Найо Марш

Смерть в прямом эфире

Ngaio Marsh

DEATH IN THE AIR AND OTHER STORIES

© Ngaio Marsh Ltd, 1937

© Перевод. Э. Бекетов, 2025

© Перевод. О. Мышакова, 2025

© Издание на русском языке AST Publishers, 2025

Предисловие

Что же такого особенного в Найо Марш? Во-первых, она была одной из избранных писательниц, так называемых королев детектива, которые господствовали в мире классического рассказа о преступлениях в период его расцвета в первой половине двадцатого столетия. Однако, в отличие от своих соперниц, Найо Марш никогда не считала писательство своей первой любовью; она обучалась живописи, а позже посвятила себя театру. Кроме того, она жила в Новой Зеландии и, будучи преданной англофилкой, могла в то же время взглянуть на английскую жизнь со стороны – а со стороны, как гласит известная поговорка, виднее.

Этими необычными подробностями ее прошлого пронизаны ее работы, благодаря чему она выделяется на фоне своих знаменитых соперниц. Найо Марш писала изощреннее, чем Агата Кристи, а в отличие от Дороти Сэйерс она никогда не влюблялась в своего детектива и не впадала в сентиментальность. Обладающая вкусом и дисциплинированностью, Марш заслуживает того, чтобы ее читали и перечитывали не только ради сюжетов, но и ради способности к описанию, ее взгляда художника и понимания самой сути исчезнувшего социального мира. Но важнее всего то, что ее книги доставляют массу удовольствия; изысканные и занимательные, в глубине своей они скрывают чувственность и сострадание, чем привносят изящество в жанр, не отличающийся эмоциональной глубиной. Найо Марш была не просто составительницей литературных головоломок, но великолепной рассказчицей, снова и снова заставляющей читателя в предвкушении стремиться к развязке.

Найо Марш родилась в пригороде Крайстчерча в 1895 году и была единственным ребенком в семье. Ее отец, банковский служащий, эмигрировал из Англии семью годами ранее, и, когда она была еще маленькой, семья переехала в недавно построенный дом в Кэшмир-Хиллс за чертой города. Здесь Марш предстояло прожить до конца своих дней, поскольку, несмотря на яркую внешность и популярность среди сверстников, из-за глубоко укоренившейся застенчивости и гибели во время Первой мировой войны молодого человека, который был для нее особенным, она так и не вышла замуж.

Ее способность к письму была отмечена в ранней юности, но главный ее талант в то время проявлялся в другом, и в школе искусств при Кентерберийском колледже она получила несколько призов и стипендий. Тем временем в ней пробудился интерес к театру, и в двадцатилетнем возрасте она каким-то образом нашла время для реализации всех трех своих талантов: живя дома с родителями, она посвятила себя живописи, но при этом зарабатывала деньги написанием статей для одной из газет Крайстчерча, а в двадцать с небольшим она получила неожиданное приглашение присоединиться к гастрольной труппе в качестве актрисы. Однако ее всегда больше интересовало то, что происходит за кулисами театра, и позднее она отошла от актерской игры, занявшись постановкой и режиссурой.

Постепенно она начала осознавать, что живопись – недостаточное для нее средство самовыражения, и, обеспокоенная этим, была рада возможности в тридцать три года впервые поехать в Англию за новыми впечатлениями. Друзья, пригласившие ее погостить, были английскими аристократами, вернувшимися на родину после долгих лет жизни в Новой Зеландии, и благодаря опыту жизни в их социальной среде Марш создавала атмосферу некоторых самых успешных своих романов. Часто говорят, что ее книги пронизаны снобизмом, но Англия между войнами оставалась обществом, где снобизм и классовые различия по-прежнему имели вес. Ошибочно смотреть на те времена сквозь призму более эгалитарной эпохи и выносить анахроничные суждения. Марш писала о том, что видела и пережила. Она пыталась отразить реальность, не пропагандируя политически корректные догмы.

Поездка в Англию оказалась весьма освежающим опытом и способствовала созданию стильной и утонченной личности, которая пусть и отличалась от ее новозеландского «я», но не противоречила ему. Найо Марш пробыла там более трех лет и впоследствии регулярно возвращалась погостить, однако эта двойственная жизнь не была лишена трудностей. Тяжело оставаться одновременно вовлеченной в обе культуры, тяжело сохранять единство личности, когда в душе разрываешься на две части, и неизбежное напряжение отразилось в ее творчестве. Марш писала как об Англии, так и о Новой Зеландии. Но, поскольку Новая Зеландия занимала все больше времени, ее воспоминания о жизни в Англии прошлого стали более достоверными, чем ее знания о жизни в Англии настоящего, в результате чего ее последние романы, местом действия в которых становится Англия, кажутся выбитыми из временной колеи. Несмотря на этот недостаток, последние романы по-прежнему доставляют большое удовольствие, что является показателем ее таланта.

Во время первого длительного визита в Лондон, который продолжался с конца 1928-го по лето 1932-го, Марш продолжала заниматься журналистикой, однако визит матери, всегда занимавшей центральное место в ее жизни, побудил ее попробовать себя в более серьезном жанре. В соответствии с литературной модой того времени был начат роман об истории одного убийства, и в 1931 году наконец-то появился на типографской бумаге знаменитый детектив Родерик Аллейн.

В ранних книгах Найо Марш ясно видно, что она еще только нащупывает свой путь в романистике, поэтому Аллейн из ее первой работы в жанре мистерии, озаглавленной «Игра в убийство», является лишь бледной версией того, кем он станет впоследствии. Дуглас Грин, американский эксперт в жанрах детектива и мистерии, верно отмечает, что, если образ Аллейна и навеян образом Лорда Питера Уимси, он однозначно стал духовным предком Адама Далглиша, персонажа романов Ф. Д. Джеймс. К счастью, Аллейн как персонаж быстро развивался, и благодаря своему роману «Маэстро, вы – убийца!», опубликованному в 1938 году, Найо Марш вошла в число лучших писателей в жанре детектива. В этом романе Аллейн встречается со своей будущей женой по имени Трой, а в следующей книге, «Смерть в белом галстуке», он завоевывает ее. В течение двадцати лет с момента появления этих двух классических романов Найо Марш находится в зените своего творчества, и даже угасание ее сил отмечается вспышками былого блеска, в частности в романе «Чернее черного», изданном в 1974 году. Предпоследний роман, «Фотофиниш», наконец отдает должное красоте ее родины, где ей суждено было скончаться в возрасте восьмидесяти шести лет в 1982 году.

Аллейн присутствует в каждом романе Марш, и при взгляде на ее литературную карьеру трудно не задаться вопросом: почему она никогда не отказывалась от жанра мистерии в пользу романов без убийств? Могло показаться, что у нее не было желания двигаться дальше; она как будто не находила в себе сил вырваться на другую территорию. Но Марш, безусловно, склонялась к этому, и в одном из лучших романов, «Премьера», преступление долго не раскрывается, словно автор утратила к этому интерес. Быть может, отсутствие выхода за рамки жанра обусловлено тем, что писательство было лишь запасной тетивой для ее лука, поскольку в среднем возрасте бóльшая часть ее творческой энергии была направлена на театр. Практически в одиночку она возродила в Новой Зеландии интерес к классической драматургии и была ответственна за многие выдающиеся постановки. Марш также участвовала в создании нового театра, который в конце концов был назван в ее честь, и в 1966 году удостоилась ордена Британской империи за проделанную в этой области работу. Но в противовес своему новаторству в театральной карьере она избегала нововведений всякий раз, когда садилась за печатную машинку. Стоит ли удивляться этому? Ведь инспектор Аллейн был для нее хорошим другом, который обеспечивал стабильность и постоянство. Сердце же ее принадлежало Шекспиру, этому блистательному мастеру, который заставлял ее постоянно искать новые приключения.

На самом деле можно утверждать, что проблема Найо Марш заключалась не в нехватке таланта, а в его избытке. Живопись, писательство и театральная карьера боролись за место в ее жизни, и чудо, что она находила время и энергию, чтобы преуспеть во всех трех областях. Помимо призов, полученных в художественной школе в юности, и ордена Британской империи, присвоенного ей в преклонном возрасте, она получила премию Grand Master Award от The Mystery Writers of America в знак признания ее литературных достижений, и именно благодаря ее статусу криминального писателя выходит эта книга – «“Смерть в прямом эфире” и другие рассказы».

Но этот сборник будет интересен не только ценителям. Первые два очерка, один о Родерике Аллейне, другой о его жене Трой, – прекрасная возможность для знакомства с героем и героиней. Юмор Марш, ее благородное изящество, чуткость – все это присутствует в этих двух набросанных штрихами, но интригующих портретах. За ними следует череда работ: «Я найду свой выход» – яркий пример театральной мистерии, в написании которых автор преуспела, как и в романах «Премьера» и «Смерть в театре ”Дельфин“»; «Глава и стих: тайна Литл-Коплстоуна» – прекрасный образец истории убийства в английской деревне, которую Марш подробно рассматривала в романах «Прелюдия к смерти», «Снести ему голову!» и «Роковая ошибка». Наконец, «Морпорк», возможно самый сильный рассказ в книге, дает представление о романах, действие которых происходит в Новой Зеландии: «Убийство в стиле винтаж», «Купаться запрещено!», «Смерть в овечьей шерсти» и «Фотофиниш». Если отойти от миниатюр, то поклонники классических загадок об убийствах, возможно, предпочтут «Смерть в прямом эфире», но мой личный фаворит в этой книге – телевизионный сценарий эпизода «Злополучная печень». Написанная в 1970-х годах для сериала «Королевский суд», эта работа ярче, чем любой из рассказов, демонстрирует талант Марш к созданию характеров персонажей посредством диалога.

Итак, перед нами литературный шведский стол, маленькие кусочки творчества Найо Марш, знаки, указывающие на романы, которые сделали ее литературную репутацию. Для ценителей книга станет усладой, вызывая самые разные ностальгические воспоминания (обратите внимание на использование двух необычных имен – Херси и Кейли; помните леди Херси Амблингтон из романа «Танцующий лакей» и Кейли Барда из «На каждом шагу констебли»?), а для новичков это соблазнительная закуска, намекающая на грядущие сочные лакомства.

Признаюсь, что эта книга напоминает мне о том, сколь многим я обязана автору. Я начала писать детективные романы, когда мне было семнадцать, и вдохновила меня на это Найо Марш. Моя первая опубликованная книга была романом-мистерией, и я написала еще пять, прежде чем перейти к написанию романов, выходящих за рамки жанра. Даже сейчас, спустя тридцать лет после моих первых проб, я могу взглянуть на свою нынешнюю работу, серию романов об англиканской церкви в двадцатом веке, и все еще увидеть следы влияния Найо Марш на меня. Именно Найо Марш научила меня делить главы на подглавки, которые легче усваиваются читателем. Именно она научила меня, как важно заканчивать каждую главу клиффхэнгером[1], а каждую подглавку – предложением, призванным завлечь читателя. Именно она научила соединять прозу и диалог в единое повествование, воспринимать персонажей чутко, но без сентиментальности и держать мелодраму на расстоянии с помощью вкраплений юмора. Я восхищалась ее непринужденной прозой, ее умением не тратить слов зря, взглядом художника, драматургическим чувством времени. Мне нравились ее персонажи, даже те реалистичные проблески исчезнувшего мира 1930-х годов, который был разрушен Второй мировой, но все еще ярко жил в воспоминаниях тех, кто меня воспитывал. Моя самая любимая книга Марш, «Смерть в белом галстуке», волшебным образом передает тот обреченный блеск лондонского светского сезона эпохи 1930-х, которая близилась к своему роковому завершению.

И наконец, я должна признаться, что Найо Марш повлияла на меня в очень личном плане. Существовал ли когда-нибудь такой привлекательный детектив, как Родерик Аллейн в расцвете сил? Он был золотым стандартом, по которому я оценивала всех мужчин, с которыми встречалась в подростковом возрасте. Марш предпочла не вдаваться в более интимные подробности супружеской жизни Аллейнов, но ей удалось сотворить на бумаге те идеальные отношения, о которых все мы мечтаем и которые лишь немногим из нас удается построить. Помню, как, будучи подростком, испытывала глубокую зависть к Трой и с надеждой – увы, бесплодной – искала красивого, умного, скромного, образованного, уточненного, чувственного и остроумного англичанина, которого Найо Марш с такой любовью и изяществом описала в своих романах. В конце концов я сдалась и вышла замуж за американца, однако нужно признать заслугу Марш в том, что она смогла создать персонажа, который показался мне настолько реальным.

Когда последний роман «Сгущается свет» был посмертно опубликован в 1982 году, я горевала, что больше не будет встреч с Родериком Аллейном. Тогда мне передали эту книгу, которая была будто подарком с того света. Я рекомендую этот сборник всем и могу добавить лишь то, что, прочитав его за один присест, я взялась перечитывать все ее романы. Найо Марш была одной из величайших писательниц своих дней и вдохновляла миллионы читателей по всему миру на протяжении десятилетий. Прошу вас за этот шведский стол! Это приглашение к литературному пиршеству.

Сьюзан Ховач

Август 1994

Эссе

Родерик Аллейн

Он родился в чине инспектора-детектива Скотленд-Ярда в дождливую субботу, в полуподвальной квартирке рядом со Слоун-сквер в Лондоне. Шел 1931 год.

Весь день брызги луж из-под ног прохожих, спешивших по своим делам, окатывали мокрые стекла на уровне моих глаз. Дождевая вода веером летела из-под колес машин, стекала по ступенькам к моей двери, затапливала весь квартал. Определение для такой погоды было «неумолимая», и самый звук этого слова казался невыразимо безотрадным. Но если учесть приближавшиеся события, обстановку можно было считать на редкость подходящей.

Я читала детективный роман, взятый в скупо освещенной библиотечке писчебумажного магазина напротив, – не то Кристи, не то Сэйерс, не помню. К четырем пополудни, когда уже начинались сумерки, я дочитала детектив. Дождь лил по-прежнему. В жаровне у меня тлели угли – типичное лондонское отопление в те времена, и я загляделась на них, праздно гадая, по силам ли мне написать нечто подобное. В тот год в Англии на вечеринках была популярна игра в убийство: одному из гостей подсовывали листок, где он или она назначались «убийцами»; некоторое время «убийца» выбирал «жертву», а потом начиналось «расследование». По-моему, за этими головоломками – их уже тогда так называли – теплился неподдельный интерес, не найдется ли в доме настоящий труп взамен притворившегося. К счастью, лишь много позже я узнала, что одного французского спеца тоже посещала подобная догадка.

Тешась этой идеей, я ворошила угли в жаровне и мысли в голове, чувствуя, как в неких мрачных глубинах зарождается новый персонаж – хитроумный детектив, разоблачитель преступников.

В комнате стало совсем темно, когда я натянула макинтош, взяла зонтик, поднялась по крутым ступенькам на мостовую и поплыла в дробившемся от дождя свете уличных фонарей в магазин канцтоваров напротив. В магазине пахло сырыми газетами, дешевыми журналами и промокшими посетителями. Купив шесть тетрадей, карандаш и точилку, я пошлепала по лужам обратно домой.

И там, с чувством неведомого доселе удовольствия, я всерьез задумалась о персонаже, который начинал обретать характер.

В детективной литературе того времени сыщик нередко представал эксцентричной натурой, снабженной набором легко узнаваемых причуд и привычек (это если говорить о традиции Шерлока Холмса). Непревзойденный мсье Пуаро Агаты Кристи обладал холеными усами, страстью к порядку и привычкой постоянно упоминать свои «серые клеточки». Лорд Питер Уимзи пера Дороти Л. Сэйерс мог, как я сейчас почти уверена, замучить своими остротами. Милейший Реджи Форчун по воле своего создателя Генри Кристофера Бейли то и дело приговаривал: «Голуба моя! Моя ж вы голуба!» А по ту сторону Атлантического океана действовал некий Фило Вэнс, изъяснявшийся на странном наречии, которое его автор, С. С. Ван Дайн, не постеснялся приписать оксфордскому Баллиол-колледжу.

Насмотревшись на этот паноптикум знаменитых эксцентриков, в тот дождливый день я сочла, что выгодным литературным приемом станет сравнительная обыкновенность моего героя: создам-ка я человека с биографией примерно как у одного из моих друзей-англичан и ярлыки причуд ему на лоб клеить не стану! (Теперь-то я понимаю, почему мои первые книги вообще не имели успеха.)

Мне хотелось, чтобы мой сыщик был профессиональным копом, немного нетипичным в некоторых отношениях: мужчина выгодной внешности и хорошего воспитания, с которым приятно поговорить и куда менее приятно не поладить.

Персонаж мой постепенно обретал плоть.

С самого начала я обнаружила, что довольно много о нем знаю. Ей-богу, я склонна думать, что, начни я писать не детективные романы, а серьезную литературу, мой сыщик все равно появился бы и проявил себя даже в иной обстановке.

Он был высок, худощав, небрежно элегантен и настолько требователен в вопросах чистоты, что окружающие порой диву давались, как это он выбрал профессию полицейского. Он был не лишен сочувствия. Он обладал своеобразным чувством юмора, глубоко страдал от недооценки, однако при всем своем нежелании лезть на первый план и доброжелательной манере общаться иногда представал грозной фигурой со значительными полномочиями. Что до его биографии, она у меня сложилась сразу: младший сын в семье из Бакингемшира, получил образование в Итоне. Старший брат, которого мой сыщик про себя считал недалеким, подвизался на дипломатическом поприще, а мать, которую он любил, обладала сильным характером.

Помню, как я была польщена, когда в начале карьеры моего сыщика один из литературных обозревателей назвал его «этот славный парень Аллейн», потому что так я его и представляла: приятный человек с незаметной на первый взгляд твердостью характера – исключительной твердостью, которая, как я надеялась, еще проявится. В прессе Аллейна в первые годы называли «красавчиком инспектором», что порождало у него чувство острой неловкости.

В дождливый день появления Аллейна на свет у меня мелькнула идея сюжета, отчего он ушел из дипкорпуса в полицию, но отчего-то этот рассказ так и не состоялся.

Возраст Аллейна? Тут мне придется сделать отступление. Его возраст бросил бы вызов теории Эйнштейна, но в этом мой Аллейн не одинок: Эркюль Пуаро, по общепринятому счету, дожил до 122 лет. Дело в том, что вымышленные расследования протекают в эксклюзивном пространственно-временном континууме, где мистер Бакит из «Холодного дома» ведет следствие бок о бок с новейшими, так сказать, поступлениями. Достаточно заметить, что в день появления Аллейна на свет его возраст меня не заботил, и до сих пор так и остается.

Аллейн появился неожиданно и, как возможно решит читатель, из ниоткуда. Один из вопросов, которые часто задают литераторам, – списаны ли их персонажи с «живых людей». Некоторые из моих героев, безусловно, списаны, хотя они прошли целый ряд мутаций и в процессе весьма отдалились от прототипов. Но не Аллейн. Он, насколько я могу судить, не имел иного источника, кроме своего автора. Он вошел, не отрекомендовавшись; и, может быть, в его образ это и вносит крупицу нереальности, но для меня он достаточно реален.

Дороти Л. Сэйерс сурово критиковали – возможно, не без оснований – за ее влюбленность в Уимзи. Может, это действительно было проявлением дурного вкуса и плохого знания людей, хотя ее горячие поклонники этого не признавали. Не скажу, чтобы я питала подобную слабость к своему персонажу, однако постепенно я прониклась к нему симпатией, как к старому приятелю. Смею думать, что и Аллейн в моем обществе весьма удачно развился в трехмерном плане. Мы с ним ездили в ночном экспрессе через новозеландский Норт-Айленд среди вскипавших грязью гейзеров и покрытых снегом гор. Мы катались по английским каналам и исходили Рим, осматривая исторические памятники. По служебной необходимости Аллейн возил нас на остров у берегов Нормандии и водил за кулисы нескольких театров. Он плыл на одном судне с психопатом-убийцей от Тилбери до Кейптауна и произвел аресты минимум в трех деревенских коттеджах, одной больнице, церкви, венецианской гондоле и пабе. Неудивительно, что наш кругозор значительно расширился под давлением этих обстоятельств, ни одно из которых и в проекте не брезжило в ту дождливую субботу в Лондоне.

В первое свое появление Аллейн являлся холостяком. Будучи неравнодушен к противоположному полу, он, однако, не прыгал из койки в койку безответственным образом, пока вел расследования (а если и прыгал, мне об этом ничего не известно). Аллейн был свободен во всех отношениях, пока на лайнере, шедшем из Сувы на Фиджи, не увидел Агату Трой, писавшую картину на палубе. Но до этого оставалось еще полдюжины книг.

Издателей и редакторов ничуть не смутило, когда после еще парочки расследований леди приняла предложение. Это стало свершившимся фактом, и с тех пор мне пришлось иметь дело с женатым сыщиком, его знаменитой супругой и, чуть позже, с их сыном.

Благодаря череде совпадений (и к вящему неудовольствию Аллейна) двое последних нередко оказываются замешанными в его профессиональную деятельность, но в целом мой сыщик умеет разделять работу и семью. О делах он говорит со своим напарником и другом инспектором Фоксом, толстым, спокойным и прямодушным, который вполне степенно вошел в повествование. Они уже давно работают вместе и любезно продолжают брать меня с собой.

Однако в ту памятную субботу все это, как пишут авторы детективов, еще скрывалось за таинственным покровом грядущего. Пламя весело плясало в жаровне, ему вторили тени на стенах моей лондонской квартиры. Я включила свет, открыла тетрадь, заточила карандаш и начала писать. И вот сыщик появился, скромно ожидая своего выхода в четвертой главе, на 58 странице первого издания.

Коль скоро ко мне пожаловал гость, не годилось оставлять его безымянным.

За несколько дней до этого я побывала в Далвич-колледже. Эта школа-пансион (что во всех других странах, кроме Англии, означает частную школу) была основана и весьма щедро облагодетельствована знаменитым актером эпохи Елизаветы I. При колледже есть замечательная картинная галерея и уникальное собрание реликвий театра Шекспира и Марлоу, совершенно очаровавшее меня, большую поклонницу этого театра.

Мой отец был выпускником Далвич-колледжа, «старым аллейнцем», ибо актера елизаветинской эпохи звали аллейном.

Инспектор-детектив Аллейн, Скотленд-Ярд? Звучит.

Разобравшись c фамилией, я какое-то время колебалась по поводу имени, однако новый визит, на этот раз к друзьям в горную Шотландию, познакомил меня с носителями звучных имен, среди которых был Родерик (Рори) Макдональд.

Родерик Аллейн, детектив-инспектор Скотленд-Ярда?

Да!

Кстати, ударение на первый слог.

Портрет Трой

Трой впервые появилась в шестой из книг об Аллейне. В те дни я увлекалась живописью, причем довольно серьезно, и имела привычку оценивать все, что вижу, как возможную тему для новой картины.

По пути из Англии в Новую Зеландию мы зашли в порт Сувы. День был облачный, безветренный и душный: в такую погоду звуки кажутся необыкновенно четкими, а краски – удивительно интенсивными, бьющими по глазам. Пристань Сувы, насколько мне удалось разглядеть с палубы «Ниагары», оказалась весьма примечательной в этом отношении: пронзительная зелень связок бананов, завернутых в банановые листья более темного тона, долговязый фиджиец с копной волос кислотно-малинового (в точности как сари стоявшей рядом индианки) цвета, шлепанье босых ног по мокрым доскам и густые, как из кувшина, гудящие низкие голоса – все это впечатляло, и у меня буквально зачесались пальцы от желания взяться за кисть.

Наш лайнер отчалил от берега, пристань отдалилась, и я осталась с неначатой, несуществующей картиной, отчетливость которой нисколько не изгладилась до сих пор.

Не будет преувеличением сказать, что, когда я начала «Маэстро преступлений», именно тоска по несостоявшемуся побудила меня описать другую художницу на другой палубе, занятую наброском пристани Сувы, и эта мастерица кисти справилась с картиной гораздо лучше меня.

Это была Трой. Именно у Сувы они с Аллейном и познакомились.

Я всегда старалась удерживать обстановку своих произведений в границах личного опыта; наткнувшись на Трой, я решила, что Аллейну тоже суждено ее встретить, и перенесла действие романа в богемную среду. Детектив писался еще до отмены смертной казни в Великобритании, и Трой горячо разделяла мое отвращение к этому ужасному обычаю. Узнав из разговора с одним инспектором-детективом, что и в полиции многие против смертной казни, я сделала Аллейна одним из них. Тень смертного приговора незримо легла между ним и Трой, и только в финале следующего романа, «Смерть в белом галстуке», они наконец соединились. В «Смерти и танцующем лакее» Аллейн и Трой уже были женаты.

Мой лондонский литературный агент, помнится, засомневался, стоит ли женить Аллейна: в то время в детективной литературе преобладала доктрина, что любовную линию сыщика, ведущего расследование, следует оставлять в тени или, в крайнем случае, обращаться с ней с предельной осмотрительностью и избавляться с наискорейшей прытью. Конан Дойл, например, держался такого мнения.

«Для Шерлока Холмса она всегда оставалась “Этой Женщиной”», – начинает он рассказ об Ирен Адлер, но после двух-трех фраз о романтической привязанности отбрасывает эту идею, утверждая, что эмоции (особенно сексуальное влечение) были «ненавистны холодному, точному и удивительно уравновешенному уму» Холмса.

Так на мисс Адлер был поставлен крест.

Исключение из повального негативного отношения к романтике мелькает в классическом «Последнем деле Трента» авторства Бентли, где увлечение Трента одной из подозреваемых легло в основу расследования. Дороти Л. Сэйерс сама переворачивает все с ног на голову, влюбившись в собственного персонажа и усадив в лужу и себя, и его.

Трой появилась в тот период, когда стопроцентно порядочных литературных героинь звали Далси, Эдит, Сесили, Мона, Мадлен и даже, увы, Глэдис. Я же хотела, чтобы имя у моей художницы было самое обыкновенное, и мне на ум пришла Агата (не из-за Агаты Кристи!), зато фамилию я подбирала необычную, но чтобы сочеталась с именем. И стала она Агатой Трой[2], и неизменно подписывала свои картины «Трой», и так ее все и звали. «Смерть в белом галстуке» могла называться «Осада Трой».

Живопись Агаты Трой далека от академической, однако ее нельзя назвать абстрактной. Ее манеру отличает неуловимо-тонкое ощущение движения, возникающее из кажущегося хаоса форм и линий. Трой не перестает сожалеть, что так и не написала портрет Изабеллы Соммиты, заказанный ей в романе, который я сейчас пишу. Певица пожелала быть запечатленной с широко открытым ртом, издающей свое знаменитое «ля» третьей октавы сразу после «до». Вряд ли бы дива осталась довольна результатом, но рабочее название портрета было «Звук торжества».

Из Трой и Аллейна получилась прекрасная пара. Ни тот, ни другая не совали нос в работу супруга (и) без спросу, что в случае Трой означало то и дело спрашивать, вскипать из-за ответов и обязательно высказывать свои предположения. В разлуке она очень тоскует по Аллейну, а разлуки у них случаются часто, учитывая характер их деятельности. Тогда каждый из них чувствует, будто лишился самой важной своей части, и они осыпают друг друга письмами, словно любовники.

Пожалуй, мне стоит рекомендовать ревнителям правдоподобия не придираться к количеству совпадений, в результате которых Трой оказывается участницей расследований мужа: Аллейн и так мирится с этим скрепя сердце. Агата – персонаж малоразговорчивый и замкнутый и по болезненной чувствительности составит конкуренцию морскому ежу, но она учится быть смелее и даже развивает в себе хладнокровие.

«В конце концов, – размышляет Агата, – я вышла за него замуж, и из меня выйдет очень скучная супруга, если я буду то и дело вздрагивать, как кисейная барышня».

Мне импонирует Трой. Когда я пишу о ней, я так и вижу ее короткие темные волосы, узкое лицо и руки. Она рассеянная, скромная и смешная, но свои картины пишет увлеченно, забывая обо всем на свете. Меня неизменно радует, когда Трой нравится и читателям.

Короткие расследования Родерика Аллейна

Смерть в прямом эфире

Двадцать пятого декабря в семь тридцать утра мистер Септимус Тонкс был найден мертвым возле своего радиоприемника.

Обнаружила его Эмили Паркс, младшая служанка. Толкнув дверь бедром, она вошла, неся щетку для пола, метелочку для обметания пыли и метелку для ковров, и тут ее сильно напугал звучный мужской голос из темноты.

– Доброе утро, – произнес голос, безукоризненно артикулируя каждый слог. – С Рождеством!

Эмили вскрикнула, однако негромко, уже сообразив, в чем дело: хозяин перед сном забыл выключить радиоприемник. Она раздвинула портьеры, впустив в комнату белесоватую мглу, именуемую рождественским лондонским рассветом, включила свет – и увидела хозяина.

Септимус Тонкс припал к своему радиоприемнику – небольшому, но дорогому, сделанному на заказ, и сидел к Эмили спиной, подавшись вперед всем телом.

Руки со странно вытянутыми сложенными пальцами лежали на консоли под круглыми ручками настройки и громкости. Навалившись на тумбу, Тонкс даже голову положил на радиоприемник, будто выслушивая его внутренние секреты. Эмили видела лысину, обрамленную жидкими прядками сальных волос. Септимус Тонкс не шевелился.

– Простите, сэр, – выдохнула Эмили, снова удивившись. Восторженное отношение к радио у мистера Тонкса никогда не доходило до того, чтобы включать приемник в полвосьмого утра.

– …Праздничная рождественская служба, – вещал бархатный интеллигентный голос. Мистер Тонкс сидел совершенно неподвижно. Эмили, как и все слуги в доме, трепетала перед хозяином и не знала, как лучше – остаться или уйти. Уставившись во все глаза на Септимуса, она разглядела, что хозяин в смокинге. Комната наполнилась оглушительным колокольным перезвоном.

Эмили широко разинула рот и истошно закричала.

Первым в дверях появился дворецкий Чейз, бледный и даже вялый, но с властными замашками.

– Как понимать это безобразие? – осведомился он и увидел Септимуса Тонкса. Чейз подошел к креслу, нагнулся и заглянул в лицо хозяину.

Самообладания он не утратил, однако громко ахнул:

– Боже мой!

И добавил, обращаясь к Эмили:

– Да заткни ты свою чертову глотку!

Употребление бранного слова выдало его волнение. Дворецкий схватил Эмили за плечи и толкнул к двери, куда как раз подоспел секретарь Хислоп в халате.

– Послушайте, Чейз, что все это зна… – начал Хислоп, но его голос потонул в перезвоне колоколов и новых воплях служанки.

Чейз зажал Эмили рот своей пухлой белой рукой.

– В кабинете, с вашего позволения, несчастный случай, сэр… Марш в свою комнату и прекрати вопить, не то не обрадуешься! – бросил он Эмили, которая как угорелая кинулась прочь и врезалась в сбежавшихся слуг, образовавших в конце коридора подобие пробки.

Чейз и Хислоп вернулись в кабинет. Дворецкий запер дверь, и они уставились на тело Септимуса Тонкса. Первым молчание нарушил секретарь.

– Но… но… он же мертв! – проговорил субтильный Хислоп.

– Полагаю, сомнений в этом нет? – прошептал Чейз.

– Поглядите на его лицо! Сомнения! О боже!

Мистер Хислоп протянул свою тонкую ручку к склоненной голове и поспешно отдернул ее. Чейз, менее щепетильный, взялся за сведенное запястье хозяина и повел руку вверх. Тело, будто деревянное, вдруг опрокинулось навзничь, и другая рука чувствительно задела дворецкого по лицу. Выругавшись, Чейз отскочил.

Септимус Тонкс лежал на полу. Сведенные окоченением руки и ноги торчали вверх, страшное лицо оказалось на свету. Чейз указал на правую руку мертвеца. Большой, указательный и средний пальцы слегка почернели.

«Бом-бом, бом-бом», – наперебой надрывались колокола.

– Ради бога, уберите этот звон! – закричал секретарь Хислоп. Чейз дотянулся до выключателя на стене. Во внезапно наступившей тишине послышалось дребезжание дверной ручки и голос Гая Тонкса из коридора:

– Хислоп! Мистер Хислоп! Чейз! Что случилось?

– Одну минуту, мистер Гай! – Чейз взглянул на секретаря. – Лучше вы, сэр.

Так Хислопу выпала миссия обрушить новость на семью. Его сбивчивое объяснение выслушали в ошеломленной тишине, которую нарушил Гай, старший из троих детей, впервые высказавшись по делу:

– А что его прикончило?

– Это невероятно, – выпалил Хислоп, – невероятно! У него вид, будто его…

– Ударило током, – закончил за него Гай.

– Послать за доктором? – робко осведомился Хислоп.

– Разумеется. Действуйте, мистер Хислоп. Звоните доктору Медоусу.

Хислоп побежал к телефону, а Гай вернулся к родным. Доктор Медоус, живший буквально напротив, пришел через пять минут. Он осмотрел тело, не трогая его, и опросил Чейза и Хислопа. Чейз был очень многословен насчет ожогов на руке мертвеца. Он снова и снова повторял фразу «поражение электричеством».

– У меня был двоюродный брат, сэр, которого убила молния, и как только я увидел руку мистера Тонкса…

– Да-да, – отмахнулся доктор Медоус. – Вы уже говорили. Ожоги я и сам вижу.

– Поражение электричеством, – повторил Чейз. – Значит, будет дознание.

Доктор Медоус прикрикнул на дворецкого и велел привести Эмили, а сам пошел к родственникам покойного – Гаю, Артуру, Филиппе и их матери. Семейство собралось у холодного очага в гостиной. Филиппа, опустившись на колени перед камином, пыталась развести огонь.

– Ну что там? – спросил Артур, едва доктор вошел.

– Судя по всему, смертельный удар током. Гай, мне нужно сказать вам два слова. Филиппа, будьте умницей, позаботьтесь о маме, напоите ее кофе с капелькой бренди. Куда запропастились чертовы горничные? Идемте, Гай.

Отведя Гая в сторону, доктор сказал, что нужно сообщить в полицию.

– В полицию! – Смуглое лицо Гая побледнело. – Зачем? Что им тут делать?

– Скорее всего, нечего, но полицию необходимо поставить в известность. При данных обстоятельствах я не могу выдать заключения о смерти. Если он умер от поражения электротоком, как это произошло?

– Но полиция! – повторил Гай. – Только этого не хватало! Мистер Медоус, ради всего святого, не могли бы вы…

– Не могу, – отрезал доктор Медоус. – Простите, Гай, так положено.

– Разве нельзя обождать? Осмотрите его еще раз. Вы же толком его не осматривали!

– Я не хочу его перемещать, поэтому и не осматриваю. Мужайтесь, юноша. Знаете, у меня в Скотленд-Ярде есть хороший знакомый, Аллейн, образцовый джентльмен и умница. Он, конечно, обрушит на меня громы и молнии, однако если он в Лондоне, то непременно приедет и максимально смягчит для вас неприятную процедуру… Возвращайтесь к матери, а я пока позвоню Аллейну.

Вот каким образом старший инспектор-детектив Родерик Аллейн встретил, можно сказать, Рождество на работе. Долг есть долг, и, как он не преминул подчеркнуть в разговоре с Медоусом, он в любом случае поехал бы к несчастным Тонксам. С родственниками покойного Аллейн держался со своей обычной отстраненной любезностью. С ним приехали дюжего сложения здоровяк – инспектор Фокс – и медицинский эксперт из ближайшего полицейского участка. Доктор Медоус провел их в кабинет, и Аллейн в свою очередь увидел ужасного кадавра, бывшего еще вчера Септимусом Тонксом.

– Он лежал вот так, когда его нашли?

– Нет. Насколько я понял, он навалился на тумбу радиоприемника, а руки лежали сверху. Должно быть, потеряв сознание, он рухнул вперед, но его удержали подлокотники кресла и тумба.

– Кто же его переместил?

– Чейз, дворецкий. Он клянется, что хотел только приподнять хозяину руку. Трупное окоченение хорошо выражено.

Аллейн подхватил тело под жесткую шею и приподнял его. Мертвый Тонкс снова оказался в сидячем положении.

– Вот так, Кёртис, – сказал Аллейн полицейскому врачу и повернулся к помощнику: – Позови, пожалуйста, фотографа, Фокс.

Фотограф сделал четыре снимка и ушел. Аллейн мелом отметил положение рук и ног, составил подробный план комнаты и повернулся к экспертам:

– Вы считаете, это поражение электротоком?

– Похоже на то, – сказал Кёртис. – Необходимо вскрытие.

– Вскрытие само собой, но поглядите на его руки – характерные ожоги. Большой, указательный и средний пальцы сложены вместе и лежат под ручками регулировки. В роковой момент Тонкс настраивал свою шарманку.

– Ух, ничего себе! – в первый раз подал голос инспектор Фокс.

– То есть вы хотите сказать, что его ударило током от радиоприемника? – уточнил доктор Медоус.

– Не знаю. Я лишь делаю вывод, что в момент смерти он держался за ручки настройки.

– Радио еще играло, когда служанка нашла тело. Дворецкий выключил приемник с настенного выключателя и не получил удара током.

– Давай, напарник, – кивнул Аллейн Фоксу. Тот нагнулся к выключателю на стене.

– Осторожнее, – попросил Аллейн.

– У меня подошвы резиновые, – обнадежил его Фокс, нажимая клавишу. Приемник ожил, набрал звук и оглушительно заявил о себе – от мощного «Ноэль, Ноэль!» завибрировали стены. Фокс вновь нажал на клавишу выключателя.

– Надо бы заглянуть в этот ящик, – сказал он.

– Заглянешь, старина, обязательно заглянешь, – пообещал Аллейн. – Но сперва переместим, пожалуй, тело. Вы приглядите за этим, Медоус? Фокс, сходи, пожалуйста, за Бейли, он ждет в машине.

Кёртис, Хислоп и Медоус перенесли Септимуса Тонкса в свободную комнату на первом этаже. Это было трудное и страшное занятие – тащить сведенное судорогой тело. Доктор Медоус вернулся один, отирая потный лоб, и наткнулся на сержанта Бейли, опытного дактилоскописта, снимавшего отпечатки с корпуса радиоприемника.

– Зачем это? – не удержался доктор Медоус. – Хотите выяснить, не химичил ли покойный с электронными потрохами?

– Покойный, – отозвался Аллейн, – или кто-то еще.

– Хм! – Доктор Медоус взглянул на инспектора. – Похоже, вы со мной согласны. Вы тоже подозреваете?..

– Подозреваю? Ну что вы, я самый простосердечный человек на свете. Я лишь соблюдаю порядок. Как у вас дела, Бейли?

– Есть четкий отпечаток с подлокотника. По всей видимости, принадлежит покойному.

– Позже сверим. А что с приемником?

Фокс рукой в перчатке стянул со стерженька круглую ручку громкости.

– Вроде все нормально, – сказал Бейли. – Изящная вещица. Очень неплохая игрушка, сэр. – Направив луч фонарика на заднюю стенку радиоприемника, он открутил пару нижних винтов и снял корпус.

– А для чего служит это отверстие? – спросил Аллейн.

– Какое отверстие, сэр? – переспросил Фокс.

– В панели над ручкой просверлено сквозное отверстие диаметром примерно в одну восьмую дюйма. Край ручки закрывает отверстие, его легко проглядеть. Посветите сюда, Бейли. Да-да, вот здесь, видите?

Фокс наклонился и хмыкнул. Тонкий, как игла, лучик света выходил из передней панели радиоприемника.

– Какие-то новости, сэр, – сказал Бейли с другой стороны. – Я вообще не знаю, для чего это.

Аллейн сам снял ручку настройки.

– А вот и еще одно, – пробормотал он. – Маленькие аккуратные дырочки, просверлены недавно. Значит, это что-то необычное?

– Не то слово, сэр, – ответил Фокс.

– Оставьте-ка нас, Медоус, – попросил Аллейн.

– Какого черта? – с негодованием осведомился доктор Медоус. – На что вы намекаете? Почему мне нельзя здесь быть?

– Вам следует находиться со скорбящими родственниками. Где ваша врачебно-покойницкая этика?

– Родственников я успокоил. Что вы тут затеваете?

– И кто тут подозрительный? – кротко осведомился Аллейн. – Впрочем, можете задержаться. Расскажите мне о Тонксах. Кто они? Что за человек был Септимус Тонкс?

– Тяжелым, раз уж вы спрашиваете.

– Нельзя ли поподробнее?

Доктор Медоус уселся и прикурил сигарету.

– Неотесанный выходец из так называемых низов, – начал он. – Бездушный, жесткий как подошва. Грубость в нем преобладала над вульгарностью.

– Как доктор Джонсон?

– Ни в малейшей степени! Не перебивайте. Я его знал четверть века. Его жена, Изабель Форстон, жила с нами по соседству в Дорсете. Я принимал его детей в нашу юдоль слез, и во многих отношениях судьба им выпала, ей-богу, незавидная. Та еще семейка… Последние десять лет Изабель в таком состоянии, что всякие штукари от психиатрии зашлись бы в экстазе. Но я всего лишь старомодный врач общей практики и скажу, что у нее запущенный истерический невроз. Боялась своего мужа до судорожных припадков.

– Не могу понять, для чего эти дырки, – буркнул Фокс, обращаясь к Бейли.

– Продолжайте, Медоус, – попросил Аллейн.

– Я взялся за Сепа полтора года назад и прямо сказал ему, что все ее болезни от расстроенной психики. А он поглядел на меня со странной ухмылкой и заявил: «Не знал, что у нее вообще есть мозги»… Слушайте, я не могу так откровенничать о своих пациентах, я же их семейный врач!

– Вы прекрасно знаете, что сказанное вами не выйдет за пределы этой комнаты, разве что…

– Что – разве что?

– Разве что этого потребуют обстоятельства. Продолжайте же.

Но доктор Медоус поспешил отговориться профессиональной этикой, добавив лишь, что мистер Тонкс страдал гипертонией и имел слабое сердце, что Гай служит в его конторе, что Артур мечтал изучать живопись, но отец приказал ему готовиться поступать на юридический, а Филиппа бредила сценой, однако ей было велено выбросить этот вздор из головы.

– Значит, он тиранил своих детей, – заключил Аллейн.

– Выясняйте сами, я ухожу! – Доктор Медоус дошел до двери и вернулся. – Ладно, скажу еще кое-что. Вчера тут был скандал. Я договорился с этим худосочным Хислопом – он, знаете ли, не лишен здравого смысла – известить меня, если что-нибудь расстроит миссис Сеп. Ну, сильно расстроит. Рискну показаться нескромным, но я без обиняков сказал, чтобы за мной послали не мешкая, если Сеп опять сорвется, потому что Изабель и дети уже не выдерживают. Он ведь сильно пил… Так вот, вчера в двадцать минут одиннадцатого мне позвонил Хислоп и сказал, что в доме страшный скандал: Сеп орет на Фипс – то есть Филиппу, ее все зовут Фипс – в ее комнате. Изабель – миссис Тонкс – с его слов, легла спать. У меня выдался трудный день, мне не хотелось срываться и бежать. Я попросил Хислопа, если скандал не утихнет, позвонить мне через полчаса и не попадаться Сепу на глаза, а оставаться в своей комнате через стенку от Фипс и убедиться, что с девочкой все в порядке, когда Сеп уберется. Хислоп был косвенно причастен к этому скандалу – не ваше дело как. Всех слуг отпустили на Рождество, и я сказал Хислопу, что если через полчаса не дождусь от него звонка, то позвоню сам, а если никто не возьмет трубку, значит, все отправились на боковую. Я действительно позвонил, не получил ответа и лег спать. Вот и все. А теперь разрешите откланяться. Кёртис знает, где меня найти, – вы же захотите меня допросить! Счастливо оставаться.

Когда доктор ушел, Аллейн принялся безостановочно кружить по комнате. Фокс и Бейли, занятые радиоприемником, настолько углубились в свое занятие, что ничего не замечали.

– Не понимаю, как приемник мог угробить этого джентльмена, – проворчал Фокс. – Ручки в полном порядке. Все как и должно быть. Взгляните, сэр.

Он повернулся к стене и щелкнул выключателем. Послышался протяжный гул.

– …завершает программу рождественских гимнов, – сказало радио.

– Очень хороший звук, – одобрительно заметил Фокс.

– Тут что-то есть, сэр, – вдруг произнес Бейли.

– Нашел опилки? – тут же спросил Аллейн.

– В точку, – поразился Бейли.

Аллейн заглянул в радиоприемник, подсвечивая фонариком, и подобрал две крошечные дорожки опилок под отверстиями.

– Первая удача, – отметил Аллейн и нагнулся к розетке. – Ба, да тут двухпозиционный выключатель – на приемник и на радиатор! Мне казалось, они запрещены законом. Интересные дела… А ну-ка, взглянем еще раз на эти ручки.

Он оглядел упомянутые ручки – обычная радиофурнитура, круглые бакелитовые шишечки, плотно надевающиеся на стальные стержни, торчавшие из передней панели.

– Как ты и сказал, – пробормотал Аллейн, – они в полном порядке. Погодите. – Он вынул из кармана лупу и, прищурившись, осмотрел один из стержней. – Да-а. А что, эти штуковины оборачивают промокательной бумагой, Фокс?

– Промокательной?! – воскликнул Фокс. – Нет!

Аллейн поскреб оба стержня своим перочинным ножиком, держа снизу открытый конверт, затем поднялся и подошел к письменному столу.

– У пресс-папье оторван уголок промокашки, – констатировал он. – Кажется, ты говорил, Бейли, что на корпусе нет никаких отпечатков?

– Никаких, – мрачно подтвердил Бейли.

– На пресс-папье будет либо чисто, либо слишком много, но попытайся, Бейли, попробуй, – сказал Аллейн, кружа по комнате и глядя в пол. Подойдя к окну, он остановился. – Фокс! – позвал он. – Улика. Самое что ни на есть вещественное доказательство.

– Что там? – спросил Фокс.

– Случайный клочок промокашки, не меньше. – Взгляд Аллейна поднялся по краю оконной портьеры. – Неужели глаза меня не обманывают?

Он взял стул, встал на сиденье и рукой в перчатке стянул наконечники карниза для портьер.

– Взгляните. – Аллейн вернулся к радиоприемнику, снял бакелитовые ручки и положил рядом с наконечниками.

Десять минут спустя инспектор Фокс постучал в гостиную. Дверь открыл Гай Тонкс. Филиппа развела-таки огонь в камине, и вся семья собралась вокруг. Тонксы выглядели так, будто никто из них уже долгое время не двигался и не произносил ни слова.

Первой заговорила Филиппа, обращаясь к Фоксу:

– Вам нужен кто-то из нас?

– Если можно, мисс, – ответил Фокс, – инспектор Аллейн хотел бы перемолвиться словечком с мистером Гаем Тонксом, с его позволения.

– Я приду, – сказал Гай и первым пошел в кабинет. У двери он остановился. – А он… отец… так там и…

– Нет, сэр, – успокаивающе заверил Фокс. – Там его уже нет.

