Союз-77. Книга 1. Теория заговора

1. Черный пистолет, 2025

Сегодня, 22 апреля, в день 155-ой годовщины со дня рождения Владимира Ильича Ульянова (Ленина) начинаю сей труд. Помолясь, приступаю.

Д. Ромов

Сделать нам, друзья, предстоит

Больше, чем сделано.

Кто же это там говорит —

Молодо-зелено…

И. Шаферан

Если за вами никто не следит, значит слежку ведут профессионалы…

Автор неизвестен

Официальное уведомление!

Эта история является вымыслом и плодом воображения. Ничего, из описанного здесь, никогда не происходило в реальности и не могло произойти. Никаких тайных обществ и заговоров элитных групп нет и не было, так же, как и мафии. Все имена, даты и события в этой книге не имеют ничего общего с действительностью, а совпадения непреднамеренны и совершенно случайны. Абсолютно. Впрочем, после прочтения лучше всё это сжечь…

Уходить приходилось скрытно и незаметно, поскольку официально ни меня, ни моего спутника сегодня здесь не было. Маршрут был согласован на высоком уровне и все гарантии получены. Так что, если отряд Саадата не успеет нам помешать, то миссию можно будет считать законченной. Но только после возвращения.

Сидеть в мягком кожаном кресле «Айр Кинга» было удобно, но я чувствовал себя уязвимым в этой посудине. Защиты ноль… Двигатель натужно ревел и вибрировал, шасси били по колдобинам и ямкам относительно ровной песчаной дороги, самолётик подпрыгивал, торопился, а за большими круглыми иллюминаторами мелькала выжженая трава, верхушки пальм и далёкие, затянутые дымкой горы.

Взлёт получился коротким и резким. Удары колёс внезапно стихли и меня вжало в спинку кресла. Сидящий напротив, крепко сбитый мужик с красным лицом, чуть подался ко мне и тут же упёрся сильными руками в полированную крышку разделявшего нас стола.

Кричащая роскошь интерьера не вязалась с нашими задачами, да и настроению не слишком соответствовала. Через пару минут угол взлёта уменьшился и мой спутник потянулся к бутылке, вставленной в круглое отверстие держателя слева от себя. Из двух других отверстий он достал массивные хрустальные бокалы для виски. Небрежно плеснул тёмной янтарной жидкости, пролив немного на полировку стола, и подвинул один в мою сторону.

— Ну что, Григорий Андреевич, вырвались?

Я ничего не ответил, а он расстегнул верхнюю пуговицу камуфляжной куртки, называемой «бежевой цифрой» или попросту «оливье», и вытер лоб тыльной стороной ладони. Погон на нём не было.

— С днём рождения вас, — ухмыльнулся он. — Я не знал, честно говоря, просто услышал, как Сбитнев вас поздравлял. Через губу, кстати. Но вы ему такого жару задали, что понять его можно… Жёстко вы его отделали. Уважаю. Всю правду выложили, у него аж зад задымился.

Мой спутник раскатисто рассмеялся. Грубые черты его лица смягчились, и он поднял бокал. Я же к своему не притронулся. Голова раскалывалась. И гудела, как чугунный мост. Таблетки от давления два дня, как кончились, так что их отсутствие давало о себе знать. А может, и не из-за них. Мало ли причин для головной боли у не слишком молодого человека…

Я медленно повернул голову до упора, выворачивая, насколько было возможно вправо и вверх. Натянул мышцы, пытаясь улучшить кровообращение. Потом проделал то же самое в другую сторону. Стало чуть легче.

В салоне, рассчитанном на шестерых пассажиров, мы находились вдвоём — я и этот здоровый полкан. Серёжа. Наш, гэрэушный, но по службе я с ним не пересекался, только вчера познакомились. Я-то больше по «музыкантам» специализировался, да по прочим артистам. В последнее время в Сирию летал редко, а он, как я понял, постоянно сюда нырял.

— Поздравляю, короче, — отсмеявшись, продолжил мой спутник. — Сколько вам сегодня стукнуло, кстати?

— Тридцать семь, — неохотно ответил я и бросил взгляд на пилота. — Наоборот только. И не сегодня, а вчера.

Пилот был один, второе кресло пустовало. Я отвернулся к иллюминатору и посмотрел на редкие белые пёрышки облаков, тёмную блестящую гладь воды, и оставшийся далеко-далеко берег, жёлтый песчаный пляж.

— Да ладно? — недоверчиво протянул попутчик. — Семьдесят три что ли, если наоборот? Чё-то вы заливаете, по-моему, товарищ полковник.

Вот тебе и «что ли». Сам не заметил, как такое случилось. Семьдесят три. Как говорится, если ты проснулся утром и у тебя ничего не болит, значит ты умер. Вообще-то не так. Если прислушиваться к болячкам, то они сразу повылезают, но если у тебя есть задача и жизненная программа — ещё ничего не кончено. Живи и выполняй. Но и о здоровье не забывай, конечно.

Я глянул в глаза своему спутнику. Нормальный мужик, в принципе. Профессионал. Он кивнул, отсалютовал мне бокалом, запрокинул голову и влил в себя тёмную жидкость. И в тот же миг по корпусу самолёта волной прокатились короткие сильные удары. Как горсть камней. Борт тут же резко накренился и, сорвавшись, по большой пологой дуге понёсся к воде.

— Это что⁈ — выпучил глаза Серёжа.

— Дождь метеоритный, — бросил я, расстёгивая привязной ремень. — Из зенитной вдарили, что ж ещё!

В левом борту появилось несколько свистящих отверстий.

— Игорь! — крикнул я, вскочив с кресла и устремляясь к пилоту. — Игорёк, что⁈

Из глаз брызнули искры. Я зарычал и заскрежетал зубами. Ноги стали ватными, а по позвоночнику пронёсся электрический импульс и вспыхнул в голове молнией. Поясницу прошило острой болью — слишком резко дёрнулся, как молодой, бляха… Но прислушиваться к ощущениям было некогда. Я как с горки скатился, пролетев вперёд, и понял, что Игорь ничего мне уже не ответит. Голова его свесилась на грудь, а белоснежная рубашка на глазах становилась кумачовой, пропитываясь кровью. Твою мать!

— Твою ж мать! — раздалось позади меня, будто мой спутник, повторил вслух мои мысли.

Игорь не двигался. Экраны перед ним были чёрными. Высота, скорость, авиагоризонт…

— Ты не против? — отрывисто бросил я Сергею, забираясь в неудобное узкое кресло второго пилота и морщась от боли в спине.

— Нет, — коротко ответил он. — Я не умею.

Времени на разговоры не было. Мы падали. Экран с маршрутом мигал, но остальные приборы на моей стороне работали штатно. Вроде бы. Вырубив автоматику, я левой рукой взялся за штурвал, а правой потянул рычаг закрылков, пытаясь выровнять положение.

Тысячу лет не летал. А на этом самолёте — вообще никогда… Сергей навалился вперёд, обхватил руками спинку кресла и не отрываясь смотрел на несущуюся навстречу воду. Я глянул на него, он побледнел, но не истерил, не паниковал. Я же сказал, нормальный мужик.

— Григорий Андреич, надо бы попытаться вернуться, — прохрипел он. — На берег…

— Держись, Серый, — процедил я сквозь зубы, с силой вытягивая штурвал на себя.

Ну же… Ну же…

— Ну же!!! — прохрипел я, задирая нос и сдвигая рычаг газа. — Давай!!!

Самолёт, едва не зарывшись в волну, резко вынырнул из пике и рванул ввысь, а мой товарищ, не удержавшись, повалился назад и отлетел к пассажирскому сиденью.

— Надо возвращаться, — повторил он, когда я кое-как выровнял положение. — До Сочи не дотянем.

— Да, кто его знает, — пожал я плечами. — Может, не дотянем, а может, и… наоборот. Но автопилоту капут. Да и хрен знает, чего ещё эти уроды продырявили. Тебе, кстати, ничего не отстрелили?

— Сука… — зло помотал он головой. — Обезьяны с пулемётами… Не отстрелили.

— Ну, и молодец, — кивнул я. — Везунчик ты, Серёжка. Значит надо двигать вперёд. Назад нам с тобой никак нельзя. И, главное, куда назад? На пляж опять? Так там уже наших нет, бармалеи засели. Или чё, предлагаешь в Хмеймим лететь? Типа, здравствуйте, вот они мы. Сам-то подумай. Проверь-ка лучше Игорька.

Но там и проверять нечего было. Игорёк пал на боевом посту.

— Ладно, — покачал я головой, — пойдём на Кипр. Это двести пятьдесят кэмэ всего. Плюс-минус. Ну-ка, вруби свой навигатор на мобиле.

— Блин…

— Чего?

— Да, не хотел я телефон включать…

— Ну, — усмехнулся я, — тогда пальцем ткни, куда лететь.

Он замешкался.

— Да не ссы ты, товарищ полковник, — покачал я головой, — проскочим. Давай только скорее, а то нам похоже бак пробили. Некогда титьки мять.

— Ладно, — недовольно выдохнул он. — Что ставить, Ларнаку?

— Нет, Никосию. Рисковать не будем, полетим в турецкую часть. Ты только Чечиткале забей, а не Эрджан. И смотри, бритов надо стороной облететь, а то у них там есть из чего пальнуть.

— Я уверен, они всю эту хрень и замутили. Твари.

— Это точно, — усмехнулся я, это действительно они расстарались. — Англичанка гадит, да? Жаль, сбросить ей нечего. Нет у тебя бомбы какой-нибудь?

— Нету, Григорий Андреевич. Нету…

На следующий день, ближе к вечеру, я прибыл в Управление на Ходынское поле, прошёл все необходимые посты и проверки и, наконец, вошёл в приёмную генерал-майора Прошина.

— Здравствуйте, Алёна Антоновна. У себя?

— Ой, Григорий Андреевич, здравствуйте, — разулыбалась обычно строгая секретарша с капитанскими погонами. — Заходите сразу, он вас ждёт уже. Спрашивал два раза.

Я глянул на часы, убедился, что не опоздал и шагнул к двери.

— Товарищ генерал, разрешите? — произнёс я, приоткрывая дверь.

Кабинет был просторным, светлым, современным с большими окнами. В глубине стоял массивный письменный стол с приставленным к нему длинным столом для совещаний.

— А-а-а, дядя Гриша, проходите, заждался уже, — хозяин кабинета встал из-за стола и сделал несколько шагов мне навстречу. — Небыстро вы в этот раз.

«Дядя Гриша»… Я сразу всё понял. Сука, Сбитнев, наклепал уже, козёл… Я ему, может, и зря вчера выволочку устроил, да только, всё равно, не жалел, что рубанул правду-матку. Кто-то же должен был этому мудаку объяснить дважды два четыре. Таких он там дел наворотил. Мало что парней не сберёг, так ещё секретное оборудование просохатил. Олень. А там ведь и материалы находились… Ладно… Тихо… Надо было успокоиться.

Генерал меня обнял, а я обнял его. Просто братская любовь…

— Садитесь-садитесь, — заулыбался он и вернулся на своё место. — Что будете?

— Кофе, — кивнул я. — Маленькую чашечку. Ристретто.

— А сердце, давление в норме? Можно вам такой крепкий пить?

— Можно, Саша, можно, — усмехнулся я, назвав его по имени, и он тоже понял, что я понял.

Все всё поняли, в общем… Неофициальное обращение, дружеская обстановка, вроде мы уже не начальник и подчинённый, а просто старые приятели. Ну-ну… Мой «приятель» нажал кнопку на селекторе и попросил принести кофе и коньячный набор.

— Впечатлён, как вы с самолётом управились, — улыбнулся генерал.

— Да, это что! Пустяки, я ещё и вышивать могу. Крестиком, как кот Матроскин. Мне же это только и остаётся теперь, да?

— Дядь Гриш, — немного грустно, улыбнулся он. — С днём рождения вас. Мы приказ подготовили о награждении и подарок.

— Подарок? — удивился я. — Подарок — это здорово. Ценный, надеюсь?

— Да, всё, как положено, ценный подарок, — кивнул он и стал серьёзным.

В юности он походил на бравого гренадёра — ему бы кирасу и усы погуще, и вылитый был бы… А теперь вот раздобрел, плешь завёл, пузцо…

— Я ничего не могу сделать, вы поймите… Сбитнев мужик говнистый, гражданский, к тому же. Я на него надавить никак не могу…

Генерал вздохнул. Я тоже. Да чего там объяснять, всё было понятно. Постучав, вошла Алёна Антоновна и поставила на приставной стол красивый серебряный поднос с двумя маленькими чашечками кофе и бутылкой французского коньяка. Ещё на подносе нашлось место горькому шоколаду и тонко нарезанному лимону.

Я скользнул взглядом по крутым бёдрам и крепким ногам секретарши. Ей было чуть за сорок, в отличной форме, в самом соку… Она поймала мой взгляд и улыбнулась. Я ей в отцы годился. Я тоже улыбнулся и подмигнул. Саша взял бутылку и налил на донышко в пузатые бокалы на низких ножках.

— Правильно вы ему высказали, — кивнул он, когда Алёна Антоновна вышла из кабинета. — Сбитневу этому. Мудак он, это ж все знают. Но мудак с поддержкой в высоких кабинетах. За ним большие люди стоят. Так что…

Так что надо засунуть язык в одно место и не высовывать. А то, что из-за таких вот хорьков, как этот Сбитнев, мы пацанов молодых теряем и вообще годы работы под откос спускаем, это никого не волнует. Главное, не нарушить его покой. Сука. Моя бы воля, я б его лично к стенке поставил и привёл в исполнение без суда и следствия…

Ещё кофе не выпил, а уже защемило в груди…

— А мы вас… будем в качестве консультанта привлекать, — улыбнулся Саша. — Директор уже приказ подписал.

— Быстро, — хмыкнул я.

— Да-а-а… сами знаете, с этим делом не тянут обычно. Раз два — и в дамках. Ладно, давайте за вас. Я, между прочим, завидую вам. Моя бы воля, давно б на покой ушёл, но начальство не отпускает, а вы можете ничего не делать и просто жить в своё удовольствие. Отдых, сказать по чести, вы уже давно заслужили. Вон ещё когда уйти могли. Я вам, кстати, очень благодарен, что не ушли в своё время…

Мы чокнулись. Я едва пригубил и отставил бокал.

— За рулём, — кивнул я, отвечая на вопросительный взгляд генерала.

— Ну да, ну да… Григорий Андреевич, да не расстраивайтесь, правда. Работа будет. Не такая, конечно, как вы привыкли, поездки не обещаю, но и дома в четырёх стенах сидеть не придётся. На возраст же нужно поправку давать. Ну, не планировали же вы до ста лет по горячим точкам мотаться? Вон как с этим самолётом вышло… Ну, честное слово! Геройство, конечно, но и стресс.

— Да, — улыбнулся я. — Разумеется. Всё правильно, Саша, засиделся я. Давно пора молодым дорогу уступить. Пусть теперь они мозгами шевелят, а я настурции разводить стану. Не переживай, я всё понимаю. Молодым везде у нас дорога, а нам, старикам, это самое, да? Ну что же, так и должно быть…

Должно… Должно, да не обязано! Я помотал головой. Накатила и злость, и обида, и, одновременно, понимание, что всё действительно было правильно, и пришла моя пора. Вот так… раз, и пришла пора…В общем, как говорят писаки, я испытал сложную гамму чувств и всё такое прочее.

— Вот увидите, вам понравится, — подмигнул мне Саша. — Обязательно понравится.

— Уже нравится, — кивнул я. — Уже…

На столе тирликнул сигнал селектора, но генерал не успел отреагировать. Дверь распахнулась. Я обернулся и увидел очень немолодого человека в штатском. Он был однозначно старше меня, а вот гляди-ка, продолжал, надо полагать, нести службу на благо родной страны.

— Вот они, — широко улыбнулся посетитель, — герои нашего времени. Коньяки распивают. Парят в лучах славы и нежатся в комфорте.

Дед этот был совершенно лысый с рыхлой картофелиной носа и глубокими морщинами. Скулы напоминали два яблока и делали его похожим на куклу-марионетку с ярморочной площади. Из-за покатых плеч и сгорбленной тощей фигуры, его дорогущий костюм выглядел мешковатым.

Улыбка на иссушенных губах казалась виноватой, но взгляд его меня поразил. Молодой, энергичный, хищный и… властный, что ли. Хотя, нет, неудачное слово, не знаю… В общем, взгляд человека, знающего намного больше, чем другие.

— Алексей Михайлович, — поднялся с места Александр и показал на меня рукой. — Позвольте вам представить…

Дед добродушно рассмеялся, перебивая генерала:

— Помилуйте, ну кто же не знает Григория Андреевича.

Это меня, то есть. Он сделал несколько шагов в мою сторону и протянул руку. Я поднялся со стула и пожал её.

— Стрелец, — представился я.

— Знаю-знаю, Григорий Андреевич, — засиял он и крепко, совсем не по-стариковски сжал мою ладонь. — Товарищ Стрелец у нас человек легендарный. Он и самолёт посадит и дворец Амина в одиночку возьмёт.

— Никак нет, — серьёзно ответил я. — Я не по боевым операциям. А теперь вообще всего лишь консультант. А самолёт… Жить захочешь, знаете ли, и космический корабль посадишь.

Все засмеялись. Дед тоже засмеялся, а вот фамилию свою не назвал. Интересный кадр. Кто же он такой? Меня знает, а я его нет… А я думал, что знаю всех… Алексей Михайлович, значит… Интересно… Откуда такой реликт выплыл… Ну, ладно, разузнаем, что за фрукт, чтоб не скучно было на пенсии дома сидеть.

— Ну, что же, товарищ генерал, — кивнул я. — Пора и честь знать. Разрешите идти?

— Григорий Андреевич, — чуть смутился Прошин. — Спасибо, что зашли. Мы в ближайшие несколько дней с вами обязательно увидимся. Я позвоню, мы сядем и хорошенько поговорим. Обсудим сотрудничество. Лады?

— Лады, Александр Иванович. Лады…

Я подмигнул.

— Всего доброго. Вам тоже, Алексей Михайлович.

— И вам, и вам, — расплылся в улыбке дед. — Всего хорошего…

— Всё в порядке у вас? — услужливо и одновременно пренебрежительно-равнодушно спросил молодой официант с закрученными усами.

— Воды принесите, пожалуйста.

— С газом, без газа?

— «Боржоми», если есть.

— Конечно, — кивнул тот. — Сейчас принесу.

Он исчез, а я снова задумался о своём изменившемся положении. Естественно, я только об этом и думал сейчас. Пенсионер, бляха-муха. Дожили.

Я сидел в каком-то мудацком баре на Садовой-Каретной, неподалёку от сада «Эрмитаж», и от всей души сочувствовал и сопереживал сам себе. Как быстро всё произошло. Раз, два, три. Вчера спасаю операцию, а сегодня уже выращиваю настурции…

Пижоны с умащёнными бородами и стеклянными взглядами поглядывали на меня с усмешками, а их девки на меня вообще не смотрели. Передо мной стоял не бокал, а ваза с густой кроваво-красной жижей, льдом, белыми, похожими на пенопласт, шариками и кусками фруктов. Даже пробовать не хотелось.

