъ мясо. Если мы не съѣдали бульйона, то намъ не давали пуддинга, что мы любили гораздо-больше; говядина давалась послѣ всего и только тѣмъ, которые съѣдали бульйонъ и пуддингъ. Теперь начинаютъ сладкими вещами и перевертываютъ обѣдъ вверхъ дномъ.

Когда явились утка и зеленый горошекъ, мы съ смущеніемъ посмотрѣли другъ на друга; у насъ были только однѣ вилки; правда, сталь сіяла, какъ серебро, но что намъ было дѣлать? Миссъ Мэтти подбирала горошенки одну по одной, зубцами своей вилки, точно такъ, какъ Амине ѣла зернышки риса послѣ своего предварительнаго пира съ Гулемъ. (Намекъ на Тысячу и Одну Ночь.) Миссъ Поль вздохнула надъ нѣжными горошенками, оставляя ихъ нетронутыми на одной сторонѣ своего блюда, потому-что они выскользнули бы между зубцовъ вилки. Я взглянула на хозяина: горохъ летѣлъ цѣликомъ въ его огромный ротъ, пихаемый широкимъ круглымъ ножичкомъ. Я увидѣла, подражала, пережила! Друзья мои, несмотря на мой примѣръ, не могли собраться съ достаточнымъ мужествомъ, чтобъ сдѣлать несовсѣмъ-приличное дѣло; и еслибъ мистеръ Голбрукъ не былъ такъ сильно голоденъ, онъ, вѣроятно, увидѣлъ бы, что его славный горошекъ былъ унесенъ нетронутымъ

Послѣ обѣда принесли глиняную трубку и плевальницу; попросивъ насъ удалиться въ другую комнату, куда скоро обѣщалъ прійдти къ намъ, если намъ не нравится табачный дымъ, онъ подалъ трубку миссъ Мэтти, прося набить ее табакомъ. Это считалось комплиментомъ дамѣ въ его молодости, но казалось несовсѣмъ-приличной честью для миссъ Мэтти, которую сестра пріучила смотрѣть съ страшнымъ отвращеніемъ на всякій родъ куренія. Но если это и было оскорбленіемъ для ея утонченнаго вкуса, то было также лестно для ея чувства; и потому она томно набила крѣпкимъ табакомъ трубку, а потомъ мы удалились.

— Какой это пріятный обѣдъ у холостяка! сказала тихо миссъ Мэтти, когда мы усѣлись въ конторѣ. Надѣюсь только, что это не неприлично, какъ столько другихъ пріятныхъ вещей.

— Какое множество у него книгъ! сказала миссъ Поль, осматриваясь кругомъ: — и въ какой онѣ пыли!

— Мнѣ кажется, это должно быть похоже на одну изъ комнатъ великаго доктора Джонсона, сказала миссъ Мэтти. — Какой долженъ быть ученый человѣкъ вашъ кузенъ!

— Да! сказала миссъ Поль:- онъ много читаетъ; но я боюсь, что онъ принялъ весьма-грубыя привычки, живя одинъ.

— О! грубыя — слишкомъ жесткое слово. Я назвала бы его эксцентрическимъ; всѣ умные люди таковы! отвѣчала миссъ Мэтти.

Когда мистеръ Голбрукъ вернулся, онъ предложилъ прогуляться по полямъ; но двѣ старшія дамы боялись сырости и грязи; притомъ у нихъ только были невесьма-красивые капоры, чтобъ накинуть на чепчики: поэтому онѣ отказались; я опять была спутницей мистера Голбрука въ прогулкѣ, которую, какъ онъ говорилъ, былъ принужденъ сдѣлать, чтобъ присмотрѣть за работниками. Онъ шагалъ прямо, или совершенно забывъ о моемъ присутствіи, или принужденный молчать, потому-что курилъ трубку; однако, это было не совершенное молчаніе. Онъ шелъ передо мною нѣсколько согнувшись, заложивъ руки за спину; и когда какое-нибудь дерево или облако или проблескъ дальняго надгорнаго пастбища поражали его, онъ говорилъ вслухъ стихи громкимъ, звучнымъ голосомъ, именно съ тѣмъ самымъ выраженіемъ, которое придаетъ истинное чувство и умѣнье цѣнить. Мы подошли къ старому кедру, который стоялъ на другомъ концѣ дома:

The cedar spreads his dark-greem layers of shade.

(Кедръ разстилаетъ свои темнозеленые слои тѣни).

— Удивительное выраженіе — слои!.. Удивительный человѣкъ!

Я не знала со мной ли говорилъ онъ, или нѣтъ, но я согласилась, что «удивительно», хотя ничего не поняла. Мнѣ, наконецъ, наскучило, что обо мнѣ забыли, и вслѣдствіе этого я принуждена молчать.

Онъ вдругъ обернулся.

— Да! вы можете говорить «удивительно». Когда я увидалъ обзоръ его поэмъ въ «Blakewood», я отправился сейчасъ и прошелъ пѣшкомъ семь миль до Миссельтона, потому-что лошади не были готовы и выписалъ эти поэмы. А какого цвѣта почки ясеневаго дерева въ мартѣ?

«Что онъ, сошелъ съ ума? подумала я. Онъ очень похожъ на Дон-Кихота».

— Я спрашиваю, какого онѣ цвѣта? повторилъ онъ съ пылкостью.

— Право я не знаю, сэръ, сказала я съ кротостью невѣдѣнія.

— Я зналъ, что вы не знаете. И я также не зналъ, старый дуракъ! до-тѣхъ-поръ, пока этотъ молодой поэтъ не явился и не сказалъ мнѣ: «черны, какъ ясеневыя почки въ мартѣ». А я жилъ цѣлую жизнь въ деревнѣ и тѣмъ для меня стыднѣе не знать. Черны, онѣ черны, какъ гагатъ, сударыня.

И онъ опять пошелъ дальше, качаясь подъ музыку какихъ-то стиховъ, которые пришли ему на память. Когда мы воротились назадъ, онъ захотѣлъ непремѣнно прочесть намъ поэмы, о которыхъ говорилъ и миссъ Поль ободрила его въ этомъ предположеніи, мнѣ показалось затѣмъ, чтобъ заставить меня послушать его прекрасное чтеніе, которое она такъ хвалила; но она сказала, будто потому, что дошла до труднаго узора въ тамбурномъ вязаньи и хотѣла счесть петли, не будучи принуждена говорить. Что бы онъ ни предложилъ, все было пріятно для миссъ Мэтти, хотя она заснула черезъ пять минутъ послѣ того, какъ онъ началъ длинную поэму, называющуюся «Locksley Hall», и преспокойно проспала-себѣ, пока онъ не кончилъ такъ, что этого никто не замѣтилъ; когда внезапное его молчаніе вдругъ ее пробудило и она сказала:

— Какая хорошенькая книга!

— Хорошенькая! чудесная, сударыня! Хорошенькая, какъ бы не такъ!

— О, да! я хотѣла сказать: чудесная, прибавила она, встревоженная его неодобреніемъ. — Это такъ похоже на чудесную поэму доктора Джонсона, которую часто читала моя сестра… я забыла какъ она называется… что это было, душенька? сказала она, обернувшись ко мнѣ.

— О чемъ вы говорите, миссъ Матильда? Что это такое?

— Не помню, право, содержанія и совсѣмъ забыла какъ называется, но написана она докторомъ Джонсономъ и такая прекрасная, очень-похожа на то, что сейчасъ читалъ мистеръ Голбрукъ.

— Не помню; сказалъ онъ, размышляя: — но я не хорошо знаю поэмы доктора Джонсона. Надо ихъ прочесть.

Когда мы садились на возвратномъ пути въ коляску, я услышала, что мистеръ Голбрукъ обѣщалъ скоро извѣстить дамъ, чтобъ узнать, какъ онѣ доѣхали; это, очевидно, и понравилось и испугало миссъ Мэтти въ то время, какъ онъ это сказалъ; но послѣ того, когда мы уже потеряли изъ виду старый домъ между деревьями, чувства ея постепенно переходили въ тревожное желаніе узнать, не нарушила ли Марта слово и не воспользовалась ли отсутствіемъ своей госпожи, чтобъ взять «поклонника». Марта степенно и спокойно помогла намъ выйдти изъ коляски; она всегда заботилась о миссъ Мэтти, но сегодня сказала эти несчастныя слова:

— Ахъ, сударыня, какъ подумаешь, что вы выѣхали вечеромъ въ такой тонкой шали! Вѣдь это ничѣмъ не лучше кисеи. Въ ваши лѣта вы должны быть осторожны.

— Въ мои лѣта! сказала миссъ Мэгги, почти сердито, тогда-какъ обыкновенно говорила она очень-кротко: — въ мои лѣта! Ну почему ты знаешь сколько мнѣ лѣтъ?

— Я дала бы вамъ около шестидесяти; конечно, многіе часто кажутся старше на видъ, я вѣдь не хотѣла васъ обидѣть.

— Марта, мнѣ еще нѣтъ и пятидесяти-двухъ, сказала миссъ Мэтти съ чрезвычайной выразительностью. Вѣроятно, воспоминаніе о юности живо предстало передъ нею въ этотъ день, и ей было досадно, что это золотое время такъ давно уже прошло.

Но она никогда не говорила о прошломъ и болѣе-короткомъ знакомствѣ съ мистеромъ Голбрукомъ. Она, вѣроятно, встрѣтила такъ мало симпатіи въ своей юной любви, что скрыла ее глубоко въ сердцѣ; и только вслѣдствіе наблюденія, котораго я не могла избѣгнуть послѣ откровенности миссъ Поль, могла я примѣтить, какъ вѣрно было ея бѣдное сердце въ своей печали и въ своемъ безмолвіи.

Она сослалась на какія-то убѣдительныя причины, зачѣмъ стала надѣвать каждый день самый лучшій свой чепчикъ и сидѣть у окна, несмотря на ревматизмъ, чтобъ видѣть, не будучи видимой, все, что дѣлалось на улицѣ.

Онъ пріѣхалъ, уткнулъ руки въ колѣни, склонилъ голову и засвистѣлъ послѣ того, какъ мы отвѣтили на его вопросы о нашемъ благополучномъ возвращеніи. Вдругъ онъ вскочилъ.

— Ну, сударыня! нѣтъ ли у васъ порученій въ Парижъ? Я ѣду туда недѣли черезъ двѣ.

— Въ Парижъ! вскричали мы обѣ.

— Да-съ! Я никогда тамъ не былъ, всегда желалъ побывать и думаю, что если не поѣду скоро, то могу не поѣхать вовсе, поэтому, какъ только кончатся сѣнокосы, я ѣду, чтобъ успѣть воротиться до жатвы.

Мы такъ были удивлены, что не придумали порученій.

Выходя изъ комнаты, онъ вдругъ обернулся съ своимъ любимымъ восклицаніемъ:

— Господь да помилуетъ мою душу! Я чуть-было не забылъ, что привезъ для васъ поэму, которою вы такъ восхищались у меня.

Онъ вынулъ пакетъ изъ своего кармана.

— Прощайте, миссъ, сказалъ онъ: — прощайте, Мэтти! поберегите себя.

И онъ ушелъ. Но онъ далъ ей книгу, назвалъ Мэтти точь-въ-точь, какъ дѣлалъ тридцать лѣтъ назадъ.

— Я желала бы, чтобъ онъ не ѣздилъ въ Парижъ, сказала миссъ Матильда съ безпокойствомъ. — Я не думаю, чтобъ ему было здорово ѣсть лягушекъ; онъ привыкъ быть очень-осторожнымъ въ ѣдѣ, что было престранно въ такомъ здоровомъ съ виду молодомъ человѣкѣ.

Вскорѣ послѣ того я уѣхала, давъ множество наставленій Мартѣ, какъ присматривать за госпожей, и дать мнѣ знать, если ей покажется, что миссъ Мэтти несовсѣмъ-здорова; въ таковомъ случаѣ я пріѣду извѣстить своего стараго друга, не сказавъ ей объ увѣдомленіи Марты.

Вслѣдствіе этого я получала нѣсколько строчекъ отъ Марты время-отъ-времени; а около ноября явилось извѣстіе, что госпожа ея «очень опустилась и не хочетъ корму». Это извѣстіе такъ меня обезпокоило, что хотя Марта и не звала меня непремѣнно, я собралась и поѣхала.

Меня приняли съ горячимъ дружелюбіемъ, несмотря на небольшую тревогу, произведенную моимъ неожиданнымъ визитомъ, потому-что я могла дать увѣдомленіе только наканунѣ. Миссъ Матильда показалась мнѣ весьма-болѣзненной и я приготовилась успокоивать и приголубливать ее.

Я пошла внизъ поговорить тихонько съ Мартой.

— Съ которыхъ поръ барыня твоя такъ плоха? спросила я, стоя въ кухнѣ у огня.

— Ей вотъ теперь лучше недѣльки съ двѣ; да, я знаю, что лучше; она вдругъ стала корчиться въ четверкъ послѣ того, какъ миссъ Поль побывала. Я подумала: вѣрно она устала, пройдетъ, когда уснетъ хорошенько; а нѣтъ. Съ-тѣхъ-поръ все хуже да хуже; дай-ка я, молъ, напишу къ вамъ, сударыня.

— Ты поступила прекрасно, Марта. Пріятно думать, что при ней такая вѣрная служанка, и я надѣюсь, что и ты довольна своимъ мѣстомъ.

— Конечно, сударыня, барыня очень-добрая, ѣды и питья вдоволь и дѣла неслишкомъ-много, только…

— Только что, Марта?

— Зачѣмъ барыня не позволяетъ мнѣ водить компанію съ парнями?.. У насъ, въ городѣ, ихъ такая куча, и сколько рады бы радёхоньки навѣстить меня и, можетъ-быть, мнѣ никогда не прійдется имѣть мѣсто такое способное для этого, и оно кажись мнѣ, какъ бы пропускать случай. Многія дѣвушки, мои знакомыя, сдѣлали бы такъ, что барыня и не узнала; а я, видите, дала слово и сдержу, хоть домъ нашъ такой, что лучше нельзя желать для этого, и такая способная кухня, съ такими славными уголками; я поручилась бы, что могу утаить что угодно. Прошедшее воскресенье, не отопрусь, я плакала, что должна была захлопнуть дверь подъ носъ Джиму Гэрну, а онъ такой степенный парень, годный для какой-угодпо дѣвушки. Только я обѣщалась барышнѣ…

Марта чуть не плакала; мнѣ нечѣмъ было ее успокоить. Я знала изъ прежней опытности, съ какимъ ужасомъ обѣ миссъ Дженкинсъ глядѣли на «поклонниковъ», а въ настоящемъ нервномъ состояніи миссъ Мэтти нельзя было и думать уменьшить этотъ страхъ.

Я пошла повидаться съ миссъ Поль на слѣдующій день, что было для нея совершеннымъ сюрпризомъ, потому-что она не видалась съ миссъ Матильдой уже два дня.

— А теперь я должна идти съ вами, душенька, я обѣщала дать ей знать каково Томасу Голбруку, и мнѣ ужасно жаль сказать ей… что его домоправительница прислала мнѣ извѣстіе, что ему не долго осталось жить. Бѣдный Томасъ! Этого путешествія въ Парижъ онъ не могъ выдержать. Домоправительница говоритъ, что съ-тѣхъ-поръ онъ почти совсѣмъ не обходилъ полей, а сидѣлъ все уткнувъ руки въ колѣни въ конторѣ, ничего не читалъ, а только все твердилъ: «какой удивительный городъ Парижъ!» Большую отвѣтственность возьметъ на себя Парижъ, если будетъ причиной смерти кузена Томаса, потому-что лучшаго человѣка не было на свѣтѣ.

— А миссъ Матильда знаетъ о его болѣзни? спросила я:- новый свѣтъ промелькнулъ у меня насчетъ причины ея нездоровья.

— Разумѣется, душенька! Развѣ она вамъ не сказала? Я увѣдомила ее, недѣли двѣ назадъ или больше, когда въ первый разъ объ этомъ услыхала. Какъ странно, что она вамъ не сказала!

«Вовсе нѣтъ», подумала я; но не сказала ничего. Я почти чувствовала себя виноватой, заглядывая слишкомъ-любопытно въ это нѣжное сердце, и зачѣмъ мнѣ было говорить о ея тайнахъ, скрытыхъ, какъ миссъ Мэтти полагала, отъ цѣлаго свѣта. Я провела миссъ Поль въ маленькую гостиную миссъ Матильды, и потомъ оставила ихъ однѣхъ; но я нисколько не удивилась, когда Марта пришла ко мнѣ въ спальню сказать, чтобъ я шла обѣдать одна, потому-что у барыни сильно разболѣлась голова. Миссъ Мэтти пришла въ гостиную къ чаю, но это, очевидно, было для нея усиліемъ. Какъ-бы желая загладить нѣкоторое чувство упрека, которое питала къ своей покойной сестрѣ, которое волновало ее цѣлый день и въ которомъ она теперь раскаивалась, она стала мнѣ разсказывать, какъ добра и умна была въ юности Дебора; какъ она умѣла рѣшать, какія платья надо было надѣвать на всѣ вечера (слабая, призрачная идея о веселыхъ вечерахъ такъ давно прошедшихъ, когда миссъ Мэтти и миссъ Поль были молоды) и какъ Дебора съ ихъ матерью завели благотворительное общество для бѣдныхъ и учили дѣвушекъ стряпать и шить; какъ Дебора однажды танцовала съ лордомъ, и какъ она ѣздила къ сэру Питеру Арлею и хотѣла преобразовать простой пасторскій домъ по планамъ Арлея Галля, гдѣ содержалось тридцать слугъ; какъ она ухаживала за миссъ Мэтти во время продолжительной болѣзни, о которой я никогда прежде не слыхала, но которую я теперь сообразила въ умѣ, какъ слѣдствіе отказа на предложеніе мистера Голбрука. Такъ мы толковали тихо и спокойно о старыхъ временахъ въ длинный ноябрскій вечеръ.

На слѣдующій день миссъ Поль принесла намъ вѣсть, что мистеръ Голбрукъ умеръ. Миссъ Мэтти выслушала ее безмолвно; впрочемъ, по вчерашнимъ извѣстіямъ только этого и надо было ожидать. Миссъ Поль вызывала насъ на выраженіе сожалѣнія, спросивъ не грустно ли, что онъ скончался, и сказавъ:

— Какъ подумаешь объ этомъ пріятномъ іюньскомъ днѣ, когда онъ казался такъ здоровъ! И онъ могъ бы прожить еще лѣтъ двѣнадцать, не поѣзжай онъ въ этотъ нечестивый Парижъ, гдѣ у нихъ всегда такая кутерьма!

Она остановилась, ожидая отъ насъ какихъ-нибудь доказательствъ сожалѣнія. Я видѣла, что миссъ Мэтти не можетъ говорить: съ ней была такая нервическая дрожь; я, съ своей стороны, сказала, что чувствовала дѣйствительно. Посидѣвъ нѣсколько и думая, какъ я не сомнѣваюсь, что миссъ Мэтти приняла извѣстіе очень-спокойно, наша гостья простилась; но миссъ Мэтти усиливалась удержать свои чувства. Она никогда не упоминала болѣе о мистерѣ Голбрукѣ, хотя книга, подаренная имъ, лежала вмѣстѣ съ Библіей на столикѣ возлѣ ея постели; она не думала, что я слышала, какъ она просила крэнфордскую модистку сдѣлать ей чепчики, похожіе на тѣ, которые носитъ ея сіятельство мистриссъ Джемисонъ; она не думала, что я обратила вниманіе на отвѣтъ модистки: «но вѣдь она носитъ вдовьи чепчики, сударыня.

„О! я хочу сказать… только что-нибудь въ этомъ родѣ; не вдовьи, разумѣется, а нѣсколько-похожіе на чепчики мистриссъ Джемисонъ“. Это усиліе обуздать себя было началомъ трепетныхъ движеній головы и рукъ, которыя я съ-тѣхъ-поръ видѣла постоянно у миссъ Мэтти.

Вечеромъ въ тотъ день, когда мы услышали о смерти мистера Голбрука, миссъ Матильда была очень-молчалива и задумчива; послѣ молитвы она призвала Марту и потомъ не рѣшалась сказать, что хотѣла.

— Марта! сказала она наконецъ: — ты молода… и потомъ замолчала. Марта, чтобъ напомнить ей о ея недоконченной рѣчи, сдѣлала поклонъ и сказала:

— Да-съ, точно-такъ; двадцать-два года съ прошлаго октября.

— А, можетъ-быть, Марта, ты когда-нибудь встрѣтишь молодаго человѣка, который тебѣ понравится и которому понравишься ты. Я сказала, чтобъ у тебя не было поклонниковъ; но если ты встрѣтишь такого молодаго человѣка и скажешь мнѣ, а я найду, что онъ человѣкъ достойный, я не буду препятствовать, чтобъ онъ приходилъ видѣться съ тобою разъ въ недѣлю. Сохрани Боже! сказала она тихо:- чтобъ я причинила скорбь юнымъ сердцамъ.

Она говорила объ этомъ какъ о весьма-отдаленномъ случаѣ, и нѣсколько удивилась, когда Марта отпустила ей торопливый отвѣтъ:

— Вотъ сударыня Джимъ Гэрпъ, столяръ, выработываетъ три съ половиной шиллинга въ день, и росту шесть футовъ одинъ дюймъ; женихъ хоть куда; если вы разспросите о немъ завтра утромъ, всякій скажетъ, какой у него степенный нравъ; онъ будетъ радъ-радёхонекъ прійдти завтра вечеромъ — вотъ право слово.

Хотя миссъ Мэтти была испугана, однако она покорилась судьбѣ и любви.

V

Старыя письма

Я часто примѣчала, что почти каждый имѣетъ свою особенную, лично-принадлежащую ему, экономію, заботливую привычку сберегать мелкіе пенни въ какомъ-нибудь особенномъ предметѣ, пенни, которыхъ малѣйшая растрата непріятна ему болѣе нежели трата шиллинговъ или фунтовъ, издержанныхъ для какого-нибудь дѣйствительнаго мотовства. Одинъ старый джентльменъ знакомый мнѣ, узнавъ съ стоической кротостью о банкрутствѣ одного коммерческаго банка, въ которомъ находилась часть его денегъ, мучилъ свое семейство цѣлый день за то, что кто-то оторвалъ, а не отрѣзалъ исписанные листки вовсе-ненужной счетной книги; разумѣется, соотвѣтственныя страницы на другомъ концѣ могли пригодиться; и эта небольшая, ненужная трата бумаги (его особенная экономія) разсердила его больше, чѣмъ потеря денегъ. Конверты страшно терзали его душу, когда появились въ первый разъ; онъ только и могъ помириться съ такой тратой его любимой бумаги, что терпѣливо перевертывалъ на другую сторону всѣ конверты, которые ему присылались, чтобъ они такимъ образомъ пригодились опять. Даже теперь, хотя время измѣнило его, я вижу, какъ онъ бросаетъ пристальные взгляды на дочерей, когда онѣ напишутъ записки на цѣломъ листѣ вмѣсто полулиста, не болѣе трехъ строчекъ на одной страницѣ. Я не могу не признаться, что также обладаю этой общечеловѣческой слабостью. Снурочки составляютъ мою слабую сторону. Карманы мои наполнены небольшими моточками, подобранными вездѣ, гдѣ ни попало и связанными вмѣстѣ для употребленія, никогда непредставляющагося. Мнѣ дѣлается серьёзно-досадно, если кто-нибудь обрѣзываетъ затянувшійся узелъ вмѣсто того, чтобъ терпѣливо и добросовѣстно распутать его. Какимъ образомъ люди могутъ употреблять новоизобрѣтенные резинковые снурочки — я не могу вообразить. Для меня резинковый снурочекъ драгоцѣнное сокровище. У меня есть одинъ уже не новый, поднятый мною на полу лѣтъ шесть назадъ. Я точно пробовала употреблять его; но у меня не достало силъ, и я не могла рѣшиться на такое мотовство.

Кусочки масла сердятъ другихъ. Они не могутъ обращать вниманія на разговоръ отъ досады, которую причиняетъ имъ привычка нѣкоторыхъ людей непремѣнно брать больше масла, нежели имъ нужно. Не случалось ли вамъ видѣть безпокойные взгляды (почти-месмерическіе), которые такіе люди устремляютъ на масло? Они почувствовали бы облегченіе, еслибъ могли спрятать масло отъ глазъ, всунувъ въ свой собственный ротъ и проглотивъ; и дѣйствительно становятся счастливы, если та особа, на чьей тарелкѣ оно лежитъ нетронутымъ, вдругъ отрѣзываетъ кусокъ поджареннаго хлѣба (котораго ей совсѣмъ не хочется) и съѣдаетъ масло. Они думаютъ, что это не расточительность.

Миссъ Мэтти Дженкинсъ жалѣла свѣчей. Она придумывала множество причинъ, чтобъ жечь ихъ какъ-можно-меньше. Въ зимнее послѣобѣденное время она могла вязать два или три часа въ потемкахъ, или при свѣтѣ камина; и когда я ее спрашивала: могу ли позвонить и вѣлѣть подать свѣчи, чтобъ окончить мои нарукавники, она отвѣчала мнѣ всегда "работайте безъ свѣчъ". Свѣчи обыкновенно приносили съ чаемъ, но зажигалась всегда только одна. Такъ-какъ мы жили въ постоянномъ ожиданіи гостей, которые могли прійдти вечеромъ (но которые, однако, никогда не приходили), то и придумано было нѣкоторое обстоятельство, чтобъ имѣть свѣчи одинаковой вышины, всегда готовыя быть зажженными, и показывать будто мы всегда употребляемъ двѣ. Свѣчи зажигались по-очереди, и какъ бы мы ни работали, о чемъ бы мы ни говорили, глаза миссъ Мэтти постоянно были устремлены на свѣчу, чтобъ вдругъ вскочить, затушить и зажечь другую: тогда онѣ могли сравняться впродолженіе вечера, прежде чѣмъ сдѣлаются слишкомъ-неровны въ вышинѣ.

Въ одинъ вечеръ, я помню, эта свѣчная экономія особенно мнѣ надоѣла. Я очень устала отъ моего принужденія, особенно, когда миссъ Мэтти заснула и мнѣ не хотѣлось поправлять огонь, чтобъ не разбудить ея; я не была также въ-состояніи жариться на коврѣ передъ каминомъ и шить при его свѣтѣ, какъ дѣлала это обыкновенію. Я думала, что миссъ Мэтти снилась ея молодость, потому-что она сказала два или три слова во время своего безпокойнаго сна, которыя относились къ людямъ давно-умершимъ. Когда Марта принесла зажженную свѣчку и чай, миссъ Мэтти вдругъ проснулась и вскочила, обводя страннымъ, изумленнымъ взглядомъ вокругъ, какъ-будто мы были не тѣ, кого она надѣялась видѣть возлѣ себя. На лицѣ ея мелькнула тѣнь грустнаго выраженія, когда она меня узнала; но тотчасъ же она сдѣлала усиліе мнѣ улыбнуться по обыкновенію. Во все время, какъ мы пили чай, она говорила о дняхъ своего дѣтства и юности. Можетъ-быть, это навело на нее желаніе пересмотрѣть старинныя семейныя письма и уничтожить такія, которымъ не слѣдовало попасть въ руки постороннихъ; она часто говорила и о необходимости сдѣлать это, но всегда уклонялась съ робкимъ опасеніемъ чего-то мучительнаго. Въ этотъ вечеръ, однако, она встала послѣ чая и пошла за ними въ потемкахъ; она хвалилась аккуратнымъ порядкомъ во всѣхъ своихъ комнатахъ и всегда безпокойно на меня взглядывала, когда я зажигала свѣчу, чтобъ пойдти зачѣмъ-нибудь въ другую комнату. Когда она воротилась, по комнатѣ распространился пріятный запахъ; я часто примѣчала этотъ запахъ во всѣхъ вещахъ, принадлежавшихъ ея матери, а многія изъ писемъ были адресованы къ ней, то были жолтыя связки любовныхъ посланій, написанныхъ за шестьдесятъ или семьдесятъ лѣтъ назадъ.

Миссъ Мэтти со вздохомъ развязала пакетъ, но тотчасъ же заглушила этотъ вздохъ, какъ-будто не слѣдовало жалѣть о полетѣ времени, или даже о жизни. Мы сговорились пересматривать корреспондецію каждая особенно, взявъ по письму изъ той же самой связки и описывая его содержаніе другъ другу прежде чѣмъ его уничтожимъ. До этого вечера я совсѣмъ не знала, какъ грустно читать старыя письма, хотя не могу сказать почему. Письма были такъ счастливы, какъ только письма могутъ быть, по-крайней-мѣрѣ эти первыя письма. Въ нихъ было живое и сильное ощущеніе настоящаго, казавшееся до-того сильнымъ и полнымъ, какъ-будто никогда не могло оно пройдти, и какъ-будто горячія, живыя сердца, такъ выражавшіяся, никогда не могли умереть и не имѣть болѣе сношенія съ прекрасною землею. Я чувствовала бы себя менѣе грустной, я полагаю, ежели бы письма были болѣе-грустны. Я видѣла, какъ слезы тихо прокрадывались по глубокимъ морщинамъ миссъ Мэтти, и очки ея часто требовалось вытирать. Я надѣялась по-крайней-мѣрѣ, что она зажжетъ другую свѣчку, потому-что и мои глаза были нѣсколько-тусклы и мнѣ нужно было побольше свѣта, чтобъ видѣть блѣдныя, побѣлѣвшія чернила; но нѣтъ, даже сквозь слезы она видѣла и помнила свою маленькую экономію.

Первый разрядъ писемъ составляли двѣ связки, сложенныя вмѣстѣ и надписанныя рукою миссъ Дженкинсъ: «Письма моего много-уважаемаго отца и нѣжно-любимой матери до ихъ брака въ іюнѣ 1774.». Я отгадала, что крэнфордскому пастору было около двадцати-семи лѣтъ, когда онъ писалъ эти письма, а миссъ Мэтти сказала мнѣ, что матери ея было семнадцать въ то время, какъ она вышла замужъ. Съ моими понятіями о пасторѣ, навѣянными портретомъ въ столовой, принужденнымъ и величественнымъ въ огромномъ, широкомъ парикѣ, въ рясѣ, кафтанѣ и воротничкѣ, съ рукою положенною на копію единственной изданной имъ проповѣди, странно было читать эти письма. Они были исполнены горячаго, страстнаго пыла, краткими простыми выраженіями прямо и свѣжо-вырвавшимися изъ сердца; совсѣмъ непохожими на величественный латинизированный джонсоновскій слогъ напечатанной проповѣди, говоренной предъ какимъ-го судьей въ ассизное время. Письма его составляли любопытный контрастъ съ письмами его невѣсты. Ей, казалось, нѣсколько надоѣли его требованія о выраженіяхъ любви, и она не могла понять, что онъ подразумѣвалъ, повторяя одно и то же такимъ различнымъ образомъ; она совершенно понимала только свое собственное желаніе имѣть бѣлую шелковую матерію, и шесть или семь писемъ были наполнены просьбою къ жениху употребить свое вліяніе надъ ея родителями (которые очевидно держали ее въ большомъ повиновеніи) выпросить для нея ту или другую статью наряда и, болѣе всего, бѣлую шелковую матерію. Онъ не заботился, какъ она одѣта; она всегда была для него довольно-мила, какъ онъ старался ее увѣрить, когда она просила его выразить въ своихъ отвѣтахъ какой нарядъ онъ предпочитаетъ, затѣмъ, чтобъ она могла показать родителямъ то, что онъ говоритъ. Но наконецъ онъ, казалось, догадался, что она не согласится выйдти замужъ до тѣхъ-поръ, пока не «получитъ приданого» по своему вкусу; тогда онъ послалъ къ ней письмо, какъ видно, сопровождаемое цѣлымъ ящикомъ нарядовъ, и въ которомъ просилъ ее одѣваться во все, что только она пожелаетъ. Это было первое письмо надписанное слабою, нѣжною рукой: «Отъ моего дорогаго Джона.» Вскорѣ послѣ этого они обвѣнчались, я такъ полагаю, по прекращенію ихъ переписки.

— Мы должны сжечь ихъ, я думаю, сказала миссъ Мэтти, посмотрѣвъ на меня съ сомнѣніемъ:- никому они не будутъ нужны, когда меня не станетъ.

И одно за однимъ побросала она ихъ въ огонь, наблюдая, какъ каждое вспыхивало, погасало, опять загоралось слабымъ, бѣлымъ, призрачнымъ подобіемъ въ каминѣ, прежде чѣмъ она предавала другое такой же участи. Теперь комната была довольно-свѣтла, но я, подобно миссъ Мэтти, была погружена въ разсматриваніе тлѣющихъ писемъ, въ которыхъ вылился благородный жаръ мужскаго сердца.

Слѣдующее письмо, точно также было надписано миссъ Дженкинсъ: «Письмо благочестиваго поздравленія и увѣщанія отъ моего почтеннаго дѣда къ моей матери по случаю моего рожденія. Также нѣкоторыя дѣльныя замѣчанія моей превосходной бабушки о желаніи содержать въ теплѣ оконечности ребенка».

Первая половина точно была строгимъ и сильнымъ изображеніемъ материнской отвѣтственности и предостереженіемъ противъ золъ, ожидающихъ крошечнаго двухдневнаго ребенка. Жена его не писала, говорилъ старикъ, онъ запретилъ ей, потому-что она вывихнула ладыжку, что (говорилъ онъ) совсѣмъ не позволяетъ ей держать перо. Однако на концѣ страницы стояли буквы «Г. О.», (переверни) и на оборотѣ было письмо къ «моей любезной, любезнѣйшей Молли», умолявшее ее, когда она выйдетъ первый разъ изъ комнаты зачѣмъ бы то ни было, пойдти на верхъ, а не внизъ, и обвертывать ноги ребенка фланелью, нагрѣтой у огня, хотя это было лѣтомъ, потому-что малютки такъ деликатны.

Пріятно было видѣть изъ писемъ, довольно-частыхъ между молодою матерью и бабушкой, какъ дѣвическое тщеславіе искоренялось изъ ея сердца любовью къ ребенку. Бѣлая шелковая матерія опять явилась на сцену въ письмахъ. Въ одномъ изъ нея собирались сдѣлать платьице для крестинъ. Оно украшало ребенка, когда родители взяли его съ собою провести дня два въ Арлеѣ Галлѣ. Оно увеличивало прелести прелестнѣйшаго ребенка, какой когда-либо былъ на свѣтѣ. «Любезная матушка, какъ бы я желала, чтобъ вы его увидѣли! Безъ всякаго пристрастія мнѣ кажется, что малютка будетъ совершенной красавицей!» Я подумала о миссъ Дженкинсъ сѣдой, сморщенной и поблекшей.

Тутъ былъ большой пропускъ въ письмахъ пастора. Жена его надписывала уже не такъ; уже не отъ «Моего любезнѣйшаго Джона», а отъ «Моего уважаемаго супруга». Письма были по случаю изданія той самой проповѣди, которая была изображена на портретѣ. Чтеніе передъ «милордомъ судьею» и «изданіе по просьбѣ» были главнымъ предметомъ, событіемъ въ жизни пастора. Ему необходимо было ѣхать въ Лондонъ надзирать за печатаніемъ. Сколькихъ друзей посѣтилъ онъ, чтобъ посовѣтоваться и рѣшить, какую выбрать типографію для такого важнаго труда; наконецъ рѣшило, что Дж. и Дж. Рипингтонамъ будетъ поручена такая лестная отвѣтственность. Достойный пасторъ, казалось, настроился по этому случаю на высокій литературный тонъ, потому-что онъ не могъ написать письма женѣ, не вдавшись въ латинь. Я помню, что въ концѣ одного изъ его писемъ стояло: «Я всегда буду держать въ памяти добродѣтельныя качества моей Молли, dum memor ipse mei, dum Spiritus regit artus», а взявъ въ соображеніе, что англійскій языкъ его корреспондентки иногда грѣшилъ противъ грамматики и часто противъ правописанія, могло быть принято за доказательство, до какой степени онъ «идеализировалъ» свою Молли. Миссъ Дженкинсъ обыкновенно говорила: «въ нынѣшнее время много толкуютъ объ идеализированіи; Богъ знаетъ, что это значитъ». Однакожь такое настроеніе пастора ничего не значитъ въ-сравненіи съ внезапнымъ припадкомъ писать классическія стихотворенія, который скоро овладѣлъ имъ, и гдѣ его Молли являлась «Маріей». Письмо, содержащее carmen, было надписано ею: «Еврейскія стихотворенія, присланныя ко мнѣ моимъ уважаемымъ супругомъ. Я думала, что получу письмо объ убіеніи поросенка, но должна подождать. Зам. послать стихотворенія сэру Питеру Арлею, по желанію моего супруга». А въ постскриптумѣ его почеркомъ было прибавлено, что ода явилась въ «Gentleman's Magazine», декабрь, 1782.

Письма ея къ мужу такъ нѣжно цѣнимыя имъ, какъ-будто они были М. T. Ciceronis Epistolae, были гораздо-удовлетворительнѣе для отсутствующаго мужа и отца, нежели его письма къ женѣ. Она говорила ему, какъ Дебора чисто шила каждый день и читала ей по книгамъ, которыя онъ для нея выбралъ; какъ она была очень-прилежнымъ, добрымъ ребенкомъ; но дѣлаетъ вопросы, на которые мать не можетъ ей отвѣчать: мать не хочетъ унизиться, сказавъ, что не знаетъ, и принуждена мѣшать огонь или послать ребенка съ какимъ-нибудь порученіемъ. Мэтти была теперь любимицей матери и обѣщала (точно такъ какъ, сестра въ эти лѣта) сдѣлаться большой красавицей. Я прочла это вслухъ миссъ Мэтти, которая улыбнулась и вздохнула при надеждѣ, такъ нѣжно выраженной, что «маленькая Мэтти не будетъ тщеславной, если даже сдѣлается красавицей».

— У меня были славные волосы, душенька, сказала миссъ Матильда: — и не дурной ротъ.

И я видѣла потомъ, какъ она поправила свой чепчикъ и выпрямилась.

Но воротимся къ письмамъ мистриссъ Дженкинсъ. Она говорила мужу о бѣдныхъ въ ихъ приходѣ; какія простыя домашнія лекарства давала она; какія средства и кушанья посылала, спрашивала наставленія о коровахъ и поросятахъ и невсегда ихъ получала, какъ я сказала уже прежде. Добрая старуха-бабушка умерла, когда родился мальчикъ — это было вскорѣ послѣ изданія проповѣди; но отъ дѣда тутъ было другое увѣщательное письмо, еще сильнѣе, убѣдительнѣе прежнихъ, такъ-какъ теперь отъ западни свѣта нужно было предохранить мальчика. Дѣдъ описывалъ всѣ разнообразные грѣхи, въ которые человѣкъ можетъ впасть, и я удивлялась, какъ люди могутъ послѣ этого умирать естественной смертью. Висѣлица, казалось, была окончаніемъ жизни многихъ изъ знакомыхъ дѣда; и я не удивилась тому, что жизнь его была «долиной слезъ».

Мнѣ казалось странно, что я никогда не слыхала прежде объ этомъ братѣ; но я заключила, что онъ вѣрно умеръ въ дѣтствѣ, а то, иначе, сестры упомянули бы о немъ.

Мало-по-помалу мы добрались до писемъ миссъ Дженкинсъ. Миссъ Мэтти было жаль сжечь ихъ. Она говорила, что всѣ другія письма были интересны только для тѣхъ, кто любилъ писавшихъ; казалось, ей было бы больно, еслибъ они попали въ руки постороннихъ, незнавшихъ ея любезной матери, неоцѣнившихъ, какъ она была добра, хотя не всегда совершенно выражалась новѣйшимъ слогомъ. Письма Деборы… другое дѣло: они были такъ превосходны! Каждому прочитать ихъ было полезно. Давно уже миссъ Мэтти читала мистриссъ Шапонъ, но знала, что Дебора могла сказать то же самое также хорошо; а что касается до мистриссъ Картеръ — всѣ ужасно много думаютъ о ея письмахъ именно потому, что она написала Эпиктета; но миссъ Мэтти была совершенно увѣрена, что Дебора никогда не употребила бы такихъ пошлыхъ выраженій.

Было ясно, что миссъ Мэтти жаль сжечь эти письма. Она не хотѣла допустить, чтобъ я небрежно перебрала ихъ, или пробѣжала тихо и съ пропусками. Она взяла ихъ отъ меня и даже зажгла другую свѣчку, чтобъ прочесть съ приличной выразительностью, не спотыкаясь на важныхъ словахъ. О! какъ мнѣ хотѣлось фактовъ вмѣсто размышленій, прежде чѣмъ эти письма будутъ окончены! Они длились два вечера, и я не стану отпираться, что въ это время думала о многихъ другихъ вещахъ; а все-таки я была на своемъ посту при концѣ каждаго изреченія.

Письма пастора, его жены и тещи всѣ были изрядно-коротки и важны, писаны прямымъ почеркомъ, очень-сжатыми строчками. Иногда цѣлое письмо заключалось на простомъ лоскуткѣ бумажки. Бумага была очень-желта, а чернила очень-темны; нѣкоторые изъ листовъ были (какъ миссъ Мэтти дала мнѣ замѣтить) старомодной почтовой бумагой со штемпелемъ, представляющимъ на углу скачущаго во весь духъ почтальйона, трубящаго въ рожокъ. Письма мистриссъ Дженкинсъ и ея матери были запечатаны большой круглой красной облаткой; потому-что это было прежде чѣмъ «Покровительство» миссъ Эджвортъ изгнало оплатки изъ порядочнаго общества. Было очевидно изъ содержанія того о чемъ говорилось, что письма, съ адресами членовъ парламента были въ большомъ употребленіи и даже служили средствомъ къ платежу долговъ нуждающихся членовъ парламента [8]. Пасторъ запечатывалъ свои посланія огромной гербовой печатью. Онъ надѣялся, что такъ хорошо-запечатанныя письма будутъ подрѣзаны, а не разорваны какой-нибудь беззаботною или нетерпѣливою рукой. Письма миссъ Дженкинсъ были позднѣйшаго времени по формѣ и почерку. Она писала на квадратномъ листкѣ, который мы теперь называемъ старомоднымъ. Почеркъ ея былъ удивительно расчитанъ, чтобъ наполнить листокъ, а потомъ съ гордостью и восторгомъ начать перекрестныя строчки. Бѣдную миссъ Мэтти это приводило въ грустное замѣшательство, потому-что длинныя слова накоплялись въ объемѣ подобно снѣжнымъ глыбамъ и къ концу письма миссъ Дженкинсъ обыкновенно становилась неудопонятной.

Я не могу въ-точности вспомнитъ времени, но думаю, что миссъ Дженкинсъ написала особенно много писемъ въ 1805 году, по случаю своего путешетствія къ какимъ-то друзьямъ близь Ньюкэстля на Тайнѣ. Эти друзья были коротко-знакомы съ начальникомъ тамошняго гарнизона и слышали отъ него о всѣхъ приготовленіяхъ, чтобъ отразить вторженіе Бонапарта, которое многіе предполагали при устьѣ Тайна. Миссъ Дженкинсъ, какъ видно, была очень-испугана, и первая часть ея писемъ была часто писана хорошимъ, понятнымъ англійскимъ языкомъ, сообщавшимъ подробности о приготовленіяхъ, дѣлаемыхъ въ томъ семействѣ, у котораго она гостила, противъ ужаснаго событія: объ узлахъ платьевъ, уложенныхъ, чтобъ все было наготовѣ на случай бѣгства въ Альстонъ Муръ (дикое нагорное мѣсто между Нортумберлендомъ и Кумберландомъ); о сигналѣ, который долженъ быть поданъ для побѣга и объ одновременномъ явленіи подъ знамена волонтеровъ — сигналъ долженъ былъ состоять (какъ мнѣ помнится) въ звонѣ колоколовъ особеннымъ, зловѣщимъ образомъ. Въ одинъ день, когда миссъ Дженкинсъ съ своими хозяевами была на обѣдѣ въ Ньюкэстлѣ, этотъ предостерегательный сигналъ былъ точно поданъ (поступокъ невесьма-благоразумный, если только есть какая-нибудь правда въ нравоученіи, заключающемся въ баснѣ о Мальчикѣ и Волкѣ), и миссъ Дженкинсъ, едва-оправившаяся отъ страха, описала на слѣдующій день ужасный испугъ, суматоху и тревогу и потомъ, нѣсколько оправившись прибавила: «Какъ пошлы, любезнѣйшій батюшка, кажутся наши вчерашнія опасенія въ настоящую минуту спокойнымъ и прозорливымъ умамъ!» Здѣсь миссъ Мэтти прервала чтеніе словами.

— Но, душенька, они совсѣмъ не были ни пошлы, ни ничтожны въ то время. Я знаю, что сама я часто просыпалась нѣсколько разъ ночью, воображая, будто слышу топотъ французовъ, входящихъ въ Крэнфордъ. Многіе поговаривали, что хотятъ спрятаться въ солекопни: тамъ говядина сохранилась бы прекрасно и только мы пострадали бы отъ жажды. Отецъ мой говорилъ цѣлый рядъ проповѣдей на этотъ случай; однѣ утромъ, о Давидѣ и Голіаѳѣ, чтобъ побудить народъ сражаться заступами или кирпичами, еслибъ это было нужно; а другія вечеромъ, въ доказательство, что Наполеонъ былъ все-равно, что Аполліонъ и Аббадона. Я помню, батюшка полагалъ, что его будутъ просить напечатать эти послѣднія; но приходъ былъ, можетъ-быть, доволенъ и тѣмъ, что слышалъ ихъ.

Питеръ Мармадукъ Арлей Дженкинсъ («бѣдный Питеръ!», такъ миссъ Мэтти начала называть его), былъ въ Шрюсбюрійской Школѣ въ то время. Пасторъ принялся за перо и еще разъ обратился къ своей латыни, чтобъ переписываться съ этимъ мальчикомъ. Ясно, что письма мальчика были, что называется письмами на-показъ. Они были наполнены превыспренними описаніями, дававшими отчетъ о его ученіи и умственныхъ надеждахъ разнаго рода съ изреченіями изъ классиковъ; лишь время отъ времени животныя побужденія вырывались такими выраженіями, напримѣръ, написанными съ дрожащей торопливостью, послѣ того, какъ письмо было осмотрѣно: «Милая матушка, пришлите мнѣ пирожнаго и положите туда побольше лимоновъ». Милая матушка, вѣроятно, отвѣчала сынку только пирожнымъ и сластями, потому-что писемъ ея тутъ не было, но за-то была цѣлая коллекція пасторовыхъ писемъ, на котораго латинь въ письмахъ сына дѣйствовала подобно трубѣ на старую военную лошадь. Я немного понимаю въ латини, конечно, и этотъ слогъ, служащій къ украшенію, невесьма-полезенъ, какъ мнѣ кажется, по-крайней-мѣрѣ, судя по отрывкамъ, которые я припоминаю изъ писемъ пастора; одинъ былъ такого рода: «этотъ городъ не находится на твоей ирландской ландкартѣ; но Bonus Bernardus non videl omnia, какъ говорятъ proverbia». Теперь становилось очень-ясно, что «бѣдный Питеръ попадался во многія бѣды». Тутъ были письма высокопарнаго раскаянія къ отцу въ какомъ-нибудь нехорошемъ поступкѣ, и между ними дурно-написанная, дурно-запечатанная, дурно-адресованная, запачканная записка: «Милая, милая, милая, милѣйшая матушка, я исправлюсь непремѣнно, только пожалуйста не сердитесь на меня, я этого не стою, но я сдѣлаюсь добрымъ, дорогая матушка».