Выпрямившись, Гай вошел в кабинет в сопровождении Фокса. Аллейн в одиночестве сидел за письменным столом. При виде вошедших он поднялся.

– Вы хотели со мной говорить? – спросил Гай.

– Да, если можно. Случившееся стало для вас огромным шоком. Не желаете ли присесть?

Гай сел на самый дальний от радиоприемника стул.

– Что убило моего отца? С ним случился удар?

– Врачи пока не знают точно. Необходимо провести вскрытие.

– Господи боже! И следствие?

– Боюсь, что да.

– Это ужасно! – яростно сказал Гай. – Что за причину подозревают эти коновалы? Почему, черт побери, они напускают на себя столько таинственности? Отчего он скончался?

– Специалисты полагают, что от удара током.

– Как все произошло?

– Мы не знаем. Очевидно, током его ударило от радиоприемника.

– Но это никак невозможно, там же защита «от дурака»…

– Это если в них не ковыряться.

Гай чуть заметно вздрогнул. Затем в его глазах появилось облегчение, и он словно расслабился.

– Ну конечно, – произнес он. – Он вечно лазил внутрь. Что он там замкнул?

– Ничего.

– Но вы же сказали, если его убило током, значит, он ковырялся в приборе!

– Если кто-то и переделывал схему, сразу после случившегося все привели в порядок.

Рот у Гая приоткрылся, но он ничего не вымолвил. Лицо его побелело.

– А ваш отец, как вы понимаете, – продолжал Аллейн, – сделать это уже не мог.

– То есть он умер не из-за приемника?

– Причину смерти мы надеемся установить во время вскрытия.

– Я ничего не смыслю в радиотехнике, – вдруг сказал Гай. – Я просто не понимаю. Это какая-то бессмыслица. Никто к приемнику не прикасался, кроме отца. Он над ним трясся. Мы и близко не подходили.

– Понимаю. Он был радиолюбителем?

– Да, это его единственное увлечение, помимо… бизнеса.

– Один из моих людей разбирается в технике, – заметил Аллейн. – По его словам, приемник замечательно хорошего качества. Вы, по вашим словам, не знаток. А кто еще в доме технического склада?

– Мой младший брат одно время увлекался, но забросил. Отец не позволил держать в доме еще один радиоприемник.

– Возможно, ваш брат чем-нибудь нам поможет?

– Но если приемник уже в порядке…

– Нам необходимо изучить все версии.

– Вы так говорите, будто… будто…

– Я говорю так, как обязан говорить перед началом расследования, – сказал Аллейн. – Кто питал неприязнь к вашему отцу, мистер Тонкс?

Гай вздернул подбородок и отчеканил, глядя Аллейну прямо в глаза:

– Почти все, кто его знал.

– Это преувеличение?

– Нет. Вы ведь думаете, что его убили.

Аллейн неожиданно показал на письменный стол рядом с собой.

– Вы раньше видели эти вещицы? – резко спросил он. Гай уставился на две черные шишечки, лежавшие в пепельнице.

– Эти? – переспросил он. – Нет. А что это?

– Я считаю, это орудия преступления, способствовавшие наступлению смерти вашего отца.

Дверь кабинета открылась, и вошел Артур Тонкс.

– Гай, что происходит? Мы не можем целый день сидеть в гостиной, я этого не выдержу. Бога ради, что с ним случилось?

– Копы считают, что его убили эти штуки, – ответил Гай.

– Эти? – На долю секунды взгляд Артура метнулся к карнизам, веки дрогнули, и он вновь отвел глаза. – Что вы имеете в виду? – спросил он у Аллейна.

– Попробуйте надеть любой из этих наконечников на стержень регулировки громкости.

– Но они же металлические! – замялся Артур.

– Приемник отключен, – подсказал Аллейн.

Артур взял из пепельницы кругляш, повернулся к приемнику и надел наконечник на один из выступающих стержней.

– Слишком свободно, – тут же сказал он. – Он бы свалился.

– Нет, если его чем-нибудь набить – например, промокательной бумагой.

– А где вы их взяли? – требовательно спросил Артур.

– Вы же узнали эти шарики, разве нет? Я видел, как вы взглянули на карниз для штор.

– Конечно, узнал. В прошлом году я рисовал портрет Филиппы на фоне этих портьер, когда он был в отъезде. Эти чертовы набалдашники я тоже выписал.

– Послушайте, – вмешался Гай, – к чему вы клоните, мистер Аллейн? Если вы полагаете, что мой брат…

– Я?! – вскричал Артур. – При чем тут я? С какой стати мне…

– Я нашел фрагменты промокательной бумаги на стержнях и внутри металлических шариков, – сообщил Аллейн. – Это навело меня на мысль, что бакелитовые ручки заменили металлическими кругляшами. Поразительное сходство, не правда ли? Нет, если присмотреться, конечно, видно, что они не идентичны, однако разница едва заметна.

Артур ничего не ответил, пристально глядя на радиоприемник.

– Я всегда хотел его рассмотреть, – неожиданно проговорил он.

– Он к вашим услугам, – вежливо сказал Аллейн. – Мы с ним пока закончили.

– Слушайте, – вдруг произнес Артур. – Допустим, бакелитовые ручки заменили металлическими, но это бы его не убило. Его вообще бы током не ударило – стержни-то заземлены.

– А вы заметили крошечные отверстия, просверленные в передней панели? – осведомился Аллейн. – Они там нужны, как вы считаете?

Артур пригляделся к маленьким стальным стержням.

– Господи, Гай, а ведь он прав, – ахнул он. – Так вот как это сделали…

– Инспектор Фокс говорит, – продолжал Аллейн, – что через эти отверстия можно пропустить проводочки, а от трансформатора – прокинуть провод к одной из ручек.

– А другую заземлить, – подтвердил Фокс. – Это пусть эксперты скажут. Покойник получил примерно триста вольт.

– Этого недостаточно, – быстро возразил Артур. – Силы тока в проводке не хватило бы даже на минимальные повреждения – там всего несколько сотых ампера.

– Я не специалист, – сказал Аллейн, – но поверю вам на слово. Тогда зачем просверлены отверстия? Неужели кто-то решил разыграть вашего отца?

– Разыграть? Его?! – Артур неприятно засмеялся. – Ты слышал, Гай?

– Заткнись, – оборвал его Гай. – Он все-таки умер.

– Такое счастье, даже не верится…

– Не строй из себя идиота, черт побери! Соберись, Артур! Ты что, не понимаешь, к чему все идет? Они считают, что его убили.

– Убили? Вот тут они ошибаются. Ни у кого из нас не хватило бы на это духу. Поглядите на меня, инспектор. У меня такой тремор, что врачи в один голос говорят – я никогда не смогу рисовать. Руки у меня дрожат с детства после того, как он на сутки запер меня в темном погребе. Поглядите на Гая – он не такой слабак, как я, но и ему пришлось прогнуться. Мы были приучены к повиновению. Вам известно, что…

– Подождите, – тихо попросил Аллейн. – Ваш брат совершенно прав, вам лучше обдумывать свои слова. Речь идет о преднамеренном убийстве.

– Благодарю вас, сэр, – отозвался Гай. – Это в высшей степени порядочно с вашей стороны. Артур, видите ли, вне себя, у него шок…

– Облегчение у меня, ты хотел сказать, – возразил Артур. – Не глупи, я его не убивал, и это скоро установят. Никто его не убивал. Должно быть какое-то объяснение.

– Попрошу вас обоих послушать меня, – сказал Аллейн. – Я задам вам несколько вопросов. Отвечать вы не обязаны, хотя благоразумнее будет ответить. Насколько я понял, никто, кроме вашего отца, к приемнику не прикасался. Кто-либо из вас когда-нибудь входил в кабинет, когда приемник работал?

– Нет, если только он не желал разнообразить программу очередным измывательством, – ответил Артур.

Аллейн повернулся к Гаю, который испепелял брата взглядом.

– Я хочу знать, что происходило в доме вчера вечером. Врачи назвали приблизительное время смерти – от трех до восьми часов до обнаружения тела. Надо сузить этот интервал.

– Я видел его без четверти девять, – медленно начал Гай. – Я собирался на званый ужин в «Савой» и спустился вниз, а он шел через холл из гостиной в свою комнату.

– Вы видели его позже восьми сорока пяти, мистер Артур?

– Нет, но я его слышал. Они с Хислопом тут работали. Хислоп попытался отпроситься на Рождество, но отец тут же нашел с десяток срочных писем, на которые требовалось ответить. Знаешь, Гай, он все-таки был ненормальный. Уверен, доктор Медоус того же мнения.

– Во сколько вы его слышали? – спросил Аллейн.

– Вскоре после ухода Гая. Я работал над рисунком в своей комнате – она над его кабинетом – и слышал, как он орет на маленького Хислопа. Было почти десять вечера, ведь в десять ровно я ушел на вечеринку нашей студии… Из холла мне было слышно, как он разоряется.

– А когда, – спросил Аллейн, – вы оба вернулись?

– Я пришел домой в двадцать минут первого, – тут же ответил Гай. – Я могу точно сказать, потому что мы праздновали в «У Карло», а там ровно в полночь ставят бесплатную выпивку. После этого мы разошлись. Я вернулся домой на такси. Радио гремело на всю мощь.

– Но голосов вы не слышали?

– Нет, только радио.

– А вы, мистер Артур?

– Да бог его знает, когда я вернулся. Во втором часу. В доме было темно и абсолютно тихо.

– У вас свой ключ?

– Да, – ответил за него Гай. – У каждого из нас есть ключи. Мы всегда оставляем их на крючке в прихожей. Вернувшись, я еще обратил внимание, что ключа Артура нет.

– А остальные? Откуда вы знали, что нет именно ключа вашего брата?

– У матери ключа вообще нет, а Фипс свой потеряла несколько недель назад. И потом, я же знал, что они дома, стало быть, отсутствовал Артур.

– Спасибо, – съязвил Артур.

– Вы не заглянули в кабинет, когда вернулись? – обратился к нему Аллейн.

– Господи, нет, конечно! – вырвалось у Артура, будто сама мысль об этом показалась ему больной фантазией. – Надо же, – вдруг сказал он. – А ведь он сидел там уже мертвый. Вот странно. – Он нервно засмеялся. – Сидел в темноте за закрытой дверью…

– Откуда вы узнали, что в кабинете выключен свет?

– В смысле? Под дверью света-то не было!

– Понятно. Будьте любезны, возвращайтесь к вашей матушке. Если моя просьба не затруднит вашу сестру, мне бы хотелось, чтобы она зашла в кабинет. Фокс, пригласи ее, пожалуйста.

Помощник инспектора вернулся в гостиную с Гаем и Артуром и остался там, якобы не замечая неловкости, которую его присутствие вызывало у Тонксов. Впрочем, там уже находился Бейли, делая вид, что осматривает розетки.

Филиппа незамедлительно явилась в кабинет. Ее первая фраза была весьма красноречива.

– Могу я чем-нибудь помочь? – спросила она.

– Очень любезно с вашей стороны отнестись к этому именно так, – похвалил ее Аллейн. – Не стану злоупотреблять вашим временем. Не сомневаюсь, что утреннее происшествие стало для вас шоком…

– Пожалуй, – согласилась Филиппа. Аллейн, не удержавшись, бросил на нее взгляд. – Я хотела сказать, – начала объяснять девушка, – что я, наверное, шокирована, но отчего-то почти ничего не чувствую. Я только хочу, чтобы это как можно скорее закончилось, чтобы все обдумать. Пожалуйста, расскажите мне, что произошло.

Аллейн объяснил, что, по выводам сыщиков, ее отец получил сильнейший удар током при необычных и загадочных обстоятельствах. Он не стал говорить, что подозревает преднамеренное убийство.

– Вряд ли я смогу вам существенно помочь, – огорчилась Филиппа, – но продолжайте.

– Я хочу попытаться выяснить, кто последним видел вашего отца или говорил с ним.

– Надо полагать, что я, – не теряя самообладания, ответила Филиппа. – У нас произошла ссора, а потом я легла спать.

– Из-за чего?

– Не думаю, что это имеет большое значение.

Аллейн сделал паузу. Когда он снова заговорил, его слова звучали серьезно и веско:

– Послушайте, практически не осталось сомнений, что ваш отец умер от удара тока, полученного от этого радиоприемника. Обстоятельства, насколько я понимаю, уникальные: обычно приемники не способны причинить смертельную электротравму. Мы осмотрели прибор и склонны полагать, что радиосхему вчера вечером изменили, и весьма радикально. Возможно, это экспериментировал ваш отец. Если, допустим, что-то завладело его вниманием или вывело из себя, он, забывшись, мог произвести опасные переделки.

– Вы же сами в это не верите? – спокойно уточнила Филиппа.

– Раз вы спрашиваете, нет, – ответил Аллейн.

– Понимаю, – сказала девушка. – Вы считаете, что он был убит, но не уверены. – Она побледнела, однако твердо закончила: – В таком случае понятно, зачем вам подробности скандала.

– И всего, что происходило вчера вечером, – добавил Аллейн.

– А произошло вот что, – начала Филиппа. – В начале одиннадцатого я вышла в холл. Я слышала, как Артур ушел, и машинально поглядела на часы: было пять минут одиннадцатого. В коридоре я увидела секретаря отца, Ричарда Хислопа. Он отвернулся, но недостаточно быстро, и я успела заметить… У меня вырвалось: «Вы плачете!» Мы посмотрели друг на друга. Я спросила, почему он это терпит – секретари у отца не задерживались. Хислоп ответил, что вынужден терпеть. Он вдовец с двумя детьми. У него счета от докторов и другие расходы. Не стану рассказывать о его форменном рабстве у моего отца или об изощренных издевательствах, которые ему приходилось выносить. Мне кажется, наш отец был сумасшедшим, настоящим помешанным. Ричард сбивчиво выложил все это полным ужаса шепотом. Он у нас два года, но до вчерашнего дня я не понимала, что мы… что… – Легкий румянец окрасил ее щеки. – Он такой смешной маленький человечек. Ничего похожего на то, как я привыкла себе представлять… Не красавец, не магнетическая личность – словом, ничего такого…

Она замолчала с растерянным видом.

– Да? – отозвался Аллейн.

– Понимаете, я вдруг обнаружила, что влюблена в него. И Ричард тоже это понял. Он сказал: «Конечно, это абсолютно безнадежно. Союз между нами… Какая нелепая, смешная мысль». А я обняла его и поцеловала. Странно, но это получилось как-то само. И тут отец вышел из кабинета и увидел нас.

– Не повезло, – посочувствовал Аллейн.

– Еще как… По лицу отца разлилось искреннее удовольствие – он едва не облизнулся. Исполнительность Ричарда его давно раздражала – приходилось изобретать причины обходиться с ним по-скотски, однако теперь, разумеется… Он велел Ричарду зайти в кабинет, а мне – отправляться в мою комнату и пошел за мной наверх. Ричард тоже порывался пойти, но я попросила его этого не делать. Отец… Я не стану пересказывать вам, что он сказал. Из увиденного он сделал самые худшие выводы из возможных. Он был невероятно гнусен, кричал на меня как помешанный. Он и правда будто потерял рассудок. Наверное, это был приступ белой горячки – он же страшно пил… Зря я вам все это рассказываю, да?

– О нет, – заверил Аллейн.

– Я ничего не чувствую, даже облегчения. Мальчики откровенно выдохнули, а я… Но я и не боюсь больше. – Она смотрела на Аллейна, о чем-то напряженно думая. – Невиновным ведь нечего бояться, не правда ли?

– Такова аксиома полицейского расследования, – подтвердил Аллейн, гадая, невиновна ли Филиппа в самом деле.

– Это никак не может быть убийством, – сказала Филиппа. – Мы все слишком боялись его убивать. Мне кажется, он бы победил, даже если бы мы попытались. Он бы нашел способ нанести ответный удар… – Она прижала пальцы к глазам. – Что-то я запуталась.

– По-моему, вы потрясены сильнее, чем сознаете. Я постараюсь побыстрее. Ваш отец устроил безобразную сцену в вашей комнате. Вы сказали, что он кричал на вас. Это кто-нибудь слышал?

– Да, мама. Она вошла ко мне.

– А дальше?

– Я сказала: «Иди, родная, все в порядке». Я не хотела ее в это втягивать. Он едва не свел ее в могилу своими выходками. Иногда он… Мы не знаем, что происходило между ними. Это великая тайна, как дверь, которая тихо затворяется поплотнее, когда идешь по коридору.

– Ваша мама послушалась и ушла?

– Не сразу. Он ей сказал, что обнаружил, будто мы с Ричардом любовники. Он сказал… Не важно, не хочу повторять. Мама пришла в ужас. Он будто растравлял какую-то старую рану, чего я не могла понять. Потом неожиданно велел ей идти к себе. Мама сразу ушла. Отец пошел за ней, а меня запер на ключ. Больше я его не видела, только слышала с первого этажа. Но это уже потом.

– Вы просидели взаперти до утра?

– Нет. Комната Ричарда Хислопа рядом с моей, мы говорили через стену. Ричард хотел отпереть дверь, но я попросила на всякий случай этого не делать – вдруг он снова поднимется. Позже, совсем ночью, вернулся Гай. Когда он проходил мимо моей комнаты, я стукнула в дверь. Ключ торчал в замке, и Гай его повернул.

– Вы сказали брату, что произошло?

– Только про скандал. Гай не стал задерживаться, ушел к себе.

– А в вашей комнате слышно радио?

Филиппа удивилась:

– Радио? Как же, конечно. Слабо, но различимо.

– Вы слышали радио после того, как ваш отец спустился в кабинет?

– Не помню.

– Подумайте, что вы слышали, пока долгое время лежали без сна в ожидании, когда вернется брат.

– Сейчас постараюсь… Когда отец вышел и увидел меня и Ричарда, приемник был выключен – они перед этим работали. Нет, я не слышала радио, только… Погодите, да, после того как он вышел из маминой комнаты и спустился в кабинет, раздался оглушительный треск радиопомех. Затем некоторое время было тихо. Потом, кажется, снова послышался этот треск… О, и еще кое-что: после радиопомех у меня возле кровати выключился радиатор. Должно быть, случился перебой с электричеством – от этого и помехи, и радиатор. Минут десять спустя обогреватель снова заработал.

– А приемник снова заиграл?

– Не знаю, это я плохо помню. Радио снова включилось, когда я уже засыпала.

– Благодарю вас от всей души и не смею больше задерживать.

– Хорошо, – спокойно сказала Филиппа и вышла.

Аллейн послал за Чейзом и расспросил его об остальных слугах и обстоятельствах обнаружения тела. Затем вызвали Эмили и допросили ее. Когда она вышла, потрясенная, но уже успокоившаяся, Аллейн повернулся к дворецкому.

– Чейз, – сказал он, – у вашего хозяина были какие-нибудь особые привычки?

– Да, сэр.

– Пристрастие к радиоприемнику?

– Простите, сэр, я думал, вы имели в виду – вообще.

– И вообще тоже.

– Если позволите, сэр, мистер Тонкс весь состоял из особенных привычек.

– Сколько вы у него проработали?

– Два месяца, сэр, и должен был уйти в конце этой недели.

– Вот как? Отчего вы решили уволиться?

Ответ Чейза отличался характерной для его речи выразительностью:

– Есть вещи, которые живому человеку не стерпеть, сэр. Одна из них – это когда с вами обращаются так, как мистер Тонкс обращался со своими слугами.

– А! Тоже его особая привычка?

– По моему скромному мнению, сэр, он давно уже помешался. Потерял рассудок.

– А теперь давайте про радиоприемник. Тонкс ковырялся в приборе?

– Не могу сказать, чтобы я хоть раз замечал нечто подобное, сэр. Но он хорошо знал радиодело.

– Когда он ловил волну, имелся ли на то свой обычай – характерная поза или жест?

– По-моему, нет, сэр. Я не примечал, а я часто входил в кабинет, когда он настраивал радио. Я и сейчас будто воочию вижу его, сэр.

– Да-да, – подхватил Аллейн, – это нам и нужно – четкая мысленная картина. Как это происходило? Вот так?

В мгновение ока инспектор оказался в кресле Септимуса Тонкса, развернулся к тумбе радиоприемника и взялся правой рукой за ручку настройки.

– Так?

– Нет, сэр, – сразу ответил Чейз, – не похоже. Он брался обеими руками.

– Ах, вот что. – Левая рука Аллейна легла на ручку громкости. – А теперь?

– Теперь лучше, сэр, – медленно произнес Чейз. – Но было еще что-то, чего я никак не могу вспомнить. Хозяин всегда… Так и вертится в голове, не получается ухватить.

– Понимаю.

– Как же он делал в минуты раздражения… – проговорил Чейз в раздумье.

– Раздражения?

– Нет, не получается, сэр, не могу припомнить.

– Может, позже вспомнится. А теперь ответьте, Чейз, чем вы занимались вчера вечером? Я имею в виду слуг.

– Мы разошлись по домам, сэр, по случаю Рождественского сочельника. Хозяйка вызвала меня с утра и сказала, что вечером мы можем взять выходной, как только я принесу мистеру Тонксу его девятичасовой грог, – просто ответил Чейз.

– Когда все разошлись?

– Прислуга около девяти, а я в десять минут десятого. Вернулся в одиннадцать двадцать. Все уже легли. Я тоже сразу лег спать, сэр.

– Вы вошли в дом через черный ход?

– Да, сэр. Мы уже между собой поговорили – никто не заметил ничего необычного.

– А в вашем крыле слышно радио?

– Нет, сэр.

– Ну что ж, – сказал Аллейн, поднимая взгляд от своих записей, – пока достаточно, благодарю вас, Чейз.

Не успел дворецкий дойти до двери, как в кабинет вошел Фокс.

– Простите, сэр, – сказал он, – мне только взглянуть на «Радио Таймс» на письменном столе.

Он навис над газетой, лизнул огромный палец и перевернул страницу.

– Вот оно! – вдруг воскликнул Чейз. – Вот что я запамятовал. Так хозяин и делал!

– Делал что?

– Слюнявил пальцы, сэр! Это была его привычка. Он всегда лизал пальцы, когда садился перед радио. Я своими ушами слышал, как мистер Хислоп жаловался доктору, что его с ума сводит, как хозяин не может ни к чему притронуться, не послюнив наперед пальцы.

– Все понятно, – заключил Аллейн. – Минут через десять попросите мистера Хислопа зайти к нам, если это его не затруднит. Это все, Чейз.

– Так вот, сэр, – начал Фокс, дождавшись, когда дворецкий выйдет. – Если все так и есть и то, что я думаю, правда, дело пахнет керосином.

– Надо же, Фокс, какое глубокомысленное замечание. Как это понимать?

– Если бакелитовые ручки заменили металлическими, а через дырки к ним пропустили тонкие проводки, то покойника тряхнуло сильнее, если он взялся за радио влажными пальцами.

– Да. Плюс покойный имел привычку браться за ручки регулировки непременно двумя руками. Фокс!

– Сэр?

– Возвращайся к Тонксам. Ты ведь не оставил их одних?

– С ними Бейли, притворяется, что осматривает выключатели. Он нашел под лестницей главный электрощит. Один предохранитель недавно вылетал, его снова вставили. А в буфете в нижнем ящике – обрезки проводов и прочий хлам. Провода той же марки, что на радиоприемнике и радиаторе.

– Чуть не забыл! Мог ли кабель от адаптера к радиатору участвовать в замыкании?

– Черт возьми, – Фокс кивнул, – вы правы! Вот как это и было сделано, шеф! Более мощный кабель отсоединили от радиатора и просунули куда не надо. В кабинете топился камин, отопления покойник не включал и не заметил неисправности!

– Да, это возможно, но у нас мало доказательств. Возвращайся к осиротевшим Тонксам, мой Фокс, и любезно расспроси, не помнит ли кто из них особых привычек сэра Септимуса, связанных с настройкой радиоприемника.

В дверях Фокс столкнулся с тщедушным Хислопом, который остался наедине с Аллейном. Филиппа была права, когда назвала Ричарда Хислопа ничем не примечательным: секретарь Тонкса обладал самой заурядной внешностью. Серые глаза, тусклые желтоватые волосы, бледный, невысокий – словом, невзрачный, однако накануне на них с Филиппой снизошло озарение: они любят друг друга. Это показалось Аллейну романтичным, но подозрительным.

– Присядьте, – сказал он. – Я хочу, чтобы вы рассказали, что произошло вчера между вами и мистером Тонксом.

– Что произошло?

– Да. Насколько я знаю, ужин был в восемь, а затем вы с мистером Тонксом пришли в кабинет.

– Да.

– Чем вы были заняты?

– Он продиктовал мне несколько писем.

– Имело ли место что-нибудь необычное?

– О нет.

– Почему же вы поссорились?

– Поссорились! – Тихий голос секретаря чуть повысился. – Мы не ссорились, мистер Аллейн.

– Возможно, я неточно выразился. Что вас расстроило?

– Вам Филиппа рассказала?

– Да, у нее хватило благоразумия ничего не скрывать. Так что произошло, мистер Хислоп?

– Помимо того, что она вам сказала… Мистеру Тонксу было трудно угодить, я его часто раздражал. Так вышло и вчера.

– Что же вызвало его раздражение?

– Почти все. Он накричал на меня. Я испугался, занервничал, стал неуклюж с бумагами, начал делать ошибки. Я дурно выполнял свои обязанности. Потом я допустил грубую ошибку и… окончательно расстроился. Я всегда раздражал его, даже своими привычками.

– А разве у него не было раздражающих вас привычек?

– У него? Господи!..

– Какие?

– Я не могу припомнить ни одной. Разве это важно?

– Что-нибудь связанное с радиоприемником, например?

Наступило короткое молчание.

– Нет, – сказал Хислоп.

– Вчера после ужина радио играло?

– Некоторое время. Но не после… инцидента в холле. По крайней мере, я не помню.

– Что вы делали после того, как мисс Филиппа и ее отец поднялись наверх?

– Я пошел за ними и некоторое время слушал под дверью. – Хислоп побледнел и отодвинулся от стола.

– А потом?

– Я услышал, что кто-то идет, и вспомнил, что доктор Медоус велел звонить ему, если разразится новый скандал. Я спустился и позвонил отсюда. Доктор велел мне отправляться в свою комнату и слушать, а если дело примет скверный оборот, дать ему знать. Если же все обойдется, то я должен был оставаться у себя. Моя комната рядом с комнатой Филиппы.

– Вы так и сделали?

Хислоп кивнул.

– Вы слышали, что говорил Филиппе мистер Тонкс?

– Э-э… Почти все.

– Что вы слышали?

– Он ее оскорблял. При этом присутствовала и миссис Тонкс. Я уже думал бежать звонить доктору Медоусу, но тут они с мистером Тонксом вышли от Филиппы и удалились. Я остался в своей комнате.

– Вы не пытались поговорить с мисс Филиппой?

– Мы говорили через стену. Она попросила меня не звонить Медоусу и не уходить. Немного погодя – прошло около двадцати минут – я услышал в коридоре шаги мистера Тонкса: он спустился на первый этаж. Я снова заговорил с Филиппой. Она умоляла меня ничего не делать и обещала сама утром поговорить с доктором Медоусом. Я подождал еще немного и лег спать.

– И заснули?

– О боже, нет, конечно.

– Вы слышали, как снова заиграло радио?

– Да. Вернее, я расслышал треск помех.

– Вы разбираетесь в радиоделе?

– В самых общих чертах. Я не знаток.

– Как вы получили эту работу, мистер Хислоп?

– Откликнулся на объявление.

– Вы уверены, что не помните характерных привычек мистера Тонкса касательно радиоприемника?

– Нет.

– Что ж, благодарю вас. Не могли бы вы попросить миссис Тонкс уделить мне несколько минут?

– Конечно, – согласился Хислоп и вышел.

Супруга Септимуса Тонкса казалась похожей на смерть. Аллейн поспешил предложить вдове стул и спросил о ее передвижениях накануне вечером. Миссис Тонкс ответила, что плохо себя чувствовала и ужинала в своей комнате, после чего сразу легла спать. Услышав, как Септимус кричит на Филиппу, она поднялась с постели и пошла в комнату дочери. Септимус обвинял мистера Хислопа и ее дочь в «ужасных вещах». На этом миссис Тонкс совсем сникла, будто ее покинули последние силы. Аллейн был сама мягкость и терпение и вскоре узнал, что Септимус пошел за супругой в ее комнату, продолжая говорить «ужасные вещи».

– Какие же? – не удержался Аллейн.

– Он не отвечал за себя, – сказала Изабель. – Не понимал, что говорит. Мне кажется, перед этим он выпил.

По ее словам, муж пробыл у нее примерно с четверть часа, а потом внезапно ушел. Она слышала, как он прошагал по коридору мимо комнаты Филиппы и спустился на первый этаж. Миссис Тонкс долго не спала. Радио в ее спальне не слышно. Аллейн показал ей наконечники карниза для штор, но вдова никак не могла понять их важность. Детектив отпустил миссис Тонкс, вызвал Фокса и вместе с ним еще раз прошелся по выясненным фактам.

– Что ты об этом думаешь? – спросил он наконец.

– Что тут сказать, сэр, – флегматично произнес Фокс, – с виду у молодых джентльменов имеются алиби. Надо проверять, а до того нам двигаться некуда.

– Давай предположим, – начал Аллейн, – что оба молодых Тонкса за своими алиби как за каменной стеной. Что тогда?

– Тогда у нас остается барышня, вдовая леди, секретарь и слуги.

– Вот ими и займемся. Но сперва давай еще раз про радиоприемник. Следи за нитью моих рассуждений. Насколько я понял, единственный способ переделать приемник так, чтобы мистер Тонкс раз и навсегда отучился слюнявить пальцы, следующий: снять ручки настройки, тонким сверлом просверлить отверстия в передней панели и заменить ручки металлическими наконечниками, набив гнезда промокательной бумагой, чтобы изолировать наконечники от стержней и усадить поплотнее. Мощный кабель, ведущий к радиатору, отсоединяется, концы проводов пропускаются в просверленные отверстия и упираются в новые «ручки». Таким образом, у нас появляются полюса, плюс и минус. Мистер Тонкс замыкает цепь на себя и получает мощную встряску, после чего ток уходит через его тело в землю. Предохранитель на электрощите вылетает почти мгновенно. Все необходимые манипуляции убийца проделал, пока Тонкс наверху терроризировал жену и дочь. Сеп Тонкс вернулся в свой кабинет позже двадцати минут одиннадцатого, стало быть, убийца управился с десяти, когда Артур ушел на вечеринку, до возвращения Сепа в кабинет – скажем, минут за сорок пять. Потом убийца зашел в кабинет еще раз, подключил силовой кабель обратно к радиатору, убрал из приемника лишние провода, поменял металлические наконечники на родные бакелитовые ручки и оставил радиоприемник включенным. Я правильно понимаю, что оглушительный треск статических помех, о котором говорили Филиппа и Хислоп, был вызван коротким замыканием, прикончившим нашего Септимуса?

– В самую точку.

– Кроме того, в результате замыкания в доме отключилось отопление – вспомним радиатор мисс Тонкс. Убийца запустил его снова. Технически это несложно, если человек что-нибудь смыслит в электрике: нужно лишь подойти к распределительному щиту и вставить предохранитель. Как по-твоему, сколько времени могло занять – а, это ужасное выражение! – приведение оборудования в исправное состояние?

– Эм-м, – басовито отозвался Фокс, – по грубым прикидкам, минут пятнадцать. Шустрый у нас убийца.

– Да, – согласился Аллейн. – Или шустрая.

– Сомневаюсь, что женщина на такое способна, – проворчал Фокс. – Послушайте, шеф, вы знаете, о чем я думаю. Зачем секретарю понадобилось лгать о привычке покойного слюнявить пальцы? Хислоп уперся, что не помнит такого, но Чейз своими ушами слышал, как секретарь откровенничал – при виде слюнявых пальцев Тонкса он боится не совладать с собой.

– Вот именно, – согласился Аллейн и замолчал так надолго, что Фокс решился скромно кашлянуть. – А? – встрепенулся Аллейн. – Да, Фокс, да. Это обязательно придется сделать.

Он полистал справочник, нашел нужный телефон и набрал номер.

– Могу я поговорить с доктором Медоусом? Ах, это вы и есть? Не помните ли вы, говорил ли мистер Хислоп, что привычка Септимуса Тонкса облизывать кончики пальцев сводит его с ума? Алло, вы меня слышите? Ах, вы не помните? Вот как? Что ж, ладно. Вы говорили, Хислоп звонил вам в половине одиннадцатого? А вы ему? В одиннадцать. Вы это точно помните? Понятно. Буду рад, если вы к нам зайдете. Сможете? Тогда заходите.

Он положил трубку.

– Вызови Чейза еще раз, Фокс.

Дворецкий решительно настаивал, что мистер Хислоп жаловался доктору Медоусу.

– Когда мистер Хислоп схватил грипп, сэр, я поднимался к нему вместе с доктором. Мистер Хислоп лежал с высокой температурой и очень оживленно тараторил. Он говорил, что хозяин, догадавшись, что его привычки вызывают отвращение, нарочно доводит его, секретаря, до безумия. Мистер Хислоп даже сказал, что, если так будет продолжаться, он… Право же, сэр, он был в горячке и не соображал, что говорит!

– Так что он грозился сделать?

– Сэр, он лишь сказал, что совершит отчаянный поступок. Но это же был бессвязный бред больного, сэр. Позволю себе заметить, сейчас мистер Хислоп даже не вспомнит своих слов.

– Да, – признал Аллейн, – готов согласиться, что вы правы.

Когда Чейз вышел, инспектор сказал Фоксу:

– Ступай выясни насчет молодых людей и их алиби. Посмотрим, смогут ли они предложить тебе быстрый способ проверить их слова. А Гай пусть подтвердит заявление мисс Филиппы, что в интересующий нас промежуток времени она была заперта в своей комнате.

Фокс отсутствовал довольно продолжительное время, и Аллейн погрузился в изучение своих записей, когда дверь распахнулась, и в кабинет влетел доктор Медоус.

– Слушайте, вы, ищейка! – крикнул он. – Что вы тут учинили с Хислопом? Кто сказал, что он неприязненно относился к отвратительным привычкам Сепа?

– Это сказал Чейз. И не кричите на меня, я и без того на взводе.

– Я тоже, черт подери! Вы на что намекаете? Уж не вообразили ли вы, что этот жалкий, прибитый жизнью маленький батрак способен прикончить кого-нибудь током, тем более Сепа Тонкса?

– У меня нет воображения, – устало произнес Аллейн.

– Как я жалею, что пригласил вас! Если Сеп помер от радиоприемника, значит, сам в нем что-то крутил и докрутился!

– А после смерти очень предусмотрительно встал и все исправил.

Доктор Медоус замолчал и уставился на Аллейна.

– А теперь, – сказал инспектор, – отвечайте начистоту, Медоус. Говорил ли Хислоп в полубреду, что эта привычка хозяина раздражает его настолько, что он готов убить Тонкса?

– Как же я забыл, что и Чейз торчал в комнате… – простонал доктор Медоус.

– Да, это вы упустили.

– Даже если Хислоп нес в бреду всякую чепуху, Аллейн, что с того? Черт побери, вы не можете арестовать человека на основании фразы, вырвавшейся у него в лихорадке!

– Я и не предлагаю так поступать. Тут вскрылся и другой мотив.

– Вы про Фипс? Что они вчера вечером…

– Вам Хислоп рассказал?

– Нет, Фипс утром шепнула. Я очень люблю эту девочку. Господи, неужели вы уверены в своих выводах?

– Уверен, – подтвердил Аллейн. – Мне очень жаль. Пожалуй, вам лучше уйти, Медоус.

– Вы его арестуете?

– Я обязан выполнить свой долг.

Наступила тишина.

– Да, – наконец проговорил доктор Медоус, – долг есть долг. До свиданья, Аллейн.

Фокс вернулся с известием, что Гай и Артур никуда не отлучались со своих вечеринок, – ему удалось опросить двух или трех их приятелей. А Гай и миссис Тонкс подтвердили историю с запертой в комнате Филиппой.

– Методом исключения, – прогудел Фокс, – получается секретарь, больше некому. Схимичил с приемником, пока покойник скандалил с дочерью, а потом тайком прокрался наверх говорить с мисс Тонкс через дверь. Сдается мне, он ждал где-нибудь поблизости, пока не услышал, как покойный поджарился, после чего убрал подозрительные проводочки и ушел, оставив приемник работающим.

Аллейн молчал.

– Что будем делать, сэр? – спросил Фокс.

– Я хочу увидеть крючок у входной двери, куда они вешают свои ключи.

Сбитый с толку Фокс последовал за начальником в маленькую прихожую.

– Да, вот и они, – сказал Аллейн и указал на крючок с двумя свисающими с него ключами от английского замка. – Их трудно не заметить. Идем, Фокс.

В кабинете они нашли Хислопа и Бейли.

Хислоп переводил взгляд с одного детектива на другого.

– Скажите, это все-таки убийство?

– Мы считаем, что да, – ответил Аллейн.

– Поймите, Филиппа… мисс Тонкс была заперта в своей комнате весь вечер.

– Пока не вернулся ее брат и не повернул ключ, – уточнил Аллейн.

– Это случилось гораздо позже, Тонкс давно был мертв.

– Откуда вы знаете, когда он умер?

– Это очевидно: в тот момент, когда раздался оглушительный треск радиопомех.

– Мистер Хислоп, – произнес Аллейн, – почему в разговоре со мной вы предпочли умолчать о том, как сильно вас донимала привычка мистера Тонкса слюнявить пальцы?

– Но… как вы узнали? Я в жизни никому об этом не говорил.

– Говорили – доктору Медоусу, когда бредили в лихорадке.

– Я не помню… – Хислоп запнулся, губы у него задрожали. И заговорил снова: – Что ж, прекрасно. Это правда. Два года он меня буквально истязал. Понимаете, он кое-что знал обо мне. Два года назад, когда умирала моя жена, я взял деньги из сейфа в этом столе, а потом тайком подложил обратно в надежде, что Тонкс не заметит. А он заметил и с того дня измывался надо мной, как хотел. Он сидел там, как паук. Я подавал ему документ, а он слюнявил пальцы, звучно чмокая с самой благодушной миной. Чав, чав… А затем начинал мокрыми пальцами листать бумаги, зная, что я этого не выношу. Смотрел на меня и нарочно – чав, чав… А потом заговорил о тех деньгах, причем не прямо, а все обиняками и намеками… И я был бессилен. Вы сочтете меня сумасшедшим, но я не безумец. Я бы мог его убить. Часто, о, как часто я обдумывал план убийства во всех подробностях! Теперь вы станете думать, что это сделал я… А я не убивал, вот в чем ирония судьбы! Мне не хватило храбрости. Вчера, когда Филиппа показала, что неравнодушна ко мне, я будто в рай попал. Боялся, что это сон или наваждение. Впервые мне расхотелось убивать Тонкса – и тем же вечером его прикончил кто-то другой!

Хислоп, разгоряченный, дрожащий от волнения, замолчал. Фокс и Бейли, смотревшие на него с тревогой и не без сочувствия, повернулись к Аллейну. Инспектор хотел что-то сказать, но тут в кабинет вошел дворецкий Чейз.

– Вам записка, сэр, – обратился он к Аллейну. – Лично в руки.

Аллейн развернул послание, просмотрел первые строки и поднял взгляд.

– Вы свободны, мистер Хислоп. Я получил то, чего ожидал. Моя наживка сработала.

Когда Хислоп вышел, детективы вместе прочли письмо.

«Дорогой Аллейн!

Не надо арестовывать Хислопа. Тонкса прикончил я. Отпустите Хислопа немедленно, если вы его уже арестовали, и не говорите Фипс, что вы его подозревали. Я был влюблен в Изабель до ее знакомства с Сепом. Я убеждал ее развестись, но она не соглашалась из-за детей. Чепуха и дьявольщина, но сейчас нет времени на этом останавливаться. Мне надо торопиться. Сеп начал нас подозревать и превратил жизнь Изабель в ад. Я опасался, что она вообще лишится рассудка. Я все продумал. Несколько недель назад я снял ключ Фипс с крючка у входа, приготовил инструменты, кабель и проволоку. Я знал, где находится распределительный щит и что лежит в буфете. Я хотел дождаться Нового года, когда все разойдутся, но, когда Хислоп вчера позвонил, я решил действовать не откладывая. Хислоп сказал, что ни мальчиков, ни слуг в доме нет, а Фипс заперта в своей комнате. Я велел ему оставаться у себя и позвонить мне через полчаса, если скандал еще не утихнет. Хислоп не позвонил, позвонил я. Никто не брал трубку, и я заключил, что Сепа еще нет в кабинете.

Я отпер входную дверь ключом Фипс, вошел и прислушался. Наверху было тихо, но в кабинете горел свет: значит, Сеп вот-вот вернется. Он говорил мне, что хочет послушать какую-то рождественскую трансляцию.

Я заперся в кабинете и приступил к делу. Когда в прошлом году Сеп уезжал, Артур в его кабинете писал свою кошмарную современную мазню: форма шишечек карниза ему, видите ли, понравилась. Я еще тогда обратил внимание, что они почти неотличимы от ручек радиоприемника, а потом снял одну и убедился, что она будет держаться, если чем-нибудь забить отверстие. Вы правильно восстановили ход событий – именно так я все и сделал. Это заняло у меня минут двадцать, после чего я вышел в холл и стал ждать.

Сеп спустился из комнаты Изабель и первым делом подсел к радиоприемнику. Я не ожидал, что раздастся такой громкий треск, и уже думал, что кто-нибудь придет посмотреть. Однако никто не пришел. Я вернулся в кабинет, выключил приемник, сходил к щитку и вставил предохранитель, подсвечивая себе фонариком. Потом я навел в кабинете порядок и вернул ручки и наконечники на место.

Можно было не спешить – в кабинет никто не входил, если там находился Сеп. Первым делом я включил радиоприемник, чтобы все думали: хозяин у себя. Я знал, что мне позвонят, когда обнаружат тело, и собирался назвать причиной смерти инсульт: я предупреждал Изабель, что это может случиться в любую минуту. Но, увидев ожог на его руке, я понял – этот фокус не пройдет. Я бы попытался, однако Чейз завел свои благоглупости про удар молнией и обожженные пальцы. Хислоп тоже увидел руки покойника, и мне ничего не оставалось, как известить полицию. Я думал, вам нипочем не докопаться. Что ж, два очка в вашу пользу.

Я бы блефовал до конца, не заподозри вы Хислопа. Я не могу допустить, чтобы этого бедолагу повесили. Прилагаю письмо для Изабель, которая меня никогда не простит, и официальное признание, которое вы сможете приобщить к делу. Меня вы найдете в моей спальне. Я приму цианид, он действует быстро.

Аллейн, мне очень жаль. Но вы об этом уже догадались, правда? Я так хорошо все запутал, но черт меня дернул пригласить к Тонксам суперищейку! Вот поди знай…

Прощайте.

Генри Медоус».

Я найду свой выход

В половине седьмого этого достопамятного вечера Энтони Джилл, едва владея собой, не в силах есть, думать, говорить и вести себя сколько-нибудь осмысленно, вышел из меблированных комнат и поспешил к театру «Юпитер». Он знал, что в зале еще никого нет, что ему нечего делать в театре, что следует спокойно посидеть дома, а потом одеться, отужинать и прибыть, скажем, без четверти восемь. Но неведомая сила впихнула его в вечерний костюм, вытолкнула на улицу и побудила ускорить шаг, пересекая Вест-Энд. Странная инерция будто тонкой пленкой затянула его разум: в памяти то и дело всплывали самые пустячные реплики из пьесы. Джилл поймал себя на том, что твердит ничего не значащую фразу: «Ее смех заставлял сладко замирать мужские сердца».

Пикадилли. Шафтсбери-авеню. «Вот я иду, – думал Джилл, сворачивая на Хоук-стрит, – навстречу своей пьесе. До нее еще час двадцать девять минут. Шаг в секунду. Пьеса бежит ко мне со всех ног. Первая пьеса Тони. Бедного молодого Энтони Джилла. Ничего, со всяким бывает. Попробуешь снова».

Театр «Юпитер». Неоновая вывеска: «“Я найду свой выход”. Энтони Джилл». У входа афиши и фотографии Корали Бурн, Г. Дж. Баннингтона, Барри Джорджа и Кеннинга Камберленда.

Кеннинг Камберленд. Пленка, обволакивавшая разум, лопнула, обнажив суть проблемы; пришлось думать о ней. Насколько плох окажется Кеннинг Камберленд, если выйдет на сцену пьяным? Блестяще плох, как о нем принято писать. Он покажет все свои трюки, все приемы умного актера, осадит партнеров и перетянет одеяло на себя, нарушив драматический баланс и исказив пьесу. «В исполнении мистера Кеннинга Камберленда пресные диалоги и неубедительные ситуации выглядят почти реальными». Что же нам делать с пьяным актером?..

Джилл стоял у входа в театр, чувствуя, как тяжело бьется сердце. Вера в удачу стремительно покидала его, сменяясь ощущением легкой дурноты.

Конечно, пьеса слабая. Сейчас Джилл впервые это осознал. Опус не выдерживает никакой критики. Одно утешение – к сему сочинению приложил руку не только он: начинающего драматурга выручила Корали Бурн.

– Вряд ли пьеса, которую вы прислали, сгодится в ее нынешнем виде, но мне в голову пришла одна идея…

Идея Корали была блестящей. Джилл переписал пьесу и почти сразу начал думать о ней как о своей собственной. Он робко предложил Корали:

– Позвольте указать вас соавтором.

Но актриса с неожиданной энергией воспротивилась:

– Какие пустяки! Если вам суждено стать драматургом, вы будете брать идеи отовсюду. Один раз ничего не решает. Вспомните Шекспира, – игриво прибавила она. – Вот кто заимствовал целые сюжеты! Ну же, не забивайте себе голову.

Позже Корали сказала ему так же торопливо и нервно:

– Только ни с кем этого не обсуждайте, не то все решат, что одной идеей дело не обошлось. Раздуют из мухи слона… Пожалуйста, обещайте молчать!

Джилл пообещал, вообразив, что предложение поставить знаменитую актрису в соавторы к никому не известному юнцу отдает моветоном. Корали абсолютно права, решил он: зачем ей ассоциироваться с громким провалом? Она еще пожалеет, что вообще согласилась на роль в его пьесе…

Стоя перед театром, Энтони Джилл обдумывал вероятные исходы, один другого хуже. Как поступят зрители, если дебютная пьеса провалится? Немного похлопают, пока не опустится занавес, прикрыв раздосадованных актеров? Насколько жидкими должны быть аплодисменты, чтобы автор не решился показаться на сцене? А ведь после спектакля они собираются на бал изящных искусств в Челси! Только этого недоставало… Готовый отдать все на свете, лишь бы остановить постановку, Энтони Джилл вошел в фойе. В кабинетах горел свет. Джилл в нерешительности остановился у стены с фотографиями. Среди фотопортретов, гораздо меньший, чем у ведущих актеров, висел снимок Дендры Гай, смотревшей прямо ему в глаза. Ее смех заставлял сладко замирать мужские сердца. «Ну что ж, – подумал Энтони Джилл, – значит, я в нее влюблен». Он отвернулся. Из кабинета вышел клерк.