И вообще, зря я согласился на встречу с Максом. Надо было домой ехать. Мне всё здесь было противно. Прилизанные самовлюблённые мужики, их подруги, думающие лишь о бабках и с вызовом демонстрирующие свой достаток. Как мы вообще до этого докатились? Я решил, что если через десять минут он не появится, встану и уйду. Но он появился.

— Старичок! — радостно воскликнул он. — Гриша! Привет, родной!

— Да сам ты старичок, — незлобиво огрызнулся я и отмахнулся от его объятий и лобызаний.

Макс был моим давнишним и не слишком близким приятелем. Молодой, деятельный, весёлый. Родственник генеральской жены. У Прошина и познакомились, аккурат лет двадцать назад.

— Что это ты пьёшь такое? — усмехнулся он.

— Ничего. Это твои креаклы мне дурацкой херни намешали.

— Ой-ой-ой, креаклы! — заржал он. — Ты чего не в духе, старина?

— В духе. Ты же видишь, никто из них не корчится на полу от боли, все ходят на своих ногах. Это значит, я в духе. Старина.

Макс расплылся в улыбке. Он был рыхлым, но при этом живым, юрким, с богатой мимикой. На острие моды, в сумасшедших очках, в сумасшедшем пиджаке. В общем, продюсер из телеящика.

— Ладно-ладно, — хлопнул он по столику и обернулся, выискивая глазами официанта. — Чего суровый такой? Ты поесть заказал уже?

— Нет.

— Правильно, я сам закажу. Я знаю, что тебе сейчас нужно. Так, любезный, этот коктейль уносите. Для начала нам, пока будем ждать, эту вашу водку на инжире по три шота, а потом два двойных «Олд фэшн» с бурбоном. А вкушать мы будем гамбургеры с крабами. Гриш, тебе картошку или пюре из цветной капусты?

— Мне борща принесите, — кивнул я.

— У нас нет борща, — надменно ответил официант тоже с закрученными усами и окладистой бородой.

Тьфу! Прям секта какая-то.

— Он шутит, шутит, — пояснил Макс. — Так… Давайте, с домашними чипсами. Вот, а что потом, мы подумаем ещё. Спасибо.

— Максим, почему тебе нравятся извращения? — спросил я, когда официант ушёл. — Надо было тебя взять с собой в командировку хоть раз, чтоб ты на настоящую жизнь посмотрел, вот без всей этой дребедени. Гамбургеры ему подавай и хот-доги из крабовых палочек. Почему нормальную еду нельзя заказать?

— Это какую? Селёдку что ли да щи?

— Да уж всё лучше этого твоего пижонства.

— Сразу видно древнего человека, — засмеялся он. — И при ужасах царизма, и при коммунистах пожить успел. Скучаешь теперь, наверное. А я человек молодой. Ты из прошлого, а я — из будущего. Но это ничего, это даже хорошо.

Я хмуро кивнул:

— Будущее вызывает очень много вопросов, но ладно уже, рассказывай, зачем ты меня сюда вытянул и чего хочешь.

— Вот ты какой шустрый, сразу к делу, сразу быка за рога, — покачал он головой.

— Да, пока ты ещё не на этих самых рогах, а то знаю тебя, накидаешься за пять минут. А я устал. Мне отдыхать надо. Возраст.

— Ну, хорошо, старый ворчун… — усмехнулся он. — В общем так, Гриша, я начинаю большой проект, посвящённый Советскому Союзу.

— В зомбоящике своём? — уточнил я.

— Да, на телевидении. Это будет просто пушка, Гриш! Реалити-шоу «Назад в СССР»! Представляешь? Мы строим целый город и деревню, чтоб всё, как взаправду! Вот там и борщ будет, и селёдка под шубой и пельмени магазинные. Всё вообще.

— И зачем это?

— Ты что! — воскликнул он. — Не понимаешь? Сейчас совок — это самый тренд! Все только про Союз и говорят. Буквально бредят им. Модно, и у целевой аудитории востребовано! Будем туда закидывать участников, чтоб выживали и смотреть, как они справятся. Шикарная идея, да?

— Не знаю, — покачал я головой. — А от меня тебе что надо? Я участвовать в этом барахле не буду.

— Ты мне нужен в качестве консультанта.

О! Кажется, действительно, консультации — это всё, на что я сейчас способен…

— Так тебе же за полтинник, Макс, — пожал я плечами. — Ты и сам при Советах пожить успел. Как я тебя консультировать буду?

— Да что я там успел? Я ж ребёнком был. Но дело даже не в этом. Мне консультант нужен по силовым структурам, КГБ главным образом, по партийным органам. Соглашайся, Гриш. Во-первых, это деньги. Оплата будет очень и очень достойной, понимаешь? Не гигантской, конечно, но, всё равно, достойной. Во-вторых, это интересно. Ну, правда, поверь, проект будет очень крутой. Хочешь, я тебя свожу посмотреть?

— Только не сегодня, — помотал я головой.

— Нет, конечно, сегодня уже поздно, вечер, темнота. Но можем завтра сгонять. У нас прямо деревня настоящая, в Тульской области. Почувствуешь себя в своей молодости. Ты не представляешь, сколько у нас уже заявок на участие. И это при том, что официально кастинг ещё не объявлен.

Принесли инжирную настойку в маленьких толстостенных, будто вырезанных из кусков льда рюмашках. Макс без раздумий закинул в себя сразу три шота подряд. Я только головой качнул.

— Послушай, — кивнул я ему. — Как ты можешь этот проект делать, если ты Союз ненавидишь лютой ненавистью?

— Я тебя умоляю! — вздёрнулся он. — А ты что ли его любишь? ГУЛАГа тебе не хватает, или чего? Дефицита всеобщего? Подавленности? Лжи? Тотальной депрессии? Хотя, ты-то в системе был, соскучился видимо по упоению властью. Только, кроме твоего упоения, ничего там не было доброго.

Идиот. Я властью под пулями «упивался», страну защищая.

— Сраный тоталитаризм, — не унимался он, — диктатура, блин, пролетариата и геронтократия. Тошнота! Одевались, как обсосы, за тряпку фирменную удавить готовы были. Нарушили социальную и экономическую эволюцию. Цивилизацию сломали. Замордовали, угробили, извели миллионы людей, а после обосрались.

— Войну выиграли и индустрию создали, — пожал я плечами, стараясь сохранять хладнокровие. — И, если отбросить твои тупые клише, начали строить общество будущего. Антикапитализм, или, если больше нравится, посткапитализм. И Запад твой любимый к нему же когда-нибудь придёт, только нескоро. А мы имели шанс влететь туда на златогривом коне! Ну, сбились наши руководители, не туда пошли, затупили старики-разбойники, но исправить ситуацию можно было. Дело-то новое, неизведанное, и если б не…

— Если бы да кабы, — перебил меня Макс. — Сбились и ушли не туда. В жопу ушли. Скажи лучше, каков конечный результат? Я сам скажу! Результат — пшик. Да ты и сам мне говорил, что всё в Союзе этом прогнило перед развалом.

— Гниль надо было вычистить и двигаться дальше к процветанию и…

— Ай, — махнул он рукой, снова не желая слушать, а потом взял рюмку, стоящую передо мной, заглотил и продолжил:

— Если бы не Штаты, хрен бы мы чего достигли, ты не соображаешь что ли? И войну бы не выиграли и никакой индустрии не построили бы. Они нам всё дали, а мы своими кривыми ручонками только Беломорканал и сумели выкопать. И то мелко вышло, корабли не проходят, за дно цепляются. Если бы не Америка, хер бы что было при советах.

— Макс, ты дурак что ли? — тихонько спросил я. — Нет, ты правда во всю эту ахинею веришь? Или просто позлить меня решил?

— Нет, Гриша, — самодовольно расплылся он в улыбке и потянулся за следующей рюмкой. — Я знаю факты, а в ахинею веришь ты. Поэтому ты мне и нужен, понимаешь? Без тебя ведь никак! Мне надо, чтобы совок выглядел даже натуральнее, чем был на самом деле, улавливаешь? Потому что это мега крутой тренд. А кто направляет тренд, тот что? Тот будет при бабках. Поверь, рейтинги мы соберём такие, что все остальные каналы…

— Да иди ты в пень, Макс!

— Чего? — захлопал он глазами.

— Я говорю, иди ты в пень, — спокойно повторил я и встал из-за стола.

Повторил спокойно, но в груди всё клокотало. Это как можно быть таким идиотом, чтобы в пятьдесят с гаком нести вот эту тупую дичь? Пусть он и не самый умный, но пятидесяти-, сука, летний деятель культуры!

— Ты чего, Гриш? — удивлённо воскликнул он и попытался ухватить меня за руку.

Но это было зря, конечно. Я в свои семьдесят три был покрепче этого дурачка и рванул руку так, что он чуть не грохнулся вместе со стулом.

— Ещё раз увижу — убью, сука!

Это, конечно, была фигура речи, но он поверил и отшатнулся. Разозлил меня, гад. Самодовольный урод. Любитель крабовых хот-догов. Надо сказать генералу Прошину, что у его жены родственник настоящий мудак.

Я вышел из душного бара. Чувствовал себя херово. В спину опять вступило, в груди жгло, голова разболелась. Надо было просто выспаться. Ну, и давление померять. Я решил, что сейчас пройдусь немного и мне станет лучше. Последние несколько дней выдались суматошными и непростыми, да и этот придурок нервы вздёрнул. И так были вздёрнуты, а теперь вообще…

Я перешёл через дорогу, глянул на грозно возвышающийся зиккурат слева. Надо же было такую хрень построить. Повернул в сторону Делегатской улицы и зашагал вперёд. Вроде полегчало. Было поздно, темно и прохладно, весенний воздух освежал, в небе поблёскивали звёзды.

Я двигал по узкому тротуару вдоль сквера, дышал глубоко, радуясь тонким ароматам цветения. Листья уже распустились и пятнадцатиэтажку с «Азбукой вкуса» было практически не видно за деревьями. Я неспешно шёл дальше, к следующей «свечке», на первом этаже которой помещалась почта. Деревья закончились, я мерно вышагивал вдоль парковки, заставленной машинами и вдруг…

Или показалось?..

Я остановился. Нет, не показалось… Из глубины тёмного двора, со стороны гаражей повторился странный звук, похожий на сдавленный стон. Какого хрена…

Я осмотрелся, поблизости никого не было. Звук повторился, на этот раз он стал отчётливее. Совок ему, видите ли, не нравится. Да только я не припомню, чтобы при совке в центре Москвы, никого не боясь и практически открыто, людей грабили да насиловали.

— Помогите… — вскрик вмиг оборвался…

Я быстро прошёл вглубь парковки, подошёл к дому и прижался к стене. В позвоночнике снова стрельнуло и в висках появились противные молоточки. Почта была темной, нихрена не видать, свет в окнах квартир не горел. Почти. Сжав зубы, я ещё продвинулся вперёд, стараясь ступать неслышно. Вспомнил молодость, как говорится…

На мгновенье мне почудилось, будто сзади кто-то есть, и я резко обернулся и присмотрелся. Но нет, ничего и никого подозрительного не заметил. Нервишки, похоже, пошаливали…

Звуки возни и стоны стали громче, и я прошёл дальше и заглянул за угол. Присмотревшись, различил три тёмные фигуры. Двое из них, несомненно мужчины, запихивали вырывающуюся, судя по всему, женщину в большую машину.

— Давай скорей! — долетел до меня сдавленный голос. — Да не цацкайся ты с ней! А ты, сучка, только пикни ещё, я тебя вспорю сразу по всей длине, от пилотки до пасти!

— Стонать будешь, когда мы тебя жарить начнём в три смычка, — со смешком добавил второй.

Он с глухим звуком ударил жертву по пояснице и она, охнув, затихла, перестала трепыхаться.

— Вот так, — удовлетворённо бросил первый.

Голос был низкий, звериный, с выразительным акцентом.

Они находились от меня в нескольких метрах, под большим разлапистым деревом, скрывающим происходящее от жителей верхних этажей. Да и со стороны дороги тоже ничего не было видно. Прямо в центре Москвы, под окнами жилого дома, хоть и с обратной стороны. Твою же мать! Как это возможно⁈ Ничего ведь твари не боятся!

Ладно. Два гражданских урода — это раз плюнуть, даже с прострелом в спине. К тому же на таких мразей у меня зуб. Я их на дух не переношу. Мне их порвать хочется, головы пооткручивать…

— А ну, — устало сказал я, делая несколько шагов в их направлении. — Оставьте девушку в покое.

На миг всё стихло. Нет, не на миг… Пожалуй, на пару секунд. Именно столько длилась абсолютная тишина, будто время замерло. Не было слышно ни одного звука. Ни одного… А потом мир снова ожил. Где-то сверчок цвыркнул, где-то машина тормознула, ветерок, листва… Всё стало, как обычно. И тут же мне в глаза ударил яркий свет фонаря. Но я даже не поморщился.

— Девушку оставьте, — повторил я.

— Чего? — услышал я насмешливый голос. — Деда, ты спутал, аптека не здесь, тебе в другую сторону. Иди, пока тебе хронических заболеваний не добавили.

— Я повторять-то не привык, сынки, — хмыкнул я. — Иди сюда, милая. Ты там жива?

— Слышь, старый, дёргай отсюда-на! — вступил низкий звериный голос.

Из-за фонаря, бьющего в глаза, мне их не видно было. Никак не разглядеть.

— Вот ведь шакалы, — чуть прищурился я, и в тот же момент увидел кулак, летящий мне в лицо.

Ну-ну. Рука взмыла автоматически. Блок, удар, резкий поворот и локоть нападавшего согнулся в другую сторону.

— Да не ори, ты ж мужик.

Дикий вопль пронёсся над округой. Я дёрнул парня на себя и заткнул ударом по горлу. В то же мгновенье перехватил кисть второго шакала, вырвал фонарь и этим фонарём наотмашь рубанул ему по роже. Фонарь разлетелся на куски.

— Разве вас не учили, что к пожилым людям надо уважительно относиться? А уж про девушек и говорить нечего.

Хотел пропнуть ему по бубенцам, да спину пожалел. Свою, разумеется. Она и так скрипела, и заставляла лететь искры из глаз. Так что я шагнул к заливающемуся кровью мерзавцу и коротко ткнул указательным пальцем под нос, точнёхонько над верхней губой. Он, не пикнув, тут же рухнул на асфальт.

В доме начали зажигаться окна, и стало светлее. Девушка в чёрной кожаной куртке похоже пришла в себя и поднялась на ноги.

— Ты как, дочка, цела? — кивнул я ей.

— Да, — спокойно ответила она.

На ней были тёмные спортивные брюки и белые кроссовки.

— Ну, и молодец. Ты здесь живёшь или тебя проводить? Точно в порядке?

— В порядке, — вздохнула она и…

Старый дурак!!! Сердце оборвалось… А ещё на пенсию не хотел уходить! Мозги-то уже всё, высохли… Эмоции одни остались! Нюни!

— Что ж вы так? — вроде бы даже с грустью спросила девица. — Григорий Андреевич, вы же один из самых опытных спецов, а как детсадовец попались…

— Зато потешился, — без выражения ответил я. — Дружки-то твои не скоро в строй вернутся.

— Они и не вернутся…

В руке девица сжимала пистолет с глушителем. Большой чёрный пистолет, показавшийся мне в этот момент живым, безразличным и неумолимым животным.

Чфф… Чфф…

Он два раза негромко плюнул в сторону лежащих на асфальте бандосов и повернулся ко мне…

2. Вещества и существа

Нас разделяло несколько шагов. Сколько раз за всю жизнь на меня смотрел ствол, подсчитать я бы не смог. Как и то, сколько в подобных ситуациях было сделано бросков и обманных движений, сколько было принято молниеносных и дерзких решений, сколько сломано шей и выбито мозгов… Подсчитать можно было только количество шрамов на моём теле…

Эта девица, вероятно, была из наших… И находилась она сейчас в очень выгодной позиции. В груди у меня стало пусто, а в голове морозно. Как всегда, в такие моменты. Нужно было отбросить мысли и стать машиной.

— Кто меня заказал? — спросил я, изобразив печаль и пытаясь вовлечь исполнителя в эмоциональный контакт.

Вопрос был непраздный, ведь все хвосты я подчистил, давно уже подчистил… Непраздный, но неактуальный, просто нужно было что-то говорить. Кто и зачем, будем разбираться потом, а сейчас нужно было действовать. Тело привычно напряглось, внимание сконцентрировалось, и все мелочи, типа прострела спины и прочей ерунды просто исчезли.

— Кто? — повторил я, вглядываясь ей в глаза и незаметно перенося центр тяжести на левую ногу.

Давно я лунную походку не тренировал… А зря… Глаз девицы я разглядеть не мог, а вот губы… губы были хорошо видны. Они вдруг растянулись и превратились в грустную улыбку, как у клоуна.

— Спрóсите у вечности, — нервно ответила она и резко подняла руку с пистолетом, направив его мне в лицо.

И тут же, безо всякой паузы я получил сильнейший удар по затылку. Пистолет едва заметно дёрнулся и прежде, чем наступила темнота, я успел услышать короткое «чфф»…

Ощущение было таким, будто я закрыл глаза и сразу же открыл. Открыл и снова увидел темноту. Правда, не такую густую, кое-что изменилось. Страшно болел затылок и… судя по всему, я лежал на спине. Точно, лежал на спине, причём не на асфальте, а в траве.

Значит… она меня не убила… хм… промахнуться она точно не могла… Кто-то подлетел сзади и саданул по затылку… И как же я не заметил? Ерунда какая-то. И зачем вся эта постановка была нужна, если я остался в живых?

Я снова прокрутил всё произошедшее в голове и… Стоп… Было ещё кое-что! Точно! Когда наступила темнота я что-то слышал. Да, конечно… Был неприятный повторяющийся звук, электрический… жужжащий. Как зуммер. Д-з-з-з-з-з… д-з-з-з-з-з… д-з-з-з-з-з…

А потом… Потом возник мужской голос, несколько раз повторивший сообщение. Звучал он с помехами, будто по радио:

«Николай, Женя, Татьяна, Иван. Сто пятьдесят четыре, шестьдесят. Анна, Марина, Полина, Люда, Ирина, Ольга, Полина, Ульяна, Харитон»…

Я автоматически сложил первые буквы имён. НЖТИ 154 60 АМПЛИОПУХ 3415 9028. Получилась полная хрень, напоминающая сигнал «Жужжалки», которую на Западе называли радиостанцией Судного дня… Но ко мне это не могло иметь никакого отношения. Абсолютно точно.

Значит, времени прошло прилично, и я находился там, где слушали Жужжалку… Я прислушался, но кроме звука ветра ничего не услышал. Где-то в далеке проехал грузовик. Хм… с натужным звуком, как в старину… Было холодно, вернее вроде бы не холодно, но я замёрз. Интересное кино… Возможно, пробыл в отключке гораздо дольше, чем казалось.