Миссъ Мэтти не могла говорить отъ слезъ, когда прочитала эту записку. Она подала мнѣ ее въ молчаніи, потомъ встала и отнесла въ самые сокровенные ящики своей спальни, боясь, чтобъ, какъ-нибудь случайно, не была она сожжена.

— Бѣдный Питеръ! сказала она: — онъ всегда попадался въ бѣды; онъ былъ слишкомъ-легковѣренъ. Завлекутъ его въ дурное, а потомъ и поставятъ въ-тупикъ; но онъ былъ слишкомъ-большой охотникъ до проказъ; никакъ не могъ удержаться, чтобъ не подшутить. Бѣдный Питеръ!

Часть вторая

I

Бѣдный Питеръ

Карьера бѣднаго Питера развертывалась передъ нимъ очень-пріятно, устроенная добрыми друзьями, но Bonus Bernardus non videt omnia тоже въ этомъ начертаніи. Онъ долженъ былъ пріобрѣсть почести въ Шрюсбюрійской Школѣ, увезти ихъ съ собою въ Кембриджскій Университетъ, а послѣ его ожидало пасторское мѣсто — подарокъ крестнаго отца сэра Питера Арлея. Бѣдный Питеръ! доля его въ жизни была весьма-различна отъ того, чего надѣялись и чего ожидали его друзья. Миссъ Мэтти все мнѣ разсказала и я думаю, что это было для нея большимъ облегченіемъ.

Онъ былъ любимцемъ матери, которая хвалила до безумія всѣхъ своихъ дѣтей, хотя, можетъ-быть, нѣсколько страшилась высокихъ свѣдѣній Деборы. Дебора была любимицей отца, и когда онъ разочаровался въ Питерѣ, она сдѣлалась его гордостью. Единственная почесть, привезенная Питеромъ изъ Шрюсбюри, была репутація самаго добраго мальчика на свѣтѣ и школьнаго зачинщика въ шалостяхъ. Отецъ разочаровался, но рѣшился поправить дѣло по-мужски. У него не было средствъ отдать Питера къ особому учителю, но онъ могъ учить его самъ, и миссъ Мэтти много мнѣ говорила о страшныхъ приготовленіяхъ насчетъ словарей и лексиконовъ, сдѣланныхъ въ кабинетѣ отца въ то утро, когда Питеръ началъ курсъ.

— Бѣдная матушка! сказала она. — Я помню, что она обыкновенно оставалась въ залѣ такъ близко отъ кабинетной двери, чтобъ уловить звуки батюшкинаго голоса. Я могла угадать въ минуту по ея лицу, если все шло хорошо. И долго все шло хорошо.

— Что наконецъ пошло дурно? сказала я: — вѣрно эта скучная лагинь.

— Нѣтъ, не латинь. Питеръ былъ въ большой милости у батюшки, потому-что работалъ хорошо. Но ему вдругъ вздумалось подшутить надъ Крэнфордцами и настроить разныхъ проказъ, а имъ это не понравилось; не понравилось никому. Онъ всегда надувалъ ихъ; «надувалъ» несовсѣмъ-приличное слово, душенька, и я надѣюсь, вы не скажете вашему батюшкѣ, что я его употребила; мнѣ не хочется, чтобъ онъ думалъ, будто я не разборчива въ выраженіяхъ, проведя жизнь съ такой женщиной, какъ Дебора. И навѣрно вы никогда не употребляете такого слова сами. Не знаю, какъ оно сорвалось у меня съ языка, развѣ только потому, что я думаю о добромъ Питерѣ, а онъ всегда такъ выражался. Онъ былъ преблагороднымъ мальчикомъ во многихъ отношеніяхъ. Онъ походилъ на любезнаго капитана Броуна во всегдашней готовности помочь старику или ребенку, однако любилъ подшутить и надѣлать проказъ; онъ думалъ, что старыя крэнфордскія дамы повѣрятъ всему. Тогда здѣсь жило много старыхъ дамъ, и теперь, побольшей-части, мы все дамы, но мы не такъ стары, какъ тѣ дамы, которыя жили здѣсь, когда я была дѣвочкой. Мнѣ смѣшно, когда я подумаю о шалостяхъ Питера.

— Миссъ Дженкинсъ знала объ этихъ шалостяхъ? спросила я.

— О, нѣтъ! это показалось бы слишкомъ-оскорбительно для Деборы. Нѣтъ! никто не зналъ кромѣ меня. Мнѣ бы хотѣлось всегда знать о намѣреніяхъ Питера, но иногда онъ мнѣ не говорилъ ихъ. Онъ обыкновенно говорилъ, что старымъ дамамъ въ городѣ всегда нужно о чемъ-нибудь болтать; но я этого не думаю. Онѣ получали сен-джемскую газету три раза въ недѣлю, точно такъ, какъ мы получаемъ теперь, и у насъ есть о чемъ поговорить; я помню, какой всегда начинался страшный шумъ, когда дамы собирались вмѣстѣ; но вѣрно школьные мальчишки болтаютъ больше дамъ. Наконецъ, случилось ужасно-прискорбное обстоятельство.

Миссъ Мэтти встала, подошла къ двери, отворила ее — тамъ никого не было. Она позвонила въ колокольчикъ, и когда пришла Марта, приказала ей сходить за яицами на мызу, на другой конецъ города.

— Я запру за тобою дверь, Марта. Тебѣ не страшно идти — нѣтъ?

— Совсѣмъ-нѣтъ, сударыня; Джимъ Гэрнъ будетъ такъ радъ проводить меня.

Миссъ Мэтти выпрямилась и какъ только мы остались однѣ, пожелала, чтобъ у Марты было побольше дѣвической скромности.

— Затушите свѣчку, душенька. Мы можемъ говорить также хорошо и при каминномъ огнѣ.

Ну вотъ видите, Дебора уѣхала недѣльки за двѣ; день былъ очень-тихій и спокойный, какъ я помню; сирени были всѣ въ цвѣту, стало-быть это было весной. Батюшка вышелъ навѣстить какихъ-то больныхъ; я помню, что видѣла, какъ онъ вышелъ изъ дому въ своемъ парикѣ, шляпѣ и съ тростью. Что сдѣлалось съ нашимъ бѣднымъ Питеромъ — не знаго; у него былъ предобрѣйшій характеръ, а между-тѣмъ, онъ любилъ досаждать Деборѣ. Она никогда не смѣялась надъ его шалостями, считала его ne comme il faut, недовольно-заботящимся объ улучшеніи своего разума, и это ему было досадно. Ну, вотъ, пошелъ онъ въ ея комцату, одѣлся въ ея старое платье, шаль и шляпку: именно въ тѣ вещи, которыя она обыкновенно носила въ Крэнфордѣ и которыя вездѣ были извѣстны; изъ подушки сдѣлалъ куклу… Вы точно знаете, что заперли дверь, душенька, я не хотѣла бы, чтобъ кто-нибудь это слышалъ… Сдѣлалъ… крошечнаго ребенка въ бѣломъ длинномъ платьѣ. Это только затѣмъ, какъ онъ сказалъ мнѣ послѣ, чтобъ заставить поговорить о чемъ-нибудь въ городѣ: онъ никогда не думалъ оскорбить этимъ Дебору. Вотъ и пошелъ онъ прогуливаться взадъ и впередъ по Фильбертской аллеѣ… полуприкрытой рѣшоткой и почти-невидной, и обнималъ свою подушку, точь-въ-точъ какъ ребенка, и говорилъ ей разныя глупости. Ахъ душенька! а батюшка-то и шолъ въ это время по улицѣ своимъ всегдашнимъ величественнымъ шагомъ и увидалъ толпу людей, человѣкъ этакъ двадцать, уставившихся на что-то сквозь рѣшотку. Онъ сначала подумалъ, что они смотрятъ на новый рододендронъ, бывшій тогда въ полномъ цвѣтѣ и которымъ онъ очень гордился, и пошелъ медленнѣе, чтобъ дать имъ время налюбоваться; думалъ даже не написать ли ему диссертацію по этому случаю, предполагая, можетъ-быть, что между рододендрами и полевыми лиліями было какое-нибудь соотношеніе. Бѣдный батюшка! Подойдя ближе, онъ началъ удивляться, что никто не видитъ; но головы всѣхъ были такъ тѣсно прижаты другъ къ другу и они такъ пристально глядѣли! Батюшка вошелъ въ середину толпы, намѣреваясь, говорилъ онъ, сказать, чтобъ они пошли въ садъ вмѣстѣ съ ш;мъ налюбоваться вдоволь прелестнымъ растительнымъ произведеніемъ, когда… о, душенька! я дрожу, когда подумаю объ этомъ… онъ самъ посмотрѣлъ сквозь рѣшотку и увидѣлъ… Не знаю право, что онъ подумалъ, но старый Клеръ говорилъ мнѣ, что лицо его позеленѣло отъ гнѣва, а глаза такъ и засверкали изъ-подъ нахмуренныхъ черныхъ бровей. Онъ заговорилъ… да, какъ страшно!.. приказалъ имъ всѣмъ оставаться тамъ, гдѣ они стояли… ни одному не уходить, ни одному не двинуться съ мѣста, и быстрѣе молніи очутился у садовой калитки, въ тилбертской аллеѣ, схватилъ бѣднаго Питера, сорвалъ съ него шляпку, шаль, платье и бросилъ подушку къ народу черезъ рѣшотку, да такъ разсердился, такъ разсердился, что при всемъ народѣ поднялъ трость да и приколотилъ Питера! Душенька, эта шалость, въ такой солнечный день, когда все было тихо и хорошо, разбила сердце матушки и измѣнила батюшку на всю жизнь, да, измѣнила. Старый Клеръ говорилъ, что Питеръ былъ такъ же блѣденъ, какъ батюшка, и принималъ удары безмолвно, какъ статуя. Когда батюшка остановился, чтобъ перевести духъ, Питеръ сказалъ: «Довольны ли вы, сэръ?» совершенно-хриплымъ голосомъ, и все стоя совершенно-спокойно. Не знаю, что сказалъ батюшка… и сказалъ ли онъ, что-нибудь; но старый Клеръ говоритъ, что Питеръ обернулся къ народу и сдѣлалъ низкій поклонъ величественно и важно, какъ дворянинъ, и потомъ медленно пошелъ къ дому. Я помогала матушкѣ въ кладовой дѣлать настойку изъ скороспѣлокъ. Я не могу теперь терпѣть ни настойки, ни запаха цвѣтовъ: мнѣ дѣлается отъ нихъ дурно, какъ въ тотъ день, когда Питеръ вошелъ съ такимъ высокомѣрнымъ видомъ, какъ мужчина… право какъ мужчина, а не какъ мальчикъ. «Матушка!» сказалъ онъ, «я пришелъ вамъ сказать, Богъ да благословитъ васъ навсегда». Я видѣла, какъ губы его дрожали при этихъ словахъ и мнѣ кажется, онъ не осмѣлился сказать ничего болѣе-нѣжнаго, по причинѣ намѣренія, которое было на его сердцѣ. Она посмотрѣла на него съ испугомъ и удивленіемъ и спросила, что это значитъ? Онъ не улыбнулся, не сказалъ ни слова, но обвилъ ее руками и поцаловалъ такъ, какъ-будто не зналъ, какъ ее оставить; и прежде, чѣмъ она успѣла спросить его опять, онъ ушелъ. Мы толковали объ этомъ и не могли понять; она приказала мнѣ пойдти спросить батюшку, что такое случилось. Онъ ходилъ взадъ и впередъ съ видомъ величайшаго неудовольствія. «Скажи матери, что я прибилъ Питера и что онъ совершенно это заслужилъ». Я не смѣла дѣлать никакихъ разспросовъ. Когда я сказала матушкѣ, она опустилась на стулъ, и съ минуту ей было дурно. Я помню, что черезъ нѣсколько дней, я видѣла, какъ бѣдные, увядшіе цвѣты были выброшены въ навозъ, завяли и поблекли тамъ. Въ этотъ годъ не дѣлалось у насъ этой настойки… да и послѣ никогда, Тотчасъ матушка пошла къ батюшкѣ. Я подумала о королевѣ Эсѳири и королѣ Ассурѣ, потому-что матушка была очень-хороша собой и пренѣжнаго сложенія, а батюшка казался тогда такъ страшенъ, какъ король Ассуръ. Спустя нѣсколько времени, они пришли вмѣстѣ и тогда матушка сказала мнѣ, что случилось и какъ она ходила въ комнату Питера, по желанію батюшки — хотя не должна была сказывать Питеру объ этомъ — чтобъ съ нимъ переговорить. Но Питера не было тамъ. Мы искали по всему дому; нѣтъ Питера, да и только! Даже батюшка, который не хотѣлъ сначала самъ искать, вскорѣ началъ намъ помогать. Домъ пасторскій былъ очень-старый, весь въ лѣстницахъ и вверхъ, и внизъ. Сначала матушка звала тихо и кротко, затѣмъ, чтобъ успокоить бѣднаго мальчика: «Питеръ! милый Питеръ! это только я»; но, мало-по-малу, когда слуги воротились, батюшка разослалъ ихъ въ разныя стороны, чтобъ узнать, гдѣ Питеръ. Когда мы не нашли его ни въ саду, ни на сѣнникѣ и нигдѣ, крики матушки становились все громче и сильнѣе: «Питеръ! Питеръ мой дорогой! гдѣ ты?» Она чувствовала и понимала, что его долгій поцалуй означалъ грустное «прости». День проходилъ… матушка все искала и искала безъ отдыха во всѣхъ возможныхъ мѣстахъ, которыя осматривали уже разъ двадцать прежде. Батюшка сидѣлъ закрывъ лицо руками и не говорилъ ни слова; только когда посланные возвращались, не принося извѣстія, онъ поднималъ голову съ грустнымъ выраженіемъ и приказывалъ идти опять по какому-нибудь новому направленію. Матушка все ходила изъ комнаты въ комнату изъ дому и въ домъ, тихо и неслышно, но все не переставая. Ни она, ни батюшка не могли оставить дома, бывшаго сборнымъ мѣстомъ для всѣхъ посланныхъ. Наконецъ (было уже темно) батюшка всталъ и взялъ матушку за руку, когда она ходила дикими, грустными шагами отъ одной двери къ другой. Она вздрогнула отъ прикосновенія руки его, потому-что забыла все на свѣтѣ, исключая Питера. «Молли!» сказалъ онъ «а я не думалъ, что все это можетъ случиться». Онъ посмотрѣлъ ей въ лицо для успокоенія, въ ея бѣдное, разстроенное, блѣдное лицо; ни она, ни батюшка не смѣли признаться, какой ужасъ былъ въ ихъ сердцѣ; не наложилъ ли Питеръ руки на себя? Батюшка не видѣлъ сознательнаго взгляда въ горячихъ, сухихъ глазахъ жены; онъ не встрѣтилъ сочувствія, которое всегда встрѣчалъ, и этотъ твердый человѣкъ, видя нѣмое отчаяніе на лицѣ ея, заплакалъ горько; но, когда она это увидѣла, кроткая печаль блеснула въ ея глазахъ и она сказала: «Милый Джонъ! не плачь, пойдемъ со мной, мы найдемъ его», почти также весело какъ-будто знала, гдѣ онъ. Она взяла огромную руку батюшки своей нѣжной ручкой и повела его — а слезы такъ и капали — безъ отдыха изъ комнаты въ комнату, по дому и по саду. О! какъ я желала, чтобъ пріѣхала Дебора! Я не имѣла времени плакать, потому-что теперь все лежало на мнѣ. Я написала къ Деборѣ, чтобъ она воротилась, тайно послала человѣка въ домъ того самаго мистера Голбрука, и бѣднаго мистера Гольбрука!.. Вы знаете о комъ я говорю. Я не хочу сказать, чтобъ я послала прямо къ нему, но я отправила человѣка, на котораго могла положиться, узнать не тамъ ли Питеръ. Въ то время мистеръ Голбрукъ бывалъ у насъ часто… вы знаете, что онъ былъ кузенъ миссъ Поль; онъ обращался такъ ласково съ Питеромъ, училъ его удить рыбу; онъ былъ ласковъ ко всѣмъ и я подумала, что Питеръ, можетъ-быть, у него; но мистера Гольбрука не было дома, а Питера никто не видалъ. Наступила уже ночь, но двери были открыты настежь и батюшка съ матушкой ходили взадъ и впередъ; прошло ужь больше часу, какъ онъ сталъ искать Питера съ нею вмѣстѣ, и не думаю, чтобъ они говорили другъ съ другомъ во все это время. Я развела въ столовой огонь и служанка приготовила чай: мнѣ хотѣлось, чтобъ они согрѣлись, когда старый Клеръ попросилъ позволенія говорить со мной. «Я взялъ неводъ отъ мельника, миссъ Мэтти. Закинуть ли намъ въ прудъ сегодня или подождать до завтра?» Помню, что я уставилась ему въ лицо и не понимала, что онъ хочетъ сказать, а когда поняла, я громко захохотала. Ужасъ этой новой мысли… нашъ милый дорогой Питеръ, холодный, окоченѣлый и мертвый! Помню еще теперь звукъ моего собственнаго смѣха. На слѣдующій день Дебора была дома, прежде чѣмъ я пришла въ себя. Она была не такъ слаба, какъ я; мои крики (мой страшный смѣхъ кончился рыданіями) пробудили мою нѣжную, милую мать, растроенныя мысли которой пришли въ порядокъ, какъ только ея дитя почувствовало необходимость въ попеченіяхъ. Они съ Деборой сидѣли у моей кровати; я узнала по ихъ лицу, что извѣстій о Питерѣ не было и никакой ужасной страшной вѣсти, чего я больше всего боялась въ моемъ смутномъ состояніи между сномъ и бодрствованіемъ. Тотъ же самый результатъ всѣхъ розъисковъ такимъ же точно образомъ облегчилъ матушку, которую, я увѣрена, мысль, что Питеръ, можетъ-быть, виситъ гдѣ-нибудь мертвый, заставляла вчера безъ устали искать его. Ея кроткіе глаза сдѣлались совсѣмъ-другими послѣ этого; въ нихъ навсегда осталось безпокойное, алчущее выраженіе, какъ-будто они отъискивали того, чего не могли найдти. О! это было страшное время, вдругъ разразившееся громовымъ ударомъ въ спокойный ясный день, когда сирени были въ полномъ цвѣтѣ.

— Гдѣ мистеръ Питеръ? сиросила я.

— Онъ отправился въ Ливерпуль; тогда была тамъ война; королевскіе корабли стояли въ мерсейскомъ устьѣ; тамъ обрадовались, что такой славный малый (пяти футовъ и девяти дюймовъ онъ былъ) самъ предложилъ вступить въ службу. Капитанъ написалъ къ батюшкѣ, а Питеръ написалъ къ матушкѣ. Постойте! эти письма должны быть гдѣ-нибудь здѣсь.

Мы зажгли свѣчу и нашли письма капитана и Питера. Нашли также умоляющее письмецо отъ мистриссъ Дженкинсъ къ Питеру, адресованное въ домъ стараго школьнаго товарища, куда, она вздумала, можетъ-быть онъ пошелъ. Они возвратили письмо нераспечатаннымъ, нераспечатаннымъ оно оставалось съ-тѣхъ-поръ, положенное невзначай вмѣстѣ съ другими письмами того времени. Вотъ оно:

«Любезнѣйшій Питеръ,

„Ты, вѣрно, не думаешь, какъ мы огорчены, а то, конечно, не оставилъ бы насъ. Отецъ твой сидитъ и вздыхаетъ, такъ-что сердце больно сжимается. Онъ не можетъ съ горя поднять головы; однако, онъ сдѣлалъ только то, что считалъ справедливымъ. Можетъ-быть, онъ былъ слишкомъ-строгъ, можетъ-быть, и я не была довольно-ласкова, но Богу извѣстно, какъ мы тебя любимъ, нашъ милый, единственный мальчикъ. Старый Донъ (собака) такъ печалится о тебѣ: воротись и осчастливь насъ, мы такъ много тебя любимъ. Я знаю, что ты воротишься“.

Но Питеръ не воротился. Весенній день былъ послѣднимъ, въ который онъ видѣлъ свою мать. Та, которая написала письмо, послѣдняя, единственная особа, видѣвшая, что тамъ было написано, умерла давно, а я, посторонняя, даже неродившаяся въ то время, когда случилось это происшествіе, только одна распечатала его.

Письмо капитана призывало отца и мать въ Ливерпуль немедленно, если они хотятъ видѣть сына. По какой-то странной и частой случайности въ жизни, письмо капитана было задержано гдѣ-то, какъ-то.

Миссъ Мэтти продолжала:

— Это было время скачекъ, и всѣ почтовыя лошади въ Крэнфордѣ отправились на скачки; но батюшка съ матушкой сѣли въ свою собственную одноколку… Ахъ! душенька, они пріѣхали слишкомъ-поздно… корабль ушелъ! А теперь, прочтите письмо Питера къ матушкѣ.

Оно было исполнено любви, грусти и гордости. Гордился онъ своимъ новымъ званіемъ. Въ письмѣ замѣтно было болѣзненное чувство отъ посрамленія въ глазахъ крэнфордскаго народа; но кончалось оно горячей мольбой, чтобъ мать пріѣхала и повидалась съ нимъ прежде, нѣмъ онъ уѣдетъ изъ Марсея: „Матушка! мы, можетъ-быть, пойдемъ въ сраженіе. Я надѣюсь, что мы пойдемъ колотить французовъ, но я долженъ васъ увидѣть до-тѣхъ-поръ“.

— А она пріѣхала слишкомъ-поздно! сказала миссъ Мэтти: — слишкомъ-поздно!

Мы сидѣли безмолвно, обдумывая полное значеніе этихъ грустныхъ, грустныхъ словъ. Наконецъ я просила миссъ Мэтти разсказать мнѣ, какъ мать это перенесла.

— О! сказала она: — она была олицетворенное терпѣніе. Она никогда не была слишкомъ-крѣпка, а это ослабило ее страшно. Батюшка часто сидѣлъ, пристально смотря на нее, гораздо-грустнѣе, нежели она. Казалось, что онъ не можетъ смотрѣть ни на что другое, когда она тутъ… (затушите свѣчку, душенька, я лучше могу говорить въ темнотѣ) матушка была женщина слабая, неспособная перенести такой страхъ и потрясеніе; однако она улыбалась ему и успокоивала его не словами, но взглядами и голосомъ, которые были всегда веселы, когда онъ былъ тутъ. И она говорила, что Питеръ можетъ сдѣлаться скоро адмираломъ, онъ такой храбрый и умный; она думаетъ, что увидитъ его въ флотскомъ мундирѣ и желаетъ знать, какого рода шляпы носятъ адмиралы; и какъ ему гораздо-скорѣе пристало быть морякомъ, нежели пасторомъ, и все такимъ-образомъ, только затѣмъ, чтобъ заставить батюшку думать, будто она совершенно-рада, что такъ кончилось несчастное утреннее происшествіе. Но, ахъ, душенька! какъ она горько плакала, когда оставалась одна; и наконецъ, дѣлаясь все слабѣе, она не могла уже удерживать слезъ ни при Деборѣ, ни при мнѣ, и давала намъ порученія за порученіями къ Питеру (корабль его ушелъ въ Средиземное Море, или куда-то туда, а потомъ велѣно ему было плыть въ Индію: тогда не было еще туда сухаго пути). Но она все говорила, что никто не зналъ, гдѣ ожидаетъ насъ смерть и что мы не должны думать, что ея смерть близка. Мы этого не думали, но знали, потому-что видѣли, какъ она таяла. Ну, душенька, какъ это глупо съ моей стороны, когда, по всей вѣроятности, я такъ скоро ее увижу. Только подумайте, душенька, на другой день послѣ ея смерти — она прожила не больше года послѣ отъѣзда Питера — на другой день пришла ей посылка изъ Индіи отъ ея бѣднаго мальчика. Это была большая, мягкая, бѣлая индійская шаль, съ узенькимъ бордюрчикомъ кругомъ, совершенно по вкусу матушки. Мы думали, что это пробудитъ батюшку; онъ сидѣлъ цѣлую ночь, держа покойницу за руку. Дебора принесла къ нему и шаль и письмо Питера и все. Сначала онъ не обратилъ на это вниманія, и мы вздумали начать маленькій разговоръ о шали, развернули ее и начали восхищаться. Онъ вдругъ вскочилъ: „Ее надо похоронить съ ней“ сказалъ онъ:- „Питеру это будетъ утѣшеніемъ, а ей было бы пріятно“. Ну, можетъ-быть, это было безразсудно, но что мы могли сдѣлать или сказать? Огорченнымъ всегда предоставляешь волю поступить по-своему. Онъ взялъ шаль въ руки и ощупалъ ее. „Точно такая, какую она желала имѣть, когда выходила замужъ, и какой мать ей не дала. Я узналъ это послѣ, а то купилъ бы ей; но все-равно, она получитъ ее теперь“. Матушка была такъ мила мертвая! Она была всегда хороша, а теперь казалась прелестной, бѣлой, какъ воскъ, и молодой… моложе Деборы, когда та стояла дрожа и трепеща возлѣ нея. Мы завернули ее въ длинныя, мягкія складки шали; она лежала съ улыбкой, будто это было ей пріятно; и люди приходили… весь Крэнфордъ приходилъ… попросить на нее взглянуть, потому-что они очень ее любили и по-справедливости; а деревенскія женщины принесли цвѣтовъ; жена стараго Клера принесла бѣлыхъ фіалокъ и просила положить къ ней на грудь. Дебора сказала мнѣ въ день похоронъ матушки, что еслибъ у нея было сто жениховъ, она никогда не выйдетъ замужъ и не оставитъ батюшки. Невѣроятно, чтобъ у ней было ихъ такъ много; не знаю даже, былъ ли хоть одинъ, но тѣмъ не менѣе эти слова дѣлаютъ ей честь. Она была такою дочерью для батюшки, что не думаю, была ли другая такая прежде или послѣ. Глаза стали у него слабы; она читала ему книгу за книгой и писала и переписывала и всегда была къ его услугамъ по всякому приходскому дѣлу. Она могла дѣлать гораздо-больше, чѣмъ дѣлала бѣдная матушка; она даже одинъ разъ написала за батюшку письмо къ епископу. Но онъ больно тосковалъ по матушкѣ, весь приходъ это замѣчалъ. Не то, чтобъ онъ сталъ меньше дѣятеленъ: я думаю, напротивъ, больше и терпѣливѣе помогалъ каждому. Я дѣлала все, что могла, чтобъ дать Деборѣ свободу оставаться съ нимъ; я знала, что не на многое гожусь и могу только услуживать другимъ и оставлять ихъ на свободѣ. Но батюшка совершенно измѣнился.

— А мистеръ Питеръ возвращался ли когда-нибудь домой?

— Да, одинъ разъ. Воротился къ намъ лейтенантомъ, въ адмиралы-то не вышелъ. И какъ они были дружны съ батюшкой! Батюшка возилъ его ко всѣмъ — такъ имъ гордился. Мы всегда гуляли подъ-руку съ Питеромъ. Дебора стала улыбаться (не думаю, чтобъ мы когда-нибудь смѣялись послѣ матушкиной смерти) и говорила, что она теперь въ отставкѣ; однако батюшкѣ всегда она была нужна: писать письма, читать или распоряжаться.

— А потомъ? сказала я послѣ нѣкотораго молчанія.

— Потомъ, Питеръ опять ушелъ въ море, а батюшка умеръ, благословивъ насъ обѣихъ и поблагодаривъ Дебору за все, чѣмъ она была для него, Разумѣется, наши обстоятельства перемѣнились; вмѣсто-того, чтобъ жить въ пасторскомъ домѣ и держать трехъ служанокъ и слугу, намъ надо было переѣхать въ этотъ маленькій домикъ и довольствоваться одной чернорабочей женщиной; но такъ-какъ Дебора обыкновенно говорила, мы всегда жили порядочно, даже когда обстоятельства понудили насъ жить просто. Бѣдная Дебора!

— А мистеръ Питеръ? спросила я.

— О, въ Индіи была какая-то большая война, я забыла, какъ ее называютъ, и потомъ мы никогда уже не слышали о Питерѣ. Я сама полагаю, что онъ умеръ и меня иногда безпокоитъ, что мы не носили по немъ траура. И потомъ опять, когда я сижу одна и все въ домѣ тихо, мнѣ кажется, будто я слышу его шаги но улицѣ и сердце начинаетъ биться и трепетать, но шумъ перестаетъ… а Питера все нѣтъ. Не воротилась ли Марта? Нѣтъ! Постойте я сама пойду, душенька; я всегда могу найдти дорогу въ потемкахъ. А свѣжій воздухъ у двери освѣжитъ мнѣ голову; она у меня немного разболѣлась.

Она поплелась. Я зажгла свѣчу, чтобъ придать комнатѣ веселый видъ, когда миссъ Мэтти воротится.

— Это пришла Марта? спросила я.

— Да. А я чувствую маленькое безпокойство: я слышала такой странный шумъ, когда отворяла дверь.

— Гдѣ? спросила я, потому-что глаза ея были полны ужаса.

— На улицѣ… за дверью… мнѣ послышалось, что-то похожее на…

— Шопотъ? подсказала я, видя, что она нѣсколько колеблется.

— Нѣтъ! на поцалуй…

II

Вечеръ въ гостяхъ

Въ одно утро, когда миссъ Мэтти и я сидѣли за работой — это было часовъ въ двѣнадцать, и миссъ Мэтти еще не перемѣнила своего чепчика съ желтыми лентами, который былъ самымъ наряднымъ у миссъ Дженкинсъ и который миссъ Мэтти носила теперь запросто, надѣвая другой, что былъ сдѣланъ по образцу чепчика мистриссъ Джемисонъ всякій разъ, когда она думала, что ее увидятъ — вошла Марта и спросила: можетъ ли миссъ Бетти Баркеръ поговорить съ ея госпожей. Миссъ Мэтти дала согласіе и быстро исчезла перемѣнить чепчикъ съ жолтыми лентами, покуда входила миссъ Баркеръ; но такъ-какъ она забыла очки и была нѣсколько-смущена посѣщеніемъ въ такое необыкновенное время, я не удивилась, что она воротилась съ двумя чепчиками, надѣтыми одинъ на другой. Она сама этого не знала и смотрѣла на насъ съ умильнымъ удовольствіемъ. Думаю даже, что и миссъ Баркеръ этого не примѣтила, потому-что, отложивъ въ сторону то небольшое обстоятельство, что она была ужь не такъ молода, какъ прежде и, слѣдовательно, не обращала большаго вниманія на наряды: она была слишкомъ-погружена въ предметъ своего визита, объясненный ею съ скромностью и съ безконечными извиненіями.

Миссъ Бетти Баркеръ была дочь стараго крэнфордскаго клерка, служившаго при мистерѣ Дженкинсѣ. Онѣ съ сестрою служили горничными въ хорошихъ домахъ и накопили довольно денегъ, чтобъ завести модный магазинъ, принятый подъ покровительство сосѣднихъ дамъ. Леди Арлей, напримѣръ, часто давала миссъ Баркеръ свои старые чепчики на фасонъ, который онѣ немедленно снимали и распространяли между крэнфордскимъ избраннымъ обществомъ. Я говорю избраннымъ, потому-что обѣ миссъ Баркеръ усвоили себѣ тонъ Крэнфорда, и очень тщеславились своими «аристократическими связями». Онѣ не продавали своихъ чепчиковъ и лентъ людямъ безъ родословной. Не одна жена, или дочь фермера, вышла въ-сердцахъ изъ избраннаго магазина миссъ Баркеръ и отправлялась ко всеобщей лавкѣ, гдѣ барышъ отъ желтаго мыла и сахарнаго песку давалъ, возможность содержателю ѣздить прямо въ Парижъ, какъ онъ говорилъ до-тѣхъ-поръ, пока не нашелъ, что его покупатели слишкомъ-большіе патріоты, чтобъ носить то, чти носятъ мусьё. Онъ, теперь, ѣздилъ въ Лондонъ, гдѣ, какъ онъ часто разсказывалъ своимъ покупателямъ, королева Аделаида явилась, только за недѣлю передъ тѣмъ, въ чепчикѣ совершенно-похожемъ на тотъ, который онъ показывалъ имъ, убранный желтыми и голубыми лентами, и получила комплиментъ отъ короля Уильяма насчетъ красоты ея головной уборки.

Миссъ Баркеръ, державшіяся всегда истины и неодобрявшія кое-какихъ покупателей, все-таки наживались. Это были безкорыстные добрые люди. Сколько разъ видѣла я, какъстаршая (она была гориичной у мистриссъ Джемисонъ) несла какое-нибудь деликатное блюдо къ бѣдному! Онѣ только обезьяничали знатныхъ, не желая имѣть никакого дѣла съ классомъ непосредственно ниже ихъ. Когда умерла старшая миссъ Баркеръ, барышъ ихъ и доходъ оказались такими, что миссъ Бетти могла запереть лавку и удалиться отъ дѣлъ. Но также (кажется, я объ этомъ говорила) завела свою корову — знакъ важности въ Крэнфордѣ, почти такой же, какъ завести одноколку гдѣ-нибудь въ другомъ мѣстѣ. Она одѣвалась лучше иной дамы въ Крэнфордѣ, и мы этому не удивлялись, понимая, что она донашивала всѣ шляпки, чепчики и ленты, оставшіеся нераспроданными Она закрыла лавку лѣтъ пять или шесть назадъ, и во всякомъ другомъ мѣстѣ, а не въ Крэнфордѣ, нарядъ ея сочли бы вышедшимъ изъ моды.

Теперь миссъ Бетти Баркеръ пришла пригласить миссъ Мэтти къ себѣ на чай въ слѣдующій вторникъ. Она и меня также пригласила, такъ-какъ я случилась тутъ же, хотя я могла видѣть, что она нѣсколько боится, не занимался ли отецъ мой торговлей съ-тѣхъ-поръ, какъ переѣхалъ въ Дрёмбль, и такимъ образомъ не изгналъ ли своего семейства изъ «аристократическаго общества». Она дѣлала столько предварительныхъ извиненій прежде этого приглашенія, что совершенно возбудила мое любопытство. Пусть извинятъ ея «смѣлость». Что она дѣлаетъ? Она казалась такъ этимъ взволнована, что мнѣ могло только придти въ голову, ужь не писала ли она къ королевѣ Аделаидѣ, какъ мыть кружева; но обстоятельство, которое она такъ изображала, было, просто, приглашеніе къ бывшей госпожѣ ея сестры. «Принявъ въ соображеніе ея первыя занятія, извинитъ ли миссъ Мэтти ея смѣлость?»

«Ахъ!» подумала я, «она примѣтила двойной чепецъ и хочетъ поправить головной уборъ миссъ Мэтти…» Нѣтъ! она просто пригласить миссъ Мэтти и меня. Миссъ Мэтти поклонилась, въ знакъ согласія, и я удивлялась, какъ при этомъ граціозномъ движеніи она не почувствовала необыкновенную тяжесть и чрезмѣрную высоту своей головной уборки. Но, кажется, не почувствовала, потому-что она сохранила равновѣсіе и продолжала разговаривать съ миссъ Бэтти ласковымъ, снисходительнымъ образомъ, совсѣмъ непохожимъ на то смущеніе, которое овладѣло бы ею, еслибъ она подозрѣвала какой странный у нея видъ.

— Мистриссъ Джемисонъ будетъ, вы, кажется, сказали? спросила миссъ Метти.

— Да-съ, мистриссъ Джемисонъ, какъ нельзя ласковѣе и снисходительнѣе сказала, что она очень-рада быть у меня. Она сдѣлала только одно маленькое условіе: она привезетъ Карлика. Я сказала ей, что если у меня есть слабости, такъ къ собакамъ.

— А миссъ Поль? разспрашивала миссъ Мэтти, которая думала о своей пулькѣ въ преферансъ, для которой Карликъ негодится въ партнёры.

— Я иду просить миссъ Поль. Какъ я могла подумать просить ее прежде, чѣмъ попросила васъ, мадамъ… дочь пастора, мадамъ. Повѣрьте, я никогда не забываю, какое мѣсто занималъ мой отецъ у вашего.

— И мистриссъ Форрестеръ, разумѣется?

— И мистриссъ Форрестеръ. Я думала было идти къ ней прежде чѣмъ къ миссъ Поль. Хотя ея обстоятельства перемѣнились, однако, она вѣдь урожденная Тиррелль и мы не можемъ забыть, что она въ родствѣ съ Биггами изъ Бигглау-Голль.

Для миссъ Мэтти гораздо-важнѣе было то небольшое обстоятельство, что она прекрасно играла въ карты.

— Мистриссъ Фиц-Адамъ… я полагаю.

— Нѣтъ, мадамъ. Я должна сдѣлать разницу. Мистриссъ Джемисонъ, я думаю, несовсѣмъ будетъ пріятно встрѣтиться съ мистрисъ Фиц-Адамъ. Я имѣю величайшее уваженіе къ мистриссъ Фиц-Адамъ… но не полагаю, чтобъ ея общество было прилично для такихъ дамъ, какъ мистриссъ Джемисонъ и миссъ Матильда Дженкинсъ.

Миссъ Бэтти Баркеръ низко поклонилась миссъ Мэтти и сжала рогъ. Она съ достоинствомъ взглянула на меня сбоку, какъ-бы говоря, что хотя она бывшая модистка, однако вовсе не демократка и понимаетъ различіе званій.

— Могу я просить васъ пожаловать въ мое маленькое жилище не позже половины седьмого), миссъ Матильда? Мистриссъ Джемисонъ обѣдаетъ въ пять, но была такъ добра, обѣщала не откладывать своего визита дольше этого времени… въ половинѣ седьмаго.

И съ низкимъ поклономъ миссъ Бэтти Баркеръ простилась.

Моя догадливая душа предсказала въ этотъ день визитъ миссъ Поль, которая обыкновенно приходила къ миссъ Матильдѣ послѣ какого-нибудь происшествія, или передъ какимъ-нибудь происшествіемъ, потолковать съ ней.

— Миссъ Бетти сказала мнѣ, что она сдѣлала выборъ и пригласила немногихъ, сказала миссъ Поль, сличивъ извѣстія съ миссъ Мэтти.

— Да, она это говорила. Даже мистриссъ Фиц-Адамъ не будетъ.

Мистриссъ Фиц-Адамъ была вдова и сестра крэнфордскаго доктора, о которомъ я прежде говорила. Родители ихъ, почтенные мызники были довольны своимъ положеніемъ. Назывались эти добрые люди Гоггинсъ. Мистеръ Гоггинсъ былъ теперь крэнфордскимъ докторомъ; намъ эта фамилія не нравилась и казалась ужасно-грубой; но, какъ говорила миссъ Дженкинсъ, еслибъ онъ перемѣнилъ ее въ Пегнгисъ, было бы немногимъ-лучше [9]. Мы надѣялись открыть родство между нимъ и той маркизой Эксетеръ, которая называлась Молли Гоггинсъ; но докторъ, беззаботный къ своимъ собственнымъ интересамъ, совершенно не зналъ и отвергалъ это родство, хотя, какъ говорила милая миссъ Дженкинсъ, у него была сестра, которую звали Мэри, а тѣ же самыя имена весьма-часто употребляются въ нѣкоторыхъ семействахъ.

Вскоро миссъ Мэри Гоггинсъ вышла за мистера Фиц-Адама и исчезла изъ нашего сосѣдства намного лѣтъ. Она не двигалась въ сферѣ крэнфордскаго общества на столько высокой, чтобъ заставить насъ позаботиться узнать, что такое былъ мистеръ Фиц-Адамъ. Онъ умеръ и убрался къ своимъ прадѣдамъ, а мы никогда и не думали о немъ. Потомъ мистриссъ Фиц-Адамъ появилась снова въ Крэнфордѣ «смѣлая какъ львица», говорила миссъ Поль, зажиточной вдовою, одѣтою въ черное шелковое платье, такъ скоро послѣ смерти мужа, что бѣдная миссъ Дженкинсъ справедливо замѣчала: «бумазея показала бы болѣе, какъ она чувствуетъ свою потерю».

Я помню совѣщаніе дамъ, собравшихся рѣшить вопросъ: посѣщать ли мистриссъ Фиц-Адамъ старымъ крэнфордскимъ жителямъ чистой дворянской крови? Она наняла большой домъ, который обыкновенно считался какъ-бы дающимъ патентъ на дворянство своимъ обитателямъ; потому-что во время оно, за семьдесятъ или восемьдесятъ лѣтъ передъ тѣмъ, дочь какого-то графа жила въ томъ же домѣ. Я не знаю навѣрно, не считалось ли проживаніе въ этомъ домѣ сообщающимъ необычайную силу разума, потому-что у графской дочери, леди Джэнъ, была сестра леди Анна, вышедшая за генерала во время американской войны, и этотъ генералъ написалъ одну или двѣ комедіи, которыя еще игрались на лондонской сценѣ и которыя, когда мы видѣли ихъ на объявленіяхъ, заставляли насъ выпрямляться и чувствовать, что Дрюри-Лэнъ дѣлалъ славный комплиментъ Крэнфорду. Впрочемъ, еще не было рѣшено ѣхать ли къ мистриссъ Фиц-Адамъ, когда умерла милая миссъ Дженкинсъ, а съ нею ясное знаніе строгаго уложенія о приличіи тоже исчезло.

Миссъ Поль замѣтила:

— Такъ-какъ большая часть дамъ изъ хорошей фамиліи въ Крэнфордѣ — старыя дѣвицы, или бездѣтныя вдовы, то если мы не дадимъ нѣкоторое послабленіе и не сдѣлаемся менѣе-исключительны, то мало-по-малу у насъ вовсе не станетъ общества.

Мистриссъ Форрестеръ продолжала въ томъ же смыслѣ:

— Она всегда думала, что Фицъ значитъ нѣчто аристократическое. Есть Фиц-Рои: она думала, что нѣкоторыя изъ королевскихъ дѣтей были названы Фиц-Роями; были также Фиц-Клэренсы, дѣти добраго короля Уильяма Четвертаго, Фиц-Адамъ — это премилая фамилія, и она думаетъ, что это, вѣроятно, значитъ: «дитя Адама». Никто, неимѣющій хорошей крови въ жилахъ, не осмѣлится называться Фицъ: фэлилія много значитъ. У ней былъ кузенъ, писавшій свою фамилію двумя маленькими фф — ffoulks, и всегда смотрѣлъ съ презрѣніемъ на прописныя буквы; онъ говорилъ, что такія имена принадлежатъ къ поздно-вымышленнымъ фамиліямъ. Она боялась, чтобъ онъ не умеръ холостякомъ: онъ былъ такъ разборчивъ. Когда встрѣтился съ мистриссъ ффарингдонъ на водахъ, она тотчасъ ему понравилась; это была прехорошенькая женщина, вдова, съ очень-хорошимъ состояніемъ и «мой кузенъ», мистеръ ффулксъ женился на ней только по милости ея двухъ маленькихъ фф.

Мистриссъ Фиц-Адамъ не предстоялъ случай встрѣтиться съ какимъ-нибудь мистеромъ Фицомъ въ Крэнфордѣ, стало-быть, не эта причина заставила ее поселиться въ Крэнфордѣ. Миссъ Мэтти думала, что можетъ быть надежда быть принятой въ общество, что конечно было бы весьма-пріятнымъ возвышеніемъ для ci-devant миссъ Гоггинсъ; но если такова была ея надежда, то было бы жестоко разочаровать ее.

Итакъ, всѣ поѣхали къ мистриссъ Фиц-Адамъ, всѣ, кромѣ мистриссъ Джемисонъ, которая показывала, какого благороднаго происхожденія была она, потому-что никогда не примѣчала мистриссъ Фиц-Адамъ, когда онѣ встрѣчались на крэнфордскихъ вечеринкахъ. Въ комнатѣ бывало по восьми или по десяти дамъ, а мистриссъ Фиц-Адамъ, самая объемистая изъ всѣхъ, и она непремѣнно вставала, когда входила мистриссъ Джемисонъ, и кланялась ей очень-низко, когда бы ни обернулась та въ ея сторону, такъ низко въ-самомъ-дѣлѣ, что, я думаю, должно-быть, мистриссъ Джемисонъ смотрѣла на стѣну, потому-что никогда не шевелила ни однимъ мускуломъ въ лицѣ, какъ-будто ея не видала. А все-таки мистриссъ Фиц-Адамъ продолжала свои поклоны.

Весенніе вечера сдѣлались свѣтлы и длинны, когда три или четыре дамы, въ коляскахъ (calash), встрѣтились у двери миссъ Баркеръ. Знаете ли вы, что такое коляска? Это родъ капюшона, носимаго на чепчикахъ, довольно-похожій на кузовъ старомодныхъ экипажей; но иногда не такой огромный. Этотъ родъ головного убора всегда дѣлалъ ужасное впечатлѣніе на крэнфордскихъ ребятишекъ; даже и теперь двое или трое перестали играть на улицѣ и собрались въ изумленномъ безмолвіи вокругъ миссъ Поль, миссъ Мэтти и меня; мы тоже были безмолвны и могли слышать сдерживаемый шопотъ за дверью миссъ Баркеръ.

— Постой, Пегги! покуда я побѣгу наверхъ и вымою руки. Когда я закашляю отвори дверь; я ворочусь черезъ минуту.

И точно, не болѣе, какъ черезъ минуту, мы услышали шумъ, чиханье и покашливанье, при которомъ дверь отворилась. За дверью стояла служанка, вытаращивъ свои круглые глаза на почтенную компанію, входившую въ молчаніи. Она сохранила настолько присутствіе духа, что ввела насъ въ небольшую комнатку, прежде бывшую лавкой, а теперь превращенную во временную уборную. Тутъ мы оправили свои платья и самихъ себя передъ зеркаломъ, приняли сладостныя и граціозныя лица и потомъ, отступая назадъ съ словами: «Послѣ васъ, ме'мъ», мы пустили мистриссъ Форрестеръ идти первой по узкой лѣстницѣ, которая вела въ гостиную миссъ Баркеръ. Она сидѣла такъ величественно и чинно, какъ-будто мы не слыхали страннаго кашля, послѣ котораго горло ея и теперь, должно-быть, еще болѣло и хрипѣло. Ласковая, милая, бѣдно-одѣтая мистриссъ Форрестеръ тотчасъ была приведена на второе почетное мѣсто. Первенство, разумѣется, сохранялось для ея сіятельства мистриссъ Джемисонъ, которая, пыхтя, входила на лѣстницу. Карликъ вертѣлся около нея, какъ-будто намѣревался сбить ее съ ногъ.

Теперь-то миссъ Бетти Баркеръ была гордая, счастливая женщина! Она поправила огонь, заперла дверь и сѣла къ ней такъ близко, какъ только было возможно: сѣла совсѣмъ на кончикѣ кресла. Когда вошла Пегги, шатаясь подъ тяжестью чайнаго подноса, я примѣтила, что миссъ Баркеръ боялась, что Пегги не станетъ держаться на приличномъ разстояніи. Онѣ съ своей госпожей были весьма-фамильярны въ своихъ ежедневныхъ отношеніяхъ, и Пегги теперь надо было сказать ей нѣчто по секрету, что миссъ Баркеръ ужасно хотѣлось слышать, но что она считала своей обязанностью не допустить ее сказать. И потому она отвернулась отъ подмигиванья и знаковъ, которые ей дѣлала Пегги, сдѣлала два или три отвѣта весьма-некстати на то, что было сказано и, наконецъ, охваченная свѣтлой идеей, воскликнула:

— Бѣдняжка, Карликъ! я совсѣмъ о немъ забыла. Пойдемъ со мною внизъ, милая собачка, я дамъ тебѣ чайку!