– Мистер Джилл, вам телеграммы!

Энтони взял стопку телеграмм и побрел восвояси. Клерк сказал ему вслед:

– Самой большой удачи вам на сегодня, сэр!

В переулке стояли зрители, ожидавшие, когда откроется вход на галерку и в задние ряды партера.

В полседьмого Корали Бурн набрала номер Кеннинга Камберленда и долго слушала длинные гудки.

Дождавшись ответа, она сказала:

– Это я.

– Господи! Дорогая, я как раз о тебе думал! – Камберленд говорил быстро и слишком громко. – Корал, у меня из головы не идет Бен. Ты не должна была ставить мальчишку в такую ситуацию.

– Кен, мы десять раз это обсуждали. Отчего не отдать эту идею Тони? Бен не узнает. – Подождав, она нервно добавила: – Бен ушел навсегда, Кен. Больше мы его не увидим.

– У меня большие сомнения на сей счет. Как-никак он твой муж.

– Нет, Кен, нет.

– А вдруг он объявится? Это в его характере – выскочить, как черт из табакерки.

– Не объявится.

В трубке послышался смех Камберленда.

«Как мне все это надоело, – вдруг подумала Корали. – Сколько можно терпеть? Я так больше не могу».

– Кен, – начала она, но Камберленд уже повесил трубку.

Без двадцати минут семь Барри Джордж разглядывал себя в зеркале над раковиной.

«Я красивее Кена Камберленда, – думал он. – У меня голова прекрасной формы, и глаза больше, и подбородок мужественнее. Я никогда не срывал спектаклей. Я не пью. И я талантливее». Он чуть повернул голову, скосив глаза, чтобы оценить эффект. «В кульминационной сцене, – подумалось ему, – я звезда, а Кен – второстепенный персонаж. В этом ключе мы репетировали, такова задумка автора. После премьеры обо мне заговорят!»

В памяти всплыли газетные статьи – Барри Джордж так и видел шрифт и абзацные отступы. Длинный абзац про Кеннинга Камберленда – и одна-единственная заключительная фраза: «Не будет ли чересчур обидным добавить, что г-н Камберленд своей виртуозной игрой вел за собой г-на Барри Джорджа, как комнатную собачку на поводке?» И далее: «Нелегко, должно быть, г-ну Барри Джорджу “служить фольгой”, оттеняя блестящую игру г-на Камберленда». И самое оскорбительное: «Барри Джорджу с грехом пополам удавалось отличаться от картонной марионетки – достижение, буквально истощившее его ресурсы».

– Это чудовищно! – громко сказал Барри отражению, глядя на восхитительное пламя негодования в своих глазах. Алкоголь, убеждал он себя, творил с Кеном Камберлендом две метаморфозы. Барри поднял палец (прекрасная, выразительная рука. Рука актера). Первая – алкоголь разрушал артистическую целостность Камберленда. А вторая – наделял его дьявольским коварством. Пьяный Кен Камберленд рвал пьесу в клочья, нарушал равновесие и губил форму, но с шумом и блеском выставлял себя напоказ – бесцеремонность, которую зрители принимали за гениальность.

– Тогда как я, – сказал Барри вслух, – всего лишь отдаю дань уважения автору, играя то, что написано. Пхе!

Вернувшись в спальню, Барри закончил одеваться и водрузил на голову шляпу под правильным углом. Приблизив лицо к зеркалу, актер некоторое время испытующе рассматривал свое отражение.

– Клянусь богом, – произнес он, – старые фокусы Кена уже приелись публике. Сегодня мы сравняем счет! Так назначено судьбой.

Отчасти успокоенный, однако недовольный тем, что коротенький монолог отдавал любительщиной, Барри Джордж взял трость и саквояж, где лежал его костюм для бала изящных искусств, и отправился в театр.

Без десяти семь Г. Дж. Баннингтон пробился к служебному входу сквозь очередь на галерку, то и дело приподнимая шляпу и повторяя: «Премного благодарен» – польщенным дамам, расступавшимся перед ним. Он слышал, как вокруг шепчут его имя. Одолев переулок, Баннингтон поздоровался со швейцаром, прошел под козырек с тусклой лампочкой, перешагнул порог и направился к сцене. Работало только техническое освещение – декорации терялись в сумраке. Из-за кулисы вышел театральный режиссер Боб Рейнольдс.

– Привет, старина, – начал он. – Я поменял гримерки. Твоя теперь третья справа, вещи уже перенесли. Годится?

– Всяко лучше черной дыры размером с ватерклозет, но без удобств, – съязвил Г. Дж. – Полагаю, великий Камберленд остался в звездных покоях?

– Ну, в общем да.

– А кому же выпала честь оказаться рядом с ним, во второй гримерке с газовой горелкой?

– Туда мы определили Барри Джорджа. Ты же знаешь, старина, что он за фрукт.

– Слишком хорошо знаю, старина. Даже публика, похоже, начинает прозревать.

Г. Дж. свернул в коридор с грим-уборными. Рейнольдс вернулся на сцену, где его ждал помощник.

– Какая муха его укусила? – спросил помощник режиссера. – Вдруг захотел гримерку с газовым отоплением!

– Это неудивительно, – саркастично заметил Рейнольдс. – Он ведь начинал карьеру с проверки газовых счетчиков.

Ближе всего к выходу на сцену были «звездные» гримерки, одна напротив другой. Проходя между двух дверей с выцветшими звездами, Г. Дж. не удержался и заглянул внутрь, невольно вдохнув запах жирного грима, пудры, белил и цветов. Газовая горелка уютно пела. Гримерша Корали Бурн развешивала полотенца.

– Добрый вечер, Кэти, сокровище мое, – поздоровался Г. Дж. – Ла белла наша не явилась еще?

– Едет, – отозвалась Кэти.

Напевая прекрасным, едва ли не оперным голосом: «Bella filia del amore», Г. Дж. Баннингтон прикрыл дверь. Вторая «звездная» гримерка оказалась заперта, но было слышно, как внутри ходит гример Камберленда. Г. Дж. прошел к следующей двери, остановился, прочитал на карточке «Мистер Барри Джордж», издал высокий презрительный звук и вошел в третью от сцены комнату, включив свет.

Да, определенно это не грим-уборная, подобающая «второй скрипке». Газовой горелки нет. Однако есть раковина и два зеркала. На комоде стопка телеграмм. Продолжая напевать, Г. Дж. взял телеграммы, обнаружив под ними несколько счетов, тактично подсунутых в самый низ, и письмо, надписанное изящным, с виньетками, почерком.

Можно было подумать, что выключился музыкальный автомат, так резко ария оборвалась посреди рулады. Уронив телеграммы на стол, Г. Дж. взял письмо и надорвал конверт. Его лицо, покрывшееся мертвенной бледностью, отражалось в двух зеркалах бесконечной чередой.

В девять часов зазвонил телефон. Родерик Аллейн снял трубку.

– Это Слоун восемь-четыре-четыре-ноль-пять. Нет, вы ошиблись номером. Нет. – Он повесил трубку и повернулся к жене и гостю: – Пятый раз за два часа.

– Давай попросим другой номер телефона!

– Можем получить еще хуже. – Телефон снова зазвонил. – Это не восемь-четыре-четыре-ноль-шесть, – предупредил Аллейн в трубку. – Нет, я не могу отвезти три больших чемодана на вокзал Виктория. Нет, я не срочная круглосуточная доставка. Нет.

– Телефон доставки восемь-четыре-четыре-ноль-шесть, – объяснила миссис Аллейн лорду Майку Лэмпри. – Полагаю, номер был неправильно набран, но вы не представляете, как выходят из себя звонящие… А почему вы хотите быть полицейским?

– Это трудная и нудная работа, – начал Аллейн.

– О. – Лорд Майк вытянул ноги и критическим взглядом оглядел свои туфли. – Я и не воображал, что сразу начну клеить усы и переодеваться в штатское. Но я отвратительно здоров, сэр, силен как бык и не так глуп, как вы, должно быть, думаете…

Зазвонил телефон.

– Ну дайте же мне ответить! – настоял Майк и с видом победителя сказал в трубку: – Алло? – Некоторое время он слушал, улыбаясь хозяйке. – Боюсь, что… Погодите… Да, но… – Его лицо приобрело кроткое выражение. – Разрешите повторить ваш заказ, сэр, – проверка не повредит. Забрать из дома одиннадцать по Хэрроу-Гарденс, Слоун-сквер, один чемодан и срочно доставить в театр «Юпитер» мистеру Энтони Джиллу. Очень хорошо, сэр. Благодарю вас, сэр. Заказ принят.

Он положил трубку и с сияющим видом уставился на хозяев дома.

– Что, черт побери, ты затеваешь? – спросил Аллейн.

– Звонивший не желал ничего слушать. Я пытался его перебить.

– Но это может быть срочно! – вырвалось у миссис Аллейн.

– Дело действительно срочное – доставка для Тони Джилла в театр «Юпитер».

– Ну и зачем же…

– Я учился с ним в Итоне, – задумчиво сказал Майк. – Он на четыре года старше меня. И он всегда страшно задавался, когда я был еще никто и звать никак. Теперь я его проучу.

– Ты должен немедленно передать этот заказ в службу доставки, – твердо произнес Аллейн.

– Я доставлю этот чемодан лично – другого способа попасть на спектакль не найдешь. Я пробовал достать билет, но у них сегодня аншлаг.

– Ну, раз ты взялся за доставку, тебе следует поторопиться.

– А какой случай переодеться! Слушайте, – смущенно начал Майк, – не сочтите это безумным нахальством… Обещаю потом заехать и вернуть все до последней нитки…

– Прикажешь понимать, что моя одежда больше смахивает на форму грузчика, чем твоя?

– Может быть, у вас найдутся вещи попроще…

– Ради бога, Рори, – вмешалась миссис Аллейн. – Переодень уже его и отпусти. Главное – доставить чемодан этому несчастному.

– Согласен, – убедительно сказал Майк. – Это фантастически любезно с вашей стороны, вот как я считаю.

Аллейн увел его в прихожую и напялил на Майка старый перепачканный копотью макинтош, матерчатую кепку и кашне.

– Тебе не обмануть и деревенского дурачка в полном помрачении, – заключил он. – Но давай отправляйся.

Проводив взглядом машину Лэмпри, Аллейн вернулся к жене.

– Что теперь будет? – спросила она.

– Зная Майка, рискну предположить, что он окажется в лучших рядах партера, а потом поедет ужинать с ведущей актрисой. Кстати, сегодня играет Корали Бурн, очень красивая и на двадцать лет старше Майка, так что он гарантированно влюбится. – Аллейн потянулся за банкой с табаком и добавил после паузы: – Интересно, что случилось с ее мужем…

– А кто был ее муж?

– Незаурядный человек, Бенджамин Власнофф. Бешеный темперамент и внешность бандита. Написал две очень хорошие пьесы и трижды арестовывался за нападение без отягчающих. Она пыталась с ним развестись, но у нее ничего не вышло. Наверное, удрал в Россию. – Аллейн зевнул. – По-моему, у нее с ним была не жизнь, а ад.

– Круглосуточная доставка, – хрипло сказал Майк, тронув фуражку. – Одно место багажа.

– Вот, – указала женщина, открывшая дверь. – Несите осторожно, чемодан не заперт и защелка отскакивает.

– Блыгыдырю, – прохрипел Майк. – Премного обязан. Че-то сыро сегодня.

И поволок чемодан к машине.

Стоял прохладный весенний вечер. Слоун-сквер заволокло туманом – уличные фонари светили словно сквозь марлевую завесу. В такую погоду из привычного лондонского шума выделялись отдельные звуки: сирены над водой что-то нетерпеливо приказывали реке, а над казармами Челси разносился звонкий голос горна. Вечер, созданный для приключений.

Майк Лэмпри открыл заднюю дверцу и с трудом поставил тяжеленный чемодан в машину. От толчка замки открылись, крышка отскочила, и содержимое вывалилось на пол.

Майк выругался и включил свет.

На полу лежала накладная борода.

Густая, огненно-рыжая, с ремешком под подбородок, да еще снабженная жесткими усами. На усах справа и слева имелись проволочные крючки – крепить за ушами. Майк переложил бороду на сиденье. Затем поднял широкополую черную шляпу, огромное пальто с меховым воротником и черные перчатки.

Задумчиво присвистнув, Майк сунул руки в карманы макинтоша. И нащупал в правом кармане визитку. Он вынул карточку и прочел: «Старший инспектор-детектив Аллейн, отдел уголовных расследований, Скотленд-Ярд».

«Вот подарок так подарок!» – возликовал про себя Майк.

Через десять минут на ближайшей к «Юпитеру» парковке остановился автомобиль. Оттуда выбралась массивная фигура с чемоданом. Человек размашисто зашагал по Хоук-стрит и свернул в переулок, ведущий к служебному входу. Подойдя к грязной лампочке над входом, незнакомец замедлил шаг: в слабом освещении он выглядел готовой иллюстрацией к шпионскому роману эдвардианских времен. Лицо оставалось в густой тени – темный провал, из которого торчала огненно-рыжая борода, единственная цветная нота в сплошной черноте.

Швейцар, который вышел в переулок подышать воздухом вместе с рабочим сцены, подался вперед, вглядываясь в незнакомца.

– Вы что-то хотели, сэр?

– Доставка для мистера Джилла.

– Он в зале. Оставьте чемодан мне, я передам.

– Простите, – донесся глухой голос из бороды, – но я обещал отнести самолично.

– Придется оставить. Извините, сэр, но я никого не могу впустить без пропуска.

– Без пропуска? Хорошо, вот вам пропуск.

Рука в черной перчатке поднесла визитную карточку к самому носу швейцара. Последний, с усилием оторвав взгляд от огненной бороды, взял карточку и повертел под тусклой лампой над входом.

– Ух ты! – вырвалось у швейцара. – А что случилось, кэп?

– Не важно. Об этом не надо никому говорить.

Помахав рукой, массивный незнакомец перешагнул порог.

– Видал? – азартно зашептал швейцар рабочему сцены. – Это легавый в штатском!

– Это ж какие штатские так ходят? – не поверил рабочий.

– Он переодетый коп, – объяснил швейцар. – Ты слушай. Он замаскировался.

– Да ему и усищ хватило бы, коли хошь знать мое мнение…

Из глубины коридора было слышно, как на сцене кто-то произносит чистым высоким голосом с прекрасными модуляциями:

– Я всегда ненавидел вид из этих окон, но если тебе нравится… Выключи свет, черт побери! А теперь гляди.

– Внимательно, а теперь внимательно, – прошептал кто-то так близко, что Майк даже вздрогнул.

– О’кей, – сказал другой голос у него над головой. Сцену залил голубой свет. – Выруби дежурное освещение!

– Дежурное выключено.

По карнизу проехались кольца занавесок, со стуком распахнулось окно декорации. Оттуда высунулся актер и очень отчетливо произнес чуть ли не Майку в лицо:

– Господи, как страшно!

Майк попятился в узкий коридор, освещенный лишь светом из открытой двери. Где-то в кулисах что-то оглушительно грохнуло.

– Свет в зале, – скомандовал резкий голос.

Майк обернулся, и тут из открытой двери кто-то вышел. Майк оказался лицом к лицу с Корали Бурн, прелестно одетой и густо загримированной.

На мгновение она застыла, затем сделала странный жест, тихо ахнула и повалилась к его ногам.

Энтони рвал свою программку на длинные полосы, роняя их на пол авторской ложи. Справа, вверху и внизу сидели зрители; иногда они смеялись, иногда замирали, иногда принимались дружно хлопать. Вот как сейчас, когда на сцене Кеннинг Камберленд, подученный своим внутренним демоном, распахнул окно и сказал ненатуральным голосом:

– Господи, как страшно!

«Не так! Не так!» – мысленно кричал Энтони, ненавидя его и Барри Джорджа, который упустил инициативу после одной реплики Камберленда, и ненавидя зрителей, которым бешено понравился эффект. С длинным вздохом опустился занавес – закончился второй акт. Шум как от мощного ливня наполнил театр, все усиливаясь и продолжаясь, даже когда в зале зажегся свет.

– Похоже, – заметил кто-то за его спиной, – ваша пьеса имеет успех.

Это был Госсет, владелец театра «Юпитер», который дал денег на постановку. Энтони обернулся и произнес, задыхаясь:

– Он все испортил! Герой в этой сцене другой человек! А этот у него все украл!

– Мальчик мой, – сказал Госсет, – он же актер.

– Он пьян! Это невыносимо!

Рука Госсета легла ему на плечо.

– На нас смотрят. Сегодня вы герой вечера. Надо же, дебютная пьеса – и такой успех! Пойдемте выпьем чего-нибудь, старина. Я хочу вас познакомить…

Энтони поднялся. Госсет, придерживая его за плечи, сверкал улыбкой и, похлопывая по спине, вел к выходу из ложи.

– Простите, – проговорил Энтони, – я не могу. Пожалуйста, отпустите меня. Я пойду за сцену.

– Вот этого делать не надо, сынок. – Рука на плече напряглась. – Слушай, юноша…

Но Энтони высвободился и юркнул в маленькую дверь, ведущую из ложи на сцену.

У крутой лестницы его ждала Дендра Гай.

– Я знала, что ты придешь, – сказала она.

Энтони горячо заговорил:

– Он пьян. Он убивает мою пьесу!

– Это всего лишь одна сцена, Тони. В следующем акте он рано заканчивает. Спектакль идет колоссально.

– Ты не понимаешь…

– Понимаю, и ты это знаешь. Но какой успех, дорогой мой! Ты слышишь успех, дышишь успехом, ощущаешь его всем своим существом!

– Дендра… – неуверенно произнес он.

Кто-то вошел, схватил его за руку и долго тряс. Через жесткую холщовую кулису была пропущена веревка. Висячая люстра уходила в темноту.

– Свет, – сказал режиссер, и декорацию залил свет.

В коридоре чей-то голос повторял нараспев:

– Занятые в последнем акте, пожалуйте на выход. Занятые в последнем акте…

– Мисс Бурн в порядке? – вдруг спросил режиссер.

– Будет в порядке, ей на сцену только через десять минут, – отозвался женский голос.

– А что случилось с мисс Бурн? – поинтересовался Энтони у Дендры.

– Тони, мне пора. И тебе тоже пора. Все будет замечательно, не сомневайся. Вот увидишь.

– Дендра… – проговорил Тони, но она уже ушла.

За занавесом согласный хор труб и флейт объявил о начале последнего акта.

– Посторонние, со сцены, пожалуйста.

Рабочие поспешно вышли.

– Свет в зале.

– Свет в зале выключен.

– Ждем.

И пока Энтони в нерешительности стоял возле своей авторской ложи, занавес поднялся. Последний акт открывали Кеннинг Камберленд и Г. Дж. Баннингтон.

Стоя на коленях возле Корали Бурн, Майк услышал, как кто-то вышел в коридор за его спиной. Обернувшись, он разглядел силуэт на фоне освещенной сцены и узнал актера, который ужасался и выглядывал из окна декорации. Тот повторил странный жест Корали Бурн и, обмякнув, привалился к стене.

Из открытой двери выглянула женщина в фартуке.

– Сюда! – позвал ее Майк.

Женщина вскрикнула и бросилась к ним, а актер в этот момент скрылся за дверью справа.

Женщина, опустившись на колени и обхватив Корали, напряженно спросила у Майка:

– Зачем ты вернулся?

Тут в коридоре зажегся свет.

Майк сказал:

– Слушайте, я дико извиняюсь… – И снял широкополую черную шляпу. Гримерша уставилась на него, разинув рот. Корали Бурн застонала и открыла глаза.

– Кэти? – позвала она.

– Все хорошо, мой ягненочек, это не он, все в порядке… – Гримерша мотнула головой, указывая на выход. – Убирайтесь отсюда!

– Да, конечно, – засуетился Майк. – Я… ужасно виноват…

Он попятился из коридора, столкнувшись с юнцом, который громко объявил:

– Через пять минут пожалуйте на сцену.

Гримерша крикнула ему:

– Скажи, что ей плохо! Скажи, чтобы обождали поднимать занавес!

– Нет, – с усилием произнесла Корали Бурн. – Я в полном порядке. Ничего говорить не нужно. Кэти, кто это был?

Они скрылись за дверью в комнате слева.

Майк встал в тени кулисы у входа в коридор. На сцене между тем было весьма оживленно. У противоположной кулисы Майк заметил Энтони Джилла, занятого разговором с какой-то девушкой. Юнец подбежал к режиссеру и что-то сказал. Режиссер зычно рявкнул куда-то в пространство:

– Мисс Бурн в порядке?

Гримерша, выглянув в коридор, ответила:

– Будет в порядке. Ее выход только через десять минут.

Юнец принялся повторять нараспев:

– Занятые в последнем акте, пожалуйте на сцену.

Режиссер отдавал приказы. Человек с моноклем и ухоженной бородкой, пройдя по коридору, остановился за кулисой, прихорашиваясь и снимая невидимые пушинки с костюма. Послышался призывный звук труб и флейт. Из двери справа вышел Кеннинг Камберленд и проследовал на сцену, обдав Майка мощным амбре спиртного. Занавес со свистом пошел вверх.

В своем укрытии Майк украдкой сдернул бороду и запихал ее в карман огромного пальто.

Рядом с ним пьесу смотрели рабочие сцены. Один из них хрипло прошептал:

– Че-то он под мухой.

– Да ну, играет славно.

– Дак почему славно-то? Потому что под мухой.

Прошло минут десять. Майка не покидало ощущение, что задуманное приключение идет не по плану. Он прислушался. На сцене росло напряжение. Голос Кеннинга Камберленда поднялся и звучал громко, но невнятно. Дверь на сцене открылась.

– Не трудись приходить, – бросил Камберленд. – Прощай. Я найду свой выход.

Дверь хлопнула. Камберленд оказался рядом с Майком. Где-то совсем близко раздался оглушительный грохот. Декорации на сцене дрогнули.

Майк чуть не подскочил от неожиданности, а Камберленд как ни в чем не бывало прошел в свою гримерку. Майк слышал, как в замке повернулся ключ. К запаху спиртного добавился запах пороха. Рабочий сцены положил пистолет на стоявшие в кулисе кóзлы. Актер с моноклем ушел со сцены. Он что-то сказал режиссеру, прошел мимо Майка и скрылся в коридоре.

Запахи. В коридоре витали самые разные запахи. Внимательно слушая пьесу, Майк невольно начал перебирать их и определять. Клей. Холст. Театральный грим.

Юнец шел по коридору, стуча в двери:

– Мистер Джордж, пожалуйте на сцену.

– Мисс Бурн, пожалуйте на сцену.

Корали Бурн вышла со своей гримершей. На ходу она подергала дверную ручку и что-то сказала. Из гримерки неразборчиво ответили. Корали с гримершей прошли мимо Майка. С актрисой заговаривали люди, она кивала, а затем, словно погрузившись в себя, стояла с опущенной головой, ожидая своего выхода. Вдруг она выпрямилась, стремительно приблизилась к двери в декорациях, распахнула ее и вышла на сцену. Через минуту за ней последовал Барри Джордж.

Запахи. Пыль. Затхлая краска. Ткани. Газ. Усиливающийся запах газа.

Группа рабочих прошла за задником к краю сцены. Майк неслышно выбрался из своего укрытия. Он видел уголок суфлера – режиссер стоял там, сложив руки на груди, и наблюдал за действием. За ним собрались актеры, не занятые в сцене. Две гримерши стояли отдельно и смотрели. Свет со сцены играл на их лицах. Голос Корали Бурн посылал в зрительный зал фразы, летевшие, будто птицы.

Майк оглядел пол вокруг: может, он свалил какую-нибудь газовую приладу? Мимо прошагал юнец, обернувшись на Майка, и пошел дальше по коридору, стуча в двери и повторяя:

– Пять минут до занавеса. Пять минут.

Актер, загримированный под старика, вышел из своей гримерки.

– Боже, как же воняет газом, – шепотом возмутился он.

– Вечная история, – поддакнул юнец.

Все уставились на Майка, но прошли к ожидающим в кулисах людям. Актер что-то сказал режиссеру. Тот поднял голову и принюхался, потом нетерпеливо отмахнулся и снова повернулся к суфлерскому уголку, потянувшись куда-то над головой суфлера. Вверху, на уровне софитов зазвонил колокол, и Майк увидел, как рабочий сцены забрался на платформу занавеса.

Столпившиеся возле будки суфлера заметно заволновались. Повернув головы, они глядели в коридор. Юнец кивнул, побежал туда и постучал в первую дверь справа.

– Мистер Камберленд! Мистер Камберленд! Ваш выход! – Он подергал дверную ручку. – Мистер Камберленд! Проснитесь, ваш выход!

Майк подбежал к юнцу, а тот, зайдясь в судорожном кашле, указал на дверь гримерки:

– Газ!

– Ломайте дверь.

– Я уж приведу мистера Рейнольдса…

Юноша поспешно ушел. Коридор был узкий, поэтому Майку пришлось брать разбег из комнаты напротив. От удара плечом дверь немного подалась. Отвратительный запах, усилившись, заполнил легкие. В ушах оглушительно зашумело, и Майк, снова разбежавшись, успел подумать: «Неужели на улице ливень с градом?»

– Минутку, с вашего позволения, сэр!

Подбежал рабочий сцены с молотком и отверткой. И, вставив отвертку между дверным косяком и замком, нажал на нее. Винты заскрипели, полетели щепки, и густая волна газа выплеснулась в коридор.

– Немудрено, – закашлялся рабочий.

Майк обмотал кашне Аллейна нос и рот. На память вдруг пришли полузабытые инструкции о том, как вести себя при утечке газа. В комнате было темно, но он разглядел человека, обмякшего на стуле. Нагнув голову пониже, Майк вбежал в гримерную.

Сшибая на пол какие-то вещи, он поволок неподвижное тело к выходу. Руки сводило от напряжения. В ушах звучал высокий настойчивый голос. Одолев короткое расстояние до коридора, Майк рухнул на бетонный пол среди нескольких пар ног. Откуда-то издалека доносилась громкая речь:

– Благодарю вас за любезную снисходительность к моей, как я успел убедиться, весьма несовершенной пьесе…

Снова загрохотал град. В ноздри и открытый рот Майка хлынул райски чудесный чистый воздух. «Амброзия», – подумал он и сел.

Зазвонил телефон.

– Надеюсь, – начала миссис Аллейн, – на сей раз ты не будешь отвечать?

– Мне могут звонить из Скотленд-Ярда, – пояснил Аллейн и снял трубку.

– Это квартира главного инспектора-детектива Аллейна? С вами говорят из театра «Юпитер». Я звоню сказать, что главный инспектор у нас, с ним вышла небольшая накладка. В целом он в порядке, но лучше бы кто-то отвез его домой. Повода для волнения нет…

– А что за накладка с ним приключилась? – поинтересовался Аллейн.

– Э-э… Гхм… Он, того, немного отравился газом.

– Газом?! Понятно. Спасибо, я за ним приеду.

– Какая скука, дорогой, – посочувствовала миссис Аллейн. – Что за дело? Самоубийство?

– Злонамеренное нелегальное проникновение с присвоением чужой личности. У Майка неприятности.

– Господи! Какие?

– Надышался газом, состояние нормальное. Спокойной ночи, дорогая. Не жди меня, ложись.

Фасад театра «Юпитер» был темен. По переулку Аллейн дошел до служебного входа, где путь ему преградили.

– Скотленд-Ярд, – сказал он, показывая удостоверение.

– От вас уже приехали, – отозвался швейцар. – Сколько вас нужно-то?

– Тот, который приехал, работает на меня, – отрезал Аллейн и переступил порог. Швейцар увязался за ним, громко возмущаясь.

Справа от входа, в большой нише для хранения декораций – раздвижные двери были открыты до отказа, – в кресле сидел Майк Лэмпри. Губы у него были словно обведены белой каймой. Его обступили трое мужчин и две женщины, все густо загримированные, а сзади маялись рабочие сцены и режиссер Рейнольдс. Отдельно от всех стояли трое мужчин в вечерних костюмах. Неподвижность присутствующих выдавала их потрясение; одна из женщин тихо плакала.

– Я ужасно извиняюсь, сэр, – начал Майк. – Я пытался объяснить. Это, – прибавил он, обращаясь ко всем, – инспектор-детектив Аллейн.

– Ничего не понимаю, – раздраженно сказал старший из мужчин в вечернем костюме. – Вы же сказали… – повернулся он к швейцару.

– Я видел его карточку!

– Да знаю я, – с тоской произнес Майк, – но, понимаете…

– Это лорд Майк Лэмпри, – вмешался Аллейн. – Волонтер департамента полиции. Что здесь происходит?

– Доктор Рэнкин, не могли бы вы…

Второй из «вечерних костюмов» выступил вперед.

– Ладно, Госсет. У нас тут скверное дело, инспектор. Я сразу сказал – надо вызывать полицию. Если вы пройдете со мной…

Аллейн проследовал за ним на тускло освещенную театральную сцену. Посередине стояли кóзлы, вынесенные из-за кулис, а на них, под простыней, безошибочно угадывалась человеческая фигура. Запах газа, одинаково сильный везде, словно сгущался над телом.

– Кто это?

– Кеннинг Камберленд. Заперся в своей гримерке, а там газовое отопление… Ваш молодой друг весьма отважно выволок его в коридор, но было уже поздно. Я был на спектакле. Госсет, управляющий, пригласил меня на ужин. Наверняка самоубийство, вот увидите.

– Я хочу посмотреть грим-уборную. Туда кто-нибудь заходил?

– Что вы, там невозможно находиться! Газ перекрыли, но окна в гримерной нет. Пришлось раздвинуть двойные двери за сценой и распахнуть дверь служебного входа… Может, сейчас уже можно войти.

Рэнкин первым пошел по коридору.

– Ну и вонь, – покачал он головой. – Первая комната справа. Замок выбили. На всякий случай пригнитесь как можно ниже, к самому полу.

Сильные лампы над зеркалом остались зажженными, отчего гримерка по-прежнему казалась обитаемой. Газовый радиатор находился у левой стены. Аллейн присел перед ним на корточки. Краник был открыт – ручка торчала параллельно полу. На обогревателе, кранике и ковре виднелись следы желтоватого порошка. Коробка такого же порошка стояла на краю гримировального столика. Под зеркалом тянулся ряд баночек с жидким театральным гримом. Дальше белела раковина, перед которой валялся опрокинутый стул. На смятом ковре остались бороздки, прочерченные каблуками мертвеца. У раковины стояла кварта виски (правда, в бутылке осталось не больше четверти) и толстостенный стакан. Увидев все, что ему было нужно, Аллейн вышел в коридор.

– Явное самоубийство, – повторил ждавший за дверью доктор. – Вы согласны?

– Я, пожалуй, осмотрю другие комнаты.

Соседняя гримерка оказалась точной копией комнаты Камберленда, разве что поменьше: радиатор висел на том же месте, где за стеной находился его собрат, а на зеркале были выставлены почти такие же гримировальные краски. Краник на радиаторе тоже оказался открыт, и сам радиатор был точно такой же, как у Камберленда, поэтому Аллейн подробно его рассмотрел – здесь не так сильно пахло газом. Это был самый обычный обогреватель, куда газ поступал через гибкую металлическую трубку с резиновой манжетой. Краников имелось два: один на главной трубе, второй – на соединении трубки с радиатором. Аллейн снял трубку и осмотрел манжету. Она была совершенно целая и держалась плотно, лишь местами оказалась запачкана чем-то красным. На манжете Аллейн заметил какое-то красноватое волоконце – видимо, от упаковки. Носик и кран были бронзовыми, ручка в открытом положении торчала параллельно полу. Правда, вокруг не просыпали никакого порошка.

Аллейн огляделся, вернулся в коридор и прочитал на двери: «Мистер Барри Джордж».

Доктор Рэнкин обошел с ним комнаты слева по коридору. Обстановка и планировка в них оказались такими же, как в уже осмотренных гримерках, разве что завешаны комнаты были женской одеждой и наборы баночек с гримировальными красками и косметикой выглядели внушительнее.

Грим-уборная ведущей актрисы утопала в цветах. Аллейн прочитал несколько карточек. Надпись на одной привлекла его внимание: «От Энтони Джилла в знак нижайшей благодарности за великолепную идею». Перед зеркалом красовалась ваза с красными розами, а на карточке значилось: «С величайшим триумфом, дорогая Корали. К. К.». В комнате мисс Гай нашлись лишь два букета: один от руководства театра, другой – «От Энтони, с любовью».

В каждой комнате Аллейн методично отделял манжету от обогревателя и осматривал соединение.

– Нормальная резина? – спросил доктор.

– Абсолютно нормальная. И соединение плотное. Хорошая плотная серая резина.

– Ну… тогда…

Последняя комната по левой стороне оказалась пустой, а на двери напротив значилось: «Мистер Г. Дж. Баннингтон». В этих комнатах газового отопления не было. Гримировальный столик мистера Баннингтона был завален баночками с гримом, принадлежностями для наклеивания бороды, телеграммами, письмами и счетами.

– Насчет тела… – начал доктор Рэнкин.

– Я вызову катафалк из Скотленд-Ярда.

– Но это же стопроцентное самоубийство!

– Я так не считаю.

– Господи!.. Вы хотите сказать, что произошел несчастный случай?

– Ничего случайного в этом не было, – ответил Аллейн.

В полночь лампы в служебной части театра «Юпитер» ослепительно сияли: там кипела работа специалистов. У служебного входа стоял констебль, а во внутреннем дворе ждал полицейский катафалк. Зал, напротив, был освещен тускло; в партере, среди прикрытых холстом, точно саваном, кресел сидели Корали Бурн, Бэзил Госсет, Г. Дж. Баннингтон, Дендра Гай, Энтони Джилл, Рейнольдс, гримерша Кэти и юнец, объявлявший выход актеров. За ними сидел констебль; еще один стоял у дверей, ведущих в фойе. Все смотрели на опущенный противопожарный занавес. Струйки дыма от сигарет, извиваясь, уплывали вверх, а у ног валялись брошенные программки: «Бэзил Госсет представляет пьесу Энтони Джилла “Я найду свой выход”».

В кабинете управляющего Аллейн переспросил:

– Ты уверен в точности изложенных фактов, Майк?

– Да, сэр. Клянусь. Я был в самом начале коридора. Они меня не видели, потому что я стоял в тени. За кулисами совершенно темно.

– Тебе придется повторить это под присягой.

– Я знаю.

– Томпсон, мисс Гай и мистер Госсет могут идти домой. Пригласите сюда мисс Бурн.

Когда сержант Томпсон вышел, Майк заговорил:

– У меня еще не было возможности извиниться… Я свалял огромного дурака, воспользовавшись вашей визитной карточкой и… остальным…

– Безответственные шалости плохо сочетаются с работой в сыске, Майк. Ты выставил себя клоуном.

– Я дурак, – с несчастным видом повторил Майк.

Огненно-рыжая борода лежала на столе Госсета. Аллейн взял ее и протянул Майку.

– Надень-ка.

– А если она снова упадет в обморок?

– Сомневаюсь. Теперь надевай шляпу… Да. Да! Все ясно. Войдите!

Сержант Томпсон пропустил в кабинет Корали Бурн, вошел сам и присел у стола со своей записной книжкой.

Слезы оставили дорожки на напудренном лице Корали, смешавшись с черной подводкой, отчего дорожки лоснились, как улиточный след. Не пройдя и двух шагов, Корали остановилась, отрешенно глядя на Майка.

– Он что, вернулся в Англию? – спросила Корали. – Это он вас подучил? – Она сделала нетерпеливый жест. – Снимите, – велела она. – Очень плохого качества борода. Если бы Кен пригляделся… – Ее губы задрожали. – Кто подсказал вам этот розыгрыш?

– Н-никто, – запинаясь, ответил Майк, засовывая бороду в карман. – Вернее… Понимаете, Тони Джилл…

– Тони?! Но он же не знал! Тони бы этого не сделал, разве что…

– Что? – вмешался Аллейн.

Корали, хмурясь, договорила:

– Тони не хотел, чтобы Кен играл свою роль в таком ключе, и пришел в ярость.

– Он клянется, что это его костюм для бала изящных искусств в Челси, – пробормотал Майк. – Я привез ему чемодан… и решил нацепить шутки ради. Идиотизм, как я теперь понимаю. Я и подумать не мог, что вы с мистером Камберлендом… расстроитесь.

– Попросите сюда мистера Джилла, – сказал Аллейн.

Энтони, очень бледный, выглядел растерянным и беспомощным.

– Я уже объяснил Майку, – начал он. – Это мой костюм для бала. Мне его днем прислали из проката, а я забыл взять. Дендра напомнила мне о бале и позвонила в доставку, а попала, получается, на Майка…

– Почему, – спросил Аллейн, – вы выбрали именно такой костюм?

– Я не выбирал. Я не знал, что надеть, – от волнения голова совсем не работала. А он как раз сказал, что уже договорился в прокате и подберет что-нибудь и мне. Он уверял, что это персонаж русской мелодрамы.

– Кто – он?

– Э-э… Барри Джордж.

– Барри, – эмоционально повторила Корали Бурн. – Значит, это Барри…

– Не понимаю, – сказал Энтони. – Почему наряд для костюмированной вечеринки так действует всем на нервы?

– Дело в том, – пояснил Аллейн, – что этот костюм – точная копия одеяния мужа мисс Бурн, который носил еще и рыжую бороду. Не так ли, мисс Бурн? Я его помню.

– О да, – кивнула Корали, – вы не раз его видели. Он был хорошо известен полиции. – Неожиданно она разрыдалась. Она сидела в кресле у стола, но за пределами круга предательского света настольной лампы. Корали раскачивалась, дрожа, и била по мягкому подлокотнику. Сержант Томпсон инстинктивно пригнулся, прикрывая рукой свои записи. Майк, бросив страдальческий взгляд на Аллейна, отвернулся. Энтони Джилл наклонился к Корали.

– Не надо, – сочувственно произнес он. – Не плачьте, не стоит того. Ради бога, успокойтесь.

Корали отвернулась и, схватившись за край стола, заговорила, обращаясь к Аллейну, постепенно овладевая собой:

– Я вам расскажу. Хочу, чтобы вы поняли. Слушайте.

Ее муж был фантастически жесток, по словам Корали.

– Это было настоящее рабство!..

Но когда она подала на развод, он предоставил доказательства ее измены с Камберлендом. Они думали, что Власнофф ничего не знал.

– Произошла отвратительная сцена. Он сказал, что уходит, но будет за нами следить, и если я снова подам на развод, сразу вернется. Он тогда был очень дружен с Барри.

Он оставил черновики пьесы, которую писал для нее и Камберленда. Там была прекрасная сцена для двоих.

«А теперь тебе ее не видать, – сказал Власнофф, – потому что ни один драматург не напишет пьесу специально под тебя».

По словам Корали, Власнофф, несмотря на свою слабость к мелодраме, шутить не любил. Он вернулся на свою родину – Украину, и больше о нем не было ни слуху ни духу. По истечении определенного срока Корали обратилась бы в суд с заявлением о признании мужа умершим.

Но Кеннинг Камберленд оказался не готов к долгому ожиданию. Он сильно пил, и в пьяном угаре Власнофф мерещился ему за каждой дверью.

– Он безумно боялся Бена, – добавила Корали. – Для Кена он был как худший ночной кошмар.

– А та пьеса… – подал голос Энтони Джилл. – Она была…

– Да. Между вашим сочинением и пьесой Бена оказалось сверхъестественное сходство. Я сразу поняла, что придуманная им центральная сцена сделает вашу пьесу несравненно ярче. Кен был против того, чтобы я подала вам идею, но Барри сказал: «А почему нет?» Он сам претендовал на роль, которая досталась Кену, и пришел в ярость, не получив ее. Вот и выходит, что, когда он предложил вам одеться и загримироваться под Бена… – Она повернулась к Аллейну: – Вы поняли?

– Как повел себя Камберленд при виде тебя? – спросил Аллейн у Майка.

– Он сделал странный жест обеими руками, будто… Ну, будто подумал, что я пришел за ним. И бросился к себе в комнату.

– Он решил, что Бен вернулся, – сказала Корали.

– Вы оставались одна после обморока хотя бы на несколько минут? – спросил Аллейн.

– Я? Нет, Кэти увела меня в гримерку и была со мной, пока не пришло время моего выхода в последнем акте.

– Еще вопрос. Вы, случайно, не помните каких-нибудь странностей в работе радиатора в вашей грим-уборной?

Корали устало посмотрела на него.

– Да, он как-то хлопнул. Я даже вздрогнула. Я была на нервах.

– После этого вы сразу пошли на сцену?

– Да, меня проводила Кэти. Я хотела заглянуть к Кену – подергала дверь, когда мы проходили мимо, но у него было заперто. Он сказал из комнаты: «Не входи». Я сказала: «Все в порядке, это не Бен» – и пошла на сцену.

– Я слышал эти слова мисс Бурн, – подтвердил Майк.

– Кен уже, наверное, все для себя решил. Он был смертельно пьян, когда доигрывал свою последнюю сцену. – Корали откинула волосы со лба. – Можно я пойду? – спросила она у Аллейна.

– Я вызвал вам такси. Мистер Джилл, взгляните, пожалуйста, не пришло ли авто. А вы, мисс Бурн, соблаговолите подождать в фойе.

– Можно Кэти со мной поедет?

– Конечно. Томпсон ее предупредит. Позвать кого-нибудь еще?

– Нет, благодарю вас. Только старую Кэти.

Аллейн галантно открыл ей дверь и проводил Корали взглядом.

– Найди гримершу, Томпсон, – негромко сказал он. – И приведи сюда Г. Дж. Баннингтона.

Ему было видно, как в фойе Корали Бурн опустилась на нижнюю ступеньку лестницы, ведущей в бельэтаж, и без сил откинулась на стену. Рядом, с огромной фотографии на позолоченной подставке, ей улыбался красавец Кеннинг Камберленд.

Г. Дж. Баннингтон выглядел положительно скверно: он утирал лицо рукой и размазал грим. Алая помада попала на накладную бороду. Но монокль по-прежнему держался в левом глазу, придавая Баннингтону франтоватый вид. Он сразу же начал жаловаться:

– Слушайте, с меня уже хватит. Когда нас отпустят по домам?

Аллейн произнес стандартные вежливые заверения и пригласил Баннингтона присесть. Он подробно расспросил про передвижения Г. Дж. после того, как Камберленд отыграл последнюю сцену. Ответы Баннингтона совпадали с рассказом Майка. Тогда детектив осведомился, заходил ли Г. Дж. в другие гримерки, и получил язвительный ответ, что Баннингтон знает свое место.

– Я был в своей убогой неотапливаемой каморке, благодарю покорно!

– Вы не знаете, мистер Барри Джордж тоже оставался у себя?

– Не могу сказать, голубчик. Он не снисходит до общения со мной.

– У вас есть соображения насчет причин этого печального происшествия, мистер Баннингтон?

– Вы о том, почему Кен это сделал? О мертвых плохо не говорят, но, по-моему, он допился до зеленых чертей. Второй акт доигрывал в стельку пьяный – великий Барри Джордж не даст соврать. Кен увел у него из-под носа ключевую сцену и выставил Барри дураком. Всю пьесу с ног на голову перевернул, но, пьяный, Кен по-другому не играл. – Г. Дж. Баннингтон хитро прищурился. – У гениального Барри Джорджа, должно быть, кошки на душе скребут. Можно считать, что у него на совести самоубийство коллеги. Или вы пока так не считаете?

– Это не самоубийство.

Монокль выпал из глаза Баннингтона.

– Господи, – прошептал он, – Господи! Вот говорил я Бобу Рейнольдсу! Я говорил, что система давным-давно просит ремонта!

– Система газового отопления?

– Ну а какая же! Я когда-то начинал в газовом бизнесе. Можно сказать, я до сих пор по уши в газе, правда, есть нюанс!

– Смешно, – вежливо согласился Аллейн и подался вперед. – Послушайте, сейчас, посреди ночи, газовщика не сыскать, а нам очень нужно мнение эксперта. Вы можете нам помочь?

– Эх, старина, я бы с большим удовольствием отправился спать, но раз это нужно полиции…

– Я вас надолго не задержу.

– Очень надеюсь! – с чувством воскликнул Г. Дж. Баннингтон.

Для последнего акта Барри Джордж был загримирован нарочито бледным: губы без кровинки, тени на впалых щеках и под глазами подчеркивали характер его персонажа – репатриированного, но сломленного военнопленного. Однако при свете настольной лампы Барри смахивал на неумело размалеванного плакальщика. Он сразу начал говорить Аллейну, как он скорбит и в каком ужасе пребывает. Все, признавал Барри Джордж, имеют свои недостатки, и бедный старый Кен не был исключением, но к какому же чудовищному концу может прийти человек, который катится по наклонной! Он, Барри Джордж, наделен необычайно тонкой душевной организацией и вряд ли когда-нибудь оправится от перенесенного чудовищного шока. В чем, спрашивал он, кроется подоплека такого поступка? Отчего бедный старый Кен решил разом со всем покончить?

– Согласно теории мисс Бурн… – начал Аллейн.

Барри Джордж засмеялся.

– У Корали есть теория? – переспросил он. – Забавно… Это я так.

– Ее теория состоит в следующем. Камберленд увидел человека, которого принял за мужа мисс Бурн, и, смертельно испугавшись его возвращения, выпил почти кварту виски, а затем отравился газом. В заблуждение его ввели маскарадный костюм и накладная борода, заказанные не кем иным, как вами, для Энтони Джилла.

Это заявление произвело поразительный эффект: из Барри Джорджа извергся настоящий гейзер возражений и уверений. Ему и в голову, клялся он, не приходило воскрешать бедного старого Бена, который, несомненно, давно мертв, но во многих отношениях был одним из лучших. Труппа собиралась на бал изящных искусств в костюмах шаржированных мелодраматических персонажей. Он бы в жизни не осмелился, ни за полцарства! Барри Джордж энергично жестикулировал и решительно протестовал. Кожа у корней волос заблестела от пота.

– К чему вы ведете? – воскликнул он. – На что намекаете?

– Я, помимо прочего, веду к тому, что Камберленд был убит.

– Вы с ума сошли! Он же заперся изнутри, а окон в гримерке нет, нам пришлось ломать дверь! Вы сошли с ума!

– Только не надо, – устало попросил Аллейн, – рассказывать всякий вздор о наглухо запечатанных комнатах. Вы, мистер Джордж, прекрасно знали Бенджамина Власноффа. И предлагаете нам поверить, будто, когда вы заказывали для мистера Джилла пальто с меховым воротником, широкополую шляпу, черные перчатки и рыжую бороду, вам не пришло в голову, что его вид может шокировать мисс Бурн и Камберленда?