Я полежал некоторое время, не двигаясь и внимательно вслушиваясь в окружающие меня звуки. Небо начало просветляться. Похоже, рядом никого не было. А ещё было похоже, что меня вывезли и бросили. Зачем? Подумали, что всё равно сдохну и не стали добивать?

Крайне непрофессионально и маловероятно. Или хотели, чтобы я вернулся? И специально дали послушать сообщение? АМПЛИОПУХ… НЖТИ 154 60 АМПЛИОПУХ 3415 9028. Надо же, запомнил. Помогали, значит, капельницы для мозгов.

Я пошевелился. Провёл руками вокруг себя. Трава, бляха. Сухая трава, что для мая месяца не слишком характерно. Полежав ещё немного, я сел. Поднял торс из положения лёжа на спине. Хм… сел легко, даже пятки от земли не оторвал. И в спине ничего не щёлкнуло. И не дёрнуло. Это как? Знал бы, давно попросил кого-нибудь в затылок «заглянуть». Ты подумай, как говорится, какая связь…

Затылок, кстати, болел. Я осторожно прикоснулся, ощупал его пальцами и сжал зубы. Долбанули мне капитально, судя по всему. Волосы были в запёкшейся крови. Я медленно встал и огляделся. Голова не кружилась, не тошнило. Это плюс. Находился я, судя по всему, на краю большого чёрного поля. Было видно бескрайнее небо, светлеющее с одной стороны, и огни деревни, расположенной сразу за полем. Я увидел дома, заборы… Температура по ощущениям… градусов пятнадцать…

Поёжился. Вдалеке закукарекал петух, откликнулся ещё один, третий, залаяла собака, завёлся трактор. Начинался новый день.

Постояв, я решил идти в деревню. Если меня бросили в поле, то очень сомнительно, что там будет поджидать засада. Хотели бы добить, добили. А раз не добили, значит задача не стояла. Значит, нужно было меня изолировать на какое-то время. Ценой жизни исполнителей? Ладно, потом подумаю. А сейчас… чем раньше я вернусь, тем больше нарушу планы своих… недоброжелателей…

Я сделал несколько шагов, запинаясь о комья земли. Идти было неудобно и непривычно. Я наклонился… Охренеть! На мне были кирзачи и… галифе что ли? Как у отца. Ну, собственно, у меня тоже такие имелись в своё время, но вспомнил я именно про батины, хотя самого его никогда не видел. Он погиб в Корее, аккурат перед моим рождением.

Его не стало, а брюки сохранились, и я ездил в них на картошку, куда нас гоняли в институте. В такую же, кстати деревушку… М-да… И кто же меня переобул и переодел? Любопытно… Может, у меня провал в памяти?

Я проверил карманы. Пусто — ни телефона, ни документов, ни денег. Ничего. Зашибись. Ну, ладно, это не самая серьёзная проблема, где, как говорится, наша не пропадала… Первым делом надо было выяснить, какое сегодня число. И где я нахожусь.

Я двинул в сторону деревни. Обошёл поле по периметру по мягкой грунтовой дороге, чтобы не скакать по вывернутым пластам земли, но, прежде чем идти в люди, забрался в еловый околок, маленьким островком торчащий на краю деревни.

Затаился среди тонких, жидких и кривых стволов, чтобы не отсвечивать и не привлекать внимание в столь ранний час, а заодно понаблюдал, нет ли какого нездорового движения. Всё выглядело вполне обыденно. Традиционно даже. Десятилетия проходят, а в нашей русской деревне ничего не меняется — те же дома, те же заборы и даже техника та же самая. Умели же делать…

Мало-помалу рассвело. Фонари погасли, повсюду раздавались утренние звуки. Я решил выбираться. Пройдя по улицам деревни, обратил внимание, что и здесь дороги были грунтовыми, без асфальта.

Зато и пахло по-настоящему, по-деревенски. Дымок, уголь, навоз, скошенная трава, бензин и чистейший, хоть ложкой ешь, воздух. Для любителей «био» самое оно.

Подняв облако пыли, протарахтел мотоцикл, «Урал» с коляской. Дождей, похоже, давно не было… Чуть поодаль прогромыхала шишига. Прям заповедник какой-то. Впереди показались коровы. Они потянулись долгой медлительной вереницей, шагая мне навстречу.

Солнце поднялось выше, щедро проливая золото на весь окружающий мир. Со мной поравнялся пастух лет сорока, с помятой рожей и в не очень чистой фуфайке. На ногах у него были точно такие же сапоги, как у меня.

— Здорово, сынок, — кивнул ему я и закашлялся. — Сегодня какое число, не подскажешь? А то дедушке память совсем отшибло.

Голос был, как чужой, горло саднило. Видать всё-таки простудился, лёжа на меже. Хоть бы почки не застудил да ещё кое-что важное, там и так проблемки имелись…

Пастух хмуро и укоризненно на меня глянул, покачал головой и, ничего не ответив, прошёл мимо. Сделав несколько шагов, обернулся и снова покачал головой.

— Студент, — неодобрительно бросил он, на ходу.

Почему, интересно, студент? Я зашагал дальше, мысленно на все лады склоняя этого самого «студента». Студент, студента, студенту, студентом… Почему студент? Шагал, шагал и остановился, как вкопанный перед зданием администрации. Только… только это была не администрация, а… сельсовет. На стене, рядом с дверью не очень ровно была прибита соответствующая табличка.

РСФСРИСПОЛНИТЕЛЬНЫЙ КОМИТЕТКрасноперниковскогоСельского Советадепутатов трудящихсяЗаокского районаТульской области

В голове шевельнулось что-то забытое, но неуловимое, будто укутанное ватой. Я нахмурился. На козырьке над крыльцом был закреплён транспарант с призывом, начертанным белой, местами стёршейся краской на старом выцветшем серо-красном, фоне. «ПРОВЕДЁМ СЕВ ВОВРЕМЯ!»

Я покрутил головой. Дома в округе были добротные, но серенькие, с серенькими же шиферными крышами. Никакой металлочерепицы, синей, коричневой, красной кровли — только шифер, причём не новый, старый, с тёмными пятнами. Заборчики такие… как из юности моей. Вот только… что-то в этом всём меня смущало… в чём-то чувствовался обман… В чём только, я не мог понять.

К сельсовету подкатил газик защитного цвета с брезентовым верхом и чёрными номерами. Белые буквы на чёрном фоне: «62−02 тул». Понял! Машины. Их было мало, но я не увидел ни одной иномарки…

Открылась дверь, и из газика вышел крупный дядька лет пятидесяти в видавших виды офицерских сапогах, пошарканной кожаной куртке и широкой, немного засаленной твидовой кепке. Он шарахнул дверцей и, вспугнув трёх пыльных кур, клюющих камушки у крыльца, прошагал мимо меня, поднялся по ступенькам, открыл дверь ключом и скрылся внутри.

И тут мне всё стало ясно. Даже странно, что я сразу не сообразил. Я даже хлопнул себя по лбу. Ну, конечно! Макс! Без него здесь явно не обошлось. Это же его телевизионный проект! Назад в СССР! Правда, зная пижонство Макса, я ожидал бы чего-то более гламурного и яркого, а здесь была самая обыкновенная деревня. Но телевизионщикам, разумеется, виднее, что нужно для поддержания высоких рейтингов.

Я вошёл следом за дядькой в кепке. Дверь на тугой пружине громко хлопнула, и я зашагал, гулко топая тяжёлыми кирзачами по широким деревянным половицам. На стене в коридоре висели портреты передовиков и пришпиленная к доске газета «Правда». На стенде рядом стояли спортивные кубки. Я мельком глянул на «Правду». Семьдесят седьмой год. Зашибись. Главное, листы не жёлтые… Интересно это архивная газета или они напечатали копию?

Ну, Макс, получишь ты у меня! Я разозлился. Нет, получилось эффектно, чего уж там, да только не по-человечески как-то. Во-первых, постановка с похищением и девицей-киллершей стилистически не соответствовала вот этому совершенно советскому селу. А, во-вторых, я вполне ясно дал понять, что ничего общего с ним иметь не желаю. Так он ещё и усугубить решил ситуацию, удар по затылку организовал. Это уж вообще ни в какие рамки! Ну ничего, придётся мне ещё разочек с ним увидеться!

Козья морда. Точно, его рук дело! Хотел, чтобы я как бы случайно сюда попал, будто во времени перенёсся. Сто процентов. Ну, я сейчас его башку ему же в жопу засуну.

Я уверенно вошёл в открытую дверь кабинета с табличкой «Председатель». Тот самый мужик из газика стоял у радиорепродуктора и крутил ручку громкости. Обернулся ко мне и, ничего не сказал, слушая дежурный голос диктора.

Развитие советского общества происходит сейчас под нарастающим воздействием идей двадцать пятого съезда партии. Воспринятые миллионными массами, они становятся материальной силой, могучим ускорителем нашего роста…

— Председатель значит? — хмыкнул я.

Он кивнул, продолжая прислушиваться к бормотанию диктора.

Подготовка к юбилею и обсуждение проекта Основного Закона — органически связанные, исключительно важные политические кампании. Партийные комитеты стремятся проводить…

— Чего тебе? — уточнил он, поскольку я ничего не говорил и просто смотрел на него.

Смотрел я, правда, не слишком дружелюбно, непроизвольно примериваясь, куда ему садануть, чтоб вырубить с одного удара. Но дядька-то, может, и не виноват был, что со мной такое произошло. У него было простое широкое лицо, внимательный взгляд, щётка усов под носом. Хотя… нет, что-то он должен был знать, наверняка должен был…

— Максим Хватов где? — хмуро спросил я.

— Не знаю такого, — помотал головой дядька. — Это кто?

— Это кто? — хмыкнув, переспросил я. — Серьёзно? Это ваш продюсер!

— Что за продюсер, из иностранной делегации что ли? Тот что их сопровождал?

— Это тот, кто весь этот балаган организовал, шапито и реалити шоу. Самый главный на проекте вашем. Где он, я спрашиваю?

— Вообще-то, — крякнул мужик, — самый главный, тот кто всё организовал и обустроил — это Брежнев, ну ещё первый секретарь обкома, тоже величина и председатель облисполкома. Но никто из них точно не Максим. Так что ты остынь, паря, и словами про балаган не разбрасывайся. Выпил что ли с утра пораньше? Или не похмелился? Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке, да?

— Ну ладно… — вздохнул я. — Вижу, в роль ты хорошо вошёл, молодец. Но не переигрывай, а то ни «Ники», ни «Оскара» не видать тебе, как своих ушей. Где Максим?

Он молча хлопал глазами и ничего не говорил. Я вздохнул.

— Я знакомый вашего Хватова, Григорий Андреевич Стрелец. Мне нужно с ним срочно связаться, но у меня телефона с собой нет.

— По знакомству, значит, — понимающе покивал председатель. — Так может село перепутал? У нас Красноперниково. А тебе куда надо?

— Мне? Мне домой надо. Ты кто, вообще такой? Артист? Театральный или из кино?

— Я не артист, я председатель, — тоном, которым говорят с неразумными детьми, объяснил он. — Жильцов Тихон Николаевич.

— Да хватит уже сценарий свой гнать! — раздражился я. — Я здесь не на экскурсии и не на съёмках.

А, кстати, про съёмки… Я внимательно осмотрел комнату. Под потолком висел круглый купол светильника. На бело-серой стене — выцветший портрет Ленина под треснувшим стеклом. У окна стоял крашеный на несколько раз большой сейф, чуть поодаль — пожелтевший шкаф с папками. Здесь всё было подобрано очень толково, включая репродуктор радиоточки, и висящее на стене зеркало в тёмной деревянной раме.

На столе стоял старый массивный телефон из чёрного пластика. Такие в фильмах про войну показывают. Стол тоже был старый. Всё прямо очень натурально сделано и мест, где можно разместить видеокамеру просто миллион.

Я пристально, испытующе посмотрел на председателя.

— Откуда ты такой взялся? — усмехнулся он. — С луны что ли свалился?

— Из ЦРУ, — отрезал я. — Заканчивай, Тихон Николаевич, свой телемарафон. Знаю я, чем вы тут занимаетесь. Отлично знаю.

Тот удивлённо поднял брови и пару раз моргнул. В этот момент хлопнула входная дверь и в коридоре раздались шаги.

— Ладно, — сердито кивнул я. — Каши с тобой не сваришь, я вижу. Мне позвонить нужно. Телефон работает или бутафория?

— Не работает, — пожал он плечами. — Обрыв на линии. Третий день уже кукуем.

— Достал уже, честное слово со своими играми! Какое число сегодня?

— Девятое с утра было…

— Да? А чего ж ты не на параде тогда? С днём Победы!

Он нахмурился.

Ну, потому что это был полный бред и не понимать он не мог. Меня отправили на пенсию одиннадцатого мая, в субботу. Вечером я встретился с Максом в баре. Потом случилась заварушка. Значит, сейчас должно быть минимум двенадцатое. А если предположить, что заварушка была не вчера, то, может, тринадцатое и даже четырнадцатое, но уж никак не девятое.

Я покачал головой.

— Девятое сентября, — добавил он.

— А-а-а, — с иронией в голосе кивнул я. — Ну, ясно. Семьдесят седьмого года.

— Точно…

Я подошёл к столу председателя, сорвал телефонную трубку, приложил к уху и услышал тишину. Телефон действительно не работал. В это время в кабинет кто-то зашёл. Я обернулся и увидел милиционера.

— Здорово, Николаич, — прищурился мент.

— Здорово, Михалыч, — спокойно ответил председатель.

— Есть мобильный? — спросил у него я.

— Чего?

— Понятно, — кивнул я и повернулся к милиционеру. — А у тебя, Анискин?

Он тоже был усатый. Щуплый, злой, лет тридцати, с пшеничными волосами, выпуклыми водянистыми глазами и красными веками. На Анискина из кино он явно не походил, но должность имел, вероятно, такую же. Участковый.

— А кто это у нас такой? — несколько игриво проговорил он и изогнул правую бровь.

— Да вот, — усмехнулся председатель, — сотрудник ЦРУ, Григорий Андреевич Стрелец. Вербовать меня пришёл, а заодно навести справки о Максиме Хватове. Ты не слыхал про такого?

— Нет, — нехорошо усмехнулся тот. — Про Хватова не слыхал, а вот про Стрельца слыхал, ещё как слыхал. ЦРУ, значит? Отлично, выходит скоро премию получим за задержание шпиёна… А я-то думал он студент. А оно вона, как оказалось. Все считали, что его с остальными студентами на уборку прислали, а он председателя вербовать приехал. Понятно.

— Выходит, что так, — заулыбался председатель. — Но, судя по тому, что голова в крови, не всё гладко в шпионской судьбе.

— Ага, — осклабился мент. — В ЦРУ его не учили, что у русских есть секретный приём, рессора от трактора «Беларусь» называется. Или чем там тебя приложили? Этот Стрелец, вчера в клубе подрался с шабашниками. С одним шабашником, с Мурадяном. Нос ему сломал, между прочим.

— Это он по личному поручению президента Картера, — усмехнулся председатель. — То-то я думаю, чего у него башка в крови. Выпытывал у шабашника Мурадяна, где агент Хватов прячется.

Они засмеялись, а вот я нет. Фамилия Мурадян вспышкой опалила мозг. Я прищурился, пытаясь понять, что здесь происходит. Это что, сюрприз от Макса? Вряд ли… Откуда вообще ему было знать? Нет, истории про ту давно забытую драку с шабашником Макс точно знать не мог. Да ещё и фамилию. Я и сам не помнил, что того придурка Мурадяном звали. Пятьдесят лет прошло, срок немалый. Так что никак не мог Макс знать об этом. Так откуда этот лейтенант знает?

— Пошли, Стрелец, — ухмыльнулся мент. — Будем протокол составлять. Заявление на тебя написали.

— Мурадян что ли написал? — уточнил председатель.

— Ну, а кто? Он, конечно. Иди сюда, я сказал.

Вот же Петрушка, пытается изображать настоящего мента. Бред какой-то. Я тряхнул головой, прогоняя морок, и почувствовал боль в затылке. Она накатила волной, а лейтенант с воспалёнными глазами шагнул ко мне.

— Пошли, тебе говорят!

— «Пошли», — усмехнулся я, — это когда послать просят. Тебя послать, Михалыч? Я правильно понял?

— Чё? — выпучил он глаза.

— А если приглашают пройти, говорят «пойдём». Запомнить довольно просто, если не хочешь, чтоб тебя посылали постоянно.

Председатель засмеялся.

— Я тебя сейчас так пошлю, говнюк, — озлобился мент и бросился ко мне, пытаясь вцепиться в руку. — Умник!

Я не стал его вырубать, просто ухватил за мизинец и резко вывернул, загибая в сторону и заставляя участкового изогнуться всем телом так, будто он резиновый. Впрочем, я тут же его отпустил, только немного подтолкнул. Ему даже больно не было. Почти. Но он от неожиданности резко вскрикнул и широко шагнув, чуть не упал.

— Ах, ты!!! — возмущённо заорал он. — Я при исполнении!!!

Я на него даже не взглянул. В этот момент все мои мысли смешались и разлетелись, выстрелив, как конфетти из хлопушки. И сердце ухнуло, и земля — из-под ног, в общем, всё это. Пока я усмирял мента, сам сдвинулся в сторону и сейчас оказался перед зеркалом.

И из этого старого, в тёмных пятнах и патине, зеркала на меня смотрел… я. Это, вне всяких сомнений, был я, собственной персоной, только почему-то очень и очень молодой. Прямо юный, как на фотографиях в мамином альбоме…

В этот момент ко мне ринулся разъярённый участковый и я… я вспомнил!

— Гуськов! — удивлённо воскликнул я, извлекая из клочков ваты его фамилию. — Лейтенант Гуськов! Ты же Гуськов, да?

— А? — опешил тот, и я, воспользовавшись замешательством, потянул его к себе и поставил рядом, чтобы можно было видеть его в зеркале.

Странно… он был одинаковым и в натуре, и в зеркале. А вот я по-прежнему в зеркале выглядел желторотым юнцом…

Шиза…

Трындец, вот так внезапно подкралась шиза. Или деменция. Или психотропные. Раз была операция, могли какую-нибудь гадость вколоть… Чего-чего, а гадостей разных существует великое множество. А может, я уже давно ку-ку, поэтому меня и выпнули на пенсию?

Я поднял руки и внимательно их осмотрел. Они были грязными, но да… вроде молодыми. Я похлопал себя по животу и бёдрам. Комплекция у меня не менялась, за пятьдесят лет я не раздобрел и мышцы до сих пор имел железные, так что… Расстегнул клетчатую ковбойку. Седины на груди не было, кожа выглядела гладкой и упругой. Вещества или шиза? Скорее, всё-таки вещества…

Председатель и участковый ничего не говорили, только ошарашенно наблюдали за моими действиями, а из репродуктора продолжал литься жизнерадостный голос:

Верх-Исетский завод по праву называют ветераном уральской промышленности, предприятием славных традиций. Свыше трёх тысяч тонн проката сверх задания выдал коллектив предприятия с начала года…

— Короче, — нарушил оцепенение лейтенант Гуськов. — Хватит дураком прикидываться, двигаемся в сторону отделения. Стрелец, слышишь меня⁈

Я только головой качнул, продолжая размышлять.