Черезъ нѣсколько минутъ она воротилась, ласковая и кроткая, какъ прежде; но я подумала, что она забыла дать «милой собачкѣ» что-нибудь поѣсть, судя по жадности, съ которой та глотала куски пирожнаго. Чайный подносъ былъ изобильно нагруженъ; мнѣ было пріятно это видѣть: я была очень-голодна, но боялась, чтобъ присутствующія дамы не сочли это невѣжливостью. Я знаю, что онѣ говорили бы это въ своихъ собственныхъ домахъ, но здѣсь какъ-то все исчезало. Я видѣла, какъ мистриссъ Джемисонъ кушала тминную каврижку, медленно, такъ, какъ она дѣлала все; я нѣсколько удивилась этому, потому-что она намъ говорила на своемъ послѣднемъ вечерѣ, что этой каврижки никогда не будетъ у ней въ домѣ, что каврижка напоминаетъ ей душистое мыло. Она всегда угощала насъ савойскими сухариками. Однако мистриссъ Джемисонъ была снисходительна къ незнанію миссъ Баркеръ обычаевъ высшей жизни; и чтобъ пощадить ея щекотливость, съѣла три большіе куска тминной каврижки, съ покойнымъ выраженіемъ, очень-похожимъ на коровье.

Послѣ чаю настало нѣкоторое недоумѣніе и затрудненіе. Насъ было шестеро; четверо могли играть въ преферансъ, а для двухъ оставалась криббиджъ [10]; но всѣ, исключая меня (я нѣсколько боялась крэнфордскихъ дамъ за картами, потому-что такое занятіе казалось для нихъ самымъ важнымъ, серьёзнымъ дѣломъ), сгарали желаніемъ участвовать въ пулькѣ; даже миссъ Баркеръ, хотя объявляла, что не умѣетъ отличить пиковаго туза отъ червоннаго валета, тоже раздѣляла это желаніе. Дилемма скоро была приведена къ концу страннымъ шумомъ. Еслибъ невѣстку баронета можно было подозрѣвать въ храпѣніи, я сказала бы это о мистриссъ Джемисонъ, потому-что, пересиленная жаромъ комнаты и наклонная къ дремотѣ отъ природы, мистриссъ Джемисонъ не могла устоять отъ искушенія такого покойнаго кресла и дремала. Разъ или два она съ усиліемъ открывала глаза и спокойно, но безсознательно намъ улыбнулась; мало-по-малу, однакожь, даже ея благосклонность не могла устоять противъ этого напряженія, и она заснула глубоко.

— Какъ для меня пріятно, шептала миссъ Баркеръ за карточнымъ столомъ тремъ оппоненткамъ, которыхъ, несмотря будто-бы на свое незнаніе игры, она объигривала немилосердно:- очень-пріятно, право, видѣть, что мистриссъ Джемисонъ чувствуетъ себя какъ дома въ моемъ маленькомъ жилищѣ; она не могла сдѣлать мнѣ большаго комплимента.

Миссъ Баркеръ снабдила меня литературными произведеніями, въ формѣ трехъ или четырехъ красиво-переплетенныхъ книжечекъ, изданныхъ лѣтъ десять или двѣнадцать назадъ, замѣтивъ, когда она придвинула столикъ и свѣчку для моего личнаго употребленія, что знаетъ, какъ молодежь любитъ разсматривать картинки. Карликъ лежалъ, фыркалъ и вздрагивалъ у ногъ своей госпожи: онъ тоже чувствовалъ себя какъ дома.

Сцену за карточнымъ столомъ было преинтересно наблюдать: четыре дамскія головы кивали другъ другу и сталкивались посреди стола съ желаніемъ пошептать проворно и громко; но время отъ времени миссъ Баркеръ проговаривала: «Тише! сдѣлайте милость, тише! мистриссъ Джемисонъ почиваетъ».

Было чрезвычайно-трудно справиться съ глухотой мистриссъ Форрестеръ и сномъ мистриссъ Джемисонъ. Но миссъ Баркеръ хорошо исполняла свою ревностную обязанность. Она шептала мистриссъ Форрестеръ, выразительно кривляясь, чтобъ показать движеніемъ губъ, что говорилось, и потомъ ласково улыбалась всѣмъ намъ, бормоча про-себя: «Право, очень-пріятно; я желала бы, чтобъ моя бѣдная сестра дожила до этого дня».

Вдругъ дверь отворилась настежь; Карликъ вскочилъ съ кроткимъ лаемъ и мистриссъ Джемисонъ проснулась, или, можетъ-быть, она вовсе не спала, какъ сказала она почти тотчасъ; въ комнатѣ было такъ свѣтло, что она была рада зажмурить глаза, но слышала съ величайшимъ удовольствіемъ весь нашъ веселый и пріятный разговоръ. Пегги еще разъ явилась, раскраснѣвшись отъ важности. Другой подносъ! «О знатность!» подумала я, «можешь ли ты перенести этотъ послѣдній ударъ?» Миссъ Баркеръ заказала (я не сомнѣваюсь, что и приготовила, хотя она сказала: «ну! Пегги, что ты намъ принесла?» и казалось пріятно удивлена при этомъ неожиданномъ удовольствіи) всякаго рода пріятныхъ вещей для ужина: поджаренныхъ устрицъ, морскихъ раковъ, студень, блюдо, называемое «litlle cupids» (очень-любимое крэнфордскими дамами, хотя слишкомъ-дорогое для угощенія, исключая торжественныхъ случаевъ — макароны, намоченныя въ винѣ, назвала бы я это блюдо, еслибъ не знала болѣе-утонченнаго и классическаго названія). Короче, насъ хотѣли угостить всѣмъ, что только было самаго лучшаго и деликатнаго; и мы думали, что лучше благосклонно покориться, даже на счетъ нашей знатности, которая никогда вообще не ужинаетъ, но которая, подобно многимъ неужинающимъ, чрезвычайно бываетъ голодна при всѣхъ особенныхъ случаяхъ.

Миссъ Баркеръ въ своей прежней сферѣ была, смѣю сказать, знакома съ напиткомъ, называемымъ вишнёвкой. Никто изъ насъ не видалъ ничего подобнаго, и всѣ мы попятились, когда она предложила «маленькую, крошечную рюмочку — знаете, послѣ устрицъ и раковъ. Думаютъ, что устрицы и раки не-очень-здоровы». Мы всѣ покачали головой подобно китайскимъ кукламъ; но, наконецъ, мистриссъ Джэмисонъ допустила себя уговорить, и мы послѣдовали ея примѣру. Это питье было довольно-вкусно, но такъ горячо и крѣпко, что мы принуждены были высказать нашу непривычку къ такимъ вещамъ страшнымъ кашлемъ, почти такимъ же страшнымъ, какъ кашель миссъ Баркеръ, прежде чѣмъ насъ впустила Пегги.

— Очень-крѣпко, сказала миссъ Поль, поставивъ опорожненную рюмку. — Я полагаю, что тутъ есть спиртъ.

— Только крошечная капелька… именно сколько нужно, чтобъ не испортилось, сказала миссъ Баркеръ. — Вы знаете, мы завязываемъ бумагою, намоченною въ водкѣ, банки съ вареньемъ, чтобъ оно не портилось. Я часто чувствую себя подхмѣлькомъ, поѣвъ торту изъ дамасскихъ сливъ.

Не знаю, открылъ ли бы такъ сердце мистриссъ Джемисонъ тортъ изъ дамасскихъ сливъ, какъ вишнёвка; но мистриссъ Джемисонъ сказала намъ о предстоящемъ событіи, относительно котораго сохраняла до-тѣхъ-поръ молчаніе.

— Моя невѣстка, леди Гленмайръ ѣдетъ ко мнѣ въ гости.

— Всѣ воскликнули хоромъ: «неужели!» потомъ замолчали. Каждая мысленно сдѣлала осмотръ своему гардеробу, то-есть приличенъ ли онъ для появленія въ присутствіи вдовы баронета. Вѣдь въ Крэнфордѣ всегда начинаются празднества, когда къ нашимъ друзьямъ пріѣдетъ какая-нибудь гостья. Мы весьма-пріятно оживились при надеждѣ предстоящаго случая.

Вскорѣ послѣ этого доложили о прибытіи служанокъ съ фонарями. У мистриссъ Джэмисонъ былъ портшезъ, прошедшій съ нѣкоторымъ трудомъ въ тѣсныя сѣни миссъ Баркеръ и, въ буквальномъ смыслѣ, загородившій дорогу.

Требовался нѣкоторый искусный манёвръ со стороны старыхъ носильщиковъ (башмачниковъ, которые, когда ихъ призывали нести портшезъ, одѣвались въ чудную старую ливрею, длинные сюртуки съ маленькими воротниками, современную портшезу и похожую на одежду этого же рода въ картинахъ Богарта), чтобъ пробраться впередъ и вынести назадъ эту ношу изъ парадной двери миссъ Баркеръ. Потомъ мы услышали топотъ разнощиковъ по спокойной улицѣ, надѣвая наши коляски и натягивая перчатки; миссъ Баркеръ вертѣлась около насъ съ предложеніемъ услугъ, которыя были бы гораздо-убѣдительнѣе, еслибъ она не помнила своего прежняго занятія и не желала, чтобъ мы о немъ забыли.

III

Ваше сіятельство

На другой день рано утромъ, тотчасъ послѣ двѣнадцати, миссъ Поль явилась къ миссъ Мэтти, подъ предлогомъ какого-то ничтожнаго дѣла. Тутъ очевидно что-то скрывалось; наконецъ это обнаружилось.

— Кстати вы меня сочтете ужасной невѣждой; но знаете ли, я наложусь въ недоумѣніи, какъ надо говорить съ леди Гленмайръ; надо ли прибавлять «ваше сіятельство» тамъ, гдѣ вообще всѣмъ говорится «вы»? Я ломала голову цѣлое утро также надъ тѣмъ, какъ говорить «миледи» или «мэ'мъ»? Вы, вѣдь, знали леди Арлей… будьте такъ добры, скажите мнѣ, какъ должно говорить съ и ерами?

Бѣдная миссъ Мэтти! она сняла очки, надѣла ихъ опять, но какъ говорили съ леди Арлей, не могла припомнить.

— Это было такъ давно, сказала она. — Господи! Господи! какъ я глупа! Не думаю, чтобъ я ее видѣла больше двухъ разъ. Я знаю, что мы обыкновенно звали сэра Питера, «сэръ Питеръ», но онъ гораздо-чаще бывалъ у насъ, чѣмъ леди Арлей. Дебора сейчасъ бы сказала; миледи — ваше сіятельство звучитъ какъ-то странно и какъ-будто ненатурально. Я никогда не думала- объ этомъ прежде, но теперь нахожусь въ совершенномъ затрудненіи.

Вѣрно одно, что миссъ Поль не добьется благоразумнаго рѣшенія отъ миссъ Мэтти, которая каждую минуту приходила все въ большее-и-большее изумленіе и замѣшательство относительно этикета въ названіи.

— Я, право, думаю, сказала миссъ Поль:- что мнѣ лучше пойдти и сказать мистриссъ Форрестеръ о нашемъ маленькомъ затрудненіи. Нѣкоторые люди такъ щекотливы, а вѣдь никто не захочетъ заставить леди Гленмайръ думать, что мы, въ Крэнфордѣ, совсѣмъ не знаемъ этикета высшаго общества.

— А нельзя ли вамъ будетъ зайдти сюда, милая миссъ Поль, на возвратномъ пути и сказать мнѣ, какъ вы порѣшите? Что бы вы ни придумали съ мистриссъ Форрестеръ, буду я увѣрена, что хорошо. «Леди Арлей, сэръ Питеръ», говорила про-себя миссъ Мэтти, стараясь припомнить прежній образъ выраженія.

— Кто такая леди Гленмайръ? спросила я.

— Вдова мистера Джемисона… то-есть покойнаго супруга мистриссъ Джемисонъ… вдова его старшаго брата. Мистриссъ Джемисонъ, урожденная миссъ Уокеръ, дочь губернатора Уокера. Ваше сіятельство… душенька, если они рѣшатся на такой образъ выраженія, вы позволите мнѣ привыкнуть сначала говорить такъ съ вами, а то я совершенно сконфужусь, если заговорю въ первый разъ съ леди Гленмайръ.

Для миссъ Мэтти было большимъ облегченіемъ, когда мистриссъ Джемисонъ явилась къ ней за весьма-невѣжливымъ дѣломъ. Я примѣчаю, что апатическіе люди гораздо-болѣе другихъ дерзки. Мистриссъ Джемисонъ изволила объявить просто-на-просто, что она совсѣмъ не желаетъ, чтобъ крэнфордскія дамы пріѣзжали къ ея невѣсткѣ. Не могу сказать въ-точности, какъ она это объяснила, потому-что я пришла въ негодованіе и разгорячилась, когда она медленно, обдуманно, изъясняла свое желаніе миссъ Мэтти; миссъ Мэтти, сама настоящая леди, не могла понять тѣхъ чувствъ, которыя заставляли мистриссъ Джемисонъ показать своей благородной невѣсткѣ, будто она посѣщаетъ только графскія фамиліи. Миссъ Мэтти оставалась въ замѣшательствѣ и недоумѣніи долго послѣ того, какъ я догадалась, о причинѣ посѣщенія мистриссъ Джемисонъ.

Когда она поняла предметъ визита сіятельной леди, пріятно было видѣть, съ какимъ спокойнымъ достоинствомъ приняла она извѣщеніе, сдѣланное такъ невѣжливо. Она не оскорбилась; она была слишкомъ для этого кротка, даже хорошенько не сознавала своей аптипатіи къ поведенію мистриссъ Джемисонъ: но въ ея мысляхъ было что-то похожее на это чувство; оно заставило ее переходить отъ одного предмета къ другому съ меньшимъ смущеніемъ и съ большимъ спокойствіемъ, чѣмъ обыкновенно. Мистриссъ Джемисонъ была смущена гораздо-болѣе ея, и я видѣла, что она торопилась уѣхать.

Вскорѣ послѣ этого возвратилась миссъ Поль, краснѣя отъ негодованія.

— Ну; прекрасно! у васъ была мистриссъ Джемисонъ, мнѣ сказала Марта, и мы не должны бывать у леди Гленмайръ. Да, я встрѣтилась съ мистриссъ Джемисонъ на половинѣ дороги отсюда къ мистриссъ Форрестеръ, и она мнѣ сказала, да такъ удивила, что я не нашлась ничего отвѣтить. Жаль, что мнѣ не пришло на мысль что-нибудь колкое и саркастическое; я придумаю сегодня. Вѣдь леди-то Гленмайръ больше ничего какъ вдова шотландскаго баронета! Я справлялась въ «Книгѣ Перовъ» у мистриссъ Форрестеръ, чтобъ посмотрѣть, кто такая эта дама, которая должна сохраняться подъ стекляннымъ колпакомъ? — вдова шотландскаго пера, никогда незасѣдавшаго въ Палатѣ Лордовъ и совершеннаго нищаго, смѣю сказать; а сама она пятая дочь какого-то Кембля. Вы дочь пастора, по-крайней-мѣрѣ, въ родствѣ съ Арлеями: вѣдь сэръ Питеръ могъ быть виконтомъ Арлеемъ — всякій это знаетъ.

Миссъ Мэтти пыталась успокоить миссъ Поль, но напрасно: эта дама, обыкновенно такая ласковая и добродушная, находилась теперь въ полномъ разгарѣ ярости.

— А я сегодня утромъ заказала чепчикъ, проговорила она наконецъ, высказавъ секретъ, который былъ причиною главной обиды. — Мистриссъ Джемисонъ увидитъ, легко ли заставить меня быть четвертой въ преферансѣ, когда у ней не будетъ никого изъ ея знатной шотландской родни.

Выходя изъ церкви, въ первое воскресенье, когда леди Гленмайръ появилась въ Крэнфордѣ, мы усердно разговаривали между собою и повернулись спиной къ мистриссъ Джемисонъ и ея гостьѣ. Если мы не могли къ ней ѣздить, то не хотѣли даже и смотрѣть на нее, хотя умирали отъ любопытства узнать, какова она. Намъ оставалось удовольствіе разспросить вечеромъ Марту. Марта не принадлежала къ той сферѣ общества, похвалы котораго могли почесться комплиментомъ для леди Гленмайръ, и Марта смотрѣла во всѣ глаза.

— Это вы говорите про ту низенькую барыню, что была съ мистриссъ Джемисонъ? А я думала, что вамъ любопытнѣе будетъ узнать, какъ была одѣта мистриссъ Смитъ, новобрачная (мистриссъ Смитъ была жена мясника).

Миссъ Поль сказала:

— Господи помилуй! какъ-будто мы заботимся о какой-нибудь мистриссъ Смитъ, но тотчасъ замолчала, какъ только Марта продолжала:

— Низенькая барыня на церковной скамейкѣ мистриссъ Джемисонъ была въ черномъ, порядочно-поношенномъ шелковомъ платьѣ и въ шотландскомъ простомъ салопѣ, а глаза у ней черные и очень — блестящіе, сударыня, а лицо этакое пріятное и востренькое; ужь немолода, сударыня, а все-таки помоложе самой мистриссъ Джемисонъ. Она, словно птица, вертѣла глазами во всѣ стороны, а выходя препроворно, подобрала свое платье. Я скажу вамъ вотъ что, сударыня: она очень-похожа на мистриссъ Диконъ, содержательницу гостинницы, подъ вывѣскою «Дилижансовъ».

— Шшъ, Марта! сказала миссъ Мэтти, это непочтительно.

— Не-уже-ли, сударыня? Прошу прощенія, да Джимъ Гэрнъ это говоритъ. Онъ говоритъ, что это точь-въ-точь такая востренькая, живая баба.

— Леди, сказала миссъ Поль.

— Леди… какъ мистриссъ Диконъ….

Прошло и другое воскресенье, а мы все отворачивались отъ мистриссъ Джемисонъ и ея гостьи, и дѣлали замѣчанія, которыя казались намъ очень-саркастическмми, почти даже слишкомъ. Миссъ Мэтти, очевидно, было неловко отъ нашей саркастической манеры выражаться; можетъ-быть, въ это время леди Гленмайръ нашла, что домъ мистриссъ Джемисонъ былъ не самый веселый и не самый пріятный домъ въ мірѣ; можетъ-быть мистриссъ Джемисонъ нашла, что большая часть графскихъ фамилій была въ Лондонѣ, и что тѣ, которыя оставались въ вашей провинціи, не такъ чувствительны, какъ бы слѣдовало къ пребыванію леди Гленмайръ въ ихъ сосѣдствѣ. Великія событія происходятъ отъ ничтожныхъ причинъ, и я не беру на себя сказать, что заставило мистриссъ Джемисонъ измѣнить свое намѣреніе относительно изгнанія крэнфордскихъ дамъ и послать ко всѣмъ пригласительныя записки на вечеръ въ слѣдующій вторникъ. Самъ мистеръ Мёллинеръ разносилъ ихъ. Онъ, кажется, не зналъ, что во всякомъ домѣ есть черный ходъ, и дѣлалъ всегда больше шуму, чѣмъ госпожа его, мистриссъ Джемисонъ. У него было три записочки, которыя онъ понесъ въ большой сумкѣ, чтобъ заставить госпожу свою думать, будто онѣ ужасно-тяжелы, хотя онѣ легко могли помѣститься въ его карманѣ.

Мы съ миссъ Мэтти спокойно рѣшили отвѣчать, что намъ нужно остаться дома. Это было именно въ тотъ вечеръ, когда миссъ Мэтти обыкновенно дѣлала фитили изъ всѣхъ писемъ и ненужныхъ бумагъ, накопившихся въ недѣлю; по понедѣльникамъ счеты ея уплачивались аккуратно, ни одного пенни не оставалась она должна за прошлую недѣлю; такимъ-образомъ мы устроились, чтобъ сожиганіе происходило во вторникъ и оно подало законный поводъ къ отказу на приглашеніе мистриссъ Джемисонъ. Но прежде, чѣмъ мы написали отвѣтъ, явилась миссъ Поль съ распечатанной запиской въ рукахъ.

— Такъ! сказала она. — А! я вижу и вы тоже получили приглашеніе. Лучше поздно, чѣмъ никогда. Я готова была сказать заранѣе, что пожелаетъ леди Гленмайръ нашего общества прежде, чѣмъ пройдутъ недѣльки двѣ.

— Да, сказала миссъ Мэтти: — просятъ вечеромъ, во вторникъ. Можетъ-быть, не потрудитесь ли вы принести вашу работу и откушать съ нами чаю во вторникъ. Я обыкновенно въ этотъ день пересматриваю недѣльныя бумаги, счеты, письма и сожигаю ихъ; но это недостаточная причина для отговорки, хотя я и намѣревалась такъ поступить. Теперь, если вы прійдете, то совѣсть моя будетъ соворшенно-спокойна и, къ-счастью, записка еще не написана.

Я видѣла какъ миссъ Поль перемѣнилась въ лицѣ.

— Стало-быть вы не намѣрены туда? спросила она.

— О, нѣтъ! сказала спокойно миссъ Мэтти. — Да и вы тоже, я полагаю?

— Не знаю, отвѣчала миссъ Поль. — Да, я думаю идти, сказала она вдругъ нѣсколько-рѣзко, и видя, что миссъ Мэтти глядитъ на нее съ удивленіемъ, прибавила:- видите несовсѣмъ-пріятно заставить думать мистриссъ Джемисонъ, будто мы обижаемся всѣмъ тѣмъ, что она ни скажетъ, или ни сдѣлаетъ, будто мы всему этому придаемъ важность. Это значитъ унизиться передъ нею, и я по-крайней-мѣрѣ на это несогласна. Для мистриссъ Джемисонъ будетъ очень-лестно, если мы позволимъ ей предполагать, что слова ея могутъ казаться намъ оскорбительными недѣлю, или даже десять дней спустя.

— Я полагаю, что дурно оскорбляться и досадовать такъ долго на что бы то ни было. Можетъ-быть, впрочемъ, она и не думала оскорблять насъ. Но я должна признаться не допустила бы себя сказать то, что сказала мистриссъ Джемисонъ: она ясно выразилась, чтобъ мы не пріѣзжали. Я, право, думаю, не поѣду.

— О, поѣдемте! миссъ Мэтти, вамъ надо ѣхать; вы знаете, пріятельница наша мистриссъ Джемисонъ гораздо-флегматичнѣе многихъ другихъ и не входитъ въ тонкія деликатности, которыми вы обладаете въ такой замѣчательной степени.

— Я думала, что и вы обладали ими тоже въ тотъ день, когда мистриссъ Джемисонъ приходила сказать, чтобъ мы у ней не бывали, сказала простодушно миссъ Мэтти.

Но миссъ Поль, въ-добавокъ къ тонкимъ деликатностямъ своихъ чувствъ, обладала также щегольскимъ чепчикомъ, который ей ужасно хотѣлось показать изумленному міру, и потому она, казалось, забыла всѣ колкія слова, произнесенныя двѣ недѣли назадъ, и убѣдила миссъ Мэтти, какъ дочь покойнаго пастора, купить новый чепчикъ и идти на вечеръ къ мистриссъ Джемисонъ. Такимъ-образомъ было написано, что «мы съ величайшимъ удовольствіемъ принимаемъ приглашеніе», вмѣсто «сожалѣемъ, что принуждены отказаться».

Трата на наряды въ Крэнфордѣ заключалась въ одной этой статьѣ, о которой я упоминала. Если на головахъ были щегольскіе новые чепчики, дамы походили на страусовъ и не заботились нисколько объ остальной части своего тѣла. Старыя платья, бѣлые достопочтенные воротнички, множество брошекъ вездѣ (на нѣкоторыхъ были нарисованы собачьи глаза, нѣкоторыя походили на рамочку картины съ мавзолеями и плакучими ивами, другія были съ миньятюрными портретами дамъ и кавалеровъ, нѣжно-улыбавшихся); старыя брошки были постояннымъ украшеніемъ, а новые чепчики, чтобъ слѣдовать новѣйшей модѣ; крэпфордскія дамы всегда одѣвались съ цѣломудреннымъ изяществомъ и пристойностью, какъ миссъ Баркеръ премило выразилась однажды.

И въ трехъ новыхъ чепчикахъ, съ большимъ количествомъ брошекъ, чѣмъ видали когда-нибудь, съ-тѣхъ-поръ, какъ Крэнфордъ сдѣлался городомъ, явились мистриссъ Форрестеръ, миссъ Мэтти и миссъ Поль на достопамятный вечеръ во вторникъ. Я сама сосчитала семь брошекъ на миссъ Поль. Двѣ были небрежно пришпилены на чепчикъ (на одной была бабочка, сдѣланная изъ шотландскихъ топазовъ, которую живое воображеніе могло принять за живую; третья брошка прикрѣпляла филейный платочекъ, четвертая воротникъ, пятая украшала лифъ платья, какъ-разъ средину между грудью и поясомъ, а шестая кончикъ мыска. Гдѣ была седьмая — я забыла, но навѣрно знаю, что она гдѣ-то была.

Но я забѣгаю впередъ слишкомъ-скоро, описывая наряды достопочтеннаго общества. Я должна прежде описать, какъ собирались къ мистриссъ Джемисонъ. Дама эта жила въ большомъ домѣ за городомъ. Дорога, бывшая прежде улицей, шла передъ домомъ безъ промежуточнаго сада или двора. Откуда ни свѣтило солнце, оно никогда не сіяло на переднюю часть этого дома. Жилые покои были назади и выходили въ хорошенькій садикъ, а окна на улицу принадлежали кухнѣ, комнатамъ слугъ и кладовымъ; въ одной изъ этихъ комнатъ — такая носилась молва — сидитъ мистеръ Мёллинеръ. Точно, смотря наискось, мы часто видѣли его затылокъ, покрытый пудрой, которая также покрывала и воротникъ, и сюртукъ; этотъ важный затылокъ всегда былъ погруженъ въ чтеніе газеты «Сен-джемской Хроники», широко-раскрытой, что до извѣстной степени изъясняло, почему газета такъ долго не доходила до насъ, хотя мы были такія же подписчицы, какъ и мистриссъ Джемисонъ, но которая, по праву своей сіятельности, всегда первая ихъ читала. Въ этотъ вторникъ остановка послѣдняго нумера была особенно-досадна: и миссъ Поль, и миссъ Мэтти, обѣ, особенно первая, желали просмотрѣть его, чтобъ зазубрить придворныя новости и быть въ-состояніи говорить о нихъ на вечернемъ свиданіи съ аристократками. Миссъ Поль сказала намъ, что она воспользовалась временемъ и одѣлась въ пять часовъ, чтобъ быть готовой, если газеты прибудутъ въ послѣднюю минуту, тѣ самыя газеты, которыя напудренная голова преспокойно читала, когда мы проходили мимо окна.

— Дерзкій! сказала миссъ Поль тихимъ негодующимъ шопотомъ. — Мнѣ бы хотѣлось спросить, платитъ ли его госпожа за то, что онъ читаетъ ихъ.

Мы посмотрѣли на нее съ восторгомъ, восхищаясь мужествомъ этой мысли, потому-что мистеръ Мёллинеръ былъ предметомъ величайшаго страха для всѣхъ насъ. Онъ, казалось, никогда не забывалъ, какое снисхожденіе оказалъ онъ Крэнфорду, согласившись въ немъ жить. Миссъ Дженкинсъ, бывало, являлась неустрашимой защитницей своего пола и говорила съ нимъ какъ съ ровней, но и миссъ Дженкинсъ не могла идти выше. Даже въ самомъ веселомъ и любезномъ расположеніи, онъ походилъ на сердитаго какаду. Онъ говорилъ только угрюмыми, односложными словами. Онъ непремѣнно оставался въ передней, когда просили его не оставаться, а потомъ обижался, зачѣмъ мы держали его тамъ, пока трепещущими, торопливыми руками мы охорашивались передъ входомъ въ гостиную.

Миссъ Поль осмѣлилась пошутить, когда мы шли наверхъ, съ намѣреніемъ, хотя она обращалась къ намъ, развеселить нѣсколько мистера Мёллинера. Мы всѣ улыбнулись, чтобъ показать, будто мы нисколько не были женированы, и робко взглянули на мистера Мёллинера, ожидая его сочувствія. На этомъ деревянномъ лицѣ ни одинъ мускулъ не смягчился, и мы въ минуту сдѣлались серьёзны.

Гостиная мистриссъ Джэмисонъ казалась веселенькой комнатой; вечернее солнце струилось въ нее, а широкое четвероугольное окно было уставлено цвѣтами. Мебель была бѣлая съ золотомъ, не въ послѣднемъ вкусѣ, не то, что называется, кажется, во вкусѣ Лудовика XIV-го, все раковины и кружки — нѣтъ; на креслахъ и столахъ мистриссъ Джемисонъ не было ни одного кружка или изгиба. Ножки креселъ и столовъ съуживались къ полу, а по угламъ были прямы и четвероугольны. Кресла стояли вдоль стѣны врядъ, за исключеніемъ четырехъ или пяти, поставленныхъ полукругомъ около камина. Они были обиты бѣлыми полосами поперекъ спинокъ и приколочены золотыми пуговками; ни полосы, ни пуговки не обѣщали удобства. Еще былъ лакированный столикъ, посвященный литературѣ, на которомъ лежали Библія, книга о Перахъ и молитвенникъ; былъ другой четвероугольный столъ, посвященный изящнымъ искусствамъ; на немъ лежали калейдоскопъ, увеселительныя карты (завязанныя необыкновенной длины полинялыми лентами, розовыми атласными) и ящичекъ, разрисованный наподобіе чайныхъ. Карликъ лежалъ на вышитомъ гарусомъ коврѣ и весьма-нелюбезно залаялъ, когда мы вошли. Мистриссъ Джемисонъ встала, привѣтствовала каждую изъ насъ сонливой улыбкой и съ отчаяніемъ взглянула на мистера Мёллинера, который стоялъ за нами, какъ-будто надѣялась, что онъ усадитъ насъ по мѣстамъ, потому-что, еслибъ онъ не усадилъ, она ни за что не съумѣла бы этого сдѣлать. Я полагаю, онъ думалъ, что мы сами можемъ найдти дорогу къ кресламъ, стоявшимъ полукругомъ около камина, что напомнило мнѣ друидическій храмъ, не знаю почему. Леди Гленмайръ поспѣшила на помощь хозяйкѣ и, не знаю какъ, мы въ первый разъ помѣстились пріятно, а не церемоніально, въ домѣ мистриссъ Джемисонъ. Леди Гленмайръ (теперь мы могли вдоволь на нее насмотрѣться) оказалась веселенькой, низенькой женщиной среднихъ лѣтъ, которая, должно-быть, была очень-хороша собой въ молодости и даже до-сихъ-поръ сохранила препріятную наружность. Я видѣла, какъ миссъ Поль оцѣнила ея нарядъ въ первыя пять минутъ, и я вѣрю ея словамъ, когда она сказала на слѣдующій день:

— Душенька! все-то на ней стоило не больше десяти фунтовъ и съ кружевами.

Пріятно было подозрѣвать, что жена пера бѣдна; это частью помирило насъ съ тѣмъ, что мужъ ея никогда не засѣдалъ въ Палатѣ Лордовъ. Но, когда мы въ первый разъ объ этомъ услыхали, это казалось намъ самозванствомъ.

Мы сначала всѣ были очень-молчаливы. Мы думали, какой начать разговоръ, который могъ бы заинтересовать миледи. Сахаръ поднялся въ цѣнѣ; а такъ-какъ близилось время варить варенье и предметъ этотъ былъ очень-близокъ къ нашимъ хозяйственнымъ сердцамъ, то онъ, натурально, подалъ бы поводъ къ разговору, не будь тутъ леди Гленмайръ; но мы не были увѣрены, ѣдятъ ли жены перовъ варенье и, тѣмъ болѣе, знаютъ ли, какъ оно дѣлается. Наконецъ миссъ Поль, у которой всегда былъ большой запасъ мужества и savoir faire, заговорила съ леди Гленмайръ, которая, съ своей стороны, находилась точно въ такомъ же замѣшательствѣ, какимъ образомъ прервать молчаніе, какъ и мы.

— Ваше сіятельство были недавно при дворѣ? спросила она, бросая на всѣхъ насъ полуробкій, полуторжественный взглядъ, какъ-бы говоря: «видите, какъ благоразумно выбрала я предметъ, приличный для званія незнакомой намъ женщипы».

— Я никогда тамъ не бывала, сказала леди Гленмайръ съ сильнымъ шотландскимъ произношеніемъ, но очень-пріятнымъ голосомъ. Потомъ, чувствуя, что выразилась слишкомъ-рѣзко, прибавила: — мы рѣдко ѣздили въ Лондонъ; всего только два раза были въ немъ во все время моего замужства; а прежде чѣмъ я вышла замужъ, у батюшки было слишкомъ-большое семейство (я увѣрена, что пять дочерей мистера Кембля были у всѣхъ насъ въ памяти): онъ не могъ часто вывозить насъ даже въ Эдинбургъ. Не бывали ли вы въ Эдинбургѣ, можетъ-быть? сказала она, вдругъ просіявъ отъ надежды общаго интереса.

Никто изъ насъ не бывалъ тамъ; но у миссъ Поль былъ дядя, который однажды провелъ тамъ ночь весьма-пріятно. Мистриссъ Джемисонъ между-тѣмъ погружена была въ удивленіе, почему мистеръ Мёллинеръ не приноситъ чай, и наконецъ удивленіе истекло изъ ея устъ.

— Не позвонить ли лучше, душенька? сказала живо леди Гленмайръ.

— Нѣтъ… не думаю… Мёллинеръ не любитъ, чтобъ его торопили.

Намъ очень хотѣлось чаю, потому-что мы обѣдали раньше мистриссъ Джемисонъ. Я подозрѣваю, что мистеръ Мёллинеръ рѣшился дочитать газету, прежде чѣмъ заблагоразсудилъ побезпокоиться о чаѣ. Госпожа его безпокоилась, безпокоилась и все говорила:

— Не понимаю, почему Мёллинеръ не приноситъ чаю. Не понимаю, что онъ тамъ дѣлаетъ.

А леди Гленмайръ наконецъ совсѣмъ вышла изъ терпѣнія. Но это было нетерпѣніе премилое, впрочемъ; она позвонила въ колокольчикъ довольно-громко, получивъ позволеніе отъ невѣстки. Мистеръ Мёллинеръ явился съ удивленіемъ оскорбленнаго достоинства.

— Леди Гленмайръ позвонила, сказала мистриссъ Джемисонъ: — полагаю, затѣмъ, чтобъ подавали чай.

Черезъ нѣсколько минутъ чай принесли. Очень-хрупокъ былъ фарфоръ, очень-старо серебро, очень-тонки ломтики хлѣба съ масломъ и очень-малы куски сахара. Сахаръ, очевидно, былъ любимымъ предметомъ экономіи мистриссъ Джемисонъ. Я сомнѣваюсь, могли ли маленькіе филигранные щипчики, сдѣланные наподобіе ножницъ, раскрыться на столько, чтобъ взять хорошій, обыкновенный крупный кусокъ; и когда я попробовала взять въ одно время два крошечные кусочка, чтобъ не замѣтили мое частое возвращеніе къ сахарницѣ, щипчики рѣшительно выронили другой кусокъ съ рѣзкимъ брянчаніемъ, совершенно-коварнымъ и неестественнымъ образомъ. Но прежде чѣмъ это случилось, насъ постигло небольшое разочарованіе. Въ маленькомъ серебряномъ молочникѣ были сливки, а въ томъ, что побольше, молоко. Какъ только вошелъ мистеръ Мёллинеръ, Карликъ началъ просить подачки; бросить ему что-нибудь, запрещало намъ приличіе, хотя мы были точно такъ же голодны, какъ и онъ. Мистриссъ Джемисонъ сказала, что, она увѣрена, мы извинимъ ее, если она прежде дастъ чаю своему бѣдному Карлику. Вслѣдствіе этого она налила ему полное блюдечко, и потомъ сказала намъ, какъ понятно и умно это маленькое животное; онъ распознавалъ сливки очень-хорошо и никогда не хотѣлъ пить чай съ молокомъ. Поэтому молоко было оставлено для насъ. Намъ оставалось безмолвно думать, что и мы такъ же понятливы и умны, какъ Карликъ; мы даже почувствовали нѣкоторое оскорбленіе: насъ заставляли любоваться признательностью Карлика, когда онъ махалъ хвостомъ, благодаря за наши сливки.

Послѣ чая мы пустились съ обыкновенный разговоръ. Мы были благодарны леди Гленмайръ за то, что она предложила еще хлѣба съ масломъ, и эта взаимная потребность познакомила насъ съ нею гораздо-лучше, нежели разговоры о дворѣ, хотя миссъ Поль сказала, что она надѣялась узнать, здорова ли королева, отъ кого-нибудь, кто лично ее видѣлъ.

Дружба, начатая за хлѣбомъ съ масломъ, увеличилась за картами. Леди Гленмайръ удивительно играла въ преферансъ и была совершеннымъ авторитетомъ въ ломберѣ и бостонѣ. Даже миссъ Поль забыла, что нужно говорить: «миледи» и «ваше сіятельство» и сказала: «баста мэ'мъ, у васъ былъ, кажется, червонный валетъ», такъ же спокойно, какъ-будто никогда не собиралось крэнфордскаго парламента по случаю приличнаго способа выражаться съ женою пера.

Къ доказательство, какъ совершенно мы забыли, что находились въ присутствіи той, которая могла сидѣть за чаемъ съ баронетской короной на головѣ вмѣсто чепчика, мистриссъ Форрестеръ разсказала любопытное происшествіе леди Гленмайръ, анекдотъ, извѣстный только ея короткимъ друзьямъ, который даже не былъ извѣстенъ мистриссъ Джемисонъ. Онъ относился къ прекраснымъ старымъ кружевамъ, единственному остатку лучшаго времени, которыми леди Гленмайръ любовалась на воротничкѣ мистриссъ Форрестеръ.

— Да, говорила эта дама:- такихъ кружевъ теперь не достанешь ни за какія деньги; ихъ дѣлали монахини за границей. Теперь говорятъ, что нельзя сдѣлать ихъ и тамъ; но, можетъ — быть, теперь могутъ, послѣ изданія закона объ эманципціи католиковъ. Я не удивляюсь, но между-тѣмъ очень цѣню мое кружево. Я не довѣряю мыть его даже моей горничной (та бѣдная дѣвочка, о которой я говорила прежде, но которую госпожѣ какъ-то приличнѣе казалось назвать громкимъ именемъ горничной); я всегда мою его сама. Вотъ одинъ разъ кружева чуть-чуть не пропали. Разумѣется, вашему сіятельству извѣстно, что такія кружева никогда не должно ни крахмалить, ни гладить. Нѣкоторыя моютъ въ сахарной водѣ, а нѣкоторыя въ кофе, чтобъ придать настоящій желтый цвѣтъ; но у меня есть очень — хорошій рецептъ какъ мыть кружева въ молокѣ; это дѣлаетъ ихъ жесткими и придаетъ имъ очень-хорошій сливочный цвѣтъ. Ну, вотъ, мэ'мъ, я сшила весь кусокъ вмѣстѣ (а красота прекраснаго кружева именно и заключается въ томъ, что, когда оно мокро, то занимаетъ очень-мало мѣста) и намочила его въ молокѣ; по-несчастью, я вышла изъ комнаты и, воротившись, нашла кошку на столѣ, которая такъ и смотрѣла воровкой и облизывалась какъ-то неловко, какъ-будто она хотѣла что-то проглотить, да не могла. Повѣрите ли вы? сначала мнѣ было ее жаль и я говорила: «бѣдная кисочка, бѣдная кисочка!», но когда, наконецъ, вдругъ взглянула и увидѣла чашку съ молокомъ пустую до-чиста, я воскликнула: «ахъ, ты, негодная кошка!» и, кажется, я такъ разсердилась, что ударила ее, а это помогло ей проглотить кружева совсѣмъ. Я чуть не заплакала — такъ мнѣ было досадно, но рѣшила, что не разстанусь съ кружевомъ, не постаравшись его достать. Я надѣялась, что кружева по-крайней-мѣрѣ стошнятъ ее, но это вывело бы хоть кого изъ терпѣнія, когда кошка пришла совершенно-спокойно и, мурлыкая черезъ четверть часа послѣ того и почти надѣясь, что я ее приласкаю. «Нѣтъ, кисочка!» сказала я: «если у тебя есть какая-нибудь совѣсть, ты не должна этого ожидать!» Вдругъ меня поразила одна мысль. Я позвонила и послала горничную къ мистеру Гоггинсу, велѣла ему кланяться и попросить дать мнѣ сапогъ на одинъ часъ. Не думаю, чтобъ въ этой просьбѣ было что-нибудь странное, но Дженни сказала, что молодые люди въ аптекѣ хохотали до упада при этой моей просьбѣ. Мы съ Дженни посадили туда кошку, растопыривъ ей переднія ноги, чтобъ она не могла насъ оцарапать и дали ей чайную ложку смородиннаго сирона, въ которую (ваше сіятельство, извините меня) я примѣшала немного рвотнаго. Никогда не забуду, какъ безпокоилась я цѣлые полчаса. Я взяла кошку въ свою спальню и разостлала чистое полотенце на полу. Я чуть-было ее не поцаловала, когда она воротила кружева въ томъ же состояніи, въ какомъ они были прежде. Дженни приготовила кипятку и мы намачивали кружево, намачивали, разложили на кустокъ на солицѣ, прежде чѣмъ я могла до него дотронуться, чтобъ обмокнуть его въ молоко. А теперь ваше сіятельство никогда не отгадали бы, что оно было въ горлѣ у кошки.

Мы узнали впродолженіе этого вечера, что леди Гленмайръ пріѣхала надолго къ мистриссъ Джемисонъ; она отказала въ квартирѣ своей въ Эдинбургѣ и не имѣла никакихъ причинъ спѣшить воротиться туда. Мы обрадовались, услыша это; она сдѣлала на насъ пріятное впечатлѣніе. Пріятно также было узнать изъ словъ, вырвавшихся впродолженіе вечера, что, въ-добавокъ ко многимъ привлекательнымъ качествамъ, она отдалена отъ пошлости быть богатой.

— Не-уже-ли вамъ не кажется непріятно идти пѣшкомъ? спросила мистриссъ Джемисонъ, когда доложили о приходѣ нашихъ служанокъ.

Это былъ всегдашній вопросъ мистриссъ Джемисонъ, у которой стоялъ свой экипажъ въ сараѣ и которая даже на самыя короткія разстоянія иначе не отправлялась, какъ въ портшезѣ. Отвѣты были таковы, какъ бывали всегда:

— О нѣтъ! какая пріятная и спокойная ночь!

— Такъ хорошо освѣжиться послѣ комнатнаго жара!

— Звѣзды такъ прекрасны!

Эти послѣднія слова сказала миссъ Мэтти.

— Вы любите астрономію? спросила леди Гленмайръ.

— Не-очень, возразила миссъ Мэтти нѣсколько смутившись, потому-что въ эту минуту не могла вдругъ припомнить, что такое астрономія и что астрологія; но отвѣтъ былъ справедливъ и въ томъ и въ другомъ обстоятельствѣ, потому-что она читала и нѣсколько страшилась астрологическихъ предсказаній Френсиса Мура; а что касается до астрономіи, то въ тайномъ откровенномъ разговорѣ она сказала мнѣ, что никогда не можетъ повѣрить, будто земля постоянно вертится и даже не хочетъ вѣрить, еслибъ и могла, и утомляется до головокруженія, когда думаетъ объ этомъ.

Надѣвъ калоши добрались мы до дому съ необыкновенной осторожностью. Такъ утонченны и деликатны были наши ощущенія послѣ того, какъ мы пили чай съ миледи.

IV

Синьйоръ Брунони

Вскорѣ послѣ происшествія, которое я описала въ прошедшей главѣ, я была отозвана домой болѣзнью отца, и на нѣкоторое время забыла о томъ, что дѣлается съ моими любезными крэнфордскими друзьями, и какъ леди Гленмайръ могла помириться съ скукой своего долгаго пребыванія у невѣстки своей, мистриссъ Джемисонъ. Когда батюшкѣ сдѣлалось легче, я провожала его въ одинъ приморской городъ, такъ-что казалась изгнанною изъ Крэнфорда и лишенною случая узнать что-нибудь о миломъ городкѣ большую часть этого года.

Въ концѣ ноября, когда мы вернулись домой и батюшка опять находился въ добромъ здоровьѣ, я получила письмо отъ миссъ Мэтти и письмо претаинственное. Она начинала и не оканчивала множества фразъ, смѣшивая ихъ одну съ другою. Я могла только понять, что если батюшкѣ лучше (она надѣялась, что ему лучше), то ему необходимо будетъ беречься и носить теплую бекешь отъ дня св. архангела Михаила до Успенія. Она писала также, могу ли я сказать: въ модѣ ли тюрбаны? Одно веселое празднество должно случиться, какого никогда не видѣли и не знали съ-тѣхъ-поръ, какъ были уомбмельскіе львы [11], и одинъ изъ нихъ съѣлъ руку ребенка; она, можетъ-быть, слишкомъ-стара, чтобъ заботиться о нарядахъ, но новый чепчикъ ей непремѣнно нуженъ; а слыша, что тюрбаны въ модѣ и многіе изъ графскихъ фамилій собираются пріѣхать, ей хотѣлось бы быть прплично-одѣтой, и она проситъ меня привезти ей чепчикъ отъ той модистки, у которой я покупаю. Ахъ, Боже мой! какая небрежность съ ея стороны: она забыла, что пишетъ мнѣ именно затѣмъ, чтобъ просить меня, пріѣхать къ ней въ слѣдующій вторникъ; она надѣется тогда предложить мнѣ нѣчто для увеселенія; она теперь не будетъ подробно описывать увеселеніе, а только прибавляетъ, что свѣтло-зеленый цвѣтъ ея любимый. Такимъ-образомъ кончила она свое письмо; но въ P. S. прибавила, что можетъ увѣдомить меня объ особенной привлекательности Крэнфорда въ настоящее время; синьйоръ Брунони будетъ показывать удивительные фокусы въ залахъ крэнфордскаго собранія въ среду или въ пятницу вечеромъ на слѣдующей недѣлѣ.