– Я же не один это придумал! – не своим голосом завопил Барри Джордж. – Г. Дж. обо всем знал! А если б Кен и сбежал от страха, она бы не особенно сокрушалась: достал он ее своей… гениальностью! Короче, если это убийство, маскарадный костюм тут ни при чем!

– А вот это, – сказал Аллейн, вставая, – мы как раз и надеемся выяснить.

Сержант Бейли, дактилоскопист, стоял возле газового обогревателя в гримерке Барри Джорджа. Полицейский фотограф сержант Гибсон и констебль остались у двери. В центре комнаты переминался с ноги на ногу Барри Джордж, переводя взгляд с одного полицейского на другого, и машинально отдирал с губ отставшую кожицу.

– Не знаю, почему он хочет, чтобы я на это смотрел, – пожаловался актер. – Я уже без сил. Выжат как лимон. Что он делает? Где он?

Аллейн был за стеной, в гримерке покойного Камберленда, вместе с Г. Дж. Баннингтоном, Майком Лэмпри и сержантом Томпсоном. Запах газа почти выветрился. От включенного радиатора по комнате распространялось уютное тепло. Сержант Томпсон устроился в кресле у обогревателя, свесив голову и закрыв глаза.

– Расклад вот какой, мистер Баннингтон, – начал Аллейн. – Вы с Камберлендом ушли со сцены. Мисс Бурн, мистер Джордж и мисс Гай еще играют. Лорд Майкл стоит у начала коридора. Гримеры, костюмеры и рабочие сцены смотрят спектакль из-за кулис. Камберленд заперся в своей грим-уборной. Вот он – смертельно пьяный и крепко спящий. Горит газ – кран полностью открыт. Перед спектаклем Камберленд пудрился – тонкий слой пудры остался и на кране. А теперь смотрите.

Аллейн постучал по стене.

Пламя с резким хлопком погасло, и послышалось шипенье выходящего газа. Аллейн перекрыл оба крана.

– Видите, – сказал он, – я оставил отчетливый отпечаток на покрытой пудрой поверхности. А теперь идемте в соседнюю комнату.

При виде Аллейна Барри Джордж воскликнул, запинаясь:

– Н-но я же не знал! Я ничего об этом не знаю. Я ничего не знаю!

– Продемонстрируйте мистеру Баннингтону, Бейли.

Сержант Бейли опустился на колени. Подводящий шланг был отсоединен от радиатора. Бейли открыл кран на трубе и дунул в шланг.

– Воздушная пробка. Образуется обязательно.

Баннингтон уставился на Барри Джорджа.

– Я не знал о газе, Г. Дж.! Скажите же им!

– Секунду. – Аллейн снял разложенные на комоде полотенца, открыв лист чистой бумаги, на котором лежала резиновая манжета от шланга. – Возьмите увеличительное стекло, Баннингтон, и взгляните сюда. Видите на резине ярко-красные пятна? Едва заметные, но это, несомненно, следы театрального грима. А над пятнами – вьющийся волосок. Можно принять за волокно какого-то упаковочного материала, но это не так. Это срезанный волос.

Лупа задрожала над бумагой.

– Позвольте вам помочь, – продолжил Аллейн. Он взял Г. Дж. за плечо и быстрым движением выдернул щепотку волос из его накладных усов. Положив их на листок, Аллейн сказал: – Как видите, идентичны. Рыжие. Приклеены, судя по всему, гримировальным лаком.

Увеличительное стекло выпало из руки Г. Дж. Баннингтона. Резко обернувшись, он несколько мгновений смотрел Аллейну в глаза, а потом с размаху ударил его в лицо. Баннингтон был невысоким и сухопарым, но скрутить его едва удалось втроем.

– В каком-то смысле, сэр, это даже удобно, когда на вас кидаются с кулаками, – приговаривал сержант Томпсон полчаса спустя. – Можно замести преступника без всяких формальностей вроде: «Соблаговолите проследовать в отделение для дачи показаний».

– Еще как удобно, – согласился Аллейн, держась за подбородок.

– Должно быть, он проник к Камберленду, когда Барри Джорджа и мисс Бурн вызвали на сцену, – добавил Майк.

– Совершенно верно. И медлить у него времени не было – юноша, вызывавший актеров, вернулся через минуту и застал Баннингтона в его гримерке.

– Но послушайте, какой же мотив?..

– А вот как раз из-за мотива, дорогой мой Майк, мы и торчим в этом несчастном театре в половине второго ночи. Тебе предоставляется прекрасная возможность ознакомиться с самым скучным аспектом расследования убийств. Или ты хочешь поехать домой?

– Нет. Дайте мне поручение.

– Прекрасно. В десяти футах от служебного входа в театр есть мусорный бак. Перебери-ка его содержимое.

Без четверти два, когда полицейские прочесали гримерки и коридор, к Аллейну подбежал сияющий Майк с грязнейшими руками.

– Эврика, – сказал он, – надеюсь.

Все пошли в гримерку Баннингтона, и Аллейн разложил на туалетном столике клочки бумаги, которые отдал ему Майк.

– Кто-то засунул на самое дно урны, – похвастался он.

Аллейн передвигал обрывки так и этак. Томпсон насвистывал сквозь зубы. Бейли и Гибсон вполголоса переговаривались.

– Вот, – наконец произнес Аллейн.

Все столпились вокруг него. Письмо, которое Г. Дж. Баннингтон вскрыл на этом самом столе шесть часов сорок пять минут назад, сложилось из фрагментов, как пазл.

«Дорогой Г. Дж.!

Получив выписку со своего счета за месяц, я заехал сегодня утром в банк, и мне показали чек, несомненно, поддельный. Ваша сценическая универсальность, дорогой мой Г. Дж., может сравниться только с вашей наглостью как каллиграфа. Но слава имеет свои недостатки – кассир вас узнал. Я намерен подать в суд».

– Без подписи, – отметил Бейли.

– Сверьте с визитной карточкой в букете алых роз в комнате мисс Бурн, подписанной «К. К.»: очень характерный почерк. – Аллейн повернулся к Майку: – Не раздумал идти в сыскари?

– Отнюдь.

– Ну, помоги тебе Боже. Приходи завтра в мой офис.

– Благодарю вас, сэр.

Они вышли, оставив у служебного входа констебля. В воздухе уже ощущалась утренняя свежесть. Майк бросил прощальный взгляд на театр «Юпитер», где на фасаде белела смутно различимая в темноте афиша: «Энтони Джилл. “Я найду свой выход”».

Глава и стих: тайна Литл-Коплстоуна

Затрезвонил телефон. Трой, моргая от яркого солнца, вошла в гостиную из сада, надеясь, что звонят из Лондона.

– О, – неуверенно произнес незнакомый голос. – А можно суперинтенданта Аллейна, пожалуйста?

– К сожалению, он в отъезде.

– О боже! – подавленно сказал голос в трубке. – А я, случайно, не с миссис Аллейн говорю?

– Да, это я.

– А! Так вот, миссис Аллейн, я Тимоти Бейтс. Вы меня не знаете, – с грустью признался голос. – Я имел удовольствие познакомиться с вашим супругом в Новой Зеландии, и он приглашал меня, если я когда-либо вернусь на родную землю, дать знать. Я совершенно случайно узнал, что вы здесь, и загорелся, но, как выясняется, зря…

– Мне очень жаль, – отозвалась Трой. – Инспектор Аллейн должен вернуться в воскресенье вечером.

– Вот как! Ну, это уже что-то! Я остановился в пабе «Звезда и подвязка»… – звонивший не договорил.

– Да-да. Муж будет очень рад, – заверила Трой, надеясь, что так оно и будет.

– Я букинист, – доверительно сообщил звонящий. – Торгую старыми книгами. Ваш супруг захаживал в мою лавочку, и общение неизменно доставляло нам огромное удовольствие!

– Ну конечно! – воскликнула Трой. – Теперь я вас вспомнила. Муж о вас не раз говорил.

– Да что вы? Неужели вправду говорил? Видите ли, миссис Аллейн, я приехал по делу – только не подумайте, что искать покупателей, у меня к вам нет материального интереса! Моя поездка обещает открытия, которые могут заинтересовать суперинтенданта Аллейна, – у него редкое чутье на любопытные диковинки! Не в торговом смысле, – поспешил уточнить звонивший, – а в отношении разных тайн и необычностей. Но я злоупотребляю вашим терпением…

Не покривив душой, Трой уверила собеседника, что это не так. Голос звонившего был так богато окрашен обертонами намеков и дополнительных смыслов, что буквально зачаровывал.

– Я знаю, где вы живете, – похвастался букинист. – Мне показали ваш дом.

После этого Трой ничего не оставалось, как пригласить его пожаловать в гости. Звонивший безмерно обрадовался.

– Можно? Ей-богу, можно? Прямо сейчас?

– Отчего же нет? – удивилась Трой. – Вы дойдете сюда за пять минут.

Издав легкий радостный возглас, собеседник положил трубку.

Голос не обманул ожидания: обладатель оказался ему под стать. Вскоре приземистый человечек средних лет, в очках и довольно небрежно одетый, показался на дорожке. Обеими руками он прижимал к животу огромную Библию. Подойдя к Трой, он трогательно засуетился из-за затруднений со сниманием шляпы.

– Вот нелепость! – воскликнул букинист. – Простите меня! Одну секундочку.

Он бережно положил Библию на садовую скамью.

– Вот, – сказал он. – Наконец-то! Как поживаете?

Трой увела его в дом и предложила напитки. Гость выбрал шерри и присел на широкий подоконник, уложив Библию рядом с собой.

– Вы, конечно, теряетесь в догадках, отчего я с таким необычным багажом? – начал он. – Не сомневаюсь, что мой вид вызвал у вас интерес.

И мистер Бейтс азартно пустился в объяснения. Оказалось, что эта Библия – старинный и редкий экземпляр – попалась ему в большом книжном лоте, который он купил в Новой Зеландии. Во время рассказа букинист почти не выпускал книгу из квадратных маленьких ручек, будто опасаясь, что фолиант откроется сам и испортит сюрприз.

– Но, – продолжал он, – по-настоящему меня заинтересовала не ее несомненная подлинность, а… – Он скроил заговорщическую мину и открыл Библию. – Взгляните сами!

Откинув тяжелую обложку, гость повернул книгу к Трой, и она увидела, что форзац сплошь исписан очень мелким, выцветшим каллиграфическим почерком.

– Вверху! – не удержался мистер Бейтс. – Вверху слева, дорогая миссис Аллейн. Вы только посмотрите!

Это были записи рождений и смертей неких Уэгстаффов, начиная с 1705 и заканчивая 1870 годом, когда на свет появился Уильям Джеймс Уэгстафф. На этом сведения об Уэгстаффах обрывались, но за ними следовали еще три убористые записи:

«Стюарт Шекспир Хэдет умер в четверг 5 апреля 1779. II Царств 1:10;

Наоми Мурус Хэдет умерла в субботу 13 августа 1779. Иеремия 50:24;

Питер Рук Хэдет умер в понедельник 12 сентября 1779. Иезекииль 7:6».

Трой подняла голову и встретилась с пристальным взглядом букиниста.

– Что скажете, дорогая миссис Аллейн? – спросил мистер Бейтс.

– Что ж, – осторожно начала она, – я слышала о поместье Грабтри-фарм. Там есть собственно ферма, которой владеет мистер Де’Ат, и усадьба, купленная еще отцом мисс Харт. А еще я, кажется, слышала, что прежде Грабтри принадлежало неким Уэгстаффам.

– Вы абсолютно правы! А вот Хэдеты? Вы слышали о таких?

– Мне не доводилось слышать про Хэдетов в Литл-Коплстоуне, но…

– Еще бы, и не без оснований! Никаких Хэдетов в Литл-Коплстоуне отродясь не бывало.

– Может, Хэдеты проживали в Новой Зеландии?

– Даты, дорогая миссис Аллейн, даты! В тысяча семьсот семьдесят девятом году Новая Зеландия еще не была нашей колонией. Приглядитесь! Видите, под адресом двойные точки? Это надо читать: «Также поместье Грабтри в Литл-Коплстоуне, графство Кент».

– Пожалуй, вы правы.

– Ваш вывод совершенно справедлив! А вы обратили внимание, что в конце каждой записи есть ссылки на избранные места из Библии? Для Уэгстаффов указаны обычные благочестивые пожелания, не затрудняйте себя их поисками; лучше откройте места, адресованные трем Хэдетам! Вы только поглядите! Я там закладки положил.

Мистер Бейтс с торжествующим видом выпрямился и пригубил свой шерри. Трой перевернула целую кипу тяжелых страниц и нашла первое заложенное место.

– Вторая книга Царств, глава первая, стих десятый, – подсказал букинист, прикрыв глаза.

Строки были слабо подчеркнуты.

– «И я подошел к нему и убил его, ибо знал, что он не будет жив после своего падения», – прочла Трой.

– Это прощальное слово Стюарту Шекспиру Хэдету, – констатировал мистер Бейтс. – Дальше!

Дальше шла пятидесятая глава книги пророка Иеремии, стих двадцать четвертый: «Я расставил сети для тебя, и ты пойман, Вавилон, не предвидя того».

Трой поглядела на мистера Бейтса. Гость сидел с закрытыми глазами, слегка улыбаясь.

– Это написали для Наоми Мурус Хэдет, – сказал он. – А что там пожелали Питеру Руку Хэдету? Книга пророка Иезекииля, глава седьмая, стих шестой.

Старинные страницы тяжело расступились, открыв последнюю закладку: «Конец пришел, пришел конец, встал на тебя; вот дошла, дошла напасть до тебя, житель земли!»

Трой захлопнула Библию.

– Как неприятно, – сказала она.

– Но как интригующе! – воскликнул мистер Бейтс. Когда Трой не ответила, он добавил: – Прямо как по заказу загадка для вашего супруга.

– Боюсь, – отозвалась Трой, – что даже расследования Рори не включают тысяча семьсот семьдесят девятый год.

– Как жаль! – весело воскликнул мистер Бейтс.

– Правильно ли я поняла, что из всего этого вы делаете вывод, будто со смертью Хэдетов в тысяча семьсот семьдесят девятом году что-то нечисто?

– Не знаю, но умираю от желания узнать. Просто умираю! Благодарю вас, с удовольствием выпью еще стаканчик. Превосходный шерри!

Он так уютно устроился под окном и так наслаждался обстановкой, что Трой не могла не пригласить его на ланч.

– Придет мисс Харт, – сказала она, – нынешняя владелица усадьбы Грабтри. Если в Коплстоуне и есть охотники до слухов, мисс Харт можно считать их предводительницей. Она собиралась зайти сюда за картиной, которую предложила мне пожертвовать для лотереи на празднике урожая.

Мистер Бейтс несказанно обрадовался.

– А что! – воскликнул он. – Один Уэгстафф в руке стоит двух Хэдетов в небе. Дорогая миссис Аллейн, я ваш раб навеки!

Мисс Харт уже стукнуло шестьдесят семь лет. При встрече с мистером Бейтом она приняла такой вид, будто Трой обязана ей объяснением, отчего это она пригласила гостя в отсутствие мужа. Когда на столе появилась старинная Библия, мисс Харт мгновенно вникла в суть дела, наметанным взглядом окинула записи и сосредоточилась на Уэгстаффах.

– Это, несомненно, их семейная Библия, – сообщила мисс Харт. – Весьма полезная, просто необходимая для них книга. Крайне эксцентричное было семейство. Даже испорченное. С гнильцой, я бы сказала. Особенно старый Джимми.

– А кто такой старый Джимми? – тут же спросил любопытный мистер Бейтс.

Мисс Харт указала на последнюю запись об Уэгстаффах.

– Уильям Джеймс Уэгстафф, который родился в тысяча восемьсот семидесятом году. А умер, хотя тут этого не сказано, в апреле тысяча девятьсот двадцать первого. Некому было сделать запись, если не считать племянницы. Но ее я не считаю. Негодница она, пробы ставить негде.

– Племянница, говорите?

– Фанни Уэгстафф, сирота. Старый Джимми ее приютил, а какое с него воспитание? Жил пьяным ерником и умер, как все пьяницы. Поговаривали, он ее колотил, а я скажу – мало. – Мисс Харт понизила голос: – Она была скверной девицей. Вы понимаете, в каком смысле?

Трой, чувствуя, что от нее этого ждут, кивнула с самым зловещим видом.

– Вы сказали, он умер, как все пьяницы? – не утерпел мистер Бейтс.

– О да. В субботний вечер, как рынок отшумел, в одной ночной сорочке перевалился через перила лестницы и размозжил себе голову о каменные плиты холла.

– А ваш отец приобрел усадьбу после смерти старого Джимми? – отважилась спросить Трой.

– Купил и дом, и сад. Ферму приобрел Ричард Де’Ат. Несколько лет порывался купить, все хотел округлить свои владения. Они со старым Джимми враждовали из-за одного случая, а еще из-за Семи печатей – Ричард ведь атеист.

– Простите? – не понял мистер Бейтс.

– Ересь и скверна! – бросила мисс Харт. – Вот что это. Секта так называлась, которую основал Уэгстафф. Узнай об этом приходской священник, он бы старого Джимми от церкви отлучил!

Дальнейшим рассуждениям мисс Харт помешало появление в окне огромной женщины, затянутой в черное платье, с лицом, напоминавшим полную луну.

– Есть кто дома? – шутливо пропела пришелица. – Телеграмма счастливице! Иди, получай!

Это была миссис Симпсон, деревенская почтальонша.

– Вот так сервис! – съязвила мисс Харт.

– Прощенья просим, – сказала миссис Симпсон, уставившись на Библию, лежавшую прямо у нее под носом на широком подоконнике. – Я не знала, что вы не одна. Думала, занесу по дороге, все равно ведь мимо иду.

Пока Трой читала телеграмму, миссис Симпсон, отдуваясь, грузно опустилась на внешний каменный подоконник, разглядывая мистера Бейтса, который даже отодвинулся в замешательстве.

– Мне от жары всегда худо, – объяснила ему миссис Симпсон. – Жара меня просто убивает.

– Большое вам спасибо, миссис Симпсон, – поблагодарила Трой. – Ответа не будет.

– Понятненько. Ну, до свиданьица, – сказала миссис Симпсон и, бросив прощальный взгляд на мистера Бейтса и Библию, а мисс Харт послав презрительную улыбку, переваливаясь, двинулась прочь.

– Это от Рори, – пояснила Трой. – Он вернется вечером в воскресенье.

– Теперь раззвонит всей деревне, – бросила мисс Харт. – Второй такой звонарки свет не видывал. Ей давно пора указать ее место! Где такое видано?

Она кипела на протяжении всего ланча, и Трой с мистером Бейтсом стоило немалых трудов уговорить ее закончить историю последнего Уэгстаффа. Оказалось, старый Джимми умер, не оставив завещания; имущество перешло к негодной племяннице. Та с ходу объявила о намерении все продать и уехала из Кента в поисках, как считала мисс Харт, развеселой жизни в Лондоне, а то и в Париже – этого мисс Харт не знала и знать не желала. По поводу Хэдетов, однако, она ничего не слышала и не выказала ни малейшего желания прочесть строки из Библии, адресованные покойникам.

После ланча Трой показала мисс Харт три свои работы, каждая из которых немедленно ушла бы по высокой цене на выставке современного искусства. Мисс Харт выбрала одну, которая, по ее словам, была «на что-то похожа». Она настояла, чтобы Трой и мистер Бейтс проводили ее до церкви, где мистеру Бейтсу была обещана встреча с приходским священником, признанным знатоком деревенских легенд. А Трой предстояло лично передать свою картину для лотереи.

Трой охотно отказалась бы от этой чести, но мистер Бейтс из-за спины мисс Харт делал красноречивые жесты и строил умоляющие гримасы. В итоге они отправились к церкви на автомобиле мисс Харт, который готов был треснуть от овощей, уготовленных на роль украшений на празднике урожая.

– А если эта Симпсониха надеется снова завалить кафедру своими тыквами, – мстительно протянула мисс Харт, – ее ждет большой сюрприз! Ха!

Церковь Св. Кутберта стояла уже не первый век – вокруг нее когда-то и образовалась деревушка. Каменная колокольня, очень высокая, почиталась уникальной. Тут же находился и церковный зал, около которого мисс Харт остановила машину властным рывком ручника.

Трой и мистер Бейтс помогли выгрузить кабачки поменьше – мисс Харт собиралась выставить их на продажу. За процессом наблюдал агрессивного вида человек в твидовом костюме, нагло ухмыльнувшийся мисс Харт.

– Жертвоприношение, – развязно процедил он, – на алтарь божков твоего племени?

Это был Ричард Де’Ат, атеист. Мисс Харт, не дрогнув, решительно прошла внутрь.

Там они нашли приходского священника – пожилого, с румянцем клубничного цвета, которого со всех сторон обступили дамы, занятые подготовкой к завтрашней ярмарке.

Священник, субтильный, деликатный, явно побаивался мисс Харт и робко восхищался Трой. Когда ему показали Библию, он так и загорелся и немедленно углубился в биографию старого Джимми Уэгстаффа.

– Невоздержанность во всем, – вздохнул священник. – Не будет преувеличением сказать, что адский огонь и входил, и выходил из его уст. Он действительно пытался читать проповеди, стоя в субботние вечера на перекрестке подле «Звезды и подвязки». То были пьяные, богохульные, бессмысленные речи, и хотя он часто хвастался своими последователями, единственной, кого он смог бы назвать, была его племянница Фанни, слишком запуганная, чтобы возражать…

– Эдвард Пилброу, – произнесла мисс Харт, кивком указав на пожилого человека, который подошел довольно близко к говорившим, – заглушал его своим колоколом. У них из-за этого даже вышла драка. Глух, как тетерев, – пояснила она в ответ на удивленный взгляд мистера Бейтса. – Теперь он причетник и городской глашатай.

– Да? – удивился мистер Бейтс.

– Да-да, – подтвердил священник. – Деревню одарили городским глашатаем.

Он подошел к мистеру Пилброу, который заранее приложил раскрытую ладонь к уху, и прокричал:

– Когда вы начали карьеру глашатая, Эдвард?

– Двадцать девятого сентября, в двадцать первом году, – оглушительно проорал в ответ мистер Пилброу.

– Я так и думал.

Глядя на них, Трой с трудом верила, что они говорят о событиях, случившихся почти полвека назад; даже 1779 год казался им не таким уж далеким. Но, увы, никто из них не слышал о Хэдетах.

– На всякий случай посмотрите приходские записи, – любезно предложил священник мистеру Бейтсу, – но даю слово – никаких Хэдетов там нет. Здесь таких не водилось.

Трой заметила упрямую складку, появившуюся у губ мистера Бейтса.

Священник пригласил его осмотреть церковь. Они явно ждали, что и Трой пойдет с ними, поэтому она так и сделала. У церкви они снова столкнулись с мистером Ричардом Де’Атом, у которого из кармана торчало горлышко завернутой в бумагу бутылки. Он галантно тронул козырек своей фуражки, глядя на Трой, и волком зыркнул на священника, который, порозовев, сказал:

– Добрый день, Де’Ат.

После чего поспешил мимо.

Мистер Бейтс умоляюще прошептал Трой:

– Не выручите ли вы меня? Я так хочу перемолвиться с ним словечком…

Она вынуждена была представить Де’Ата и Бейтса друг другу, однако разговор не заладился. Едва мистер Бейтс заговорил о Библии, которую так и таскал под мышкой, мистер Де’Ат разразился подогретой спиртным диатрибой против суеверий, а при упоминании старого Джимми Уэгстаффа пришел в такую ярость, что мистер Бейтс счел за благо ретироваться вслед за Трой.

Священника они отыскали на приходском кладбище – он наслаждался золотым сиянием уже клонившегося к западу солнца.

– Вот здесь они лежат, – сказал священник, обводя рукой могильные камни. – Все Уэгстаффы, начиная с шестнадцатого века. Но ни одного Хэдета, мистер Бейтс, уверяю вас.

Они постояли, глядя на шпиль колокольни. Высоко над их головами на открытую галерею влетали голуби. У подножия был маленький мощеный участок, окруженный низким парапетом. Мистер Бейтс шагнул вперед, но священник удержал его за локоть.

– Только не туда, будьте любезны.

– Не вздумайте! – проревел мистер Пилброу откуда-то сзади. – Не касайтесь даже подошвой этих проклятых камней!

Мистер Бейтс попятился.

– Эдвард не ругается, – кротко пояснил священник. – Увы, его надлежит понимать буквально. Это трагическая и ужасная история, мистер Бейтс.

– Неужели? – оживился букинист.

– В том самом году, о котором мы говорили, в тысяча девятьсот двадцать первом, одна из наших девушек – ах, какая была красавица! – по имени Руфь Уолл упала с галереи колокольни и, конечно, разбилась насмерть. Она поднималась туда покормить голубей и, как все сочли, слишком далеко высунулась над низкой балюстрадой и потеряла равновесие.

– Ах! – взревел мистер Пилброу с неподдельным наслаждением, угадав, о чем рассказывает священник. – Ужасно, просто ужасно! А вскоре за ней последовал и ее возлюбленный. Вот где трагедия!

– О нет! – воскликнула шокированная Трой.

Священник жестом показал глашатаю Пилброу говорить тише.

– К сожалению, да, – подтвердил он. – Несколькими неделями позже погиб молодой Саймон Касл. Они собирались пожениться… В деревне ходили слухи, будто он покончил с собой, но я – возможно, я поступил неправильно – не смог принудить себя… Одним словом, он лежит подле нее. Вон там, если захотите взглянуть.

Через минуту они уже стояли у двух могильных камней и читали надписи.

«Руфь Уолл, девица нашего прихода, 1903–1921. “Я направлю к ней мир, как реку”[3]».

«Саймон Касл, юноша нашего прихода, 1900–1921. “И отрет Бог всякую слезу с очей их”»[4].

День уже заканчивался, все с извинениями откланялись. Мистер Бейтс остался на кладбище один, вцепившись в Библию и глядя на могильные камни. В его глазах горел охотничий азарт.

Трой не видела своего гостя букиниста до самой воскресной вечерни, когда, идя по центральному проходу, заметила мистера Бейтса на последней скамье. Ее позабавило, что огромную Библию он пристроил под сиденье.

– Мы вспашем поля, – пел хор, – и бросим в землю доброе семя…

Миссис Симпсон с воодушевлением играла на органе, оглушавшем собравшихся своим мощным ревом. Аромат, исходивший от всевозможных овощей и свежей зелени, курился подобно ладану. Все в Литл-Коплстоуне, кроме Ричарда Де’Ата, собрались на праздник урожая. Наконец священник, перешагнув самую большую тыкву мисс Харт, поднялся на кафедру. Эдвард Пилброу погасил все лампы, за исключением одной, и церемония началась.

– Сеятель засевал землю, дабы взросли плоды, – начал священник. Он говорил просто и хорошо, но отчего-то Трой не могла сосредоточиться на проповеди. Мысли разбредались. Любопытно, как жили поколения Уэгстаффов, пока старый Джимми не пристрастился к своей порочной практике, и пели ли этот церковный гимн несчастные Руфь Уолл и Саймон Касл по одному сборнику, и держались ли они за руки во время проповеди, и в самом ли деле Стюарт Шекспир Хэдет и Питер Рук Хэдет не сидели в тысяча семьсот семьдесят девятом году в этой самой церкви в углах потемнее, перед тем как на них пало необъяснимое забвение?

«Мы здесь, – думала Трой сквозь дремоту, – а снаружи, на кладбище, лежат целые поколения местных родов…»

Она увидела девушку, ярко освещенную заходящим солнцем, которая тянулась с галереи к целому морю трепещущих перед ней голубиных крыльев, – и вдруг выпала и полетела вниз, в пустоту… Вздрогнув, Трой проснулась.

– …в бесплодную землю, – договорил священник. Остаток церемонии Трой была само внимание.

Мистер Бейтс поднялся на галерею, положил Библию на балюстраду и оглядел освещенные луной верхушки деревьев и кладбище далеко внизу. От неимоверной высоты щемило пальцы ног. На ступенях колокольни послышались шаги. Свет фонарика запрыгал на притолоке двери.

– За вами не угонишься!

– Я весь любопытство и, признаюсь, озадаченность, – сказал мистер Бейст.

– А все разгадки здесь, прямо в ней. Если вы в самом деле хотите узнать…

– Конечно, конечно, хочу!

– У нас мало времени. Вы принесли Библию?

– Вы же дважды напомнили.

– Откройте книгу пророка Иезекииля, главу двенадцатую. Я посвечу вам фонариком.

Мистер Бейтс открыл Библию.

– Стих тринадцатый. Там!

Мистер Бейтс подался вперед. Библия сдвинулась и наклонилась.

– Смотрите внимательней! – настаивал голос.

Мистер Бейтс почти не ощутил толчка в спину. Он успел почувствовать, как рвется страница, потому что книга под его руками провалилась в пустоту. Последнее, что он услышал, был шелест множества голубиных крыльев.

– …и во веки веков, аминь, – поспешно договорил священник севшим голосом. Собравшиеся поднялись с мест. Священник объявил последний гимн, и зал наполнил мощный рев органа. Трой нащупала в кармане предназначенную для пожертвования монету. Вскоре прихожане потянулись из церкви под уже поднявшуюся на небо осеннюю луну.

Во дворе было прохладно. Люди стояли группками. Один или двое прошли через кладбищенские ворота. Трой услышала глумливый голос и узнала безбожника Де’Ата.

– Полагаю, – с издевкой начал он, – вы отдаете себе отчет, что участвовали в обряде плодородия?

– Сказал вусмерть пьяный Дик Де’Ат, – парировал кто-то без особой злости. Все засмеялись.

Толпа начала расходиться, когда из густой тени у подножия колокольни раздался отчаянный вопль. Все замерли, повернув головы.

Из мрака показался священник в сутане. Разглядев выражение его лица, Трой решила, что ему стало плохо, и поспешила подойти.

– Нет-нет! – запретил он. – Только не женщина. Эдвард! Где Эдвард Пилброу?

У подножия колокольни было озерцо мрака, но Трой, оказавшаяся ближе всех, разглядела фигуру, лежавшую на каменных плитах, с раскинутыми, как у тряпичной куклы, руками и ногами. Ночной ветерок, пробравшись из-за угла церкви, теребил страницу гигантской Библии, прижатую головой мертвеца.

Было девять часов, когда Трой услышала шум подъехавшего автомобиля. Увидев мужа на дорожке, она бросилась ему навстречу, будто они не виделись много месяцев.

– Как приятно! – улыбнулся Аллейн. – Здравствуй, любимая. Что случилось?

Пока Трой с облегчением выкладывала факты, подоспел спутник Аллейна – крупный человек с яркими глазами.

– Послушай это, Фокс, – обратился к нему Родерик Аллейн. – Похоже, мы тут как нельзя кстати. – Он взял Трой под руку и принялся поглаживать запястье. – Пойдем, милая, в дом. Это Фокс, дорогая, он приехал вкусить буколического отдыха. Мы сможем предложить ему ночлег?

Трой овладела собой и поздоровалась с инспектором Фоксом, после чего уже более связно пересказала трагедию, случившуюся у церкви. Когда она закончила, Аллейн вздохнул:

– Бедный Бейтс. Хороший был букинист и человек приятный. – Он ласково потрепал руку Трой. – Тебе нужно выпить. Да и нам не помешает.

Наливая бокалы, он небрежно спросил у жены:

– Ты испытала шок, и нешуточный, но ведь есть и еще что-то? Я прав?

– Да. – Трой сглотнула. – Есть. Все в один голос твердят, что это несчастный случай.

– И что же?

– Рори, я не верю, что это правда.

– Мудрено, – кашлянув, сказал мистер Фокс.

– Самоубийство? – спросил Аллейн, подавая Трой бокал.

– Нет. Точно нет.

– Значит, чья-то грязная игра.

– Ты будто о погоде говоришь!

– Дорогая, нельзя же ожидать, что мы с Фоксом станем биться в истерике. А почему это не может быть несчастный случай?

– Бейтс знал, что с этой галереи уже падали люди. Он понимал, что там опасно. И потом, странность случившегося, Рори! Незаметно уйти с праздничной проповеди и в темноте забраться на колокольню с этой гигантской Библией!

– Ты говорила, он во что бы то ни стало хотел отыскать следы этих Хэдетов?

– Да. Он твердил, что тебе это будет интересно. Даже снял копию записей специально для тебя.

– А где копия?

Трой подала мужу листок.

– Весьма эксцентричный выбор цитат, – сказал Аллейн, ознакомившись с написанным. – Верно, братец Фокс? – И передал листок напарнику.

– Будто кто-то мстил, – согласился Фокс.

– Мистер Бейтс считал, это по твоей части, – повторила Трой.

– И оказался на редкость прав… Какие меры приняты ввиду случившегося?

– Деревенский констебль был в церкви в числе прихожан. Сразу послали за местным доктором. Да, и вот еще что: мистер Бейтс только о тебе и говорил, поэтому теперь все надеются, что ты расскажешь что-нибудь про него – кого известить, и так далее.

– Тело передвигали?

– Нет, решили не трогать, пока доктор не осмотрит.

Аллейн вновь легонько погладил жену по руке и перевел взгляд на Фокса.

– Как насчет прогулки по деревне, Фокси?

– Почему бы и нет, в такую лунную ночь, – отозвался Фокс не без горечи и поднялся на ноги.

Луна стояла высоко в небе, когда детективы подошли к колокольне, и освещала четверых мужчин – священника, Ричарда Де’Ата, Эдварда Пилброу и коплстоунского констебля сержанта Боттинга. При виде Аллейна и Фокса они расступились, открыв пятого – деревенского доктора, стоявшего на коленях у тела Тимоти Бейтса.

– Как любезно с вашей стороны прийти, – сказал священник, пожимая Аллейну руку. – Это большое утешение для всех нас.

Явное облегчение, проступившее на лицах собравшихся, подсказало Аллейну, что его появление разом избавило их от бремени личной ответственности.

– Не хотите ли взглянуть… – начал доктор.

Изломанное тело лежало на боку. Голова мертвеца покоилась на открытой Библии. Правая рука, уже закоченевшая, сжимала вырванную страницу. Аллейн опустился на колени. Фокс со своим фонариком подошел ближе. Вверху удалось разобрать слова: «Пророк Иезекииль, глава 12».

Аллейн придержал страницу.

– Смотрите, – сказал он, указывая на тринадцатый стих. – «И раскину на него сеть Мою, и будет пойман в тенета Мои».

Строки были подчеркнуты бледно-лиловым карандашом.

Аллейн выпрямился и оглядел собравшихся.

– Я считаю, – сказал врач, – для нормального осмотра тело нужно перенести.

– А я считаю, что тело пока лучше не трогать, – возразил Аллейн.

– О нет! – испугался священник. – Нельзя же оставлять здесь на ночь жертву ужасного несчастного случая…

– Это еще надо доказать, – перебил Аллейн. – Я про несчастный случай.

С места, где стоял Ричард Де’Ат, послышался короткий резкий вздох.

– И мне кажется, – продолжал Аллейн, поглядев на Де’Ата, – доказывать это пришлось бы до скончания времен.

С этого момента, как обреченно констатировал Фокс, события приняли предсказуемое направление: местный суперинтендант сказал, что в сложившихся обстоятельствах глупо не попросить Аллейна возглавить расследование. Начальник полиции графства согласился, и из Скотленд-Ярда поступили соответствующие распоряжения. Остаток ночи был потрачен на предписанные законом процедуры. Труп сфотографировали, Библию отложили, чтобы снять отпечатки, затем тело и фолиант унесли и начали готовиться к дознанию.

На рассвете Аллейн и Фокс поднялись на колокольню. Винтовая лестница вела к чрезвычайно узкому дверному проему, с которого открывался прекрасный вид на Литл-Коплстоун, объятый утренним туманом и нежившийся в первых лучах солнца. Фокс хотел уже выйти на галерею, но Аллейн остановил его и указал на дверные косяки, заросшие заячьей капустой[5].

На высоте трех футов от пола кто-то содрал зеленую поросль, оставив полосы шириной около четырех дюймов; крохотные фрагменты растений прилипли к камням. С царапин на дверных косяках Аллейн осторожно снял волокна какой-то темной пряжи.

– Обычная история, – вздохнул он, – старая как мир. О господи…

Они вышли на галерею и на мгновение оказались в водовороте утробного воркования и хлопанья крыльев. Стая голубей вылетела с колокольни. Галерея была узкой, а балюстрада действительно низенькой.

– Если тут есть что осматривать, – сказал Аллейн, – я охотно уступлю эту часть работы тебе, дорогой Фокс.

Тем не менее он нагнулся над балюстрадой и тут же опустился на колени.

– Погляди сюда. Бейтс клал тут открытую Библию – разрази меня гром, если я ошибаюсь! Вот крошка кожаного переплета, поцарапанного о камень, и даже целая оторвавшаяся чешуйка. Библию явно двигали кнаружи. Осталось выяснить, зачем. Зачем?

– Покойник случайно подтолкнул ее коленями, попытался удержать и потерял равновесие.

– Но зачем открывать Библию в темноте? Почитать при лунном свете? «И раскину на него сеть Мою, и будет пойман в тенета Мои»! Или ты намекаешь, что Бейтс подчеркнул эту строчку и бросился головой вниз на камни?

– Я ни на что не намекаю, – пробурчал Фокс и добавил после паузы: – Вон старый перечник Эдвард Пилброу подметает мощеную площадку. Отсюда он сильно смахивает на жука.

– Пусть смахивает хоть на носорога, но, ради всего святого, не наклоняйся так, у меня от этого мороз по коже. Давай-ка соберем следы, пока их не сдуло ветром.

Они спасли фрагменты кожи и сложили их в конверт. Больше на галерее делать было нечего, поэтому детективы спустились с колокольни, прошли через ризницу и отправились домой завтракать.

– Ну, дорогая, – сказал Аллейн супруге, – задала ты нам задачу.

– То есть ты тоже думаешь?..

– Да, есть кое-какие нестыковки. И потом, разве никто не заметил, как Бейтс встал и вышел? Я знаю, он сидел на последней скамье, но неужели никто не обратил внимания?

– Может, священник?

– Нет, я его спрашивал. Он был всецело сосредоточен на проповеди.

– Тогда миссис Симпсон? Она как раз сидит лицом к нефу за своей красной портьерой.

– Мы навестим ее, Фокс. Заодно я отправлю пару телеграмм в Новую Зеландию. Эта бодрая толстуха держит магазин тире почтовую контору и наверняка читает все открытки. Как раз по твоей части – ты же неотразим в глазах почтмейстерш. Идем.

Сидя за стойкой, миссис Симпсон решала кроссворд и лакомилась лакричными конфетами. Аллейна она приветствовала с воодушевлением. Инспектор представил ей Фокса и удалился в угол составлять телеграммы.

– Какое несчастье! – воскликнула миссис Симпсон, сразу беря быка за рога. – Шок, настоящий шок! Такой приятный маленький джентльмен, лучшего и желать нельзя. Типичный новозеландец – я их за милю узнаю, да еще и друг мистера Аллейна, как мне сказали, а я сто раз повторяла и еще раз скажу, мистер Фокс: там, на верхотуре, нужно поставить заслон, чтобы такое больше не повторялось. Хоть проволочную сетку, а то и кованую решетку. Но они все тянут, откладывают из года в год, и вот вам результат! История повторяется. О деревне уже идет дурная слава. Это же кошмар!

Фокс купил у миссис Симпсон пачку табаку и осыпал ее комплиментами по поводу обустройства магазина, ловко перейдя к восхищению всем Коплстоуном. Он уверял, что столь приятное общество можно найти только в маленьких, уютных поселениях. Покоренная миссис Симпсон предложила ему конфету.

– Насчет приятного общества, – усмехнулась она, – не исключаю, что так оно и есть. Хотя мне и не стоит роптать. Я же кокни[6], мистер Фокс, а значит, чужачка. Всего-то двадцать четыре годочка тут прожила, а для Коплстоуна это не срок.

– Ах, – опечалился Фокс, – значит, вы не можете помнить трагедии былых времен. Хотя вы в любом случае слишком молоды, простите мою вольность, миссис Симпсон.

После этого классического приема Аллейн уже не удивился, когда миссис Симпсон пустилась подробнейшим образом описывать житье-бытье обитателей Литл-Коплстоуна. Особенно ярко она описала мисс Харт, которая, как намекнула рассказчица, много лет неравнодушна к Ричарду Де’Ату.

– С самой кончины старого Джимми Уэгстаффа. Поэтому-то она и рвалась заполучить соседский дом. Но Де’Ат никогда не смотрел ни на одну юбку, кроме Руфи Уолл, а та – поди ж ты! – по уши была влюблена в молодого Касла. Ну, потом она разбилась, упав с колокольни – голубей покормить ей приспичило! – и Де’Ат отвернулся от религии и пристрастился к спиртному. Пьет и богохульствует с тех самых пор с одинаковым остервенением. Нет, может, и правду говорят, что у него тяжелый характер. Все знают, что он отлупил старого Джимми Уэгстаффа из-за потравы – у старика вечно без присмотра бродили коровы, а молодому Каслу угрожал, что ежели не ему, Де’Ату, то Руфь не достанется никому. Но если начистоту, мистер Фокс, мне не доводилось видеть, чтобы он позабыл свои манеры, пьяный или трезвый. Я не привыкла кривить душой и всегда говорила и сейчас скажу: эти старые девы как заведут предмет обожания, так из кожи вон вылезут, чтобы его заполучить. Смотреть противно. Кстати, может, вы знаете, что такое «серебристое искушение рыбака, похожее на кильку», шесть букв?

Фокс не нашелся с ответом, однако Аллейн, подойдя с готовыми телеграммами, подсказал:

– Анчоус.

– Точно! – обрадовалась миссис Симпсон. – Тютелька в тютельку! Хотя анчоус вообще не похож на кильку, он в четыре раза меньше. Я бы написала «наживка». Но ведь подходит!

Лизнув анилиновый карандаш, она с торжествующим видом вписала слово в кроссворд.

Детективам удалось снова перевести разговор на Тимоти Бейтса. Фокс, изображая страстный интерес к органной музыке, смог вытянуть из почтмейстерши, что, когда священник начал проповедь, она и впрямь смутно видела, как кто-то тихонько встал с задней скамьи и неслышно улизнул из церкви.

– Он, должно быть, обошел кругом и прошел через ризницу. Вот не думала я, что он крадется навстречу своей смерти, – сказала миссис Симпсон с нескрываемым упоением и шумным вздохом.

– А вы, случайно, не заметили в ризнице ничего подозрительного? – рискнул спросить Фокс, но оказалось, что дверь на хоры была закрыта, и миссис Симпсон, устроившись понаблюдать за праздником урожая с, как она беззастенчиво призналась, коробкой конфет, не могла ничего заметить в ризнице.

Аллейн подал ей две телеграммы: первая была адресована деловому партнеру Тимоти Бейтса в Новой Зеландии, а вторая – одному из коллег Аллейна в Англии с запросом любой информации о родственниках покойного Уильяма Джеймса Уэгстаффа из деревни Литл-Коплстоун, графство Кент, вероятно перебравшихся в Новую Зеландию в 1921 году, а также о лицах, названных Питер Рук Хэдет и Наоми Мурус Хэдет.

Миссис Симпсон не прочитала, а прямо-таки проглотила телеграммы: было видно, как в ее огромной груди борются профессиональная этика и жгучее любопытство. Но почмейстерша сдержалась, заметив только, что события вроде вчерашнего заставляют задуматься.

– Не сомневаюсь, – произнес Аллейн, когда они с Фоксом возвращались с почты, – уже сегодня деревня будет знать, что сюда вот-вот нагрянет весь Скотленд-Ярд с ищейками и наручниками.

– Леди необъятных достоинств, да, мистер Аллейн? – безмятежно отозвался Фокс.

Предварительное слушание было назначено на двадцать минут одиннадцатого в курительной комнате «Звезды и подвязки». Имея в своем распоряжении полчаса, Аллейн и Фокс зашли на кладбище. Инспектор с особым вниманием осмотрел могильные камни старого Джимми Уэгстаффа, Руфи Уолл и Саймона Касла.

– Надо же, нет числа и месяца, – отметил он и добавил: – Интересно, почему. Надо спросить священника.

– Нет нужды беспокоить священника, – раздался голос за их спинами. Это оказалась мисс Харт, беззвучно приблизившаяся по мягкой земле. Вид у нее был воинственный. – Что вам до этого, не пойму… Руфь Уолл умерла тринадцатого августа тысяча девятьсот двадцать первого года, в субботу.

– У вас великолепная память, – похвалил Аллейн.

– Да какое там… В ту субботу я принесла в церковь свежие цветы и наткнулась на… Такое, знаете, не забывается. Молодой Касл последовал за ней месяц спустя, двенадцатого сентября. По моему мнению, это было самое настоящее самоубийство, – отчеканила мисс Харт. – Если не кривить душой.

– А правду ли говорят, что Руфь Уолл была красавицей?

– Я не знаток женской красоты. Вот что у нее отменно получалось, так это рассорить лучших друзей… А вот он был красивый молодец. Фанни Уэгстафф всячески пыталась до него добраться.

– А у Руфи Уолл, – поинтересовался Аллейн, – были другие поклонники?

Мисс Харт не ответила, и Аллейн внимательно посмотрел на нее. На ее лице выступил некрасивый, пятнами, румянец.

– Если хотите знать, она погубила двоих мужчин. Касла и Ричарда Де’Ата.

На этом мисс Харт решительно повернулась и ушла, ничего не прибавив.

– Двенадцатое сентября, – пробормотал Аллейн. – Получается, в понедельник, братец Фокс.

– Да, – согласился Фокс, подсчитав в уме. – Правда ваша. Вот так совпадение.

– Или нет. Ставлю на то, что это не совпадение. Идем.

Они вышли с кладбища и зашагали по улице, обогнав Эдварда Пилброу. Тот был в форме и фуражке городского глашатая и нес свой колокольчик за «язык». При виде детективов он пришел в неподдельный восторг.

– Эй! – заорал он. – Что я слышу? Значит, тут убийство? Вот так поворот! Скажите же, джентльмены, что новенького? Он упал, или его столкнули? Йо-хо-хо! Не скрывайте!

– Только по окончании расследования! – прокричал Аллейн.

– А нам дадут поглядеть на тело?

– Замолчите! – взревел мистер Фокс.

– Но я же должен знать! Это самое интересное, что я когда-либо оглашал. Я так попаду на телевидение! «Городской глашатай объявляет старинной деревне, что смерть бродит по кладбищу!» Йо-хо-хо!

– Уйдем от этого страшного человека, – прошептал Аллейн.

Они ускорили шаг и вскоре прибыли к пабу, где их встретили косые взгляды и гробовое молчание.