— Быстренько-быстренько! — начал распаляться он. — На выход, я сказал! У тебя хулиганство уже имеется, не доводи до воспрепятствования представителю власти! Ты чё не понял⁈

— Отстань, Гуськов, — отрезал я. — Не хватало мне приказы воображаемых существ исполнять. Сгинь, видение юности. Химера многословная.

— Ну ты напросился! — взорвался он. — Это я тебе точно так не оставлю!

Лицо его сделалось красным, а глаза из орбит полезли.

— Я тебя предупреждаю, Стрелец! Шутки кончились! Ты задержан!

Я хмуро и раздражённо глянул и шагнул в его сторону.

— Стоять! — нервно воскликнул он отскакивая. — Стоять! Я предупреждаю! Я стрелять буду!

Рука его легла на кобуру, прицепленную к поясу, и пальцы начали остервенело дёргать застёжку.

— Заело что ли? — усмехнулся я.

— Ты у меня щас посмеёшься!

В этот момент в комнату ворвалась крепкая баба. Она влетела, как огненный вихрь, с грозным видом оттолкнула Гуськова в сторону и кинулась прямо ко мне.

— Вот ты где! Не соврал значит Данилка пастух. Ну всё, студент! Кранты тебе! Я с тебя живого точно не слезу!

3. На деревню дедушке

Эту бабу я помнил. Такое, как говорится, не забывается. Гавриловна, конечно… человек-тайфун. Надо же…

— Ну, — улыбнулся я, — добро пожаловать на вечер моей памяти. Как вчера всё было.

Вата начала рассыпаться, и на меня нахлынули воспоминания. А неплохая штуковина… Ну, та, что враги человеческие мне кололи.

— Гавриловна! — воскликнул председатель. — Оставь парня в покое! Глянь, у него вся спина в крови и полголовы нет, его в медпункт надо.

— А я сейчас и вторую половину оторву! — рявкнула она. — Но сначала яйца!

— Он под арестом! — вступился за свою добычу участковый, но Гавриловна на него даже не взглянула.

— Доставай хозяйство! — напирала она на меня. — Рвать буду! Вот этими руками!

Она сунула мне практически в нос свои натруженные изработанные кряжистые ручищи, огромные, как богатырские дубины.

— Рвать-то зачем? — засмеялся я.

— Ты чё ржёшь, жеребец городской? Ты чё ржёшь? Я тебе сейчас поржу, я тебе поржу, я тебе…

— Так, ну-ка немедленно прекратить балаган! — вскричал рассерженный неуважительным отношением участковый. — Стрелец, на выход, а ты Гавриловна… ты того… в сторону отойди.

— А ты стрельни в меня, — с вызовом бросила она. — Ну? Чё? Боишься, что не попадёшь из огурца?

— Из какого огурца⁈ — опешил он.

— Из такого, немазанного и сухого! Из того, что ты как закусь с собой таскаешь. Вон, шары красные, залил с самого утра! Представитель власти, мать твою за ногу! Думаешь, никто не знает, что у тебя огурец в кобуре, как в том фильме?

— Ты… ты… ты доиграешься! Увидишь, какой там огурец! Сейчас вместе со Стрельцом в камеру посажу.

— В какую? — громко захохотала она. — Не смеши меня! Алкаш!

— Нет, это прям «Солярис» какой-то, — помотал я головой и поморщился от боли.

— Короче, студент, ты тут умными словечками не жонглируй. Ты Галку мою спортил?

— Кто сказал? — чуть приподнял я брови.

В кабинет зашёл пожилой сухонький дядечка, похожий на бухгалтера, в очках, замотанных синей изолентой. Он встал в сторонке и начал вникать в происходящее, поочерёдно и крайне внимательно разглядывая всех участников собрания.

— Чего, Пётр Петрович? — спросил председатель.

— Мне подписать, но я не тороплюсь, вы продолжайте, товарищи, делайте своё дело.

— Какая разница, кто сказал! — горячилась Гавриловна. — Спортил или нет, отвечай! Только правду, смотри! Не дай тебе Господь соврать!

— Так у Галки и спроси, — пожал я плечами.

— Нет, поглядите на него, товарищи дорогие! — всплеснула она руками. — Как петушка своего из клетки выпускать, так это мы пожалуйста, а как ответ держать, так за девку прячемся? Это что же делается такое, люди добрые?

— Тебе кто сказал про меня с Галкой? Мурадян? Ну, так с ним и разбирайся, я за его слова отвечать не буду.

— У меня разговор простой, спортил девку — женись, паскудник!

— Антонина Гавриловна, приди в разум! — покачал я головой. — Ты чего творишь? Бегаешь по селу и на дочь свою честную клевещешь? Ну, мать! С такой матерью и Мурадяна не надо никакого.

Она, обалдев, открыла рот и смотрела на меня выпученными глазами. Остальные тоже. Немая сцена, практически. Пятьдесят-то лет назад я не нашёлся, что ей ответить и бегал от неё до конца работ. Глупый был, неопытный. Заступился на танцах за девушку, а там и закрутилось. Её, конечно, в джип никто не запихивал, но и без джипа ситуация аховая была.

— Ты чё несёшь, студент! — наконец, вымолвила она.

— Антонина Гавриловна, погодите, — раздался женский голос.

В комнате было уже прилично народу, привлечённого шумом баталий.

— Тут дело такое, тут ещё разобраться надо, — серьёзно заявила девушка в очках и косынке.

Тоненькая, пацанка совсем, пигалица, но боевая. Тяжёлые волосы подвязаны платочком, простая белая блуза, юбочка до колен колокольчиком, туфельки на невысоком каблучке. Просто образцовая комсомолка с агитплаката.

— Соловьёва, — удивлённо воскликнул председатель, — и ты здесь? Ты же в район должна ехать!

— Погодите, Тихон Антонович, вопрос принципиальный. Мы на комитете собирались его на повестку ставить! Шабашники, это, конечно хорошо, свинарник новый, это всё понятно, но надо ведь какие-то рамки, вы меня понимаете? Участковому наплевать, значит мы должны общественность мобилизовать.

— Что значит наплевать! — возмущённо отозвался Гуськов. — У меня материальные средства отсутствуют.

— Люська, не лезь! — гаркнула Гавриловна. — Тебе только про общественность свою почирикать. А у меня вопрос жизни и смерти!

— А я, Антонина Гавриловна, прямо к вашему вопросу и подвожу, — настойчиво гнула свою линию барышня в очках. — Этот Мурадян давно нарывался. Галина от него уже больше месяца не знает, куда деваться. Обижает он её, пристаёт, проходу не даёт. И если бы не самоотверженный поступок товарища Стрельца, вообще неизвестно за кого бы сегодня свою дочку вы, Антонина Гавриловна, сватали.

О, как! Самоотверженный поступок. А где же ты пятьдесят лет скрывалась, правдолюбивая девушка Люся? Меня ведь тогда чуть из комсомола не выперли.

— Ты полегче! — рыкнула Гавриловна.

— Галина, это та, с коровника что ли? — уточнил бухгалтер в очках. — Галка, да? Шустрая такая?

— Ну, Галка, с коровника, ты ж знаешь её, — махнул на него председатель. — Дочка Гавриловны. Никакая не шустрая она.

— Так её Мурадян обижает? — сдвинул фуражку на затылок Гуськов.

— Не знает, куда деваться от него.

— А чё молчала-то?

— Да не молчала она! — притопнула от досады Люся. — Она вам лично сто раз жаловалась. При мне!

— Ну, жаловалась, — развёл руками участковый. — Сами знаете, жалуются они, а потом сами же замуж бегут. А я что без доказательств? Пока деяние не совершилось, я что могу-то? Она поди сама задом перед ним крутила, покрутить там есть чем, это так, между делом. А как до ответа дошло, сразу спасите-помогите! А это уже вопрос к семье, чему её дома учат и какой пример подают. Семья и школа, так сказать.

— Да я тебя в бараний рог сверну! — возмутилась Гавриловна.

— Милиция должна воспитывать и предотвращать, — назидательно сообщил бухгалтер.

— Так вот, сейчас Стрельца за хулиганство привлеку, остальным наука будет, — усмехнулся мент. — Вот вам и воспитание, и профилактика.

— Это что же делается, товарищи? — не унималась Люся. — Он от хулигана девушку защитил, вступился за неё, один против этого животного, которого даже милиция опасается…

— Но-но-но!

— А как это ещё назвать? Конечно, опасается. Он дал агрессору по морде и сам пострадал, а вы его что, в тюрьму за это? Эх, вы, товарищи! Стыдно должно быть! У нас здесь не дикий Запад, не капитализм. Это там человек человеку волк, а у нас должно быть наоборот! А на деле что получается? Комсомольская организация этого так не оставит. Мы и в ГУВД будем писать и в министерство капитального строительства, если надо, и в совет министров напишем!

— Слушай, Михалыч, — вступился за меня председатель. — Оставь ты его. Парень-то путёвый вроде. Ну, жахнул вчера видать. Дело-то молодое, с кем не бывает?

— Ты чего, Тихон Николаич? — обалдел милиционер. — С дуба что ли рухнул? Он же на представителя власти… на твоих же глазах… Мизинец мне сломал!

— Какой мизинец! — снова активизировалась Гавриловна, попытавшись схватить меня за грудки, но я мягко отвёл её руки, развернув лицом к Гуськову.

Она тут же снова ко мне повернулась.

— Погодите-ка! Ты сказал Мурадяну, что Галка теперь твоя полюбовница? Сказал, что ему не светит? Что у тебя с ней шуры-муры, сказал? Женись теперь, раз такой ходок! А то приехал, девку спортил, а потом я — не я, и лошадь не моя?

— Во-первых, что я ему сказал, это никого не касается, — пожал я плечами. — Пару слов сказал, да, но ему, а не жителям села и не парткому, не комитету комсомола и даже не исполкому сельсовета. Слова эти были непечатные, хотя и отрезвляющие, так что повторять не просите, тем более, при дамах. А вот, что шабашник Мурадян наговорил вам, так это я не знаю. Это вы его к ответу призывайте. Галина девушка глубоко порядочная и совсем не такая, чтобы задом крутить. Скромная и даже зажатая. Танцует только с подружкой, парней близко не подпускает. Это по моим наблюдениям.

Поразительное дело, все детали тех событий всплыли в мозгу до мельчайших подробностей. Будто случились только вчера. И вообще, сейчас я чувствовал себя спокойно и свободно, как если бы действительно оказался в собственном прошлом.

— Но факт хулиганства никто не отменял, — стоял на своём Гуськов.

— Да какое хулиганство, — махнул на него Антоныч. — Я за это хулиганство ему от себя лично пол-литру подарю.

— Этот Мурадян давно нарывался, — вступила тётка в тёмно-синем рабочем халате, до этого молча наблюдавшая за происходящим. — Галина от него не знала, куда деваться. Он ей такие гадости говорил, я лично слышала. Что и так её и эдак, а потом ещё и по-звериному.

— Короче, — твёрдо заявил председатель, — не трогай ты парнишку, Михалыч. Лучше Мурадяна проработай. Здоровый бугай на пацана напал, это что за дела вообще? Это хорошо, пацан толковый попался, постоять за себя смог, да и за девок тоже. А другого бы Мурадян этот калекой сделал.

Да, Мурадяна все боялись. А мы с парнями его уделали. И за Галку заступились, но не только в ней дело было. Слишком он вызывающе вёл себя. Местных задирал, нас, студентов. Интересно, у нас с деревенскими конфликтов не было, весь пыл на шабашников уходил.

— Ну… — неуверенно пожал плечами Гуськов. — Ладно тогда… Раз обижает, займёмся… Но вот этого… Нельзя так! Недопустимо!

— Так не портил что ли? — озадаченно уточнила Гавриловна.

— Ступай, матушка, с дочерью своей потолкуй, — посоветовал я.

Конфликт разрешился.

— Пол-литру, Тихон Антонович, — подмигнул я председателю, — ну, которую вы мне в качестве премии анонсировали, вы её товарищу лейтенанту отдайте. Ему стимул нужен и, опять же, для храбрости хорошо.

— Чего? — недовольно отозвался тот.

— Ты, Гуськов…

— Товарищ лейтенант, во-первых! — возмутился он.

Я постарался скрыть улыбку. Я таких лейтенантов столько в жизни повидал… но ладно, молчу, раз такое дело.

— Хорошо, — кивнул я. — Ты, товарищ лейтенант, не серчай на меня за мизинец. Я же так, в рамках самозащиты. Не со зла, короче.

— Не со зла, — недовольно повторил он, шевеля мизинцем, но по голосу я понял, что инцидент исчерпан, по крайней мере, на время.

Зуб он на меня наточит и при случае вонзит, конечно… Ну… то есть, наточил бы и вонзил бы, если б это всё было взаправду.

— Люся, — окликнул председатель, выходящую из кабинета активистку. — Погоди-ка, отведи Стрельца в медпункт.

— Так мне же ехать, — растерялась она.

Одно дело на собрании шашкой махать, а другое — с живым героем по деревне идти.

— Ничего, отведёшь и поедешь, всё одно теперь уж автобус через час только будет, утренний-то ты пропустила.

— Люся, спасибо, что выступила, — прищурившись, сказал я, когда мы вышли из здания сельсовета.

Она глянула мне в глаза и смутилась. Зарделась, отвернулась, начала экстренно поправлять очки и косынку. Любопытно, но из предыдущего варианта своего прошлого я её не помнил, не пересекались мы с ней, а она оказывается была в курсе подвигов моих. Интересно. Да и сходки вот этой не было. Может, это сознание моё старческое сбоит? Интерпретации и вариации выдаёт. Хотя, положа руку на сердце, семьдесят три — это активный и бодрый возраст ещё…

— Ну… я же не из-за вас, — пожала она плечами. — Тут ведь вопрос принципа, понимаете? Справедливость она же превыше всего.

— Справедливость или закон?

— В каком смысле? — удивилась Люся. — У нас закон самый справедливый в мире.

— Верно, — согласился я, — только вот смотри, сегодня Гуськов предлагал действовать сугубо в рамках закона, а ты вот вышла на более высокий уровень, апеллировала к справедливости. Значит есть разница?

— Ну… — она снова смутилась. — Это частный случай был.

— Не частный, просто мы должны строить общество, не бездумно ориентированное на исполнение холодного закона, а что-то другое.

— Что же?

— Царство справедливости. Как тебе? Годится на историческую миссию русской цивилизации?

— Что? — округлила она глаза.

— Царство справедливости, — с усмешкой повторил я.

— А почему царство? С царями у нас разговор короткий. Поцарили уже, хватит.

— А как же тогда «… в царство свободы дорогу грудью проложим себе»? — процитировал я Варшавянку.

Взгляд мой невольно упал на её грудь, маленькую, девчачью, но трепещущую, пролагающую дорогу в царство справедливости. Она снова густо покраснела.

— Вот фельдшерский пункт, — не глядя на меня, махнула она рукой на одноэтажное здание, сложенное из железобетонных блоков. — Дальше вы уж сами, мне в район надо.

— Ну, давай, счастливо съездить. В клуб-то придёшь сегодня?

— Что? — глаза её округлились.

Стать ещё краснее было невозможно, дошла бедняжка до предела.

— Приходи, продолжим дискуссию, — подмигнул я. — Ну, и потанцуем заодно. Чего там гоняют нынче? Бони М с Аббой?

— Не знаю… — помотала она головой. — Может быть…

Я постоял, глядя ей вслед и понял за что зацепился взгляд и что было не так, когда я осматривался перед сельсоветом. Деревья, кусты, цветы… вся растительность была осенней, не майской. Что же это такое со мной происходит? Может, это я на том свете уже? Или я должен пройти испытание какое? Жизнь заново, как в «Горячем камне»? А может, поменять что-то?

— Чего стоишь-то? — послышалось за спиной.

Я обернулся. Ну надо же, Алевтина. Точно, она. Яркая, пылкая, одинокая. Фельдшер, ищущий счастья, любви и ласки. И волосы, как тогда, собраны в шишечку на затылке. А, кстати, в первом варианте моей жизни сегодняшнюю ночь я провёл здесь, в этом медицинском учреждении, под неусыпным надзором Алевтины, самоотверженно спасавшей меня без сна и покоя. А нынче вот как-то не задалось. Эх, молодость, усмехнулся я своим мыслям и двинул в её сторону.

— Да уж… — озабоченно промурлыкала спасительница, разглядывая мой затылок и случайно касаясь напряжённой грудью моей спины. — Почему вчера не пришёл? Это ж дело надо было сразу обработать. А ты что? По девкам шлялся?

В процедурном пахло спиртом, ещё чем-то сугубо медицинским и рижскими духами. Губы у Алевтины были ярко накрашены, глаза подведены. Знойная женщина, мечта поэта.

— Ну какие девки, Аля? — развёл я руками. — С разбитой-то головой?

— Что⁈ — вздёрнулась она. — Какая я тебе Аля? Ты, я смотрю, резвый жеребчик, да? Вокруг да около ходить не любишь? Аля, ну надо же. Аля! Вот пропишу постельный режим и сорок уколов в живот, а потом запру здесь в лазарете, будешь знать тогда, какая я Аля.

Да знаю уже, какая. Всем Алям Аля. Но сейчас настроения предаваться безумствам любви у меня не было. Слишком неопределённым казалось положение. Где я, кто я, как говорится, и куда иду, было совершенно неясно. Да и… не в каждую реку стоит пытаться войти дважды.

Нет, Аля, без сомнений, была девушкой замечательной. В ней бурлила горячая страсть и чувствовалась ненасытная жажда. Опыт, опять же, пусть не слишком большой, как я понимал сейчас, но имелся. Кроме этих положительных качеств стоило бы отметить отсутствие зажатости и стыдливости и преданную любовь к занятию, которому она отдавалась самозабвенно. Всё это превращало её в пылкую и редкую любовницу, связью с которой нужно было дорожить.

Да только я-то был не мальчишкой, охочим до приключений. Сейчас меня трудно было соблазнить одной лишь упругостью и размерами полусфер. С той поры, когда я упал в жадные объятья Алевтины, я кое-что на своём веку повидал. И женат был, и любим неоднократно, да и сам не терялся.

Работа моя была связана с командировками, а командировки — с риском для жизни и стрессом. А со стрессом как лучше всего бороться? Вот именно… Да и, к тому же, сейчас голова моя другим была занята. И бодрость телесная оставляла желать лучшего. В общем, не ко времени были её ласки.

Алевтина обработала мне рану. Зашивать не стала, хотя в прошлый раз шила по свежачку. Сейчас всё промыла, намазала вонючей мазью Вишневского и замотала голову, как герою Шипки.