Я была очень-рада принять приглашеніе отъ моей милой миссъ Мэтти, независимо отъ фокусника, и мнѣ очень хотѣлось не допустить ее обезобразить свое крошечное, кроткое личико огромнымъ турецкимъ тюрбаномъ. Согласно этому желанію, я купила ей хорошенькій чепчикъ, приличный для пожилой женщины, который однако сильно разочаровалъ ее, когда, при моемъ пріѣздѣ, она пошла за мною въ мою спальню, какъ-будто затѣмъ, чтобъ помѣшать огонь въ каминѣ, но на самомъ дѣлѣ для того, я полагаю, чтобъ посмотрѣть, не находится ли въ моемъ чемоданѣ свѣтло-зеленый тюрбанъ. Напрасно повертывала я чепчикъ со всѣхъ сторонъ и сзади и сбоку: сердце ея жаждало тюрбана, и она могла только сказать съ покорностью судьбѣ и въ голосѣ и взглядѣ:

— Я увѣрена, что вы исполнили все, какъ только можно лучше, душенька. Это совершенно такой чепчикъ, какъ носятъ всѣ крэнфордскія дамы, а онѣ, позвольте сказать, покупали ихъ уже годъ назадъ. Мнѣ хотѣлось бы, признаюсь, что-нибудь поновѣе, что-нибудь болѣе похожее на тюрбаны, которые, какъ говоритъ миссъ Бетти Баркеръ, носитъ королева Аделаида; но чепчикъ прехорошенькій, душенька. И, признаться сказать, этотъ цвѣтъ прочнѣе свѣтло-зеленаго. Да впрочемъ, зачѣмъ заботиться о парадахъ? Вы скажите мнѣ, не нужно ли вамъ чего-нибудь, душенька. Вотъ здѣсь колокольчикъ. Я полагаю, тюрбаны не дошли еще до Дрёмоля?

Говоря такимъ-образомъ, милая старушка съ тихой горестью вышла изъ комнаты, оставивъ меня одѣваться къ вечеру; она ожидала миссъ Поль и мистриссъ Форрестеръ и надѣялась, что усталость не помѣшаетъ мнѣ присоединиться къ нимъ. Разумѣется, я поспѣшила, разобраться и одѣться, но, несмотря на всю мою торопливость, я слышала пріѣздъ и шептанье въ сосѣдней комнатѣ прежде, чѣмъ была готова. Когда я отворила дверь, до меня долетѣли слова: «Я имѣла глупость ожидать чего-нибудь порядочнаго изъ дрёмбльскихъ лавокъ… бѣдная дѣвушка! она сдѣлала все, что только могла, я не сомнѣваюсь;» но, несмотря на все это, мнѣ было пріятнѣе, чтобъ она бранила и Дрёмбль и меня, чѣмъ обезобразила себя тюрбаномъ.

Миссъ Поль изъ трехъ собравшихся теперь крэнфордскихъ дамъ были болѣе всего извѣстны всѣ городскія новости. Она имѣла привычку проводить утро бродя изъ лавки въ лавку не затѣмъ, чтобъ купить что-нибудь (исключая развѣ катушки бумаги или куска тесемки), но чтобъ посмотрѣть на новые товары, разсказать о нихъ и собрать всѣ городскія вѣсти. Она умѣла такъ прилично соваться куда ни попало, гдѣ только могла удовлетворять свое любопытство, умѣла такимъ-образомъ, что еслибъ не казалась аристократкою по своему званію, могла бы показаться дерзкою. Теперь, по той выразительности, съ которой она прокашливалась и ждала, когда прекратится разговоръ о всѣхъ ничтожныхъ предметахъ (такихъ, напримѣръ, какъ чепчики и тюрбаны), мы знали, что она хочетъ разсказать что-нибудь особенное. Наконецъ наступила продолжительная пауза. Я надѣюсь, что нѣтъ человѣка, обладающаго приличной скромностью, который могъ бы поддерживать длинный разговоръ, когда кто-нибудь сидитъ рядомъ съ вами, молча, смотря свысока на все, что говорятъ, какъ пошлое и достойное презрѣнія въ сравненіи съ тѣмъ, что онъ можетъ разсказать, если только его хорошенько попросятъ. Миссъ Поль начала:

— Когда я выходила сегодня изъ лавки Гордона, мнѣ вздумалось пойдти въ гостинницу Сен-Джорджа (у моей Бетти тамъ родственница горничной, и я подумала, что Бетти будетъ пріятно узнать о ея здоровьѣ). Не встрѣтивъ никого, я взобралась на лѣстницу и очутилась въ сѣняхъ, ведущихъ въ залу собранія (мы съ вами, конечно, помнимъ залу собранія, миссъ Мэтти, и придворные минуэты). Вотъ я иду, не думая о томъ, гдѣ я, какъ вдругъ примѣчаю приготовленія къ завтрашнему вечеру; комната раздѣлена большой перегородкой, которую три обойщика Кросби обивали красной фланелью; это казалось, что-то темно и странно и такъ меня изумило, что я, въ своей разсѣянности, пошла за ширмы, когда какой-то джентльменъ (настоящій джентльменъ, могу васъ увѣрить) подошелъ ко мнѣ и спросилъ, что мнѣ угодно приказать ему. Онъ говорилъ такимъ милымъ, неправильнымъ англійскимъ языкомъ, что мнѣ представилось не Таддеусъ ли это, или венгерскій братъ или Санто-Себастіани; покуда я воображала себѣ его прошедшую жизнь, онъ съ поклономъ вывелъ меня изъ комнаты. Но погодите-ка! Вы еще половины моей исторіи не знаете. Я сходила съ лѣстницы, когда встрѣтилась съ родственницей Бетти. Разумѣется, я остановилась поговорить съ нею о Бетти, и она сказала мнѣ, что я точно видѣла фокусника. Джентльменъ, который неправильно говорилъ по-англійски, былъ самъ синьйоръ Брунони. Именно въ эту минуту проходилъ онъ мимо насъ по лѣстницѣ и сдѣлалъ преграціозный поклонъ, въ отвѣтъ на который я тоже сдѣлала ему книксенъ: у всѣхъ иностранцевъ такія учтивыя манеры, что поневолѣ заимствуешься отъ нихъ. Когда онъ сошелъ внизъ, я вспомнила, что уронила перчатку въ залѣ собранія (она была въ моей муфтѣ все это время, и я нашла ее ужь послѣ). Я воротилась назадъ и, прокрадываясь въ проходѣ, оставленномъ большой перегородкой, которая раздѣляетъ почти всю залу, кого увидала я тамъ? Того самаго джентльмена, котораго я встрѣтила только-что передъ этимъ, который прошелъ мимо меня по лѣстницѣ, а теперь являлся изъ внутренней части комнаты, куда совсѣмъ нѣтъ хода — помните миссъ Мэтти! и повторилъ тѣмъ же самымъ милымъ, неправильнымъ англійскимъ языкомъ: что мнѣ угодно, только совсѣмъ не такъ грубо. Казалось онъ не хотѣлъ пропускать меня за перегородку. Я объяснила ему, что пришла за перчаткой, которую, довольно впрочемъ странно, я нашла именно въ эту минуту.

Миссъ Поль, стало-быть, видѣла колдуна, настоящаго живаго колдуна! Какъ многочисленны были вопросы, сдѣланные ей всѣми нами:

— Носитъ онъ бороду?

— Молодъ или старъ?

— Блондинъ или брюнетъ?

— Какой наружности?

Короче, миссъ Поль была героиней вечера, благодаря своей утренней встрѣчѣ.

Колдовство, фокусы, волшебство, чародѣйство составляли главные предметы разговора во весь вечеръ. Миссъ Поль была немного скептикомъ и наклонна думать, что даже поступки каждаго чародѣя можно рѣшить ученымъ образомъ. Мистриссъ Форрестеръ вѣрила всему, начиная отъ привидѣній до домовыхъ. Миссъ Метти держала середину между обѣими, всегда склоняясь на убѣжденія послѣдней. Думаю, что она внутренно склонялась болѣе на сторону мистриссъ Форрестеръ; но желаніе показаться достойною сестрою миссъ Дженкинсъ заставляло ее удерживать равновѣсіе. Миссъ Дженкинсъ, никогда не позволяла служанкѣ называть сальные кружочки, образующіеся вокругъ свѣчекъ, «саваномъ», но приказывала говорить просто кружочки. И ея сестра будетъ суевѣрной! Нѣтъ это невозможно.

Послѣ чаю меня отправили внизъ за тѣмъ томомъ старой энциклопедіи, въ которомъ находятся существительныя имена, начинающіяся съ буквы С. длятого, чтобъ миссъ Поль могла почерпнуть оттуда ученыя объясненія къ фокусамъ слѣдующаго вечера. Это помѣшало партіи преферанса, которую миссъ Мэтти и мистриссъ Форрестеръ имѣли въ виду, потому-что миссъ Поль погрузилась въ свой предметъ и въ гравюры, которыми книга была иллюстрирована, а намъ показалось жестокимъ мѣшать ей. Только двумя или тремя зѣвками, которыхъ я не могла удержать, старалась выразить я скуку, потому-что дѣйствительно была тронута той кротостью, съ какою обѣ дамы переносили свое обманутое ожиданіе; но миссъ Поль читала отъ этого только усерднѣе, и не сообщала намъ интересныхъ свѣдѣній, какъ урывками:

— А, вижу; совершенно-понимаю. А представляетъ шарикъ. Поставьте А между Б и Д… Нѣтъ! между Е и И и поверните второй суставъ третьяго пальца вашей лѣвой руки надъ кистью вашей правой И. Точно, очень-ясно. Милая мистриссъ Форрестеръ колдовство и волшебство дѣло простой азбуки. Позволите прочесть вамъ одно это мѣсто?

Мистриссъ Форрестеръ умоляла миссъ Поль избавить ее, говоря, что съ дѣтства она не могла понимать, когда читаютъ вслухъ, а я выронила изъ рукъ карты, которыя тасовала очень-громко, и этимъ скромнымъ движеніемъ принудила миссъ Поль примѣтить, что нынѣшній вечеръ назначено было состояться преферансу, и предложить нѣсколько неохотно не начать ли пульку — какая пріятная веселость засіяла при этомъ на лицахъ двухъ дамъ! Миссъ Мэгги почувствовала нѣкоторое угрызеніе совѣсти, зачѣмъ прервала ученое занятіе миссъ Поль, и не помнила хорошо картъ, не обращала полнаго вниманія на игру до-тѣхъ-поръ, пока не успокоила своей совѣсти. Она предложила миссъ Поль взять домой этотъ томъ энциклопедіи, и миссъ Поль приняла его съ признательностью и сказала, чтобъ Бетти взяла его домой, когда та пришла за нею съ фонаремъ,

На слѣдующій вечеръ мы всѣ находились въ нѣкоторомъ смятеніи при мысли объ ожидающей насъ веселости. Миссъ Мэтти ушла одѣваться заблаговременно, торопила меня, и намъ пришлось дожидаться полтора часа, потому-что двери открывались ровно въ семь, а намъ предстояло идти лишь нѣсколько саженъ! Однако, какъ говорила миссъ Мэтти, не слѣдуетъ слишкомъ погружаться во что бы то ни было и забывать время; поэтому она думаетъ, что мы сдѣлаемъ лучше, если просидимъ спокойно, не зажигая свѣчъ до семи часовъ безъ пяти пишутъ. Миссъ Метти дремала, а я вязала.

Наконецъ мы отправились и у подъѣзда встрѣтили мистриссъ Форрестеръ и миссъ Поль. Миссъ Поль разсуждала все о томъ же предметѣ, только съ большимъ жаромъ, чѣмъ прежде, и закидала насъ азами и буками, какъ градомъ. Она даже списала нѣсколько рецептовъ, какъ она выражалась, различныхъ фокусовъ. Эти рецепты были записаны на оборотѣ конвертовъ, чтобъ быть наготовѣ уличить синьйора Брунони.

Мы вошли въ переднюю, смежную съ залой собранія; миссъ Мэтти нѣсколько разъ вздохнула о своей минувшей юности, вспомнивъ послѣдній разъ, когда она была здѣсь, и поправила свой хорошенькій новый чепчикъ передъ страннымъ старомоднымъ зеркаломъ, въ передней. Зала собранія была пристроена къ гостиницѣ, около ста лѣтъ тому, нѣсколькими графскими фамиліями, собиравшимися въ этой самой комнатѣ разъ въ мѣсяцъ зимою потанцовать и поиграть въ карты. Не одна знатная красавица отличалась здѣсь въ минуэтѣ, который она танцовала послѣ передъ королевой Шарлоттой. Говорили, что одна дама, изъ фамиліи Генингсъ, украшала эту комнату красотой своей; а всѣмъ было извѣстно, что богатая и прелестная вдова, леди Уильямсъ прельстилась здѣсь благородной фигурой юнаго артиста, жившаго учителемъ въ какомъ-то семействѣ по сосѣдству и сопровождавшаго своихъ хозяевъ въ крэнфордское собраніе. И славное сокровище достала себѣ леди Уильямсъ въ особѣ своего красиваго супруга, если всѣ разсказы справедливы. А теперь никакая красавица не зарумянивалась и не улыбалась въ залѣ крэнфордскаго собранія; никакой красивый артистъ не прельщалъ сердца своимъ поклономъ съ chapeau bras въ рукахъ: старая комната была темна; палевая краска стѣнъ превратилась въ дикую; большіе куски штукатурки отвалились отъ бѣлыхъ панелей и фестоновъ стѣнъ; но еще заплѣсневѣлый запахъ обиталъ въ этомъ мѣстѣ и смутное воспоминаніе объ исчезнувшихъ дняхъ заставило миссъ Метти и мистриссъ Форрестеръ выпрямиться при входѣ и жеманно пройдтись по комнатѣ, какъ-будто бы тутъ было множество благородныхъ зрителей вмѣсто двухъ маленькихъ мальчиковъ съ пряниками въ рукахъ для препровожденія времени.

Мы остановились у втораго ряда; я не могла хорошенько понять зачѣмъ, до-тѣхъ-поръ, пока не услыхала, какъ миссъ Поль спрашиваетъ проходящаго слугу: ждутъ ли кого-нибудь изъ графскихъ фамилій? Когда слуга покачалъ головою, говоря этикъ, что нѣтъ, мистриссъ Форрестеръ и миссъ Мэтти подвинулись впередъ. Передній рядъ скоро увеличился и обогатился леди Гленмайръ и мистриссъ Джэмисонъ. Мы вшестеромъ занимали два передніе ряда и наше аристократическое а parte было уважено толпами лавочниковъ, входившихъ въ залу время-отъ-времени, и тѣснившихся на заднихъ скамейкахъ. По-крайней-мѣрѣ я такъ заключила по шуму, съ которымъ они опускались на свои мѣста. Но когда мнѣ надоѣло смотрѣть на упрямую старую занавѣсь, которая не хотѣла подниматься, и вмѣсто того уставилась на меня парой двухъ странныхъ глазъ, выглядывавшихъ сквозь щель, я чуть-было не обернулась назадъ на весело-болтавшій народъ. Въ это время миссъ Поль схватила меня за руку и просила не оборачиваться, потому-что это неприлично; что было «прилично», я ни какъ не могла узнать, но должно быть что-нибудь необыкновенно-скучное и утомительное. Мы всѣ, однако, сидѣли вытянувшись въ струнку, уставивъ глаза впередъ на мучительную занавѣсь и говоря чуть-слышно: до-того мы боялись быть уличенными въ неблагопристойности. Мистриссъ Джемисонъ была счастливѣе всѣхъ, потому-что она заснула.

Наконецъ глаза исчезли, занавѣсъ зашевелился, одна сторона его поднялась выше другой, которая стояла упорно, и потомъ вдругъ упалъ, потомъ опять поднялся и съ новымъ усиліемъ, и отъ мощнаго взмаха невидимой руки взлетѣлъ наверхъ, представивъ нашимъ взорамъ величественнаго джентльмена въ турецкомъ костюмѣ, сидящаго передъ небольшимъ столикомъ и смотрящаго на насъ (я побожилась бы, что тѣми же самыми глазами, которые я видѣла сквозь дырку занавѣса). Онъ смотрѣлъ спокойно и съ снисходительнымъ достоинствомъ «подобно существу изъ другой сферы», какъ чей-то сантиментальный голосъ, произнесъ позади меня.

— Это не синьйоръ Брунони! сказала рѣшительно миссъ Поль, и такъ громко, что, я увѣрена, онъ слышалъ непремѣнно, потому-что взглянулъ черезъ свою развѣвающуюся бороду на нашъ кружокъ съ видомъ нѣмаго упрека. — У синьйора Брунони бороды не было, но, можетъ-быть, онъ явится скоро.

И она принудила себя къ терпѣнію. Между-тѣмъ, миссъ Мэтти дѣлала рекогносцировку сквозь зрительную трубку, вытерла ее и опять начала глядѣть, потомъ обернулась и сказала мнѣ ласковымъ, кроткимъ, но грустнымъ тономъ:

— Видите, душенька, тюрбаны еще носятъ.

Для дальнѣйшаго разговора мы не имѣли времени. Турецкій султанъ, какъ миссъ Поль заблагоразсудилось назвать его, всталъ и отрекомендовался синьйоромъ Брунони.

— Я ему не вѣрю! воскликнула миссъ Поль, недовѣрчивымъ тономъ.

Онъ взглянулъ на нее опять съ тѣмъ же самымъ упрекомъ оскорбленнаго достоинства.

— Не вѣрю! повторила она, еще положительнѣе, чѣмъ прежде. — У синьнора Брупони не было этой мохнатой вещи около подбородка, онъ былъ выбритъ чисто, какъ настоящій джентльменъ.

Энергическая рѣчь миссъ Поль произвела спасительное дѣйствіе на мистриссъ Джемисонъ, которая широко раскрыла глаза въ знакъ глубочайшаго уваженія, что заставило замолчать миссъ Поль, а турецкаго султана заговорить. Онъ заговорилъ на самомъ несвязномъ англійскомъ языкѣ, такомъ несвязномъ, что не было никакого смысла между отдѣльными частями его рѣчи — обстоятельство, которое онъ самъ замѣтилъ наконецъ, и потому, оставивъ разговоръ, началъ дѣйствовать.

Теперь мы были удивлены. Какъ онъ дѣлалъ свои фокусы, я не могла понять, даже когда миссъ Поль вытащила лоскутки бумажки и начала читать громко, или по-крайней-мѣрѣ очень-слышнымъ шопотомъ отдѣльные рецепты для самыхъ обыкновенныхъ фокусовъ. Я никогда не видала такихъ нахмуренныхъ бровей и такого яростнаго взгляда, съ какимъ турецкій султанъ уставился на миссъ Поль; но, какъ она говорила, можно ли было ожидать порядочныхъ взглядовъ отъ мусульманина? Если миссъ Поль оставалась скептикомъ и больше занималась своими рецептами и чертежами, чѣмъ его фокусами, миссъ Метти и мистриссъ Форрестеръ находились въ величайшемъ недоумѣніи и мистификаціи. Мистриссъ Джемисонъ то-и-дѣло снимала и вытирала очки, какъ-будто предполагала въ нихъ какой-нибудь недостатокъ, который былъ причиною фокуса, а леди Гленмайръ, которая видѣла много любопытныхъ вещей въ Эдинбургѣ, была очень-изумлена фокусами; она никакъ не хотѣла согласиться съ миссъ Поль, которая объявляла, что всякій можетъ сдѣлать то же самое съ небольшимъ навыкомъ, и что даже она сама успѣла бы сдѣлать все, что онъ дѣлалъ, почитавъ часа два энциклопедію и постаравшись сдѣлать гибкимъ свой средній палецъ.

Наконецъ миссъ Мэтти и мистриссъ Форрестеръ были приведены въ совершенный ужасъ, начали шептаться между собой, и такъ-какъ я сидѣла позади ихъ, то и не могла не слышать о чемъ онѣ говорили. Миссъ Мэтти спрашивала мистриссъ Форрестеръ: «какъ она думаетъ: хорошо ли пріѣзжать смотрѣть на такія вещи? Она боится, не одобряютъ ли онѣ то, что несовсѣмъ…» Легкое качанье головой дополнило остальное. Мистриссъ Форрестеръ отвѣчала, что та же мысль поразила ея умъ, что она чувствуетъ себя очень-неловко: «все это такъ странно». Она была совершенно-увѣрена, что въ этомъ хлѣбѣ именно ея носовой платокъ, а онъ былъ въ собственныхъ ея рукахъ не далѣе, какъ за пять минутъ передъ этимъ. Она желала бы знать, у кого взятъ этотъ хлѣбъ? Она увѣрена, что не у Декина, который вѣдь церковный староста! Вдругъ миссъ Мэтти обернулась ко мнѣ:

— Пожалуйста посмотрите, душенька: — вы въ здѣшнемъ городѣ пріѣзжая, и это не возбудитъ непріятныхъ толковъ — пожалуйста посмотрите, не здѣсь ли мистеръ Гейтеръ? Если онъ здѣсь, я думаю, мы можемъ заключить, что въ этомъ удивительномъ человѣкѣ нѣтъ ничего опаснаго и меня это очень облегчитъ.

Я посмотрѣла и увидѣла высокаго, худощаваго, сухаго, запыленнаго учителя, окруженнаго учениками изъ уѣзднаго училища и стрегомаго толпой мужчинъ отъ приближенія крэнфордскихъ дѣвицъ. Доброе лицо его сіяло улыбкой, а мальчишки, окружавшіе его, заливались хохотомъ. Я сказала миссъ Мэтти, что учитель улыбается одобрительно, и это сняло тяжесть съ ея совѣсти.

Я ничего не упоминала о мистерѣ Гейтерѣ, потому-что я, счастливая молодая женщина, никогда не имѣла съ нимъ никакого дѣла. Онъ былъ старый холостякъ и боялся разныхъ толковъ, какъ семнадцатилѣтняя дѣвушка; скорѣе готовъ былъ броситься въ лавку или прокрасться въ какую-нибудь дверь, нежели встрѣтиться съ крэнфордской дамой на улицѣ; а что касается до вечеринокъ, то я не удивляюсь, что онъ не принималъ на нихъ приглашенія. Сказать по правдѣ, я всегда подозрѣвала, что миссъ Поль весьма-сильно гонялась за мистеромъ Гейтеромъ, когда онъ сначала пріѣхалъ въ Крэнфордъ; а теперь она, казалось, раздѣляла такъ живо его боязнь, чтобъ ея имя не произносилось вмѣстѣ съ его именемъ. Его интересовали только бѣдные и несчастные; онъ угостилъ школьныхъ мальчиковъ въ этотъ вечеръ представленіемъ фокусника, и какъ доброе дѣло не остается безъ вознагражденія, то они и охраняли его направо, налѣво, кругомъ, какъ-будто онъ пчелиная матка, а они — рой пчелъ. Гейтеръ чувствовалъ себя до-того безопаснымъ, окруженный такимъ-образомъ, что могъ даже быть въ-состояніи сдѣлать нашему обществу поклонъ, когда мы выходили. Миссъ Поль не знала о его присутствіи и дѣлала видъ, будто совершенно занята разговоромъ съ нами, будто она убѣждаетъ насъ, что мы были обмануты и видѣли совсѣмъ не синьйора Брунони.

V

Страхъ

Мнѣ кажется, что цѣлый рядъ происшествій начался съ пріѣзда синьйора Брунони въ Крэнфордъ, происшествій, которыя въ то время соединялись съ нимъ въ нашихъ мысляхъ, хотя я не знаю, какое отношеніе онъ могъ имѣть къ этимъ происшествіямъ. Вдругъ разные безпокойные слухи начали разноситься но городу. Было два или три воровства, настоящихъ воровства bona fide; воровъ поймали, привели къ судьямъ, допросили и посадили въ тюрьму: это такъ напугало насъ, что мы всѣ стали бояться, чтобъ насъ не обокрали. Долгое время у миссъ Мэтти мы дѣлали регулярный обходъ кругомъ кухни и въ чуланы; каждый вечеръ миссъ Мэтти предводительствовала отрядомъ, сама вооруженная кочергой; я шла за нею съ чумичкой, а Марта съ лопатой и кочергой, чтобъ забить тревогу. Нечаянно ударивъ кочергу о лопату, она часто пугала насъ до-того, что мы запирались подъ замкомъ всѣ трое или въ кухню, или въ чуланъ, или куда бы ни попало, и сидѣли тамъ до-тѣхъ-поръ, пока испугъ нашъ не проходилъ и мы, опамятовшись, не выходили вооруженныя снова двойнымъ мужествомъ. Днемъ мы слышали странныя исторіи отъ лавочниковъ и мызниковъ о повозкахъ, запряженныхъ лошадьми, подкованными войлокомъ, и провожаемыхъ въ глухой тишинѣ ночи, людьми въ черномъ платьѣ, шатавшихся по городу, безъ-сомнѣнія, затѣмъ, чтобъ подсмотрѣть какой-нибудь домъ безъ сторожа или незапертую дверь.

Миссъ Поль, выставлявшая себя необыкновенно-храброй, первая собирала и пересказывала эти слухи, придавая имъ самый страшный характеръ. Но мы узнали, что она выпросила у мистера Гоггинса старую шляпу, повѣсила ее въ сѣняхъ и мы (по-крайней-мѣрѣ я) сомнѣвались, будетъ ли такъ весело, какъ она сказала, если домъ ея разломаютъ. Миссъ Мэтти не скрывала, что она страшная трусиха, аккуратно производила свой осмотръ по дому, и только время для этого выбирала все раньше-и-раньше, пока, наконецъ, мы начали ходить рундомъ въ половинѣ седьмаго, а миссъ Мэтги ложилась въ постель вскорѣ ужь послѣ семи, «чтобъ ночь прошла скорѣе».

Крэнфордъ такъ долго хвалился своей репутаціей честнаго и нравственнаго города, воображалъ себя до-того благороднымъ и аристократическимъ, что не понималъ, какъ можно сдѣлаться другимъ, и потому въ это время вдвойнѣ почувствовалъ пятно на своемъ характерѣ. Но мы успокоивали себя, что эти воровства производились не крэнфордскими жителями; должно-быть, это какіе-нибудь пріѣзжіе навлекли бѣду на нашъ городъ и заставили принимать такія предосторожности, какъ-будто мы жили между краснокожими индійцами, или французами.

Это послѣднее сравненіе было сдѣлано мистриссъ Форрестеръ, которой отецъ служилъ подъ начальствомъ генерала Бургоэня въ американской войнѣ и которой мужъ убивалъ французовъ въ Испаніи. Она дѣйствительно наклонна была къ той мысли, что нѣкоторымъ образомъ французы были замѣшаны въ небольшихъ покражахъ, и въ грабежахъ, о которыхъ только носились слухи. Въ одно время ея жизни, на нее сдѣлала глубокое впечатлѣніе мысль о французскихъ шпіонахъ, и эта мысль никогда не искоренялась изъ нея, но проявлялась время-отъ-времени. А теперь ея мнѣніе было вотъ какое: крэнфордскій народъ слишкомъ уважалъ себя и былъ слишкомъ-благодаренъ аристократамъ, которые удостоивали жить такъ близко отъ города, чтобъ унизить себя безчестіемъ и безнравственностью; слѣдовательно мы должны вѣрить, что воры были не здѣшніе жители, а чужіе; если же чужіе, то почему не иностранцы? Если иностранцы, кто же болѣе, какъ не французы? Синьйоръ Брунони говорилъ по-англійски неправильно, какъ французъ; и хотя онъ носилъ тюрбанъ, какъ турокъ, но мистриссъ Форрестеръ видѣла на портретѣ мадамъ де-Сталь въ тюрбанѣ, а на другомъ портретѣ мистера Денонъ въ такой точно одеждѣ, въ какой явился нашъ колдунъ. Это доказываетъ ясно, что французы также, какъ и турки, носятъ тюрбаны: стало-быть нечего сомнѣваться, синьйоръ Брунони французъ и шпіонъ, пріѣхавшій разузнать слабыя и безащитныя мѣста въ Англіи. Съ своей стороны, она, мистриссъ Форрестеръ, была себѣ на умѣ насчетъ приключенія миссъ Поль въ домѣ собранія, гдѣ та видѣла двухъ человѣкъ, когда могъ быть только одинъ: французы всегда употребляютъ такіе способы и средства, о которыхъ, слава Богу, англичане и понятія не имѣютъ, и ей всегда такъ тяжело было на сердцѣ, зачѣмъ она поѣхала смотрѣть этого колдуна. Короче, мистриссъ Форрестеръ была такъ взволнована, какъ мы никогда ея не видали, и разумѣется, мы держались ея мнѣнія, какъ дочери и вдовы офицера.

Право я не знаю насколько были справедливы или ложны разсказы, носившіеся въ это время, какъ блуждающіе огни; но мнѣ казалось тогда, что невозможно не вѣрить такимъ слухамъ, напримѣръ: въ Мэрдонѣ (маленькомъ городкѣ около восьми миль отъ Крэнфорда) въ домы и лавки влѣзали въ дыры, сдѣланныя въ стѣнахъ, камни безмолвно вынимались въ тишинѣ глухой ночи и все дѣлалось такъ спокойно, что ни одного звука не было слышно ни внутри, ни внѣ дома. Миссъ Мэтги махнула рукой, услыхавъ объ этомъ.

— Какая польза, говорила она, запирать двери на запоръ, привѣшивать колокольчики къ ставнямъ и обходить домъ каждую ночь? Эта послѣдняя штука воровъ была достойна фокусника. Теперь она вѣритъ, что синьойръ Брунони главный зачинщикъ всему.

Въ одинъ вечеръ, часовъ около пяти, мы были испуганы торопливымъ ударомъ въ дверь. Миссъ Мэтти просила меня сбѣгать и сказать Мартѣ ни подъ какимъ видомъ не отворять двери до-тѣхъ-поръ, покуда она (миссъ Мэтти) не разузнаетъ въ окно, кто это такой; вооружившись скамейкой, чтобъ бросить ее на голову гостю, въ случаѣ, если онъ покажетъ лицо, покрытое чорнымъ крепомъ, она не получила въ отвѣтъ на свой вопросъ: «кто тамъ?» ничего, кромѣ поднятой головы! Это были никто другія, какъ миссъ Поль и Бэтти. Первая вошла наверхъ, съ маленькой корзинкой въ рукахъ, и очевидно находилась въ состояніи величайшаго волненія:

— Осторожнѣе! сказала она мнѣ, когда я предложила ей освободить ее отъ корзинки: — это мое серебро. Я увѣрена, что на мой домъ нападутъ воры сегодня ночью. Я пришла просить вашего гостепріимства, миссъ Мэтти. Бэтти идетъ ночевать у своей родственницы въ гостинницѣ Сен-Джоржа. Я могу просидѣть здѣсь всю ночь, если только вы мнѣ позволите; мой домъ такъ далекъ отъ всякаго сосѣдства, что насъ не услышатъ оттуда, еслибъ мы кричали во все горло.

— Что васъ напугало такъ? сказала Миссъ Мэтти. — Развѣ вы видѣли, что кто-нибудь шатался около вашего дома?

— Да! да! отвѣчала миссъ Поль. — Два преподозрительные человѣка три раза прошли тихонько мимо дома; а одна нищая ирландка, только за полчаса передъ этимъ чуть-чуть не ворвалась насильно помимо Бэтти, говоря, что дѣти ея умираютъ съ голода и она должна поговорить съ госпожей. Видите, она сказала «госпожей,» хотя въ передней виситъ мужская шляпа и гораздо-естественнѣе было бы сказать съ господиномъ. Но Бэтти захлопнула дверь ей подъ носомъ, и пришла ко мнѣ; мы собрали ложки и сѣли поджидать у окна въ гостиной, покуда не увидали Томаса Джонса, возвращавшагося съ работы, подозвали его и просили проводить насъ въ городъ.

Мы могли бы торжествовать надъ мисъ Поль, которая показывала такую храбрость до-тѣхъ-поръ, покуда сама не перепугалась; но были такъ рады, примѣтивъ, что она раздѣляетъ человѣческія слабости, что не имѣли духу высказать свое торжество надъ ней. Я отдала ей мою комнату весьма-охотно и раздѣлила постель миссъ Метти на эту ночь. Но прежде, чѣмъ мы удалились, обѣ дамы вытащили изъ архивовъ своей памяти такія страшныя исторіи о грабежахъ и убійствахъ, что я тряслась съ головы до ногъ. Миссъ Поль очевидно заботилась доказать, что такія страшныя приключенія случились на ея глазахъ, и она была права въ своемъ внезапномъ настоящемъ страхѣ, а миссъ Мэтти не хотѣла позволить превзойти себя и придумывала одну исторію страшнѣе другой. Это напомнило мнѣ довольно странно одну старую исторію, которую я гдѣ-то читала «о соловьѣ и музыкантѣ», которые старались доказать другъ другу, кто изъ нихъ споетъ лучше, до-тѣхъ-поръ, пока бѣдный соловей не повалился мертвый.

Одна изъ исторій, недававшая мнѣ покоя, долгое время спустя, разсказывалась о дѣвушкѣ, оставленной для присмотра въ одномъ большомъ домѣ въ Кумберландѣ, въ какой-то ярмарочный день, когда другіе слуги всѣ ушли на гулянье. Хозяева находились въ Лондонѣ. Пришелъ разнощикъ и попросилъ оставить свой огромный и тяжелый тюкъ въ кухнѣ, говоря, что онъ прійдетъ за нимъ опять вечеромъ; а дѣвушка (дочь лѣсовщика), искавшая чѣмъ-нибудь позабавиться, случайно какъ-то наткнулась на ружье, висѣвшее въ передней, и сняла его, чтобъ посмотрѣть поближе. Ружье выстрѣлило въ открытую дверь кухни, попало въ тюкъ и струя темной крови медленно просочилась оттуда. (Съ какимъ наслажденіемъ миссъ Поль разсказывала эти подробности, останавливаясь на каждомъ словѣ, какъ-будто ей это нравилось!) Она нѣсколько-торопливо досказала конецъ о храбрости дѣвушки и во мнѣ осталось только смутное воспоминаніе, какъ дочь лѣсовщика побѣдила воровъ утюгами, раскаленными до-красна, которые потомъ почернѣли поутюживъ сало на тѣлѣ воровъ.

Мы разстались на ночь со страхомъ, желая узнать, что мы услышимъ утромъ, и съ моей стороны съ сильнѣйшимъ желаніемъ провести скорѣй ночь: я боялась, чтобъ воры вдругъ не появились изъ какого-нибудь темнаго потайнаго уголка, потому-что миссъ Поль принесла къ намъ свое серебро, и это было двойнымъ поводомъ къ нападенію на нашъ домъ.

Но до прихода леди Гленмайръ на слѣдующій день, мы не слыхали ничего необыкновеннаго. Кухонныя кочерги находились точно въ томъ же положеніи, какъ мы съ Мартой искусно поставили ихъ вечеромъ, то-есть мы приставили ихъ къ двери такъ, что онѣ готовы были упасть съ страшнымъ брянчаньемъ, хоть бы только кошка дотронулась до наружной стороны двери. Мнѣ сильно хотѣлось знать, что бы мы дѣлали, еслибъ это разбудило и испугало насъ. Я предложила миссъ Мэтти прятать наши головы подъ простыни такъ, чтобъ воры не могли подумать, что мы узнаемъ ихъ послѣ въ лицо; но миссъ Мэтти, сильно дрожавшая, отвергла эту мысль, говоря, что нашъ долгъ, въ-отношеніи къ обществу, поймать ихъ и что она, конечно, употребитъ всѣ силы ихъ захватить и запереть на чердакѣ до утра.

Когда пришла леди Гленмайръ, мы почувствовали зависть къ ней. На домъ мистриссъ Джемисонъ дѣйствительно было сдѣлано нападеніе; по-крайней-мѣрѣ на цвѣточныхъ грядахъ, подъ кухонными окнами остались мужскіе слѣды, гдѣ имъ не слѣдовало быть, и Карликъ лаялъ цѣлую ночь, какъ-будто чужіе были на дворѣ. Мистриссъ Джемисонъ разбудила леди Гленмайръ и онѣ позвонили въ колокольчикъ, проведенный въ комнату мистера Мёллинера, въ третьемъ этажѣ; и когда голова его явилась въ ночномъ колпакѣ изъ-за перилъ въ отвѣтъ на призывъ, онѣ сказали ему о своемъ испугѣ и его причинѣ. Вслѣдствіе этого мистеръ Меллинеръ удалился въ свою спальню и заперъ дверь (боясь сквознаго вѣтра, какъ онъ объяснилъ утромъ); за-то онъ отворилъ окно и началъ храбро вызывать воровъ, говоря, что если они подойдутъ къ нему, то онъ убьетъ ихъ. Но, справедливо замѣтила леди Гленмайръ, это было слабымъ успокоеніемъ для женщинъ, такъ-какъ воры должны были сперва проходить черезъ комнаты мистриссъ Джемисонъ и ея, чтобъ добраться до него, и должны были находиться въ весьма драчливомъ расположеніи, чтобъ, не обративъ вниманія на неохраняемые нижніе этажи, пробраться въ чердакъ, а оттуда, проломивъ дверь, пройдти въ комнату главнаго храбреца въ домѣ. Леди Гленмайръ, подождавъ и прислушиваясь нѣсколько времени въ гостиной, предложила мистриссъ Джемисонъ опять лечь въ постель; но дама эта сказала, что не можетъ быть спокойна, если не посидитъ и не послушаетъ еще; вслѣдствіе чего она прилегла, закутавшись, на диванъ, гдѣ и нашла ее горничная въ глубокомъ снѣ, войдя въ комнату въ шесть часовъ утра, а леди Гленмайръ легла въ постель и не спала всю ночь.

Выслушавъ это, миссъ Поль покачала головой съ великимъ удовольствіемъ. Она была увѣрена, что мы услышимъ о какомъ-нибудь происшествіи въ Крэнфордѣ въ эту ночь, и мы услышали. Было ясно, что воры сначала намѣревались напасть на ея домъ; но когда увидѣли, что миссъ Поль съ Бетти приняли предосторожности и вынесли серебро, воры перемѣнили планъ и отправились къ мистриссъ Джемисонъ, и неизвѣстно, что могло бы случиться, еслибъ не залаялъ Карликъ, какъ и слѣдуетъ вѣрной собакѣ!

Бѣдный Карликъ! прекратился скоро его лай. Испугалась ли его шайка, тревожившая наши окрестности, или они, отомстивъ ему за то, что онъ разстроилъ ихъ планы въ эту ночь, отравили его; или, какъ многіе необразованные люди думали, онъ околѣлъ отъ апоплексическаго удара, причиненнаго слишкомъ-сильнымъ обжорствомъ и слишкомъ-малымъ движеніемъ; по-крайней-мѣрѣ вѣрно то, что черезъ два дня послѣ этой, исполненной приключеніями ночи, Карлика нашли мертвымъ.

Ножки его были вытянуты прямо, какъ-будто онъ приготовлялся бѣжать, чтобъ этимъ необыкновеннымъ усиліемъ уйдти отъ неизбѣжнаго преслѣдователя — смерти.

Мы всѣ жалѣли о Карликѣ, старомъ другѣ, лаявшемъ на насъ впродолженіе столькихъ лѣтъ, и таинственная причина его смерти очень насъ безпокоила. Не синьйоръ ли Брунони былъ виновникомъ этого? Онъ убивалъ канарейку однимъ словомъ, воля его была силой страшной; кто знаетъ, не оставался ли онъ въ нашихъ окрестностяхъ затѣмъ, чтобъ замышлять разнаго рода ужасы!

Мы перешептывались по вечерамъ другъ съ другомъ объ этихъ предположеніяхъ, но мужество наше возвращалось съ разсвѣтомъ, и черезъ недѣлю мы совершенно оправились отъ удара, причиненнаго смертью Карлика, всѣ, кромѣ мистриссъ Джемисонъ. Ей, бѣдняжкѣ, казалось, что она не чувствовала большаго огорченія съ самой смерти ея мужа; а миссъ Поль говорила даже, что такъ-какъ его сіятельство, мистеръ Джемисонъ, сильно попивалъ и причинялъ своей супругѣ не мало непріятностей, то очень можетъ быть, что смерть Карлика была для нея прискорбнѣе. Но замѣчанія миссъ Поль отзывались всегда нѣкоторымъ цинизмомъ. Однако, было ясно и вѣрно одно: мистриссъ Джемисонъ нуждалась въ какой бы то ни было перемѣнѣ; мистеръ Мёллинеръ выражался весьма-торжественно на этотъ счетъ, качалъ головой, когда мы освѣдомлялись о госпожѣ его, и говорилъ съ зловѣщимъ видомъ, что она потеряла апетитъ и страждетъ безсонницей. И несправедливости, въ ея естественномъ состояніи здоровья были двѣ отличительныя черты: способность ѣсть и спать. Если она не могла ни спать ни ѣсть, то дѣйствительно должна была находиться и въ разстроенномъ духѣ и въ разстроенномъ здоровьѣ.

Леди Гленмайръ, которой, казалось, очень нравилось въ Крэнфордѣ, не понравилась мысль объ отъѣздѣ мистриссъ Джемисонъ въ Чельтенгэмъ, и она нѣсколько разъ выражалась довольно-ясно, что причиной всему этому мистеръ Мёллинеръ, который перепугался во время нападенія воровъ и съ-тѣхъ-поръ говорилъ не разъ, что онъ считаетъ большой отвѣтственностью взять на себя защиту такого множества женщинъ. Какъ бы то ни было, мистриссъ Джемисонъ отправилась въ Чельтенгэмъ въ-сопровожденіи мистера Мёллинера, а леди Гленмайръ осталась распоряжаться въ домѣ; ей поручена была забота о томъ, чтобъ служанки не обзавелись поклонниками. Она была препріятной надсмотрщицей, и какъ только рѣшено было ей остаться въ Крэнфордѣ, она нашла, что лучше отъѣзда мистриссъ Джемисонъ въ Чельтенгэмъ ничего нельзя было вообразить. Она оставила домъ свой въ Эдинбургѣ; покамѣстъ у ней не было квартиры и присмотръ за комфортэбльнымъ жилищемъ невѣстки былъ для нея очень-удобенъ и пріятенъ.

Миссъ Поль очень хотѣлось самой сдѣлаться героиней по случаю рѣшительнаго поступка, предпринятаго ею, когда она убѣжала отъ двухъ мужчинъ и одной женщины, названныхъ ею: «смертоубійственною шайкою». Она описывала ихъ появленіе яркими красками, и я примѣтила, что каждый разъ, начиная съизнова разсказъ, она прибавляла новую ужасную черту. Одинъ былъ высокій и очутился наконецъ гигантомъ, прежде чѣмъ мы съ нимъ раздѣлались; у него, разумѣется, были черные волосы и черезъ нѣсколько времени волосы его висѣли ужь косматыми прядями по лбу и по снинѣ. Другой былъ низенькій и толстенькій, и на спинѣ его выросъ горбъ прежде, чѣмъ мы перестали о немъ говорить; волосы у него были рыжіе, превратившіеся мало-по-малу въ красные; къ-тому же миссъ Поль почти была увѣрена, что онъ былъ косъ на одинъ глазъ, рѣшительно косъ. Что касается до женщины, то глаза ея сверкали и видъ у ней былъ совершенно мужской; вѣроятно, это былъ мужчина, переодѣтый въ женское платье: впослѣдствіи мы слышали уже о бородѣ, мужскомъ голосѣ и мужской походкѣ бородатой женщины.

Если миссъ Поль съ наслажденіемъ разсказывала приключеніе всѣмъ, кто ее разспрашивалъ, за-то другіе не такъ гордились своими приключеніями по части воровства. На мистера Гоггинса, доктора, напали у собственной его двери два разбойника и такъ сильно зажали ему ротъ, что обобрали его, покуда онъ успѣлъ дернуть за колокольчикъ, а служанка отворить дверь. Миссъ Поль была увѣрена, что это воровство совершили именно тѣ люди, которыхъ она видѣла; она отправилась въ этотъ же самый день сначала показать свои зубы, а послѣ разспросить мистера Гоггинса о воровствѣ. Затѣмъ она пришла къ намъ и мы услышали то, что она знала изъ вѣрнаго источника. Мы не оправились еще отъ смятенія, причиненнаго намъ происшествіемъ прошлаго вечера.

— Ну, вотъ! сказала миссъ Поль, садясь съ рѣшимостью особы, которая привела въ порядокъ свои мысли о природѣ, жизни и свѣтѣ (а такіе люди никогда не ходятъ тихой походкой и никогда не садятся безъ шуму). Ну, миссъ Мэтти, мужчины всегда будутъ мужчинами. Каждый желаетъ прослыть Самсономъ и Соломономъ вмѣстѣ, слишкомъ-сильнымъ, чтобъ быть побѣжденнымъ, слишкомъ-мудрымъ, чтобъ быть перехитреннымъ. Если вы примѣтили, то они всегда предвидятъ происшествія, хотя никогда не предостерегутъ прежде; отецъ мой былъ мужчина и я знаю этотъ полъ очень-хорошо.

Она едва переводила духъ, говоря эту рѣчь, и мы рады были дополнить послѣдовавшую затѣмъ паузу, но не знали навѣрно, что сказать и какой мужчина внушилъ это разглагольствованіе; поэтому мы только согласились вообще, важно покачавъ головою и тихо прошептавъ:

— Конечно, понять ихъ весьма-трудно.

— Теперь подумайте только, сказала она: — я подвергалась опасности потерять одинъ изъ своихъ послѣднихъ зубовъ, потому-что всегда зависишь отъ зубнаго врача, и я по-крайней-мѣрѣ всегда льщу имъ, пока не освобожу свой ротъ изъ ихъ лапъ. А мистеръ Гоггинсъ на этотъ счетъ совершенный мужчина и не признается, что его обокрали въ прошлую ночь.

— Не обокрали! воскликнули мы хоромъ.

— Ужь не говорите! вскричала миссъ Поль, досадуя, что мы могли быть обмануты хоть одну минуту. — Я вѣрю, что его обокрали, именно, какъ мнѣ разсказывала Бетти, а ему стыдно признаться: разумѣется, вѣдь глупо позволить себа обокрасть у собственной своей двери; смѣю сказать, онъ чувствуетъ, что обстоятельство такого рода не можетъ возвысить его въ глазахъ крэнфордскаго общества и ему хочется это скрыть; но не слѣдовало бы обманывать меня и говорить, что я вѣрно слышала преувеличенный разсказъ о покражѣ четверти баранины, которую, кажется, украли у него на прошлой недѣлѣ. Онъ имѣлъ дерзость прибавить, что полагаетъ, будто баранину утащила кошка. Я не сомнѣваюсь, что это смастерилъ тотъ ирландецъ, переодѣтый женщиной, что шпіонилъ вокругъ моего дома, разсказывая исторію о дѣтяхъ, умирающихъ съ голода.

Осудивъ надлежащимъ образомъ недостатокъ искренности, доказанной мистеромъ Гоггинсомъ и побранивъ мужчинъ вообще, взявъ Гоггинса за ихъ представителя и типъ, мы воротились къ предмету, о которомъ говорили передъ приходомъ миссъ Поль, а именно, возможно ли, въ настоящемъ положеніи разстройства нашего края, отважиться принять приглашеніе, полученное миссъ Мэтти отъ мистриссъ Форрестеръ пожаловать, по обыкновенію, отпраздновать день ея свадьбы, откушавъ у ней чай въ пять часовъ и поигравъ послѣ въ преферансъ. Мистриссъ Форрестеръ говорила, что проситъ насъ съ нѣкоторой робостью, потому-что дороги были, какъ она опасалась, несовсѣмъ-безопасны. Но она намекала, что, можетъ-быть, кто-нибудь изъ насъ возьметъ портшезъ, а другія, идя шибко, могли бы идти наровнѣ съ носильщиками и такимъ образомъ мы можемъ всѣ безопасно прибыть на Верхнюю Площадь въ предмѣстьи города. (Нѣтъ, это слишкомъ-громкое выраженіе: это не предмѣстье, а небольшая груда домовъ, раздѣленныхъ отъ Крэнфорда темнымъ, уединеннымъ переулкомъ, длиною въ добрую сотню саженъ). Не было сомнѣнія, что подобное же посланіе ожидало миссъ Поль дома; поэтому посѣщеніе ея было очень-кстати и дало намъ возможность посовѣтоваться. Намъ всѣмъ скорѣе хотѣлось отказаться отъ приглашенія, но мы чувствовали, что это будетъ невесьма-вѣжливо въ-отношеніи мистриссъ Форрестеръ, которая будетъ предоставлена уединенному размышленію о своей невесьма-счастливой и благополучной жизни. Миссъ Мэтти и миссъ Поль много уже лѣтъ посѣщали ее въ этотъ день, и теперь храбро рѣшились прибить знамя къ мачтѣ, презрѣть опасностями Мрачнаго Переулка скорѣе, нежели измѣнить своему другу.