В курительной комнате было не протолкнуться: собрались все, включая миссис Симпсон, восседавшую в заднем ряду со своими конфетами и кроссвордом. Слушание шло как по маслу: священник был опрошен под присягой насчет обнаружения тела, Ричард Де’Ат, трезвый и не такой агрессивный, как обычно, на вопрос о его пребывании возле кладбища отвечал, что ничего необычного не заметил, только слышал суматоху потревоженных голубей на колокольне. Оттуда, где он стоял, подчеркнул Де’Ат, не видно фасада с галереей.

В итоге в вердикте записали факт установления совершения преступления.

Аллейн пригласил священника, мисс Харт, миссис Симпсон, Ричарда Де’Ата и – нехотя – Эдварда Пилброу в малый бар паба и договорился с владельцем, чтобы больше никого не пускали. В результате общий бар едва справлялся с наплывом посетителей.

Когда всем подали заказанное и дверь закрылась, Аллейн вышел на середину комнаты и приподнял руку. Жест был самый невинный, однако он привлек всеобщее внимание.

Аллейн начал:

– Вы уже догадались, что следствие не поддерживает версию несчастного случая. Доказательства противного были собраны по фрагментам у всех присутствующих, и сейчас я изложу нашу версию. Если ошибусь, прошу меня поправить. Призываю вас проявить полную откровенность, даже если придется предположить причастность того, кто, по вашему мнению, органически неспособен на умышленное насильственное преступление.

Инспектор сделал паузу. Пилброу, который подошел очень близко, оттопыривал ухо раскрытой ладонью. Священник отчего-то выглядел помертвелым. Ричард Де’Ат выпил свой двойной виски до дна. Мисс Харт поперхнулась лимонадом, а миссис Симпсон жадно бросила в рот конфету с мятной начинкой и запила малиново-винным коктейлем[7].

Аллейн кивнул Фоксу, и тот положил перед собой Библию мистера Бейтса и открыл заложенное место.

– Данное преступление, – продолжал Аллейн, – непосредственно связано с этой книгой. Все вы видели записи на форзаце. Напомню вам о якобы скончавшихся в тысяча семьсот семьдесят девятом году трех Хэдетах – Стюарте Шекспире, Наоми Мурус и Питере Руке. Каждая запись снабжена ссылкой на место из Библии, содержание которого прозрачно намекает, что все трое умерли насильственной смертью. В Литл-Коплстоуне никогда не жили никакие Хэдеты, да и дни недели для этих дат указаны неверно. Зато они идеально совпадают с тысяча девятьсот двадцать первым годом, с датами трех смертей, приключившихся от падения с высоты: Уильяма Джеймса Уэгстаффа, Руфи Уолл и Саймона Касла. Имена угадываются по аналогии: Уильям – стало быть, Шекспир, Наоми – значит, Руфь. Бальбус на латыни стена – Уолл, Саймон – библейский Симон – читай: Петр, а Рук – это шахматная тура, стало быть, Касл – зáмок. А Хэдет, – без всякого ударения добавил Аллейн, – это анаграмма слова «смерть».

– Вздор! Галиматья! – крикнула мисс Харт изменившимся, севшим голосом.

– Наоборот, – возразила миссис Симпсон, – это чертовски хороший кроссворд!

– Злая, дрянная белиберда! Ричард!

– Замолчите! – прикрикнул на них Де’Ат. – Дайте человеку сказать.

– Мы считаем, – снова заговорил Аллейн, – что все три жертвы приняли смерть от одной руки. Мотив в данном случае вторичен, хотя он явно просматривается в некоторых деталях. У кого была причина желать смерти этим троим? У того, кого запугивал старый Уэгстафф, кому он оставил свои деньги – и поплатился за это жизнью. У того, кто был влюблен в Саймона Касла и безумно ревновал его к Руфи Уолл. У того, кто надеялся, унаследовав состояние, завоевать сердце Касла, а потерпев неудачу, решил: так не доставайся же ты никому. Словом, у осиротевшей племянницы Уэгстаффа – Фанни Уэгстафф.

У слушателей вырвался единодушный крик облегчения – за единственным исключением. Аллейн продолжал:

– Фанни Уэгстафф все продала, уехала из деревни, и следы ее затерялись. Но двадцать четыре года назад она вернулась в Коплстоун и живет здесь до сих пор.

Бокал полетел на пол, а стул опрокинулся, когда огромная почтмейстерша вскочила с места.

– Это ложь! Ложь! – закричала миссис Симпсон.

– Вы снова все распродали перед отъездом из Новой Зеландии? – осведомился инспектор Аллейн. Фокс двинулся к ней. – Включая семейную Библию, мисс Уэгстафф?

– Но откуда ты мог знать наверняка? – поразилась Трой.

– Только она могла выйти из церкви незамеченной. Только она достаточно тучная, чтобы задеть бедрами оба косяка узкого дверного проема. Она пользуется анилиновым карандашом. Мы полагаем, что она заманила Бейтса на галерею, пообещав рассказать о Хэдетах то, что знает только она одна. Подчеркивая строку в Библии своим карандашом, она как бы нечаянно ее сдвинула, а когда Бейтс попытался удержать падавшую книгу, эта женщина вытолкнула его через балюстраду.

Когда речь зашла о тысяча девятьсот двадцать первом годе, она забылась и описала события как участница. Она назвала Бейтса типичным новозеландцем, притом что себя выдавала за уроженку Лондона. Она проговорилась, сказав, что анчоус вчетверо меньше кильки; новозеландские анчоусы действительно намного мельче килек, а вот в Англии эти рыбки почти одного размера. Кроме того, мы установили, что она не отправила мои телеграммы. Несомненно, она вообразила, что бедный маленький Бейтс идет по ее следу, особенно когда узнала, что он приехал сюда повидаться со мной. У нее природная склонность к решению кроссвордов; ей ничего не стоило подобрать подходящие цитаты из Библии и без колебаний подставить их к записям. Она невероятно самонадеянна и мстительна.

– И все же…

– Выжидание ни к чему бы не привело, а вот шоковая тактика… Мы застали ее врасплох, и она раскололась.

– Не самая приятная дама, – заметил Фокс.

Аллейн подошел к калитке и окинул взглядом улочку, ведущую к церкви. В свете заходящего солнца шпиль колокольни казался позолоченным.

– Священник поклялся, что обязательно что-нибудь придумает с галереей, – сказал Аллейн.

– Миссис Симпсон, урожденная Уэгстафф, предлагала натянуть металлическую сетку, – напомнил Фокс.

– Что ж, ей лучше знать, – отозвался Аллейн и направился к коттеджу.

Другие рассказы

Рука на песке

Правда порой бывает невероятнее вымысла, и почти всегда она не так логична. Взять хоть дело 1885 года с отрезанной рукой в Крайстчерче, Новая Зеландия. Под вечер шестнадцатого декабря того года к дежурному сержанту центрального управления полиции явились два брата по фамилии Годфри, каждый с маленьким сыном. Набившись в кабинет всей компанией, они с гордым видом шмякнули на стол газетный сверток.

Сержант развернул приношение и среди некрасивых складок мятой влажной газеты увидел человеческую руку. Кожа на руке была сморщенной и бледной, как у прачки, перестиравшей гору белья. На безымянном пальце – рука была левая – осталось золотое кольцо.

Старшие и младшие Годфри дружным хором заявили:

– Это рука Говарда. – И добавили в качестве пояснения: – Акула откусила.

Они многозначительно поглядывали на объявление на стене кабинета. В объявлении давалось описание некоего Артура Говарда и предлагалось вознаграждение за информацию о его местонахождении. Братья Годфри показали захваченное с собой объявление из газеты двухмесячной давности.

«Вознаграждение в пятьдесят фунтов! Артур Говард утонул в Самнере в прошлую субботу. Пятьдесят фунтов будут выплачены за его тело или за часть такового, пригодную для опознания. Обращаться в редакцию “Таймс”».

Годфри готовы были дать показания. Они целый день провели в Ошибке Тейлора – безлюдной бухточке недалеко от морского курорта Самнер, где, как сообщалось, десятого октября утонул Артур Рэннедж Говард. Примерно в два часа пополудни Годфри заметили руку, лежавшую на песке выше линии прибоя.

Илайджа, старший из братьев, попросил сержанта осмотреть кольцо. Сержант стянул золотой ободок с холодного сморщенного пальца. Внутри оказались инициалы «А.Г.».

Годфри были отправлены восвояси без вознаграждения, и с этой минуты за ними установили полицейский надзор.

Через несколько дней сержант полиции вызвал в отделение миссис Сару Говард. Увидев найденную на пляже руку, она залилась слезами и воскликнула, что это рука ее мужа.

Следствие вел коронер. При экспертизе присутствовали представители трех страховых компаний. Если бы рука действительно принадлежала Говарду, им предстояло бы выплатить по полисам страхования жизни две тысячи четыреста фунтов. Выгодоприобретателем во всех трех полисах значилась Сара Говард.

Следствие изучило обстоятельства того, что коронер определил как «предполагаемый несчастный случай». Десятого октября 1885 года Артур Говард, механик железнодорожных мастерских, шел из Крайстчерча в Самнер. По пути он общался с другими пешеходами, которые запомнили его одежду и серебряные часы на золотой цепочке. С их слов, Говард собирался поплавать в Самнере, кишевшем в те времена акулами.

На следующее утро маленький мальчик нашел одежду Говарда и его часы на краю пирса в Самнере. Через несколько дней миссис Говард подала заявление в страховые компании и получила отказ. Тогда она разместила объявление в газетах, и, будто в ответ на мольбу вдовы, шестнадцатого декабря братья Годфри нашли руку.

Однако был еще и отчет не менее десяти врачей, изучивших находку. Эксперты, как и полагается медикам, расходились в мелочах, но единогласно пришли к выводу, что, во‐первых, рука пробыла в море недолго, во‐вторых, вопреки утверждению братьев Годфри, от тела ее отделили не акульи зубы, а зубчики ножовки, а в‐третьих, рука принадлежала женщине.

За этим дискредитирующим заключением последовало заявление от гравера. Инициалы «А.Г.» внутри кольца были сделаны не профессиональным ювелиром, а нацарапаны каким-то дилетантом.

Братьев Годфри вызвали в полицию и спросили, не хотят ли они, ввиду открывшихся обстоятельств, изменить свои показания.

В ответ на это Илайджа Годфри сделал невероятное до дерзости заявление, по праву занявшее почетное место среди поразительных поворотов в анналах сыска.

Илайджа признался, что в своих показаниях он утаил кое-какую информацию, которой теперь готов поделиться со следствием. Якобы они с братом сидели на песке, когда из-за валуна рядом вышел человек в синих очках-консервах и рыжем парике и сказал:

– Идите сюда! Тут на песке человеческая рука!

Разноцветное видение привело братьев Годфри к находке, и Илайджа сразу сказал:

– Это рука Говарда!

Незнакомец в синих очках и рыжем парике сочувственно отозвался:

– Бедняга… Вот бедняга…

– Почему вы сразу не сказали о неизвестном в очках и парике? – спросили детективы.

– Потому что он взял у меня обещание молчать, – объяснил Илайджа.

Сержант полиции устало пододвинул ему протокол с записью этой ахинеи.

– Подписывай, если наглости хватит.

Братья Годфри прочли протокол с начала до конца и угрюмо расписались.

Полицейские, исполняя свой долг, провели стандартный опрос населения насчет джентльмена в синих очках и рыжем парике в окрестностях Самнера и Ошибки Тейлора шестнадцатого декабря.

К их несказанному удивлению, поиски оказались небесплодными.

Несколько человек сообщили о том, что с ними пытался заговаривать престранный субъект. Он возбужденно совал им газету с именами и адресом братьев Годфри и уверял, что те нашли руку Говарда.

Расследование вышло на новый уровень, охватив всю Новую Зеландию, и вскоре сыщики узнали важную информацию.

Синие очки и рыжий парик видели в ночь предполагаемого утопления Говарда: пассажир с такими приметами находился на пароме, направлявшемся на север страны. Он был задержан за оскорбление дамы, которая позже отказалась выдвигать обвинения. Парень в рыжем парике подрабатывал на разных фермах; на одной он разбудил ранним утром другого батрака и стал уговаривать помочь ему раскопать могилу. Странный человек представлялся Ваттом. Но самое интересное, что восемнадцатого декабря джентльмен в очках и парике совершил долгую прогулку с миссис Сарой Говард.

На основании этой информации полиция арестовала братьев Годфри и миссис Говард по обвинению в попытке обмана страховых компаний.

Еще более драматичное задержание имело место в одном из беднейших столичных пригородов: полиции удалось отыскать неизвестного в слишком большой для него одежде, в синих очках и рыжем парике. Это был пропавший Артур Говард.

На суде слегка ошарашенные присяжные признали обоих Годфри и миссис Говард невиновными по всем пунктам, а самого Говарда – виновным в попытке получить деньги мошенническим путем.

Все это вполне увязывалось со здравым смыслом. Одно было непонятно: почему Говард, пытаясь замаскироваться, превратил себя в запоминающееся диковинное пугало?

Также осталось неясным, кому принадлежала найденная рука. В восьми могилах, которые пришлось вскрыть в поисках изуродованного тела, не нашлось ни следа надругательств над трупами. Согласно заключению экспертов, рука была отпилена любителем. Мог ли Говард подкупить сторожа морга или заручиться поддержкой какого-нибудь помощника гробовщика? Если найденная рука принадлежала женщине, то где все остальное?

И опять-таки к вопросу о сногсшибательном маскараде: зачем Говард одевался так приметно? К чему светиться по всей стране? Может, окончательный план складывался в его голове постепенно или же Говард стал жертвой собственного артистического темперамента?

Покойный Джастис Элпер пишет, что адвокат Говарда говорил ему, что он знает ответ. Но вскоре после этого адвокат умер.

Я часто думала положить это расследование в основу детективного рассказа, но такой материал не удается перевести в литературную форму. Пусть остается как есть, со всеми необъяснимыми странностями. Терпеть не могу притягивать развязку за уши. Пусть это парадоксальное дело хранит свою поразительную тайну. Оно слишком хорошо, чтобы не быть правдой.

Зеркало с купидоном

– «Боллинджер» семьдесят первого года, – сказал лорд Джон Челлис.

– Благодарю вас, милорд, – ответил официант.

Обходительный, уверенный, он с поклоном забрал винную карту и отошел. Лорд Джон убрал из глаза монокль и посмотрел на свою гостью. Она немедленно сморщила носик и приоткрыла подкрашенные помадой губки в дразнящей улыбке. Гримаска была премилая и очень ей шла, и лорд Джон не устоял.

– Вы прелестно выглядите, – произнес он, поглаживая эспаньолку аристократически тонкой рукой. – Ваше очарование отгоняет неприятные мысли.

– А они были неприятными? – спросила гостья.

– Нелестными. Для меня. Мне пришло в голову, что Бенито постарел.

– Но что же в этом…

– Я знавал его, когда мы оба были молоды.

Рядом материализовался метрдотель, жестом отогнав официантов, и лично поставил на стол великолепно сервированного краба. Бенито вернулся с шампанским, показал бутылку лорду Джону и дождался милостивого кивка.

– Вино достаточно охлаждено, милорд, – заверил Бенито.

Шампанское было открыто, попробовано, одобрено, разлито по бокалам, а бутылка ввинчена в колотый лед. Бенито и метрдотель деликатно отошли.

– Вас тут так хорошо знают, – заметила гостья.

– Впервые я отобедал здесь в тысяча девятьсот седьмом году. Мы приехали с вокзала в двухколесном экипаже…

– Мы? – промурлыкала девушка.

– Она тоже была очаровательна. Поразительно, как сегодняшняя мода напоминает тогдашнюю. Те же рукава. И она тоже носила вуаль и сидела под китайским зеркалом с купидоном, как вы сейчас.

– И Бенито наливал шампанское?

– И Бенито наливал шампанское. Он в те времена отличался впечатляющей внешностью – черные глаза, густые сросшиеся брови. Темпераментный тип, как вы бы сказали.

– Вы словно разглядывали его, – беспечно отметила гостья.

– У меня были на это причины.

– Не томите, – с улыбкой попросила гостья. – Я же вижу, у вас есть интересная история, и умираю от желания ее услышать.

– Правда?

– Правда.

– Что ж, будь по-вашему. – Лорд Джон немного подался вперед. – За тем столом, где сидит сейчас одинокая леди, – да, за моей спиной, мне ее видно в зеркало с купидоном, – в тот раз сидела старуха, настоящая карга. Она приехала сюда на лечение и привезла несчастную племянницу, которой недоплачивала, запугивала и унижала в манере старых чертовок всего мира. Девушка могла быть хорошенькой, но вся живость из нее была вытравлена страхом. По крайней мере, мне так казалось. Здесь происходили безобразнейшие сцены. На третий вечер…

– На третий? – протянула гостья, приподняв выщипанные в ниточку брови.

– Мы провели тут неделю, – пояснил лорд Джон. – Всякий раз, спускаясь в ресторан, эта старая ворона, потрясая своей гнусной слуховой трубкой, принималась бушевать, терроризируя всех вокруг. Издерганная девушка совсем терялась и делалась неуклюжей от страха. Ее оплошности предавались анафеме в присутствии всего зала. Ей напоминали о ее зависимом положении и постоянно тыкали в глаза тем, что она упомянута в завещании. Это было отвратительно, гнусно! Они ни разу не пообедали и не поужинали без того, чтобы тетка не отправила племянницу с каким-нибудь поручением. Все уже привычно ждали момент, когда девушка, несчастная и сконфуженная, встанет и начнет пробираться между столиками, подгоняемая сварливым голосом. Полагаю, гости не хотели ничего дурного, но многие достаточно бестактно провожали ее взглядами или смотрели, как она возвращалась с шалью, или пальто, или книгой, или сумкой, или лекарством. Обратно племянница шла, окончательно смешавшись, даже замедляла шаг. А когда она наконец садилась, зал оглашала беспощадная критика ее походки, локтей и слишком бледного цвета лица. Я наблюдал за ними в зеркало с купидоном. Помнится, Бенито проявлял чудеса выдержки. Эта невыносимая старуха заказывала вино, потом передумывала и заказывала другое, затем говорила, что вино отдает пробкой, что оно не того урожая, жаловалась метрдотелю – всего не перечислить. Но Бенито был великолепен: он ни разу ни на шаг не отступил от образцовой вежливости.

– Ну, такая у него работа, – заметила гостья.

– Возможно. Хочу лишь надеяться, что столь запущенных случаев, как та старая ведьма, в природе немного. Однажды я поймал взгляд Бенито, обращенный на племянницу: в нем сквозило сочувствие. Мне удалось разглядеть это в зеркале с купидоном. Старуху сопровождал так называемый личный врач, – продолжал лорд Джон. – Не стану изменять своей привычке говорить о мертвых плохо и признаюсь, что он вызвал у меня острую неприязнь. Местное медицинское светило, бывшее тогда в большой моде, soi-disant[8] джентльмен, фатоватый, зато с густыми усами… Да, я был и остаюсь снобом. Этот хлыщ умудрился попасть в фавор к старой карге, и она оставила ему солидный куш своего весьма значительного состояния – больше, чем племяннице. У меня нет доказательств, что врач об этом знал, но я не вижу иного объяснения его нечеловеческой снисходительности. Он назначал ей лекарства, сочувствовал, навещал, льстил, поддакивал – бог знает чего он только ни делал, даже обедал с ней. Кстати, когда старуха умерла, он тоже находился за столом.

– О, – произнесла гостья, беря бокал обеими руками и рассматривая свои покрытые лаком ноготки. – Так она умерла?

– Скончалась в том самом кресле, которое занимает дама средних лет с нервными руками.

– Вы очень наблюдательны, – отметила его спутница.

– Иначе я не оказался бы здесь снова при таких восхитительных обстоятельствах… В зеркале с купидоном мне прекрасно видно леди с нервными руками, сидящую на месте той мерзкой старухи. В тот день отвратительная карга была положительно невыносима и за обедом трижды гоняла племянницу с поручениями. В третий раз та вернулась в слезах с теткиным снотворным – старуха принимала по одной пилюле перед дневным сном. Несчастная девушка забыла про лекарство, а потом ее угораздило рассыпать снотворное по всему ковру. Они с Бенито шарили под столом, собирая крошечные таблетки, а старуха зло издевалась над неуклюжестью девушки. Затем она вообще отказалась принимать эти таблетки и с позором отправила племянницу восвояси, лишив ее обеда.

Лорд Джон коснулся бородки салфеткой, оглядел галстук и продолжал, улыбаясь воспоминаниям:

– Ввиду столь дурных предзнаменований ужин тоже начался скверно. Личному врачу была в подробностях пересказана катастрофа за ланчем. Первое блюдо было отослано обратно на кухню с обычной угрозой пожаловаться управляющему. Однако доктору удалось усмирить пожар елеем, запасы которого в нем казались неисчерпаемы. Он сказал старухе, что она не должна утомляться, успокоительно поглаживал ее клешню своей большой холеной рукой и хамил официантам за двоих. Он сходил за новым лекарством, рекомендованным к приему после ужина, и лично положил пакетик с порошком у ее тарелки. Это была замена таблеткам, которые принимала старая карга.

– Откуда вы все это знаете?

– Разве я не говорил, что старуха плохо слышала? Дополнительным мучением для несчастной девушки была необходимость кричать свои ответы в слуховую трубку. Как многие глухие, ее тетка имела привычку изъясняться криком без каких-либо интонаций; всему залу приходилось слушать их разговор во всех подробностях. Ужин получился крайне неприятным – я и сейчас словно вижу и слышу их стол. Маленький белый пакетик с порошком лежал справа от старухиной тарелки. Племянница, нервно крошившая свой ломтик хлеба дрожащими пальцами, ничего не ела. Медицинское светило говорило, не закрывая рта. К супу они пили красное вино, а затем Бенито принес шампанское – это была «Вдова Клико», сказал, как минуту назад: «Вино достаточно охлаждено», – и налил немного в бокал старухи. Та пригубила и заявила, что шампанское не холодное. Началась новая безобразная сцена. Старуха выкрикивала оскорбления, доктор ее поддерживал и успокаивал. Им принесли новую бутылку в ведерке со льдом. Наконец Бенито разлил «Клико» по бокалам. Девушка, почти не притронувшаяся к своему шампанскому, дождалась сварливого вопроса, не для того ли тетка тратит по тридцать шиллингов за бутылку вина, чтобы племянница воротила нос. Тогда несчастная залпом выпила полбокала. Пили все трое. Чары «Клико» подействовали даже на старую ведьму: она стала тише. Я не смотрел больше в зеркало с купидоном, заглядевшись в глаза своей визави.

Гостья лорда Джона поглядела на его усталое старое лицо, освещаемое воспоминаниями, и слегка улыбнулась.

– И это все? – спросила она.

– Нет. Когда я снова взглянул на тот стол, им уже принесли кофе. Медицинское светило собственноручно высыпало порошок из пакетика в чашку старухи. Она выпила кофе и начала возмущаться по поводу вкуса. Мы уже приготовились к новой сцене, когда она вдруг заснула.

– Что? – воскликнула гостья.

– Она крепко заснула, – повторил лорд Джон. – И умерла.

Леди с нервными руками поднялась из-за стола и, медленно пройдя мимо, вышла из ресторана.

– Не сразу, – продолжал лорд Джон. – Спустя два часа в своем номере наверху. Три официанта вынесли ее из этого зала. Помню, рот у нее был открыт, а лицо одутловатое, с буро-фиолетовыми пятнами.

– Отчего же она умерла?

– Модное светило оправдывалось на следствии, что у покойной было слабое сердце.

– Но вы в это не поверили? Вы думаете, личный врач отравил ее кофе?

– О нет. Блюдя свои интересы, он попросил отправить кофе и остатки порошка на анализ. Экспертиза обнаружила лишь очень умеренное содержание бромидов.

– Тогда… Я уверена, вы что-то заподозрили. Значит, отравительница – племянница? Шампанское?

– Нет, между ними сидел доктор. Однако мне вспомнился инцидент за ланчем, когда таблетки снотворного раскатились по ковру.

– Но девушка их собрала.

– А ей помогал Бенито. Во время скандала из-за шампанского Бенито наполнял бокалы. Его салфетка скрыла бокал старухи от ее глаз – но не от моих. Я прекрасно видел его руку в зеркале с купидоном.

Наступило долгое молчание.

– Ожесточение, – произнес лорд Джон, – мотив многих нераскрытых преступлений. Кстати, я вспомнил эту историю из-за дамы с нервными руками. Она, конечно, очень изменилась, но по-прежнему машинально крошит свой хлеб.

Гостья уставилась на него.

– Мы закончили? – спросил лорд Джон. – Тогда поедем.

Они встали из-за стола.

Бенито с поклоном открыл перед ними дверь.

– Доброго вечера, Бенито, – сказал лорд Джон.

– Доброго вечера, милорд, – отозвался Бенито.

Гусыня и деньги

– Что касаемо денег, – сообщил Гарольд Хэнкок своим гостям на коктейльной вечеринке, – тут моя бедная Герси – ты же не станешь возражать, дорогая? – настоящая гусыня. Я вам рассказывал, как она съездила в Данидин?

«Еще бы не рассказывал», – подумала Герси. Да хоть двое или трое соберутся, он и тут перескажет с начала до конца! Предсказуемый смех, со смаком выдержанная пауза – и соль истории, преподносимая как рука Провидения. Сколько же раз она все это слышала…

И снова Гарольд пустился рассказывать – притворно-серьезный, побагровевший, толстый. Герси скроила комичную гримасу, как он от нее и ожидал. Бедная Герси, скажут люди, ну сама простота! Просто грех смеяться над такой.

– Дело было так, – начал Гарольд.

Это случилось двенадцать лет назад, когда они впервые приехали в Новую Зеландию. Гарольд был занят на конференции в Крайстчерче, а Герси собиралась к подруге в Данидин. Гарольд договорился с данидинским филиалом их компании, чтобы по приезде его супруге выдали необходимую сумму, и велел брать с собой денег не больше, чем нужно в поездке.

– Ты же знаешь, какая ты у нас, – сказал он.

Гарольд вызвал ей такси, заставил проверить, не забыла ли Герси билет и посадочный талон, и напомнил, что если в дороге ей захочется чаю, или кофе, или готового ланча, то на соответствующих станциях надо не зевать, а бежать к столам и работать локтями. Когда приехало такси, Гарольда позвали к телефону – звонили из Лондона.

– Ты давай выходи, – сказал он жене. – Не забудь пятерку на комоде. Она тебе не понадобится, но ты держи ее при себе. Не теряйся, не разевай рот, будь умницей. Пока, дорогая.

Он еще кричал в трубку, когда Герси уехала.

Она наслаждалась пьянящим ощущением свободы и самостоятельности. Хотя Гарольд твердил, что в Новой Зеландии не принято давать чаевые, она оставила на чай таксисту, и тот донес ей чемодан до поезда и отыскал ее место – отдельное, первое от двери пульмановского вагона.

Место напротив, у окна, тоже занимала дама – хорошо одетая, средних лет, с загорелым лицом и необычайно светлыми глазами. Рядом с ней на свободном сиденье стоял дорожный несессер из змеиной кожи.

– Кажется, сюда никто не сядет, – сказала она, улыбнувшись Герси.

Завязалась беседа – сперва осторожная, затем, с каждой милей пути, все более доверительная. Дама (в рассказе Гарольда она неизменно звалась миссис Икс) поделилась, что едет в такую даль – в Данидин – навестить дочь. Герси в ответ рассказала о себе. За окнами вагона горы и равнины играли роль грандиозной мерной шкалы, а телеграфные провода чертили свою прямую, перебиваемую петлями, с суматошной точностью.

Прошел час. Дама достала из несессера роман, и Герси успела рассмотреть несессер внутри, невольно восхитившись аккуратными отделениями и царившим там безукоризненным порядком.

Кондуктор прошел по вагону, объявляя нараспев:

– Ашбертон, стоянка десять минут. Будут поданы закуски.

– Пойдете штурмовать столы? – спросила дама. – Угощение бесплатное, но соберется целая толпа.

– А вы?

– Даже не знаю. Когда я еду с дочерью, мы ходим по очереди. Я беру утренний кофе, а она – дневной. На самом деле я тот еще скороход.

Она то и дело вставляла в речь это «на самом деле».

Герси предложила принести кофе и ей. Немного пожеманившись, как велели приличия, компаньонка весело согласилась. Они обшарили сумки, собирая нужную сумму мелочью. Поезд издал предупреждающий гудок, и пассажиры нетерпеливо столпились в коридоре, дожидаясь остановки.

Оставив сумку под присмотром своей новой знакомой (неблагоразумие, которое Гарольд не уставал подчеркивать), Герси побежала к столам с закусками, окруженным сплоченной шеренгой мужчин. Страх опоздать на поезд заставил Герси порядком понервничать, а когда ее наконец обслужили, возвращаться рысцой с двумя полными чашками и впрямь оказалось рискованным предприятием.

Попутчица держала обе сумки и словно не шевельнулась за эти десять минут.

Между Ашбертоном и Оамару – длинный перегон – они углубили знакомство, обнаружив схожесть вкусов и обменявшись секретами и именами. Даму звали миссис Фортескью. Иногда они обе дремали. В Оамару они вместе пошли на приступ обеденной залы и вдвоем вернулись в вагон. Герси тут же полезла в сумку за пудреницей. Как обычно, в ее переполненной кошелке царил невообразимый беспорядок.

И вдруг точно ледяной сгусток скользнул по пищеводу в желудок. Похолодев, Герси обыскала сумку самым тщательным образом, но сомнений быть не могло.

Пять фунтов Гарольда исчезли.

Герси уронила сумку на колени, подняла голову и увидела, что попутчица смотрит на нее со странным выражением. Герси уже хотела признаться в своем патологическом ротозействе, однако льдинка вдруг сменилась пылающим угольком. Ее пронзило ужасное подозрение.

– Что-нибудь случилось? – осведомилась миссис Фортескью.

Герси будто со стороны услышала свой голос:

– Нет. А что?

– О, ничего, – поспешно отозвалась попутчица. – Я подумала – вдруг на самом деле у вас, как и у меня, проблема отыскать в сумке нужную вещь.

– Вы угадали, – ответила Герси.

Они через силу засмеялись.

В следующий час напряжение росло. Герси и миссис Фортескью читали взятые в дорогу романы. То одна, то другая вскидывала глаза и обнаруживала, что попутчица смотрит на нее. Подозрения Герси крепли с каждой минутой.

– Пальмерстон-Саут, стоянка десять минут. Будут поданы закуски, – объявил проводник, идя по раскачивавшемуся вагону.

Герси приняла решение.

– Ваша очередь! – весело воскликнула она.

– Правда? Ах да.

– Я, пожалуй, выпью чаю. Кофе был ужасный.

– Чай на самом деле не лучше. Мы и правда… – миссис Фортескью сглотнула, – мы и правда что-нибудь хотим?

– Я хочу, – твердо ответила Герси и открыла сумочку. Она достала кошелек и набрала нужную сумму. – И булочку, – добавила она тоном, не допускавшим возражений. – У меня мигрень, – солгала она. – Я буду очень рада чашке чая.

Когда поезд сбросил ход у Пальмерстон-Саут, Герси сказала:

– Позвольте подержать?

И протянула руку к сумочке попутчицы.

Однако миссис Фортескью, пробормотав что-то о необходимости иметь при себе кошелек, буквально сорвалась с места. «Все зря!» – в отчаянии подумала Герси. На мягком сиденье остался элегантный несессер. Спустя минуту Герси вдруг подалась вперед и открыла его.

Поверх аккуратно сложенных вещей лежала мятая пятифунтовая банкнота.

В начале поездки, когда миссис Фортескью открывала несессер, там безусловно не было небрежно засунутой пятерки. Герси схватила деньги, затолкала в свою сумочку, закрыла несессер и откинулась на спинку дивана, коротко и часто дыша и прикрыв глаза.

Миссис Фортескью вернулась раскрасневшейся до алого румянца. Ее била нервная дрожь. Она поглядывала на свой несессер, не в силах решить, открывать его или нет. Герси готова была провалиться сквозь землю.

Остаток пути превратился в кошмар. Спутницы тщетно пытались читать или дремать. Если Герси когда-либо и угадывала неладное по выражению лица, то на челе миссис Фортескью ее вина была написана крупными буквами.

«Я должна призвать ее к ответу, – подумала Герси, – но я не осмелюсь. Я гусыня и трусиха, да и пятерку свою я же забрала».

Поезд уже подъезжал к Данидину. Герси собрала свои вещи, когда миссис Фортескью вдруг открыла несессер. Пару секунд она просто смотрела внутрь, затем перевела взгляд на Герси и трижды открыла и закрыла рот. Поезд, дернувшись, остановился, и Герси сбежала.

Старая подруга встретила ее со всем радушием. Когда они сидели в машине, она сказала:

– Чуть не забыла! Тебе телеграмма.

Телеграмма оказалась от Гарольда.

«Ты забыла свою пятерку зпт моя любимая разиня тчк Гарольд»

Развязка истории, как обычно, была встречена раскатистым хохотом. Гарольд добавил заключительный пассаж:

– Адреса миссис Икс Герси не знала и уже ничего не могла поделать. И до сего дня миссис Икс думает, что Герси приделала ноги ее пятерке!

Герси, кипя в душе, изобразила робкую овечку, как и ожидал от нее Гарольд. Но тут откуда-то из задних рядов слушателей раздался вопль.

Кричала женщина – подобный ор можно услышать во время потасовки на футбольном поле. Она лихорадочно оглядела собравшихся, увидела Герси и направилась к ней.

– Наконец-то, наконец-то! – повторяла дама. – Спустя столько лет!

Это была миссис Фортескью.

– Это действительно была ваша пятерка! – выпалила она. – Все произошло в Ашбертоне, когда я присматривала за сумками. Ваша, ваша!

Она повернулась к Гарольду.

– Это все вы виноваты! – заявила она, ко всеобщему изумлению. – И я, конечно, тоже. – Она вновь обратилась к Герси: – Я чудовищно любопытна. Это сильнее меня, я не могу с собой совладать. Я… не удержалась. Я заглянула в ваш паспорт, рассмотрела вещи. Моя собственная сумка стояла открытая у меня на коленях. И тут поезд дернулся, как при замыкании-размыкании, и обе сумки перевернулись. А в окно я увидела вас! – Запыхавшись, миссис Фортескью зачастила на вдохе: – Вы возвращались с чашками этого ужасного кофе! Я начала судорожно запихивать вещи обратно, и на полу осталась пятерка. Но у меня с собой тоже было пять фунтов, и я подумала, что деньги мои. В сумку убирать времени не было, вот я и сунула их в несессер. И только когда я платила за ланч в Оамару, я нашла собственную пятерку в кармашке сумки!

– Господи! – только и вымолвил Гарольд.

– Я не смогла заставить себя признаться. Я ждала, что вы оставите мне свою сумку, когда пойдете в туалет, и я подложу деньги обратно. Но вы не отлучались. А в Данидине я заглянула в несессер, а пятерки-то и нет. И я поняла, что вы знаете…

И она крикнула Гарольду:

– Наверняка вы оставили на комоде две пятерки!

– Да! – закричала и Герси. – Так и было, так и было! Там лежали две пятерки. Вторую ты выложил разменять!

– Так почему ты не сказала мне раньше? – загремел Гарольд.

– Забыла! Ты же сам знаешь, – добавила Герси с торжествующим блеском в глазах, – и всегда повторяешь: когда дело касается денег, твоя жена – глупая гусыня.

Морпорк

В свое последнее утро Кейли Бриджмен проснулся от запаха брезента и обещания знойного дня. Медососы[9] роняли две свои пронзительные рассветные ноты в утреннюю прохладу. Плодоядный голубь кереру, хлопая крыльями, опустился на распорку палатки. Кейли вылез наружу. Буковый куст, проступивший из ночного мрака, был окутан туманом. Журчанье ближнего ручья и гул отдаленной Вайнуи, тяжело ворочавшей увесистые булыжники, заполняли паузы в птичьем пении. Сквозь густую листву Кейли разглядел на другом берегу два лендровера и четыре палатки: жены, пасынка, чучельника Дэвида Уингфилда – и Соломона Госса. Госса, с которым он окончательно раззнакомился.

Честно говоря, Кейли Бриджмен ни с кем из них не ладил, но его это не волновало. Свою супругу он давно списал в пустышки. У них не было ничего общего. Ее не интересовало птичье пение.

– Тин-дин, – выговаривали медососы.

Сегодня, если все сложится удачно, его коллекция магнитофонных записей пополнится голосом кукушечьей иглоногой совы, Ninox novaeseelandiae (она же руру, она же морпорк).

Кейли поглядел за овраг, туда, где на выступе скалы могучий черный бук тянулся к небу, заслоняя побледневшие звезды. Драгоценное оборудование было надежно спрятано в корнях этого исполина, и сейчас, минимум за два часа до того, как зашевелятся обитатели других палаток, пришла пора его устанавливать.

Кейли проскользнул между папоротниками, кустами и колючим подлеском к грубо сколоченному мосту над глубокой расселиной, по дну которой протекал ручей, присоединявший свой лепет к голосу Вайнуи. У реки его спутники запрудили ручей, чтобы образовался бассейн (Кейли и не подумал присоединиться к этой затее).

Самодельный перекидной мост, длиной около четырех футов, состоял из двух буковых стволов, утопленных концами в дерн, с настеленными сверху и прибитыми расщепленными ветками. В двадцати футах внизу журчал тускло блестевший поток. Другие запросто перепрыгивали расселину и подбивали на это Кейли. «Попрыгали бы с двадцатифунтовым рюкзаком со снаряжением, – с раздражением думал он, – сразу запели бы по-другому».

Наконец он добрался до скалы. Оборудование, упакованное в зеленые непромокаемые мешки, лежало в глубокой впадине под корнями.

Когда Кейли залез на бук крепить параболический микрофон, то нашел птичий помет, еще мягкий, оставшийся от ночного визита морпорка.

Кейли принялся за работу.

В половине двенадцатого утра Кейли Бриджмен возвращался с ознакомительного визита в буковую рощу на краю Лысого холма. Новозеландский туи вывел начало романса «Домой в наши горы» и издал странный потрескивающий звук, будто кто-то продирался через забор из колючей проволоки. Где-то рядом послышался легкий трепет крылышек и тихий писк. Привычным бесшумным шагом наблюдателя за птицами Кейли двинулся к зарослям кустарника – и внезапно остановился.

В несколько шагов он оказался на выступавшем берегу реки. У края сидел блондинистый верзила Дэвид Уингфилд.

– Что ты сделал? – спросил Кейли.

Дэвид медленно повернул к нему белокурую голову. Несколько секунд мужчины смотрели друг на друга.

– Что у тебя в руках? – настойчиво продолжил Кейли. – Покажи.

Таксидермист раскрыл руки. На ладони лежал комочек перьев. Лапки торчали вверх, сведенные коготки сжались. Головка безжизненно висела. Это был стрелок, самая крошечная и дружелюбная из новозеландских птиц.

– Да их полно, – сказал Дэвид Уингфилд. – Я хотел закончить ею группу. Незачем так на меня таращиться.

– Я заявлю на тебя в полицию!

– Храбрости не хватит.

– Ты так думаешь? Клянусь, ты ошибаешься. Я тебя уничтожу!

– Да пошел ты! – Уингфилд поднялся на ноги. Настоящий гигант.

Мгновение казалось, будто Кейли вот-вот бросится на чучельника.

– Прекращай, – сказал Уингфилд. – Я тебя одной левой уделаю.

Вынув из кармана коробочку, он положил туда мертвого стрелка и закрыл крышку.

– Будь здоров, не кашляй, – бросил он, подхватил дробовик и неторопливо зашагал прочь.

В полдень обитатели палаток съели обед, приготовленный на костре Сьюзен Бриджмен. Они закончили дамбу, выложенную из огромных кусков дерна, укрепленных булыжниками. Ручей уже переполнился выше места впадения в Вайнуи. Было решено поднять оба берега, потому что если снег в отдаленных горных районах растает или с западного побережья придут проливные дожди, реки и ручьи разольются и затопят низины вокруг холмов.

– Разве он не придет за провизией? – спросил у матери Клайв Грей. Он никогда не называл отчима по имени без крайней необходимости.

– Думаю, нет, – отозвалась Сьюзен. – Он взял достаточно, чтобы продержаться неделю.

– Я его видел, – подал голос Уингфилд.

– Где? – заинтересовался Соломон Госс.

– В кустах у Лысого холма.

– Там много птиц туи. Что, он расставлял свои ловушки?

– Я не спрашивал, – бросил Уингфилд с коротким смешком.

Госс с любопытством поглядел на него и негромко спросил:

– Но с виду было п-похоже?

– Очень похоже. – Уингфилд кивнул и взглянул на Сьюзен. – По-моему, он к нам сегодня не выйдет. И вечером его тоже можно не ждать.

– Ну и отлично, – громко сказал пасынок Кейли Бриджмена.

– Не говори в таком тоне, Клайв, – машинально одернула его мать.

– Почему? – запальчиво поинтересовался юноша.

Соломон Госс произнес с неодобрительной гримасой:

– С-сегодня самый жаркий день за все время. Вот и пригодится наш бассейн!

– Я бы не ставил на то, что жара задержится, – возразил Уингфилд.

Соломон проткнул вилкой сосиску и задумчиво ее оглядел.

– А я н-надеюсь, что задержится, – сказал он.

Зной не ослабевал до конца дня. Даже в одиннадцать вечера, когда Сьюзен Бриджмен со своим любовником покинули тайное любовное гнездышко среди кустов и неслышно вернулись в спящий лагерь, было на редкость тепло. На прощанье она сказала:

– Он не даст мне развод. Даже если мы объявим с горы, он и бровью не поведет.

– Это уже не важно.

Маленькая сова руру настойчиво голосила из кроны высокого раскидистого бука:

– Мор-порк! Мор-порк!

Ближе к полуночи по кустам пронесся глубокий вздох. Обитатели палаток проснулись в своих спальных мешках от холодного дуновения. Вскоре перестук капель по брезенту превратился в настоящий потоп. Дэвид Уингфилд натянул резиновые сапоги и непромокаемый плащ, взял фонарик и обошел палатки, поправляя оттяжки и проверяя, не забились ли дренажные канавы: он был сознательный турист. Когда свет его фонарика прошелся по палатке Сьюзен, оттуда послышался ее голос:

– Это ты? Все в порядке?

– В полном, – отозвался Уингфилд. – Спи.

Соломон Госс высунул голову из-под отстегнутого клапана.

– Ну, теперь зарядит чертов дождь! – с тоской крикнул он и снова спрятался.

Клайв Грей проснулся последним. Ему часто снился повторявшийся кошмар о матери и отчиме. Сегодня сон был подробнее обычного… Клайв дернулся и проснулся. Во рту пересохло, а по коже, как он это называл, бегали мурашки. С полминуты он слушал журчанье воды, думая, что это продолжается сон, но затем узнал шум вздувшейся реки, настолько громкий, что Клайв не решился выглянуть из палатки.

К рассвету ливень прекратился. Вода капала с деревьев, тучи уходили на юг. Начался утренний птичий концерт. В начале десятого робко выглянуло солнце. Первым поднялся Дэвид Уингфилд. Расхаживая по лагерю в скрипучих резиновых сапогах, он развел костер. Вскоре к запаху древесного дымка прибавился аромат жареного бекона.

После завтрака все пошли взглянуть на дамбу. Рукотворный бассейн наполнился водой до самой кромки, но плотина держалась. Течением к ней прибило молодое дерево, вырванное с корнями. Дерево переворачивалось в потоке и словно жестикулировало. Ниже впадения ручья Вайнуи, напитавшаяся водой, грохотала в своем ущелье. Туристам приходилось кричать.

– Хорошо, – проорал Клайв, – что нам никуда не надо спешить! Сейчас бы не смогли. Мы отрезаны. Да? – крикнул он Уингфилду, указывая на воду.

Уингфилд безнадежно махнул рукой.

– Нереально.

– А это надолго? – спросила Сьюзен, вглядываясь в лицо Уингфилда. Тот пожал плечами и поднял сперва три, а потом пять пальцев. По губам Сьюзен можно было прочитать: «Боже мой!»

Соломон Госс потрепал ее по руке.

– Ничего, – прокричал он. – У нас м-много еды!

Сьюзен глядела на плотину, в которой застряло деревце. Ветки содрогались. Дерево перекатывалось и качалось в воде, выбрасывая в воздух руку, увлекая ее в воду и снова поднимая.

Это была человеческая рука с растопыренными пальцами. Окоченевшая, сведенная, она моталась из стороны в сторону, указывая на все и ни на что.

Сьюзен Бриджмен замерла, широко распахнув глаза. И через секунду пронзительно закричала.

– Кейли! – захлебывалась она. – Это Кейли!

Уингфилд обнял ее за плечи и переглянулся с Соломоном над головой Сьюзен.

Было слышно, как Клайв повторял:

– Это ведь точно он? Рубашка же его? Он утонул, да?

Словно в подтверждение лицо Кейли Бриджмена, покрытое пеной, поднялось из воды, скрылось и показалось вновь.

Сьюзен повернулась к Соломону Госсу, будто спрашивая, наяву ли это происходит. Ноги у нее подогнулись, и она осела на траву. Госс бросился на колени и приподнял ее голову и плечи.

Клайв попытался заменить Соломона Госса, но его удержал Дэвид Уингфилд, надавив своим авторитетом человека недюжинной физической силы.

– Лучше не лезь, – можно было расслышать сквозь грохот воды. – Я ее отнесу.

Он поднял Сьюзен на руки и унес в палатку.

Юный Клайв нерешительно двинулся за ними, однако Соломон Госс взял его за локоть и повел прочь от реки, на поляну среди кустов, где можно было разговаривать, не напрягая связки. Оказалось, им нечего сказать. Клайв, мертвенно-бледный, дрожал, как мокрый пес.

Наконец Соломон проговорил:

– П-просто не верится. Этого не может быть.

– Мне надо к ней, к маме. Мой долг быть рядом с ней.

– Дэвид с-справится.

– Но это мой долг, – повторил Клайв, не двигаясь, впрочем, с места. Потом сказал: – Это нельзя оставлять в воде.

– Дэвид с-справится, – повторил Соломон Госс. Это прозвучало как слоган.

– Дэвид не умеет ходить по взбаламученной воде, – возразил Клайв и вдруг начал истерически смеяться.

– П-перестань, бога ради!

– Простите, я не могу остановиться. Это так нелепо…

– Тихо!

Послышались голоса, треск веток и тяжелые шаги обутых в сапоги ног по мягкой земле. На поляну вереницей вышли четверо мужчин. На спинах они несли рюкзаки, под мышкой карабины и имели вид бывалых, опытных охотников. Один был бородатым, двое гладко выбриты, а последний щеголял примерно двухдневной щетиной. При виде Соломона и Клайва мужчины остановились.

– О, здравствуйте! Доброго утра, – сказал предводитель. – Мы заметили ваши палатки. – Произношение выдавало в нем англичанина, а одежда, пусть и сильно поношенная, отличала его от остальных. Это трудноуловимое, но несомненное отличие было бы заметно, даже превратись она в лохмотья.