— Ну, хорошо, как же тогда, если не Аля? — поинтересовался я.

— Алевтина Валерьевна, для начала. И почаще. И с улыбочкой.

— Аля, милая, — нахмурился я, — экономь бинт и не отвлекайся. Не делай мне шлем космонавта, умоляю. И так от меня разит, благодаря твоим благовониям, так ещё и голова будет, как бочка.

— Не бойся, будешь первым парнем на деревне, — ухмыльнулась она, завязывая на бинте маленький узелок. Завтра на перевязку. А за «Алю» придётся отвечать по всей строгости.

— Не часто перевязка?

— Могу и чаще. Ты про строгость понял?

— Алечка, я не только понял, но и представил всё, как наяву.

Она засмеялась, откинула голову и красные губы её задрожали, обнажая белоснежные зубы.

— Ты к вечеру ближе приходи, — отсмеявшись, сказала она. — От работ я тебя освобождаю, но не от благодарности. Ты понял? Сегодня у меня дела, а вот завтра вечер свободный.

— Понял, конечно. Считай, что вечер уже занят.

Сегодня к ней тётка приехать должна была. Поразительно, какие мелочи в памяти всплывали, невероятно, просто. Если это какое-то вещество, то от желающих попробовать на себе отбоя не будет.

Внезапно в дверь ударили. Вернее, её просто толкнули, но она оказалась закрытой.

— Ну, ладно, хорошо, раз понял, — кивнула Аля и повернулась к двери. — Кто там?

Раздался нетерпеливый стук. Когда она успела запереть дверь? Во, даёт!

— Открой! — раздался глухой мужской голос.

— Минуточку! — холодно и не особо дружелюбно ответила Алевтина и процокала каблуками в сторону двери.

Ключ в замке лязгнул, и ровно в тот же миг дверь стремительно отлетела, чуть не прибив фельдшерицу. Она вскрикнула и едва успела увернуться.

— Чё запёрлась? — рыкнул, появившийся в проёме здоровенный черноволосый мужик.

Помимо чёрных волос у него были огромные, как у панды, чёрные круги вокруг глаз и здоровенный распухший шнобак, заклеенный пластырем.

— Боз! — прорычал он, переводя взгляд с меня на Алю и обратно.

Здоровый хряк, я уже и забыл, каким он был крепким…

— Ох, Мурадян, — покачал я головой. — Плохие слова говоришь, некрасивые. Впрочем, что можно ждать от такого тупого мудака, как ты?

— Загрызу, сука! — захрипел он и рванул ко мне.

4. Молодой волк

Положение у Мурадяна было изначально более выигрышным. Он находился в двух шагах, готовый к броску, а я сидел на кушетке в неудобной, надо отметить, позе, да ещё и Алевтина тут мельтешила. Он навис надо мной, в позиции нападающего, а я в позиции обороняющегося. Ясно, что он решил реализовать преимущество.

Тупой-тупой, но на животном уровне чувствовал, когда можно совершать бросок. Чисто инстинктивно, как зверь. Неподготовленный, застигнутый врасплох противник — что может быть лучше? Особенно, когда традиции, недавнее унижение и привычка доминировать вытесняют из головы даже тот минимальный здравый смысл, которого и так-то немного было.

Вот он и рванул вперёд. Как бизон, как бронепоезд. Ему надо было задавить меня массой, подмять, обескуражить, а дальше уже молотить, душить и ломать. И, скорее всего, тогда, пятьдесят лет назад, а если быть более точным, то сорок восемь, я двадцати пятилетний студент, получил бы значительный урон в этом бою. Да только со мной с той поры произошло много всего интересного.

Поэтому, врасплох он меня не застал. Более того, я намеренно его спровоцировал, чтобы он вот так, как полный дебил, с налитыми кровью глазами, бросился головой вперёд. Аля не очень удачно дёрнулась, случайно заступив ему дорогу, и тут же отлетела в сторону. Она только чудом не снесла белый застеклённый шкаф-витрину, влепившись в стену.

Мурадян обрушился на меня всем своим весом, вернее, собирался. Но я совершил абсолютно немыслимый для семидесятилетнего деда кульбит и проскользнул под его левой рукой, одновременно с этим подхватывая, увесистый, сияющий стеклом и металлом шприц. Он лежал в изогнутой эмалированной ванночке на белом металлическом столике.

Мурадян, разумеется, остановиться уже не мог, поскольку инерцию отменить был не в состоянии, и обрушился на чудом выдержавшую его вес, кушетку. А я, оказавшись у него за спиной, с силой поставил колено ему на позвоночник и, схватив за космы на затылке левой рукой, резко дёрнул на себя.

Он взвыл и… замер, будто в камень превратился, даже дышать перестал. А всё потому, что прямо в его зрачок с расстояния буквально пары миллиметров нацелилось жало шприца.

— Да ты не уймёшься? — тоном Ивана Грозного поинтересовался я. — Я бы мог прямо сейчас сломать тебе позвоночник или свернуть шею, не говоря уже о лишении зрения. Ну-ка, скажи: «хулиганы зрения лишают».

— А-а-а? — вопросительно завыл он.

— Повтори-повтори, — потребовал я приближая шприц ещё ближе к зрачку.

Он промычал что-то нечленораздельное.

— Ладно, не плачь. Сейчас уберу колено, но если дёрнешься, останешься без глаза. Понял? Давай, тихонько. Так, хорошо, поднимайся… Жопу свою толстую двигай! Вот так. Вставай. Вставай, я сказал!

Я подвёл его к двери, убрал руку и зарядил могучий пендаль под зад. Он отлетел к стене и сшиб несколько фанерных стульев, как из икеи. Упал, но вмиг вскочил, резко обернулся и ощерился, готовый напасть или отражать мои удары.

Я стоял перед ним совершенно спокойно и расслабленно, демонстрируя полную уверенность в своём превосходстве.

— Ещё раз тебя увижу, — кивнул я, — шею сверну. А если ещё раз к Алевтине заявишься, хер тебе отчекрыжу. И она засвидетельствует, что это была самооборона. Ты понял, боров? Всё пошёл отсюда. Пшёл, я сказал!

Напасть он больше не решился, так что послушался, но двинулся, как отступающий хищник, медленно и типа независимо, при этом яростно сверкая глазами и щерясь во всю пасть. Укусил бы, если бы смог. Иллюзий в его отношении у меня не было. Я был уверен, что он ещё не успокоился. Но что было делать? Убивать при Але? А потом и её, да? Смешно.

— Кабздэц тебе, — бросил он, дойдя по коридору до входной двери.

В качестве доказательства он ткнул двумя пальцами себе в шею.

— Сегодня если в клуб сунешься, я тебя на перо поставлю и всех дружков твоих, понял? И девок ваших разорвём, а потом общагу вырежем. Сегодня всё решать будем, студент. Считай, ты покойник уже.

— Нет, надо было всё-таки ему в задницу хлорида натрия вколоть, да чтоб концентрация побольше, как думаешь? — подмигнул я, потерявшей дар речи Алевтине. — Так, Мурадян, ну-ка вернись-ка. Иди сюда, мы тебе укольчик сделаем.

Но он испытывать судьбу не захотел и мухой вылетел из медпункта.

— А ты чем сегодня вечером занята? — невинно спросил я.

— Да, ко мне тётка сегодня… — начала она и осеклась — Ты думаешь, я…

— Ну, как же ты так, Аля? — покачал я головой. — Ты что, с этой обезьяной дружбу водишь?

— С ума сошёл⁈ —с видом оскорблённой невинности воскликнула она и широко распахнула глаза, и я понял, что да, водит.

— Не советую, Аля. Честно, не советую.

Когда я вошёл в общагу, вернее туда, где мы обитали, гремела гитара, а народ самозабвенно горланил:

Меня вчера укусил гиппопотам,

Когда я в джунгли вечером залез.

Я здесь сижу, а нога моя там,

А гиппопотам ушёл обратно в лес…

— Смотрите, Стрелец пожаловал! — крикнул кто-то, прерывая песню

Увидев меня, все повскакивали с кроватей и бросились навстречу. Подбежали, окружили, загалдели.

— О! Боец вернулся!

— Весь израненный!

— Точно! Голова обвязана, кровь на рукаве…

И тут же несколько человек затянуло хором:

— След кровавый стелется по сырой земле…

— Хлопцы, чьи вы будете, кто вас в бой ведёт? — усмехнувшись, продекламировал я. — Кто под красным знаменем раненый идёт?

Ребята снова загалдели.

— Ты где пропадал?

— А мы уж думали, ты в Москву укатил!

Наша студенческая берлога располагалось в старой, ещё царских времён, кирпичной казарме. Здесь раньше воинская часть стояла, но её передислоцировали сто лет назад, ну а помещение сейчас использовали для студентов, а до этого для интерната, а ещё до этого в качестве общаги.

Жили мы здесь все вместе— и парни, и девчата. Простыня, подвешенная на верёвке, разделяла помещение на женскую и мужскую часть. Туалетов и умывальников было несколько, так что особых неудобств не возникало. Был даже душ, но его уже в качестве новодела замастырили, и туда всегда очередь стояла.

Казарм я в своей жизни повидал не меньше, чем лейтенантов, но эту вот всегда помнил — и стрельчатые окна и сводчатые потолки, и, главное, вытянутые до пола сетки кроватей.

— Да, куда ж я без вас, братцы, — расплылся я в улыбке, рассматривая друзей своей молодости.

Многих уже и в живых давно не осталось, а здесь они все были воплоти, и на призраков совсем даже не походили, молодые, свежие, полные надежд и идеалов.

— А вы, значит филоните, — усмехнулся я. — В поле не поехали, песни, значит, поёте?

— Нам сегодня машины не подали, послали грузовики куда-то в другие места. Сказали ждать.

Это я тоже помнил.

— Вот мы и ждём.

— А дождались Стрельца!

— О! — поднял палец вверх Мишка Вешкин. — Что-то стало холодать!

— Не пора ли нам поддать? — отозвались Верка Жукова и Костя Новиков, и уже хором все закричали:

— Не пора ль послать Стрельца за бутылочкой винца⁈

Да, поток у нас был огонь, как молодёжь сейчас говорит, дружный. И да, в этом стишке всегда «гонца» заменяли на «Стрельца».

— Расскажи, куда ты пропал-то?

— Да, он у фельдшерицы на попечении был, вон рожа довольная какая!

— Какая довольная! — со смехом возмутился я. — Не видишь повязку что ли? Мне сто семнадцать швов наложили!

— Ага! Всю ночь накладывали!

— По всему телу.

— Хоть бы там в темноте-то не зашили чего не того, а то знаете как бывает.

— А-ха-ха!

— Швы накладывали на места, которые от стараний трескались!

— Нет, ребят, это у него губа трескалась, от несбыточных желаний.

— Ах, зараза, Клюева! — погрозил я пальцем. — Злая ты.

Да это была, Ляля Клюева. Ну надо же! Хорошенькая какая, сексапильная, как мы тогда говорили. Томная, изнеженная и якобы такая вся аристократичная и очень загадочная, а ещё чувственная. Тонкая кость, яркие чувства, острый ум.

Она ведь, когда история с фельдшерицей на свет выплыла, мне сцену устроила, обычную, кстати, не аристократичную, а вполне себе плебейскую. А я, дурачок молодой, клюнул на неё, залип. Ох много она мне крови попила, было дело, и в плане чувственности, кстати, оказалось всё совсем не очень, не фонтан.

Я насмешливо погрозил ей пальцем, а она недовольно и неодобрительно поджала губы и отошла, ожидая, вероятно, что я тотчас кинусь за ней. Ну-ну. Я усмехнулся.

Ребята, девчонки такие весёлые были, жизнерадостные, и я вдруг поймал себя на мысли, что не смотрю на происходящее, как сторонний наблюдатель, а живу, проживаю момент, наслаждаясь и радуясь, как будто действительно стал юным и беззаботным.

— Где? Где этот титан, неукротимый молотобоец и отец русской демократии?

Раздвинув толпу, появился Ромка Вершинин. На голову выше всех, крепкий, с вьющимися тёмными волосами и аккуратными усиками, атлет, любимчик барышень со всего нашего потока, а может и не только нашего.

— Ну, выжил? — кивнул он. — Выпустили, значит?

В прошлой жизни после драки именно он меня до лазарета довёл.

— Как там фельдшерица? — подмигнул он.

— Мастерица, — усмехнулся я, — на все руки. И шьёт, и колет, и бинты накладывает, и микстуры составляет. Гиппократ был бы доволен.

— Главное, что ты доволен, — засмеялся он.

Интересно, почему произошёл сбой… Если Ромка меня довёл до медпункта, то как я в поле-то очутился? Это выглядело, как если бы тот, кто закинул меня назад во времени, немного промахнулся. Но Господь не промахивается, у Него всё чётко. Значит… значит это моё сознание сбоит, гонит рябь, как телевизор образца семьдесят седьмого года…

— Она на тебя сразу глаз положила, — хлопнул меня по плечу Роман. — Меня вчера даже на порог не пустила.

— Не ври, пожалуйста, ты сам не пошёл, — погрозил я пальцем. — Испугался, видать, огня в её глазах. А вообще, Ромыч, большое тебе октябрятское спасибо. Если б не ты, эти собаки не остановились бы.

Мурадян был не один — с дружком-приятелем. Насели они на Галину конкретно, зажали в уголке, и всё совсем не по-детски было. У них реально крышечку сорвало, а дрова пойти порубить не догадались, кино с Челентано ещё не вышло к тому времени. Так что девке точно бы не поздоровилось.

Главное, чего они к ней прицепились? Она ж одно слово, что в коровнике работает, сама как телёнок ещё. Формы, правда, у неё развились заметные, мать точно переплюнет, но в голове-то ветер ещё гулял. Впрочем, этим строителям дела не было, что там у неё в голове творилось. Приспичило, значит надо давление сбросить.

Здоровые мужики, ясно дело, физиология, но эти-то, во-первых, по-звериному всё делали — иди сюда, задирай юбку и всё такое. А, во-вторых, ведь взрослых и одиноких баб, таких, как Алевтина, в селе было немало. Они бы, может, и сами не прочь поразвлечься да побалдеть, а этим вдруг малолетку вынь да полож. Было и ещё одно соображение. Если не можешь свои животные инстинкты в узде держать, то и получай, как пёс шелудивый.

В общем, я за девушку вступился. Прям петля какая-то… Здесь вступился, там вступился с разницей почти в пятьдесят лет. По затылку опять же и там, и тут… Правда Галка в меня не стреляла и оружия при себе не имела, не считая своей натуральной красоты…

Что любопытно, у Галины этой, помимо матушки, гром-бабы Гавриловны, имелся отец, тощий и застенчивый алкоголик, вернее сказать, тихий выпивоха по прозвищу Стаканыч. Вообще-то он был Степанычем, но меткий на язык народ переделал его настоящее отчество, и так и приклеилось, Стаканыч, да Стаканыч.

В деле воспитания дочери и соблюдения ею норм морали Стаканыч был совершенно бесполезен, вот его супруга и принимала огонь на себя. А вчера ещё и я немного огня принял.

Пока я уродов к порядку призывал, вступившись за неё, она сразу смылась, разумеется, чем вызвала буквально ярость Мурадяна, потому что из-за меня его законная добыча сорвалась с крючка.

Вид он имел грозный и противоречить ему, здоровому мужику, мало кто решался, даже из коллег-шабашников. А тут студентик какой-то выискался. Вот он и вспылил. Слово за слово, направление беседы быстро сместилось в сторону обсуждения личностей и, когда он попытался прикоснуться рукой к моему лицу, получил по рогам.

Я кое-какие приёмчики уже знал, конечно, но до пика мастерства был ой, как далёк, правда имел дерзость да ещё и веру в справедливость. Вот и дал между глаз этому козлу. Второй убежал, а я несколько раз удачно прописал Мурадяну по фейсу.

И пока я прописывал, второй сбегал за угол, нашёл палку, дубину настоящую, и сзади меня оглоушил. Хорошо, что не арматурина ему под руку попалась и хорошо, что тут уже Ромыч подоспел. Кто-то ему свистнул, что за клубом неравный бой завязался. Так что добивал неприятеля он уже сам, потому что я после удара по затылку прыть поубавил.

Ну, там набежали деревенские и наши парни, будущие инженеры, гордость нации. Из шабашников тоже кто-то подтянулся. Богатыри пошумели, но в бой всех против всех противостояние не переросло. Мурадян, отступая, выкрикивал страшные проклятья и обещал чудовищные кары. Вчера слова так и остались словами, а вот сегодня намечалось продолжение после того, как подлил масла в огонь в медпункте.

— Так, ребята, машины пришли! — в помещение вошла Инна Юрьевна, физичка, куратор нашей группы. — Выходим! О, Стрелец, ты вернулся? У тебя освобождение от работ?

Тогда она казалась нам взрослой тёткой, а сейчас глянул, девчонка совсем, тридцать пять лет и послали с такой ватагой. Тут ещё и шабашники эти. Правда присутствовал где-то поблизости и замдекана, но, по большей части, незримо. Он был дядечкой в годах, и всей этой уборочной чепухой не особенно интересовался.

— Юдин, — крикнул кто-то. — Не забудь, ты сегодня картошку для нас заготавливаешь.

— Помню. А дрова подготовили?

Меня, естественно, в поле не взяли, да, честно говоря, надо было полежать. Голова болела, самочувствие было не на пятёрочку. Поэтому я сразу пошёл в душ, постоял под горячей водой, переоделся в чистое и завалился в постель. Ну… не сразу.

Сел на кровать сначала, посидел, посмотрел вокруг. Повспоминал ещё молодость свою безвозвратно ушедшую, попрощался с воспоминаниями о счастливых временах и только потом лёг и опустил голову на подушку. Аккуратно, чтобы не потревожить рану.

На животе лежать было невозможно из-за провисшей сетки, и я долго не мог выбрать удобное положение, но, наконец, умостился. Закрыл глаза с мыслью о том, что здорово было побывать в молодости. Правда ничего хорошего сделать я не успел, ну хотя бы на ребят посмотрел.

Я не сомневался, что когда проснусь, ситуация будет совсем другой и ничего хорошего от пробуждения не ждал. Но и не спать было нельзя, требовалось хотя бы немного восстановить силы, чтобы этот сон не стал последним.

После пробуждения мне предстояло разобраться с делами в Москве. Поэтому я закрыл глаза и практически мгновенно нырнул в темноту. А когда вынырнул… по-прежнему лежал в неудобной позе в бывшей казарме в селе Красноперниково.

И это было уже интересно. Нет, существуют, конечно, различные экзотические идеи типа солипсизма, в котором считается, что весь мир — лишь плод человеческого воображения, но это же хрень, в которую никто всерьёз не верит. Нужно было поискать более правдоподобное объяснение.

Я снова сел на кровати. Вернулись ребята с поля, они, похоже, и разбудили. В существующей реальности ровным счётом ничего не изменилось, кроме того, что я чувствовал себя намного лучше. Вот что значит молодость и немного сна.