Но когда наступилъ вечеръ, миссъ Мэтти — въ портшезѣ присуждено было отправиться ей, такъ-какъ у ней былъ насморкъ — прежде чѣмъ тамъ скрылась, умоляла носильщиковъ, что бъ ни случилось, не убѣгать и не бросать ея, заключенную въ портшезѣ, на убійство; но и послѣ ихъ обѣщаній я видѣла, какъ черты ея приняли суровое выраженіе и какъ сквозь стекло она меланхолически и зловѣщимъ образомъ кивнула мнѣ головой. Однако мы прибыли благополучно, только немного-запыхавшись, потому-что каждая изъ насъ старалась наперерывъ пройдти скорѣе мрачный переулокъ, и я боюсь, что бѣдную миссъ Мэтти порядочно перетрясли.

Мистриссъ Форрестеръ сдѣлала необыкновенныя приготовленія въ признательность за то, что мы явились къ ней, несмотря на такія опасности. Обычныя формы аристократическаго невѣдѣнія касательно того, что пришлетъ ей служанка, были исполнены, и гармонія, и преферансъ, казалось, должны были составлять программу вечера, еслибъ не начался интересный разговоръ, который, не знаю какимъ образомъ, но, разумѣется, имѣлъ отношеніе къ ворамъ, тревожившимъ крэнфордскія окрестности.

Преодолѣвъ опасность мрачнаго переулка и, слѣдовательно, имѣя репутацію храбрости и также, смѣю сказать, желая выказать себя выше мужчинъ (то-есть мистера Гоггинса) по части искренности, мы начали разсказывать наши личныя опасенія и особенныя предосторожности, принятыя каждой изъ насъ. Я призналась, что особенно опасалась глазъ, обращенныхъ на меня и, сверкавшихъ изъ какой-то тусклой плоской поверхности; и еслибъ я осмѣлилась подойдти къ зеркалу, когда я пугаюсь, я непремѣнно перевернула бы его, изъ опасенія увидѣть глаза, устремленные на меня изъ мрака. Я видѣла, какъ миссъ Мэтти усиливалась сдѣлать признаніе; наконецъ оно явилось. Она призналась, что съ тѣхъ еще поръ, когда была дѣвочкой, ей всегда было страшно, чтобъ ее не поймалъ за ногу, когда она ложилась въ постель, кто-нибудь спрятанный подъ кроватью. Она сказала, что, когда была моложе и проворнѣе, обыкновенно прыгала въ постель вдругъ обѣими ногами; но это было непріятно Деборѣ, которая, тщеславилась тѣмъ, что граціозно ложилась на постель, и вслѣдствіе этого миссъ Мэтти перестала прыгать. Но теперь прежній страхъ часто къ ней возвращался, особенно съ-тѣхъ-поръ, какъ на домъ миссъ Поль было сдѣлано нападеніе (мы наконецъ увѣрили себя, что нападеніе было сдѣлано). Однакожь невесьма-пріятно смотрѣть подъ постель и, пожалуй, еще увидѣть спрятаннаго мужчину, уставившаго на васъ огромное, свирѣпое лицо. Поэтому миссъ Мэтти придумала вотъ что. Я уже примѣтила, что она приказала Мартѣ купить мячикъ, точно такой, какимъ играютъ дѣти, и каждый вечеръ подкатывала этотъ мячикъ подъ постель; если онъ перекатывался на другую сторону, то все было благополучно, если нѣтъ, она старалась всегда держать руку на снуркѣ колокольчика и быть готовой кликнуть Джона и Гэрри, какъ-будто надѣясь, что на зовъ ея прибѣгутъ мужчины.

Мы всѣ одобрили эту замысловатую выдумку и миссъ Мэтти погрузилась въ безмолвное удовольствіе, бросивъ взглядъ на мистриссъ Форрестеръ и какъ-бы спрашивая, какая у васъ особенная слабость?

Мистриссъ Форрестеръ смотрѣла искоса на миссъ Поль и пыталась перемѣнить разговоръ. Она разсказывала, что наняла мальчика изъ сосѣдней избушки, и обѣщалась давать его родителямъ сто-двѣнадцать пудовъ угля на Рождество, а ему ужинъ каждый вечеръ за то, чтобъ онъ приходилъ къ ней на ночь. Она дала ему наставленіе насчетъ его обязанности, когда онъ пришелъ въ первый разъ, и найдя его понятливымъ, вручила ему шпагу майора (ея покойнаго супруга) и научила класть ее бережно подъ подушку на ночь, обернувъ остріемъ къ изголовью. Онъ былъ мальчикъ преострый, она была увѣрена, потому-что, увидѣвъ треугольную шляпу майора, сказалъ, что еслибъ могъ носить ее, то навѣрно былъ бы въ-состояніи каждый день перепугать двухъ англичанъ или четырехъ французовъ. Но она снова растолковала ему, что нечего терять время, надѣвая шляпу, или что бъ тамъ ни было, но что, если онъ услышитъ шумъ, то долженъ броситься туда съ обнаженной шпагой. На мое замѣчаніе, что не случилось бы чего изъ такихъ убійственныхъ и неразборчивыхъ наставленій и какъ бы онъ не кинулся на Дженни, когда она вставала рано для стирки, и не убилъ ее прежде, чѣмъ увидитъ, что это не французъ, мистриссъ Форрестеръ сказала, что она не полагаетъ этого возможнымъ, потому-что мальчикъ спитъ очень-крѣпко и вообще его надо хорошенько растолкать или облить водой, прежде чѣмъ могутъ разбудить утромъ. Она иногда думаетъ, что такой глубокій сонъ происходитъ отъ сытнаго ужина; дома онъ почти умиралъ съ голода, а она приказываетъ Дженни хорошенько кормить его на ночь.

Все-таки это не было признаніемъ особенной робости мистриссъ Форрестеръ и мы упрашивали ее разсказать намъ, чего она боится болѣе всего. Она помолчала, помѣшала огонь, сняла со свѣчекъ и потомъ сказала звучнымъ шопотомъ:

— Привидѣній!

Она взглянула на миссъ Поль, какъ-бы говоря: да я объявила это и не отступлюсь. Такой взглядъ былъ самъ-по-себѣ вызовомъ. Миссъ Поль напала на нее и старалась объяснить привидѣнія несвареніемъ желудка, призраками воображенія, обманами зрѣнія, приводя примѣры изъ сочиненій доктора Феррьера и доктора Гибберта. Миссъ Мэтти чувствовала нѣкоторую наклонность къ привидѣніямъ, какъ я говорила прежде, и нѣсколько словъ, сказанныхъ ею, всѣ клонились на сторону мистриссъ Форрестеръ, которая, ободрившись сочувствіемъ, увѣряла, что глубоко вѣритъ въ привидѣнія, что, конечно, она, вдова майора, знала чего бояться и чего нѣтъ. Короче, я никогда не видала ни прежде ни послѣ того, чтобъ мистриссъ Форрестеръ такъ горячилась; она вообще была преласковая, прекроткая, претерпѣливая старушка. Даже и настойка, подслащенная сахаромъ, не могла въ этотъ вечеръ смыть воспоминаніе объ этомъ несогласіи между миссъ Поль и хозяйкою. Напротивъ, когда было принесено старое вино, оно возбудило новый взрывъ спора, потому-что Дженни, дѣвочка, шатавшаяся подъ подносомъ, объявила, что видѣла привидѣніе собственными своими глазами, незадолго передъ этимъ, въ Мрачномъ Переулкѣ, въ томъ самомъ переулкѣ, черезъ который мы должны были проходить на возвратномъ пути домой.

Несмотря на безпокойныя чувства, внушенныя мнѣ этой послѣдней причиной, я не могла не позабавиться положеніемъ Дженни, чрезвычайно-похожимъ на положеніе свидѣтеля, допрашиваемаго и переспрашиваемаго двумя адвокатами. Я пришла къ тому заключенію, что Дженни, конечно, видѣла что-нибудь такое, чему было причиною не одно несвареніе желудка. Женщину, всю въ бѣломъ и безъ головы — вотъ что она видѣла и что утверждала, поддерживаемая тайнымъ сочувствіемъ госпожи, несмотря на презрительную, насмѣшку съ которой миссъ Поль на нее смотрѣла. И не только она, но многія другія видѣли безголовую даму, которая сидѣла на краю дорога, ломая руки въ сильной горести. Мистриссъ Форрестеръ взглядывала на насъ время-отъ-времени съ видомъ торжества, но ей ненужно было проходить чрезъ Мрачный Переулокъ, прежде чѣмъ она преспокойно укутается въ свое одѣяло.

Мы сохраняли скромное молчаніе относительно безголовой дамы, одѣваясь идти домой; мы вѣдь не знали близко ли далеко ли находились отъ насъ голова ея и уши, и какое духовное соотношеніе могли они имѣть съ несчастнымъ тѣломъ въ Мрачномъ Переулкѣ, и того ради даже миссъ Поль почувствовала, что нехорошо говорить легкомысленно о такихъ предметахъ, изъ опасенія досадить или оскорбить это удрученное горестью туловище. По-крайней-мѣрѣ я такъ предполагаю, потому-что вмѣсто шума, съ которымъ мы обыкновенно исполняли это дѣло, мы завязали наши салопы такъ грустно, какъ на похоронахъ. Миссъ Мэтти задернула занавѣсъ у окошекъ портшеза, чтобъ скрыть непріятный предметъ, а носильщики (или потому, что они рады были поскорѣе кончить свое дѣло, или потому, что теперь спускались съ горы) шли такимъ быстрымъ и живымъ шагомъ, что мы съ миссъ Поль насилу могли поспѣвать за ними. Она только и твердила: «не оставляйте меня!» цѣпляясь за мою руку такъ крѣпко, что я не могла ее оставить, будь тутъ привидѣніе или нѣтъ. Какое это было облегченіе, когда носильщики, уставъ отъ ноши и отъ скорой ходьбы, остановились именно тамъ, гдѣ геддинглейская дорога сворачивала отъ Мрачнаго Переулка. Миссъ Поль выпустила меня и прицѣпилась къ одному изъ носильщиковъ.

— Не можете ли вы… не можете ли нести миссъ Мэтти кругомъ по геддинглейскому шоссе. Мостовая въ Мрачномъ Переулкѣ такая тряская, а она такого слабаго здоровья?

Слабый голосъ послышался изъ портшеза.

— О, пожалуйста ступайте! Что случилось? что случилось? Я прибавлю вамъ полшиллинга, если вы пойдете поскорѣе; пожалуйста не останавливайтесь здѣсь.

— А я дамъ вамъ шиллингъ, сказала миссъ Поль съ трепетнымъ достоинствомъ, — если вы пройдете по геддинглейскому шоссе.

Оба носильщика проворчали, что согласны, подняли опять портшезъ и пошли по шоссе, что, конечно, соотвѣтствовало доброму намѣренію миссъ Поль, спасти кости миссъ Мэтти, потому-что шоссе было покрыто мягкой густой грязью и даже упасть тутъ было бы невредно, по-крайней-мѣрѣ до-тѣхъ-поръ, пока не пришлось вставать, а тогда было бы немного-затруднительно, какъ выкарабкаться.

VI

Самюль Броунъ

На слѣдующее утро я встрѣтила леди Гленмайръ и миссъ Поль, отправлявшихся на далекую прогулку, чтобъ найдти какую-то старуху, которая славилась въ окрестности своимъ искусствомъ вязать шерстяные чулки. Миссъ Поль сказала мнѣ съ улыбкой полуласковой и полупрезрительной:

— Я только-что разсказывала леди Гленмайръ, какъ наша бѣдная пріятельница, мистриссъ Форрестеръ, боится привидѣній. Это происходитъ оттого, что она живетъ совсѣмъ одна и слушаетъ дурацкія исторіи этой своей Дженни.

Она была такъ спокойна и настолько выше суевѣрныхъ опасеній, что мнѣ сдѣлалось стыдно сказать, какъ я была рада ея вчерашнему предложенію пройдти по шоссе, и потому свернула разговоръ на другое.

Послѣ обѣда миссъ Поль пришла къ миссъ Мэтти разсказать ей о своемъ приключеніи, настоящемъ приключеніи, случившемся съ ними на утренней прогулкѣ. Онѣ не знали, по какой дорожкѣ пойдти, проходя полями, чтобъ отъискать старуху, и остановились освѣдомиться въ гостинницѣ, у столбовой дороги въ Лондонъ, миль около трехъ отъ Крэнфорда. Добрая женщина просила ихъ присѣсть и отдохнуть, пока она съищетъ мужа, который растолкуетъ имъ дѣло лучше, чѣмъ она; пока онѣ сидѣли въ усыпанной пескомъ столовой, пришла дѣвочка. Онѣ подумали, что она хозяйкина и начали съ ней какой-то пустой разговоръ; но мистриссъ Робертсъ, воротившись, сказала имъ, что это единственная дочь мужа и жены, проживавшихъ въ ея домѣ. И она начала длинную исторію, изъ которой леди Гленмайръ и миссъ Поль могли только понять, что, недѣль шесть назадъ, легкая тележка сломалась прямо противъ ихъ двери, а въ этой тележкѣ были двое мужчинъ, одна женщина и это дитя. Одинъ изъ мужчинъ серьёзно ушибся, костей не переломалъ, а только повредился, какъ выразилась хозяйка; но онъ, вѣроятно, подвергся какому-нибудь внутреннему поврежденію, потому-что съ-тѣхъ-поръ хворалъ въ ея домѣ; за нимъ присматривала его жена, мать этой дѣвочки. Миссъ Поль спросила, кто онъ такой, на что онъ похожъ. Мистриссъ Робертсъ отвѣчала, что онъ не былъ похожъ ни на джентльмена, ни на простаго человѣка; не будь они съ женою такіе скромные и тихіе люди, она сочла бы ихъ фиглярами, или чѣмъ-нибудь въ этомъ родѣ, потому-что у нихъ въ тележкѣ былъ преогромный ящикъ, наполненный неизвѣстно чѣмъ. Она помогала развязывать его и вынуть оттуда бѣлье и платье, а другой мужчина, его братъ, какъ она полагала, ушелъ съ лошадью и тележкой. Миссъ Поль начала тутъ нѣчто подозрѣвать и выразила свою мысль, что нѣсколько-странно, какъ это, и ящикъ, и тележка, и лошадь, все вдругъ исчезло; но добрая мистриссъ Робертсъ пришла въ совершенное негодованіе при этихъ намекахъ миссъ Поль, и такъ разсердилась, какъ-будто миссъ Поль назвала ее самое плутовкой. Какъ самый лучшій способъ разувѣрить дамъ, она придумала попросить ихъ посмотрѣть на жену, и миссъ Поль сказала, что нельзя было сомнѣваться въ честномъ, утомленномъ и смугломъ лицѣ женщины, которая при первомъ нѣжномъ словѣ леди Гленмайръ залилась слезами, но перестала рыдать по слову хозяйки, которая нросила ея засвидѣтельствовать о христіанскомъ милосердіи мистера и мистриссъ Робертсъ. Миссъ Поль перешла къ другой крайности и повѣрила грустному разсказу также, какъ прежде сомнѣвалась. Какъ доказательство ея пристрастія въ пользу бѣднаго страдальца можетъ служить то, что она нисколько не устрашилась, когда нашла, что страдалецъ этотъ былъ никто другой, какъ нашъ синьйоръ Брунони, которому весь Крэнфордъ приписывалъ всѣ бѣдствія въ эти шесть недѣль. Да! жена его сказала, что настоящее его имя Самуэль Броунъ; «Сэмъ», она называла его, но мы до конца предпочитали называть его «синьйоръ»: это звучало гораздо-лучше.

Разговоръ съ синьйорой Брунони кончился тѣмъ, что было рѣшено посовѣтоваться съ докторомъ, а всѣ издержки по этому предмету леди Гленмайръ обѣщала взять на себя; вслѣдствіе чего она отправилась къ мистеру Гоггинсу просить его побывать въ тотъ же день въ Восходящемъ Солнцѣ и удостовѣриться, въ какомъ состояніи находится синьйоръ Брунони; миссъ Поль изъявила желаніе перевести его въ Крэнфордъ, чтобъ онъ могъ находиться на глазахъ у мистера Гоггинса, и взялась отъискать квартиру и уговориться насчетъ платежа. Мистриссъ Робертсъ была добра сколько возможно; но нельзя было не примѣтить, что долгое пребываніе синьйоровъ имѣло нѣкоторое неудобство.

До ухода миссъ Поль мы съ миссъ Мэтти были столько же заняты утреннимъ приключеніемъ, сколько и она. Мы говорили о немъ цѣлый вечеръ, разсматривали его со всѣхъ возможныхъ сторонъ и легли спать безпокоясь, узнаемъ ли утромъ отъ кого-нибудь что думалъ и предписалъ мистеръ Гоггинсъ. Хотя мистеръ Гоггинсъ, какъ миссъ Мэтти замѣчала, говорилъ «краля», вмѣсто дамы и называлъ преферансъ «прешъ», однакожь она вѣрила, что это былъ предостойный человѣкъ и преискусный докторъ. Точно, мы немножко гордились нашимъ крэнфордскимъ докторомъ и часто желали, слыша о болѣзни королевы Аделаиды, или герцога Веллингтона, чтобъ они послали за мистеромъ Гоггинсомъ; но, разсудивъ хорошенько, были даже рады, что они не посылали за Гоггинсомъ; заболѣвши, что бъ мы дѣлали, еслибъ мистеръ Гоггинсъ былъ пожалованъ въ лейбмедики? Какъ докторомъ, мы имъ гордились, но какъ мужчиной, или, лучше, какъ джентльменомъ — нѣтъ, мы только могли качать головой надъ нимъ и его фамиліею и желать, чтобъ онъ прочиталъ письма лорда Честерфильда въ тѣ дни, когда его манеры требовали улучшенія. Совсѣмъ тѣмъ мы считали его приговоръ въ дѣлѣ синьйора непогрѣшительнымъ; и когда онъ сказалъ, что, при попеченіяхъ и вниманіи, онъ можетъ поправиться, мы уже за него не боялись.

Хотя мы уже были внѣ всякой опасности, однакожь всѣ поступали такъ, какъ-будто существовала важная причина для безпокойства; оно дѣйствительно и было такъ, когда мистеръ Гоггинсъ не взялъ синьйора на свое попеченіе. Миссъ Поль отъискала чистую и удобную, хотя и простую квартиру; миссъ Мэтти послала ему портшезъ, а мы съ Мартой поставили въ портшезъ нагрѣвальникъ съ горячими угольями и заперли вмѣстѣ съ дымомъ наглухо до-тѣхъ-поръ, пока синьйоръ долженъ былъ войдти въ портшезъ изъ Восходящаго Солнца. Леди Гленмайръ взяла на себя медицинскую часть, подъ руководствомъ мистера Гоггинса, и перешарила всѣ медицинскіе стаканы, ложки, столики мистриссъ Джемисонъ такъ свободно и безцеремонно, что заставила миссъ Мэтти нѣсколько обезпокоиться. Что бъ сказали миледи и мистеръ Мёллинеръ, еслибъ они это знали? Мистриссъ Форрестеръ приготовила хлѣбное желе, которымъ она такъ славилась, и отослала на квартиру синьйора, къ тому времени, когда онъ пріѣдетъ. Подарокъ этого хлѣбнаго желе былъ высочайшимъ знакомъ милости со стороны мистриссъ Форрестеръ. Миссъ Поль однажды попросила у ней рецепта, но встрѣтила самый рѣшительный отказъ; мистриссъ Форрестеръ сказала ей, что она не можетъ дать рецепта никому, пока жива, а послѣ смерти она завѣщала рецептъ, какъ увидятъ ея душеприкащики, миссъ Мэтти. Что миссъ Мэтти, или, какъ мистриссъ Форрестеръ назвала ее (припомнивъ статью въ своемъ завѣщаніи и важность, приличествующую случаю), миссъ Матильда Дженкинсъ, сдѣлаетъ съ рецептомъ, когда онъ перейдетъ къ ней въ руки, обнародуетъ ли его, или передастъ, какъ наслѣдство — она не знаетъ и не станетъ предписывать для этого условія. И форма съ этимъ удивительнымъ желе, такимъ полезнымъ для желудка, единственнымъ хлѣбнымъ желе, была отослана отъ мистриссъ Форрестеръ къ нашему бѣдному больному колдуну. Кто говоритъ, что аристократы горды? Вотъ дама, урожденная Тиррель и происходящая отъ великаго сэра Уальтера, который убилъ Вильгельма-Рыжаго, эта самая дама отправляется каждый день посмотрѣть, какія лакомыя блюда можетъ она приготовить для Самуэля Броуна, фигляра! Дѣйствительно, трогательно было видѣть какія добрыя чувства возбудилъ пріѣздъ къ намъ этого бѣднаго человѣка. И такъ же поучительно было видѣть, какъ великій крэнфордскій страхъ, причиненный первымъ пріѣздомъ и турецкимъ костюмомъ синьйора, исчезъ при видѣ худощаваго лица во время его вторичнаго пріѣзда, лица блѣднаго и слабаго отъ отяжелѣвшихъ, тусклыхъ глазъ, которые только тогда блистали, когда устремлялись на лицо его вѣрной жены, или на ихъ блѣдную, печальную дѣвочку.

Не знаю какъ, но мы перестали трусить. Смѣю сказать, наше открытіе, что тотъ, который сначала возбудилъ въ насъ любовь къ чудесному своимъ безпримѣрнымъ искусствомъ, не имѣлъ достаточно дарованія управить робкою лошадью, заставлялъ насъ чувствовать, что мы сдѣлались попрежнему тѣмъ же, чѣмъ были. Миссъ Поль приходила во всякое время по вечерамъ съ своей корзиночкой, какъ-будто бы ея одинокій домъ и уединенная дорога къ нему никогда не были тревожимы этой «убійственной шайкой». Мистриссъ Форрестеръ сказала, она полагаетъ, что ни она, ни Дженни, не должны бояться безголовой дамы, плакавшей и сѣтовавшей въ Мрачномъ Переулкѣ. Навѣрно такимъ существамъ никогда не дается власть дѣлать вредъ тѣмъ, которые стараются дѣлать хоть немного добра, сколько отъ нихъ зависитъ, съ чѣмъ Дженни соглашалась дрожа; но умозрѣніе барыни имѣло мало дѣйствія на служанку до-тѣхъ-поръ, пока она не нашила два куска красной фланели въ видѣ креста, на свою рубашку.

Я застала, какъ миссъ Мэтти покрывала свой мячикъ, тотъ самый, который она подкатывала подъ постель, гарусными, яркими радужными полосами.

— Душенька, сказала она: — мнѣ такъ грустно на сердцѣ за эту бѣдную дѣвочку! Хотя отецъ ея колдунъ, но она имѣетъ такой видъ, какъ-будто никогда не имѣла порядочной игрушки во всю свою жизнь. Я дѣлала въ молодости прехорошенькіе мячики и хочу попробовать, не удастся ли сдѣлать изъ этого мячика щегольской и отнести его сегодня къ Фебѣ. Думаю, что «шайка», должно быть, оставила наши окрестности; теперь ужь ничего не слышно ни о грабежахъ, ни о воровствѣ.

Мы всѣ были слишкомъ-заняты безнадежнымъ положеніемъ синьйора, и намъ было не до разсужденій о ворахъ и привидѣніяхъ. Леди Гленмайръ сказала, что она никогда не слыхала ни о какомъ воровствѣ; слышала, что двое мальчишекъ украли яблоки изъ сада мызника Бенсона и на рынкѣ оказались недостатки въ нѣсколькихъ яицахъ у вдовы Гэуардъ, но больше ничего не знаетъ. Это значило ожидать слишкомъ-многаго отъ насъ; мы не могли сознаться, что для нашего страха имѣли такое ничтожное основаніе. Миссъ Поль выпрямилась при этомъ замѣчаніи леди Глеимайръ и сказала: она желала бы согласиться съ нею, что мы имѣли весьма-ничтожную причину для нашего страха; но вспоминая о мужчинѣ, переодѣтомъ въ женщину, который осмѣлился пробраться въ ея домъ, между-тѣмъ, какъ его сообщники ожидали на дворѣ; припоминая извѣстіе, слышанное отъ самой леди Глеимайръ, о слѣдахъ, примѣченныхъ на цвѣточныхъ грядахъ мистриссъ Джемисонъ; припоминая обстоятельство доказаннаго грабежа, совершеннаго надъ мистеромъ Гоггинсомъ у собственной его двери… Но тутъ леди Гленмайръ перебила ее, весьма-сильными выраженіями сомнѣнія: не выдумка ли эта послѣдняя исторія, выдумка, основанная на кражѣ кошки, и леди Глеимайръ такъ покраснѣла, говоря это, что я нисколько не была удивлена воздержанію миссъ Поль, и увѣрена, что не будь леди Гленмайръ, «ея сіятельство», мы выслушали бы болѣе-выразительное противорѣчіе нежели: «ну, какъ бы не такъ!» и подобныя отрывочныя фразы, единственныя, на которыя она осмѣлилась въ присутствіи миледи. Но когда она ушла, миссъ Поль начала длинное поздравленіе миссъ Мэтти, что онѣ, до-сихъ-поръ по-крайней-мѣрѣ, избѣгнули замужства, которое дѣлаетъ, какъ всегда она замѣчала, женщинъ легковѣрными въ самой высшей степени. Точно, она думаетъ, что если женщина не можетъ удержаться отъ замужства, то это доказываетъ въ ней большое природное легковѣріе; а въ томъ, что леди Гленмайръ сказала о грабежѣ мистера Гоггинса, мы видѣли обращикъ, до чего могутъ доходить люди, если дадутъ волю подобной слабости. Очевидно, что леди Гленмайръ можетъ повѣрить всему, если вѣритъ жалкому разсказу о бараньей шеѣ и кошкѣ, которымъ мистеръ Гоггинсъ старался обмануть миссъ Поль; но миссъ Поль всегда остерегалась вѣрить тому, что говорятъ мужчины.

Мы радовались, какъ этого желала миссъ Поль, что не были замужемъ; но я думаю, мы радовались еще больше, что воры оставили Крэнфордъ; по-крайней-мѣрѣ я такъ сужу по словамъ миссъ Мэтти. Въ тотъ вечеръ, когда мы сидѣли у камина, она сказала, что считаетъ мужа сильнымъ защитникомъ противъ воровъ, разбойниковъ и привидѣній; она прибавила, что не осмѣлится всегда предостерегать молодыхъ дѣвицъ отъ замужства, какъ дѣлаетъ это миссъ Поль. Конечно, замужсгво — рискъ, какъ она видитъ это теперь, сдѣлавшись поопытнѣе; но она помнитъ время, когда желала выйдти замужъ столько же, какъ и всѣ.

— Ни за кого особено, душенька, сказала она, торопливо перебивая себя, какъ-будто боялась, что слишкомъ высказалась: — это, знаете, старая исторія. Женщины всегда говорятъ: «когда я выйду замужъ», а мужчины: «если я женюсь».

То была шутка, сказанная нѣсколько-грустнымъ тономъ и, я сомнѣваюсь, улыбнулся ли кто-нибудь изъ насъ; но я не могла видѣть лица миссъ Мэтти при трепетавшемъ свѣтѣ камина. Черезъ нѣсколько времени она продолжала:

— Впрочемъ, я не всю правду вамъ сказала. Это такъ давно было, и никто никогда не зналъ, какъ много я тогда думала о замужствѣ, развѣ только отгадывала матушка. Но я могу сказать, что было время, когда я не думала, что останусь на всю жизнь миссъ Мэтти Дженкинсъ; даже теперь, еслибъ я встрѣтилась съ кѣмъ-нибудь, кто пожелалъ бы на мнѣ жениться (а какъ говоритъ миссъ Поль, предосторожности никогда не мѣшаютъ), я бы не могла за него выйдти, надѣюсь, что онъ не слишкомъ принялъ бы это къ сердцу, но я не могла бы за него выйдти, и ни за кого, кромѣ одного, за котораго я нѣкогда надѣялась выйдти; но онъ умеръ и исчезъ, и никогда не зналъ, какимъ образомъ случилось, что я сказала «нѣтъ», когда я думала столько разъ… впрочемъ, какая нужда до того, что я думала. Господь все устроиваетъ къ-лучшему, и я очень-счастлива, душенька. Ни у кого нѣтъ такихъ добрыхъ друзей, какъ у меня, продолжала она, взявъ меня за руку.

Еслибъ я ничего не знала о мистерѣ Голбрукѣ, я могла бы сказать что-нибудь на это; но я знала и не могла придумать ничего, что показалось бы естественнымъ, и такимъ-образомъ мы обѣ молчали нѣсколько времени.

— Батюшка пріучилъ насъ, начала она: — вести дневникъ въ два столбца на одной сторонѣ; мы должны были писать утромъ, что мы предполагали должно было случиться въ наступающій день, а вечеромъ записывали на другой сторонѣ, что дѣйствительно случилось. Нѣкоторымъ людямъ было бы грустно разсказать свою жизнь (при этихъ словахъ слеза упала на мою руку); я не хочу сказать, чтобъ моя жизнь была грустна, только она была такъ непохожа на то, чего я ожидала. Я помню, въ одинъ зимній вечеръ, сидѣли мы съ Деборой обѣ въ спальнѣ у камина — помню какъ-будто это случилось вчера — сидѣли и строили планы о нашей будущей жизни; обѣ строили мы планы, хотя говорила только она одна. Она говорила, что желала бы выйдти за пастора и писать за него проповѣди; а вы знаете, душенька, она никогда не была замужемъ и, сколько я знаю, она во всю свою жизнь никогда не говорила съ холостымъ пасторомъ. Я не была честолюбива и не могла писать проповѣди, но думаю, что могла бы управлять домомъ (матушка называла меня своей правой рукой); я всегда такъ любила дѣтей, что самыя застѣнчивыя малютки протягивали ко мнѣ свои ручонки. Когда я была молоденькая, я проводила половину времени, няньчась съ дѣтьми въ сосѣднихъ избушкахъ, но я не знаю, какъ это случилось, только я стала печальна и серьёзна, а это произошло года два спустя, и малютки стали отъ меня отвертываться. Поэтому я боюсь, что отвыкла отъ нихъ, хотя люблю дѣтей попрежнему и сердце мое какъ-то странно затоскуетъ, когда я увижу мать съ ребенкомъ на рукахъ. Вотъ, душенька (внезапно вспыхнувшее пламя въ каминѣ показало мнѣ, что глаза ея были полны слезъ и пристально устремлены какъ-будто на то, что могло бы случиться), знаете ли, я иногда вижу во снѣ, что у меня есть ребенокъ, всегда тотъ же самый — дѣвочка лѣтъ двухъ, никогда не старше, хотя я вижу ее во снѣ ужь нѣсколько лѣтъ. Я никогда не вижу, что она говоритъ и что она дѣлаетъ; она очень-спокойна и тиха, но приходитъ ко мнѣ, когда ей очень-грустно или очень-весело, и я просыпаюсь, чувствуя, какъ ея ручонки обвиваютъ мою шею. Только въ прошлую ночь, можетъ-быть, потому, что я заснула, думая объ этомъ мячикѣ для Фебы, моя маленькая любимица явилась ко мнѣ во снѣ и подставила свой ротикъ, чтобъ я его поцаловала, точно такъ, какъ, я видѣла, дѣлаютъ настоящія малютки съ настоящими матерями, когда идутъ ложиться спать. Но все это глупости, душенька! только не пугайтесь предостереженій миссъ Поль о замужствѣ. Я полагаю, что оно можетъ быть очень-счастливымъ состояніемъ; небольшое легковѣріе пріятно услаждаетъ жизнь и лучше всегдашнихъ сомнѣній, подозрѣній и непріятностей во всемъ.

Еслибъ я расположена была пугаться замужства, то, конечно, не по милости миссъ Поль, а вслѣдствіе участи бѣднаго синьйора Брунони и его жены; а все-таки поощрительно было видѣть, какъ, несмотря на всѣ свои заботы и печаль, они думали другъ о другѣ, а не о себѣ; и какъ сильны были ихъ радости, если они касались котораго-нибудь изъ супруговъ или маленькой Фебы!

Синьйора разсказала мнѣ однажды очень-много о ихъ прежней жизни. Этому подалъ поводъ мой вопросъ: справедливъ ли разсказъ миссъ Поль о близнецахъ. Но синьйора, или (какъ мы узнали, она предпочитала, чтобъ ее называли мистриссъ Броунъ), сказала, что это совершенно-справедливо, что ея деверя многіе принимали за ея мужа, что весьма было имъ полезно въ ихъ занятіяхъ.

— Хотя, продолжала она:- я не могу понять, какъ могутъ принимать Томаса за настоящаго синьйора Брунони, но онъ говоритъ, его принимаютъ за синьйора, и я полагаю, надо ему вѣрить. Я не говорю, чтобъ онъ не былъ добрый человѣкъ; я не знаю, какъ мы бы расплатились по счету въ Восходящемъ Солнцѣ, еслибъ онъ не прислалъ денегъ; но люди вѣрно мало понимаютъ въ искусствѣ, если могутъ принимать его за моего мужа. Вотъ, напримѣръ, миссъ, въ штукѣ съ шарикомъ, когда мужъ мой широко растопыритъ пальцы и повертываетъ мизинцемъ съ такимъ граціознымъ видомъ, Томасъ сжимаетъ руку кулакомъ, какъ-будто у него въ ней спрятано много шариковъ. Кромѣ-того, онъ никогда не бывалъ въ Индіи и не понимаетъ, какъ надо надѣвать тюрбаны.

— А вы развѣ были въ Индіи? спросила я, нѣсколько-удивленная.

— О, да! и оставались тамъ нѣсколько лѣтъ. Сэмъ былъ сержантомъ въ 31-мъ полку; и когда полкъ послали въ Индію, мнѣ тоже достался жребій [12] и я была такъ рада; разлука съ моимъ мужемъ была бы для меня медленной смертью. Но, право, миссъ, еслибъ я знала все, не лучше ли мнѣ было умереть на мѣстѣ, нежели претерпѣть все, что я вынесла съ-тѣхъ-поръ. Конечно, я успокоивала Сэма и была съ нимъ; но, миссъ, я лишилась шестерыхъ дѣтей, сказала она, смотря на меня тѣмъ же страннымъ взоромъ, который я примѣчала только въ глазахъ матерей, у которыхъ дѣти умерли; она взглянула съ какимъ-то дикимъ выраженіемъ глазъ, какъ бы отъискивая то, чего они никогда не могутъ найдти. — Да! шестеро умерли въ этой ужасной Индіи. Я думала, что не буду въ-состояніи никогда больше любить дѣтей; а когда рождался новый ребенокъ, я не только любила его, но въ немъ и всѣхъ умершихъ прежде его братьевъ и сестеръ. Передъ рожденіемъ Фебы я сказала мужу: «Сэмъ, когда родится ребенокъ и я буду здорова, я оставлю тебя; это жестоко подрѣжетъ мое сердце; но вѣдь если и это дитя тоже умретъ — я помѣшаюсь. Помѣшательство есть уже во мнѣ и теперь; когда же ты отпустишь меня въ Калькутту съ ребенкомъ на рукахъ, я пойду пѣшкомъ, стану копить и экономничать и просить только, чтобъ получить проѣздъ въ Англію, гдѣ нашъ ребенокъ будетъ живъ.» Господь да благословитъ его! Онъ позволилъ мнѣ идти, откладывалъ жалованье, а я сберегала каждую копейку, которую получала за стирку, или за что-нибудь другое. Когда родилась Феба и здоровье мое поправилось, я отправилась. Путь былъ уединенный, чрезъ густые лѣса, темные отъ огромныхъ деревьевъ, вдоль по рѣкѣ (но я выросла близь Авона въ Варвикшайрѣ, и мнѣ въ этомъ шумномъ теченіи было что-то знакомое), отъ мѣста до мѣста, отъ деревни до деревни шла я одна, съ ребенкомъ на рукахъ. Туземцы были очень-ласковы. Мы не могли понимать друга друга, но они видѣли ребенка у моей груди, подходили ко мнѣ, приносили рису и молока, а иногда цвѣтовъ; у меня есть еще сухіе цвѣты. Наутро я такъ устала! Они хотѣли, чтобъ я осталась съ ними; это я поняла, старались испугать меня густымъ лѣсомъ, который, точно, казался очень-теменъ и страшенъ; но мнѣ чудилось, будто смерть гонится за мною и хочетъ отпять у меня ребенка; что я должна идти, идти… Я думала: Господь заботится о матеряхъ съ-тѣхъ-поръ, какъ созданъ міръ. Онъ позаботится и обо мнѣ. Я простилась съ ними и пустилась снова въ путь. Одинъ разъ, когда дѣвочка моя захворала и намъ обѣимъ нужно было отдохнуть, онъ привелъ меня къ мѣсту, гдѣ я нашла добраго англичанина, проживавшаго между туземцевъ.

— И вы наконецъ дошли благополучно до Калькутты?

— Да-съ, благополучно. О! когда я узнала, что мнѣ остается только два дня пути, я поблагодарила Бога за Его великое милосердіе. И поступила служанкой къ больной дамѣ, которая очень полюбила мою малютку на кораблѣ. Черезъ два года Сэмъ получилъ отставку и воротился къ намъ. Тутъ онъ вздумалъ заняться чѣмъ-нибудь, но онъ не зналъ ничего; только какъ-то давно, давно выучился онъ штукамъ у индійскаго фокусника; вотъ онъ и началъ давать представленія. Пошло такъ хорошо, что онъ просилъ Томаса помочь ему, пригласилъ его, какъ помощника, знаете, а не какъ другаго фокусника, хотя Томасъ теперь занимается этимъ самъ. Но для насъ сходство между близнецами было большой подмогой, и много штукъ славно сошли съ рукъ. А Томасъ, братъ добрый, только не такъ хорошъ, какъ мой мужъ, и я не знаю, какъ могутъ принимать его за синьйора Брунони.

— Бѣдная Феба! сказала я, вернувшись мысленно къ ребенку, котораго она несла на рукахъ цѣлыя сотни миль.

— Ахъ, вы говорите справедливо! Я никогда не думала, что взрощу ее, когда она занемогла въ Чундерабадѣ; но этотъ добрый, ласковый Ага Дженкинсъ принялъ насъ къ себѣ въ домъ, что, конечно, спасло се.

— Дженкинсъ! сказала я.

— Да, Дженкинсъ. Вѣрно, всѣ изъ этой фамиліи добры; вотъ хоть эта добрая старая дама, которая приходитъ каждый день брать Фебу гулять…

Но въ головѣ моей мелькнула мысль: не пропавшій ли Питеръ этотъ Ага Дженкинсъ? Правда, многіе увѣдомляли о его смерти; но и то правда, что нѣкоторые разсказывали, будто онъ возвысился до степени великаго тибетскаго ламы. Миссъ Мэтти думала, что онъ живъ. Я хотѣла освѣдомиться.

Частъ третья и послѣдняя

I

Помолвлены

Былъ ли Ага Дженкинсъ въ Чундерабаддадѣ «бѣднымъ Питеромъ» изъ Крэнфорда, или нѣтъ? какъ сказалъ кто-то — вотъ въ чемъ вопросъ.

У меня дома, когда людямъ нечего больше дѣлать, меня осуждаютъ за недостатокъ скромности. Нескромность — это мой главнѣйшій недостатокъ. У каждаго есть свой главнѣйшій недостатокъ, нѣчто въ родѣ отличительной черты характера, pièce de resistance для нападокъ друзей, на который они обыкновенно и нападаютъ съ усердіемъ. Мнѣ надоѣло получать упреки въ нескромности и въ неосторожности, и я рѣшилась, по-крайней-мѣрѣ на этотъ разъ, выказать себя образцомъ благоразумія и мудрости. Я даже и не намекнула о моихъ подозрѣніяхъ относительно Аги. Я хотѣла собрать доказательства и изложить ихъ дома передъ батюшкой, семейнымъ другомъ обѣихъ миссъ Дженкинсъ.

Отъискивая факты, я часто припоминала выраженія, которыми батюшка описывалъ одинъ дамскій комитетъ, въ которомъ онъ былъ президентомъ. Онъ говорилъ, что не могъ не припоминать одно мѣсто изъ Диккенса, описывавшее хоръ, въ которомъ каждый пѣлъ на свой ладъ и къ своему собственному удовольствію. Такъ и въ этомъ человѣколюбивомъ комитетѣ каждая дама выбирала свой любимый предметъ и говорила о немъ къ своему собственному удовольствію, что, впрочемъ, неслишкомъ подвигало впередъ предметъ, о которомъ онѣ собрались разсуждать. Но даже этотъ комитетъ не могъ сравниться съ разсужденіями крэнфордскихъ дамъ, когда я пыталась собрать ясныя и опредѣленныя свѣдѣнія о ростѣ и наружности бѣднаго Питера, и о томъ, когда и гдѣ видѣли и слышали его въ послѣдній разъ. Напримѣръ, я помню, что спросила миссъ Поль (и думала, что вопросъ былъ очень-кстати, потому-что я сдѣлала его, встрѣтившись съ нею у мистриссъ Форрестеръ; обѣ дамы знали Питера и я вообразила, что онѣ могутъ взаимно напоминать другъ другу), какія послѣднія извѣстія она о немъ имѣла, и она начала глупѣйшій разсказъ, о которомъ я упоминала, будто онъ выбранъ тибетскимъ ламой, и это послужило поводомъ для каждой изъ этихъ дамъ развить собственную свою идею.

Мистриссъ Форрестеръ начала съ закрытаго покрываломъ предвѣщателя въ «Лалла Рукѣ», спрашивая, думаю ли я, что этотъ предвѣщатель то же самое, что Далай Лама, хотя Питеръ былъ не такъ безобразенъ, даже скорѣе красивъ, еслибъ у него не было веснушекъ. Я была рада, видя, что она распространяется о Питерѣ, но, черезъ минуту обманчивая дама перешла къ Калидору Роуланда и къ достоинству косметическихъ средствъ и мазей для волосъ вообще, и разсуждала такъ плодовито, что я обернулась слушать миссъ Поль, которая отъ ламъ (вьючнаго скота) перешла къ перувіанскимъ акціямъ и къ ея жалкому мнѣнію о коммерческихъ банкахъ вообще и о томъ въ-особенности, въ которомъ находились деньги миссъ Мэтти. Напрасно я вмѣшивалась съ: «когда это было? въ которомъ году слышали вы, что мистеръ Питеръ сдѣлался великимъ Ламой?» Онѣ только продолжали спорить: мясоѣдныя ли животныя ламы или нѣтъ; въ каковомъ спорѣ онѣ оказались не совершенно-равносильны: мистриссъ Форрестеръ (послѣ того, какъ онѣ погорячились и потомъ опять охладѣли) призналась, что она всегда смѣшивала мясоядныхъ и травоядныхъ, точно такъ же, какъ горизонтальный и перпендикулярный; но она извинялась въ этомъ очень-мило, говоря, что въ ея время четырехсложныя слова употреблялись только затѣмъ, чтобъ научиться, какъ читать по складамъ.

Я узнала изъ этого разговора только одно: послѣднее извѣстіе о Питерѣ было изъ Индіи или «изъ окрестныхъ съ нею странъ», и это недостаточное свѣдѣніе достигло Крэнфорда въ томъ году, когда миссъ Поль купила себѣ платье изъ индійской кисеи, давно уже изношенное (мы его вымыли и починили и слѣдили за его упадкомъ до-тѣхъ-поръ, пока изъ него были сдѣланы сторы, прежде-чѣмъ разговоръ пошелъ далѣе), и въ тотъ годъ, когда Уомбуелль прибылъ въ Крэнфордъ, потому-что миссъ Мэтти желала видѣть слона, чтобъ лучше представить себѣ, какъ Питеръ на нихъ ѣздилъ, и видѣла тоже удава, котораго она даже не хотѣла и воображать въ своихъ мысляхъ о мѣстѣ жительства Питера; и въ тотъ годъ, когда миссъ Дженкинсъ выучила наизустъ какое-то стихотвореніе и говорила безпрестанно на всѣхъ крэнфордскихъ вечеринкахъ, какъ «Питеръ обозрѣвалъ области отъ Китая до Перу» — выраженіе, которое всѣ считали очень-великолѣпнымъ и очень-ученымъ, потому-что Индія находится между Китаемъ и Перу, если вы позаботитесь перевернуть глобусъ налѣво, а не направо.

Я полагаю, что всѣ эти мои разспросы и любопытство, возбужденное ими въ друзьяхъ моихъ, сдѣлало насъ слѣпыми и глухими ко всему, что происходило вокругъ насъ. Мнѣ казалось, что солнце восходило и заходило, что дождь шелъ въ Крэнфордѣ точно такъ, какъ обыкновенно, и я не примѣчала признаковъ, которые могли бы почесться предвѣстниками необыкновеннаго происшествія. И сколько мнѣ извѣстно, не только миссъ Мэтти и мистриссъ Форрестеръ, но даже сама миссъ Поль — которую мы считали чѣмъ-то въ родѣ жрицы, за искусство ея предвидѣть обстоятельства прежде, чѣмъ они случались, хотя она не любила безпокоить своихъ друзей, сообщая имъ свои предвѣдѣнія — даже сама миссъ Поль едва переводила духъ отъ изумленія, когда явилась разсказать намъ удивительное извѣстіе. Но я должна прійдти въ себя; воспоминаніе объ этомъ, даже послѣ столькихъ лѣтъ, захватило мнѣ духъ и сбило съ толку, и покуда я не укрощу свое волненіе, не сладить мнѣ и съ моимъ правописаніемъ.

Мы сидѣли, миссъ Мэтти и я, какъ обыкновенно, она въ синемъ ситцевомъ спокойномъ креслѣ, задомъ къ свѣту, съ чулкомъ въ рукахъ, а я читала громко газеты. Еще нѣсколько минутъ и мы отправились бы сдѣлать нѣкоторую перемѣну въ туалетѣ при наступленіи визитнаго часа (двѣнадцати) въ Крэнфордѣ; я помню хорошо и сцену и день. Мы говорили о быстромъ выздоровленіи синьйора съ-тѣхъ-поръ, какъ настала теплая погода, хвалили искусство мистера Гоггинса, жалѣли о недостаткѣ утонченности въ его обращеніи (странно, что именно это составляло предметъ нашего разговора, но оно было такъ), когда послышался стукъ; стукъ гостя, три ясные удара, и мы побѣжали (то-есть миссъ Мэтти не могла уйдти слишкомъ-скоро, съ ней былъ припадокъ ревматизма) въ наши комнаты перемѣнить чепчики и воротнички, когда миссъ Поль остановила насъ, всходя на лѣстницу.

— Не уходите… мнѣ некогда ждать… я знаю, что еще нѣтъ двѣнадцати… но нужды нѣтъ какъ вы одѣты… мнѣ надо поговорить съ вами.