Соломон и Клайв что-то ответили. Собеседник-англичанин пристально посмотрел на них.

– Надеюсь, вы не против, если мы пройдем через ваш лагерь, – продолжил он. – Мы гнали оленя у истока ручья Валлийца, но там началось сущее наводнение, поэтому мы предпочли уйти.

Соломон пояснил:

– У мальчика… у нас обоих шок.

Клайв опустился на землю и согнулся пополам, спрятав лицо в ладонях.

К нему подошел второй из четверки. Англичанин произнес:

– Если это у него болезнь, так вот вам доктор Марк.

– Я вам сейчас рас-с-скажу, – вызвался Соломон.

И рассказал.

Охотники не разразились восклицаниями и отреагировали без ажитации. Самый неразговорчивый из них – с пробивавшейся бородой – явно пользовался уважением своих спутников. Как выяснилось позже, это был их проводник Боб Джонсон, уроженец горных районов. Когда Соломон договорил, Боб легким кивком отозвал его в сторону. Доктор остался с Клайвом, а остальные обступили Соломона так, чтобы не слышал Клайв.

– Что скажешь, Боб? – спросил англичанин.

Соломон тоже обратился к проводнику:

– Хуже всего, что т-труп до сих пор в воде. Застрял у самой плотины. Мертвая рука то показывается, то снова с-скрывается в воде. Мы не знаем, как до него добраться.

– Надо поглядеть, – сказал Боб Джонсон.

– Это вон там, з-за кустами, – указал Соломон. – Если вы не против, я еще тут п-побуду. Не хочу пока возвращаться.

– Все в порядке, – заверил Боб Джонсон. – Оставайтесь.

Он отошел – знающий, уверенный в себе. За ним двинулись англичанин и его бородатый товарищ. Англичанина, как Соломон и Клайв узнали позже, звали Майлз Кёртис-Вейн, а бородатого – Макхаффи. Он был школьным учителем в маленьком городке на равнинах и отличался самодовольством и, как вскоре выяснилось, норовистостью.

Доктор Марк подошел к Соломону.

– Ваш молодой друг перенес сильнейший шок, – сказал он. – Покойный – его родственник?

– Нет, от-тчим. Его мать там, в лагере. С ней приключился обморок.

– С ней кто-нибудь остался?

– Дэвид Уингфилд, один из наших.

– Мальчик хочет пойти к ней.

– Я т-тоже. Лишь бы она захотела меня видеть… Слушайте, может, вы ею займетесь? Как врач, я имею в виду.

– Конечно, если я смогу быть полезен. Сейчас я, пожалуй, должен вернуться к остальным. Отведите юношу в ваш лагерь, пожалуйста. Если его мать захочет обратиться ко мне, я приду.

– Д-да. Хорошо. Конечно.

– Они ладили? – спросил доктор Марк. – Юноша и его отчим?

Пауза слегка затянулась.

– Не очень, – признался Соломон. – Это все от шока – он очень привязан к своей матери. Мы все ее очень ценим. С вашего разрешения, я…

– Конечно, конечно.

Соломон подошел к Клайву, и они вместе побрели к лагерю.

– Полагаю, – Боб Джонсон оглядел дамбу, – его можно достать.

Кёртис-Вейн сказал:

– Они будто сразу решили, что это невозможно.

– Может, у них нет подходящей веревки.

– У нас есть.

– Это точно.

– Елки зеленые, – не удержался Боб Джонсон, – от этого зрелища действительно мороз по коже. Рука эта как чертов семафор!

– Ну, Боб, – сказал доктор Марк, – за чем же дело стало? Мы им предложим или как?

– Вон их четвертый. Здоровый вымахал, – заметил Боб Джонсон.

Дэвид Уингфилд спустился с берега боком. Представления Кёртис-Вейна он принял со сдержанным кивком.

– Если мы можем быть полезны, – сказал Кёртис-Вейн, – располагайте нами.

– Это будет нелегко, – отозвался Уингфилд.

Он не глядел на дамбу, а лишь дернул шеей в том направлении.

– Какая глубина? – спросил Боб Джонсон.

– Почти пять футов.

– У нас с собой веревка.

– Вот это отлично.

Найдя наконец общий язык, Боб и Уингфилд подошли ближе друг к другу.

– Как вы считаете, – спросил Уингфилд, – сколько людей нужно, чтобы тянуть веревку?

– Пятеро, – отозвался Боб Джонсон, – если сильных. Тут надо приналечь.

– Еще как… Сол Госс не годится, у него больное колено.

– Это который заикается?

– Да.

– А юнец?

– Вообще он нормальный, но сейчас малость не в себе.

– Это понятно, – сказал Боб. – Ну, зато наши все в порядке.

– Включая пома[10]?

– Он очень опытный.

– Со мной будет пятеро, – сказал Уингфилд.

– Это как скажете.

– Как достанем его, ей станет легче.

– Да, вот еще что, – вспомнил Боб. – Когда мы его вытащим, что будем делать дальше? Каков план?

Они обсудили и это. Решили, если не будет возражений со стороны Соломона Госса и Клайва, отнести тело на поляну к большому буку и оставить там, завернув в непромокаемую подстилку из палатки покойника. До поляны от лагеря вполне достаточное расстояние.

– Можно построить вокруг него загородку, – сказал Боб.

– Конечно.

– Вон та его палатка? На той стороне ручья?

– Да, ниже моста.

– Не вижу никакого моста.

– Как же, должны были видеть, – удивился Уингфилд, – если вы оттуда шли. Там ручей течет по расселине глубиной двадцать футов. Мост никак нельзя пропустить.

– Может, потоком снесло?

– Неужели уровень ручья поднялся аж на двадцать футов?

– Нет. Тогда, получается, не могло его снести. А что за мост?

Уингфилд описал мост.

– Легкий, но прочный, – добавил он. – Покойник над ним порядком потрудился.

– Вот поди знай, – сказал Боб.

– Да… Ладно, схожу за подстилкой, заодно погляжу, как и что.

– Нам лучше побыстрее покончить с этим делом. Как там его жена?

– С ней Сол Госс и пацан. Нормально она.

– Не выйдет из палатки?

– Будьте спокойны, носа не высунет.

– И правда, – согласился Боб.

Уингфилд направился к палатке Кейли Бриджмена за непромокаемой подстилкой.

Когда он вернулся, охотники уже распаковали рюкзаки и выложили альпинистский трос. Все собрались вокруг Боба, который отдавал распоряжения. Наконец пятеро мужчин встали в ряд и приготовились спускаться в глубокую лужу над дамбой.

Появился Соломон Госс. Боб предложил ему взять конец троса, обвязать вокруг ствола понадежнее и стоять рядом, чтобы вытравить или подобрать слабину при необходимости.

С огромным трудом тело Кейли Бриджмена вытащили на берег, где труп осмотрел доктор Марк. Покойника порядком побило о камни. Тело завернули в непромокаемую подстилку и обмотали бечевкой. Соломон Госс постоял в карауле над телом, пока остальные переодевались в сухое.

Утро уже заканчивалось, и солнце припекало вовсю, когда они тащили Бриджмена через кусты к корням бука, на который по ночам прилетал морпорк. Для загородки было решено нарубить кустов мануки.

Тогда-то Боб Джонсон, прорубаясь через густой кустарник, и наткнулся на провод – изолированный, новый, проложенный среди зарослей мануки и отлично замаскированный. Охотники, разумеется, проверили, куда он ведет: провод тянулся под свисающими воздушными корнями к исполинскому буку и шел вверх по стволу до магнитофона. Над ним, на значительной высоте, охотники разглядели параболический микрофон.

– Так вот что он затеял! – вырвалось у Уингфилда.

Соломон Госс отозвался не сразу, а когда заговорил, то словно рассуждал сам с собой:

– Какой же с-странный человек…

– Погибший записывал птичьи голоса? – спросил доктор Марк.

– Угадали.

– Хобби? – уточнил Кёртис-Вейн.

– Скорее страсть. Он пользовался большой известностью в соответствующих кругах.

Боб Джонсон поинтересовался:

– Вы будете это снимать?

– Я думаю, надо, – отозвался Уингфилд. – Оно, конечно, попало под ливень, но оборудование экстра-класса, стоит целое состояние. Можно ведь высушить.

Они залезли на дерево друг за другом, отсоединили микрофон и магнитофон и спустили их вниз, передавая из рук в руки. Доктор Марк, разбиравшийся в технике, сказал, что особого ущерба оборудованию не причинено.

Потом они завалили сверток с покойником срубленными кустами и ушли. Когда они вернулись в лагерь, Уингфилд достал бутыль виски и эмалированные кружки.

Все отошли к лендроверам и присели на корточки, дожидаясь, пока виски их согреет.

Клайва и его матери не было ни видно, ни слышно.

Кёртис-Вейн спросил, когда уровень воды в реках спадет, и новозеландцы ответили, что тут гадай – не угадаешь. Паводок может держаться пару дней, а иной раз вода не уходит неделю.

– То есть мы отрезаны? – уточнил Кёртис-Вейн. – А если попробовать по этому берегу Вайнуи до слияния с Рангитату?

– Слишком тяжелый переход получится, даже для этих красавцев. – Боб указал на лендроверы. – Не проедем.

Наступило общее молчание.

– Неприятно, – заключил Кёртис-Вейн. – Особенно для миссис Бриджмен.

Новая пауза.

– Это так, – сказал Соломон Госс.

– Да, – с ноткой злорадства вставил Макхаффи, – а если установится жара, совсем неприятно будет.

– Прекращай, Мак, – сказал Боб.

– Ты же понял, о чем я!

Кёртис-Вейн сказал:

– Я не знаком с официальной процедурой в Новой Зеландии для случаев такого рода.

– Процедура такая же, как в Англии, – отозвался Соломон. – Сообщить в полицию как можно быстрее.

– Расследование?

– Разумеется.

– Вы один из нас, не правда ли? Барристер? – догадался Кёртис-Вейн.

– И адвокат. В нашей стране эти звания объединены в одно.

– Да, я знаю.

На группу пала чья-то тень – подошел молодой Клайв.

– Как она? – в один голос спросили Уингфилд и Госс.

– Нормально, – ответил Клайв. – Хочет побыть одна. Велела поблагодарить вас за помощь, – неловко добавил он, взглянув на Кёртиса-Вейна.

– Не за что. Рады были оказаться полезными.

Снова повисло молчание.

– Есть вопрос, – сказал после паузы Боб Джонсон, – который, я считаю, нужно выяснить.

Он встал.

До сих пор и он, и Уингфилд упорно молчали, если не считать традиционного тоста за первой кружкой. Теперь в интонациях проводника появилось нечто, заставшее всех врасплох. Боб ни на кого в особенности не глядел: его взгляд, устремленный вперед, казался одновременно сосредоточенным и безучастным.

– Когда мы закончили, я сходил туда, где был мост, – начал Боб. – О котором вы, – он указал на Уингфилда, – говорили. Он в расселине, застрял между камней. Конец торчит из воды.

Боб ждал. Уингфилд произнес:

– Я видел его, когда забирал снаряжение.

И тоже поднялся.

– Вы заметили берега? Ну, где лежали концы моста?

– Да.

Соломон Госс неловко вскарабкался на ноги.

– Простите, к чему вы клоните?

– Концы моста на добрых два фута перекрывали расселину. От бревен в земле остались глубокие вмятины, – сказал Боб.

Доктор Марк спросил:

– Ну и что, Боб? Что ты пытаешься нам сообщить?

В первый раз проводник в упор поглядел на Уингфилда.

– Да, – подтвердил Уингфилд, – я видел.

– Что вы видели, ради бога? – требовательно спросил доктор Марк. Он сидел рядом с Соломоном Госсом, но подался к Бобу Джонсону. – Выкладывай, Боб. Что у тебя на уме?

– Бревна двигали. Подтолкнули или вытянули на себя, – ответил Боб, – так что с одной стороны мост едва держался. Он сорвался, прочертив глубокие вертикальные борозды и выломав край берега. Этого нельзя не заметить.

Клайв нарушил затянувшееся молчание:

– Вы хотите сказать, что он наступил на мост и вместе с ним упал в ущелье? И его унесло наводнением?

– Похоже на то, – кивнул Боб Джонсон.

Мужчины безотчетно разделились на изначальные группы: туристы Уингфилд, Госс и Клайв – и охотники Боб, Кёртис-Вейн, доктор Марк и Макхаффи.

Вдруг Клайв заорал на Уингфилда:

– Ты на что намекаешь? По-твоему, это было подстроено?! Ты к чему клонишь, черт побери?

– К-клайв, замолчи, – кротко попросил Соломон.

– А вот не замолчу! Если тут что-то нечисто, я имею право знать. Она моя мать, а он был… – Клайв не договорил. – Если ему кто-то помог, мы должны знать. Ну, что? – настаивал он. – Дело нечисто?

Уингфилд сказал:

– Ты же не глухой, сам все слышал. Если мост сдвинули нарочно, полиция захочет выяснить, кто сдвинул и зачем. Сдается мне, – добавил Уингфилд, – ты и сам захочешь это узнать.

Клайв волком глянул на него. Лицо побагровело, губы затряслись.

– Захочу узнать! – завопил он. – Разве я не сказал, что уже хочу знать? К чему ты ведешь, черт побери?

– Речь о правде, в основном, – сказал доктор Марк.

– Вот именно, – подтвердил Уингфилд.

– Да пошел ты! – бросил Клайв. – На, распотроши меня, как своих чертовых пташек!

Он всхрапнул невеселым смешком.

– О чем это вы? – удивился Кёртис-Вейн.

– Я чучельник, – объяснил Уингфилд. – Таксидермист.

– А это был перл остроумия, – подхватил доктор Марк.

– Понятно.

– Вы вот все считаете себя такими умниками… – взвился Клайв, но не закончил. Мелькнув между деревьями, на поляну вышла его мать.

Сьюзен Бриджмен была достаточно красива, чтобы произвести впечатление своим появлением в любой обстановке, даже будь она в джутовом мешке и перемазанная золой. Сейчас, в туристическом костюме и с шарфом, повязанным в виде чалмы, она могла послужить отличной моделью любому газетному фотографу.

– Клайв, милый, – начала она, – в чем дело? Я слышала твои крики. – Не дожидаясь ответа, она оглядела охотников, задержала взгляд на Кёртисе-Вейне и подала ему руку. – Спасибо, вы были очень добры. Вы и ваши товарищи.

– Примите наши соболезнования, – учтиво сказал Кёртис-Вейн.

– Кажется, вы выясняли отношения? – уточнила она. – Можно узнать, в чем дело?

Ее спутники будто язык проглотили. Клайв, дрожа от бешенства, испепелял окружающих взглядом. Уингфилду было явно неловко, а Соломон Госс хотел ответить, но сдержался.

– Пожалуйста, скажите мне, – попросила Сьюзен и повернулась к доктору Марку. – Вы же врач?

Кое-как, дополняя друг друга, они ей сказали. Сьюзен побелела, однако не потеряла самообладания.

– Понятно, – произнесла она. – Вы считаете, один из нас подстроил моему мужу ловушку. Так?

Кёртис-Вейн ответил:

– Не совсем.

– А как?

– Боб Джонсон и мистер Уингфилд полагают, что налицо следы чьего-то вмешательства.

– Это лишь иной способ сказать то же самое.

Соломон Госс начал:

– Сью, если и т-так…

– А это так, – заверил Уингфилд.

– … это может быть д-делом рук шайки отпетых подонков. Они устраивают вылазки в горные районы. Стреляют п-птиц. Ранят оленей. Вандалы.

– Это верно, – заметил Боб Джонсон.

Сьюзен с готовностью ухватилась за подсказанную идею:

– Ну конечно! Так вполне могло быть.

– Остается вопрос, – сказал Боб, – нужно что-то делать или нет.

– Что, например?

– Сообщить куда следует, миссис Бриджмен.

– Куда? – Никто ей не ответил. – Кому?

– В полицию, – ровно произнес Боб Джонсон.

– Ох, нет, нет!

– Вам нечего волноваться, миссис Бриджмен. Это национальный парк, заповедник. Мы прижмем к ногтю это хулиганье.

Доктор Марк спросил:

– Вам не случалось видеть или слышать поблизости кого-то чужого?

Никто не отозвался.

– Они бы не сунулись к палаткам, – проговорил наконец Клайв.

– Знаете, – сказал Кёртис-Вейн, – это не наше дело. Мы, пожалуй, лучше пойдем.

– Нет! – возразила Сьюзен Бриджмен. – Я хочу знать, верите ли вы в версию с хулиганами… – она обвела охотников взглядом, – или пойдете своей дорогой, считая, что один из нас устроил грязную ловушку моему мужу. А потом кто-нибудь из вас пойдет в полицию и заявит о подозрениях. Так надо понимать? – обратилась она к доктору Марку.

– Сьюзен, д-дорогая, не надо, – начал Соломон и взял ее под руку.

– Я хочу ответа.

Доктор Марк рассматривал свои ладони.

– Я могу говорить только за себя, – сказал он. – А мне нужно нечто более убедительное, прежде чем я приду к тому или иному мнению.

– Если вы сейчас уйдете, знаете, что начнется? Я вам скажу. Вы будете говорить, говорить и говорить. – Сьюзен повернулась к своим спутникам. – Отчего же не поговорить здесь? Ведь мы застряли тут на несколько дней, а он лежит там непогребенный, не…

Она стиснула руки и принялась раскачиваться всем телом, с силой топая подошвой ботинка, как рок-гитарист на концерте. Лицо ее исказилось. Сьюзен повернулась к Клайву.

– Я выдержу, – проговорила она. – Я не сломаюсь. С какой стати? Я все вынесу.

Клайв обнял ее.

– Конечно, мамочка, – тихо сказал он. – С тобой все будет в порядке. Все будет хорошо.

Кёртис-Вейн произнес:

– Ну, нам пора.

Охотники начали собирать рюкзаки.

– Нет! – громко сказал Дэвид Уингфилд. – Нет! Я считаю, надо это дело выяснить раз и навсегда, а вы, парни, останьтесь и послушайте.

– Мы только все ис-спортим и вконец разруг-гаемся… – возразил Соломон Госс.

– Ну уж нет! – гаркнул Клайв. – Дэвид прав. Давайте выяснять, как на предварительном следствии. Во! Точно. Устроим дознание. Тем более у нас тут пара адвокатов. Можно все провести по закону, а они проследят! Вы же не будете против?

Соломон Госс и Кёртис-Вейн переглянулись.

– Право же, я не считаю… – начал Кёртис-Вейн, но его неожиданно перебил Макхаффи.

– Я – за! – важно заявил он. – Нас все равно вызовут давать показания про обнаружение трупа и будут задавать вопросы. Я вот так смотрю на вещи.

– Ты мозгами-то пошевели, Мак, – сказал Боб. – Что тебе известно, то ты и сообщишь. Голые факты. Однако, – продолжал он, – если это поможет прояснить ситуацию, я не против. Что скажешь, док?

– На предварительном следствии меня попросят высказаться о… – доктор Марк взглянул на Сьюзен, – о результатах медицинского осмотра. Я не возражаю озвучить их сейчас, хотя не представляю, как это может помочь.

– Значит, нет возражений, – постановил Боб Джонсон. – Говорильни будет много, так что давайте по порядку. – Он огляделся. – Или кто-нибудь против? Миссис Бриджмен?

Сьюзен, овладев собой, подняла подбородок, расправила плечи и ответила:

– Возражений не имею.

– Справедливо, – отметил Боб. – Тогда предлагаю назначить Кёртиса-Вейна председателем – не уверен, что это слово подходит, но…

– Может, коронером? – предложил Соломон Госс, и было непонятно, с иронией он говорит или нет.

– Ну, Ка-Вэ, – произнес доктор Марк, – что скажете?

– Даже не знаю – предложение весьма неожиданное, – отозвался Кёртис-Вейн и потер лоб. – Учтите, ваши выводы, если вы придете к каким-то выводам, не будут иметь никакого веса в процессуальных действиях, каковые могут воспоследовать…

– Вот именно, – вставил Соломон Госс.

– Учтем, что ж, – ответил Боб Джонсон.

Макхаффи, отчего-то обиженно надувшийся, промолчал.

– Поддерживаю, – подал голос Уингфилд.

– Будут еще возражения? – спросил Боб.

Все промолчали.

– Хорошо. Значит, дело передано мистеру Кёртису-Вейну, – решил Боб.

– Дорогой мой, – сказал Кёртис-Вейн, – что мне передано? Какое такое дело?

– Обрисуй программу, – пояснил Боб. – Как будем действовать.

Кёртис-Вейн и Соломон Госс поглядели друг на друга.

– Лучше это сделать вам, чем мне, – сухо произнес Соломон.

– Я предлагаю, – с сомнением проговорил Кёртис-Вейн, – нам посовещаться по поводу порядка ведения.

– Справедливо, – одновременно сказали Боб и Уингфилд, а доктор Марк добавил:

– Правильно. Оставим это адвокатским умам.

Макхаффи поднял брови и фыркнул.

Договорились разделиться: охотники спустятся вниз по течению до укрытой от непогоды поляны, где организуют себе ужин и отдохнут в походных палатках, а Сьюзен Бриджмен и трое ее спутников вернутся в лагерь. А после ужина все соберутся в большой общей палатке.

– Этот юноша – сын – ведет себя очень странно, – отметил на ходу Кёртис-Вейн.

– Ярко выраженный эдипов комплекс, – отозвался доктор Марк. – Или Гамлетов, что, по сути, почти одно и то же.

В палатке установили длинный стол на козлах, а к нему с каждой стороны приставили по две скамьи из свежесрубленных молодых деревьев, на редкость неудобные. Чтобы как-то смягчить дискомфорт, поверх положили холщовые чехлы, набитые тонкими ветками и сухим папоротником.

На стол водрузили незажженную ацетиленовую лампу: когда все собрались, было еще достаточно светло.

Во главе стола установили складной табурет для Кёртиса-Вейна, а напротив – брезентовый стул для Сьюзен Бриджмен. Не уславливаясь, все расселись привычными группами: Уингфилд, Клайв и Соломон с одной стороны, Боб Джонсон, доктор Марк и Макхаффи – с другой.

Никто не делал попыток завязать беседу. Все ждали, что скажет Кёртис-Вейн.

Он начал:

– Итак, мы с мистером Госсом пришли к согласию по порядку ведения. По нашему мнению, раньше всего нужно определить цель нашего разговора; мы договорились попытаться установить, явилась ли смерть Кейли Бриджмена результатом несчастного случая или же злого умысла. Для этого нужно изучить обстоятельства, предшествовавшие его смерти. С целью соблюдения порядка мистер Госс предложил, чтобы вопросы задавал я. Также он считает, что, как член туристической группы, он не может, с точки зрения правомерности, действовать вместе со мной. Мы оба согласились, что дающих показания нельзя перебивать, а возникающие вопросы необходимо задавать с соблюдением приличий. Есть возражения? – Он подождал. – Нет? Тогда приступим.

Кёртис-Вейн вынул из кармана блокнот, положил рядом ручку и надел очки. Удивительно, как живо он воспроизвел атмосферу зала суда: белый парик так и просился на его аккуратно подстриженные волосы.

– Я предлагаю, – начал Кёртис-Вейн, – чтобы члены моего отряда, – он повернулся к сидевшим слева от него, – взяли бы на себя, пусть и неофициально, функцию коллегии присяжных.

Доктор Марк принял кислый вид, Боб Джонсон не повел и бровью, а Макхаффи раздулся от важности.

– А я, согласно вашему желанию, побуду эрзац-коронером, – договорил Кёртис-Вейн. – В каковом качестве я задаю первый вопрос: когда спутники мистера Бриджмена в последний раз видели его живым? Миссис Бриджмен?

– Затрудняюсь сказать точно, – ответила Сьюзен. – Когда три дня назад Кейли переставил свою палатку, я видела, как он утром уходил из лагеря.

– Благодарю вас. А почему он поставил палатку отдельно?

– Чтобы записывать птичьи голоса в естественной среде. Здесь ему было слишком шумно.

– Понятно. Звукозаписывающее оборудование он установил на дереве уже после своего переезда?

Миссис Бриджмен уставилась на него.

– На каком дереве? – спросила она наконец.

– На той стороне ручья, у его палатки, Сью. Огромный бук, – пришел на помощь Соломон Госс.

– О, я и не знала, – тихо произнесла она.

Вмешался Уингфилд:

– Позволите два слова? Бриджмен помалкивал насчет звукозаписи. Дескать, набегут любопытные, полезут смотреть, и все такое. Это был его пунктик, навязчивая идея…

– Ясно. Миссис Бриджмен, вы уверены, что выдержите опрос? Боюсь, что…

– Абсолютно уверена, – отрезала Сьюзен, сидевшая с пепельно-серым лицом.

Кёртис-Вейн взглянул на доктора Марка.

– Ну, раз вы уверены, продолжим. Мистер Госс?

Соломон ответил, что и он видел, как Бриджмен уносил из лагеря свою поклажу, а больше покойный ему на глаза не попадался. Клайв, в свою очередь, сообщил приблизительно то же самое.

– А он не рассказывал о своих планах? – спросил Кёртис-Вейн. – Ничем не намекал?

– Мне – нет, – ответил Госс. – Я у него не был на х-хорошем счету.

– Вот как?

– Да. Он разложил свои прилады на траве, и я о них с-споткнулся. У меня, видите ли, больное колено. П-приборам ничего не сделалось, но Бриджмен, понятно, не обрадовался.

Дэвид Уингфилд сказал:

– Он всегда был таким. Это ни о чем не говорит.

– А вы, мистер Уингфилд? Вы видели, как он уходил из лагеря?

– Да. Ушел без единого слова.

Кёртис-Вейн записывал сказанное в блокнот.

– Значит, это был последний раз, когда его видели?

Клайв воскликнул:

– Стойте! Погодите. Ты же его еще раз видел, Дэвид! Ну, вчера.

– В самом д-деле, – вспомнил Соломон Госс. – Ты нам за обедом рассказывал.

– А, да, я и забыл. Я наткнулся на него – вернее, он на меня – возле Лысого холма.

– Что вы там делали? – приятным голосом осведомился Кёртис-Вейн.

– Я-то? Тоже, можно сказать, наблюдал за птицами. По-своему. Я же вам говорил, я таксидермист.

– Вы говорили с покойным?

– Да это, собственно, не был разговор. Не о чем рассказывать.

Остальные туристы слегка заерзали на неудобной скамье.

– Есть вопросы? – спросил Кёртис-Вейн.

Вопросов не оказалось. Зашла речь о перекидном мосте. Он был сколочен недели за три до случившегося и был легким и прочным. Мужчины согласились, что мост сдвинули намеренно и что один человек вполне мог переместить его в смертельно опасное положение – на это указывали следы на земле. Боб Джонсон добавил, что глинистый берег могли и подкопать под концами моста. Тут взвился Макхаффи.

– Я не готов озвучивать свое мнение и вынужден потребовать тщательного изучения фактов. Но есть момент, который все упускают. Господин председатель, – официально обратился он к Кёртису-Вейну, – что было сделано для сохранения отпечатков ног?

Все уставились на него.

– Для сохранения отпечатков? – удивился Кёртис-Вейн. – Разве у нас было на это время?

– Я не знаком с предписанной законом процедурой, – снизошел Макхаффи. – Этот вопрос мне еще нужно изучить. Но я точно знаю, что отливки делаются сразу, пока следы не потеряли четкость. Нам нужен алебастр.

Доктор Марк кашлянул. Кёртис-Вейн высморкался. Госс и Уингфилд беспомощно посмотрели на Макхаффи. Боб Джонсон повернул к нему голову.

– Прекращай, Мак, – устало произнес он.

Кёртис-Вейн сказал, стараясь, чтобы голос звучал твердо:

– Боюсь, алебастр нам пока недоступен. Мистер Уингфилд, когда вы возвращались в лагерь, вы перешли расселину по мосту?

– Я не пользовался мостом. Расселину можно перепрыгнуть. Бриджмен сколотил мост, потому что таскал туда-сюда свое снаряжение. Мост был на месте, да.

– Кто-нибудь еще видел мост в тот день позже вас?

– Я видел, – громко сказал Клайв. Он держался с привычной ершистостью и словно порывался предать что-то огласке. Вид у него при этом был несчастный. Клайв заявил, что вчера утром ходил на прогулку вверх по ручью, но на другой берег не переходил. Мост был на месте. Клайв вернулся в полдень и прошел через кустарник рядом с огромным буком. Записывающего оборудования на дереве он не заметил.

– Я смотрел себе под ноги, – пояснил он, странно глядя на мать. – А не вверх.

Мальчишка будто напрашивался на продолжение, и Кёртис-Вейн спросил самым небрежным тоном, как барристер в решающий момент перекрестного допроса:

– А что, под ногами было что-то интересное?

Не дождавшись ответа, он поднял взгляд. Клайв сунул руку в карман и жестом фокусника вытащил полоску малинового с зеленым шелка.

– А вот, – с трудом выговорил Клайв, будто слова застревали в горле. – На земле. В кустах, за стволом.

Рука его матери дернулась, но Сьюзен сдержалась. Неровный румянец проступил на ее лице.

– Так вот где он был! – воскликнула она. – Значит, зацепился за ветку. Я там гуляла позавчера. Спасибо, Клайв.

Юноша разжал пальцы, и шарф шелковой змейкой упал на столешницу.

– Он был на земле, – пояснил он, – на ложе из срезанного папоротника.

– То есть справедливым будет сказать, – уточнил Кёртис-Вейн, – что вчера утром, когда мистер Уингфилд встретил мистера Бриджмена у подножия Лысого холма, вы гуляли в кустарниках неподалеку?

– Да, – ответил Клайв.

– Откуда тебе знать, что неподалеку? – спросил Уингфилд.

– Я вас слышал. Я был близко.

– Врешь!

– Ну, я не столько тебя слышал, сколько его. Он же орал, что тебе конец, – ядовито добавил Клайв.

Вмешался Соломон Госс:

– Можно прояснить? Вы просто имейте в виду, что Б-бриджмен обычно вел себя самым нес-сдержанным образом. Он мог впасть в ярость из-за треснувшего блюдца.

– Спасибо, – сказал Уингфилд.

– Почему он рассердился на вас, мистер Уингфилд? – поинтересовался Кёртис-Вейн.

– Его недовольство вызвала моя работа.

– Таксидермия? – уточнил доктор Марк.

– Да. В частности, чучела птиц.

– Возможно, я ошибаюсь, – сказал Макхаффи тоном, свидетельствовавшим, что он уверен в себе как никогда. – Но мне казалось, мы собирались установить, когда покойного в последний раз видели живым.

– Вы абсолютно правы, – подтвердил Кёртис-Вейн. – Поэтому я спрашиваю: кто-либо из вас видел мистера Бриджмена вчера после полудня? – Он подождал и не получил ответа. – Тогда у меня предложение. Если вчера вечером он был жив, есть возможность это доказать. Когда мы нашли на дереве магнитофон, вы сказали, что мистер Бриджмен хотел записать голос морпорка. Это так?

– Да, – подтвердил Соломон. – Морпорк прилетает на этот бук каждую ночь.

– Если на пленке осталась запись морпорка, то покойный, получается, успел включить магнитофон. Если записи нет, это, конечно, ничего не доказывает, просто свидетельствует, что по какой-то причине запись не была сделана. Кто-нибудь из вас помнит, кричал ли морпорк вчера вечером?

– Я помню, – отозвался Клайв. – Я его слышал перед самым ливнем. Я читал в палатке при свете фонарика. Было часов десять. Кричал один морпорк, а другой откуда-то издалека ему отвечал.

– Как вы считаете, – обратился Кёртис-Вейн к охотникам, – мы должны прослушать запись, если она есть на пленке?

Вмешалась Сьюзен Бриджмен:

– Я бы предпочла, чтобы магнитофон не включали.

– Но почему?

– Это… это будет… мучительно. Кейли всегда предварял записи указанием даты, места, латинского названия птицы, а потом оставлял аппаратуру включенной. Если я услышу его голос, я… я не вынесу.

– Ну так и не слушай, – отрезал сын.

Соломон Госс сказал:

– Если Сьюзен против, тогда мы не должны включать запись.

– Не понимаю… – начал Уингфилд, но замолчал и продолжил уже другим тоном: – Ладно. Тебе необязательно слушать, Сью. Ты иди к себе в палатку. – И добавил, обращаясь к Кёртис-Вейну: – Я сейчас принесу магнитофон.

Макхаффи и тут не смолчал.

– Замечание по порядку ведения, господин председатель! Оборудование должно быть передано непричастным лицом.

– Да что ж такое! – взвыл Уингфилд.

– Я считаю, он прав, – неожиданно поддержал Макхаффи Боб Джонсон.

Кёртис-Вейн подчеркнуто официальным тоном спросил у Сьюзен Бриджмен, предпочтет ли она покинуть собрание.

– Нет… Я не знаю… Если вам обязательно так поступать, то… – отозвалась Сьюзен, не двигаясь с места.

– По-моему, у нас нет права включать запись вопреки вашему желанию, – сказал Соломон Госс.

– Это юридический вопрос, – обрадовался Макхаффи. – И мне придется…

– Мистер Макхаффи, – перебил Кёртис-Вейн, – в проводимой нами беседе нет ничего юридического. Она абсолютно неофициальна. Если миссис Бриджмен не хочет, чтобы мы включали запись, мы, конечно, не станем этого делать.

– Простите, мистер председатель, – сказал уязвленный Макхаффи, – но это ваше мнение, а мы сделаем собственные выводы. Лично я считаю позицию миссис Бриджмен неожиданной и странной. Впрочем…

– О! – взорвалась Сьюзен. – Включайте, включайте! Эка важность! Мне все равно, включайте что хотите!

Боб Джонсон принес магнитофон и поставил на стол.

– Может, грозовая ночь и не пошла ему на пользу, – сказал он, – но выглядит магнитофон нормально. Покойник устроил над ним нечто вроде непромокаемого навеса. Кто-нибудь знаком с этой моделью?

– Великолепная аппаратура! – восхитился доктор Марк. – Параболический микрофон уловит даже шепот за десять ярдов. Мне такое не по карману, но разобраться в нем я, кажется, смогу.

– Ну, тогда вам и карты в руки, док.

Удивительно, как напряжение, вызванное поведением Сьюзен Бриджмен, уступило место интересу к чуду техники. Даже Клайв, пылавший яростью по каким-то таинственным личным причинам, неотрывно следил, как открывали магнитофон. Уингфилд перегнулся через стол, чтобы получше рассмотреть. Только Соломон Госс отошел к вдове и присел рядом с ней. Впрочем, Сьюзен не обратила на него внимания.

– Пленка кончилась, – отметил доктор Марк. – Это дает надежду. Сейчас перемотаем…

Послышалось суматошное бормотанье, когда запись пустили в обратном порядке на высокой скорости. Бормотанье перемежалось паузами, прерываемыми резкими звуками.

– Вот, – сказал доктор Марк.

Голос Кейли Бриджмена, громкий, педантичный, наполнил палатку:

– Ninox novaseelandiae, кукушечья иглоногая сова, она же руру, она же морпорк. Десятое января тысяча девятьсот семьдесят седьмого года, двадцать два часа двенадцать минут. Крона бука. Район Парсонс Ноуз, Южные Альпы, Новая Зеландия. Маори считают морпорка предвестником смерти.

Пауза. Пленка медленно переползала с одной катушки на другую.

– Мор-порк! – раздалось резко и четко, будто сова сидела на шесте палатки. Вторая нота, ниже первой, образовывала минорное созвучие. Через несколько секунд послышался ответ издалека. Зов морпорка и ответ его собрата повторялись с разными интервалами, затем стихли. Слушатели выждали примерно с полминуты и зашевелились.

– Прекрасная запись, – искренне похвалил доктор Марк. – Великолепный звук.

– Ты уверен? Дорогой, ты совершенно уверен? – раздался голос Сьюзен Бриджмен.

Все пораженно обернулись к ней. Она поднялась на ноги, впившись зубами в костяшки пальцев правой руки.

– Нет! – прошептала она. – Нет, нет…

Соломон Госс бросился к столу, но магнитофон стоял слишком далеко, и, словно в насмешку, в палатке послышался его собственный голос:

– Конечно, уверен, дорогая. Ошибка исключена. Он полетит вниз вместе с м-м-мостиком.

Лунный свет

Джейни приподнялась со своей кушетки на веранде и вдохнула аромат цветов капустного дерева. Оно располагалось как раз напротив ее головы и выглядело бледным в свете молодой луны. Его запах смешивался с запахом красных роз и нежных ночных цветов, что росли на другой стороне лужайки. Вечер до этого казался совершенно тихим, но где-то вдалеке, должно быть, подул совсем легкий ветерок, потому что листья капустного дерева чуть слышно зашелестели.

Наступила та единственная ночь за весь год, когда Джейни ложилась спать без уговоров родителей. Со стены безвольно свисал ее тонкий чулок, и она протянула руку и прикоснулась к нему, чтобы испытать внутри то неземное чувство радости. Затем она порылась под подушкой и достала толстый блокнот и огрызок карандаша с весьма пожеванным кончиком. Она дала себе важное обещание, что будет писать в этом блокноте обо всем, что ей было бы стыдно включать в свои школьные сочинения, а потом спрячет его в коробке из-под сигар до следующего Рождества.

Вдруг Джейни осознала, что где-то в глубине души испытывала тревожное чувство, которое портило этот теплый вечер и нарушало важность этого особенного события. Некоторое время она гадала, почему ей так неуютно и неприятно. Наконец она вспомнила. Джеральд считал себя выше Деда Мороза, о чем он ей довольно лаконично и сообщил. Разговор случился в тот день, когда он вернулся из школы.

– Что ты попросишь у Деда Мороза, Джеральд?

– Ничего я не буду просить.

– Почему?

– Потому что нет никакого Деда Мороза. – И тогда, увидев ее изумленный, полный тревоги взгляд, он сказал: – Не бери в голову, Джей. Зря я тебе такое сказал. Я все равно повешу наволочку. – Джеральд считал, что чулок не подойдет, потому что хотел на Рождество биту для крикета.

Джейни видела, как на другой стороне веранды белела, поблескивая, его наволочка, и слышала вдалеке тихое посапывание Джеральда. Как тепло и спокойно! Внизу на равнине мальчики постарше Джеральда начали запускать хлопушки и фейерверки. Она была ужасно счастлива и взволнована, и все же где-то в ее сердце таился маленький комочек меланхолии, который сам по себе не был ей так уж неприятен. Джейни приподнялась и увидела в городе огни. Во всех этих домах по всему Крайстчерчу дети развешивали свои чулки и старались поскорее уснуть, чтобы Дед Мороз к ним пришел. Как и они с Джеральдом. (Только Джеральд в него не верил.) А позади этих огней Джейни могла различить горы, очень тусклые синие горы, где, возможно, сейчас находился Дед Мороз и запрягал своих оленей под светом мигающих звезд. (Но если лишь предположить, что Джеральд прав…)

Она лизнула кончик карандаша и стала задумчиво смотреть на чистый лист блокнота, подставляя его под свет из окна гостиной. В левом углу красовалась реклама виски, напечатанная совсем мелким шрифтом, а в остальном бумага была завораживающе гладкой и чистой. Джейни начала: «Я пишу в этот блокнот, потому что думаю, что было бы здорово прочитать, о чем я думала, когда была маленькой, когда стану большой». Предложение ей почему-то не понравилось, и она остановилась. И тут через овраг до нее донеслись звуки музыки. Где-то… где-то далеко-далеко запели рождественскую песню:

«Под Рождество был ангелов глас

Пастухам, спящим в поле,

И знак для их глаз…»

В гостиной зашуршал газетой отец, а мать что-то пробормотала.

«Рождество, Рождество, Рождество, Рождество!

Израиль, Царь рожден здесь твой!»

Джейни больше не могла сдерживать поток нахлынувших эмоций, вызванных этой музыкой. Она тихо позвала:

– Мамочка! – И ее голосок утонул в теплом воздухе ночи.

Из открытого окна донесся голос ее отца:

– Разве ты еще не спишь?

– Что такое, Джейни? – спросила ее мать.

– Вы слышали пение?

– Опять они там расшумелись, – проворчал отец.

Мать ответила:

– Это славильщики на Дайерс-Пасс-роуд. Засыпай скорей, дорогая. Дед Мороз не придет, пока ты не уснешь.

Джейни пару раз хотела было спросить у мамы, почему Джеральд не верит в Деда Мороза, но что-то ее останавливало. Мама никогда бы не стала говорить о том, чего не существует. Джейни записала в блокнот: «Воздух полон духом Рождества, и я ужасно хочу быть хорошей девочкой ради мамы. Не могу как следует описать, что я чувствую».

– Мамочка! – позвала она. – Пожалуйста, можно я задам один вопрос?

– Можно, но только один.

– Что там было в рождественских открытках, что мы отправили в Англию?

– Осанна в вышних Богу, и на земле мир, и в людях благоволение.

Джейни задумалась.

– Так Дед Мороз говорит? – спросила она.

– Если сейчас же не уснешь, то не будет никакого Деда Мороза, – вмешался отец.

– Так говорит Бог, – ответила мать.

Бог тоже был одним из тех, о ком много говорили, но кого никогда не видели, подумала Джейни. Бог, феи и Дед Мороз. Она написала на следующей странице: «Осанна в вышних Богу, и на земле мир, и в людях благоволение» – и, дотронувшись напоследок до чулка, укрылась одеялом.

Джейни не спала. Она лежала совершенно неподвижно, думая лишь о том, что она вдруг пробудилась от очень глубокого сна. В гостиной было темно. Должно быть, уже очень поздно. Потом ей почудилось, что на веранде кто-то ходит, и она услышала приглушенный шелест бумаги, от которого у нее громко забилось сердце. Шуршание и треск продолжились, и, подняв голову, Джейни увидела фигуру в большом черном плаще, которая неуклюже суетилась возле кровати Джеральда. Значит, это правда! Правда, что он приходит среди ночи, раз в год, на Рождество. Правда, что он носит за плечом мешок, полный подарков… Да, это его приятные глазу очертания показались в свете луны. Наволочка Джеральда теперь тоже была полна и тяжело свисала с гвоздика. Джейни отчетливо разглядела биту для крикета – ее рукоять торчала наружу. Повсюду был лунный свет. Он залил веранду, превратив все вокруг в сказку. Казалось, что капустное дерево растет над ее кроватью, настолько сильным был его аромат в ту ночь.

Вот по серебристому полу скользнула крупная тень, и все существо Джейн затрепетало от восторга настолько сильного, что было практически невозможно дальше лежать с закрытыми глазами. Джейни приоткрыла дрожащие веки и увидела чуть поодаль чулок и чью-то большую-большую руку, оставившую в нем пухлый сверток. В теплом воздухе витал знакомый запах, уже не цветов, а чего-то домашнего.

Чулок был почти полон. В следующий миг он уйдет. Из всех детей – сотен и тысяч по всему миру – ни один не поблагодарил его за подарки и не обнял. Стоит ли ей тоже лежать не шевелясь, или же… Ее сердце снова забилось громче, чем когда-либо. Стоит ли ей дать ему улизнуть, быть может, с мыслью о том, что она, как и Джеральд, в него не верит?

Рука потянулась к изголовью кровати, и на гвозде повис нелепо вздувшийся чулок. Фигура выдохнула и отвернулась. Голос Джейни был уже готов, слова вертелись на кончике языка, и все же она не решалась заговорить. Решится ли она вообще? Вот фигура шагнула на ступеньку. Еще мгновение – и будет слишком поздно.

– Дедушка Мороз! Я не сплю!

Каким же все-таки жалким был ее голосок. Последовала долгая пауза, и наконец фигура буркнула шепотом:

– Маленьким девочкам пора спать.

– Я не могла уснуть, Дедушка Мороз.

– И что же, дитя?

– Я ужасно рада… – Джейни собиралась было сказать: «Я ужасно рада, что ты настоящий», – но, чудом догадавшись, что ее сомнения могли бы задеть его чувства, она тактично исправилась: – Я ужасно рада, что ты пришел.

Дед Мороз оказался необычайно застенчивым и начал бормотать о том, что ему пора.

– Есть в Данидине один жадный мальчишка… Если я не потороплюсь, то не успею до рассвета…

Он уже спустился по лестнице, когда Джейни вдруг пронеслась по залитому лунным светом полу и вцепилась в край его одежды. Он слишком поздно попытался освободиться, и плащ упал на пол, оказавшись школьной скатертью.

– Ах, Джейни… Джейни, прости меня.

Маленькая фигурка в прямой белой ночной рубашке замерла на месте, не сводя с него глаз. Воцарилось долгое молчание.

– Джеральд был прав, – прошептала Джейни. – Все это лишь понарошку.

И Джеральд, словно ощутив это неоспоримое доказательство своего превосходства, чуть шевельнулся и что-то пробормотал во сне. Уголки рта Джейни задрожали, но она твердо добавила:

– Нет никакого Деда Мороза.

– Только твой папа, старый дурак.

Они беспомощно смотрели друг на друга.

– А почему тогда вы с мамой говорили, что он есть? – спросила Джейни с трагическими нотками в голосе.

– Боже мой, Джейни, – вздохнул ее отец. – Наверное, потому, что нам самим нравится в него верить. – Он посмотрел на нее взглядом, полным сомнения, но, заметив, что она слушает его со всем вниманием, добавил: – Видишь ли, есть у нас такой трюк. Для взрослых это отличный шанс поиграть, и выдается он лишь раз в году.

– Все так делают?

– Большинство из нас в эту самую минуту ходят на ощупь в покрывалах и носках.

– Больше вам некогда притворяться… наверное, – с нежностью заметила Джейни.

– Теперь все кончено. Больше играть не получится.

– Мне ужасно жаль, – прошептала Джейни. – Все оттого, что я до тебя дотронулась. Волшебство развеялось. Так часто бывает в сказках.

– Зачем ты это сделала, Джейни? – горестно спросил ее отец.

Ее захлестнула неистовая волна жалости к себе, любви и полной страсти тоски, и она в отчаянии бросилась в объятья отца.

– Я хотела тебя обнять, – пробормотала Джейни и разрыдалась так, словно сердце сейчас разобьется…

Когда отец осторожно уложил Джейни в кровать, внизу на равнине давно зажегся и потух последний фейерверк. Она еще не успела заснуть, и, когда он пробормотал: «Спокойной ночи, девочка моя» – и поцеловал ее, она с уверенностью ответила ему сквозь дрему:

– Спокойной ночи… Дедушка Мороз.

И, когда ее ослабевшая ручка коснулась чулка, она подумала про себя: «Это апельсин, он всегда кладет его на самое дно».