Было и ещё кое-что… Я почувствовал радость оттого, что проснулся здесь, среди однокурсников, а не там, в каком-нибудь мусорном контейнере или на допросе с пристрастием.

Я поднялся. Боль в голове почти не чувствовалась, а вот настроение чувствовалось. Неплохое было настроение, и ещё я понял, что страшно голоден. Поэтому, когда мы, наконец, оказались в столовой, стандартные порции мне показались до смешного маленькими.

Ну, в самом деле, одна котлета с ложкой картофельного пюре, два кружка огурца и две четвертинки помидора. И компот. Мне было явно мало.

— Клавдия Захаровна, я таких котлет вкусных в жизни не ел, — заявил я поварихе, выглянувшей из окна раздачи. — Выдайте, пожалуйста, раненому герою ополчения наградную порцию, а лучше две. Больше суток маковой росинки во рту не было.

Голод голодом, но мне действительно было вкусно. В котлете натуральное мясо, а в пюре чистое сливочное масло. А помидоры… М-м-м… Помидоры в обычной деревенской столовке были куда лучше, чем даже пресловутые «бакинские» из будущего, а уж про супермаркеты и говорить не приходилось.

— Вот, учитесь дети, как нужно к моей еде относиться, — засмеялась толстая повариха Клавдия Захаровна, ставя передо мной тарелку с добавочной котлетой. — А то слова доброго от них не дождёшься. Кушай касатик, больше нет сегодня, но завтра тебе отдельно нажарю полную сковородку.

— Нет, вы только гляньте на него, — смеялись ребята. — На работу не ездит, а жрёт за двоих! Кто бы мне кочан раскроил, ради такого дела?

Не обращая внимания на шутки, я взял тарелку и прихватил кусочек белого хлеба со стола, над которым висело предупреждение: «Хлеба к обеду в меру бери! Хлеб — драгоценность, им не сори!»

А может, дело не только в еде, а в том, что молодое тело чувствует вкус гораздо острее и ярче? В этой идее что-то было…

В принципе, даже хорошо, что добавка была небольшой — набитый до отвала живот только мешал бы. Я вернулся вместе со всеми в казарму и начал готовиться к походу в клуб. Поскольку возвращение к реальностям двадцать первого века пока откладывалось, нужно было постараться не ударить в грязь лицом перед веком двадцатым.

Кстати, и перед комсомолкой Люсей, если она придёт. Так что я планировал быть во всеоружии.

— Гришка, старик, ты чего такой неугомонный? — Ромка скептически покачал головой. — Тебе же постельный режим прописали, какой клуб, к лешему? Мало тебе приключений на тыльную сторону организма?

— Приключений много не бывает, — усмехнулся я, — и режим мне никакой не прописывали, кстати. Так что будем танцевать. Я — медленные, а ты можешь и быстрые, под Распутина, например. А вот завтра… завтра…

Я сделал многозначительную паузу и поднял вверх указательный палец.

— Чего завтра-то?

— Завтра вечером пойдёшь со мной в медпункт. Должен же меня проводить кто-нибудь? Мне Алевтина сменит повязку, а тебя я принесу ей в жертву в качестве оплаты её милосердия. Если захочешь, конечно. Как тебе такой план?

— Посмотрим.

Конечно, посмотрим. Если будем всё ещё здесь.

— Только без специальных резино-технических изделий, особенно получивших известность под номером два, не советую.

— Так где ж я их возьму, в деревне-то?

— У Каткова спроси, он приторговывает втихаря. Фарцовщик он.

Ромка засмеялся, покачал головой и легко хлопнул меня по плечу.

На танцы я надел джинсы, тёмно-синие, потёртые на коленях, синюю футболку с треуголной горловиной и надписью «Динамо» и тонкий трикотажный джемпер, не сковывающий движений. Несколько раз присел, похрустел суставами рук, аккуратно размял шею, покрутив головой вправо-влево. Системы работали отлично — легко, точно, практически идеально. Давненько, ох, давненько такого не бывало.

— Ты чего лыбишься? — подозрительно спросил Роман.

— Эх, Ромка, Ромка… — с улыбкой вздохнул я. — Хорошо жить на свете…

— А? — нахмурился он.

— … молодым…

— Не били ли тебя по голове в последнее время? Впрочем, не отвечай, это риторический вопрос.

Я весело подмигнул. Что бы он понимал в эмоциях путешественников во времени.

Когда мы пришли в клуб, народу было уже много, но танцы ещё не начались. Действительность оживших воспоминаний всё больше и больше поглощала меня, и мысли всё реже и неохотнее возвращались к недавним московским событиям.

Здесь, в этой старо-новой реальности хватало своих событий, и я даже ощущал азарт, стараясь не думать, что всё это, вообще-то, может оказаться проявлением старческого маразма. Остаться бы здесь, да чтобы всё с начала. Вот бы я порадовался.

Парни и девчонки пребывали в состоянии предвкушения, ожидая ежевечернего праздника и очередного вращения колеса фортуны, а правильнее сказать, флирта — посмотрит или не посмотрит, пригласит или нет, согласится или откажет и ещё огромное множество подобных предположений. Как ромашка, в общем — любит, не любит.

Пахло духами и дешёвым табаком. Звукотехник и диск-жокей, а по совместительству молодой заведующий клубом вместе с инженером радиоточки возились на небольшой низкой сцене, заканчивая подключение аппаратуры. Медленно мигали три цветных софита. Всё было, как тогда и сердце учащённо билось.

В этом же зале проводили и киносеансы, и лекции и собрания, а когда устраивались танцы или дискотеки, вошедшие в этом сезоне в моду, стулья выносились на склад.

Приподнято-наэлектризованное состояние масс передалось и мне, и я вышел на улицу.

У крыльца стояли парни, курили, травили байки и в меру похабные анекдоты. Тайком, отвернувшись, некоторые из них прикладывались к горлышку портвейна «Золотая осень», называемому в народе Зосей Осиповной.

Барышни сбивались в небольшие стайки чуть поодаль, шептались, поглядывали на парней и хихикали. Студенты и студентки чувствовали себя спокойно, местные тоже, но кучковались, как правило со своими. Атмосфера была обычно если и не дружественной, то нейтральной, небольшие инциденты не в счёт.

Такая система сложилась в ответ на присутствие в деревне шабашников. Их бригада была разношёрстной и состояла из крайне неприятных личностей. Агрессивные, грубые и чрезвычайно наглые, они были чужеродными элементами, позволяли себе лишнее и никак не монтировались с молодёжью, ни с городской, ни с сельской. Впрочем, в клуб они приходили не каждый день и не всей толпой.

Я отошёл на несколько шагов от крыльца и остановился. Опускалась прохлада и влага, из воздуха делалась осязаемой. Я заложил руки в карманы и поднял голову. Большая жёлтая луна, окружённая лёгкой дымкой, подмигивала, будто знала то, что мне было нужно.

Я втянул воздух и почувствовал свою силу. Таким острым моё обоняние не было уже очень и очень давно. Долгие годы. Я вдохнул полной грудью сладкий, опьяняющий, насыщенный запахами ранней осени воздух. Яблоки, прелая листва, арбузная влажная свежесть… Я чувствовал каждую ноту, и меня это будоражило. Будоражило так, что ноздри дрожали, а волосы топорщились на загривке.

Каждый звук, который я слышал, был кристально чистым и звонким, как стекло. Я чувствовал каждую мышцу своего тела, каждый нерв. Я мог бы бежать без остановки целый день. Как волк, как молодой, яростный и полный сил волк.

Меня распирало чувство всемогущества молодости и бесконечности времени, простёртого впереди. И нет, мне совсем не хотелось возвращаться на Делегатскую улицу, в мой последний московский вечер. Мне вообще стало вдруг абсолютно неинтересно, что именно там произошло.

Я опустил голову и очень чётко и ясно увидел людей, идущих к клубу. Моё зрение было идеальным. Я смотрел исподлобья и чувствовал, как в груди распространяется пустота, вытесняя сомнения и гнев, а голова делается морозной. Их было восемь человек. В руках они держали деревянные колья и стержни арматуры. Впереди шагал Мурадян.

Я улыбнулся. Сейчас моя улыбка была похожа на оскал. Как у молодого и сильного волка.

5. Опьянение молодостью

Я оглянулся назад, на клуб. Приближавшуюся орду кочевников никто пока не заметил, или заметил, но не придал значения. Ну и ладно. Я, собственно, и не хотел, чтобы возник всеобщий шухер. Зачем людям праздник портить? Или я не мастер Шаолиня?

Я усмехнулся и запел, тихонечко, под нос. Слова сами всплыли из памяти:

Но тот, кто раньше с нею был,

Меня, как видно, не забыл,

И как-то в осень, и как-то в осень

Иду с дружком, гляжу — стоят.

Они стояли молча в ряд,

Они стояли молча в ряд —

Их было восемь.

Со мною — нож, решил я: что ж,

Меня так просто не возьмёшь!

Держитесь, гады! Держитесь, гады!

К чему задаром пропадать?

Ударил первым я тогда,

Ударил первым я тогда —

Так было надо…

Ножа, правда, у меня не было, да и шабашники не стояли, а шли, причём, довольно быстро и целеустремлённо. Шли-шли и встали. Мурадян увидел меня и поднял руку, как Спартак, и все замерли. Циркачи, честное слово. Правда цирк этот был не весёлым, а трагичным. Морды у мурадянцев были, конечно, как у клоунов, но печальных клоунов.

— Здорово, орлы, — усмехнулся я. — Дальше вам нельзя. Вы фейс-контроль не прошли.

Адреналин нёсся по жилам и я ничего с этим не хотел делать, никакой пустоты в груди и никакого отрезвляющего мороза в голове, никакого самоконтроля и контроля, будто со стороны. Может, я действительно поехал головой, но я решил дать себе волю и промчать на кураже, на опьяняющем адреналиновом драйве.

— Чё сказал?

— Рылами, говорю не вышли, — развёл я руками.

Они молча пожирали меня глазами, пытаясь понять, в чём подвох. Один против восьми, да ещё и вооружённых орудиями древних людей — это было сильно. И неожиданно. Догадавшись, что возможно, это ловушка, они стали озираться и щетиниться своими палками-копалками, выставляя их навстречу невидимым врагам.

— Э, ты больной что ли? — наконец, нарушил молчание Мурадян. — Мы тебя здесь вы**ем сейчас. Ты знаешь это?

— А вы что, друг дружку уже устали жарить? Пресытились? Чего-нибудь новенького захотелось?

Он сжал челюсти и начал дышать, как паровоз. Распухший нос, вероятно, затруднял дыхание и звуки издавал весьма громкие. Не иерихонские трубы, конечно, но, всё равно, неслабо.

— Так ты, наверное, этого и хочешь, да? — прорычал Мурадян. — Петушок московский!

Честно говоря, все эти зоновские приколы про петухов меня вообще никак не волновали. Что смеяться, где я и где они, ну честное слово. Просто я хотел вывести его из себя. Во-первых, мне этот тип страшно не нравился, во-вторых, нужно было поставить шабашников на место, переломить, гидре хребет, в том числе и морально, а, в-третьих… я даже не знал, что со мной, меня просто пёрло, как молодые офицеры говорили. Кураж поймал.

Молодость, сила, я не знаю, бес в ребро, ощущение нереальности происходящего, незакрытый гештальт — всё это вместе или каждая причина по отдельности заставляли меня совершать глупости и вести себя неразумно, я не знал.

— Это ты зря сказал, — покачал я головой. — Я так-то думал, что просто поговорим и всё. Но нет, теперь не получится. Эти слова тебе проглотить придётся. Вместе с зубами, конечно. И с кусками чернозёма.

Впрочем, не такое уж это было безрассудство, в результате я был уверен. Ну… почти уверен. Эта публика была не из тех, кто бьётся до конца. Я таких видал, да и из прошлой жизни помнил, как вели себя вот эти конкретные герои Спарты.

— Ну-ка, Сэм, — кивнул Мурадян, крупному кучерявому парняге, стоящему справа от него и добавил что-то на родном языке.

Сэм повернулся, посмотрел на него, хмыкнул и, мотнув головой, пошёл на меня. В руке он сжимал здоровенную палку. Руки, кстати, у него были выдающиеся, как у морячка Попая из мультика. Ни слова не говоря, может и не умел по-русски, он замахнулся и, вложив в удар всю силу, обрушил на меня своё орудие.

Ну, тут, даже и не надо было обладать какими-то сверхспособностями, ни по воде бегать, ни по воздуху летать. Я тупо увернулся, захватил руку, провёл молниеносный болевой и вырвал жердь из его руки. Даже не вырвал, а просто поймал, когда тот её выпустил.

Правда, по поводу молниеносности моего болевого возникли некоторые вопросы. Действовал я отточено, чётко и не задумываясь. Просто быстрота оставляла желать лучшего, да и гибкость тела была не самой идеальной. Ну, а что, я ведь не тренировался по методике в те годы. Это было странно, конечно. Если всё происходящее было плодом воображения, то я должен был, как Нео из «Матрицы», взглядом ложки гнуть, а тут такое дело… Не седело что-то в версии с психотропными веществами.

Тем не менее… Тем не менее, я провёл болевой и оказался счастливым обладателем кола, вырванного из руки этого Сэма. Он обескураженно хлопал глазами, не понимая, каким волшебным образом остался без оружия. Недолго, правда, потому что сразу же получил по башке. Достаточно сильно, чтобы на время выйти из игры.

Он-то, если бы я не ушёл от удара, на тот свет бы меня мог отправить, дебил. Со всей ведь дури херачил. Видать, парни решение приняли серьёзное.

У них и в прошлой жизни всё серьёзно было. На танцы они сегодня прийти не должны были, а вот Галку подкараулили и покуражились по полной программе. Последствиями уже не народные мстители, а милиция занималась — и Гуськов, и из области приехали. Мурадян и ещё двое загремели по полной. Так что нянчиться с ними я сегодня не собирался. Профилактика должна быть действенной. Хотели по-взрослому? Получайте, только не скулите.

Кол оказался увесистым. Я подбросил его на ладони и крутанул в руке, подражая шаолиньским монахам. В стане врага ещё даже не успели сообразить, что произошло с их боевой единицей по имени Сэм, а я уже нёсся на них, как огненная колесница бога Ра.

Не было никаких кувырков, не было криков и кинематографических поз в стиле Брюса Ли. Была чёткая и молниеносная работа. Тупым концом в брюхо, стоящему слева от Мурадяна. Отход, отскок в сторону и нейтрализация, стоящего справа. Он, кстати, оказался самым прытким из этой банды и успел замахнуться куском арматуры. Но ударить не успел, получил короткий удар палкой по челюсти и завалился на своих соратников, увлекая их за собой и роняя на землю. Как чурка в городках. Была такая игра, и в семьдесят седьмом дети в неё ещё играли.

Посеяв смятение в рядах хулиганов, я оказался лицом к лицу с Мурадяном. Похоже, он был ошарашен моей быстротой и эффективностью. Но, не смотря на это, одержимость и желание проучить врага, не давали ему прислушаться к голосу разума и отступить.

Сфотографировать бы его сейчас. Рожа свирепая, оскал, как у гиены, взгляд пылающий. И шерсть клочьями. Молча, как в немом кино, не тратя времени на вопли, он поднял руку с железным рифлёным стержнем и бросился на меня. Ну, а я шагнул в сторону.

Тыц-тыц-тыц-тыц… Элегантно, в ритме танго и голосом Владимира Семёновича:

Так дымно, что в зеркале нет отраженья

И даже напротив не видно лица,

И пары успели устать от круженья, —

Но все-таки я допою до конца!

Все нужные ноты давно

сыграли…

Мурадян пролетел мимо и снова, как давеча в медпункте, подставил мне свой тыл. Бац! Дрыном по хребту. Он захрипел, падая на камни, а потом заорал. И мне ничего не оставалось, как просто заткнуть его, носком ботинка по морде. Сон это или нет, не до гуманизма было, обстоятельства. Он ведь с арматурой не детские фокусы шёл показывать. И за Галку, опять же нужно рассчитаться.

— Ну что, масоны, товарищи вольные каменщики, кто-нибудь ещё хочет вести переговоры? — спросил я у оставшихся небитыми и раскрывших рты каменщиков, штукатуров и маляров.

Для убедительности я поставил ногу на голову их главаря и заводилы.

— Если нет, будем считать, что мы достигли взаимопонимания. Разрешаю забрать павших бойцов. Но если я увижу хоть одного из вас после смены, если кто-нибудь осмелится выползти на свет и, тем более появиться в клубе, башку оторву. Если кто-то из вас, свинорылых посмеет глаза поднять на какую-нибудь девушку, бубенцы отрежу. Сначала отобью, а потом отрежу. Ясно⁈

Не факт, что они всё поняли, но вместо вопросов сначала попятились, а потом побросали свои палки, развернулись и задали стрекача. Что и требовалось доказать.

Тем временем со стороны клуба подбежали ребята — Ромка Вершинин и ещё несколько парней. А за ними уже и деревенские потянулись.

— Гришка, что случилось?

— Да всё-всё, ребят. Уже всё!

Мурадян со стоном приподнялся, осмотрелся и встал на ноги.

— Здоровый лось, — кивнул я. — Живучий.

Он затравленно озирался, оглядывая толпу окружившую его и других двоих штукатуров, выведенных мной из строя.

— Хотели резню устроить, — объяснил я. — Видите? С кольями да с арматурой припёрлись. Решили в порядке разминки со мной разобраться сначала.

— А ты? — нахмурился Ромка. — Как ты их отделал-то?

— Случайно, — подмигнул я. — Повезло просто. Эй, Мурадян, три раза достаточно или ещё будешь судьбу испытывать? Если на Галку хоть раз взглянешь, я тебе эту арматурину знаешь куда засуну?

Тот, молча, пошатываясь и сплёвывая зубы и густую кровь, поплёлся прочь. Парни смотрели на меня… с уважением и оторопью. Сэм тоже поднялся и поковылял следом за боссом.

— Ты чё троих уделал? — спрашивали деревенские и крутили головами.

— Вообще их восемь было, — вступил незнакомый мне парень, не похожий на местного. — Остальные смотались от греха. Ходячие мертвецы.

На «ходячих мертвецах» я нахмурился. Совпадение, естественно. Здесь про этот сериал знать никто не мог. Просто совпало — Мурадян действительно был похож на ходячий труп. Я посмотрел на парня внимательней. На вид ему было лет тридцать с хвостиком… Хотя в сумраке… кто его разберёт… утверждать я бы не взялся. Одет он был строго — брюки, рубашка, ветровка. На мента немного походил. И не походил, в то же время…

— Ну ты, старичок, отчебучил! — хлопали меня по плечам ребята. — Боец раненый. Чё они хотели-то? Мало вчера что ли отхватили?

— Хотели нам всем бошки поотрывать, — пояснил тот же чувак. — Парней перекалечить, а девушек взять в сексуальное рабство.

Парни загалдели.

— Чего-чего?!!