Мы употребили всѣ силы сдѣлать видъ, какъ-будто вовсе не производили торопливаго движенія, котораго шумъ она услыхала, потому-что, разумѣется, намъ непріятно было заставить предполагать, будто у насъ есть старыя платья, въ которыхъ прилично быть только въ «домашнемъ пріютѣ» — какъ миссъ Дженкинсъ однажды мило назвала заднюю комнату, гдѣ она завязывала банки съ вареньемъ. Поэтому мы съ двойной силой предались аристократическому нашему обращенію и казались настоящими аристократками впродолженіе двухъ минутъ, пока миссъ Поль переводила духъ и сильно возбудила наше любопытство, съ изумленіемъ поднявъ кверху руки и молча опустивъ ихъ, какъ-будто то, что она хотѣла сказать, было слишкомъ-изумительно для словесныхъ выраженій и могло только быть выражено пантомимой.

— Что вы думаете, миссъ Мэтти? что вы думаете? леди Гленмайръ выходитъ замужъ… помолвлена, я хочу сказать… леди Гленмайръ… мистеръ Гоггинсъ… мистеръ Гоггинсъ женится на леди Гленмайръ!

— Женится! сказали мы: — женится! Какое сумасшествіе!

— Женится! сказала миссъ Поль съ рѣшительностью, свойственною ея характеру. — Я говорю точно такъ же, какъ и вы, не-уже-ли онъ женится? и я также сказала: «какую глупость дѣлаетъ миледи!» Я могла бы сказать: «безуміе», но я удержалась, потому-что услыхала объ этомъ въ лавкѣ. Куда исчезла женская деликатность? Я не знаю, мы съ вами, миссъ Мэтти, сгорѣли бы отъ стыда, узнавъ, что о нашемъ замужствѣ толкуютъ въ мелочной лавкѣ, да еще при лавочникѣ!

— Но, сказала миссъ Мэтти, вздыхая, какъ человѣкъ, оправляющійся отъ удара: — можетъ-быть, это неправда, можетъ-быть, мы къ ней несправедливы.

— Нѣтъ, сказала миссъ Поль: — я позаботилась въ этомъ удостовѣриться: пошла прямо къ мистриссъ Фиц-Адамъ попросить у ней поваренную книгу и вставила мои поздравленія à propos, къ разговору о затруднительности для мужчинъ вести хозяйство; мистриссъ Фиц-Адамъ встрепенулась и сказала: она полагаетъ, что это правда, хотя она не знаетъ, гдѣ и какъ я объ этомъ услыхала. Она сказала, что, наконецъ, братъ ея и леди Гленмайръ объяснились. «Объяснились!» какое варварское слово! Но миледи прійдется покориться разнымъ слѣдствіямъ недостатка свѣтскости. Я имѣю причину полагать, что у мистера Гоггинса каждый вечеръ за ужиномъ бываетъ только хлѣбъ, сыръ, да пиво.

— Женится! сказала миссъ Мэтти еще разъ. — Ну! я никогда этого не думала. Двое изъ нашихъ знакомыхъ вѣнчаются. Скоро дойдетъ очередь и до насъ.

— Такъ скоро, что мое сердце перестало биться, когда я объ этомъ услыхала, и вы могли бы сосчитать до двѣнадцати, пока я оправилась, сказала миссъ Поль.

— Никто не знаетъ, чья очередь прійдетъ прежде. Здѣсь, въ Крэнфордѣ, бѣдная леди Гленмайръ могла бы считать себя въ безопасности, сказала миссъ Мэтти съ кроткимъ состраданіемъ въ голосѣ.

— О! сказала миссъ Поль, покачавъ головою:- развѣ вы не помните пѣсню бѣднаго капитана Броуна: «Тибби Фоулеръ»:

Set her on the Tintock Tap,

The wind vill blaw а man'til her[13].

— Это потому, что Тибби Фоулеръ былъ богатъ, я полагаю.

— Ну, для леди Гленмайръ это нѣкоторый родъ разсчета, который мнѣ, признаюсь, стыдно было бы имѣть.

Я выразила мое удивленіе.

— По какъ она могла прельститься мистеромъ Гоггинсомъ? Мнѣ неудивительно, что мистеру Гоггинсу она понравилась.

— О! я не знаю. Мистеръ Гоггинсъ богатъ, хорошъ собой, сказала миссъ Мэтти: — онъ прекраснаго характера и предобрый.

— Она выходитъ затѣмъ, чтобъ пристроиться. Полагаю, что она беретъ за нимъ и аптеку, сказала миссъ Поль, сухо засмѣявшись своей собственной шуткѣ.

Го какъ многіе люди, думающіе, что уже высказали много колкаго, насмѣшливаго и вмѣстѣ остроумнаго, она начала смягчать свою угрюмость съ той минуты, какъ сдѣлала намекъ на аптеку, и мы стали разсуждатъ о томъ, какъ мистриссъ Джемисонъ прійметъ это извѣстіе. Особа, которой она поручила управлять домомъ и не допускать поклонниковъ до служанокъ, завела поклонника для самой себя! И поклонника такого, котораго мисстриссъ Джемисонъ провозгласила пошлымъ и недостойнымъ крэнфордскаго общества; не только по причинѣ его фамиліи, но и за его голосъ, за цвѣтъ лица, за сапоги, пахнувшіе конюшней, за всю его особу, пахнувшую лекарствами. Ѣздилъ ли онъ къ леди Гленмайръ въ домъ мистриссъ Джемисонъ? Известковый хлоръ не очиститъ въ такомъ случаѣ дома въ мнѣніи его владѣтельницы. Или свиданія ихъ ограничивались случайными встрѣчами въ комнатѣ бѣднаго больнаго фигляра, къ которому они оба были такъ необыкновенно-добры, въ чемъ мы не могли не сознаться, несмотря на всѣ наши понятія о mésalliance? Теперь открылось, что у мистриссъ Джемисонъ была больна служанка и мистеръ Гоггинсъ лечилъ ее нѣсколько недѣль. Стало-быть волкъ былъ въ самомъ стадѣ и унесъ пастушку. Что скажетъ мистриссъ Джемисонъ? Мы заглядывали въ мракъ будущаго, какъ ребенокъ смотритъ на ракету, поднимающуюся въ темномъ небѣ, исполненный ожиданія трескотни, взрыва и блестящаго дождя искръ. Потомъ мы опускались на землю и къ настоящему времени, разспрашивая одна другую (мы всѣ были равно, не имѣли ни малѣйшей данной, чтобъ вывести какое-нибудь заключеніе), когда это случится? гдѣ? Сколько лѣтъ мистеру Гоггинсу? Разстанется ли она съ своимъ титуломъ? Какъ Марта и другія служанки въ Крэнфордѣ будутъ докладывать о такихъ новобрачныхъ, какъ леди Гленмайръ и мистеръ Гоггинсъ? Но поѣдутъ ли съ визитами? Прійметъ ли ихъ мистриссъ Джемисонъ? или мы должны будемъ выбирать между знатной мистриссъ Джемисонъ и разжалованной леди Гленмайръ? Мы всѣ любили больше леди Гленмайръ. Она была весела, ласкова, обходительна и пріятна; а мистриссъ Джемисонъ угрюма, вяла, напыщена и скучна. Но мы такъ долго признавали власть послѣдней, что намъ казалось какъ бы вѣроломствомъ даже помышлять о неповиновеніи запрещенію, которое мы предвидѣли.

Мистриссъ Форрестеръ застала насъ въ-расплохъ, въ заштопанныхъ чепцахъ и воротничкахъ, и мы совершенно объ этомъ забыли, торопясь узнать, какъ она перенесетъ извѣстіе, передачу котораго мы благородно предоставили миссъ Поль, хотя, еслибъ мы были расположены несправедливо воспользоваться преимуществомъ, мы могли бы сами разсказать его, потому-что съ ней сдѣлался весьма некстати сильный припадокъ кашля впродолженіе цѣлыхъ пяти минутъ послѣ того, какъ мистриссъ Форрестеръ вошла въ комнату. Я никогда не забуду умоляющее выраженіе ея глазъ, когда она смотрѣла на насъ черезъ свой носовой платокъ. Они говорили такъ ясно, какъ только краснорѣчивѣйшія слова могутъ выразить: «Не пользуйтесь случаемъ, чтобъ лишить меня принадлежащаго мнѣ сокровища, хотя на нѣкоторое время я не могу имъ воспользоваться». И мы не воспользовались.

Удивленіе мистриссъ Форрестеръ равнялось нашему, а чувство оскорбленія было еще сильнѣе, потому-что она обижалась также за свое званіе и понимала гораздо-лучше насъ, до какой степени подобное поведеніе пятнало аристократію. Когда онѣ ушли съ миссъ Поль, мы старались успокоиться; но миссъ Мэтти была просто внѣ себя отъ ужаснаго извѣстія. Она считала и пересчитывала, и вышло, что болѣе пятнадцати лѣтъ не приводилось ей слышать ни о какой знакомой свадьбѣ, исключая одной миссъ Джесси Броунъ, и это, какъ она говорила, совершенно ее поразило и заставляло чувствовать, какъ-будто она не можетъ ручаться за будущее.

Не знаю, мечта ли только, воображеніе ли съ нашей стороны, или оно дѣйствительно такъ, но я примѣтила, что, тотчасъ послѣ того, какъ разнесется вѣсть о помолвкѣ въ какомъ-нибудь обществѣ, всѣ незамужнія въ этомъ обществѣ встрепенутся необыкновенной суетливостью, вздумаютъ наряжаться, какъ-будто говоря безмолвно и безсознательно: «вѣдь мы также дѣвицы». Миссъ Мэтти и миссъ Поль говорили и думали о шляпкахъ, платьяхъ, чепцахъ и шаляхъ впродолженіе послѣдовавшей за тѣмъ недѣли болѣе, чѣмъ впродолженіе предшествовавшихъ этому многихъ лѣтъ. Но, можетъ-быть, это происходило вслѣдствіе весенней погоды: мартъ былъ такой теплый и пріятный, а мериносъ, пухъ и всякіе разные шерстяные матеріалы были невесьма-приличны для яркихъ блестящихъ солнечныхъ лучей. Не нарядъ леди Гленмайръ завоевалъ сердце мистера Гоггинса; она, совершая свои добрыя дѣла, ходила въ платьяхъ, еще болѣе поношенныхъ, чѣмъ прежде. Хотя при торопливыхъ взглядахъ, бросаемыхъ на нее и въ церкви и въ другихъ мѣстахъ, она, казалось, какъ-будто избѣгала встрѣчи съ своими друзьями, на лицѣ ея почти расцвѣла свѣжесть юности; губы казались краснѣе и полнѣе, чѣмъ въ ихъ прежнемъ сжатомъ положеніи, а глаза покоились на всѣхъ предметахъ съ медлительнымъ блескомъ, какъ-будто она научилась любить Крэнфордъ и его обитателей. Мистеръ Гоггинсъ сіялъ радостью и полъ въ церкви скрипѣлъ подъ его совершенно-новыми сапогами — шумный и вмѣстѣ очевидный признакъ предполагаемой перемѣны положенія; потому-что ходило преданіе будто онъ до-тѣхъ-поръ носилъ все тѣ же самые сапоги, въ которыхъ пріѣхалъ въ Крэнфордъ двадцать пять лѣтъ назадъ; только они были починяемы за-ново вверху и внизу, въ носкахъ и голенищахъ, въ каблукахъ и подошвѣ, черной кожей и рыжей столько разъ, что и не перечтешь.

Ни одна изъ крэнфордскихъ дамъ не заблагоразсудила одобрить этотъ бракъ поздравленіемъ жениха или невѣсты. Мы не хотѣли принимать участія въ этомъ дѣлѣ до возвращенія нашей законной начальницы, мистриссъ Джемисонъ. Покуда она не воротится предписать намъ нашу роль, мы думали, что будетъ лучше смотрѣть на помолвку какъ на фактъ, конечно, существующій, но о которомъ чѣмъ меньше говорить, тѣмъ лучше. Это воздержаніе, наложенное на наши языки (потому-что разсудите: если мы не говорили объ этомъ никому изъ дѣйствующихъ лицъ, то какъ же могли мы получить отвѣты на вопросы, которые такъ нетерпѣливо желали предложить), начинало дѣлаться ужасно-скучнымъ, наши понятія о достоинствѣ молчанія начинало блѣднѣть передъ силою любопытства, когда мыслямъ нашимъ вдругъ дано было другое направленіе, объявленіемъ отъ главнаго крэнфордскаго лавочника, который занимался всякой торговлей, отъ самой мелочной до модныхъ нарядовъ, что весеннія моды прибыли и будутъ выставлены въ слѣдующій вторникъ въ его магазинѣ, на главной улицѣ. Миссъ Мэтти только этого и ожидала, чтобъ купить себѣ новое шелковое платье. Я предполагала, правда, послать за выкройками въ Дрёмбль, но она отказалась отъ моего предположенія, кротко намекнувъ, что не забыла о своемъ разочарованіи касательно свѣтло-зеленаго тюрбана. Я была рада, что находилась теперь съ нею и могла противиться ослѣпительному очарованію желтыхъ и красныхъ матерій.

Здѣсь я должна сказать нѣсколько словъ о себѣ самой. Я говорила о старинной дружбѣ отца моего съ семействомъ Дженкинсъ; и, право, не знаю, не были ли мы съ ними даже въ дальнемъ родствѣ. Онъ охотно позволилъ мнѣ остаться на цѣлую зиму въ Крэнфордѣ, въ уваженіе письма миссъ Мэтти, которое она написала къ нему во время общаго крэнфордскаго страха и въ которомъ, я подозрѣваю, она преувеличила мою силу и мою храбрость, какъ защитницы ея дома. Но теперь, когда дни стали и длиннѣе и свѣтлѣе, онъ началъ торопить мое возвращеніе; а я откладывала его только вслѣдствіе странной, отчаянной надежды, что если получу болѣе-ясныя свѣдѣнія, то могу найдти связь того, что мнѣ разсказала синьйора объ Агѣ Дженкинсѣ, съ тѣмъ, что я вывѣдала изъ разговора миссъ Поль и мистриссъ Форрестеръ о появленіи и исчезновеніи «бѣднаго Питера».

II

Банкротство

Въ тотъ самый четверкъ, когда мистеръ Джонсонъ долженъ былъ показывать свои модные товары, почтальйонша принесла къ намъ два письма. Я сказала: «почтальйонша», но должна бы сказать: жена почтальйона. Онъ былъ храмой башмачникъ, очень-опрятный, честный человѣкъ, весьма-уважаемый въ городѣ, но никогда самъ не разносилъ писемъ, кромѣ чрезвычайныхъ случаевъ, какъ, напримѣръ, въ день Рождества или въ великую пятницу; и въ эти дни письма, которыя должны бы получиться въ восемь часовъ утра, не являлись прежде двухъ или трехъ часовъ пополудни; всѣ любили бѣднаго Томаса и ласково принимали его въ этихъ торжественныхъ случаяхъ. Онъ обыкновепно говорилъ, что сытъ по горло, потому-что въ трехъ или четырехъ домахъ непремѣнно хотѣли накормить его завтракомъ, и едва окончивъ послѣдній завтракъ, онъ приходилъ къ какому-нибудь другому пріятелю, который ужь начиналъ обѣдъ; но какъ ни сильны были искушенія, Томасъ всегда былъ трезвъ, вѣжливъ и съ улыбкой на лицѣ; и какъ миссъ Дженкинсъ обыкновенно говорила, это былъ олицетворенный урокъ терпѣнія, который, она не сомнѣвалась, долженъ вызвать это драгоцѣнное качество во многихъ людяхъ, у которыхъ, не будь Томаса, оно дремало бы. Конечно, терпѣніе находилось въ состояніи весьма-сильной дремоты у миссъ Дженкинсъ. Она вѣчно ожидала писемъ, и всегда барабанила по столу, покуда не приходила или не проходила почтальйонша. Въ Рождество и въ великую пятницу она барабанила отъ чая до обѣдни, отъ обѣдни до двухъ часовъ, до-тѣхъ-поръ, пока не нужно было помѣшать въ каминѣ, и непремѣнно роняла кочергу и бранила за это миссъ Мэтти. Но также непремѣненъ былъ ласковый пріемъ и хорошій обѣдъ для Томаса; миссъ Дженкинсъ разспрашивала про его дѣтей, что они дѣлаютъ, въ какую школу ходятъ, дѣлая ему упреки, если неравно еще новое чадо должно было появиться на свѣтъ; но всегда посылая ребятишкамъ шиллингъ и сладкій пирожокъ, съ полкроной прибавки для отца и матери. Почта совсѣмъ не составляла особенной важности для милой миссъ Мэтти; но ни за что на свѣтѣ не уменьшила бы она ни привѣтствій, ни подарковъ Томасу, хотя я примѣчала, что она нѣсколько стыдилась этой церемоніи, на которую миссъ Дженкинсъ смотрѣла какъ на торжественный случай для поданія совѣтовъ и благодѣяній своимъ ближнимъ. Миссъ Мэтти совала деньги разомъ въ его руку, какъ-будто стыдясь себя самой. Миссъ Дженкинсъ отдавала каждую монету особенно, съ словами: «Вотъ! это для тебя… это для Дженни», и такъ далѣе. Миссъ Мэтти всегда манила Марту изъ кухни, покуда онъ ѣлъ свой обѣдъ; и однажды, какъ мнѣ извѣстно, она отвернулась, когда онъ быстро сунулъ свой завтракъ въ синій бумажный носовой платокъ. Миссъ Дженкинсъ журила его, если онъ не до-чиста съѣдалъ съ блюда, какъ бы полно оно ни было наложено, и давала ему наставленія съ каждымъ кускомъ.

Я далеко уклонилась отъ разсказа о двухъ письмамъ, ожидавшихъ насъ на столѣ въ этотъ четверкъ. Письмо ко мнѣ было отъ батюшки, къ миссъ Мэтти печатное. Письмо батюшки было совершенно мужское письмо; я хочу сказать, что оно было очень-скучно и говорило только о томъ, что онъ здоровъ, что у нихъ были сильные дожди, что торговля почти совсѣмъ остановилась и что ходятъ слухи весьма-непріятные. Онъ также спрашивалъ, знаю ли я, есть ли еще у миссъ Мэтти акціи въ городскомъ купеческомъ банкѣ, такъ-какъ о немъ ходили весьма-непріятные слухи, которые, впрочемъ, онъ всегда предвидѣлъ и давно уже предсказывалъ миссъ Дженкинсъ, когда она отдавала туда все свое достояніе — единственный, сколько ему извѣстно, неблагоразумный шагъ, сдѣланный во всю жизнь этой умной женщиной (единственный поступокъ, на который она рѣшилась, вопреки его совѣтамъ, какъ мнѣ было извѣстно). Однако, если что-нибудь пойдетъ дурно, разумѣется, я не должна покидать миссъ Мэтти, если могу ей сколько-нибудь быть полезной, и проч.

— Отъ кого ваше письмо, душенька? А ко мнѣ очень-вѣжливое приглашеніе, подписанное Эдвинъ Уильсонъ, явиться на очень-важное собраніе акціонеровъ городского купеческаго банка въ Дрёмбль, въ четверкъ 25-го числа. Это съ ихъ стороны весьма-любезно, что они вспомнили обо мнѣ.

Мнѣ не понравилось извѣстіе объ этомъ «очень-важномъ собраніи», хотя я мало понимала дѣла; я опасалась, что это подтверждало слова батюшки, однако я подумала: дурныя вѣсти приходятъ всегда слишкомъ-рано, и потому рѣшилась не говорить ничего о моемъ опасеніи, а сказала только, что батюшка здоровъ и посылаетъ ей поклонъ. Она долго восхищалась своимъ письмомъ. Наконецъ сказала:

— Я помню, что они прислали Деборѣ точно такое, но я этому не удивлялась, потому-что всѣ знали, какъ она была умна. Я боюсь, что мало буду имъ полезна; право, если они начнутъ считать, я совсѣмъ смѣшаюсь, потому-что никогда не въ-состояніи сдѣлать счетъ въ умѣ. Дебора, я знаю, желала ѣхать и даже заказала себѣ новую шляпку; но когда настало время, она сильно простудилась и они прислали ей очень-вѣжливый отчетъ о томъ, что было сдѣлано. Кажется, выбирали директора. Какъ вы думаете, они приглашаютъ меня, чтобъ помочь имъ выбрать директора? Я тотчасъ выбрала бы вашего отца.

— У батюшки нѣтъ акцій въ этомъ банкѣ, сказала я.

— Такъ, нѣтъ! я это помню. Онъ очень отсовѣтывалъ Деборѣ, когда она ихъ покупала; но она была совершенно-дѣловая женщина и всегда сама все рѣшала; а вѣдь вы знаете, они всѣ эти года платили по восьми процентовъ.

Для меня это былъ предметъ весьма-непріятный: я ждала недобраго; потому я перемѣнила разговоръ, спросивъ, въ какое время, она думаетъ, лучше намъ идти смотрѣть модныя матеріи.

— Ну, душенька, сказала она: — вотъ въ чемъ дѣло: этикетъ не позволяетъ идти до двѣнадцати; но тогда весь Крэнтордъ будетъ тамъ и не каждому пріятно разспрашивать при всѣхъ о нарядахъ, уборахъ, чепцахъ. Показывать любопытство въ такихъ случаяхъ неприлично людямъ благовоспитанымъ. У Деборы была привычка всегда смотрѣть такъ, какъ-будто бы послѣднія моды ничего не значатъ для нея; это она переняла отъ леди Арлей, которая, знаете, видала всегда всѣ новыя моды въ Лондонѣ. Поэтому, я думаю, мы сегодня утромъ выйдемъ вскорѣ послѣ завтрака — мнѣ нужно полфунта чаю, а потомъ можемъ пойдти и разсмотрѣть всѣ вещи на свободѣ и посмотрѣть, какъ нужно сдѣлать мое новое шелковое платье, а потомъ, послѣ двѣнадцати, можемъ итти снова, уже нисколько не думая о нарядахъ.

Мы начали говорить о новомъ шелковомъ платьѣ миссъ Мэтти. Я узнала, что она выбираетъ въ первый разъ въ жизни что-нибудь важное для себя самой; миссъ Дженкинсъ, каковъ бы ни былъ ея вкусъ, была всегда болѣе-рѣшительнаго характера, и удивительно, какъ такіе люди овладѣваютъ другими простой силою воли. Миссъ Мэтти заранѣе такъ восхищалась видомъ шелковистыхъ складокъ, какъ-будто бы на пять совереновъ, отложенныхъ для покупки, могла скупить всѣ шелковыя матеріи изъ лавки, и (припоминая, какъ я потеряла два часа въ игрушечной лавкѣ прежде, чѣмъ рѣшила, на что издержать три пенса) я была рада, что мы пойдемъ рано, чтобъ милая миссъ Мэтти могла на свободѣ насладиться нерѣшимостью.

Если попадется матерія голубоватая, платье будетъ голубоватое; если нѣтъ, она рѣшилась на синее, а я на сѣрое, и мы разсуждали о количествѣ полотнищъ, покуда не дошли до лавки. Мы должны были купить чай, выбрать матерію, а потомъ вскарабкаться на витую желѣзную лѣстницу, ведущую туда, что было нѣкогда чердакомъ, а теперь превратилось въ выставку модъ.

Молодые прикащики мистера Джонсона, нарядные, въ лучшихъ галстухахъ, вертѣлись у прилавка съ изумительною дѣятельностью. Они предложили тотчасъ провести насъ наверхъ; но, придерживаясь правила, что дѣла прежде, а удовольствіе послѣ, мы остановились купить чай. Тутъ разсѣянность миссъ Мэтти измѣнила ей. Если она знала, что пила зеленый чай въ какое бы то ни было время, то считала обязанностью не спать потомъ цѣлую ночь (я знаю, что она нѣсколько разъ пила зеленый чай, не зная того, и не чувствовала подобныхъ послѣдствій), слѣдовательно зеленый чай былъ запрещенъ въ ея домѣ; а сегодня она сама спросила этотъ зловредный предметъ, воображая, что говоритъ о шелковой матеріи. Однако ошибка скоро была поправлена и потомъ матеріи въ-самомъ-дѣлѣ были развернуты. Въ это время лавка наполнилась; былъ рыночный день въ Крэнфордѣ, и многіе изъ мызниковъ и окрестныхъ крестьянъ пришли, поглаживая волосы и робко поглядывая изъ-подъ опущенныхъ рѣсницъ, желая нетерпѣливо разсказать объ этомъ необыкновенномъ зрѣлищѣ дома, своей хозяйкѣ или дѣвушкамъ, и чувствуя, что они тутъ не на мѣстѣ между щегольскими прикащиками, красивыми шалями и лѣтними ситцами. Одинъ изъ нихъ однако пробрался до прилавка, у котораго мы стояли, и смѣло попросилъ взглянуть на шали. Всѣ другіе деревенскіе жители ограничились бакалейнымъ товаромъ; но нашъ сосѣдъ очевидно былъ слишкомъ-исполненъ доброжелательныхъ намѣреній относительно хозяйки, жены или дочери, чтобъ быть робкимъ; и я скоро предложила себѣ вопросъ: кто, миссъ Мэтти или онъ, дольше продержитъ прикащика. Каждая вновь-подаваемая шаль казалась ему лучше прежней, а миссъ Мэтти улыбалась и вздыхала надъ каждой приносимой новой кипой; одинъ цвѣтъ служилъ прекраснымъ оттѣнкомъ другому и вся кипа вмѣстѣ, какъ она говорила, пристыдила бы самую радугу.

— Я боюсь, сказала она, колеблясь: — что бы я ни выбрала, я буду жалѣть, зачѣмъ не взяла другое. Посмотрите на эту хорошенькую малиновую: какъ это было бы тепло зимою. Но наступаетъ весна… знаете, мнѣ хотѣлось бы имѣть по платью для всякаго времени года, сказала она понизивъ голосъ: — какъ дѣлали всѣ мы въ Крэнфордѣ, когда говорили о чемъ-нибудь такомъ, чего желали, да не могли себѣ позволить. Впрочемъ, продолжала она громче и веселѣе: — было бы съ ними много хлопотъ, поэтому я думаю купить себѣ только одно… но которое же, душенька?

Она имѣла виды на лиловое съ желтыми крапинками, а я указывала на темно-зеленое, совершенно-пропадавшее между болѣе-яркими цвѣтами, но между-тѣмъ бывшее все-таки въ своемъ смиренномъ видѣ очень-хорошей матеріей. Вниманіе наше было привлечено на нашего сосѣда. Онъ выбралъ шаль въ тридцать шиллинговъ; лицо его просіяло отъ надежды пріятнаго сюрприза, который онъ сдѣлаетъ Молли или Дженни; онъ вытащилъ кожаный кошелекъ изъ кармана панталонъ и подалъ двадцати-пяти-фунтовой билетъ за шаль и за какой-то узелъ, который принесли ему съ бакалейнаго прилавка; именно въ эту-то минуту привлекъ онъ наше вниманіе. Прикащикъ разсматривалъ билетъ съ смущеннымъ, сомнительнымъ видомъ.

— Городской банкъ! Я не знаю навѣрное, сэръ, но, кажется, мы получили только сегодня утромъ предостереженіе противъ билетовъ этого банка. Я сейчасъ спрошу мистера Джонсона, сэръ; но я боюсь, мнѣ прійдется побезпокоить васъ просьбой: заплатить монетой или билетомъ другаго банка.

Я никогда не видѣла болѣе внезапнаго смущенія и изумленія. Почти жаль было видѣть такую быструю перемѣну.

— Чтобъ ихъ тутъ!.. сказалъ онъ, ударивъ кулакомъ по столу, какъ бы затѣмъ, чтобъ попробовать, который крѣпче. — Парень говоритъ, какъ-будто бумажки и золото валяются по полу.

Миссъ Мэтти забыла свое шелковое платье изъ-за участія къ этому человѣку. Не думаю, чтобъ она разслышала имя банка; въ моей слабонервной трусости я дрожала, чтобъ она не услыхала его, и начала любоваться лиловымъ платьемъ, которое осуждала за минуту передъ тѣмъ. Но это нисколько не помогло.

— Какой это банкъ?… Я хочу сказать, изъ какого банка вашъ билетъ?

— Городскаго.

— Покажите мнѣ, сказала она спокойно прикащику, тихо взявъ у него изъ рукъ, когда онъ принесъ билетъ назадъ къ мызнику.

Мистеру Джонсону было очень-прискорбно, но, по полученному имъ увѣдомленію, билеты этого банка были ни чѣмъ не лучше простой бумаги.

— Не понимаю, сказала мнѣ миссъ Мэтти:- вѣдь это нашъ банкъ? городской?

— Да, сказала я: — эта лиловая матерія какъ-разъ идетъ къ лентамъ на вашемъ новомъ чепцѣ. Мнѣ кажется, продолжала я, развертывая складки, чтобъ заслонить свѣтъ и желая, чтобъ мызникъ ушелъ поскорѣе… но вдругъ новая мысль мелькнула у меня въ головѣ: благоразумно ли и справедливо ли допустить миссъ Мэтти сдѣлать такую значительную покупку, если дѣла банка до такой степени дурны, какъ показывалъ отказъ взять билетъ?

Миссъ Мэтти приняла кроткій и благородный видъ, ей свойственный, и, ласково взявъ меня за руку, сказала:

— На нѣсколько минутъ оставимъ матеріи, душенька. Я не понимаю васъ, сэръ, сказала она, обращаясь къ прикащику, ожидавшему отъ мызника денегъ:- развѣ это билетъ фальшивый?

— О нѣтъ-съ! билетъ настоящій; но видите ли-съ, носятся слухи, что банкъ этотъ скоро рушится. Мистеръ Джонсонъ только исполняетъ свою обязанность, какъ, вѣрно, извѣстно мистеру Добсону.

Но мистеръ Добсонъ не могъ отвѣчать на вопросительный поклонъ улыбкой согласія. Онъ разсѣянно вертѣлъ въ рукахъ билетъ, мрачно смотря на свертокъ, содержащій выбранную шаль.

— Это тяжело для бѣднаго человѣка, который добываетъ каждую копейку въ потѣ лица, сказалъ онъ. — Впрочемъ, чѣмъ тутъ поможешь? Возьмите назадъ вашу шаль; Лидзи обойдется покамѣстъ и плащемъ. А винныя ягоды для ребятишекъ, я имъ обѣщалъ… и возьму ихъ, но табакъ и другія вещи…

— Я дамъ вамъ пять совереновъ за вашъ билетъ, мой милый, сказала миссъ Мэтти. — Я полагаю, что тутъ есть какая-нибудь ошибка; я вѣдь одна изъ акціонеровъ, и навѣрно они увѣдомили бы меня, еслибъ дѣла не были въ порядкѣ.

Прикащикъ прошепталъ черезъ прилавокъ нѣсколько словъ миссъ Мэтти. Она взглянула на него съ недоумѣніемъ.

— Можетъ-быть, сказала она:- но я не имѣю притязанія знать толкъ въ дѣлахъ; я только знаю, что если банкъ обанкрутится и честные люди должны лишиться своихъ денегъ, потому-что принимали наши билеты… Я не ясно выражаю мою мысль, прибавила она, вдругъ примѣтивъ, что пустилась въ длинную рѣчь и что ее слушаютъ четверо:- только я размѣняю на золото этотъ билетъ, если хотите, заключила она, обращаясь къ мызнику:- и вы можете отнести шаль вашей женѣ. Только съ платьемъ мнѣ надо повременить нѣсколько дней, сказала она мнѣ: — тогда, я не сомнѣваюсь, все разъяснится.

— Но если разъяснится въ худую сторону? сказала я.

— Ну, что жь? я только, значитъ, поступила честно, какъ акціонерка, отдавъ деньги этому доброму человѣку. Я совершенно понимаю это въ моихъ мысляхъ; но, вы знаете, я никогда не могу говорить такъ понятно, какъ другіе; вы должны отдать мнѣ вашъ билетъ, мистеръ Добсонъ, если хотите сдѣлать покупки на эти соверены.

Мызникъ посмотрѣлъ на нее съ безмолвной признательностью, не умѣя выразить ее словами, но попятился назадъ, комкая свой билетъ.

— Мнѣ не хочется заставить другаго потерять вмѣсто себя, если надо потерять; только видите: пять фунтовъ — деньги большія для человѣка семейнаго; а какъ вы говорите, можно побиться объ закладъ, что черезъ два-три дня билетъ будетъ приниматься по той же цѣнѣ, какъ золото…

— Не надѣйтесь, мистриссъ, сказалъ прикащикъ.

— Тѣмъ больше причины мнѣ взять его, сказала спокойно миссъ Мэтти.

Она подвинула свои соверены къ мызнику, который нерѣшительно вручилъ еи билетъ.

— Благодарствуйте. Я подожду дня два покупкой шелковой матеріи; можетъ-быть, у васъ будетъ тогда большой выборъ. Душенька, пойдемте наверхъ.

Мы разсматривали модные фасоны съ такимъ мелочнымъ и любопытнымъ участіемъ, какъ-будто бы платье, которое должно было сшиться по нихъ, было куплено. Я не примѣтила, чтобъ маленькое происшествіе въ лавкѣ хоть сколько-нибудь уменьшило любопытство миссъ Мэтти насчетъ того, какъ дѣлаются рукава и юбки. Она нѣсколько разъ выражала мнѣ свое удовольствіе о томъ, что мы такъ свободно и уединенно можемъ разсматривать шляпки и шали; но я все время не была увѣрена, чтобъ наше посѣщеніе было совершенно уединенно, потому-что мнѣ мелькнула фигура, выглядывавшая изъ плащей и мантилій и, торопливо обернувшись, очутилась лицомъ къ лицу съ миссъ Поль, которая, тоже въ утреннемъ костюмѣ (главная черта котораго состояла въ томъ, что она была безъ зубовъ и въ вуалѣ, чтобъ скрыть ихъ недостатокъ), пришла съ тѣмъ же намѣреніемъ, какъ и мы. Но она тихо отправилась домой, потому-что, какъ говорила, страдала сильной головною болью и чувствовала себя не въ-состояніи поддерживать разговоръ.

Возвращаясь назадъ черезъ лавку, мы нашли вѣжливаго мистера Джонсона, ожидавшаго насъ; онъ узналъ о размѣнѣ билета на золото и съ большимъ чувствомъ и съ истинной добротою, но съ маленькимъ недостаткомъ такта, пожелалъ выразить свое участіе къ миссъ Мэтти и разсказать ей настоящее положеніе дѣла. Я могла только надѣяться, что до него дошли преувеличенные слухи, потому-что онъ сказалъ, будто ея акціи стали хуже, чѣмъ ничего, и что банкъ не можетъ заплатить даже шиллинга за фунтъ. Я была рада, что миссъ Мэтти, казалось, несовсѣмъ этому вѣрила; но я не могла сказать, дѣйствительно ли она не вѣрила, или притворялась, съ тѣмъ умѣньемъ владѣть собою, которое было свойственно дамамъ въ положеніи миссъ Мэтти въ Крэнфордѣ, дамамъ, полагавшимъ, что онѣ компрометируютъ свое достоинство малѣйшимъ выраженіемъ удивленія, смущенія или тому подобнаго чувства, въ присутствіи низшаго имъ по званію, или въ публичномъ мѣстѣ. Однако домой шли мы молча. Стыдно сказать, что мнѣ было и непріятно и досадно, зачѣмъ миссъ Мэтти такъ рѣшительно взяла себѣ билетъ. Мнѣ такъ хотѣлось, чтобъ у ней было новое шелковое платье, которое, къ-сожалѣнію, такъ было ей нужно; вообще она была такъ нерѣшительна, что всякій могъ переувѣрить ее во всемъ; но тутъ я чувствовала, что напрасно будетъ покушаться на это и тѣмъ неменѣе была раздосадована.

Какъ бы то ни было, послѣ двѣнадцати мы обѣ признались, что насмотрѣлись до-сыта на моды, что чувствовали нѣкоторую усталость (которая въ дѣйствительности была уныніемъ) и рѣшились не идти туда опять. Но все-таки мы ничего не говорили о билетѣ, какъ вдругъ что-то побудило меня спросить миссъ Мэтти: не-уже-ли она считаетъ обязанностью давать соверены за всѣ билеты городскаго банка, которые ей попадутся? Я хотѣла бы прикусить себѣ языкъ, только-что успѣла это выговорить. Она взглянула на меня нѣсколько-грустно, какъ-будто я бросила новое недоумѣніе въ ея уже измученное сердце и нѣсколько минутъ не говорила ничего. Потомъ сказала: — о моя милая миссъ Мэтти — безъ тѣни упрека въ голосѣ:

— Душенька! я никогда не находила въ своемъ умѣ большой, какъ говорится, остроты; и часто мнѣ довольно-трудно рѣшить, что я должна дѣлать. Я была очень-рада, очень-рада, что сегодня утромъ увидѣла прямую свою обязанность, когда этотъ бѣдный человѣкъ стоялъ передо мною; но для меня очень-тяжело все думать-и-думать о томъ, что я должна дѣлать, когда случится то-то или то-то; и я полагаю, мнѣ лучше ждать и посмотрѣть что будетъ; я не сомнѣваюсь, что мнѣ тогда помогутъ, если я не стану тревожиться и безпокоиться заранѣе. Вы знаете, милочка, я не похожа на Дебору. Будь жива Дебора, я не сомнѣваюсь, она не допустила бы ихъ дойдти до такого положенія.

Никто изъ насъ не имѣлъ большаго апетита за обѣдомъ, хотя мы старались весело разговаривать о постороннихъ предметахъ. Воротясь въ гостиную, миссъ Мэтти открыла бюро и начала пересматривать свои счетныя книги. Я такъ раскаявалась въ томъ, что сказала утромъ, что не хотѣла взять на себя смѣлости предположить, будто могу ей пособить; я предоставила ей заниматься одной; съ нахмуренными бровями слѣдовала она взоромъ за перомъ, бѣгавшимъ взадъ и впередъ по страницѣ. Потомъ она закрыла книгу, заперла бюро и придвинула ко мнѣ свое кресло; я сидѣла въ угрюмой печали передъ каминомъ. Я протянула ей руку, она сжала ее, но не сказала ни слова. Наконецъ, проговорила съ принужденнымъ спокойствіемъ въ голосѣ:

— Если дѣла этого банка кончатся дурно, я потеряю сто сорокъ девять фунтовъ тринадцать шиллинговъ и четыре пенса въ годъ; у меня останется только тринадцать фунтовъ годоваго дохода.

Я сжала крѣпко ея руку, но не знала что сказать. Я почувствовала (было темно, я не могла видѣть ея лица), какъ ея пальцы судорожно зашевелились въ моей рукѣ, и угадала, что она сбирается съ духомъ, чтобъ продолжать. Мнѣ слышались рыданія въ ея голосѣ, когда она сказала:

— Надѣюсь, что это не грѣхъ, если скажу, но я… но, о, я такъ рада, что бѣдная Дебора избавилась отъ этого: она никогда не могла бы перенести униженія… у ней была такая благородная, высокая душа.

Вотъ все, что она сказала о сестрѣ, настоявшей на томъ, чтобъ отдать ихъ маленькое состояніе въ этотъ несчастный банкъ. Въ тотъ вечеръ мы еще позже, чѣмъ обыкновенно, зажгли свѣчи и сидѣли безмолвныя и грустныя.

Однако мы принялись за работу послѣ чая съ какой-то принуждеиной веселостью (которая скоро сдѣлалась искреннею), разговаривая о помолвкѣ леди Гленмайръ. Миссъ Мэтти почти начала находить это дѣломъ хорошимъ.

— Я не намѣрена отрицать, чтобъ мужчины не были помѣхой въ домѣ. Я не могу судить о неисчерпаемой новости по собственному-опыту, потому-что отецъ мой былъ олицетворенной опрятностью и всегда, возвращаясь домой, вытиралъ башмаки такъ же старательно, какъ женщины; но все-таки мужчина понимаетъ, какъ должно поступать въ затруднительныхъ обстоятельствахъ, и очень-пріятно имѣть человѣка подъ-рукою, на котораго можно положиться. Вотъ хоть бы леди Гленмайръ, вмѣсто того, чтобъ колебаться и не знать, гдѣ ей поселиться, будетъ имѣть домъ среди общества пріятныхъ и добрыхъ людей, каковы, напримѣръ, наши добрыя миссъ Поль и мистриссъ Форрестеръ. А мистеръ Гоггинсъ вѣдь, право, видный собой мужчина; ну, а что касается до его обращенія, то если оно неслишкомъ-изящно, я скажу, что знала людей съ прекраснымъ сердцемъ и преумныхъ, которые хотя не могли похвалиться тѣмъ, что нѣкоторые считаютъ свѣтскостью, но отличались и благородствомъ и добротою.

Она предалась нѣжной мечтательности о мистерѣ Гольбрукѣ и я не прерывала ее, будучи занята соображеніемъ одного плана, который занималъ мои мысли уже нѣсколько дней, но который угрожающее банкротство привелъ къ кризису. Въ этотъ вечеръ, когда миссъ Мэгги улеглась спать, я вѣроломно опять зажгла свѣчу и сѣла въ гостиной сочинять письмо къ Агѣ Джонкинсу, письмо, которое должно было тронуть его, если онъ былъ Питеръ, и показаться простымъ изложеніемъ сухихъ фактовъ, если это человѣкъ посторонній. Церковные часы пробили два прежде, чѣмъ я кончила.

На слѣдующее утро явились извѣстія и офиціальное и частное, что городской банкъ прекратилъ платежи. Миссъ Мэтти была разорена.

Она пыталась говорить со мной спокойно; но когда дошла до обстоятельства, что должна жить только пятью шиллингами въ недѣлю, не могла удержать нѣсколькихъ слезъ.

— Я плачу не о себѣ, душенька, сказала она, отпрая ихъ: — я полагаю, что плачу о той глупой мысли, какъ огорчилась бы матушка, еслибъ это знала; она заботилась о насъ гораздо-больше, чѣмъ о себѣ самой. Но сколько бѣдныхъ людей имѣютъ еще меньше; а я, слава Богу, неочень расточительна: когда выдамъ Мартѣ жалованье, расплачусь за баранину и за наемъ квартиры, то не останусь должна un одной копейки. Бѣдная Марта! думаю, ей будетъ жаль меня оставить.

Миссъ Мэтти улыбнулась мнѣ сквозь слезы и какъ-будто хотѣла показать мнѣ только улыбку, а не слезы.

III

Истинные друзья

Видѣть, какъ миссъ Мэтти тотчасъ принялась за сокращенія, которыя она считала необходимыми при своихъ измѣнившихся обстоятельствахъ, было для меня примѣромъ и, думаю, могло бы быть примѣромъ и для другихъ. Пока она пошла поговорить съ Мартой и увѣдомить ее обо всемъ, я, съ моимъ письмомъ къ Агѣ Дженкинсу, ускользнула къ синьйорамъ, чтобъ узнать вѣрный адресъ. Я обязала синьйору соблюдать молчаніе; и дѣйствительно, ея военные пріемы имѣли нѣкоторую стенень рѣзкости и осторожности, заставлявшую ее говорить какъ-можно-меньше, кромѣ тѣхъ случаевъ, когда она находилась подъ вліяніемъ сильнаго волненія. Къ-тому же (что дѣлало мою тайну вдвое-надежнѣе) синьйоръ до того теперь оправился отъ своей болѣзни, что помышлялъ ѣхать дальше, показывать aокусы и черезъ нѣсколько дней съ своей женою, маленькой Фебой, оставлялъ Крэнфордъ. Я нашла его разсматривающимъ огромное черное съ краснымъ объявленіе, гдѣ разсказывались всѣ совершенства синьйора Брунони и гдѣ недоставало только имени города, въ которомъ онъ намѣревался играть. Они съ женою были такъ погружены въ рѣшеніе того, гдѣ красныя буквы будутъ эффектнѣе, что я насилу могла вставить свой вопросъ, и то уже подавъ предварительно различныя мнѣнія, въ основательности которыхъ сама усомнилась, когда синьйоръ возобновилъ свои сомнѣнія и размышленія объ этомъ важномъ предметѣ. Наконецъ я достала адресъ, и какъ казался онъ страненъ! Я бросила письмо на почту, возвращаясь домой, и съ минуту стояла смотря на деревянный ящикъ съ раскрытой щелью, отдѣлявшей меня отъ письма, за секунду передъ тѣмъ находившагося въ моихъ рукахъ. Оно ускользнуло отъ меня, какъ жизнь, безвозвратно. Оно будетъ качаться по морю, можетъ-быть, забрызжется волнами, унесется къ пальмамъ, пропитается всѣми тропическими благоуханіями; клочокъ бумажки, только часъ назадъ такой обыкновенный и знакомый и пошлый, отправится въ свой путь къ дикимъ странамъ за Гангъ. Но я не могла терять много времени на эти размышленія. Я поторопилась домой: можетъ-быть, я нужна миссъ Мэтти. Марта отворила мнѣ дверь съ лицомъ, распухшимъ отъ слезъ. Увидѣвъ меня, она залилась снова, схватила меня крѣпко за руку, притащила въ переднюю и захлопнула дверь, спрашивая, справедливо ли то, что сказала миссъ Мэтти.

— Я никогда ее не брошу, нѣтъ, не брошу — такъ я ей сказала; не знаю, говорю, какъ у васъ хватило духу отпускать меня. На ея мѣстѣ я бы этого не сдѣлала. Я вѣдь не такая мерзавка, какъ Розка у мистриссъ Фнц-Адамъ, что готова отойдти, если не прибавятъ жалованья, прожимши семь съ половиной лѣтъ у однихъ хозяевъ. Я сказала, что не хочу служить дьяволу такимъ манеромъ, что я, дескать, понимаю, что значитъ добрая барыня, коли она не понимаетъ, что значитъ хорошая служанка…

— Но, Марта… сказала я, перебивая ее, покуда она вытирала себѣ глаза.

— Не говорите мнѣ этого, отвѣчала она на мой умоляющій голосъ.

— Выслушай причины…

— Не хочу слушать вашихъ причинъ, сказала она теперь твердымъ голосомъ, который прежде прерывался отъ рыданій. — Всякій можетъ приводить причины по-своему. У меня тоже есть хорошія причины. Ужь причина тамъ или нѣтъ, а я все буду это говорить, вотъ хоть меня убейте. У меня есть деньги въ Сохранной Казнѣ, есть-таки довольно изъ одёжи и не уйду я отъ миссъ Мэгти, нѣтъ, не уйду, хоть отпускай она меня каждый часъ и каждый день!

Она сложила руки фертомъ, какъ-бы вызывая меня на бой; и точно, я не знала бы какъ начать ее уговаривать — такъ сильно я чувствовала, что миссъ Мэтти, при своемъ увеличивающемся нездоровьи, нуждалась въ попеченіи этой доброй и вѣрной женщины.

— Хорошо, сказала я наконецъ.

— Я рада, что вы начали съ «хорошо»! Еслибъ вы сказали «но», какъ прежде, я бы васъ не стала слушать. Теперь вы можете продолжать

— Я знаю, что миссъ Мэтти много потеряла бы въ тебѣ, Марта…

— Я такъ ей и сказала. Потеряла да вѣчно бы жалѣла, перебила Марта съ торжествомъ.

— Однако у ней будетъ такъ мало… такъ мало… средствъ къ жизни, что я не знаю, чѣмъ будетъ она тебя кормить… она и себя-то прокормитъ съ трудомъ. Я говорю это тебѣ, Марта, потому, что считаю тебя другомъ миссъ Мэтти; но, знаешь, можетъ-быть, ей будетъ непріятно, чтобъ говорили объ этомъ.