Злополучная печень

Телесценарий

«Королевский суд» был популярным британским телесериалом производства «Гранада телевижн лимитед», посвященным слушаниям гражданских и уголовных дел в суде. В качестве присяжных выступали представители зрительской аудитории. Сценарий каждой серии предусматривал альтернативные концовки. «Злополучная печень», анонсированная как «первая телепьеса выдающегося автора криминальных триллеров Найо Марш», была записана в манчестерской студии «Гранада» 23 июля 1975 года и вышла в эфир месяц спустя. Продолжительность серии – час пятнадцать минут, включая перерывы на рекламу. Роли исполняли: судья – Уильям Мервин, обвинитель – Джонатан Элсом, адвокат – Уильям Саймонс, майор Экклстоун – Дэвид Уоллер и Джоан Хиксон в роли мисс Фрибоди. Джоан Хиксон позже прославилась в роли мисс Марпл в британском сериале, который показывали в США по каналу «Паблик бродкастинг систем» и по каналу кабельного телевидения «Артс энд энтертейнмент».

Согласно формату сериала «Королевский суд», финал «Злополучной печени» остается открытым, однако всплывающие в ходе разбирательства многочисленные улики подталкивают зрителя к разгадке.

Мы благодарим «Гранада телевижн лимитед» за разрешение напечатать «Злополучную печень».

Действующие лица:

Судья Кэмпбелл

Представитель обвинения Маркус Голдинг, королевский адвокат

Представитель защиты Мартин О’Коннор

Мэри Фрибоди

Майор Бэзил Экклстоун

Доктор Стивен Суэйл

Томас Тидвелл

Барбара Экклстоун

Доктор Эрнест Смитсон

Гвендолен Мигс

Охранница

Секретарь суда

Судебный пристав

Председатель жюри присяжных

Судебный репортер

Часть I

Судебный репортер: Слушание, которое вы сейчас увидите, проходит по вымышленному делу, однако в жюри присяжных вошли вполне реальные представители зрительской аудитории, и в конце серии им предстоит оценить представленные доказательства и озвучить свой вердикт.

(Представитель обвинения вызывает для дачи показаний истца, майора Экклстоуна. Майор поднимается на кафедру и приносит присягу.)

Судебный репортер: Двадцать восьмого марта сего года кошка мисс Мэри Фрибоди подверглась нападению, повлекшему смерть, со стороны кобеля немецкой овчарки по кличке Бэнг, принадлежащего майору Бэзилу Экклстоуну, соседу Мэри Фрибоди. Неделю спустя, четвертого апреля, Экклстоунам доставили заказ от мясника. Свертки с мясом были оставлены в уличном сейфе в стене дома. Вечером майор Экклстоун вынул из сейфа печенку для своего пса. У овчарки, съевшей порцию печенки, начались сильнейшие конвульсии, и пес издох. Содержимое желудка было передано на анализ, который показал наличие зашкаливавшей дозы цианистого калия. Полупустая жестяная банка средства для истребления ос, в состав которой входит цианистый калий, была найдена в кустах у границы участка мисс Фрибоди. Майор Экклстоун обратился в полицию, обвинив мисс Фрибоди в покушении на убийство, утверждая, что она намеревалась отравить не только его пса, но и его самого. По результатам полицейского расследования мисс Фрибоди было предъявлено обвинение, и сейчас ответчица находится в зале суда в Фулчестере.

Голдинг: Итак, майор, опишите нам события, приведшие к… трагедии. Четвертого апреля вас весь день не было дома?

Майор: Клуб. Бридж. По пятницам. (Указывает на обвиняемую.) Она об этом прекрасно знала.

Голдинг: Понятно. А ваша супруга находилась дома?

Майор: С приступом мигрени. В своей комнате.

Голдинг: Ясно. Когда вы вернулись?

Майор: В полседьмого.

Голдинг: Можно услышать, в каком порядке происходили события с половины седьмого вечера?

Майор: Я, гхм, выпил. Послушал радио. В семь часов сходил к уличному сейфу и достал собачью еду.

Голдинг: А где находится ваш сейф?

Майор: В стене, возле черного хода. В нем две дверцы: мы открываем изнутри, из кладовой, а рассыльный от мясника открывает снаружи. Кто угодно мог открыть наш сейф. (В сторону обвиняемой.) Он приходится напротив окна ее ванной и черного хода. Садовая калитка у нее выходит на ничейную полосу, и моя калитка выходит на ничейную полосу. Ей до нас добраться – считаные секунды.

Голдинг: Несомненно. Мы сейчас дойдем до этого, майор. Итак, печенку для собаки вы достали через внутреннюю дверцу сейфа, открыв ее из кладовой?

Майор: Да.

Голдинг: Можете ли вы описать сверток, сэр? Вы помните, во что было завернуто мясо?

Майор (делает паузу и смотрит на обвиняемую): Вообще-то помню. В два или три слоя «Дейли Телеграф».

Голдинг: Хорошо. Стало быть, вы вынули печень из сейфа, а потом?

Майор: Я развернул печенку, положил ее в собачью миску и отнес к будке.

Голдинг: Ваш пес сидел на привязи?

Майор: Разумеется.

Голдинг: А затем?

Майор: Поставил миску перед Бэнгом.

Голдинг: Сколько кусков вы положили?

Майор: Два. Все, что было в свертке. Я давал Бэнгу печенку только по пятницам. В будни он получал «Догги битс» или «Япс», а по воскресеньям – кость.

Судья: Что такое «Догги битс» и «Япс»?

Голдинг: Насколько я понимаю, это патентованный собачий корм, ваша честь.

(Судья пристально смотрит на майора и кивает представителю обвинения продолжать.)

Голдинг: Итак, майор, вы поставили миску перед собакой. И?

Майор: Бэнг проглотил полкуска.

Голдинг: Так-так?

Майор: И тут же с ним сделались ужасные судороги. Конвульсии. Агония. Богом клянусь, я в свое время всякого навидался, но подобного ужаса не доводилось. А ведь это был мой пес, сэр. Бэнг, моя собачка… Мой верный старый Бэнг. (Расчувствовавшись, майор высмаркивается и утробно рыгает. Судья смотрит на него с невозмутимым видом.)

Голдинг: Весьма болезненные воспоминания. Жаль, что вам приходится переживать их заново. К счастью, конец был быстрым, не так ли?

Майор: Никакого счастья в этом не было! (Обвиняемой.) Зверское хладнокровное убийство, учиненное мерзкой старой кошкой!

Мисс Фрибоди (вставая): Кошкой! Кошкой! Да как вы смели произнести это слово!

Майор: Я сознательно это сделал, мэм. Я сказал «кошка» и кошку же имел в виду.

Мисс Фрибоди: Бедная беззащитная малышка! Это было…

Судья: К порядку! К порядку! Если вы снова позволите себе столь неуместное поведение, я расценю это как неуважение к суду. (Повернувшись к майору.) Вы меня поняли?

Майор (бубнит себе под нос): Провокация чистой воды. Жаль, что я вообще…

Судья: Что? Говорите громче.

Майор: Мне очень жаль, ваша честь.

Судья: Надеюсь, что так. (Кивает представителю обвинения продолжать.)

Голдинг (кивает): Майор Экклстоун, я хочу, чтобы вы рассказали суду и присяжным, что произошло после смерти пса.

Майор: Спустилась моя жена. Я сказал ей позвонить доктору Суэйлу.

Голдинг: А почему не ветеринару?

Майор: Я невысокого мнения о местном ветеринаре.

Судья: Ясно.

Майор: Кроме того, Суэйл был нужен и моей жене.

Судья: Вашей супруге понадобился врач, майор Экклстоун?

Майор: Она расстроилась, ваша честь. Доктор дал ей таблетку. А я поправился сам – выпил немного.

Судья: Понятно. Можете продолжать, мистер Голдинг.

Голдинг: Пожалуйста, продолжайте, майор.

Майор: Суэйл взял оставшуюся печенку на анализ и увез заодно и… труп.

Голдинг: Не происходило ли в это время иного события, которое, по вашему мнению, могло иметь отношение к случившемуся?

Майор: Так точно.

Голдинг: Расскажите, пожалуйста, суду, что это было.

Майор: У этой ба… (Судья пристально смотрит на него.) У обвиняемой окошко ванной выходит на мой участок. На окошке деревянные шторки от солнца. И завела она привычку подглядывать за нами между планками. Я четко видел, как планки в одном месте разделились.

Голдинг: Когда вы это заметили?

Майор: Сразу после ухода Суэйла. Эта наблюдала с начала до конца. Небось ручонки потирала от радости.

Судья: Вы здесь для того, чтобы излагать, что вы видели, майор, а не передавать свои домыслы.

Голдинг: А ранее происходило что-нибудь такое, что могло посеять вражду между вами и ответчицей?

Майор: Так точно.

Голдинг: Что?

Майор: Кошка.

Судья: Что?!

Майор: Кошка у нее была, ваша честь. Гадкая шелудивая дрянь…

Мисс Фрибоди: Ложь! Ложь! Это была прелестная маленькая киска!

(Охранница унимает ее.)

Голдинг (кашлянув): Не важно, что это была за кошка. Продолжайте, майор.

Майор: За неделю до этого кошка ночью забралась в мой сад. Не в первый раз – это прям в привычку вошло. Орала, копалась где попало. Дразнила моего пса. Ну, Бэнг и сорвался с цепи – вырвал ее вместе с куском будки.

Голдинг: А потом?

Майор: Суп с котом! Что потом бывает?

Голдинг: Я задал вам вопрос.

Майор: Гам – и нету. (Всхрапывает смехом.)

Мисс Фрибоди: Негодяй!

Судья: Мисс Фрибоди, вы должны хранить молчание.

Мисс Фрибоди: Ха!

Судья: Мистер О’Коннор, поговорите со своей клиенткой. Объясните ей…

О’Коннор: Да, ваша честь. (Поворачивается и тихо говорит с обвиняемой, которая смотрит куда-то поверх его головы, кусая губы.)

Голдинг: Что происходило после кончины кошки?

Майор: Эта подняла кипиш.

Голдинг: В каком смысле?

Майор: Подкарауливала мою жену. Побежала в полицию. Писала письма, в которых угрожала мне убийством.

Голдинг: Вы сохранили эти письма?

Майор: Последнее сохранил, остальные сжег. Всего штук пять было.

Голдинг: Попрошу предъявить суду вещественное доказательство номер два.

(Письмо демонстрируется, идентифицируется и передается судье, адвокату и присяжным.)

Голдинг: Это то самое письмо, которое вы сохранили?

Майор: Да.

Голдинг: Здесь написано, господа присяжные: «В последний раз предупреждаю: если твое исчадие ада не будет уничтожено в три дня, я позабочусь, чтобы правосудие свершилось не только над ним, но и над тобой. Ни ты, ни он недостойны жить. Внемлите моему предупреждению. М. Е. Фрибоди». (К майору.) Когда вы получили это письмо?

Майор: Первого апреля.

(Смех в зале.)

Пристав: Тишина в зале!

Голдинг: Вы ответили на это письмо?

Майор: Господи боже, нет, конечно. И на остальные тоже.

Судья: Почему вы сохранили это письмо, майор?

Майор: Захотел показать моему адвокату. Решил не обращать внимания.

Голдинг (цитируя): «…я позабочусь, чтобы правосудие свершилось не только над ним, но и над тобой». Можете примерно описать содержание остальных писем?

Майор: Могу, конечно. То же самое – угрозы.

Голдинг: Лично вам?

Майор: Там было про то, что мой пес должен умереть, и если я его не убью, мы оба умрем.

Голдинг: После смерти собаки, приняв во внимание все эти обстоятельства, вы решились пойти в полицию?

Майор: Так точно. Гляжу, раз она не шутит, то я и сам рискую. И жена настаивала.

Голдинг: Благодарю вас, майор Экклстоун.

(Голдинг садится. Встает представитель защиты.)

О’Коннор: Майор Экклстоун, вы бы описали себя как человека вспыльчивого темперамента?

Майор: Нет.

О’Коннор: Как уравновешенного?

Майор: Я считаю себя человеком здравого смысла, сэр.

О’Коннор: А уравновешенным вы себя считаете?

Майор: Ну, считаю.

О’Коннор: Вы ладите с соседями и продавцами?

Майор: Ха, это смотря с какими соседями и с какими продавцами.

О’Коннор: Господин майор, за пять лет, что вы прожили в Пискейле, вы бурно ссорились с вашим домовладельцем, вашим прежним врачом, секретарем вашего бридж-клуба, вашим почтальоном и вашим мясником. Я прав?

Майор: Я ни с кем не ссорился «бурно». Где я сталкивался с глупостью, халатностью и треклятым нахальством, я озвучивал свои возражения, вот и все.

О’Коннор: Настолько, что угрожали отстегать почтальона кнутом, а рассыльному мясника сулили спустить на него вашего пса?

Майор: Я не собираюсь стоять тут и выслушивать эту чепуху! (Он выпрямляется, смотрит на часы, достает из кармана маленький контейнер, вынимает оттуда капсулу и кладет в рот.)

Судья: Это еще как понимать? Вы что-то едите, майор Экклстоун?

Майор: У меня язва двенадцатиперстной кишки, ваша честь. Я принял пилюлю.

Судья (после паузы): Хорошо. (Жестом показывает представителю защиты продолжать.)

О’Коннор: Майор Экклстоун, печенка в тот вечер была единственным мясным продуктом в сейфе?

Майор: Да нет, там было много чего для мясного ассорти. Котлеты, почки, сосиски, да мало ли.

О’Коннор: Все это доставили днем вместе с едой для собаки?

Майор: Да.

О’Коннор: И что же, съели вы ваше ассорти?

Майор: Еще чего! Выбросил. В смысле уничтожил. Теперь-то я понимаю, что зря. Наверняка все было отравлено. Мясо-то предназначалось мне.

О’Коннор: А как же миссис Экклстоун?

Майор: Она вегетарианка.

О’Коннор: Понятно. Можно мне список претензий, будьте добры? (Помощник передает ему документ.) Майор Экклстоун, это правда, что, помимо жалобы моей клиентки, на поведение и характер вашего пса поступило еще пять заявлений?

Майор: Да он и мухи не обидит, если его не дразнить! Они его науськивали!

О’Коннор: А не по тому же поводу вы получили от полиции два предупреждения держать пса под надлежащим контролем?

Майор: Вот еще!

О’Коннор: Простите?

Майор: Враки!

О’Коннор: Вы находитесь под присягой, майор Экклстоун. Вы получили два предупреждения от полиции?

Майор (помолчав, кивает): Да.

О’Коннор: Благодарю вас. (Садится.)

(Для дачи показаний вызывают доктора Суэйла. Представитель обвинения встает.)

Голдинг: Доктор Суэйл, вас вызывали в усадьбу Вязы вечером четвертого апреля?

Суэйл: Совершенно верно. Мне позвонила миссис Экклстоун и говорила так расстроенно, что я приехал.

Голдинг: Что вы обнаружили по приезде?

Суэйл: Майор Экклстоун стоял возле собачьей будки. Издохшая овчарка лежала у его ног.

Голдинг: А миссис Экклстоун?

Суэйл: Стояла поодаль. Она страдает приступами мигрени, и несчастье с собакой не улучшило ее состояния. Я отвел миссис Экклстоун в ее комнату и дал ей таблетку стернетила, которые я ей прописал.

Голдинг: А потом?

Суэйл: Я вернулся к майору.

Голдинг: Продолжайте.

Суэйл: Он догадался, что собаку отравили, и попросил меня в качестве личной услуги провести анализ остатков печенки, которую ела собака, и содержимого желудка. Я договорился в больнице с патологоанатомическим отделением…

Голдинг: А, да. Мы слышали ваше заключение – обнаружено огромное количество цианистого калия.

Суэйл: Да.

Голдинг: Вы обсуждали с майором Экклстоуном возможный источник цианида?

Суэйл: Да.

Голдинг: Доктор Суэйл, майор Экклстоун вам показывал какие-либо письма?

Суэйл: Да. Написанные ответчицей.

Голдинг: Почему вы уверены, что ответчицей?

Суэйл: Она раньше писала мне жалобы на государственную службу здравоохранения. Я узнал почерк и подпись мисс Фрибоди.

Голдинг: Каков был характер писем к майору Экклстоуну?

Суэйл: Угрожающий. Мне особенно запомнилось письмо, где говорилось, что пес должен умереть, а в случае промедления умрут они оба.

Голдинг: Как вы отнеслись к этим письмам?

Суэйл: Очень серьезно. В них содержалась угроза жизни майора Экклстоуна.

Голдинг: Благодарю вас, доктор Суэйл.

(Голдинг садится. Встает представитель защиты.)

О’Коннор: Доктор Суэйл, вы знаете Экклстоунов довольно давно, не так ли?

Суэйл: Да.

О’Коннор: Фактически вы друзья?

Суэйл (после некоторого колебания): Я знаю их несколько лет.

О’Коннор: Вы бы назвали майора Экклстоуна надежным в его субъективных суждениях?

Суэйл: Не совсем понял вас.

О’Коннор: Неужели? Тогда я перефразирую. При наличии антагонизма между майором и кем-то еще вы будете считать мнение майора Экклстоуна о его оппоненте рациональным, справедливым и взвешенным?

Суэйл: Мало кто сможет сохранить эти качества в подобных обстоятельствах.

О’Коннор: Полагаю, в период, о котором мы говорим, между майором Экклстоуном и ответчицей возникла взаимная вражда, вследствие чего его отношение к ответчице стало крайне негативным и абсолютно предвзятым. (Пауза.) Скажете что-нибудь, доктор Суэйл?

Суэйл (с неудовольствием): По-моему, это слишком сильно сказано.

О’Коннор: Вы правда так думаете? Благодарю вас, доктор Суэйл. (Садится.)

Судья: Можете вернуться в зал, доктор Суэйл.

(Для дачи показаний вызывают Томаса Тидвелла. Представитель обвинения встает.)

Голдинг: Вы Томас Тидвелл, помощник мясника из лавки в Вест-Энде, Парк-стрит, восемь, Пискейл, возле Фулчестера?

Тидвелл: Ага.

Голдинг: В пятницу четвертого апреля вы отвозили два свертка с мясом в усадьбу Вязы, дом номер один по Шервуд-гроув?

Тидвелл: Ага.

Голдинг: Не могли бы вы описать свертки?

Тидвелл: Че?

Голдинг: Во что они были завернуты?

Тидвелл: В бумагу.

(Судья смотрит на него.)

Голдинг: Это понятно, но в какую бумагу?

Тидвелл: Че?

Голдинг: Они были завернуты в коричневую бумагу или в газету?

Тидвелл: Один в бумагу, другой в газету.

Голдинг: Благодарю вас. Вы знали о содержимом, скажем, газетного свертка? Что было в газете?

Тидвелл: Печенка.

Голдинг: Откуда вам это знать?

Тидвелл (обращаясь к судье): Так кровила она. Печенка всегда кровит. Кровью через что хочет протечет. Я-то уж знаю. Она и сквозь комиксы протечет.

(Майор приподнимается с места. Голдинг осаживает его взглядом. Майор машет приставу, который подходит к нему.)

Судья: Вы что-то жуете, мистер Тидвелл?

Тидвелл: Ага.

Судья: Выньте это изо рта.

Голдинг: Вы уверены, что печенка была завернута в страницу раздела комиксов?

Тидвелл: Я так и сказал, не так, что ли? Я что видел, то и говорю.

Голдинг: А если я скажу вам, что майор Экклстоун утверждает – печень была завернута в газету «Дейли Телеграф», что вы на это скажете?

Тидвелл: С ума он спятил. Или под мухой был. (Майор рвется со своего места, но пристав его удерживает.)

Голдинг (выразительно глянув на майора, поворачивается к Тидвеллу): Так, хорошо. Расскажите суду, куда вы положили свертки.

Тидвелл: Да куда обычно. Открыл сейф и шмякнул их внутрь. Так вот и сделал.

Голдинг: Не случилось ли чего-нибудь во время вашего визита?

Тидвелл: Не-а.

Голдинг: Вы вышли через садовую калитку на ничейную полосу, правильно?

Тидвелл: Ага.

Голдинг: Значит, вы оказались совсем рядом с торцевой стеной дома мисс Фрибоди. Вы заметили что-нибудь необычное?

Тидвелл: Ничего необычного. Все самое обычное, даже заурядное. Она подсматривала через штору. Ну, вы знаете – через планки. Любопытная она, вечно подсматривает.

Голдинг: Вы как-нибудь отреагировали на это?

Тидвелл (поворачивается к обвиняемой, присвистывает якобы от восхищения и с сардоническим видом отдает ей честь. Мисс Фрибоди приходит в ярость.): Так, для смеха. (Свистит.)

Голдинг: А мисс Фрибоди как отреагировала?

Тидвелл: Смоталась.

Голдинг: А почему она подсматривала за вами, как вы считаете?

Тидвелл: За мной? Не за мной! Она бойфренда поджидала.

Мисс Фрибоди: Да как ты смеешь говорить такие ве…

Голдинг: Бойфренда?!

Тидвелл: Его самого. (Хохотнув, стирает ухмылку тыльной стороной ладони.) Простите.

Голдинг (слегка опешив от оборота, который принял разговор, но пытаясь сохранить самообладание): Так-так. Ну, вряд ли нам стоит останавливаться на каком-то госте, которого обвиняемая то ли ожидала, то ли нет…

Тидвелл: Она, что ли? Да не она, а она!

Судья: Как это понимать, мистер Голдинг?

Голдинг: Ваша честь, это выше моего понимания. Видимо, какой-то деревенский юмор.

(Судья хмыкает.)

Голдинг: Больше вопросов к свидетелю не имею, ваша честь. (Садится.)

(Томас Тидвелл собирается вернуться в зал. Встает представитель обвинения.)

Судья: Стойте где стоите, мистер Тидвелл. (Он принял решение развить неожиданно всплывшую тему.) Мистер Тидвелл, когда вы только что сказали «не она», указав на обвиняемую, «а она», кого вы имели в виду?

Тидвелл: Дак ясно кого! Его миссус.

Судья: Миссис Экклстоун?

Майор: Что за чертовщину вы городите?

Тидвелл: Как бог свят. Каждую пятницу, как часы.

Судья: Что, как часы, каждую пятницу?

Тидвелл: Дак он. К ней заглядывает.

Судья: Кто заглядывает?

Тидвелл: Да все знают, кто. Доктор.

Майор: Дьявол всех вас побери, я требую объяснений! Смерть и адское пламя…

(Пристав делает движение удержать майора.)

Мисс Фрибоди (смеясь): Вот это правильно! Что там у тебя еще по списку?

Голдинг: Майор Экклстоун, сядьте!

Пристав: Тишина в зале!

(Шум в зале стихает.)

Судья: В последний раз предупреждаю вас, майор: если вы не начнете вести себя подобающе, вас привлекут к ответственности за неуважение к суду. Мистер Голдинг?

Голдинг: Ваша честь, я приношу свои извинения. Майор, встаньте и извинитесь перед судьей! (Майор что-то бормочет себе под нос.) Встаньте и извинитесь. Ну?

Майор (готовый лопнуть от гнева, встает, шумно выдыхает, вытягивается по стойке «смирно» и гаркает, как на военно-полевом трибунале): Подчиняясь приказу, выражаю сожаление за неуместную ретивость, которую я мог ненароком проявить!

Судья: Хорошо. Сядьте и… и… и представьте, что у вас во рту кляп. (Майор садится. Вид у него неважный из-за несварения желудка.) Прошу вас, мистер О’Коннор.

О’Коннор: Итак, мистер Тидвелл, вы уверены, будто доктор Суэйл приходил в дом майора Экклстоуна после того, как вы ушли?

Тидвелл: Уверен, а как же!

О’Коннор: Откуда вам знать?

Тидвелл: Я ж его видел!

О’Коннор: Во сколько это было?

Тидвелл: В три тридцать.

О’Коннор: Опишите, где вы находились и как увидели доктора Суэйла.

Тидвелл: Я, значит, кручу педали своего велосипеда и проезжаю мимо его машины, а он из нее выходит, че! (О’Коннор делает ему знак обращаться к судье. Тидвелл подчиняется.) Я завернул за угол, оставил велосипед у забора, а сам вернулся и поглядел через заднее стекло их машины, а он как раз на ничейную полоску-то и заворачивает. (Хихикает.)

О’Коннор: Продолжайте.

Тидвелл (по-прежнему говоря куда-то в сторону судьи): И до этого я его сто раз видел, и непременно по пятницам. «Так-так-так, – говорю себе. – Снова, значит, за старое?» Я тогда тыр-тыр-тыр к ничейной полоске, иду себе так спокойненько и вижу, как он заходит в калитку. И шасть в дом с черного хода со своим черным саквояжем! Ни тебе здрасте, ни мне до свиданья – как к себе домой! Ничего себе так?

О’Коннор: А потом?

Тидвелл: Я дальше поехал, че. Вернулся в лавку и объявил новость.

О’Коннор: Благодарю вас.

(О’Коннор садится. Встает представитель обвинения.)

Голдинг: Вы обратили внимание на жалюзи обвиняемой, пока были заняты своим в высшей степени циничным эпизодом шпионажа?

Тидвелл: А это тут куда?

Голдинг: Простите?

Тидвелл: Я не въехал.

Голдинг: Пока вы следили за доктором Суэйлом, была ли у вас возможность смотреть на окно ванной комнаты обвиняемой?

Тидвелл: А! Теперь въехал. Ну как же, видел я все. И как она подсматривала между планками, видел.

Голдинг: Вы сказали, что мистер Суэйл нес докторский саквояж?

Тидвелл: Ага.

Голдинг: И прошел прямо в дом, не задержавшись у уличного сейфа?

Тидвелл: Ну, сейфа-то мне видно не было с того места, где я стоял! Но в дом он вошел.

Голдинг: Верно, к своей пациентке, которая лежала с мигренью наверху.

Тидвелл: Ну да!

Голдинг: Еще вопрос. Это вы доставляете мясо в дом подсудимой?

Тидвелл: Ага.

Голдинг: Когда вы отвозили ей заказ перед четвертым апреля?

Тидвелл: А, за три дня. Она всегда по средам заказывает.

Голдинг: А вы не помните, что именно заказывала мисс Фрибоди?

Тидвелл: Чего тут не помнить – котлеты, колбасу и… погодите, погодите…

Голдинг: Не юлите, отвечайте прямо. Что еще?

Тидвелл: Печенку.

Часть II

Голдинг: Я вызываю миссис Экклстоун.

Пристав: Миссис Экклстоун!

(Миссис Экклстоун входит в зал суда вместе с приставом, поднимается на кафедру и клянется говорить правду и только правду. Мы видим доктора Суэйла, майора и затем подсудимую мисс Фрибоди, которые, подавшись вперед, глядят на миссис Экклстоун. Это на редкость красивая женщина лет тридцати пяти, со вкусом одетая. По залу проносится легкое оживление. Договорив слова присяги, миссис Экклстоун мило улыбается судье.)

Голдинг: Вы миссис Экклстоун? (Она кивает в знак согласия.) Назовите свое имя, пожалуйста.

Миссис Экклстоун: Барбара Хелен.

Голдинг: Вы живете в усадьбе Вязы, в доме номер один по Шервуд-Гроув, Фулчестер?

Миссис Экклстоун: Да.

Голдинг: Благодарю вас, миссис Экклстоун. Я хочу, чтобы вы рассказали суду об отношениях между вами и обвиняемой. Начните, пожалуйста, с того момента, когда вы переехали жить в этот дом.

Миссис Экклстоун: Мы очень часто видели эту женщину в ее саду и… и…

Голдинг: Да-да?

Миссис Экклстоун: И в ее доме.

Голдинг: Вы приходили к ней в гости?

Миссис Экклстоун: Мы видели ее в окне – она пристально следила за улицей.

Голдинг: Но вы бывали в гостях друг у друга?

Миссис Экклстоун: Дружескими визитами не обменивались. Она приходила вскоре после того, как мы начали жить в Вязах, чтобы… чтобы…

Голдинг: Да-да?

Миссис Экклстоун: Чтобы пожаловаться на Бэнга.

Голдинг: На вашу овчарку?

Миссис Экклстоун: Да. Представьте, он каким-то образом пробрался к ней в сад.

Голдинг: Этим претензии обвиняемой и исчерпывались?

Миссис Экклстоун: О нет, от нее буквально не было житья. Мы и недели там не прожили, когда она впервые пожаловалась в полицию. К нам пришли полицейские. После этого мы тщательно смотрели за собакой. Мы надевали на Бэнга намордник, когда спускали с цепи, и приняли все меры, чтобы он не оказался ненароком на территории мисс Фрибоди. Однако на ее поведение это не повлияло.

Голдинг: Вы хотите сказать, что жалобы реже не стали или что жалобы стали чаще?

Миссис Экклстоун: Они сыпались на нас, как осенние листья! А ее поведение стало злобным и угрожающим.

Голдинг: Расскажите поподробнее, пожалуйста.

Миссис Экклстоун (послав судье нервную улыбку): О… Она подбрасывала записки в наш почтовый ящик, подкарауливала нас на улице и объявляла, что идет в полицию. Такого плана вещи. А когда мы бывали в саду, она подходила вплотную к изгороди и говорила погромче – так, чтобы мы слышали, – всякие угрозы и оскорбления.

(Судья кивает.)

Голдинг: Какие угрозы?

Миссис Экклстоун: Ну, причинить вред моему мужу. Она заявляла, что он не имеет права жить, и очень многословно клялась пойти на все, чтобы он и не жил. Это было довольно пугающе. Мы даже думали, что у нее не все в порядке с головой.

Голдинг: Возвращаясь к пятнице, двадцать восьмого марта… (У миссис Экклстоун делается неуверенный вид.) Происходили ли в тот день какие-либо инциденты?

(Мисс Фрибоди подается вперед на стуле.)

Миссис Экклстоун: А, вы имеете в виду кошку! Я не помню точной даты.

Голдинг: Но само происшествие вы помните?

Миссис Экклстоун: О да. Это был кошмар. Я пришла в ужас. (Закрывает лицо руками.) Я была так опечалена, так расстроена… Я хотела пойти и сказать ей об этом.

Голдинг: И что же, вы ходили к обвиняемой?

Миссис Экклстоун: Нет. Бэзил – мой муж – отсоветовал.

Голдинг: А после этого случая между вами и обвиняемой что-нибудь произошло?

Миссис Экклстоун: Отношения, конечно, стали еще хуже. Она жаловалась на нас, звонила несколько раз в день, писала угрожающие письма. Муж их сжег, но я запомнила одно, где говорилось, что месть свершится не только над собакой, но и над хозяином.

Голдинг: Понятно. А теперь, миссис Экклстоун, расскажите о четвертом апреля – в тот день ваша собака была отравлена. (Жестом предлагает ей начать.)

Миссис Экклстоун: Я была в своей комнате и все слышала. Я встала с постели, подошла к окну… и увидела ужасную картину. Муж крикнул мне спускаться. Я сошла вниз. Бэнг был уже мертв. Муж сказал позвонить Джиму – доктору Суэйлу – и попросить его срочно прийти. Доктор сразу приехал.

Голдинг: Что было потом?

Миссис Экклстоун: Они заглянули в уличный сейф, и доктор Суэйл сказал, что остальное мясо тоже нужно уничтожить – вдруг и на него попал яд. Мы так и поступили – отправили свертки в мусоросжигательную печь.

Голдинг: А как было завернуто мясо? В какую бумагу?

Миссис Экклстоун: Как и печенка – в газету.

Голдинг: Вы уверены? Не в коричневую бумагу?

Миссис Экклстоун: Уверена. Я обратила внимание, когда мы сжигали сверток. Это была первая страница «Телеграф».

Голдинг: Благодарю вас. А потом?

Миссис Экклстоун: Доктор Суэйл предложил вызвать ветеринара, но мой муж настаивал, чтобы Джим сам занялся этим делом, и он любезно согласился. Я чувствовала себя просто ужасно (улыбается судье), поэтому доктор Суэйл предложил мне уйти в свою комнату, что я и сделала. Перед уходом он поднялся ко мне, осмотрел и велел принять одну из моих таблеток. Больше в тот вечер я вниз не спускалась. (Поколебавшись, прибавляет.) Наверное, надо добавить, что у нас с самого начала не возникло даже тени сомнения насчет того, кто положил в сейф отравленное мясо.

О’Коннор: Возражение, ваша честь!

Миссис Экклстоун: В конце концов, именно этим нам и угрожали.

Судья: Принимается, мистер О’Коннор. (К миссис Экклстоун.) Мэм, вы не должны озвучивать то, что, по вашему мнению, происходит в головах других людей.

Миссис Экклстоун: Простите.

Голдинг: Когда, по вашему мнению, мясо было отравлено?

Миссис Экклстоун: Разумеется, после того, как доставили заказ от мясника.

Голдинг: Вы, случайно, не помните время доставки?

Миссис Экклстоун: Случайно помню. Церковные часы как раз пробили три, когда рассыльный уехал.

Голдинг: А вы слышали какие-нибудь звуки, свидетельствующие о том, что кто-то приходил после него?

Миссис Экклстоун (неуверенно): Я? Нет, нет, не слышала. (Быстро.) Но, конечно, очень легко, улучив момент, перебежать через ничейную полосу – никто бы не увидел. Шторы в моей спальне были опущены, потому что я затемняю комнату, когда у меня мигрень.

(Тидвелл широко ухмыляется Суэйлу.)

Голдинг: Понятно. В тот день вы видели обвиняемую?

Миссис Экклстоун: Вы знаете, да. Утром разносчик газет доставил нам ее «Телеграф» вместе с нашей «Таймс». Я не хотела встречаться с соседкой, поэтому, выйдя на улицу, тихо подошла к ее двери. Я собиралась сунуть «Телеграф» под клапан для кошки, но дверь вдруг распахнулась, и на пороге оказалась мисс Фрибоди. Она стояла неподвижно, с ненавистью глядя куда-то поверх моей головы.

Голдинг: Да, тут есть от чего лишиться самообладания.

Миссис Экклстоун: Это было жутко. Я протянула ей газету, и она ее выхватила.

Голдинг: Обвиняемая что-нибудь сказала?

Миссис Экклстоун: Она прошептала.

Голдинг: Что же она прошептала?

Миссис Экклстоун: Чтобы я не воображала, будто это остановит справедливое возмездие. После этого дверь с грохотом захлопнулась.

Мисс Фрибоди: Истинная правда.

Голдинг: А потом?

Миссис Экклстоун: Я вернулась домой, и у меня начался приступ мигрени.

Голдинг: Миссис Экклстоун, вы не знаете, куда делась обертка от печенки, предназначенной для собаки?

Миссис Экклстоун: Муж бросил ее на землю, а Джим – доктор Суэйл – сказал, что ее нельзя просто так оставлять, и отнес в мусоросжигательную печь.

Голдинг: Вы обратили внимание, что это была за бумага?

Миссис Экклстоун: Такая же, как на другом свертке, – «Дейли Телеграф».

Голдинг: Благодарю вас.

(Он садится. Встает представитель защиты.)

О’Коннор: Миссис Экклстоун, по вашему мнению, любой человек мог войти и выйти через вашу садовую калитку и подменить один сверток с печенкой другим?

Миссис Экклстоун: Да, наверное.

О’Коннор: У вашего мужа много врагов в вашем квартале и помимо мисс Фрибоди, не так ли?

Миссис Экклстоун (неодобрительно): Врагов?

О’Коннор: Позвольте перефразировать. От других соседей на вашу собаку тоже поступали жалобы?

Миссис Экклстоун: Но ни в одной из них не было угроз убить моего мужа. А в ее письме была.

О’Коннор: То есть и другие люди писали вам письма и жаловались в полицию?

Миссис Экклстоун: Что-то подобное было.

О’Коннор: Сколько же наберется таких недовольных?

Миссис Экклстоун: Я не знаю.

О’Коннор: Двое? Трое? Четверо? Полдюжины? Больше?

Миссис Экклстоун: Нет, нет, я не знаю… Я не помню.

О’Коннор: Как странно. А ваш пес когда-нибудь нападал на ваших друзей? (Миссис Экклстоун молчит.) На доктора Суэйла, например?

Миссис Экклстоун: Бэнг был довольно ревнив – с овчарками это случается.

О’Коннор: Ревнив, миссис Экклстоун? А что, Бэнг ревновал к вам всех? Или он мстил только тем, кто проявлял к вам повышенное внимание?

Миссис Экклстоун: Он признавал только одного хозя… вернее, двоих хозяев.

(Миссис Экклстоун и доктор Суэйл быстро переглядываются.)

О’Коннор: Так Бэнг когда-нибудь нападал на доктора Суэйла?

Миссис Экклстоун: Только однажды, когда еще не познакомился с ним поближе.

О’Коннор: Стало быть, доктор Суэйл проявлял к вам повышенное внимание, миссис Экклстоун?

Миссис Экклстоун: Нет. По крайней мере, я такого не припомню. Повод был какой-то пустячный.

О’Коннор: А потом собака привыкла к доктору Суэйлу?

Миссис Экклстоун: Естественно.

О’Коннор: Почему естественно, миссис Экклстоун?

Миссис Экклстоун: Доктор Суэйл входит в круг наших друзей.

О’Коннор: И при этом он ваш лечащий врач?

Миссис Экклстоун: Да.

(Ей становится заметно не по себе. Майор Экклстоун смотрит на доктора Суэйла. В его взгляде читается отвращение.)

О’Коннор: В ту пятницу, миссис Экклстоун, когда вы лежали в своей спальне с опущенными шторами, доктор Суэйл приходил к вам?

Миссис Экклстоун: Да кто вам такое… Я… Я… (Смотрит на доктора Суэйла. Он на секунду прикрывает глаза в знак подтверждения.) Ах да, я и забыла совсем. Приходил.

О’Коннор: Благодарю вас, миссис Экклстоун.

(Представитель защиты садится. Встает представитель обвинения.)

Голдинг: Раз уж мы выяснили про первый визит доктора Суэйла, не будем к нему возвращаться, да, миссис Экклстоун? Как вы только что сказали суду, доктор Суэйл – ваш старый друг и вы с ним часто общаетесь, верно?

Миссис Экклстоун (овладев собой): Да.

Голдинг: Был ли его приезд неожиданным?

Миссис Экклстоун: Нет, конечно, он часто к нам заглядывает. У них с моим мужем страсть решать кроссворды. У меня из головы вылетело, но за этим он и приезжал – забрать кроссворд из «Таймс» и оставить другой, из «Телеграф»… (Она осекается, сообразив, как могут быть истолкованы ее слова.)

Голдинг: Вы его видели?

Миссис Экклстоун (после едва заметного колебания): Кажется, да. Помню, я услышала – кто-то вошел, и подумала, что это муж рано вернулся. Я окликнула вошедшего, и доктор Суэйл поднялся наверх, постучался и сказал, что это он.

Голдинг: Благодарю вас, миссис Экклстоун. (Садится.)

Судья: Можете вернуться на свое место, миссис Экклстоун.

Миссис Экклстоун: Благодарю вас, ваша честь.

(Она спускается в зал. Проходя мимо подсудимой, мисс Экклстоун смотрит на нее, а ответчица – на нее. Миссис Экклстоун подходит к остальным свидетелям, потеснившимся, чтобы дать ей место, и садится между доктором Суэйлом и своим мужем, не глядя на них.)

Голдинг: У обвинения больше нет свидетелей, ваша честь.

(Встает представитель защиты.)

О’Коннор: Я вызываю Мэри Эммелину Фрибоди.

(Обвиняемая в сопровождении охранницы поднимается на кафедру для дачи показаний. Перед приведением к присяге секретарь суда напоминает обвиняемой снять перчатку.)

О’Коннор: Вы Мэри Эммелина Фрибоди, проживающая по адресу дом номер два, Шервуд-гроув, Пискейл, возле Фулчестера?

Мисс Фрибоди: Да, это я.

О’Коннор: Мисс Фрибоди, вы покушались на жизнь майора Экклстоуна с помощью яда?

Мисс Фрибоди: Нет.

О’Коннор: Вы ревностная христианка, не правда ли?

Мисс Фрибоди: Разумеется.

О’Коннор: Вы можете поклясться, что у вас не было намерения лишить жизни майора Экклстоуна?

Мисс Фрибоди: Поклянусь.

О’Коннор: Мисс Фрибоди, мне бы не хотелось напоминать вам о столь болезненной потере, но не расскажите ли вы суду и присяжным, как вы узнали о гибели вашей кошки?

Мисс Фрибоди (срываясь): Узнала? Узнала?! Я услышала! Ужасные крики! Вопли! Они так и стоят у меня в ушах. (Обращаясь к судье.) До сих пор, постоянно, во сне и наяву меня преследуют эти крики!

(Майор хмыкает.)

О’Коннор: Где вы находились, когда погибла кошка?

Мисс Фрибоди: У себя дома.

О’Коннор: Что вы сделали, услышав крики?

Мисс Фрибоди: Я, разумеется, выбежала на улицу, думая, что она в моем саду. Я искала повсюду. Крики стихли, но я искала. А затем я услышала, как этот тип… это чудовище… этот изверг…

О’Коннор: Майор Экклстоун?

Мисс Фрибоди (с презрением кивнув): …смеется! Он смеялся, смеялся дьявольским смехом! И говорил с ним, с этим исчадием ада… А знаете, что он сказал?

Голдинг (вскакивая): Ваша честь! Право же…

Мисс Фрибоди (кричит): Он сказал: «Хороший пес!» Вот так и сказал: «Хороший пес!» (Ударяется в слезы.)

Судья: Если вам хочется присесть, можете присесть.

(Охранница делает движение опустить откидное сиденье.)

Мисс Фрибоди: Я не хочу садиться, отойдите. (Шумно сморкается.)

О’Коннор: Что было дальше, мисс Фрибоди? Напоминаю, что вы можете рассказать суду о, допустим, услышанном вами разговоре других людей и назвать, кто были эти люди и как вы отреагировали, но цитировать чужие разговоры вы не можете, если говорившие не намерены давать здесь показания или уже дали показания суду.

Мисс Фрибоди: Идиотизм! Очковтирательство закона! Бред сивой кобылы!

Судья: Довольно!

Мисс Фрибоди: Нет, я не замолчу! Мне здесь рот не заткнут! Мне не будут указывать, что делать и чего не делать. Я скажу то, что хочу сказать, и…

Судья: Тишина! Мистер О’Коннор, я вынужден согласиться с мисс Фрибоди: ваше описание показаний с чужих слов настолько некорректно, что действительно наводит на мысль об очковтирательстве со стороны закона. Если в ваши обязанности входит объяснять обвиняемой тонкости судопроизводства, делайте это грамотно, по крайней мере.

О’Коннор: Прошу прощения, ваша честь.

Судья: Мисс Фрибоди, отвечайте на вопрос вашего адвоката: что произошло потом?

(Обвиняемая смотрит на судью. Судья не отводит взгляд.)

Мисс Фрибоди (неожиданно и очень быстро): Он меня спрашивает: «Что произошло потом?»! Ах, что произошло потом? Я вам скажу, что произошло потом! Она говорила, и он говорил, а потом она говорила, и он говорил, а потом… потом… потом… Нет, я не могу. Не могу!

О’Коннор: Мисс Фрибоди, мы понимаем, как вам тяжело, но, пожалуйста, постарайтесь говорить спокойнее.

Мисс Фрибоди: Откуда ни возьмись. У моих ног. Истекающая кровью. Окровавленная. Разодранная на куски. Мертвая.

О’Коннор: Вы хотите сказать суду, что майор Экклстоун подбросил труп кошки в ваш сад?

Мисс Фрибоди: Бессердечный. Бессердечный! Гадкий, нечестивый – и бессердечный.

О’Коннор: Прошу вас сохранять спокойствие. А потом, сразу после обнаружения и чуть погодя, что вы сделали?

Мисс Фрибоди: Я… Сперва я не могла, а потом пересилила себя и сделала то, что следовало, – закопала ее. Затем я ушла в дом и там почувствовала себя совсем худо. Я легла на кровать и лежала.

О’Коннор: Понятно. Вы легли в постель?

Мисс Фрибоди: Нет, я легла сверху, как есть, в чем была. И пролежала так всю ночь. Иногда я задремывала, и тогда мне снились кошмары. Чудилось, что это адское животное рвет меня на части, как мою бедную кошку. Мне снилось, что он кусает сюда. (Хватает себя за горло.) И ночь за ночью кошмары повторялись.

О’Коннор: А днем?

Мисс Фрибоди: Я не могла отделаться от мысли, что пес бродит без привязи у моей двери, принюхивается и скребет дверь когтями, пытаясь добраться до меня. Я позвонила в полицию. Я была в ужасе.

О’Коннор: Вы выходили из дома?

Мисс Фрибоди: Я боялась выйти. Я оставалась в доме много дней.

О’Коннор: Но вы же посылали письма майору Экклстоуну?

Мисс Фрибоди: Я отдавала их своей приходящей служанке, а она отправляла. Сама я боялась выходить из дома.

О’Коннор: Здесь прозвучало предположение, что вы подглядывали за доктором Суэйлом и его визитами в усадьбу Вязы.

Мисс Фрибоди: За этой сладкой парочкой? До них мне не было дела. Я и раньше знала, что они отъявленные грешники, но они же действовали против него, делали из него дурака! Они хотели избавиться от него.

Судья: Мисс Фрибоди, потрудитесь придерживаться фактов. Не надо подменять воображаемыми выводами реальные желания или намерения других людей.

(Пауза. Мисс Фрибоди шумно сопит.)

Судья: Вот и хорошо.

О’Коннор: Утром того дня, когда погибла собака Экклстоунов, миссис Экклстоун приходила отдать вам газету?

Мисс Фрибоди: Я стояла за дверью. Я боялась, что ко мне заявился он со своим псом. Но я услышала, как она кашлянула. И я заставила себя открыть дверь. И увидела на своем пороге эту распутницу! Да, она приходила.

О’Коннор: А днем вы видели, как доктор Суэйл приезжал в усадьбу Вязы?

Мисс Фрибоди: О да, я его отлично видела! Подъехал сбоку, как обычно. Он всегда пользуется садовой калиткой. А она опустила шторы в своей спальне. Подготовилась! И так каждую пятницу. А этот несчастный дурак (указывает на майора) играл в бридж в своем клубе!

О’Коннор: Вы видели, как доктор Суэйл вошел в дом?

Мисс Фрибоди (безразлично): Мне не виден их черный ход – его заслоняют дерево и кусты.

О’Коннор: А уличный сейф? Его вам видно?

Мисс Фрибоди: И его не видно.

О’Коннор: То есть вы бы не узнали, если бы доктор Суэйл по какой-то причине задержался возле сейфа, прежде чем войти в дом?

Мисс Фрибоди (поднеся пальцы к губам и глядя на адвоката с возрастающим возбуждением): Задержался? У сейфа? По какой-то причине? Вы правы, вы совершенно правы! Какая же я дура, дура! Ну конечно, так все и было! Это он! Доктор!..

(Она указывает на доктора Суэйла, который встает с места.)

Суэйл: Ваша честь, я протестую. Это неслыханно!

Судья: Вы не можете обращаться к суду, сэр. Сядьте.

Суэйл: Ваша честь, но меня буквально пытаются оклеветать!