— Ага, щас, а на воротник они ничё не хотели?

— Козлы драные!

— А девок-то что?

— А баб наших поиметь хотели. С разными извращениями!

— Суки!!! — заорал кто-то из деревенских вслед уходящим шабашникам. — А ну вернулись сюда!

— Ты чё нас не позвал никого⁈

— Не, ну ты резкий фраерок!

— Ладно, погнали, пацаны, там девчонки одни танцуют уже.

Я вернулся в клуб в ореоле славы. Я её не искал, просто так сложилось. К счастью, через пару дней уже все об этом позабудут, а добрые отношения с местными, завязавшиеся сегодня, вполне возможно, останутся.

У клуба оглянулся, ища глазами того парнягу лет тридцати, который упомянул про «ходячих мертвецов», но его нигде не было.

— Гриша! — нахмурилась Ляля. — Ты что с хулиганами подрался?

— Он их там отметелил! — объяснил Ромка. — Один против сотни!

Она изображала из себя неприступную принцессу, но в глазах её горел жгучий интерес. Ну, ещё бы, живой герой, не побоявшийся выйти один против орды упырей, и только она, ОНА, Ляля Клюева имела теперь на него права, и только о ней он мечтал. Он, витязь, окружённый сиянием и ставший новой модной легендой. Девки от зависти лопнут и позеленеют. И свои, студенческие, и эти, деревенские. Они-то уж точно.

Удивительно, как я раньше не понимал того, что у неё на уме, ведь это всё читалось по лицу и глазам, по улыбке и осанке, по всему виду. Ну, что поделать, не всегда я был таким проницательным, как говорится, ах, обмануть меня не трудно!.. Я сам обманываться рад!

— Ляля дорогая, этот подвиг я посвящаю тебе, — усмехнулся я. — Считай, что ты леди Гвиневра, а я сэр Ланселот.

Она захлопала глазами, возможно, не подозревая, что это за персонажи такие. В этот момент я заметил Галку, ту самую из-за которой сыр-бор разгорелся. За последние почти пятьдесят лет она совсем не изменилась.

В зале была куча народу, но середина оставалась свободной, никто пока не танцевал. Все стояли по периметру, поглядывали друг на друга, балагурили, ждали. Собственно, парни ждали, когда девчонки начнут выходить в центр и притопывать под музыку. А сами они будут стоять с независимым видом и, в лучшем случае, рискнут пригласить барышню на медляк.

— Детский сад, — пробормотал я, усмехнувшись.

— Что? — подняла брови Ляля. — Повтори, пожалуйста, я не расслышала.

— Нет-нет, ничего, это я так…

Музычка, впрочем, пока ещё была разминочная. Прелюдия, можно сказать. Пел Иванов. Разумеется, песню студента, во французской стороне. Можно сказать, наш гимн тех годов.

Вообще, деревенские танцы очень круто прибавили этой осенью, превратившись в резко вошедшую в моду, дискотеку. Всё благодаря студентам, а конкретно — увальню и мелкому фарцовщику Косте Каткову. Он был толстеньким, несуразным, с непослушно торчащими волосами, но зато слыл меломаном и имел самые горячие новинки раньше всех в институте.

Местный начальник клуба с инженером радиоузла, впрочем, тоже заслужили похвалы, за мигалки от поливалок и скорой помощи и стробоскоп, собранный и спаянный неизвестным мастером. Стробоскоп этот вводил молодёжь в настоящее исступление, если память мне не врала.

— Думаю, — победно взглянула на меня Ляля, — сегодня ты заслужил танец. А, может быть, это не точно, повторяю, может быть, и ещё кое-что.

«Может быть» она выделила голосом, произнеся с нажимом, чтобы я не думал, что уже поймал удачу за хвост и не расслаблялся.

— Кое-что? — засмеялся я. — Неужели то, что я подумал? Лялечка, наконец-то! А я думал, ты до самой кончины так и будешь изображать из себя…

— Пошляк, — отрубила она и поджала губы.

— Ну вот, — покачал я головой, — размечтался. Погоди, я сейчас.

Я двинул в сторону Гали. Она меня заметила и затрепыхалась, задрожала, покраснела. Меня и самого потряхивало. Правда, не от смущения, это адреналинчик отходил. Обалдеть, конечно. Все чувства, ощущения казались такими яркими, полными, глубокими. Взрывными, можно сказать.

Когда молодым был, не замечал, а сейчас мне было с чем сравнивать, и от этого действительно сносило крышу. Было просто нереально круто.

— Галина! — кивнул я. — А ты всё приключения подходящие подыскиваешь? Не сидится дома что ли?

Галя была девушкой выдающейся. Не толстой, но плотной, сбитой, с огромной грудью, крупными приоткрытыми губами и невинным детским взглядом. Зад тоже не подкачал и ноги, сильные и крепкие, с тонкими, как бутылочные горлышки, лодыжками. Так что понять, чем прельстился Мурадян вполне было можно.

— Здрасьте, — кивнула она. — Дома-то чего сидеть… Все здесь, а я что же…

— Мать твою видел сегодня, — кивнул я.

Она потупилась.

— Объяснил, что бояться ей нечего.

Галка кивнула и покраснела. И тут верхний свет погас.

— Друзья! — раздался из динамиков голос Каткова. — Начинаем нашу дискотеку. Сейчас прозвучит композиция «Миссисипи» в исполнении группы Пуссикэт.

— О! — воскликнул я. — Пуссикэт! Пошли, потанцуем, клёвая песня.

Правда клёвая, я сразу вспомнил, как мы под неё отжигали в своё время. На «танцпол» вышли первые девчата, самые смелые и горячие.

— Не, — помотала головой Галя. — Я не танцую.

— Не ври, я видел раньше.

— Это Любка попросила, её не приглашают, вот я и того. По-дружески.

— Ну, ладно, как хочешь. В общем, Галя, если будет кто приставать, ты не стесняйся, говори, поняла?

Несостоявшаяся жертва молча покивала, и я повернулся, чтобы идти к своим пацанам, которые стояли как раз напротив, но Галка взяла меня за локоть. Я удивлённо оглянулся.

— Это, Григорий… — смущённо произнесла она. — Спасибо… что вчера, ну, с шабашниками теми. И сегодня вон опять… Я… в общем, если хочешь…

Она встала на цыпочки, положила мне руки на плечи и дотянувшись губами до уха, прошептала:

— Если захочешь, приходи… мать не узнает, в общем… Камушек в окно кинь. Маленький только… У меня розовые занавески. Собаки нет.

Вот это поворот. Я внимательно посмотрел ей в глаза и пожал руку. Ей вообще-то ещё семнадцать только стукнуло, если я не путал.

— Галь, да ты с этим делом не спеши, у тебя всё впереди ещё. Главное, чтоб по любви, поняла?

— Так это… Я может, как раз…

— По любви, Галя. Это важно, запомни. И с шабашниками поосторожнее.

Интересно, в прошлой жизни ничего такого не было. Впрочем, и разговор с Гавриловной совсем иначе произошёл в тот раз. Любопытно, что влияло на ход событий, а что нет… А может, это давала сбой моя память и поэтому какие-то моменты не совпадали?

Я подошёл к Ромке. Честно говоря, всё было так реально, что думать, будто вокруг меня иллюзия и помутнение разума, совершенно не хотелось.

— Смотри, — пихнул меня локтем Ромка. — Как тебе вон та?

— В красном платье?

— Нет, рядом с ней, в джинсах.

— Ничо так, — одобрительно кивнул я. — О, да, прям красотка. Пластичная.

— Какая?

— Двигается красиво.

— Ага, и лицо ничего вроде.

— Ну, иди, чего стоишь-то?

— Ладно… пошёл тогда. А ты что, с Галкой что ли решил закрутить?

— Да ну тебя, Рома. Иди, подёргайся.

Он пошёл знакомиться, а я остался с парнями. Они никак не могли выбросить из головы потасовку с шабашниками и донимали меня вопросами. Обстановка становилась всё более свободной. Уже и некоторые парни начинали танцевать. Звучали Стиви Уандер, Абба и Бони-М. Душу мне рвали.

— Григорий…

Я обернулся. Ух ты… Даже и не узнал сначала. Блин…

— Людмила.

Передо мной стояла Люся. Но выглядела она сейчас совсем не так, как в сельсовете. Никакой косынки не было и в помине. Густые тяжёлые тёмные волосы, как у Мирей Матье — то ли Паж, то ли Сэссон. Надо же названия причёсок выплыли из памяти.

Помада, тушь… На ней было синее, с мелким орнаментом, платье на пуговицах, с глубоким вырезом, без воротника. Расклешённое книзу, оно закрывало колени, но оставляло достаточно простора, чтобы можно было вообразить, что под ним скрывается. Тем более, что бюстгальтера на Люсе точно не было, и тонкая ткань предательски свидетельствовала об имеющемся в обществе дефиците женского белья. Впрочем, вполне возможно, что так и было задумано.

На ножках у неё красовались туфельки на каблучке с открытой пяточкой. Вот по пятке и будем воображать, усмехнулся я про себя, как Дон Жуан, это его тема была.

Люся показалась мне немного скованной. Заметив, что я её разглядываю, она нахмурилась и поправила очки.

— Чудесно, — улыбнулся я.

— Что? — ещё сильней сдвинула она брови.

— Замечательное платье, — ответил я. — Просто отлично. Ты сейчас совсем по-другому выглядишь, не так, как утром.

Мне показалось, она покраснела. Впрочем, в зале было довольно темно, чтобы можно было утверждать.

— Сама сшила, — пожала она плечами и отвернулась, словно заинтересовалась происходящим в центре зала.

— Серьёзно? Сама? Потрясно!

— Почему? — чуть приподняла она брови. — Все так делают…

— Э-э-э… здорово получилось, я думал фирменное.

— Вещизмом не страдаем, — улыбнулась Люся и чуть повела бровью.

Я залюбовался. Сейчас она показалась мне красивой. Не яркой и вызывающей красотой, а неброской и естественной. Правильное лицо, светлая кожа, большие голубые глаза… В полутьме это было не видно, но утром я разглядел. Худая, но не тощая, как цыплёнок, а гибкая и женственная.

Точно, женственная. Она излучала что-то типа неосязаемого тепла, что ли… женского тепла… и вызывала в груди тонкие вибрации. Что-то такое тревожное и возбуждающее, заставляющее подбираться и глубже втягивать воздух. Короче, томление духа. Природа, понимаешь, химия. В моём теле вся химия давно уже определялась приёмом лекарственных препаратов, а тут вишь какое счастье, реактор омолодился и понеслось. Того и гляди взыграет кровушка молодая.

— Пойдём, — кивнул я и взял её за руку. — Знаешь, кто это?

— Нет, — мотнула она головой и по волосам пробежала красивая блестящая волна.

— Иглз, классная песня, «Отель Калифорния» называется.

— В последнее время только иностранные крутят, — пожала она плечами, но руку у меня не забрала.

На танцполе уже колыхались слипшиеся парочки. Мы прошли к ним, и я развернул Люсю к себе. Положил правую руку ей на спину, не слишком низко, но и не слишком высоко, чтобы постараться вызвать небольшое волнение.

— О чём поют? — спросила Люся.

— Поют? — переспросил я, прижимая её к себе.

Она не отстранилась, только хмыкнула, и моей щеки коснулось её дыхание, тёплое и мимолётное. А ещё я ощутил тонкий запах парфюма и её кожи. Я вдохнул ещё раз, как волк, втягивая воздух по чуть-чуть. М-м-м…

— Да, о чём эта песня? Как-то странно слушать и не знать, о чём там поётся.

— Поют… ну, о любви, о том, что девушка влюбляется в парня с первого взгляда, но стесняется ему сказать, и с ним такая же история происходит. Из-за стеснительности они расстаются и всю жизнь живут врозь, но продолжают любить друг друга. И вот, когда они становятся уже совсем старыми, приезжают в Калифорнию и случайно оказываются в одном отеле…

Она откинула голову и расхохоталась. Я тоже не выдержал и засмеялся.

— Врун! — весело сказала Люся мне на ухо и, сжав кулачок, чуть легонько стукнула по плечу. — Я ведь английский учу. Там вообще всё про другое.

Меня снова коснулось её дыхание и по спине пробежали мурашки. Такого уже тысячу лет не бывало. Я даже губу прикусил.

— Ну, да, ты права, — согласился я. — Я пошутил.

— Ладно, получилось смешно.

Потом были Марыля Родович с «Ярмаркой», Машина и, конечно, Пугачёва, а потом Баккара с песенкой всех времён и народов «Йес, сэр, ай кэн буги». В общем, бомба. Люся танцевала здорово. И я отжигал так, будто завтра умирать. Хотя, кто знает, может, действительно завтра. Я, конечно, танцор тот ещё, но изощрённая хореография и не требовалась, достаточно было время от времени попадать в ритм.

А потом поставили Санту Эсмеральду, «Дом восходящего солнца», с испанской гитарой, трубами, кастаньетами и сумасшедшим ритмом. Блин, старики бывают сентиментальны, даже такие железобетонные, как я. Сколько с этой песней всего связано было…

Инженер звукотехник врубил стробоскоп и всё запрыгало перед глазами. Мигалки, яркие вспышки, делающие движения отрывистыми… Опьянение молодостью. Остапа, как говорится, понесло, и я изобразил лунную походку Майкла Джексона. Я это дело в качестве упражнения практиковал, потому что мне оно очень хорошо помогало тренировать чувство равновесия и умение управлять центром тяжести, ну и действовать, чтоб противник не заметил подготовки к броску. Причём, серьёзный противник, не шабашник какой-нибудь.

Джексон свою фирменную фишку ещё не продемонстрировал миру, так что я премьеру ему сорвал, можно сказать. Песня была ритмичной, быстрой и длинной. Грохотала музыка, ослепляли световые эффекты, и тут я такой выплыл, гость из будущего, бляха, дед-пердед, как говорили у нас в первом классе.

Номер взорвал танцпол. Народ был уже в той стадии принятия реальности, когда воображение приукрашивает окружающий мир, и он воспринимается с восхищением, граничащим с эйфорией.

В общем, меня заставляли делать это снова и снова, до судорог в мышцах. Из чего я сделал логичный вывод — молодость молодостью, а систематические тренировки надо усилить.

Мы отошли в сторонку, чтобы перевести дух.

— Вот мы тут гопака отплясываем, — нахмурилась Люся, встряхнув головой, и от этого её движения прокатилась невидимая волна огня, сладкого аромата и желания, — а ты слышал, что Картер сегодня объявил о начале создания нейтронной бомбы? Тебе не напоминает наше веселье пир во время чумы?

Она была разгорячённой, возбуждённой танцами, немного уставшей и… и волнующей.

— Люся, какая, нафиг, бомба? — засмеялся я. — Серьёзно? Бомба? Сейчас?

— А тебя что, вообще международное положение не волнует?

Ну как было объяснить юной комсомолке, что один поцелуй в этом мире стоил в миллион раз дороже митингов, собраний и всех слов политиков. Нужно было бы вернуться к этому разговору лет через пятьдесят, когда кроме обсуждения международного положения ничего и не останется. В определённом возрасте политики и других бесконечно важных вещей остаётся много, а вот поцелуев…

— Не создадут они бомбу, закроют проект, — махнул я рукой и придвинулся к ней поближе, заглянул в глаза.

— Ты хороший парень, сказала она, но… немного легкомысленный. Потасовки, танцы, веселье… Знаешь, в жизни есть вещи и поважнее.

— Правда? — прошептал я и прищурился. — Расскажешь мне о жизни и о серьёзных вещах?

Я приблизился ещё чуток и заметил, как тут же расширились её зрачки. А-а-а… заволновалась! Я улыбнулся. Она мне нравилась. И своей детской серьёзностью и… Я чуть наклонил голову и почувствовал, не увидел, а почувствовал, как приоткрылись её губы. И…

— Гриша! — вдруг раздался над моим ухом требовательный голос. — Белый танец. Я тебя приглашаю!

Я обернулся. Ну, конечно, кто же ещё…

6. Эти глаза напротив

Рядом с недовольно-требовательным видом стояла Ляля Клюева. И это при том, что у нас с ней ещё ничего не закрутилось, она только забросила крючок с наживкой и даже ещё не подсекала.

— Ляль, — нахмурился я, —извини, я устал, давай в другой раз, пожалуйста.

Глазами я подал чётко читаемый невербальный сигнал «женщина, я не танцую».

— Нельзя отказываться, — отстранилась от меня Люся. — Белый танец — это закон.

— Вот именно, — прищурилась приглашающая сторона. — Закон. Иди-ка сюда.

Пела Пугачёва. Мне нравится, что вы больны не мной…

В тему блин. Я положил руки Ляле на талию, на косточки и медленно колыхался в такт голосу Аллы Борисовны. Ляля тоже была стройной, но, в отличие от Люси, её стройность была худой, казалась холодной и даже несколько чрезмерной, намекая на полное отсутствие телесности, и, стало быть, страсти и любовного темперамента. Жаль, что в молодости я понимал далеко не все намёки.

— Вот значит, ты какой, — поджала губы Ляля, вглядываясь мне в глаза. — Не ожидала.

Расстояние между нами было достаточным, чтобы видеть лица друг друга. Её мне прижать не хотелось.

— А ты чего-то ожидала, Лялечка? — с интересом поинтересовался я.

— Сколько раз говорила, не называй меня Лялечкой! Что за плебейство!

Вообще-то, чего она ожидала было хорошо мне известно — восхищения, вздохов, сомнений, страданий, уверений, признаний и лобызания следов. Весь этот детский сад, устроенный ею когда-то со мной, сейчас меня вообще не интересовал, и единственная причина, по которой я с ней танцевал, заключалась в том, что я никогда не считал себя хамом и не хотел её травмировать и отшивать в грубой форме. Впрочем, что я говорю, травмировать Лялю. Я даже улыбнулся, от этой мысли, но тотчас спрятал улыбку.

После всех её фортелей, мотаний кишок и нервов, высокомерия, сцен, попыток вызывать ревность и дешёвых интрижек, повторять свои ошибки молодости я не собирался, даже гипотетически, даже в самом страшном бреду и в самой дикой проекции моего прошлого. Да об этом даже нелепо подумать было.

— Хотя бы элементарной порядочности, — с чувством воскликнула она. — Вот, чего я ожидала!

— Пожалуйста, только не объясняй, — попросил я, — хорошо?

Мне нравится, что можно быть смешной —

Распущенной — и не играть словами,

И не краснеть удушливой волной,

Слегка соприкоснувшись рукавами.

Мне нравится ещё, что Вы при мне

Спокойно обнимаете другую…

Последние две строчки я мысленно добавил от себя, по памяти из Цветаевского первоисточника. В песне их не было.

— Ну, знаешь, если такие вещи ещё и объяснения требуют… — нервно засмеялась моя бывшая возлюбленная.