Вѣроятно, это былъ предметъ болѣе печальный, нежели какъ хотѣла говорить о немъ миссъ Мэтти, потому-что Марта бросилась на первый стулъ, который случился у ней подъ-рукой, и зарыдала громко (мы стояли въ кухнѣ). Наконецъ она опустила передникъ и, посмотрѣвъ мнѣ пристально въ лицо, сказала:

— Не по этой ли причинѣ миссъ Мэтти не заказала пуддинга сегодня? Она сказала, что ей не хочется сладкаго и что вы съ нею будете кушать просто баранью котлетку, но я перехитрю. Не говорите ей, а я сдѣлаю славный пуддингъ на свои деньги. Смотрите же, чтобъ она его скушала непремѣнно. Многимъ становится легче на сердцѣ, когда хорошее блюдо на столѣ.

Я была рада, что энергія Марты приняла немедленное и практическое направленіе къ дѣланію пуддинга и прекратила споръ, останется ли она или не останется въ услуженіи у миссъ Мэтти. Она надѣла чистый передникъ и приготовилась идти въ лавку за масломъ, за лицами и всѣмъ, что было нужно; она не хотѣла взять для своей стряпни ни крошки изъ того, что находилось въ домѣ, но отправилась къ старой чайницѣ, въ которой хранились ея деньги, и взяла сколько ей было нужно. Я нашла миссъ Мэтти очень-спокойной и порядочно-грустной; мало-по-малу она начала улыбаться для меня. Было рѣшено, что я напишу къ батюшкѣ и попрошу его пріѣхать, чтобъ посовѣтоваться; какъ-только отправилось письмо, мы начали говорить о будущихъ планахъ. Миссъ Мэтти намѣревалась нанять одну комнатку, оставивъ только ту мебель, какая была ей необходима, продать остальное, и тихо жить тѣмъ, что останется ей отъ найма за квартиру. Я была болѣе честолюбива и менѣе довольна. Я думала о томъ, сколько можетъ женщина, старѣе средняго возраста и съ воспитаніемъ, какое получали женщины за пятьдесятъ лѣтъ назадъ, добывать для жизни, не выходя изъ своего сословія; но, наконецъ, я отложила въ сторону этотъ послѣдній пунктъ и желала узнать, что хочетъ дѣлать миссъ Мэтти.

Уроки, разумѣется, прежде всего приходили на мысль: еслибъ миссъ Мэтти могла чему-нибудь учить дѣтей, то жила бы, окруженная маленькими созданіями, которыми восхищалась ея душа. Я перебрала въ умѣ ея дарованія. Какъ-то разъ она сказала, что можетъ съиграть: «Ah! vous dirai-je, maman?» на фортепьяно; но это было давно, очень-давно; и слабая тѣнь музыкальнаго дарованія исчезла, много лѣтъ назадъ. Она умѣла также когда-то рисовать очень-милые узоры для кисейныхъ вышивокъ, наложивъ сквозную бумагу на узоръ, приложивъ стекло, проводя карандашомъ по зубцамъ и кружечкамъ.

Но это были самые искусные подвиги въ рисованьи, и не думаю, чтобъ съ ними можно было уйдти далеко. Что касается до отрасли серьёзнаго англійскаго образованія — женскаго рукодѣлья и географіи съ ариѳметикою — чему бралась учить начальница женскаго пансіона, въ который всѣ крэнфордскіе купцы посылали своихъ дочерей, глаза миссъ Мэтти измѣняли, и я сомнѣваюсь, могла ли она счесть нитки въ гарусномъ шитьѣ, или достодолжно оцѣнить различныя тѣни, требуемыя для лица королевы Аделаиды въ вышиваньи шерстями, теперь самомъ модномъ рукодѣльѣ въ Крэнфордѣ. Что касается до употребленія глобусовъ, съ которыми я никакъ не могла сладить сама и потому, можетъ-быть, была несовсѣмъ-хорошей судьею о способностяхъ миссъ Мэтти къ обученію этой отрасли воспитанія; но мнѣ казалось, что экваторъ, тропики и тому подобные мистическіе круги были для нея истинно-мнимыми линіями, и что она смотрѣла на знаки зодіака какъ на остатки чернокнижія.

Въ дѣлѣ искусствъ она гордилась только умѣньемъ дѣлать фитили, чтобъ зажигать свѣчи, или, какъ она ихъ называетъ, fidibus, изъ разноцвѣтной бумаги, вырѣзанной наподобіе перьевъ, и вязаньемъ подвязокъ самыхъ превосходныхъ узоровъ. Я сказала однажды, получивъ въ подарокъ такую вязаную пару, что очень желала бы потерять одну на улицѣ, чтобъ заставить ею полюбоваться, но нашла, что эта шуточка, кажется, очень-невинная, до такой степени оскорбила ея чувство приличія и была принята съ такимъ серьёзнымъ испугомъ, какъ бы искушеніе не увлекло меня на-самомъ-дѣлѣ, что я сожалѣла, зачѣмъ сказала это. Эти нѣжно-сработанныя подвязки, сотня разноцвѣтныхъ свѣчныхъ фитилей, подмотки, намотанные шелкомъ по фантастическому способу, были вѣрными признаками благосклонности миссъ Мэтти. Но захочетъ ли кто платить за то, чтобъ дѣти выучились такимъ искусствамъ? и захочетъ ли миссъ Мэтти продавать, изъ-за прибыли, искусства и свѣдѣнія, изъ которыхъ она дѣлаетъ вещи цѣнныя для тѣхъ, кто ее любитъ?

Я возратилась къ чтенію, письму и ариѳметикѣ; читая главу изъ Библіи каждое утро, она всегда кашляла, когда дѣло доходило до длинныхъ словъ. Я сомнѣвалась, въ-состояніи ли она докончить главу даже при помощи всего своего кашля. Писала она хорошо и четко, но правописаніе!.. Она думала, что чѣмъ страннѣе будетъ ея слогъ, чѣмъ болѣе она будетъ въ немъ затрудняться, тѣмъ большую любезность окажетъ она своему корреспонденту, и слова, которыя она ставила почти правильно въ своихъ письмахъ ко мнѣ, становились сущими загадками, когда она писала къ моему отцу.

Нѣтъ! ничему она не могла научить возростающее поколѣніе Крэнфорда; оно могло учиться у нея развѣ только подражать ея терпѣнію, смиренію, кротости, умѣнью не завидовать тому, чего она не умѣла дѣлать. Я обдумывала объ этомъ, покуда Марта не доложила объ обѣдѣ съ лицомъ, раздувшимся и распухшимъ отъ слезъ.

У миссъ Мэтти были нѣкоторыя особенности, которыя Марта считала причудами, нестоющими вниманія, и дѣтскими фантазіями, отъ которыхъ старая, пятидесяти-восьми-лѣтняя дама должна постараться отстать. Но въ этотъ день на все обращалось самое заботливое попеченіе. Хлѣбъ былъ разрѣзанъ съ совершенствомъ, доведеннымъ до идеала въ воображеніи миссъ Мэтти, такъ, какъ любила ея мать; занавѣсы были задернуты такъ, чтобъ закрыть голую кирпичную стѣну сосѣдней конюшни, и чтобъ показать нѣжные листки тополя, находившагося тогда во всей своей весенней красотѣ. Тонъ Марты съ миссъ Мэтти былъ точь-въ-точь такой, какой эта добрая, грубая служанка сохраняла для маленькихъ дѣтей и какимъ она никогда не говорила съ взрослыми.

Я забыла сказать миссъ Мэтти о пуддингѣ и боялась, что она станетъ кушать его, какъ должно; у ней въ этотъ день было очень-мало апетита; я воспользовалась тѣмъ временемъ, когда Марта унесла блюдо, чтобъ ввести ее въ секретъ. Глаза миссъ Мэтти наполнились слезами; она не могла даже выговорить ни слова, чтобъ выразить удивленіе или восхищеніе, когда Марта воротилась, неся торжественно пуддингъ, сдѣланный удивительно, въ видѣ лежачаго льва. Лицо Марты сіяло торжествомъ; она поставила его передъ миссъ Мэтти съ ликующимъ: «вотъ!» Миссъ Мэтти хотѣла изъявить благодарность, но не могла; она взяла руку Марты и съ жаромъ ее пожала, отчего Марта расплакалась и я сама съ трудомъ могла сохранить приличное спокойствіе. Марта бросилась вонъ изъ комнаты, а миссъ Мэтти должна была прокашляться разъ или два прежде, чѣмъ могла заговорить. Наконецъ она сказала:

— Я хотѣла бы сохранить этотъ пуддингъ подъ стекломъ, душенька!

Мысль о возлежащемъ львѣ съ его изюмными глазами, на почетномъ мѣстѣ надъ каминомъ, разсмѣшила меня до истерики и я начала хохотать, что нѣсколько удивило миссъ Мэтти.

— Я увѣрена, душенька, что видѣла подъ стекломъ вещи гораздо-менѣе достойныя вниманія, сказала она.

И я также, да еще какъ часто. Я постаралась успокоиться, но съ трудомъ могла удержаться отъ слезъ, и мы обѣ напали на пуддингъ, который былъ тонко превосходенъ, только каждый кусокъ, казалось, давилъ насъ — такъ наши сердца были переполнены.

Мы были такъ заняты мыслями, что не могли много разговаривать въ этотъ день. Онъ прошелъ очень-молчаливо. Но когда принесла Марта чайный приборъ, новая мысль пришла мнѣ въ голову. Почему бы миссъ Мэтти не продавать чаю, не быть агентомъ Чайнаго Общества Восточной Индіи, тогда существовавшаго? Я не видѣла препятствія къ исполненію этого плана, между-тѣмъ, какъ выгодъ было много, предположивъ, впрочемъ, что миссъ Мэтти можетъ спуститься до униженія заниматься чѣмъ-нибудь въ родѣ торговли. Чай не былъ ни липокъ: ни жиренъ, этихъ двухъ вещей миссъ Мэтти не могла терпѣть. Выставлять въ окошкѣ небольшое аристократическое увѣдомленіе о полученномъ ею позволеніи продавать чай, правда, будетъ необходимо, но я надѣялась, что оно помѣстится тамъ, гдѣ его никто не увидитъ. Чай былъ веществомъ нетяжелымъ и не могъ обременить слабыя силы миссъ Мэтти; единственная вещь, представлявшая затрудненіе, была покупка и продажа.

Между-тѣмъ, какъ я давала разсѣянные отвѣты на вопросы миссъ Мэтти, почти такіе же разсѣянные, мы услышали на лѣстницѣ шумъ, дверь отворилась и затворилась какъ-будто какой-то невидимой силой. Вскорѣ явилась Марта, таща за собою высокаго молодаго парня, раскраснѣвшагося, какъ рака, отъ робости, и находящаго единственное спасеніе въ приглаживаньи своихъ волосъ.

— Извините, это Джимъ Гэрнъ, сказала Марта вмѣсто рекомендаціи; она такъ запыхалась, что мнѣ представилось, не выдержала ли она драку, прежде чѣмъ побѣдила его сопротивленіе быть представлену въ аристократическую гостиную миссъ Матильды Дженкинсъ.

— Онъ желаетъ на мнѣ жениться. Онъ имѣетъ желаніе также взять жильца, тихаго жильца, и мы возьмемъ очень-покойный домъ. Ахъ, милая миссъ Мэтти, если смѣю предложить, не будете ли вы согласны жить у насъ? Джимъ тоже этого желаемъ. (Джиму) Ну ты, болванъ! развѣ ты не можешь подтвердить что я говорю; но ему все-таки больно хочется — не такъ ли Джимъ? — только изволите видѣть, онъ потерялся, потому-что не привыкъ говорить съ барыней.

— Совсѣмъ не то, вмѣшался Джимъ. — Ты вдругъ на меня напала; я совсѣмъ не думалъ жениться такъ скоро, а такое торопливое дѣло совсѣмъ ошеломитъ человѣка. Не то, чтобъ я былъ противъ этого, сударыня (обращаясь къ миссъ Мэтти), только Марта ужь такая проворная, коли заберетъ что себѣ въ голову, а женитьба, сударыня, женитьба вѣдь на вѣкъ связываетъ человѣка. Осмѣлюсь сказать, какъ обвѣнчаюсь, такъ тогда ужь мнѣ будетъ все-равно.

— Извините, сударыня, сказала Марта, которая дергала его за рукавъ, толкала подъ локоть и всячески старалась перебить его во все время, какъ онъ говорилъ:- не слушайте его, онъ образумится. Вотъ прошлый вечеръ онъ приставалъ ко мнѣ — да, приставалъ, зачѣмъ я говорила, что не бывать этому еще много лѣтъ; а теперь это онъ свихнулся отъ радости. Только ты вѣдь, Джимъ, также, какъ я, желаешь имѣть жильца? (Опять толканье подъ локоть).

— Ну если миссъ Мэтти будетъ у насъ жить, пожалуй; а то я не хочу напичкать домъ чужими, сказалъ Джимъ съ недогадливостью, взбѣсившею Марту, которая старалась представить, будто они ужасно желаютъ имѣть жильца и будто миссъ Мэтти окажетъ имъ большую милость, если согласится съ ними жить.

Миссъ Мэтти была сбита съ толку этой четой: внезапное рѣшеніе несогласной пары, или, скорѣе, одной Марты, въ пользу брака изумило ее и помѣшало ей согласиться на планъ, принятый Мартой къ сердцу. Миссъ Мэтти начала:

— Бракъ дѣло весьма-важное, Марта.

— Точно такъ, сударыня, молвилъ Джимъ. — Не то, чтобъ я имѣлъ что-нибудь противъ Марты…

— Ты приставалъ ко мнѣ съ ножомъ къ горлу, чтобъ я назначила день нашей свадьбы, сказала Марта съ лицомъ въ огнѣ и готовая заплакать отъ досады: — а теперь стыдишь меня передъ барыней.

— И, нѣтъ Марта, право нѣтъ! право нѣтъ! только вѣдь надо же перевести духъ, сказалъ Джимъ, стараясь поймать ее за руку, но напрасно. Видя, что она серьёзнѣе обижена, нежели онъ предполагалъ, онъ старался собрать свои разсыпавшіяся мысли и съ большимъ успѣхомъ, нежели за десять минутъ передъ тѣмъ я ожидала отъ него. Онъ обернулся къ миссъ Мэтти и сказалъ: — Надѣюсь, сударыня, вамъ извѣстно, что я питаю почтеніе ко всѣмъ, кто былъ милостивъ къ Мартѣ. Я давно считалъ, что она будетъ моей женой. Она зачастую говорила объ васъ, какъ о добрѣйшей барынѣ на свѣтѣ; и хотя, по правдѣ сказать, мнѣ нежелательно имѣть жильцовъ простыхъ; а если вамъ, сударыня, угодно сдѣлать намъ честь жить съ нами, я знаю навѣрнякъ, что Марта все сдѣлаетъ, чтобъ васъ успокоить; а я постараюсь всегда какъ можно меньше попадаться вамъ на глаза, что, какъ мнѣ сдается, самое лучшее дѣло, какое только можетъ сдѣлать такой неуклюжій парень, какъ я.

Миссъ Мэтти весьма старательно снимала свои очки, вытирала ихъ и надѣвала; но могла только сказать:

— Пожалуйста не примѣшивайте мысль обо мнѣ къ вашей женитьбѣ; пожалуйста не примѣшивайте! Бракъ дѣло весьма-важное.

— Миссъ Матильда подумаетъ о твоемъ предположеніи, Марта, сказала я, пораженная выгодами, которыя оно представляло, и не желая потерять случай обдумать его. — И, будьте увѣрены, ни она, ни я, мы никогда не забудемъ твоего добраго расположенія, ни твоего также, Джимъ.

— Ну точно такъ, сударыня. Я, право, говорилъ по сердечному расположенію, хоть немножко одурѣлъ, что мнѣ такъ вдругъ вбили въ голову женитьбу, и не могу выразиться по приличеству. А право, охоты у меня довольно и, дай срокъ, привыкну. Ну, дѣвка, полно хныкать, къ-чему дуешься, коли я подхожу?

Послѣднее было сказано sotto voce и имѣло слѣдствіемъ заставить Марту броситься стремглавъ изъ комнаты; женихъ побѣжалъ за нею успокоивать ее. Миссъ Мэтти заплакала отъ чистаго сердца и объяснила это тѣмъ, что мысль о скоромъ замужствѣ Марты совершенно ее поразила, и что она никогда не проститъ себѣ, что заставила бѣдняжку поспѣшить. Я кажется, больше сожалѣла о Джимѣ; но обѣ мы съ миссъ Мэтти оцѣнили добрыя расположенія доброй четы, хотя говорили объ этомъ мало, а напротивъ того, очень-много о выгодахъ, невыгодахъ и опасностяхъ брака.

На слѣдующее утро, очень-рано, я получила записку отъ миссъ Поль, такъ таинственно-сложенную и столькими печатьми запечатанную, что не могла распечатать и должна была разорвать бумагу. Что же касается до содержанія, я съ трудомъ могла понять его — до-того оно было запутано и загадочно. Я успѣла, однако, понять, что миссъ Поль проситъ меня къ себѣ въ одиннадцать часовъ; одиннадцать было написано и прописью и числами, а утромъ два раза подчеркнуто, какъ-будто я могла вздумать прійдти въ одиннадцать часовъ ночи, между-тѣмъ, какъ весь Кренфордъ обыкновенно лежитъ въ постели и спитъ глубокимъ сномъ въ десять часовъ. Подписи не было, исключая начальныхъ буквъ имени и фамиліи миссъ Поль; но такъ-какъ Марта, подавая мнѣ записку, сказала: «миссъ Поль приказала кланяться», то не требовалось колдовства, чтобъ узнать, кто прислалъ ее; а такъ-какъ имя особы, написавшей записку должно было оставаться въ-тайнѣ, то хорошо случилось, что я была одна, когда Марта подала ее.

Я отправилась къ миссъ Поль. Дверь отворила мнѣ ея маленькая служанка, Лидзи, въ праздничномъ нарядѣ, какъ-будто какое-нибудь важное происшествіе предстояло въ этотъ будничный день. Гостиная была убрана сообразно съ этой мыслью. Столъ былъ накрытъ лучшею скатертью съ нужными матеріалами для письма. На небольшомъ столикѣ стоялъ подносъ съ только-что откупоренной бутылкой настойки изъ скороспѣлокъ и нѣсколькими бисквитами. Сама миссъ Поль была въ торжественномъ уборѣ, какъ-будто для пріема гостей, хотя было только одиннадцать часовъ. Мистриссъ Форрестеръ, которая была тутъ, плакала тихо и грустно, и мой приходъ вызвалъ новыя слезы. Прежде чѣмъ мы кончили обычныя привѣтствія, произнесенныя съ плачевной таинственностью, раздался новый стукъ и явилась мистриссъ Фиц-Адамъ, раскраснѣвшаяся отъ ходьбы и волненія. Казалось, что все это были гостьи приглашенныя, потому-что миссъ Поль сдѣлала разныя приготовленія, чтобъ приступить къ открытію митинга, поправила огонь, растворила и затворила дверь, прокашлялась и высморкала носъ. Потомъ посадила насъ всѣхъ вокругъ стола, позаботившись помѣстить меня напротивъ себя, и напослѣдокъ освѣдомилась у меня, справедливо ли, какъ она того опасалась, грустное извѣстіе, что миссъ Мэтти лишилась всего своего состоянія?

Разумѣется, я могла отвѣчатъ только «да», и никогда не приводилось мнѣ видѣть болѣе неподдѣльной печали, какъ та, которая выразилась теперь на лицахъ трехъ женщинъ, сидѣвшихъ передо мной.

— Я желала бы, чтобъ мистриссъ Джемисонъ была здѣсь, сказала наконецъ мистриссъ Форрестеръ; но, судя по лицу мистриссъ Фиц-Адамъ не раздѣляла этого желанія.

— Но и безъ мистриссъ Джемисонъ, сказала миссъ Поль, съ выраженіемъ оскорбленнаго достоинства въ голосѣ: — мы, кренфордскія дамы, собравшіяся въ моей гостиной, можемъ рѣшить что-нибудь. Я полагаю, что ни которая изъ насъ не можетъ назваться богатой, хотя всѣ мы обладаемъ приличнымъ состояніемъ, достаточнымъ для особъ со вкусомъ изящнымъ и утонченнымъ, которыя, еслибъ даже имѣли возможность, не предались бы пошлому чванству.

Тутъ я примѣтила, что миссъ Поль взглядываетъ на небольшую бумажку, скрытую въ рукѣ ея, на которой, я полагаю, она сдѣлала нѣкоторыя отмѣтки.

— Миссъ Смитъ, продолжала она, обращаясь ко мнѣ (болѣе извѣстную предстоящему собранію, какъ «Мэри»; но это былъ торжественный случай, я совѣщалась съ этими дамами), я сочла нужнымъ сдѣлать это вчера, узнавъ о несчастіи, приключившемся съ нашей пріятельницей, и всѣ мы согласились, что если у насъ есть излишекъ, то это не только обязанность, но и удовольствіе, истинное удовольствіе, Мэри… голосъ ея нѣсколько тутъ прервался и она должна была вытереть свои очки прежде, чѣмъ стала продолжать: — сдѣлать все, что мы можемъ, чтобъ помочь миссъ Матильдѣ Дженкинсъ. Но въ уваженіе чувствъ деликатной независимости, существующей въ мысляхъ каждой благовоспитанной персоны изъ числа дамъ (я примѣтила, что она опять обратилась къ своей бумажкѣ) мы желаемъ помочь ей нашими крохами тайнымъ и скрытнымъ образомъ, чтобъ не оскорбить чувствъ, о которыхъ я упоминала. Предметъ нашей просьбы къ вамъ, пожаловать ко мнѣ сегодня утромъ, состоитъ въ томъ, что, считая васъ дочерью… что вашъ отецъ, ея довѣренный совѣтникъ во всѣхъ финансовыхъ случаяхъ, мы полагали, что, посовѣтовавшись съ нимъ, мы можемъ придумать какой-нибудь способъ, по которому наше содѣйствіе можетъ показаться законнымъ правомъ, получаемымъ миссъ Матильдой Дженкинсъ отъ… вѣроятно, отецъ вашъ, зная, гдѣ вложены ея деньги, можетъ дополнить пропускъ.

Миссъ Поль заключила свой адресъ и осмотрѣлась кругомъ, ища одобренія и согласія.

— Я выразила ваши мысли, милостивыя государыни, не такъ ли? и пока миссъ Смитъ обдумываетъ отвѣтъ свой, позвольте мнѣ предложить вамъ небольшую закусочку.

Мнѣ нечего было придумывать отвѣтъ; я чувствовала въ сердцѣ слишкомъ-много благодарности за ихъ добрую мысль, чтобъ выразить ее громкими словами; поэтому я только пробормотала что-то въ родѣ, что «я увѣдомлю батюшку о томъ, что сказала миссъ Поль и, если можно, что-нибудь устроить для милой миссъ Мэтти…» Здѣсь я должна была совершенно остановиться и освѣжиться стаканомъ воды прежде, чѣмъ могла скрыть слезы, накопившіяся въ эти послѣдніе два или три дня. Хуже всего было то, что всѣ мы плакали. Плакала даже миссъ Поль, говорившая разъ сто, что выказывать волненіе передъ кѣмъ бы то ни было она считаетъ знакомъ слабости и недостаткомъ самообладанія. Она пришла въ себя съ нѣкотораго рода досадою, направленною противъ меня, какъ зачинщицы, и, кромѣ-того, я думаю, ей было прискорбно, что я не могла отплатить ей рѣчью такою блистательною какъ ея рѣчь, еслибъ я знала напередъ, что будетъ сказано, и еслибъ у меня была бумажка съ приготовленными выраженіями насчетъ чувствъ, которыя должны были возбудиться въ моемъ сердцѣ, я попробовала бы сдѣлать ей удовольствіе. Какъ бы то ни было, мистриссъ Форрестеръ заговорила первая, когда мы пришли въ себя.

— Я не затрудняюсь сказать между друзьями, что я… нѣтъ! я собственно не бѣдна, но не думаю, чтобъ могла считаться тѣмъ, что называется богатая женщина. Я желала бы быть богатой ради миссъ Мэтти… но позвольте, я напишу въ запечатанной бумажкѣ, что могу дать. Я желала бы большаго, право желала бы, милая Мерп.

Теперь я увидѣла, зачѣмъ были приготовлены перья, бумага и чернила. Каждая дама написала сумму, которую могла давать ежегодно, подписала бумагу и запечатала ее таинственно. Въ случаѣ принятія ихъ предложенія, отецъ мой долженъ былъ распечатать бумажки подъ обязательствомъ хранить тайну. Если нѣтъ, онѣ должны быть возвращены по принадлежности.

Когда эта церемонія окончилась, я стала прощаться; но каждая дама, казалось, желала имѣть со мною тайное совѣщаніе. Миссъ Поль задержала меня въ гостиной, изъясняя, какъ въ отсутствіе мистриссъ Дмемисонъ она взяла на себя управлять «ходомъ этого дѣла» (какъ ей было угодно это называть) и такъ же увѣдомить меня, что она слышала изъ вѣрнаго источника, что мистриссъ Джемисонъ возвращается домой въ состояніи величайшаго неудовольствія противъ своей невѣстки, которая немедленно выѣзжаетъ изъ ея дома и, какъ кажется, ѣдетъ въ Эдинбургъ сегодня же. Разумѣется, это извѣстіе не могло быть передано мнѣ при мистриссъ Фицъ-Адамъ, особенно потому, какъ предполагала миссъ Поль, что бракъ леди Гленмайръ съ мистеромъ Гоггинсомъ не могъ состояться теперь, по причинѣ негодованія мистриссъ Джемисонъ. Дружескіе разспросы о здоровьѣ миссъ Мэтти заключили свиданіе мое съ миссъ Поль.

Спускаясь съ лѣстницы, я нашла мистриссъ Форрестеръ, ожидающую меня при входѣ въ столовую; она отвела меня въ сторону и, заперевъ дверь, пробовала нѣсколько разъ начать разговоръ, до-того далекій отъ настоящаго предмета, что я стала отчаяваться, поймемъ ли мы наконецъ другъ друга. Наконецъ она объяснилась; бѣдная старушка дрожала все время, какъ-будто объявляла о великомъ преступленіи, увѣдомляя меня, какъ мало, ужасно-мало имѣла она средствъ къ жизни; она сдѣлала это признаніе изъ опасенія, чтобъ мы не подумали, будто небольшое приношеніе, написанное на ея бумажкѣ, соразмѣрялось съ ея любовью и уваженіемъ къ миссъ Мэтти. И однако, эта сумма, которую она съ такимъ жаромъ уступала, была на самомъ-дѣлѣ болѣе, чѣмъ двадцатая часть изъ того, чѣмъ она должна была жить, содержать домъ, дѣвочку для прислуги — все, что было прилично для урожденной Тиррелль. А когда весь доходъ не простирается до ста фунтовъ, то для-того, чтобъ отдавать изъ него двадцатую часть, сколько потребуется заботливой экономіи, сколько самоотверженія, героизма, ничтожнаго и незначительнаго въ разсчетахъ свѣта, но имѣющаго огромную цѣну въ другой счетной книгѣ, о которой я слыхала. Она такъ хотѣла бы теперь быть богатой и повторяла безпрестанно это желаніе безъ всякой мысли о самой себѣ, а единственно съ сильнѣйшимъ, горячимъ расположеніемъ быть въ-состояніи увеличить мѣру удобствъ миссъ Мэтти.

Нескоро я могла на столько ее утѣшить, чтобъ рѣшиться ее оставить; и, выходя изъ дому, нашла подстерегавшую меня мистриссъ Фицъ-Адамъ, которая также хотѣла сообщить мнѣ по секрету нѣчто совершенно-противоположное. Ей не хотѣлось написать все то, что она можетъ и готова предложить: ей казалось, что она не будетъ въ-состояніи взглянуть въ лицо миссъ Мэтти, если она осмѣлится дать ей столько, сколько бы ей хотѣлось.

— Миссъ Мэтти, продолжала она: — такая была благородная барышня, когда я была ничто иное, какъ деревенская дѣвушка, ходившая на рынокъ съ яицами и масломъ и тому подобными принадлежностями. Батюшка, хотя зажиточный человѣкъ, всегда заставлялъ меня ходить на рынокъ, какъ до меня ходила матушка; я отправлялась въ Крэнфордъ каждую субботу прицѣниваться, и такъ далѣе. Разъ я, помню, встрѣтилась съ миссъ Мэтти въ переулкѣ, который ведетъ въ Кумгёрстъ; она шла по тропинкѣ, которая, вы знаете, гораздо-выше большой дороги, а за нею шелъ какой-то господинъ и говорилъ ей что-то, а она глядѣла на цвѣты, только-что ею сорванные и ощипывала ихъ, и мнѣ показалось, будто она плакала; а потомъ, пройдя мимо, она вернулась и подбѣжала ко мнѣ спросить, да какъ ласково, о моей бѣдной матери, лежавшей на смертномъ одрѣ; а когда я заплакала, она взяла меня за руку, чтобъ успокоить, а господинъ ждалъ ее все время. Ея бѣдное сердечко было полно чѣмъ-то. Для меня казалось такой честью, что дочь пастора, бывшая въ Арлей-Галлѣ, разговариваетъ со мною такъ ласково. Я полюбила ее съ-тѣхъ-поръ, хотя, можетъ-быть, не имѣю на это права; но если вы можете придумать, какимъ бы образомъ я могла дать ей побольше и чтобъ этого никто не зналъ, я буду вамъ очень обязана, моя душечка, а братъ мой будетъ такъ радъ лечить ее даромъ, доставлять лекарства и піявки, и все. Я знаю, что онъ и ея сіятельство… (душечка! я ужь никакъ не думала въ то время, о которомъ я вамъ говорила, что буду когда-нибудь свояченицей сіятельной дамы)… и ея сіятельство будетъ рада сдѣлать что-нибудь для нея. Всѣ мы будемъ рады.

Я сказала ей, что совершенно въ этомъ увѣрена и согласилась на все, чего ей хотѣлось, чтобъ воротиться скорѣе домой къ миссъ Мэтти, которая могла удивиться, что сдѣлалось со мною, уходившею изъ дома на два часа, однако она не примѣтила, сколько прошло времени, потому-что занималась безчисленными приготовленіями къ великому шагу — перемѣнѣ квартиры. Въ сокращеніи своихъ расходовъ она находила очевидное облегченіе, потому-что, говорила она, когда воспоминаніе о бѣдномъ мызникѣ съ его пропавшимъ пятифунтовымъ билетомъ приходило ей на умъ, она чувствовала себя лишенною чести: если это такъ ее безпокоило, то какъ же должны были безпокоиться директоры банка, которымъ гораздо-болѣе извѣстны бѣдственныя послѣдствія этого банкротства? Она почти разсердила меня, раздѣляя свое сочувствіе между этими директорами (которые, какъ она воображала, вѣрно поражены упреками совѣсти за дурное управленіе чужими дѣлами) и тѣми, кто пострадалъ подобно ей. Дѣйствительно, изъ двухъ этихъ золъ, она считала бѣдность ношей не столь тяжелой, какъ упреки совѣсти; но я тайно сомнѣвалась, чтобъ директоры были согласны съ нею.

Старыя вещи были пересмотрѣны и оцѣнены; къ-счастью, цѣнность ихъ оказалась не велика, такъ-что и продавать ихъ было безполезно; иначе миссъ Мэтти горько было бы разстаться съ такими вещами, какъ, напримѣръ, обручальное кольцо матери, или странная грубая пряжка, которой отецъ ея обезображивалъ свою манишку и проч. Однако мы привели вещи въ порядокъ, сообразно ихъ цѣнности, и были совершенно готовы къ пріѣзду батюшки на слѣдующее утро.

Я не буду утомлять васъ подробностями нашихъ дѣловыхъ занятій, и одна изъ причинъ, по которымъ я этого не разсказываю, состоитъ въ томъ, что я тогда не понимала, что мы дѣлали, и теперь не могу припомнить. Мы съ миссъ Мэтти сидѣли погруженныя въ счеты, проекты, доклады и документы, въ которыхъ ни одна изъ насъ не понимала ни слова. Батюшка мой былъ проницателенъ и рѣшителенъ, какъ необыкновенно-дѣловой человѣкъ; и если мы дѣлали какіе-нибудь вопросы или выражали малѣйшее желаніе понять въ чемъ дѣло, онъ всегда рѣзко отвѣчалъ:

— Э, это ясно, какъ Божій день. Что вы хотите возразить?

А такъ-какъ мы не понимали ничего изъ того, что онъ предлагалъ, то намъ казалось нѣсколько-затруднительно излагать наши возраженія; сказать по правдѣ, мы сами не знали, есть ли тутъ что возражать. Поэтому миссъ Мэтти пришла въ нѣкоторое нервное состояніе соглашенія и говорила: «да» и «конечно», при каждой паузѣ, кстати или нѣтъ; но когда я разъ присоединила и свое согласіе къ «рѣшительно» произнесенному миссъ Мэтти дрожащимъ, сомнѣвающимъ тономъ, батюшка накинулся на меня съ вопросомъ:

— Что тутъ ты рѣшаешь?

Я и до-сихъ-поръ не знаю, что… Но я должна отдать ему справедливость, что онъ пріѣхалъ изъ Дрёмбля помочь миссъ Мэтти, хотя не могъ терять времени и хотя собственныя его дѣла находились въ весьма-плачевномъ состояніи.

Пока миссъ Мэтти вышла изъ комнаты отдать приказанія для завтрака въ грустномъ недоумѣніи между желаніемъ почтить батюшку какимъ-нибудь деликатнымъ блюдомъ и убѣжденіемъ, что теперь, потерявъ все свое состояніе, она не имѣетъ права предаваться этому желанію, я разсказала ему о собраніи крэнфордскихъ дамъ у миссъ Поль. Онъ все потиралъ глаза рукою, пока я говорила; а когда я дошла до предложенія Марты взять миссъ Мэтти въ жилицы, онъ отошелъ отъ меня къ окну и началъ барабанить пальцами по стеклу. Потомъ вдругъ обернулся и сказалъ:

— Видишь, Мэри, какъ добродѣтельная, невинная жизнь пріобрѣтаетъ друзей. Эхъ, чортъ побери! будь я пасторъ, вывелъ бы изъ этого прекраснѣйшее нравоученіе; жаль, что не хочу сказать, только путаюсь всегда; но я увѣренъ, ты чувствуешь, что я хочу сказать. Мы пойдемъ съ тобою прогуляться послѣ завтрака и поговоримъ побольше объ этихъ планахъ.

Завтракъ состоялъ изъ горячей сочной бараньей котлетки и остатка отъ холоднаго льва. Отъ этого послѣдняго блюда не осталось ни одного кусочка, къ великому удовольствію Марты. Потомъ батюшка сказалъ прямо миссъ Мэтти, что желаетъ поговорить со мной одной и что онъ побродитъ немножко и посмотритъ на старыя знакомыя мѣста, а я потомъ разскажу ей, что мы придумали. Когда мы уходили, она воротила меня, говоря:

— Помните, душенька, я осталась одна… я хочу сказать, что никто не осрамится отъ моихъ поступковъ. Я желаю сдѣлать все, чего требуетъ справедливость и честность, и не думаю, что если Дебора узнаетъ о моихъ поступкахъ тамъ, гдѣ она теперь, то будетъ стыдиться меня за поступки, несовсѣмъ-приличныя благовоспитанной дамѣ, потому-что, видите, она будетъ все знать, душенька. Только дайте мнѣ посмотрѣть, что я могу сдѣлать, дайте заплатить бѣднымъ людямъ сколько я могу.

Я съ чувствомъ ее поцаловала и побѣжала за батюшкой. Слѣдствія нашего разговора были таковы: если всѣ будутъ согласны, Марта и Джимъ женятся какъ-можно скорѣе и будутъ жить въ теперешней квартирѣ миссъ Мэтти; сумма, которую ежегодно жертвуютъ крэнфордскія дамы, будетъ достаточна, чтобъ заплатить за квартиру, давая Мартѣ возможность употребить часть денегъ, получаемыхъ отъ миссъ Мэтти на доставленіе ей нѣкотораго комфорта.

Что касается продажи вещей, то сначала батюшка нѣсколько сомнѣвался. Онъ сказалъ, что старая пасторская мебель, хотя старательно сбереженная, весьма-немного доставитъ денегъ и что это немногое будетъ какъ капля въ морѣ въ долгахъ городскаго банка. Но когда я представила, какъ деликатная совѣсть миссъ Мэтти успокоится чувствомъ, что она сдѣлала все, что могла, онъ уступилъ, особенно послѣ того, какъ я ему сказала о происшествіи съ пятифунтовымъ билетомъ, хотя порядкомъ побранилъ меня, зачѣмъ я это допустила. Потомъ я намекнула на мою идею о томъ, что она могла бы увеличить свои доходъ, продавая чай, и, къ великому моему удивленію (потому-что я почти отказалась отъ этого плана), батюшка схватился за него со всей энергіей торговца. Я полагаю, что онъ сталъ считать цыплятъ прежде, чѣмъ они вывелись, потому-что тотчасъ насчиталъ выгоду, которую она можетъ получить отъ продажи болѣе чѣмъ въ двадцать фунтовъ въ годъ. Небольшая столовая должна превратиться въ лавку, безъ всякихъ унизительныхъ ея принадлежностей; столъ будетъ прилавкомъ; одно окно останется въ своемъ видѣ, а изъ другаго сдѣлается стеклянная дверь. Я очевидно поднялась въ его уваженіи за то, что придумала такой великолѣпный планъ. Я только боялась, что намъ не удастся уговорить миссъ Мэтти.

Но она была послушна и довольна всѣми нашими распоряженіями. Она знала, говорила она, что мы устроимъ для нея все какъ-можно-лучше, и только надѣялась, только полагала непремѣннымъ условіемъ, что она заплатитъ до послѣдняго фартинга все, что она должна, для чести памяти своего отца, который былъ такъ уважаемъ въ Крэнфордѣ. Мы съ батюшкой условились какъ можно меньше говорить о банкѣ, даже вовсе не упоминать о немъ, если только это возможно. Нѣкоторые изъ плановъ очевидно приводили ее въ недоумѣніе, но она видѣла, какой выговоръ я получила утромъ за недостатокъ пониманія, и не отваживалась теперь на слишкомъ-многочисленные разспросы. Все кончилось прекрасно, съ изъявленіемъ надежды съ ея стороны, что никто не поторопится заключить бракъ ради ея. Когда мы дошли до предложенія, чтобъ она продавала чай, это нѣсколько ее поразило, не по причинѣ униженія личнаго достоинства, но единственно потому, что она не довѣряла своимъ силамъ въ дѣятельности на новомъ поприщѣ жизни, и робко предпочитала лишенія всякому занятію, къ которому считала себя неспособной. Однако, когда она увидѣла, что батюшка хочетъ этого непремѣнно, то сказала, что попробуетъ; и если не пойдетъ хорошо, то, разумѣется, оставитъ это дѣло. Одно было для нея пріятно: она не думала, чтобъ мужчины когда-нибудь покупали чай; она боялась особенно мужчинъ: они всегда такъ шумятъ и пересчитываютъ сдачу такъ скоро! Еслибъ она только могла продавать конфекты дѣтямъ, она была увѣрена, что дѣти остались бы ею довольны!

IV

Счастливое возвращеніе

Прежде, чѣмъ я оставила миссъ Мэтти въ Крэнфордѣ, все было устроено для нея самымъ комфортэбльнымъ образомъ; даже одобреніе мистриссъ Джемисонъ на продажу чая было получено. Этотъ оракулъ затруднялся нѣсколько дней рѣшеніемъ: потеряетъ ли миссъ Мэтти этимъ поступкомъ права свои на преимущества въ крэнфордскомъ обществѣ. Думаю, что мистриссъ Джемисонъ отчасти намѣревалась досадить леди Гленмайръ даннымъ наконецъ ею рѣшеніемъ, то-есть «между-тѣмъ, какъ замужняя женщина принимаетъ званіе мужа по строгимъ законамъ этикета, незамужняя удерживаетъ положеніе, которое занималъ ея отецъ». Итакъ Крэнфорду дано было позволеніе ѣздить къ миссъ Мэтти, а онъ и безъ позволенія намѣревался ѣздить къ леди Гленмайръ.

Но каково было наше удивленіе, наше смущеніе, когда мы узнали, что мистеръ и мистриссъ Гоггинсъ возвращаются въ слѣдующій четверкъ. Мистриссъ Гоггинсъ! Итакъ она рѣшительно отказалась отъ своего титула и изъ хвастовства отрѣшилась отъ аристократіи, чтобъ сдѣлаться Гоггинсъ — она, которая до самой своей смерти могла называться леди Гленмайръ! Мистриссъ Джемисонъ радовалась. Она сказала, что это окончательно убѣдило ее въ томъ, что она знала съ самаго начала: у этой женщины были самые низкіе вкусы. Но «эта женщина» казалась такою счастливою въ воскресенье въ церкви! Мы не сочли нужнымъ опустить наши вуали съ той стороны нашихъ шляпокъ, съ которой сидѣли мистеръ и мистриссъ Гоггинсъ, какъ сдѣлала это мистриссъ Джемисонъ, лишившаяся черезъ это случая видѣть улыбку блаженства на его лицѣ и милый румянецъ на ея щекахъ. Я не увѣрена, казались ли болѣе счастливы даже Марта и Джимъ, когда послѣ обѣда они также явились глазамъ нашимъ въ первый разъ. Мистриссъ Джемисонъ утишила волненіе своей души, спустивъ стору у оконъ, какъ-будто для похоронъ, въ тотъ день, когда мистеръ и мистриссъ Гоггинсъ принимали посѣщеніе, и съ нѣкоторымъ затрудненіемъ рѣшилась продолжать подписываться на «Сен-Джемскую Хронику» — въ такомъ была она негодованіи за то, что въ этой газетѣ было напечатано извѣщеніе о бракѣ Гоггинсовъ.

Распродажа вещей миссъ Мэтти шла безподобно. Она оставила мебель въ гостиной и въ спальнѣ; первую она должна была занимать до-тѣхъ-поръ, пока Марта найдетъ жильца, который можетъ пожелать купить ее; и эту гостиную и спальню она должна была набить разными вещами, которыя (какъ увѣрилъ ее аукціонистъ), были куплены для нея при распродажѣ неизвѣстнымъ другомъ. Я всегда подозрѣвала въ этомъ мистриссъ Фиц-Адамъ; но у ней, должно быть, былъ помощникъ, знавшій, какіе предметы особенно были дороги для миссъ Мэтти по воспоминаніямъ юности. Остальная часть дома казалась нѣсколько-пуста, разумѣется, исключая одной крошечной спальни, которой мебель батюшка позволилъ мнѣ купить для моего собственнаго употребленія, въ случаѣ болѣзни миссъ Мэтти.

Я издержала свой небольшой запасъ денегъ, накупивъ всякаго рода конфектъ и лепешечекъ, чтобъ привлечь малютокъ, которыхъ миссъ Мэтти такъ любила, приходить къ ней. Чай красовался въ яркихъ зеленыхъ цыбикахъ, а конфекты въ банкахъ; мы съ миссъ Мэтти почти возгордились, осматривая все вечеромъ наканунѣ открытія лавки. Марта вымыла досчатый полъ до необыкновенной чистоты; онъ украсился блестящимъ кускомъ клеенки, на которомъ должны были становиться покупатели передъ прилавкомъ. Свѣжій запахъ штукатурки и извести проникъ всю комнату. Мелкія буквы вывѣски: «Матильда Дженкинсъ имѣетъ позволеніе продавать чай» были скрыты подъ косякомъ новой двери и два ящика чаю съ кабалистическими надписями стояли, готовые опорожнить свою внутренность въ чайники покупательницъ.

Миссъ Мэтти, какъ бы мнѣ должно было упомянуть прежде, чувствовала нѣкоторое угрызеніе совѣсти продавать чай, потому-что въ городѣ былъ уже мистеръ Джонсонъ, включавшій и этотъ предметъ въ списокъ своихъ безчисленныхъ товаровъ; и прежде чѣмъ она могла совершенно примириться съ своимъ новымъ занятіемъ, отправилась она въ его лавку, ничего мнѣ не сказавъ, поразсказать ему о замышляемомъ проектѣ и узнать, не можетъ ли это повредить его торговлѣ. Батюшка назвалъ этотъ поступокъ ея «великой глупостью» и пожелалъ узнать, что сталось бы съ торговцами, еслибъ они безпрестанно совѣщались объ интересахъ другъ друга; не остановило ли бы это всякое конкуренцію? Можетъ-быть, это не годилось бы въ Дрёмблѣ, но въ Крэнфордѣ имѣло прекрасныя слѣдствія, потому-что не только мистеръ Джонсонъ ласково уничтожилъ всякое сомнѣніе у миссъ Мэтти о возможности повредить его торговлѣ, но, какъ я знаю навѣрно, постоянно посылалъ къ ней покупателей, говоря, что чай, который онъ держитъ, самаго простаго сорта, а у миссъ Дженкинсъ находятся всевозможные отборные сорты. Дорогой чай составляетъ любимую роскошь торговцовъ и женъ богатыхъ мызниковъ, пренебрегающихъ обыкновеннымъ фамильнымъ чаемъ, который водится у многихъ порядочныхъ людей, и берутъ непремѣнно только цвѣточный и желтый.

Но воротимся къ миссъ Мэтти. Истинно-пріятно было видѣть, какъ ея безкорыстіе и простой здравый смыслъ пробуждали тѣ же самыя качества и въ другихъ. Она никогда не предполагала, чтобъ кто-нибудь вздумалъ обмануть ее, потому-что ей самой было бы такъ прискорбно обмануть другихъ. Я слышала, какъ она остановила клятвенное увѣреніе человѣка, принесшаго ей уголья, сказавъ спокойно:

— Я увѣрена, что тебѣ будетъ жаль, если ты принесъ мнѣ не полную мѣру.

И если въ угольяхъ была утайка на этотъ разъ, я не думаю, чтобъ она случилась въ другой разъ. Всякій стыдился обмануть ея довѣріе, какъ бы стыдился сдѣлать это съ ребенкомъ. Но батюшка говорилъ: «такая простота можетъ существовать въ Крэнфордѣ, но въ свѣтѣ никуда негодится». И я воображаю, какъ долженъ быть дуренъ свѣтъ, когда, при всемъ подозрѣніи батюшки къ каждому, съ кѣмъ онъ имѣетъ дѣло, и несмотря на его многочисленныя предосторожности, онъ потерялъ болѣе тысячи фунтовъ вслѣдствіе чужаго плутовства, не далѣе, какъ въ прошломъ году.

Я оставалась на столько, чтобъ утвердить миссъ Мэтти въ ея новомъ образѣ жизни и уложить библіотеку, купленную пасторомъ. Онъ написалъ любезное письмо къ миссъ Мэтти, говоря о томъ, «какъ онъ радъ имѣть библіотеку, составленную съ такимъ прекраснымъ выборомъ, какая была у покойнаго мистера Дженкинса, за какую бы то ни было цѣну». И когда она согласилась, съ чувствомъ грустной радости, чтобы эти книги опять воротились въ пасторскій домъ и снова стояли на знакомыхъ стѣнахъ, онъ прислалъ сказать, что боится, достанетъ ли у него для нихъ мѣста, и что, можетъ-быть, миссъ Мэтти будетъ такъ добра, оставитъ у себя нѣсколько томовъ. Но миссъ Мэтти сказала, что у ней есть Библія и лексиконъ Джонсона, и что она опасается имѣть мало времени для чтенія. Однако я оставила нѣсколько книгъ, изъ уваженія къ любезности пастора.