Судья: Замолчите, доктор Суэйл. Вы не можете не знать, что мешать допросу в зале суда недопустимо. Сядьте, сэр. (Доктор Суэйл опускается на стул.) Продолжайте, мистер О’Коннор.

О’Коннор: Мисс Фрибоди, пожалуйста, отвечайте на вопросы просто и без комментариев. Вернемся к моменту гибели пса. Что вы видели или слышали, когда это произошло?

Мисс Фрибоди: Я была у себя наверху и услышала шум – собачий вой и его крики. Я зашла в ванную и взглянула в окно. И увидела, как пес метался и трепыхался на земле, а потом издох. И я обрадовалась. Обрадовалась! Я не знала, отчего он издох, – сперва решила, что владелец наконец-то прикончил это исчадие ада. Но страшный пес был мертв, и я возрадовалась, возблагодарила небо и преисполнилась ликования.

(Обвиняемая глядит на свидетелей, переводя взгляд с доктора Суэйла на миссис Экклстоун и снова на доктора, и вдруг подается вперед, словно под впечатлением некоего озарения. Свидетели украдкой переглядываются. Доктор на секунду кладет руку на запястье миссис Экклстоун. Мисс Фрибоди облизывает губы.)

О’Коннор: Мисс Фрибоди, еще минуту вашего внимания. (Она медленно поворачивает голову и смотрит на него.) Вы видели, как подъехал доктор Суэйл?

Мисс Фрибоди: Да-да! Я все видела. Я смотрела на него – на доктора – и видела, как он был удивлен и сбит с толку, когда ему показали пса. У доктора был такой же ошарашенный вид, как сейчас. И тогда они тоже переглянулись.

О’Коннор: А что было потом?

Мисс Фрибоди: Она ушла в дом, он за ней. Спустя некоторое время доктор вышел, и вдвоем с этим они уволокли труп.

О’Коннор: То есть труп собаки унесли двое мужчин? (Обвиняемая кивает.) А что было потом, когда вы узнали об отравленном мясе?

Мисс Фрибоди: А! Тогда я еще не догадалась, но сейчас!.. (Устремив проницательный взгляд на свидетелей.) Та смерть была случайной? Не того пса отравили, а?

О’Коннор (опешив): В каком смысле – не того, мисс Фрибоди?

Мисс Фрибоди: Он всегда жрет печенку по пятницам. А она вегетарианка. Они же это с самого начала задумали. Печенка была для него! Для него!

Голдинг: Это неслыханно!

(Голдинг, майор Экклстоун и доктор Суэйл вскакивают с мест и начинают говорить одновременно.)

Майор: Разрази меня гром, что городит эта старая дура? Клянусь громом, она назвала меня псом! (Поворачивается к доктору Суэйлу.) Она что, ведет к тому, что ты…

Суэйл: Это надо прекратить. Я требую, чтобы она замолчала! Майор, бога ради, не думаете же вы, что…

Пристав: Тишина! Тишина в зале!

Судья (стучит по столу): К порядку! (Экклстоун и Суэйл замолкают.) Это невыносимо! Еще один эпизод подобного поведения, и я прикажу очистить зал. (Пауза.) Что, мистер Голдинг?

Голдинг: Помилуйте, ваша честь, долго ли нам еще слушать подобный вздор? Я решительно возражаю.

Судья: Ваше право, мистер Голдинг. Возражайте сколько душе угодно. Итак, мистер О’Коннор?

О’Коннор: Ваша честь, я абсолютно согласен, что выдвигать версии не дело обвиняемой, однако ее точка зрения не лишена оснований. Больше вопросов к ней не имею.

Судья: Очень хорошо. Мистер Голдинг?

(Представитель обвинения встает.)

Голдинг: Благодарю вас, ваша честь. Мисс Фрибоди, мы тут услышали весьма красочное повествование о переживаниях, кошмарах и тому подобном. Для разнообразия вернемся к фактам. Ранее вы признали свое авторство угрожающих посланий, в последнем из которых была фраза «ни один из вас недостоин жить, берегитесь». Вы это подтверждаете?

Мисс Фрибоди: Подтверждаю.

Голдинг: Вы слышали отчет о вещественных доказательствах, которыми располагает следствие: полупустая банка с цианистым калием, найденная у вас в кустах, и показания местного аптекаря, который продал цианистый калий предыдущему арендатору вашего дома для истребления ос. Банка – вещдок номер один – снабжена очень четкой, я бы даже сказал, утрированно отчетливой этикеткой. Вон эта банка. Вам видно? На столе секретаря суда.

Мисс Фрибоди: Впервые вижу эту вещь.

Голдинг: Что? Вы никогда раньше не видели этого средства? Осторожнее, мисс Фрибоди! Аптекарь опознал банку и показал на суде, что рекомендовал приобретателю хранить ее в надежном месте. Вы никогда не видели банку в вашем садовом сарае?

Мисс Фрибоди: Ее видел мой садовник.

Голдинг: Ах, вот как, садовник? И сообщил вам?

Мисс Фрибоди: Да. Я велела избавиться от этой дряни. Он и избавился.

Голдинг: Когда это было?

Мисс Фрибоди: Вскоре после переезда, пять лет назад.

Голдинг: Надо же. А каким образом ваш садовник избавился, как вы выразились, от этой дряни?

Мисс Фрибоди: Понятия не имею.

Голдинг: Ах, не знаете? А садовник подтвердит ваши слова?

Мисс Фрибоди: Не подтвердит. Он умер.

(В зале кто-то смеется. Представитель защиты широко ухмыляется.)

Пристав: Тишина в зале!

Голдинг: А как вы объясните, что банка была найдена в ваших кустах почти пустой спустя три дня после отравления пса?

Мисс Фрибоди: Повторяю, банка, которая нашлась в сарае, уничтожена. Значит, это другая. Перебросили мне, как я полагаю, через забор.

Голдинг: То есть нам предлагается поверить, что неизвестный отравитель принес с собой вторую банку цианида, хотя он или она уже отравил печень и завернул ее? С какой стати кому-то это делать?

Мисс Фрибоди: Чтобы бросить подозрение на меня – это же очевидно!

Голдинг (раздраженно): Опять фантазии! Позвольте напомнить, что на помощь вашей версии не спешит даже самый слабенький мотив и хотя бы гран доказательств!

Мисс Фрибоди: Отчего же, в доказательствах недостатка нет.

Голдинг: Ах, вот как? Тогда не будете ли вы столь любезны объяснить…

Судья: Мистер Голдинг, вы только что совершенно справедливо призывали обвиняемую придерживаться фактов. А сейчас вы предлагаете ей изложить ее теорию?

Голдинг: Ваша честь, обвиняемая, насколько можно понять из ее слов, выдвигает контробвинение в свою защиту.

Судья: Мистер О’Коннор, вы имеете что-нибудь сказать?

О’Коннор (вставая): Да, ваша честь. Должен заметить, что я не получал указаний относительно личности человека, которого моя клиентка считает – причем самым истовым образом – осуществившим вброс, если позволите так выразиться, полупустой банки из-под цианида в ее кусты. Мои инструкции ограничиваются тем, что моя клиентка невиновна; стало быть, банку ей именно подкинули. Ввиду вновь вскрывшихся фактов я вынужден просить суд сделать перерыв в заседании, чтобы я мог выяснить, нужно ли затребовать дальнейшую информацию.

(О’Коннор садится. Встает Голдинг.)

Голдинг: Ваша честь, позвольте со всем почтением заметить, что гаерство, если можно так сказать, подсудимой во время дачи показаний не имеет решительно никакого значения. Если в ее россказнях есть хоть капля правды, отчего же она не заявила об этом сразу?

Мисс Фрибоди: А я вам скажу, почему. Потому что я сама только сейчас поняла – здесь, в суде. Будто пелена с глаз упала. (Она указывает на миссис Экклстоун и доктора Суэйла.) Я как на них обоих вместе посмотрела, как послушала, так сразу все и припомнила. Это они несостоявшиеся убийцы. Они и есть.

Судья: Замолчите, мэм. Подобным экстравагантным и неуместным поведением вы лишь вредите себе. В последний раз я призываю вас ограничиваться лишь ответами на вопросы, заданные представителями защиты и обвинения. Вы не имеете права, как постоянно себе позволяете, мешать ведению слушания и не должны без разрешения обращаться к суду. Если вы попытаетесь продолжить в том же духе, я обвиню вас в неуважении к суду. Вы меня поняли?

(Мисс Фрибоди не отвечает.)

Судья: Господин О’Коннор, правильно ли я понял, что, ввиду открывшихся обстоятельств и накопившихся доказательств, не предусмотренных, как вы пояснили, полученными вами инструкциями, вы просите меня объявить перерыв?

О’Коннор: Если ваша честь сочтет это возможным.

Судья: Мистер Голдинг?

Голдинг: Возражений не имею, ваша честь.

Судья: Перерыв до завтра, до десяти часов утра вам подходит?

О’Коннор: Безусловно, ваша честь.

Судья: Очень хорошо. (К залу.) Заседание продолжится завтра в десять часов утра. (Встает.)

(Судья выходит. Представители защиты и обвинения собирают бумаги и совещаются со своими помощниками. Обвиняемую уводят. Свидетели встают. Секретарь суда раздает инструкции по возобновлению заседания на следующее утро. Майор Экклстоун преграждает путь жене и доктору Суэйлу. После краткой паузы миссис Экклстоун, гордо подняв голову, выходит из зала. Мужчины стоят лицом к лицу еще пару мгновений, затем доктор Суэйл тоже идет к выходу и догоняет миссис Экклстоун в дверях.)

(Заседание продолжается на следующее утро в десять часов.)

(Судья входит в зал и усаживается на свое место.)

Судья: Господа присяжные, вы, несомненно, понимаете причину перерыва в слушании этого во многих отношениях экстравагантного дела. Сожалею, если эта задержка причинила вам неудобства. Прежде чем мы продолжим, я хочу вам напомнить, что вы здесь с одной целью: решить, виновна ли подсудимая Мэри Эммелина Фрибоди в попытке убийства майора Экклстоуна. Вы не должны обращать внимания на посторонние факты, каковые могут всплыть в ходе слушания, если они не имеют отношения к главному вопросу: виновна или невиновна подсудимая.

(Обвиняемая снова поднимается на место для дачи показаний. Экклстоуны и доктор Суэйл сидят теперь отдельно; между ними устроились Тидвелл и местный аптекарь. Миссис Экклстоун и Суэйл взволнованы и встревожены, они смотрят прямо перед собой. Майор, недобро косясь на них, вынимает из кармана пластмассовую коробочку, извлекает оттуда пилюлю и проглатывает.)

Судья: Мистер Голдинг, можете продолжить допрос.

Голдинг: Больше вопросов не имею, ваша честь.

Судья: Хорошо. Мистер О’Коннор, вы хотите еще раз допросить ответчицу? Позволю себе выразить надежду, что мы не услышим повторения вчерашних домыслов.

О’Коннор (вставая): Ваша честь, я искренне надеюсь, что не услышим. У меня нет вопросов к ответчице.

Судья: Можете вернуться на скамью, мисс Фрибоди.

(Охранница берет ее под локоть. Мисс Фрибоди мрачно смотрит на нее, но идет и садится на скамью подсудимых. Встает представитель обвинения.)

Голдинг: Ваша честь, я должен сообщить суду, что майор Экклстоун вчера посетил меня и выразил желание изменить свои показания, о чем и попросил уведомить вас.

Судья: Вы ожидали чего-то подобного, мистер Голдинг?

Голдинг: Я – нет, ваша честь.

Судья (после долгой паузы): Хорошо.

Голдинг: Я вызываю майора Бэзила Экклстоуна.

(В зале оживление. Майор снова поднимается на кафедру. Его настроение разительно изменилось: теперь его неприязнь направлена на доктора Суэйла.)

Голдинг: Позвольте напомнить, что вы по-прежнему находитесь под присягой. (Майор недовольно хмыкает.) Майор Экклстоун, это правда, что ввиду ряда разоблачений вы захотели изменить ваши прежние показания?

Майор: Так точно.

Голдинг: Эти изменения касаются личности человека, которого вы теперь считаете ответственным за отравление мяса?

Майор: Верно.

Голдинг: Скажите же суду, кто…

(Раздается крик – кричит майор. Секретарь суда вскакивает с места. Майор бьется в сильнейших конвульсиях. Дергаясь всем телом, он падает, выгибается в последнем судорожном спазме и замирает. Судебный пристав подходит к кафедре. Тело майора сползает по ступенькам. Доктор Суэйл спешит к майору и наклоняется над ним.)

Пристав: К порядку! К порядку! Тишина в зале! Тишина!

(Судья встает. Доктор Суэйл вскидывает на него взгляд и растерянно качает головой.)

Судья: Попрошу всех очистить зал.

Пристав: Очистить зал!

(Обвиняемая с торжествующим видом поднимается со скамьи подсудимых и направляет указующий перст на тело майора.)

Мисс Фрибоди: Жернова Господни мелют медленно, но верно!

(Репортеры устраивают у выхода настоящую давку.)

Часть III

О’Коннор: …на основании чего защита ходатайствует о приобщении к делу в качестве доказательства. Ваша честь, вы позволите очень кратко напомнить последовательность этих неожиданно макабрических событий?

Судья (слегка улыбаясь): Разве что очень кратко, мистер О’Коннор.

О’Коннор: Весьма признателен, ваша честь. Итак, мою клиентку обвиняют в том, что она добавила цианистый калий в мясо, предназначавшееся майору Экклстоуну. Майор Экклстоун, который выдвинул это обвинение, скончался; причина смерти, как уже официально установлено, – отравление цианидом. Существует обоснованное предположение – скорее даже преобладающая вероятность, – что цианид был добавлен в капсулу, которые майор Экклстоун принимал по часам в связи с заболеванием пищеварительного тракта. Все видели, как он проглотил одну из этих капсул непосредственно перед смертью. С вашего позволения, ваша честь, я хочу пригласить сюда медицинского эксперта, указавшего в заключении, что капсула с цианидом могла оставаться неповрежденной в течение часа; по истечении этого времени яд бы просочился через оболочку. Мисс Фрибоди ни на минуту не оставалась одна с начала заседания и, как мы понимаем, физически не имела возможности отравить майора. Кто бы ни убил майора Экклстоуна, это точно не мисс Фрибоди. Даже если обвиняемая – что защита категорически отрицает – отправила на тот свет собаку, нам придется признать фантасмагорическое совпадение: на жизнь майора Экклстоуна покушались два разных человека независимо друг от друга. На основании вышеизложенного, ваша честь, защита настаивает на том, чтобы обстоятельства смерти майора Экклстоуна были признаны допустимыми доказательствами.

(Представитель защиты садится. Пауза. Судья, что-то писавший во время речи адвоката, поднимает взгляд и ждет несколько мгновений.)

Судья: Да, благодарю вас. (Поворачивается к представителю обвинения.) Мистер Голдинг?

Голдинг (встает): Ваша честь, я возражаю против рассмотрения обстоятельств, приведших к смерти майора Экклстоуна. По моему мнению, с правовой точки зрения в высшей степени несостоятельно смешивать в сознании присяжных эти два абсолютно не связанных между собой дела. Расследованием смерти майора Экклстоуна занимается полиция; если в ходе этого расследования будут произведены аресты, арестованных станут судить в другом суде и другие присяжные. То, что обнаружит следствие, и какие обвинения могут быть предъявлены, к нашему делу отношения не имеет: я позволю себе настаивать, что мы не обладаем законным правом предвосхищать выводы полицейского расследования. Что касается нашего процесса, ваша честь, смею напомнить моему ученому коллеге, что нас интересует, где, так сказать, зарыта собака, а не ее хозяин.

Судья: Что вы на это скажете, мистер О’Коннор?

О’Коннор (добродушно): Тушé, ваша честь.

Судья: Во многих отношениях разбираемое нами дело весьма необычно. Смерть главного свидетеля обвинения, выступавшего также истцом, во время дачи показаний и цианид, найденный в его теле, – это из ряда вон выходящие обстоятельства. Я могу приказать присяжным их не учитывать, но, джентльмены, я могу отдавать подобные распоряжения, пока у меня парик не почернеет, однако они не сумеют сбросить это со счетов. Возвращаясь к нашему спору, скажу: если майора все-таки пытались убить два человека независимо друг от друга и второе – успешное – покушение не могло быть осуществлено ответчицей, это имеет прямое отношение к предъявленному ей обвинению в первом покушении. Поэтому суд постановляет считать допустимыми доказательства, относящиеся к характеристикам капсулы с ядом.

О’Коннор: Весьма признателен, ваша честь.

Судья: Прекрасно. Ну что ж, джентльмены, приступим. (Приставу.) Присяжные могут вернуться в зал.

(Присяжные входят и усаживаются на свои места. Мисс Фрибоди возвращается на скамью подсудимых. Доктор Суэйл садится отдельно от других свидетелей. Миссис Экклстоун, в трауре, посомневавшись, присаживается через несколько кресел от него. После паузы он поднимается и подходит к ней, на мгновение наклоняется и подает свою руку. Поколебавшись, она принимает предложенную руку, и доктор Суэйл садится рядом с ней.)

Судья: Господа присяжные! Ваше присутствие на слушании было прервано необычайным и трагическим событием, которое успело получить широкую огласку и приобрести дурную славу. Вы собрались здесь не для того, чтобы судить кого-то за смерть майора Экклстоуна. Вы здесь, чтобы решить, виновна или невиновна Мэри Эммелина Фрибоди в попытке убийства. Это ваша единственная задача. К сказанному я добавлю еще одно важное условие. Если в процессе слушания предоставят улики, появившиеся вследствие смерти майора Экклстоуна, и от этих улик будет зависеть ответ на вопрос о виновности или невиновности подсудимой, тогда суд предоставит эти улики на рассмотрение присяжных. Слушаем вас, мистер О’Коннор.

О’Коннор (вставая, обращается к свидетелю): Вы доктор медицины Эрнест Смитсон, проживающий в доме номер двадцать четыре, Сентрал-сквер, Фулчестер?

Доктор Смитсон: Да.

О’Коннор: Вы являетесь консультирующим патологоанатомом в полиции Фулчестера?

Доктор Смитсон: Являюсь.

О’Коннор: Это вы проводили вскрытие тела майора Экклстоуна?

Доктор Смитсон: Да. Я пришел к выводу, что его отравили цианистым калием.

О’Коннор: Можно предъявить свидетелю вещественное доказательство номер шесть? Это и есть пузырек с лекарством, найденный при майоре?

Доктор Смитсон: Да, я лично обнаружил его в кармане майора Экклстоуна. Это пузырек из-под дуогастакона, наполненный капсулами с цианистым калием.

О’Коннор: То есть цианид был в пузырьке с капсулами дуогастакона?

Доктор Смитсон: Да.

О’Коннор: Пожалуйста, расскажите суду, можно ли наполнить такие желатиновые капсулы, повсеместно продающиеся в аптеках, цианистым калием?

Доктор Смитсон: Да, это возможно.

О’Коннор: В какой форме должен быть цианистый калий?

Доктор Смитсон: В форме порошка.

О’Коннор: И такие капсулы окажутся неотличимы от содержащих лекарство для желудка?

Доктор Смитсон: Если выписанный лечащим врачом порошок такого же цвета, что весьма вероятно, то вначале да.

Судья: Только вначале, доктор Смитсон? Не могли бы вы объяснить подробнее?

Доктор Смитсон: Спустя примерно час, ваша честь, цианид начнет разъедать оболочку капсулы, и тогда разницу можно будет заметить невооруженным глазом.

О’Коннор: Позвольте подытожить: чтобы избежать обнаружения, вся операция с наполнением капсул смертельным ядом и с передачей их намеченной жертве должна быть осуществлена не более чем за час до приема одной из капсул?

Доктор Смитсон: Я бы сказал – до того, как капсула начнет разрушаться.

О’Коннор: Доктор Смитсон, вы осведомлены, что еще накануне дня смерти майора Экклстоуна моя клиентка находилась под постоянным надзором?

Доктор Смитсон: Да, мне об этом сообщили.

О’Коннор: Она не могла бы, например, состряпать смертельно ядовитые пилюли и передать их сообщнику, который пользуется свободой передвижения?

Доктор Смитсон: Очевидно, нет, если она была под постоянным наблюдением.

О’Коннор: Благодарю вас. (О’Коннор садится. Встает Голдинг.)

Голдинг: Ваша честь!

Судья (с легкой улыбкой и понимающим видом): Да, мистер Голдинг?

Голдинг: И в самом деле, ваша честь, я лишь прошу напомнить присяжным то, что вы уже изволили изложить. Обвиняемая состоит под судом не за то, что отравила пилюли, и я настаиваю, что показания, которые мы только что заслушали, не имеют отношения к делу. У меня нет вопросов к доктору Смитсону.

Судья (Смитсону): Благодарю вас, доктор Смитсон. Вы свободны.

О’Коннор: Ваша честь, учитывая направление, которое наше разбирательство приняло после первых показаний доктора Суэйла, и особенно ввиду вновь открывшихся обстоятельств, я прошу разрешения возобновить перекрестный допрос доктора Суэйла. Я прошу, чтобы его вызвали повторно.

Судья: Что вы на это скажете, мистер Голдинг? Станете возражать?

Голдинг: Ваша честь, я не нахожу вразумительных причин для этой процедуры, но я не возражаю.

Судья (после короткой паузы): Очень хорошо, господин представитель защиты. Доктор Суэйл, вернитесь, пожалуйста, на место для дачи показаний.

(Доктор Суэйл поднимается на кафедру.)

О’Коннор: Доктор Суэйл, вы сознаете, что вы по-прежнему под присягой?

Суэйл: Вполне.

О’Коннор: Вы слышали показания предыдущего свидетеля?

Суэйл: Да.

О’Коннор: Вы согласны с ними?

Суэйл: Я не патологоанатом, но думаю, что здесь все правильно.

О’Коннор: И в отношении разрушения капсулы, содержащей цианид, в течение часа?

Суэйл: У меня нет опыта обращения с цианистым калием, но я вполне доверяю опыту доктора Смитсона.

О’Коннор: Понятно. С вашего позволения, доктор Суэйл, вернемся к событиям вечера четвертого апреля, когда вас вызвали к Экклстоунам и вы увидели мертвую овчарку. Вспомните, ведь это вы забрали остатки печенки, которой накормили собаку, и провели анализ, обнаружив там огромное количество цианистого калия?

Суэйл: Да.

О’Коннор: В том же сейфе находились и заготовки для мясного ассорти, предназначавшегося на ужин майору?

Суэйл: Насколько я понял, да.

О’Коннор: А то мясо вы брали на анализ?

Суэйл: Я же показал под присягой, что я посоветовал уничтожить то мясо.

О’Коннор: И его уничтожили?

Суэйл: Да. Я об этом уже говорил.

О’Коннор: Кто его уничтожал?

Суэйл: Мы с миссис Экклстоун. В мусоросжигательной печи.

О’Коннор: Что и подтвердила миссис Экклстоун после того, как услышала ваши показания.

Суэйл: Совершенно верно.

О’Коннор: Доктор Суэйл, а вам не приходило в голову, что мясо, предназначавшееся для майора, тоже следовало проверить в лаборатории?

Суэйл: Не приходило. Я лишь хотел избавиться от возможной отравы.

О’Коннор: По зрелом размышлении сейчас вы согласны, что лучше было отправить мясо или его часть на анализ?

Суэйл: Возможно, но обстоятельства смерти собаки, данное хозяевами описание симптомов и вид околевшего пса настолько очевидно свидетельствовали об отравлении ядом, вызывающим конвульсии, например цианидом, что ничего другого я не заподозрил.

О’Коннор: Простите, доктор, но вы нам только что сказали, что не имеете опыта работы с цианистым калием.

Суэйл: Практического опыта не имею, но, когда я учился, у нас, разумеется, была тема ядов.

О’Коннор: Миссис Экклстоун вегетарианка?

Суэйл (после едва заметной паузы): Кажется, да.

О’Коннор: Вам кажется, доктор Суэйл? Однако миссис Экклстоун нам сказала, что вы вхожи в их ближний круг. Вы же ее лечащий врач, не правда ли?

Суэйл (уже не так хладнокровно): Да, конечно.

О’Коннор: Тогда вы должны знать, вегетарианка она или нет.

Суэйл: Слушайте, я ответил «кажется, да» просто потому, что это общепринятая форма выражения согласия. Если вам так больше нравится, могу сказать – да, она вегетарианка.

О’Коннор: У вас есть привычка посещать ее по пятницам?

Суэйл: Привычки нет. Иногда я заезжал по пятницам обменяться кроссвордами с майором.

О’Коннор: Но по пятницам майор Экклстоун неизменно уходил в свой карточный клуб.

Суэйл: Он оставлял для меня кроссворд на видном месте. Я по пятницам езжу в частную больницу Эрмитаж, и мне по дороге. Поэтому я довольно часто заезжал в Вязы.

О’Коннор (вкрадчиво): На чашку чая?

Суэйл: Да, на чашку чая.

О’Коннор: Вы слышали показания Томаса Тидвелла?

Суэйл (с презрением): Да, если это можно назвать показаниями.

О’Коннор: А как бы вы это назвали?

Суэйл: Примером лживых деревенских сплетен, пересказанных деревенским олухом.

О’Коннор: О какой части показаний Тидвелла идет речь?

Суэйл: Ну, очевидно, о той, которая касается меня: я говорю о его намеке, что я приходил в дом Экклстоунов с иными целями, нежели я назвал под присягой.

О’Коннор: А что вы скажете по поводу мнения мисс Фрибоди?

Суэйл: Скажу, что подобное мнение могло зародиться только в голове спятившей старой девы неопределенных лет.

Мисс Фрибоди (взвивается): Хам! Клеветник! Убийца!

(Судья поворачивается и смотрит на подсудимую. Охранница делает ей внушение. Мисс Фрибоди умолкает.)

О’Коннор: Вы же не лечили мисс Фрибоди?

Суэйл: Слава богу, нет.

(Смех в зале.)

Пристав: Тишина в зале!

О’Коннор: Когда вы днем приезжали с визитом в Вязы, вы брали с собой докторский саквояж?

Суэйл (после паузы): Вроде бы да.

О’Коннор: А зачем? Вас же не как врача вызывали.

Суэйл: Я не привык оставлять его в машине.

О’Коннор: А что в нем?

Суэйл: Вам перечислить? В саквояже находятся обычные impedimenta[11] врача общей практики.

О’Коннор: И больше ничего?

Суэйл: Я не имею привычки использовать свой саквояж как кошелку для покупок.

О’Коннор: То есть мясо от мясника вы туда не кладете?

Голдинг: Ваша честь, я категорически возражаю!

Суэйл: Это недопустимо! Неужели у меня нет иммунитета против подобного обращения?

Судья: Иммунитета нет. Отвечайте.

Суэйл: Я не носил и не ношу сырое мясо в своем саквояже.

(Представитель защиты садится.)

Судья (Голдингу): Мистер Голдинг, хотите продолжить допрос?

Голдинг: Нет, ваша честь.

Судья (Суэйлу): Благодарю вас, доктор.

Доктор Суэйл: Ваша честь, могу я переговорить с вами?

Судья: Нет, доктор Суэйл.

Суэйл: Я требую, чтобы меня выслушали!

Судья: Вы не можете требовать, вы можете только…

Суэйл (перекрикивает его): Ваша честь, абсолютно очевидно, что представитель защиты пытается оправдать свою клиентку, выдвигая ряд предположений самого позорного толка с намерением втравить в унизительную ситуацию вашего покорного слугу и некую даму…

Судья (пытаясь перекричать Суэйла): Сэр, я попрошу вас замолчать! Покиньте место дачи показаний!

Суэйл: Я отказываюсь! Я настаиваю! Мы что, юридически не защищены в этом суде? Я профессиональный медик, и безосновательные инсинуации способны нанести моей практике серьезнейший ущерб!

Судья: Я вас в последний раз предупреждаю…

Суэйл (заглушая его криком): Я не имею никакого, повторяю, никакого отношения к смерти собаки Экклстоунов! (Судья подзывает к себе пристава.) Я ничего не делал ни с каким мясом в уличном сейфе! Я протестую, ваша честь! Я протестую!

(Пристав и констебль берут его в кольцо. Сцена заканчивается форменным хаосом.)

(К присяге приводят Гвендолен Мигс. Это крупная, решительного вида дама лет шестидесяти.)

О’Коннор: Ваше имя – Сара Гвендолен Мигс?

Мигс: Да.

О’Коннор: Где вы проживаете, мисс Мигс?

Мигс: Фулчестер, Фласк-уолк, квартира три.

О’Коннор: Вы дипломированная медицинская сестра на пенсии?

Мигс: Да.

О’Коннор: Опишите коротко вашу трудовую деятельность, пожалуйста.

Мигс: Пятнадцать лет работы в больнице общей практики и двадцать лет работы в десяти лечебницах для душевнобольных.

О’Коннор: Последнее ваше место работы – больница Фулчестер-Грейндж, где вы проработали около двух лет перед выходом на пенсию?

Мигс: Правильно.

О’Коннор: С начала слушаний по этому делу вы осуществляете надзор за подсудимой Мэри Эммелиной Фрибоди, верно?

Мигс: Да.

О’Коннор: Мисс Мигс, расскажите суду и присяжным, как проходят ваши дни с тех пор, как вы взялись за эту работу.

Мигс: В восемь утра я отпускаю ночную сиделку и нахожусь при поручении, пока меня не подменяют вечером.

Судья: При каком поручении?

О’Коннор: При мисс Фрибоди, ваша честь.

Судья (с досадой): Почему бы так и не сказать? Продолжайте.

О’Коннор: Вы находитесь с мисс Фрибоди целый день?

Мигс: Да.

О’Коннор: Никуда не уходите?

Мигс: Таковы полученные мной инструкции, и я их соблюдаю.

(Доктор Суэйл, который пристально глядит на свидетельницу, пишет записку, жестом подзывает пристава и отдает ему записку. Пристав относит листок Голдингу, который читает написанное и показывает записку своему помощнику и представителям обвинения.)

О’Коннор: Вы считаете мисс Фрибоди трудной подопечной?

Мигс: Вообще нет.

О’Коннор: Она не пыталась, ну, отделаться от вас? Не обижалась на ваше постоянное присутствие?

Мигс: Сперва ей не нравилось, но вскоре мы преодолели это недоразумение. Теперь мы добрые друзья.

О’Коннор: Вы ни разу не оставляли ее одну?

Мигс: Я уже сказала – нет, ни разу.

О’Коннор: Благодарю вас, мисс Мигс. (Садится.)

Голдинг (встает): Медсестра Мигс, вы сказали суду, что, будучи дипломированной медсестрой, работали в качестве сиделки при душевнобольных в десяти лечебницах за двадцать лет и на последнем месте, в Фулчестер-Грейндж, проработали два года?

Мигс: Все так.

Голдинг: А вы брались присматривать за пациентами в частном порядке?

Мигс (неловко): Бывало.

Голдинг: Сколько таких подопечных у вас было?

Мигс: Так сразу не вспомню. Немного.

Голдинг: Медсестра Мигс, вас когда-либо увольняли по отрицательным мотивам?

Мигс: Я сюда не оскорбления выслушивать пришла!

Судья: Отвечайте на вопрос.

Мигс: На всех не угодишь. Что ни случись, винят сиделку.

Голдинг: Так да или нет, мисс Мигс? (Бросает взгляд на записку доктора Суэйла.) В июле 1969 года вас уволил главный врач по подозрению в нелегальном приобретении и передаче пациенту наркотического средства за полученную взятку…

Мигс (не дослушав): Это неправда! Меня оболгали. Я знаю, откуда ветер дует… (Указывает на доктора Суэйла.) Это он вам накапал! По злобе! Доказать же не смог. Ничего тогда не доказали!

Голдинг: Достаточно, мисс Мигс. Вам самой не кажется, что благоразумнее признаться здесь и сейчас?

Мигс: Он ничего не доказал! (Сникает.)

Голдинг: А по какой причине вы ушли из Фулчестер-Грейндж?

Мигс: Не буду отвечать! Все это клевета! Как пустят слушок про человека, так ему и конец!

Голдинг: Вас снова уволили?

Мигс: Не стану отвечать.

Голдинг: Опять доставали пациентам наркотики за взятку?

Мигс: Ничего не доказано! Это все ложь!

Голдинг: Больше вопросов не имею, ваша честь.

Судья: У представителя защиты есть вопросы? (О’Коннор отрицательно качает головой.) Благодарю вас, мисс Мигс. (Она покидает кафедру.) Еще свидетели от вас будут, господин представитель защиты?

О’Коннор: Нет, ваша честь.

Судья: Господа присяжные, позвольте напомнить вам нашу функцию – вашу и мою. Я здесь, чтобы направлять вас согласно закону и напоминать вам основные свойства доказательств. Вы здесь являетесь фактическими судьями; вы и только вы должны решить на основании выслушанных показаний, виновна или невиновна подсудимая в попытке убийства.

Всем очевидно, что печенка, которую съела собака, была отравлена. Обвинение утверждает, что тот, кто отравил печенку, понимал, что ее мог съесть и сам майор, а псу она перепала по чистой случайности. Отсюда главный вопрос: кто отравил печенку? Обвинение утверждает, что это сделала мисс Фрибоди. Они указывают, что у нее была возможность вынуть мясо из уличного сейфа, пересыпать отравой и положить обратно, заново обернув в газету. Обвинение считает, что у подсудимой был мотив – горячая неприязнь к майору, как явствует из написанных ею угрожающих писем. Однако защита возражает – и вы можете счесть ее позицию небезосновательной, – что, если майор скончался у всех на глазах от отравления цианистым калием, а у обвиняемой не было возможности передать ему яд, значит, кто-то еще тоже хотел убить майора и преуспел в этом. И если этот кто-то другой убил майора со второй попытки, как мы можем верить, что в первом покушении виновна подсудимая, а не неизвестный автор второго покушения? Помните, прежде чем вынести вердикт, вы должны быть уверены вне всяких обоснованных сомнений, что обвиняемая действительно покушалась на жизнь покойного майора Экклстоуна. А теперь прошу присяжных удалиться, избрать председателя, который озвучит ваше решение, и обсудить ваш вердикт.

Секретарь суда: Всем встать.

(Присяжные покидают зал суда. Через некоторое время присяжные возвращаются.)

Секретарь суда: Господа присяжные, пусть ваш председатель встанет. (Председатель жюри встает.) Отвечайте на мои вопросы только «да» или «нет». Удалось ли вам прийти к консенсусу и вынести вердикт?

Председатель жюри: Да.

Секретарь суда: Вы признаете обвиняемую Мэри Эммелину Фрибоди виновной или невиновной в покушении на убийство?

Председатель жюри: (отвечает «виновна» или «невиновна»).

Секретарь суда (в случае вердикта «виновна»): Этот вердикт вы приняли единогласно?

Судья (в случае вердикта «невиновна»): Мэри Эммелина Фрибоди, вы свободны.

Судебный репортер (в случае вердикта «виновна»): Мэри Фрибоди взята под стражу в зале суда. Ей назначена психиатрическая экспертиза.

Мой бедный мальчик

Мой бедный мальчик,

Стало быть, Вы хотите стать писателем. О, мой бедный мальчик. Хотелось бы мне знать, зачем Вы хотите стать писателем. В Вашем письме, как и, боюсь, во многих похожих письмах, которые мне присылали, говорится обо всем, кроме этого. В нем говорится, что в школе Вам часто ставили на полях пометку «очень хорошо!» за сочинения. В нем говорится, что Вы бы хотели узнать у меня, где найти издателя для Вашего романа, который Вы задумали написать, но так и не закончили даже первой главы. Вы также пишете, что одна лишь мысль о том, чтобы начать писать роман, приводит Вас в уныние, потому что Вы не уверены, увидит ли он когда-либо свет; это гнетущее чувство так часто Вас посещает, что все Ваше вдохновение иссякает и Вы никак не можете начать. За скобками Вы упоминаете о своей сестре, кажется довольно неприятной девушке, у которой есть привычка отбирать у Вас стихи и читать их вслух с трагикомическими интонациями и гротескными жестами под плохо скрываемые смешки членов Вашей семьи. Вы спрашиваете, думаю ли я, что это справедливо. Вы прилагаете отрывок статьи о половом поведении слепых угрей, каковую статью Вы отправили в ежемесячный новозеландский журнал, увы, безуспешно. Вы говорите, что Вам не нравится Ваша нынешняя работа. Наконец, Вы предлагаете мне совместную работу над детективным романом, для которого у Вас готов оригинальный сюжет. По Вашим словам, стоит Вам получить согласие на Ваше предложение, и Вы с радостью организуете встречу, набросаете структуру сюжета и придете к соответствующей деловой договоренности. О, мой бедный мальчик.

Позвольте ответить на Ваше письмо с конца, начав с Вашего предложения. Мой ответ на него – нет. Надеюсь, причина моего отказа станет ясной, стоит мне лишь указать на то, что если этот сюжет и правда настолько хорош, как Вы говорите, а Вы действительно хотите стать профессиональным писателем, то он станет для Вас отличной отправной точкой. Почему бы не попробовать написать свой первый детективный роман самостоятельно? Поверьте мне, у Вас не получится попасть на эту арену на спине одного из старожилов. Либо Вы будете двигаться своим ходом, как и каждый ныне издаваемый писатель делал до Вас, либо же решите, что долгий и тяжкий труд без всякой награды Вам не подходит. В последнем случае Вас, даже в теории, не получится назвать писателем.

Вам не нравится Ваша текущая работа. Что ж, печально, но это вовсе не означает, что альтернативой ей станет писательское дело. Прошу Вас, не нужно ни на секунду тешить себя совершенно ошибочной мыслью о том, что Вам не придется заниматься нудным и монотонным трудом. Даже в самый вдохновенный, самый благородный, самый утонченный роман вложена немалая его доля. Почитайте о том, что говорили о своей работе великие: что они никогда не садятся за работу без вздоха, полного страдания, и не встают из-за стола без вздоха облегчения. Вам кажется, что Ваша Муза никогда не угаснет и будет всегда нашептывать Вам на ухо и вдохновенное слово, и чудесную сцену, и идеальную развязку? Вовсе нет. С тем же успехом она может оказаться какой-нибудь брюзгливой учительницей, ворчливой и крикливой супругой или недовольной подружкой. «Ты сам попал в эту передрягу, – заметит она. – Ну что ж, теперь выбирайся из нее. Сколько слов ты сегодня написал? Какой у тебя на этот раз повод взять выходной? Надеюсь, ты не полагаешься на то, что я сделаю все за тебя? Я твоя Муза, а не дублер, и буду признательна, если ты об этом не забудешь». Поверьте мне, мой бедный мальчик, если в нашем деле ждать вдохновения, то можно так его и не дождаться. В хорошие дни и правда могут случаться незначительные чудеса, когда их не ждешь, но в конечном итоге лучшие работы вылетают искрами между молотом самокритики и наковальней усердного труда.

О шалостях Вашей сестры мне нечего Вам сказать. Разве что, с Вашего позволения, могу признаться, что я написала один из своих самых успешных рассказов в лоне семьи, чьим любимым времяпрепровождением было добавлять в мои рукописи куски бреда и стоять у меня за спиной и выкрикивать, заливаясь хохотом, слова, которые я в это время писала.

Перейдем к Вашему еще не начатому роману. То, что мне придется по этому поводу сказать, проистекает из моих предыдущих слов. Если ждать хорошей погоды, вдохновения и полного спокойствия, то Вы никогда его не начнете. Быть может, Вы сможете его написать, быть может, нет. Конечно, нельзя сказать наверняка, пока Вы не начнете усердно трудиться и не закончите хотя бы его часть. Более того, пока не закончите свой роман и не отправите его в издательство. Вы говорите о жанре детектива, поэтому я полагаю, что Вы надеетесь работать в этой или смежной сфере. Позволите мне указать на пару моментов? В наши дни с хорошим сюжетом, изумительной историей из жизни и цепочкой живых сцен, приправленных должным количеством фактов, ни в одной из сфер писательского дела далеко не уедешь. Они являются важнейшими ингредиентами, но плохой повар их только испортит. Другими словами, Вам нужно быть ремесленником – нет, не художником, поскольку я бы хотела избежать претенциозности. Вы должны уметь писать. У Вас должно быть чувство формы, структуры, общего замысла. Вы должны уважать слово и владеть им. Писателю в жанре детектива нельзя ни на секунду забывать о стиле. Конечно, у него есть на то немало причин. Его будут читать образованные люди: преподаватели университетов, профессора, доктора, служители церкви, ученые, серьезные романисты, поэты, журналисты, представители титулованной аристократии. Его не будут читать люди, интерес к печатному слову которых ограничивается лишь результатами гонок, футбольных матчей и скандалами знаменитостей. Совсем наоборот. Он пишет в жанре детектива – в жанре требовательном и сложном.

Вы думаете, что справитесь? Мне приходится довольствоваться лишь Вашей неопубликованной статьей о половом поведении слепых угрей. Я прочла ее и тот выпуск новозеландского журнала, который отказал Вам в публикации. Что ж, во‐первых, если не брать во внимание ее литературные достоинства, то подобное их просто не интересует. Стало быть, как бы хорошо или плохо Вы ее ни написали, Вашей изначальной ошибкой было то, что Вы пытались продать ее на неподходящем рынке. Предположим, что Вы отправили ее в соответствующий научный журнал. Достаточно ли она подробна, чтобы найти там свое место? Я ничего не знаю о слепых угрях, но осмелюсь предположить, что нет. Возможно, Вы написали статью, которую нельзя пристроить. Не берите в голову. Это была лишь разминка. Давайте рассмотрим ее исключительно со стороны письма. На мой взгляд, в ней есть два предложения с отличительными чертами. В этих предложениях Вы нащупываете свой инструментарий, они имеют налет индивидуальности. Двух фраз не хватит, чтобы получилось хорошее произведение, однако достаточно, чтобы понять, что у автора нет таланта к письму. Предположим, у Вас он есть.

Мы подходим к Вашему первому вопросу. В каком случае Вы можете рассчитывать найти издателя? Мой бедный мальчик – делая в большом масштабе именно то, что Вы уже сделали в малом. Начав работать над романом. Выстрадав его. Установив себе высокие стандарты и переписывая его каждый раз, когда Вы им не соответствуете. Приготовившись со смирением принимать письма с отказами. А также помня о нескольких важных вещах, которые я сейчас постараюсь обозначить.

Издатели постоянно ищут новых авторов. Нет, они не пребывают всечасно в состоянии надменного неприятия. Они жаждут их заполучить. Каждой весной и каждой осенью они не скупятся на тысячи фунтов, выпуская нового автора, в которого верят. Они даже готовы потерять ужасающе крупные суммы денег на первом романе, если им кажется, что писатель в конце концов покорит публику. Вопреки некоторым мнениям, они также придерживаются определенного стандарта, который во многих случаях имеет давнюю традицию. Они не так уж и неприступны.

С другой стороны, большинство издательств не готовы брать на себя риски и публиковать больше определенного количества неизвестных авторов в год. Давайте представим, мой бедный мальчик, что Вы отправили свой первый роман в издательство и там его сочли соответствующим их стандартам. Но даже тогда Вам могут отказать на основании того, что уже подписано достаточно договоров с новыми авторами, произведения которых реально выпустить в данном сезоне.

Однако если Вы доверите свою книгу достойному уважения агенту, то он сможет сказать, какие издательства ищут новых авторов, и предложит Вашу книгу им. Он не возьмется за дело, пока не будет уверен, что у него есть все шансы ее продать. Если ему это удастся, то он заберет десять процентов со всех Ваших доходов. Если у него получится в разгар сезона найти издателя в Америке, то он будет контролировать соблюдение там условий Ваших контрактов и защищать Вас от пиратства и нечестных сделок. Он также постарается получить права на предварительную публикацию серии книг и будет следить за вниманием со стороны радио– и телевизионных компаний. Он мастер своего дела. Существуют агенты, достойные уважения, как и те, кто его недостоин. Список хороших агентов представлен в ежегодном издании «Авторы и композиторы», с котором я настоятельно советую Вам ознакомиться. Я всегда работала с агентом. Он продал мой первый роман двадцать пять лет назад и с тех пор, я считаю, оказывал мне честь, сотрудничая со мной.

И вот мы подошли к тому единственному, что Вы не рассказали о себе. Почему Вы хотите стать писателем? Я приму лишь один ответ. Если Вам кажется, что писать вы сможете лучше, чем делать что-либо еще, то без лишних церемоний приступайте к делу. Не бросайте свою нынешнюю работу и пишите в свободное время, но посвящайте этому столько времени и сил, как если бы это была работа на полный день. Не полагайтесь ни на кого, кроме себя. Не рассказывайте о том, чем занимаетесь, иначе что-то может пойти не так, потому что писательское ремесло – это удел одиночек. Если Вам повезет, то Вы найдете друга, с которым будет полезно обсудить свою работу в процессе написания новой книги. Но убедитесь, что нашли верного друга, прежде чем заговорить с ним об этом. Если Вам кажется, что имеет смысл стать журналистом, могу сказать лишь то, что не стоит путать работу хорошего журналиста с тем, что пишут в желтой прессе, – попробуйте себя в качестве внештатного корреспондента, лишь найдите сферу, которая пользовалась бы спросом. И прежде всего – читайте. Читайте великих стилистов, которых невозможно повторить, а не успешных писателей, подражать которым не стоит. Не пытайтесь стать новым Хемингуэем, лучше прислушайтесь к словам Э. М. Форстера, В. С. Притчетта, Пруста или Даниэля Дефо. Читайте о том, что Моэм писал о стиле, и о том, что Морис Ричардсон писал о Моэме.

И пишите просто. И переписывайте, и переписывайте снова, и – о, мой бедный мальчик,

сочувствую Вам и остаюсь

искренне Ваша…

1

Клиффхэнгер – прием прерывания сюжета, оставляющий героя в напряженный момент. – Прим. редактора.

2

В переводе с английского – Агата Троянская. – Здесь и далее прим. переводчика, если не указано иное.

3

Книга Исайи, 66:12.

4

Откровение Иоанна Богослова, 21:4.

5

Миниатюрное бесстебельное растение. – Прим. редактора.

6

Так снисходительно называли уроженцев Лондона из средних и низших слоев населения, по наименованию диалекта. – Прим. редактора.

7

Соус из малинового сока с красным вином, популярная приправа в Новой Зеландии.

8

Самозванный (фр.).

9

Медососы, они же птицы-колокольчики, относятся к виду певчих воробьиных.

10

Жаргонное обозначение англичанина в Новой Зеландии.

11

Принадлежности (лат.).

Content

Найо Марш
Смерть в прямом эфире

Предисловие

Эссе

Родерик Аллейн

Портрет Трой

Короткие расследования Родерика Аллейна

Смерть в прямом эфире

Я найду свой выход

Глава и стих: тайна Литл-Коплстоуна

Другие рассказы

Рука на песке

Зеркало с купидоном

Гусыня и деньги

Морпорк

Лунный свет

Злополучная печень Телесценарий

Мой бедный мальчик

1