Деньги, заплаченныя имъ и вырученныя отъ продажи мебели, частью были издержаны на покупку чая, а частью отложены на черный день, то-есть старость или болѣзнь. Сумма, правда была небольшая и послужила причиною нѣсколькихъ уклоненій отъ правды и невинныхъ обмановъ (которые я считала всегда очень-дурными въ теоріи, и желала бы не употреблять на практикѣ), потому-что мы знали, въ какое миссъ Мэтти прійдетъ недоумѣніе относительно своей обязанности, если узнаетъ, что для нея отложена небольшая сумма, между-тѣмъ какъ долги банка не заплачены. Кромѣ-того, ей никогда не говорили о томъ, что друзья ея платили за наемъ. Мнѣ хотѣлось бы сказать ей объ этомъ; но таинственность придавала интересъ ихъ доброму дѣлу, и дамы не хотѣли бы отъ нея отказаться; сначала Марта должна была уклоняться отъ многихъ вопросовъ относительно ея способовъ и средствъ жить въ такомъ домѣ; но мало-по-малу благоразумное безпокойство миссъ Мэтти перешло въ уступчивость существующему устройству дѣлъ.

Я оставила миссъ Мэтти въ хорошемъ расположеніи духа. Продажа чая въ первые два дня превзошла самыя ревностныя мои ожиданія. Цѣлому городу, казалось, вдругъ показалась нужда въ чаѣ. Я желала бы измѣнить въ миссъ Мэтти только то, чтобъ она не умоляла такъ жалобно нѣкоторыхъ покупателей не брать зеленаго чаю, называя его медленнымъ ядомъ, разстроивающимъ нервы и производящимъ всякаго рода бѣдствія. Упорство ихъ въ покупкѣ его, несмотря на всѣ предостереженія, такъ ее огорчало, что я, право, думала не броситъ ли она продавать его и лишится такимъ-образомъ половины своихъ покупщиковъ; я ломала голову, придумывая примѣры долголѣтія происходившаго отъ постояннаго употребленія зеленаго чаю. Но окончательный аргументъ, рѣшившій вопросъ, была удачная моя ссылка на ворвань и сальныя свѣчи, которыя эскимосы не только любятъ ѣсть, но даже ѣдятъ съ пользой для здоровья. Послѣ этого она созналась, что «пища одного человѣка можетъ быть для другаго ядомъ», и довольствовалась только случайными нравоученіями, когда считала покупателя слишкомъ-молодымъ и невиннымъ, не знакомымъ съ вредными дѣйствіями зеленаго чая на нѣкоторыя организаціи, или привычнымъ вздохомъ, когда люди довольно-пожилые, которые должны бы поступать благоразумнѣе, предпочитали этотъ чай.

Я уѣзжала изъ Дрёмбля разъ въ три мѣсяца, чтобъ пересмотрѣть счеты и дѣловыя письма. Когда я говорю о письмахъ, мнѣ становится очень-стыдно при воспоминаніи о моемъ письмѣ къ Агѣ Дженкинсу, и я рада, что никогда не упоминала никому о моемъ посланіи. Я надѣялась, что письмо затерялось. Отвѣта не являлось, никакихъ признаковъ, что оно дошло по назначенію, не было.

Около года послѣ того, какъ миссъ Мэтти открыла лавку, я получила одно изъ іероглифическихъ посланій Марты, просившей меня пріѣхать въ Крэнфордъ какъ-можно-скорѣе. Я боялась, не занемогла ли миссъ Мэтти, отправилась въ тотъ же день и чрезвычайно удивила своею поспѣшностью Марту, отворившую мнѣ дверь. Мы пошли въ кухню, по обыкновенію, для тайныхъ совѣщаній, и тамъ Марта сказала мнѣ, что она ожидаетъ въ скоромъ времени своихъ родовъ, черезъ недѣлю или двѣ, и не думаетъ, чтобъ миссъ Мэтти это знала и желаетъ, чтобъ я увѣдомила ее объ этомъ.

— Право, миссъ, продолжала Марта съ истерическими слезами: — я боюсь, что ей это не понравится, и не знаю, кто будетъ ухаживать за нею такъ, какъ слѣдуетъ, когда я слягу въ постель.

Я успокоила Марту, сказавъ, что я останусь пока она оправится, и жалѣю только, зачѣмъ она прежде не объяснила мнѣ причины своего внезапнаго вызова, потому-что тогда я привезла бы необходимый запасъ одежды; но Марта была такъ слезлива, чувствительна и непохожа на самоё себя, что я какъ-можно-меньше говорила о себѣ, и старалась только разувѣрить Марту во всѣхъ вѣроятныхъ и возможныхъ несчастіяхъ, которыя толпились въ ея воображеніи.

Я потомъ проскользнула въ главную дверь и явилась, какъ покупательница, въ лавку, чтобъ сдѣлать миссъ Мэтти сюрпризъ и посмотрѣть, какова она въ своемъ новомъ положеніи. Былъ теплый майскій день и потому затворена была только половинка двери; миссъ Мэтти, сидя за прилавкомъ, вязала затѣйливую пару подвязокъ; затѣйливы показались онѣ мнѣ, но трудный узоръ не отягощалъ ея голову, погому-что она тихо пѣла, быстро шевеля спицы. Я назвала это пѣніемъ, но смѣю сказать, что музыкантъ не употребилъ бы такого выраженія для нескладнаго, хотя нѣжнаго жужжанья чуть-слышнаго избитаго голоса. Я поняла скорѣе изъ словъ, нежели изъ покушенія на тонъ, что она пѣла про-себя церковный псаломъ, но спокойный звукъ говорилъ объ удовольствіи и внушилъ мнѣ пріятное чувство, совершенно-гармонировавшее съ этимъ нѣжнымъ майскимъ утромъ. Я вошла. Сначала она не узнала кто это, и встала спросить, что мнѣ нужно; но черезъ минуту бдительная кошка схватила вязанье, выпавшее изъ ея рукъ, отъ радости при моемъ видѣ. Я нашла послѣ небольшаго разговора, что Марта сказала правду: миссъ Мэтти вовсе не подозрѣвала о приближающемся домашнемъ событіи. Я подумала, что лучше предоставить дѣла идти своимъ чередомъ, будучи увѣрена, что когда я прійду къ ней съ малюткой на рукахъ, то легко получу Мартѣ прощеніе, въ которомъ напрасно она сомнѣвалась, полагая, что миссъ Мэтти подумаетъ, будто новорожденный потребуетъ отъ матери попеченіе, которыя будутъ измѣной службѣ миссъ Мэтти.

Но я была права. Думаю, что это качество наслѣдственное, потому-что батюшка говоритъ, что онъ рѣдко ошибается. Въ одно утро, черезъ недѣлю послѣ моего пріѣзда, я явилась къ миссъ Мэтти съ сверткомъ фланели въ рукахъ. Она чрезвычайно была поражена, когда я показала ей, что это, съискала очки на уборномъ столикѣ и разсматривала съ любопытствомъ, съ какимъ-то нѣжнымъ удивленіемъ его крошечные члены его тѣла.

Она не могла опомниться отъ изумленія цѣлый день, но ходила на цыпочкахъ и была очень-молчалива. Она отправилась къ Мартѣ и обѣ заплакали отъ радости. Она начала поздравительную рѣчь Джиму, не-знала, какъ изъ нея выпутаться и освободилась отъ своего затрудненія только звукомъ колокольчика, облегчившимъ также застѣнчиваго, и гордаго Джима, который такъ сильно сжалъ мнѣ руку, когда я поздравляла его, что, кажется, будто мнѣ еще больно и теперь.

Я была ужасно занята, пока Марта лежала. Я ухаживала за миссъ Мэтти, приготовляла ей кушанье, повѣряла счеты и разсматривала состояніе ея цыбиковъ и ящиковъ. Иногда помогала ей въ лавкѣ; и наблюденіе за-тѣмъ, такъ она тамъ поступаетъ, забавляло меня, а иногда и нѣсколько тревожило. Если ребенокъ приходилъ спрашивать унцію миндальныхъ конфектъ — а четыре такія конфекты вѣсили нѣсколько больше — она всегда прибавляла одну лишнюю, чтобъ «дополнить вѣсы», какъ она это называла, хотя вѣсъ и безъ того перетягивалъ. Когда я возражала противъ этого, она отвѣчала:

— Малютки такъ любятъ конфекты!

Говорить ей, что пятая конфекта вѣсила четверть унціи и составляла въ каждой продаже убытокъ для ея кармана — не было никакой пользы. Я припомнила зеленый чай и хотѣла поразить миссъ Мэтти ея собственнымъ оружіемъ. Я сказала ей, какъ нездоровы миндальныя конфекты и какъ вредны онѣ для маленькихъ дѣтей. Этотъ аргументъ произвелъ нѣкоторое дѣйствіе: съ-тѣхъ-поръ, вмѣсто пятой конфскты она всегда заставляла протягивать ихъ крошечныя ручонки и всыпала въ нихъ или имбирныя или мятныя лепешки, какъ предохранительное средство отъ опасностей, могущихъ произойдти отъ проданнаго вреднаго товара. Торгъ, производимый на этихъ основаніяхъ, не обѣщалъ большаго вознагражденія; но я рада была узнать, что она получила болѣе двадцати фунтовъ въ прошлый годъ отъ продажи чая, и, сверхъ-того, привыкнувъ, полюбила свое занятіе, которое ставило ее въ дружескія сношенія съ многими изъ окрестныхъ жителей. Если она прибавляла имъ вѣсу, они, въ свою очередь, приносили разные сельскіе подарочки старой пасторской дочери: сыръ, свѣжія яица, пучокъ цвѣтовъ. «Прилавокъ бываетъ иногда совершенно покрытъ этими подарками», говорила она мнѣ.

Что касается до Крэнфорда вообще, то все въ немъ шло какъ обыкновенно. Вражда Джемисоновъ и Гоггинсовъ все еще продолжалась, если можно назвать враждою, когда только одна сторона поддерживаетъ ссору. Мистеръ и мистриссъ Гоггинсъ были очень счастливы вмѣстѣ, и, какъ многіе очень-счастливые люди, были совершенно расположены жить въ мирѣ со всѣми, и дѣйствительно, мистриссъ Гоггинсъ желала войдти снова въ милость къ мистриссъ Джемисонъ, возстановить съ нею прежнюю короткость; но мистриссъ Джемисонъ считала ихъ счастіе оскорбленіемъ для гленмайрской фамиліи, къ которой она имѣла еще честь принадлежать, и упорно отвергала всякій шагъ къ сближенію. Мистеръ Мёллинеръ, какъ вѣрный вассалъ, принялъ сторону своей госпожи. Если онъ встрѣчалъ мистера или мистриссъ Гоггинсъ, то переходилъ на другую сторону улицы и казался погруженъ въ созерцаніе жизни вообще и своего пути въ-особенности, покуда не проходилъ мимо нихъ. Миссъ Поль забавлялась желаніемъ узнать, что будетъ дѣлать мистриссъ Джемисонъ, если она, или мистеръ Мёллинеръ, или кто-нибудь изъ домашнихъ, заболѣютъ; какъ она рѣшится призвать мистера Гоггинса послѣ выраженій своего презрѣнія къ нимъ. Миссъ Поль почти съ нетерпѣніемъ ожидала нездоровья, или какого-нибудь приключенія съ мистриссъ Джемисонъ, или съ ея слугами, чтобъ Крэнфордъ могъ видѣть, какъ она будетъ дѣйствовать въ такихъ затруднительныхъ обстоятельствахъ.

Марта начала оправляться и я уже назначила срокъ, не-очень-отдаленный, моему отъѣзду, когда, въ одинъ день, сидя въ лавкѣ съ миссъ Мэтти (я помню, что погода была теперь холоднѣе чѣмъ въ маѣ, за три недѣли передъ тѣмъ, каминъ былъ разведенъ и дверь плотно притворена), мы увидѣли мужчину медленно-прошедшаго мимо окна и потомъ остановившагося прямо противъ двери, какъ-бы отъискивая имя, такъ старательно-скрытое. Онъ взялъ лорнетъ и нѣсколько времени отъискивалъ его; наконецъ отъискалъ. Вдругъ меня, какъ молнія, поразила мысль, что это самъ Ага! Одежда его была страннаго, чужеземнаго покроя, а лицо чрезвычайно-смугло, какъ-будто загорѣло и перегорѣло отъ солнца. Цвѣтъ лица его составлялъ странную противоположность съ густыми, бѣлыми, какъ снѣгъ, волосами; глаза его были темны и проницательны; онъ какъ-то странно щурилъ ихъ, какъ-то странно съёживалъ щеку въ безчисленныя морщины, когда пристально присматривался къ предметамъ. Онъ посмотрѣлъ такъ на миссъ Мэтти, когда вошелъ. Взглядъ его сначала остановился на мнѣ, потомъ обратился съ особеннымъ испытующимъ выраженіемъ на миссъ Мэтти. Она нѣсколько смутилась, но не болѣе того, какъ случалось съ нею всегда, когда какой-нибудь мужчина входилъ въ лавку. Она подумала, что у него, вѣрно, билетъ или по-крайней-мѣрѣ соверенъ, съ котораго ей прійдется давать сдачи, чего она весьма не жаловала. Но покупатель стоялъ прямо противъ нея, не спрашивая ничего, только смотря на нее пристально и барабаня пальцами по столу, точь-въ-точь, какъ дѣлывала это миссъ Дженкинсъ. Миссъ Мэгти собиралась спросить его, что ему нужно (какъ она сказывала мнѣ послѣ), когда онъ вдругъ обернулся ко мнѣ съ вопросомъ:

— Васъ зовутъ Мэри Смитъ?

— Да, отвѣчала я.

Всѣ мои сомнѣнія касательно его личности разсѣялись и я только желала знать, что онъ скажетъ или сдѣлаетъ, и какъ миссъ Мэтти перенесетъ радостное волненіе при извѣстіи, которое онъ долженъ ей сообщить. Очевидно онъ не зналъ, какъ объявить о себѣ, потому-что осмотрѣлся кругомъ, какъ-бы отъискивая, что купить ему, чтобъ выиграть время; случилось, что глаза его упали на миндальныя конфекты и онъ смѣло спросилъ фунтъ «этихъ вещей». Я сомнѣваюсь, чтобъ у миссъ Мэтти былъ цѣлый фунтъ въ лавкѣ, и кромѣ необычайной огромности требованія, ее смутила мысль о разстройствѣ желудка, какое произведутъ онѣ, употребляемыя въ такомъ неограниченномъ количествѣ, и подняла голову, чтобъ сдѣлать возраженіе. Что-то нѣжное въ его лицѣ поразило ее въ самое сердце. Она сказала:

— Это… о, сэръ! не Питеръ ли вы? и задрожала съ головы до ногъ. Въ минуту онъ обѣжалъ кругомъ стола и схватилъ ее въ объятія, съ безслезными рыданіями старости. Я принесла ей стаканъ вина, потому-что она поблѣднѣла такъ, что и я и мистеръ Питеръ испугались. Онъ повторялъ:

— Я испугалъ тебя, Мэтти, испугалъ, моя крошка!

Я предложила, чтобъ она сейчасъ прилегла въ гостиной на диванъ; она пристально взглянула на брата, котораго крѣпко держала за руку, хотя была готова упасть въ обморокъ; но, при его увѣреніяхъ, что онъ ее не оставитъ, она позволила ему повести ее наверхъ.

Я подумала, что ничего лучше не могу сдѣлать, какъ побѣжать приготовить чаю и потомъ заняться лавкой, оставивъ брага и сестру размѣниваться другъ съ другомъ безчисленными разсказами. Я поспѣшила также разсказать новость Мартѣ, которая приняла ее съ потокомъ слезъ, почти заразившимъ меня. Опомнившись, она спросила меня, точно ли я увѣрена, что это братъ миссъ Мэтти? Вѣдь я говорю, что у него сѣдые волосы, а она всегда слышала, что онъ былъ красивый молодой человѣкъ. Это приводило и миссъ Мэтти въ недоумѣніе за чаемъ, когда она сидѣла въ большомъ покойномъ креслѣ противъ мистера Дженкинса, чтобъ до-сыта на него наглядѣться. Она съ трудомъ могла пить, все смотря на него; а что касается до ѣды, то о ней не было и рѣчи.

— Я полагаю, что жаркіе климаты очень-скоро старѣютъ людей, сказала она, какъ-бы сама-себѣ. — Когда ты уѣхалъ изъ Крэнфорда, у тебя не было ни одного сѣдаго волоса на головѣ.

— А сколько этому лѣтъ? спросилъ мистеръ Питеръ, улыбаясь.

— Ахъ, да! правда! Я знаю, что мы съ тобой состарѣлись, но я все-таки не думала, чтобъ мы были такъ ужь стары! Бѣлые волосы очень къ тебѣ идутъ, Питеръ, продолжала она, нѣсколько испугавшись, не оскорбила ли его замѣчаніемъ, какъ его наружность поразила ее.

— Кажется, что и я тоже забываю время, Мэтти. Что, ты думаешь, я привезъ тебѣ изъ Индіи? Въ моемъ чемоданѣ, въ Портсмутѣ, есть для тебя платье изъ индійской кисеи и жемчужное ожерелье.

Онъ улыбнулся, забавляясь несообразностью подарка съ наружностью сестры; но это сначала не такъ ее поразило, какъ изящество привезенныхъ ей вещей. Я видѣла, что съ минуту ея воображеніе самодовольно покоилось на мысли видѣть себя въ такомъ нарядѣ; инстинктивно поднесла она руку къ шеѣ, къ этой нѣжной шеѣ, которая (какъ миссъ Поль мнѣ говорила) составляла въ юности одну изъ ея лучшихъ прелестей; но рука встрѣтилась съ складками мягкой кисеи, закрывавшими ее всегда до самаго подбородка, и это ощущеніе возвратило ее къ чувству несовмѣстности жемчужнаго ожерелья съ ея возрастомъ.

— Я боюсь, что я ужь слишкомъ-стара, сказала она: — но какъ ты добръ, что подумалъ объ этомъ. Какъ бы мнѣ это понравилось прежде… когда я была молода!

— Я такъ и думалъ, моя милая Мэтти. Я вспомнилъ твой вкусъ; онъ былъ такъ похожъ на матушкинъ.

При этомъ имени братъ и сестра еще нѣжнѣе пожали другъ другу руки, и хотя они хранили совершенное молчаніе, я подумала, что, можетъ-быть, они найдутъ что сказать, когда мое присутствіе не будетъ стѣснять ихъ, и собиралась пойдти приготовить мою комнату для мистера Питера, намѣреваясь сама раздѣлить постель съ миссъ Мэтти. При моемъ движеніи онъ вскочилъ.

— Я долженъ пойдти занять комнату въ гостинницѣ Сен-Джорджа. Мой дорожный мѣшокъ уже тамъ.

— Нѣтъ! сказала миссъ Матти, въ сильномъ безпокойствѣ: — не уходи, пожалуйста, милый Питеръ… пожалуйста, Мери, не уходи!

Она была такъ взволнована, что мы оба обѣщали исполнить все, чего она желаетъ. Питеръ опять сѣлъ и протянулъ ей руку, которую, для большей вѣрности, она схватила обѣими руками, а я вышла изъ комнаты, чтобъ сдѣлать распоряженія по хозяйству.

Долго, долго ночью, поздно, поздно утромъ разговаривали мы съ миссъ Мэтти. Ей такъ много надобно было разсказать мнѣ о жизни брата и приключеніяхъ, которыя онъ сообщилъ ей, когда они оставались одни. Она сказала, что все было для нея совершенно-ясно; но я ничего не могла понять изъ всей исторіи; и когда, въ слѣдующіе дни, перестала бояться мистера Питера и рѣшилась разспросить его сама, онъ засмѣялся моему любопытству и разсказалъ мнѣ исторіи до-того похожія на «не любо не слушай, а лгать не мѣшай», что я была увѣрена, что онъ насмѣхается надо мною. То, что я слышала отъ миссъ Мэтти, состояло въ томъ, что онъ служилъ волонтеромъ при осадѣ Рангуна, былъ взятъ въ плѣнъ, вошелъ въ милость и получилъ наконецъ свободу, пустивъ кровь начальнику небольшаго племени въ какой-то опасной болѣзни; что, освободившись послѣ нѣсколькихъ лѣтъ рабства, онъ получилъ назадъ письма свои изъ Англіи съ зловѣщей подписью: «Возвращается за смертью», и, считая себя послѣднимъ въ родѣ, поселился плантаторомъ индиго и располагалъ провести остатокъ жизни въ странѣ, къ образу жизни и къ обитателямъ которой онъ началъ привыкать. Получивъ мое письмо, онъ съ странной пылкостью, отличавшей его и въ старости, какъ въ юности, продалъ свою землю и всѣ свои владѣнія первому покупателю и вернулся домой къ бѣдной старухѣ-сестрѣ, которая считала себя счастливѣе и богаче всякой принцессы, когда глядѣла на него. Она говорила до-тѣхъ-поръ, покуда я не заснула. Я вскорѣ была пробуждена легкимъ стукомъ въ дверь, въ чемъ она попросила у меня прощенія, съ раскаяніемъ, добравшись до постели; но когда я перестала утверждать ее въ мысли, что пропавшій любимецъ былъ дѣйствительно тутъ, подъ одной кровлей съ нею, она начала бояться, не вообразила ли она себѣ все это: можетъ-бьггь Питеръ вовсе не сидѣлъ съ нею въ этотъ благословенный вечеръ, онъ, можетъ-быть, лежалъ мертвый далеко подъ морскими волнами, или какимъ-нибудь страннымъ восточнымъ деревомъ. И такъ было сильно ея опасеніе, что ей захотѣлось встать и пойдти убѣдиться, дѣйствительно ли онъ тутъ, прислушиваться сквозь дверь къ его правильному дыханію (мнѣ не хочется назвать это храпѣньемъ, но я сама слышала его дыханіе сквозь двѣ запертыя двери); наконецъ мало-по-малу миссъ Матти успокоилась и заснула.

Не думаю, чтобъ мистеръ Питеръ воротился изъ Индіи мильйонеромъ-Набобомъ, онъ даже считалъ себя бѣднымъ; но ни онъ, ни миссъ Мэтти не-очень заботились объ этомъ. По-крайней-мѣрѣ онъ имѣлъ довольно, чтобъ жить «очень-прилично» въ Крэнфордѣ вмѣстѣ съ миссъ Мэтти. Черезъ нѣсколько дней послѣ его пріѣзда, лавка была заперта и группы маленькихъ мальчишекъ радостно ждали дождя конфетъ и лепешекъ, падавшаго на нихъ время-отъ-времени, когда они стояли, глазѣя на окошки миссъ Мэтти. Иногда миссъ Мэтти говорила имъ, полузакрытая занавѣсами: «милыя дѣточки, не заболѣйте», но сильная рука тянула ее назадъ и начинался еще сильнѣйшій дождь. Часть чаю была подарена крэнфордскимъ дамамъ, а остальное роздано старикамъ, помнившимъ мистера Питера въ дни его шаловливой юности. Платье изъ индійской кисеи было оставлено для милой Флоры Гордонъ (дочери миссъ Джесси Броунъ). Гордоны были за границей эти послѣдніе годы, но ихъ вскорѣ ожидали, и миссъ Мэтти, въ своей сестринской гордости, заранѣе восхищалась, какъ она покажетъ имъ мистера Питера. Жемчужное ожерелье исчезло и вскорѣ послѣ того множество красивыхъ и полезныхъ подарковъ явилось въ жилищахъ миссъ Поль и мистриссъ Форрестеръ; нѣкоторыя рѣдкія и деликатныя индійскія вещицы украсили гостиныя мистриссъ Джемисонъ и мистриссъ Фицъ-Адамъ, и я не была забыта. Между прочимъ, я получила въ красивѣйшемъ переплетѣ лучшее изданіе сочиненія доктора Джонсона; и милая миссъ Мэтти, со слезами на глазахъ, просила меня считать это подаркомъ отъ ея сестры столько же, какъ отъ нея. Словомъ, никто не былъ забытъ, и скажу болѣе, каждый, какъ бы ни ничтоженъ ни былъ, кто только показалъ дружбу къ миссъ Мэтти, могъ быть увѣренъ въ дружескомъ уваженіи мистера Питера.

V

Миръ Крэнфорду

Неудивительно, что мистеръ Питеръ сдѣлался любимцемъ Крэнфорда. Дамы соперничали другъ съ другомъ, кто больше будетъ имъ восхищаться, и неудивительно: ихъ спокойная жизнь была такъ оживлена пріѣзжимъ изъ Индіи, особенно потому, что пріѣзжій разсказывалъ болѣе удивительныхъ исторій, чѣмъ Синдбадъ мореходецъ, и, какъ миссъ Поль говорила, точь-въ-точь, какъ изъ «Тысяча Одной Ночи». Что касается меня, я странствовала всю свою жизнь между Дрёмблемъ и Крэнфордомъ, и почитала весьма возможнымъ, что исторіи мистера Питера были справедливы, хотя удивительны; но потомъ я открыла, что если мы проглотили анекдотъ довольно-порядочнаго размѣра на одной недѣлѣ, то на слѣдующей чудеса значительно увеличивались, и начала сомнѣваться, особенно, когда примѣтила, что въ присутствіи сестры разсказы объ индійской жизни значительно смягчались не потому, чтобъ она знала больше насъ, напротивъ, можетъ-быть, потому именно, что она была слишкомъ-простодушна. Я примѣтила также, что когда приходилъ пасторъ, мистеръ Питеръ гораздо-скромнѣе говорилъ о тѣхъ мѣстахъ, въ которыхъ былъ. И я не думаю, чтобъ крэнфордскія дамы считали его удивительнымъ путешественникомъ, еслибъ слышали только его спокойные разговоры съ пасторомъ. Онѣ любили его больше всего за то, что онъ былъ, какъ онѣ называли, настоящимъ жителемъ Востока.

Однажды на избранной вечеринкѣ въ честь его, которую давала миссъ Поль и изъ которой, такъ-какъ мистрисъ Джемисонъ почтила ее своимъ присутствіемъ и прислала даже мистера Мёллинера служить, мистеръ и мистрисъ Гоггинсъ и мистриссъ Фпц-Адамъ, разумѣется, были исключены — на этой вечеринкѣ у миссъ Поль мистеръ Питеръ сказалъ, что онъ усталъ сидѣть на безпокойныхъ жесткихъ стульяхъ, и спросилъ не можетъ ли сѣсть положивъ ноги крестъ-на-крестъ. Согласіе миссъ Поль было дано съ жаромъ и онъ воспользовался имъ съ величайшею важностью. Но миссъ Поль спросила меня внятнымъ шопотомъ: «не напоминаетъ ли онъ мнѣ азіатскаго муллу», и между-тѣмъ, какъ мистриссъ Джемисонъ пространно разсуждала объ изяществѣ и удобствѣ этой позы, я припоминала, какъ мы всѣ слѣдовали примѣру этой дамы, осуждая мистера Гоггинса за пошлость, потому-что онъ просто клалъ ноги крестъ-на-крестъ, когда сидѣлъ на своемъ стулѣ. Многія изъ привычекъ мистера Питера въ ѣдѣ были нѣсколько-странны при такихъ свѣтскихъ дамахъ, какъ миссъ Поль, миссъ Мэтти и мистриссъ Джемисонъ, особенно, когда я припоминала неотвѣданный зеленый горошекъ и двухзубцовыя вилки на обѣдѣ бѣднаго мистера Гольбрука.

Имя этого господина напоминаетъ мнѣ разговоръ между мистеромъ Питеромъ и миссъ Мэтти въ одинъ лѣтній вечеръ. День былъ очень-жарокъ; миссъ Мэтти было очень-душно отъ жару, которымъ братъ ея наслаждался. Я помню, что она была не въ-состояніи няньчить ребенка Марты, что сдѣлалось ея любимымъ занятіемъ въ послѣднее время, и которому было гакъ же ловко у ней на рукахъ, какъ у матери. Въ тотъ день, о которомъ я говорю, миссъ Мэтти казалась болѣе обыкновеннаго слаба и томна, и оживилась только, когда солнце закатилось и диванъ ея подвинулся къ открытому окну, сквозь которое, хотя оно выходило на главную крэнфордскую улицу, вылеталъ, время-отъ-времени, душистый запахъ, приносимый съ сосѣдняго сѣнокоса нѣжнымъ вѣтеркомъ, волновавшимъ душный воздухъ лѣтнихъ сумерекъ и замиравшимъ вдали. Безмолвіе знойной атмосферы терялось въ глухомъ шумѣ, выходившемъ изъ открытыхъ оконъ и дверей; даже дѣти возились на улицѣ, несмотря на позднее время, одиннадцатый часъ вечера, наслаждаясь игрою, къ которой не были расположены во время дневного жара. Для миссъ Мэтти было источникомъ наслажденія видѣть, какъ немного свѣчей было зажжено даже въ тѣхъ домахъ, изъ которыхъ выходили самые веселые признаки жизни. Мы всѣ, мистеръ Питеръ, миссъ Мэтти и я, сидѣли тихо, задумавшись каждый о своемъ; вдругъ мистеръ Питеръ сказалъ:

— Знаешь ли ты, Мэтти, я готовъ бы поклясться, что ты была на дорогѣ выйдти замужъ, когда я уѣзжалъ изъ Англіи! Еслибъ кто-нибудь сказалъ мнѣ тогда, что ты проживешь и умрешь старой дѣвой, я засмѣялся бы ему въ лицо.

Миссъ Мэтти не отвѣчала. Я напрасно придумывала, какъ бы дать другой оборотъ разговору; по я какъ-будто оглупѣла и не успѣла ничего изобрѣсти; онъ продолжалъ:

— Я думалъ, что мою Мэтти возьметъ Гольбрукъ, тотъ прекрасный юноша, что жилъ въ Уддлеѣ. Вы не повѣрите теперь, Мери, по моя сестрица была нѣкогда прехорошенькой дѣвушкой, по-крайней-мѣрѣ я такъ думалъ и знаю, что думалъ такъ и бѣдный Гольбрукъ. Очень-нужно было ему умереть прежде, чѣмъ я вернулся домой поблагодарить его за всѣ его ласки къ такому негодному мальчишкѣ, какимъ я былъ тогда! Вотъ что заставляло меня думать, что онъ занятъ тобою: на всѣхъ нашихъ рыбныхъ ловляхъ мы говорили только о Мэтти и о Мэтти. Бѣдная Дебора! Какое нравоученіе она прочитала мнѣ, когда я привелъ его къ намъ завтракать однажды, а она увидала экипажъ мистриссъ Арлей и думала, что миледи заѣдетъ къ намъ. Ну, съ того времени прошло много лѣтъ, прошло болѣе, чѣмъ полжизни, а кажется, будто все было только вчера! Я не знаю человѣка, котораго болѣе желалъ бы имѣть зятемъ. Ты, вѣрно, дурно повела свою игру, Мэтти — вотъ и жаль, что не было братца сватомъ. Э! прибавилъ онъ, протянувъ руку, чтобъ взять ея руку, лежавшую на софѣ: — что жь ты дрожишь, Мэтти? Вѣрно, отъ этого проклятаго окна. Закройте его, Мери, сію минуту!

Я такъ и сдѣлала, и потомъ, нагнувшись, чтобъ поцаловать миссъ Мэтти, увидѣла, что дѣйствительно она была холодна. Она схватила мою руку и крѣпко ее сжала, но думаю, сжала безсознательно; минуту или двѣ она говорила потомъ съ нами совершенно-обыкновеннымъ голосомъ и разъсѣяла наше безпокойство; однако терпѣливо покорилась нашимъ требованіямъ: легла въ постель и выпила стаканъ слабаго нигуса [14]. Я уѣзжала изъ Крэнфорда на слѣдующій день и до отъѣзда удостовѣрилась, что все вредное вліяніе дѣйствія открытаго окна совершенно миновалось. Я надзирала за перемѣнами въ домѣ и по хозяйству впродолженіи нѣсколькихъ послѣднихъ недѣль. Лавка опять превратилась въ гостиную; пустыя комнаты снова наполнились мебелью до самаго чердака.

Были предположенія помѣстить Марту съ Джимомъ въ другой домъ, но миссъ Мэтти не хотѣла объ этомъ и слышать. Точно, я никогда не видала ее въ такомъ волненіи, какъ въ то время, когда миссъ Поль увѣряла ее, что это будетъ прекрасное распоряженіе. Пока сама Марта захочетъ остаться съ миссъ Мэтти, миссъ Мэтти будетъ слишкомъ-рада имѣть ее возлѣ себя, и Джима тоже, потому-что онъ очень-пріятный мужчина въ домѣ, потому-что она не видѣла его по цѣлымъ недѣлямъ. А что касается до дѣтей, если они всѣ будутъ такъ милы, какъ крестница ея, Матильда, то миссъ Мэтти очень-рада, если ихъ будетъ и много, лишь бы Марта была тому рада. Кромѣ-того, слѣдующая дочь должна называться Деборой; миссъ Мэтти съ трудомъ уступила упорной рѣшимости Марты, чтобъ и первая непремѣнно называлась Матильдой. Итакъ миссъ Поль надо было уступить, и она сказала мнѣ, что такъ-какъ мистеръ и мистриссъ Горнъ будутъ попрежнему жить съ миссъ Матильдой, то мы, конечно, поступили благоразумно, нанявъ въ помощницы имъ племянницу Марты.

Я оставила миссъ Мэтти и мистера Питера спокойными и довольными; единственный предметъ сожалѣнія для нѣжнаго сердца одной и для кроткой натуры другаго была несчастная ссора между мистриссъ Джемисонъ и плебеями Гоггинсами и ихъ послѣдователями. Шутя, я предсказала однажды, что это продолжится только до первой болѣзни мистриссъ Джемисонъ, или мистера Мёллинера, потому-что тогда они сами будутъ рады сдѣлаться друзьями мистера Гоггинса; но миссъ Мэтти непріятно было видѣть, что я ожидаю чьей-нибудь болѣзни такимъ легкомысленнымъ образомъ; и прежде, чѣмъ прошелъ годъ, все устроилось самымъ удовлетворительнымъ образомъ.

Я получила изъ Крэнфорда два письма въ одно прекрасное октябрское утро. Миссъ Поль и миссъ Мэтти приглашали меня пріѣхать повидаться съ Гордонами, которые воротились въ Англію живы и здоровы, съ двумя дѣтьми, теперь уже почти-взрослыми. Милая Джесси Броунъ сохранила свой милый характеръ, хотя перемѣнила имя и званіе, и написала, что она съ майоромъ Гордономъ надѣется быть въ Крэнфордѣ четырнадцатаго, и просятъ напомнить о себѣ мистриссъ Джемисонъ (упомянутую прежде всѣхъ, какъ требовало ея сіятельное званіе), миссъ Поль и миссъ Мэтти… можетъ ли она когда-нибудь забыть ихъ доброе расположеніе къ ея бѣдному отцу и сестрѣ?… также мистриссъ Форрестеръ, мистеръ Гоггинсъ (тутъ опять слѣдовалъ намекъ на доброту, оказанную покойнымъ ея родственникомъ), его супругѣ, которая должна позволить мистриссъ Гордонъ съ ней познакомиться, и которая, кромѣ-того, была знакома еще по Шотландіи ея мужу. Словомъ, было упомянуто о всѣхъ, начиная отъ пастора, поселившагося въ Крэнфордѣ въ промежутокъ времени между смертью капитана Броуна и замужствомъ миссъ Джесси, до миссъ Бетти Баркеръ; всѣ были приглашены къ завтраку, въ гостинницу Сен-Джорджа, всѣ, исключая мистриссъ Фиц-Адамъ, пріѣхавшей въ Крэнфордъ послѣ отъѣзда миссъ Джесси Броунъ, которая была приведена въ нѣкоторое уныніе этимъ исключеніемъ. Всѣ удивлялись, какъ миссъ Бетти Баркеръ включена въ почетный листъ; но миссъ Поль сказала, что мы должны припомнить незнаніе приличій жизни, въ какомъ бѣдный капитанъ воспиталъ дочерей своихъ, и ради этого измѣнить наши сомнѣнія; а мистриссъ Джемисонъ сочла даже комплиментомъ себѣ, что миссъ Бетти ея бывшую служанку поставила наравнѣ «съ этими Гоггинсами».

Но когда я пріѣхала въ Крэнфордъ, намѣренія мистриссъ Джемисонъ еще не были извѣстны: поѣдетъ ли эта сіятельная дама, или не поѣдетъ? Мистеръ Питеръ объявилъ, что поѣдетъ непремѣнно; миссъ Поль покачала головой и не надѣялась. Но мистеръ Питеръ былъ человѣкъ находчивый. Во-первыхъ, онъ уговорилъ миссъ Мэтти написать къ мистриссъ Гордонъ, увѣдомить ее о существованіи мистриссъ Фиц-Адамъ и попросить, чтобъ особа такая добрая, такая радушная, такая великодушная, была включена въ пріятное приглашеніе. Отвѣтъ пришелъ по первой почтѣ, съ премиленькой записочкой къ мистриссъ Фицъ-Адамъ и просьбой къ миссъ Мэтти, чтобъ она сама ее вручила и изъяснила причину прежняго опущенія. Мистриссъ Фиц-Адамъ была ужасно-рада и безконечно благодарила миссъ Мэтти. Мистеръ Питеръ сказалъ: «предоставьте мнѣ уговорить мистриссъ Джемисонъ», и мы согласились, тѣмъ болѣе, что не знали, какъ измѣнить рѣшеніе, однажды ею принятое.

Ни миссъ Мэтти, ни мы не знали, о положенія дѣлъ, когда миссъ Поль спросила меня наканунѣ пріѣзда мистриссъ Гордонъ: какъ мнѣ кажется, нѣтъ ли между Питеромъ и мистриссъ Джемисонъ чего-то похожаго на брачное предположеніе, потому-что мистриссъ Джемисонъ ѣдетъ завтракать въ гостинницу Сен-Джорджа. Она послала туда мистера Мёллинера изъявить желаніе, чтобъ была приготовлена скамеечка на самомъ тепломъ мѣстѣ въ комнатѣ, такъ-какъ она намѣревалась быть и знала, что тамъ кресла очень-высоки. Миссъ Поль узнала эту новость и выводила изъ нея разныя заключенія и тужила еще больше:

— Если Питеръ женится, что станется съ бѣдной миссъ Мэтти? а мистриссъ Джемисонъ…

Миссъ Поль, казалось, думала, что въ Крэнфордѣ были другія дамы, которыя сдѣлали бы больше чести его выбору, и мнѣ кажется, она имѣла въ предметѣ какую-то дѣвицу, потому-что повторяла безпрестанно: «Какой недостатокъ деликатности въ женщинѣ вдовой думать о такихъ вещахъ!»

Воротившись къ миссъ Мэтти, я точно начала думать, что Питеръ располагаетъ жениться на мистриссъ Джемисонъ, и была такъ же озабочена этимъ предположеніемъ, какъ и миссъ Поль. Когда я вошла, Питеръ держалъ въ рукѣ корректуру огромной афиши. Синьйоръ Брунони, чародѣй Великаго Могола делійскаго, Раджи удскаго и великаго тибетскаго Далай ламы, и проч. и проч. дастъ въ Крэнфордѣ одно только представленіе въ слѣдующій вечеръ; миссъ Мэтти въ восторгѣ показала мнѣ письмо Гордоновъ, обѣщавшихъ остаться въ Крэнфордѣ для этого представленія, которымъ, какъ миссъ Мэтти говорила, обязаны мы Питеру. Онъ написалъ, чтобъ синьйоръ пріѣхалъ и бралъ на себя всѣ издержки. Билеты будутъ даромъ розданы всѣмъ, и публики будетъ столько, сколько можетъ помѣститься въ комнатѣ. Словомъ, миссъ Мэтти была въ восхищеніи и говорила, что завтра Крэнфордъ напомнитъ ей праздникъ, на которомъ она была въ молодости, завтракъ въ гостинницѣ Сен-Джорджа, съ милыми Гордонами и представленіе синьйора въ залѣ собранія вечеромъ. Но я… я только смотрѣла на роковыя слова:

«Подъ покровительствомъ ея сіятельства мистриссъ Джемисонъ.»

Итакъ она была выбрана покровительницей увеселеній, которыя даетъ городу мистеръ Питеръ; можетъ-быть, она замѣнитъ милую миссъ Мэтти въ его сердцѣ и сдѣлаетъ жизнь ея снова одинокой! Я не могла ожидать съ удовольствіемъ завтрашняго дня, и невинная преждевременная радость миссъ Мэтти только увеличивала мою досаду.

Въ-сердцахъ, въ раздраженіи, преувеличивая каждое маловажное обстоятельство, которое могло дѣйствовать на мою раздражительность, я безпокоилась и тосковала до-тѣхъ-поръ, какъ мы всѣ собрались въ гостинницу: мистеръ и мистриссъ Гордонъ, и хорошенькая Флора, и мистеръ Лудовикъ — всѣ сіяли и красотой и хорошимъ расположеніемъ духа; но я почти не обращала на нихъ вниманія, наблюдая за мистеромъ Питеромъ; я примѣтила, что миссъ Поль также была занята праздникомъ. Я никогда не видала мистриссъ Джемисонъ прежде въ такомъ восторгѣ: лицо ея было исполнено участія къ тому, что говорилъ мистеръ Питеръ. Я подвинулась ближе, чтобъ послушать. Велика была моя радость, когда я услышала не слова любви; несмотря на его серьёзное лицо, онъ разсказывалъ ей о своихъ путешествіяхъ въ Индіи и описывалъ удивительную высоту Гималайскихъ Горъ; каждое новое слово увеличивало ихъ вышину и каждая новая фраза превосходила предъидущую неправдоподобіемъ, но мистриссъ Джемисонъ вѣрила всему чрезвычайно-искренно. Я полагаю, что она нуждалась въ сильныхъ ощущеніяхъ, чтобъ выйдти изъ своей апатіи. Мистеръ Питеръ довершилъ разсказъ свой, говоря, что, разумѣется, на такой высотѣ не находится животныхъ, какія существуютъ въ нижнихъ областяхъ; дичь… и все совершенно тамъ въ другомъ родѣ. Выстрѣливъ однажды въ какое-то улетающее существо, въ какое пришелъ онъ смущеніе, увидѣвъ, когда оно упало, что онъ застрѣлилъ Пери! Мистеръ Питеръ встрѣтился глазами со мной въ эту минуту и такъ лукаво мнѣ подмигнулъ, что я удостовѣрилась съ этой секунды, что онъ не думаетъ жениться на мистриссъ Джемисонъ. Она, казалось, была непріятно изумлена.

— Но, мистеръ Питеръ… убить Пери… какъ вы думаете… это не-совсѣмъ-хорошо!

Мистеръ Питеръ тотчасъ же состроилъ новую гримасу и выразилъ сожалѣніе. Этотъ выстрѣлъ представился ему въ новомъ свѣтѣ въ первый разъ; но мистриссъ Джемисонъ должна припомнить, что онъ такъ долго жилъ между дикарями. Увидѣвъ, что подходитъ миссъ Мэтти, онъ торопливо перемѣнилъ разговоръ и, немного погодя, обернувшись ко мнѣ, сказалъ:

— Не оскорбляйтесь, моя миленькая, скромная Мери, моими удивительными исторіями; я смотрю на мистриссъ Джемисонъ, какъ на хорошую добычу и, кромѣ того, расположенъ умилостивить ее; а первый шагъ къ этому — разбудить ее хорошенько. Я приманилъ ее сюда, попросивъ принять подъ свое покровительство моего бѣднаго фокусника; и не желаю оставлять ей ни минуты свободнаго времени помнить о нерасположеніи къ Гоггинсамъ, которые входятъ теперь сюда. Я желаю, чтобъ всѣ были друзьями: Мэтти не можетъ безъ огорченія слышать объ этихъ ссорахъ. Я буду продолжать свои продѣлки съ этой цѣлью, и потому вы не должны оскорбляться. Я намѣренъ войдти въ залу собранія сегодня вечеромъ съ мистриссъ Джемисонъ подъ одну руку, а съ мистриссъ Гоггинсъ подъ другую. Вотъ посмотрите, исполню ли я это.

Ужь не знаю, какъ онъ это сдѣлалъ, только ввелъ ихъ въ разговоръ между собою. Мистеръ и мистриссъ Гордонъ помогали доброму дѣлу съ совершеннымъ невѣдѣніемъ о существовавшей когда-то холодности между обитателями Крэнфорда.

Съ-этихъ-поръ въ крэнфордскомъ обществѣ наступило прежнее общее дружелюбіе, которому я очень-рада, по любви милой миссъ Мэтти къ миру и дружбѣ. Мы всѣ любимъ миссъ Мэтти и мнѣ кажется, что всѣ мы становимся добрѣе, когда она съ нами.

1853

Примечания

1

Островъ «Мэнъ» между Англіей и Ирландіей, гдѣ жители нѣкогда собирались разъ въ годъ слушать публичное чтеніе законовъ. Примѣч. перев.

2

Въ Англіи въ знатныхъ домахъ есть обыкновенно нѣсколько столовъ съ разными подраздѣленіями. Первый для господъ, второй для ключницы и дворецкаго, третій для слугъ низшаго разряда и т. д. Примѣч. перев.

3

Съ острова Альдерней привозятся коровы, пользующіяся такою же извѣстностью, какъ у насъ холмогорскія. Прим. перев.

4

Англичане обыкновенно произносятъ Дебора, съ удареніемъ на первомъ слогѣ. Примѣч. перев.

5

Въ Англіи женщины высшаго класса никогда не бываютъ на похоронахъ. Прим. пер.

6

Англійская газета, издаваемая въ Парижѣ. Прим. перев.

7

Миссъ Дженкинсъ смѣшиваетъ Боца псевдонимъ Диккенса съ «Старымъ Поцомъ», комедіей миссъ Эджевортъ. Прим. перев.

8

Въ прежнее время каждый членъ нижняго парламента имѣлъ право посылать на почту каждый день извѣстное число писемъ безплатно, и этимъ пользовались его знакомые, предоставляя ему писать адресы на конвертахъ. Прим. перев.

9

Гогъ — свинья, а пегъ — поросенокъ. Прим. перевод.

10

Въ родѣ нашихъ дурачковъ. Прим. перевод.

11

Уомбмелль — содержатель звѣринца.

12

Въ Англіи не позволяется женамъ солдатъ отправляться въ походъ за мужьями, исключая извѣстнаго числа, для котораго бросается жребій.

13

Поставь ее на вершину Тинтокской Горы; вѣтеръ принесетъ ей мужчину.

14

Вино съ водой, приправленное лимономъ, сахаромъ и мушкетнымъ орѣхомъ.

Content

КРЭНФОРДЪ

Часть первая

I Наше общество

II Капитанъ

III Старинная любовь

IV Визитъ старому холостяку

V Старыя письма

Часть вторая

I Бѣдный Питеръ

II Вечеръ въ гостяхъ

III Ваше сіятельство

IV Синьйоръ Брунони

V Страхъ

VI Самюль Броунъ

Частъ третья и послѣдняя

I Помолвлены

II Банкротство

III Истинные друзья

IV Счастливое возвращеніе

V Миръ Крэнфорду

Примечания