— Как раз нет, — кивнул я. — Не требуют. Слушай, Ляля, ты умная, красивая, утончённая и вообще, сладостная мечта всех существ мужского пола. Давай так, пока между нами ещё не случилось ничего непоправимого, пока ты не бросила к моим ногам цвет своей невинности и не загубила юность на то, чтобы пытаться осчастливить такого непроходимого идиота и неотёсанного солдафона, как я, совершенно бесперспективного, грубого и неинтеллигентного, чтобы не приходилось сгорать от стыда в обществе за мои мужланские шутки… что ещё-то? А, пока я не обнюхал каждую юбку в радиусе ста километров и не начал прикрываться командировками для сокрытия пошлых адьюльтеров, давай с тобой остановимся.

Она молча хлопала глазами, пока я цитировал её же саму из недалёкого будущего. Каждое из этих слов я слышал от неё много раз и, возможно, они уже сейчас вызревали в её головке. Мы остановились, но Пугачёва не останавливалась и продолжала рвать отношения невзирая ни на что.

За наши не-гулянья под луной,

За солнце не у нас над головами,

За то, что Вы больны — увы! — не мной,

За то, что я больна — увы! — не Вами…

Только «увы» я бы заменил на «ура»…

Ляля сбросила мои руки со своей осиной талии, отстранилась и залепила мне пощёчину. Почти. Особого эффекта добиться не удалось, поскольку я успел уклониться.

— Ты… — зло прошептала она, на глазах превращаясь в ужасную фурию, — предатель и… бесчестный подонок! С этой минуты не смей приближаться ко мне и даже не думай просить прощение. Ты… ты мизинца моего не стоишь! Видеть тебя не желаю! Бабник!

Блин… кажется, я её всё-таки травмировал. Ничего теперь не поделать. Надо конечно было как-то поаккуратней, барышня, всё-таки, натура тонкая. Ну… или почти тонкая. А с другой стороны, что ещё можно было сказать?

— Не поладили? — раздался рядом голос Люси.

— Ну, типа, — хмыкнул я.

— Печально. Это что… твоя девушка?

Я фыркнул, не сдержался, но промолчал.

— Легко рубишь связи…— покачала она головой.

— Не стоит делать поспешные выводы, — пожал я плечами.

— Ну, это дело не моё, я просто попрощаться хотела. Завтра вставать рано. Ладно, классно ты эти штуки делал.

— Лунную походку? — спросил я.

— Ага, её. Ну, пока.

— Подожди, я тебя провожу.

— Нет-нет, не надо, зачем? Иди лучше помирись с девушкой.

— Мы же про царство свободы не договорили, — усмехнулся я. — А чтобы мириться, надо поссориться для начала.

— Вообще-то, справедливости, а не свободы, — поправила меня она, — но это неважно. Какое тут царство, нам же надо урожайность поднимать, надои опять же. Одну доярку ты, кстати, спас, спасибо тебе от коллектива.

— Галку что ли?

— Конечно её. Ну, а когда повысим показатели, тогда и про справедливость подумаем, и про царство.

— Хорошо, я против надоев ничего не имею. Идём.

Мы вышли из клуба. Воздух остыл и стал холодным и мглистым. Осенним. Дни стояли тёплые, почти летние, а вот по ночам становилось понятно, что лето уже закончилось. Люся передёрнула плечами и запахнула тонкое пальто. Я поднял голову. Звёзд не было.

— Сколько времени? — спросила она.

Я глянул на часы.

— Почти двенадцать.

Мы шли по улице, освещённой редкими тусклыми фонарями, окружёнными подсвеченным туманом. Казалось, что свет не может пробиться через дымку.

— Ох, заплясалась я с тобой! — покачала она головой.

— Родители отругают?

— Что? — она засмеялась. — Вряд ли. Они же не узнают. Они под Курском живут.

— А ты как здесь оказалась? — удивился я.

— Как все, по распределению. После Тимирязевки сюда в совхоз послали, вот я и тружусь.

— Серьёзно? Как интересно. Значит, ты дипломированный агроном, получается?

— А что ты так удивился? Аграрный сектор один из важнейших участков народного хозяйства.

— Поражён. А комсомол?

— И комсомол тоже. Но, если говорить, положа руку на сердце, я единственная согласилась, вот на меня и повесили комитет комсомола. Кто-то же должен. Я вообще-то специализируюсь на почвоведении и агрохимии. У нас в совхозе большой опытный участок, вот там и тружусь. У нас и опытное тепличное хозяйство имеется.

— Нравится?

— Конечно, нравится. Работа у меня интересная.

— Надо же… — покачал я головой. — Мы с тобой, значит, практически коллеги, оба химики. Я же в химико-технологическом учусь.

— Это я знаю.

— На последнем курсе.

— Да, это тоже знаю, — кивнула она.

— Хм… И что вы там выращиваете в теплицах своих? Бананы и ананасы, когда в СССР производить начнут?

Она засмеялась:

— Да-да, сначала яблони на Марсе вырастим. Ну, вот, собственно, наше общежитие.

Мы остановились перед небольшим одноэтажным железобетонным зданием, точно таким же, как медпункт.

— Сейчас девчонки дадут мне по мозгам, что спать мешаю, хожу так поздно.

— Часто тусуешься?

— Чего-чего? — насмешливо переспросила она.

— На танцы часто бегаешь?

— Вот ещё, — пожала она плечиками.

— Не ври, ты очень хорошо танцуешь.

— Ну спасибо, — она засмеялась. — Вруньей обозвал. Это я просто в детстве на танцы ходила, на народные правда. Ты, кстати, тоже неплохо справлялся, особенно с этой своей скользящей походкой.

— С лунной.

— Вот-вот, с лунной, да.

— Люсь, — встал я напротив неё. — А у тебя парень есть?

— Что-что? — округлила она глаза.

Она отступила на шаг и покраснела. Это даже в свете тусклого фонаря было заметно.

— Просто ты такая девушка замечательная.

— Григорий, ты чего?

— Вот бы мне такую в своё время, — скорее себе, чем ей сказал я. — Я бы горы свернул.

Она, молча и ничего не понимая, смотрела широко раскрытыми глазами.

— И сколько тебе ещё осталось по распределению? — сменил я тему.

— Вообще-то год, но меня председатель сватает… то есть уговаривает оставаться. И директор совхоза тоже. Дом, говорит, дадим, жениха подыщем… А ты не знаешь, куда после института?

Она улыбнулась.

— В Тольятти, на «Куйбышевазот».

— Ого, вам заранее говорят что ли, куда отправят? — удивилась Люся.

— Нет, но я знаю, — кивнул я. — Много чего знаю. Бомбы нейтронной, например, не будет. Так что можешь не переживать. Слушай, спасибо тебе, что вступилась за меня, а то Гуськов мне бы все жилы вытянул.

— Да нет, так-то он нормальный дядька.

— Я знаю, что говорю. Спасибо. Слушай, приходи завтра на танцы, ладно?

— Опять? — удивилась она.

— Ну, а что, неплохо же было сегодня.

— А девушка твоя тоже придёт? — усмехнулась Люся.

— Так, не зли меня, я же сказал, это не моя девушка.

— Ладно, — невинно улыбнулась она. — Не хочешь говорить про свою девушку, не надо.

— Ох, доиграешься ты, Люся, — ответил я с притворной строгостью, она прыснула.

— Не знаю про завтра, — вздохнула она, посерьёзнев. — Меня тут заставили доклад писать к конференции, а время поджимает уже. Так что не уверена, что смогу. Может, в воскресенье? Слушай, а на следующей неделе «Белый Бим Чёрное ухо» привезти должны. Премьера, между прочим. Читал?

— Было дело.

— Ну, вот, — улыбнулась она, — кино сняли. Я тебя приглашаю. Пойдёшь?

— Обязательно. Если ещё здесь буду…

— Так вы же ещё две недели вроде должны работать… — растерянно ответила она.

— Должны…

Мой молодёжный кураж, кажется, пошёл на убыль. Побалдели, бывает, но сказки только в книжках случаются, это я знал. А значит, нужно было готовиться к жестокой реальности, а именно к тому, что вся эта ностальгическая сказка запросто может развеяться и испариться.

— В любом случае, Люся, я рад что с тобой познакомился. Жалко, что этого раньше не произошло, честное слово.

— Да когда раньше-то? Несколько дней назад? Вы же только недавно приехали.

— Нет, жалко, что лет пятьдесят назад мы с тобой не встретились. Неважно, не парься.

Она нахмурилась.

— Не заморачивайся то есть. Не бери в голову.

— Понятно… что ничего не понятно. Да, лет пятьдесят назад было бы любопытно встретиться. Только мне пока ещё двадцать три только. А тебе?

— А мне семьдесят три, — развёл я руками.

— Ну, для дедушки ты неплохо сохранился, — улыбнулась она. — Ладно, шутник. Мне пора. Пока, дедуля, спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — кивнул я.

Целоваться не полез. Мне бы хотелось, конечно, но решил, что не стоит всё портить. Стоял и смотрел ей вслед. Она дошла до двери и остановилась, обернулась и взмахнула рукой.

— Я тоже рада, — сказала она, — что мы познакомились.

Перед тем, как уснуть, я улёгся поудобней и почувствовал, что мне хорошо. Несмотря на общее помещение, снующих однокурсников, растянутую сетку и проявляющуюся время от времени боль в затылке, я чувствовал себя в своей тарелке. Дома. Чего давненько уже не было в моём собственном времени, в будущем. Спокойствия в будущем точно было мало.

Ну, значит, решил я, если утром картина мира не изменится, буду жить так, будто вот это всё и есть реальность, а то что осталось в Москве будущего было бредом и наваждением. А ещё, когда закрыл глаза, я представил Люсю с этим её смешным мультяшным именем, тяжёлыми тёмными волосами и большими голубыми глазами. Хорошая девочка.

А потом я уснул, и всю ночь мне что-то снилось, но когда проснулся, ни один из снов вспомнить не смог. Народ собирался на завтрак, и я, вскочив с постели, побежал умываться. Затылок уже практически не болел, а настроение с самого пробуждения стало приподнятым. Нет, там, в будущем был комфорт, достаток, и много разных приятных ништяков. Но там не было одной очень и очень важной вещи. Там у меня практически не было будущего.

— Ну, стало быть, начнём обживаться, да? — подмигнул я своему отражению над умывальником.

После завтрака я отправился на почту и приобрёл несколько газет. Нужно было плотнее окунуться в общественно-политический контекст. В юности я этим порой пренебрегал, так что теперь мне предстояла серьёзная работа над собой.

Деньги, немного, правда, но обнаружились. Я вспомнил, что бумажник находился в боковом кармане бесформенного брезентового рюкзака. Так что на газеты мне хватило. Взяв «Труд», «Комсомольскую правду» и «Советский спорт», я пошёл обратно в казарму.

Столетие со дня рождения железного Феликса Дзержинского, доклад Андропова к годовщине, председатель Верховного суда США у Брежнева… Интересно, а где Картер с нейтронной бомбой. Девочка Люся что, «Голос Америки» слушает?

Я шёл и на ходу просматривал заголовки, как Листик из «Незнайки», изредка поглядывая под ноги да по сторонам. Проезжали трактора, проезжали грузовики и мотоциклы, выдавая сизые облачка пахнущие бензином. Проходили пешеходы. Проехал жёлтый милицейский уазик. На него я обратил внимание, поскольку, кроме Гуськова, ехать на нём было некому.

Ну, проехал, да проехал, мало ли какие у представителя власти дела могут быть. Но, проскочив мимо меня, машина метров через двадцать остановилась и, коротко проскрежетав передачей, сдала назад.

Уазик тормознул рядом со мной, пассажирская дверь приоткрылась, и из неё выглянул перегнувшийся с водительского места Гуськов.

— Физкульт привет, — кивнул я, не сбавляя шаг.

— Стоять, Стрелец! — окликнул меня участковый.

— Не по уставу обращаешься, — пожал я плечами, продолжая шагать дальше.

— Эй, Стрелец, я шутки что ли шучу? Стой сказал!

Он выскочил из машины и бросился за мной.

— Стрелец! Стоять!

— Именем закона что ли? — усмехнулся я, остановившись и повернувшись к нему.

— Давай в машину, шутник! — сердито бросил он, подбегая ко мне.

— Зачем? — удивлённо поинтересовался я. — В общагу хочешь подвезти? Или в лес вывезти, чтобы грохнуть и прикопать?

— Ты чего, головой ударился? — ошарашенно спросил он и, остановившись глазами на повязке, захлопал красными набрякшими веками.

— Моя милиция меня не бережёт, так что да, ударился. А ты чего, накатил уже с утра пораньше?

— Ты охренел⁈ — взвился он и отступил на два шага. — А чё… пахнет?

— Не сильно, — пожал я плечами. — Хорош по утрам бухать. Стуканёт кто-нибудь, полетит головушка. Или звёздочка, а то и обе.

— Так! — рассердился Гуськов. — Варежку прикрой свою, нос не дорос, старших поучать. Я микстуру принимаю от гипертонии, ясно? Она на спирту.

— Понятно, — кивнул я. — Как скажешь. Гипертония — это настоящий бич современности, и если мы не предпримем действенных мер, она будет только усугубляться. А как, кстати, микстура называется? Не Солнцедар? Не теряйте время даром, похмеляйтесь Солнцедаром.

— Так, отставить! Давай, садись в машину, шутник, понимаешь.

— Зачем, можем и так поговорить. Мне вообще-то некогда разъезжать, надо политинформацию готовить, а то ребята с полей вернутся, а мне и сказать им нечего. Вот я и газеты прикупил. Так что давай завтра, ладно?

— Ты не умничай, ясно? Поехали говорю, пока не пришлось силу применять.

— Опять что ли Мурадян ябеду сочинил?

— Сочинил-сочинил!

— Так он же врёт.

— Вот и подтвердишь, что он врёт, а ты истину открываешь. Не могу я на заявление не отреагировать, понимаешь? Ты всё объяснишь, если надо, опросим свидетелей, и я отказ оформлю.

— Так сразу оформи.

— Если жалобу напишут, мне голову открутят, не понимаешь?

— Ох, Гуськов, темнишь ты брат.

— Так! Поуважительней, пожалуйста!

В прошлой жизни мне действительно пришлось давать объяснения за первый случай, когда шабашники к Галке приставали. Ходил в отдел, или как там у него называется, и подписывал протокол допроса.

Вчерашнего побоища в первом варианте истории не существовало, но я прикинул и решил, что поскольку Гуськов не отстанет, и у меня всё равно выходной, то почему бы не закрыть этот вопрос сегодня?

В общем, я забрался в машину и поехал вместе с участковым в его, так сказать, участок. Было, честно говоря, какое-то чувство, что что-то не так, но такое неуловимое, что я махнул рукой.

Отделение оказалось обычным старым бараком.

— Заходи, не стесняйся, — кивнул участковый на дверь кабинета, когда мы прошли по коридору. — Я сейчас, бумажки только принесу. Давай-давай, не робей.

Тут-то мне стало совершенно ясно, что стоит ждать какой-то подставы и надо было по-тихому делать ноги. Но дверь кабинета отворилась, и на пороге появился человек. В принципе и хрен бы с ним, я не был обязан здесь находиться. Да только… Да только мне вдруг стало интересно, что за ерунда здесь происходит.

— Григорий, привет, — спокойно и приветливо поздоровался он.

Это был тот самый тип, который вчера появился на месте моей схватки с шабашниками. Он и сейчас был в тех же брюках, рубашке и ветровке.

— Заходи. Ты чего такой напряжённый? Поговорить надо. Не про вчерашнее и вообще не про шабашников. Они меня не интересуют. Моя бы воля, я тебя наградил бы за защиту гражданского населения.

— Так я и сам вроде гражданский, — прищурился я, — разглядывая этого дядю.

Волосы у него были тонкие, аккуратно расчёсанные на пробор. Большие залысины придавали солидности, хотя лет ему было чуть больше тридцати. Роста моего примерно, сухой, жилистый. Взгляд прямой, спокойный и… что-то меня зацепило. Может во взгляде, может… не знаю… Было что-то знакомое, но я никак не мог вспомнить, где мы могли встречаться.

— Соображаешь, где мог меня видеть? — усмехнулся он.

— Вспомнил уже, — кивнул я. — Вчера вечером. В темноте плохо рассмотрел, вот и думал, ты это или нет.

— Ну, — чуть усмехнулся он, — давай для начала ты мне «тыкать» не будешь, ладно? Всё-таки я лицо должностное.

— Согласен, — улыбнулся я. — Правда это мне пока неизвестно, про лицо, то есть. И, опять же, я ведь тоже, если разобраться, лицо немаловажное.

— И в чём же важность? — улыбнулся он в ответ.

— Как в чём? Я гражданин Советского Союза, а к нам даже должностные лица с уважением относятся, потому как, работают для общего блага, блага советских граждан то есть.

— Уел! — рассмеялся он. — Уели то есть. Принимаю, Григорий Андреевич, проходите, пожалуйста. Вот сюда присаживайтесь, к столу.

Мы вошли в кабинет. Обстановка была максимально простой. Стол, пара стульев, сейф, портрет. Без несгораемого шкафа не обходилось ни в одном серьёзном заведении. На столе лежала грязно-жёлтая бумажная папка и шариковая ручка, больше ничего.

— Можно паспорт ваш? — попросил этот тип, усаживаясь за стол Гуськова.

Мелькнула же мысль вчера, что он мент. Значит видел всё. Блин, при таком раскладе выкрутиться будет сложнее. Это не новые времена, процедура, думаю ничего не значит против слова следака. Если он следак, конечно.

— И вы свой мандат покажите, — кивнул я, протягивая паспорт.

В дверь заглянул Гуськов.

— Я не нужен? — заискивающе спросил он.

— Нет, — ответил тип с залысинами.

— Я тогда поеду, мне надо свидетеля опросить в соседней деревне.

— Конечно, Геннадий Михайлович, езжайте. Второй ключ вы мне оставили, я всё закрою, не беспокойтесь.

Гуськов исчез, и мой интервьюер уставился на меня.

— Мандат значит, — усмехнулся он, но глаза остались серьёзными. — Ну, держи.

Он протянул ко мне красную книжицу с золотым тиснёным гербом и надписью «КГБ СССР». Интересное кино. Где, как говорится, шабашники, а где КГБ…

— Надо же, — качнул я головой, и он раскрыл удостоверение, давая мне ознакомиться с тем, что там написано.

Портрет, печать, герб, щит, дубовые и лавровые ветви, удостоверение номер… Я внимательно прочитал и поднял глаза. Охренеть… Ещё раз посмотрел ему в лицо и снова на фотографию. Охренеть… Можно было даже не читать, на фото он был очень и очень похож на человека, которого я уже видел… Я его узнал, но постарался не подать виду.

— Ну? Изучили?

— Почти, — кивнул я, внимательно глядя ему в глаза.

Да, глаза были всё те же, сомнений не оставалось…

7. Пять, четыре, три…

В удостоверении, действительном до конца года, было сказано, что это старший лейтенант Весёлкин Алексей Михайлович. И глаза действительно совсем не изменились. Даже странно, что я сразу не распознал.

Сам он со временем подряхлеет, осунется, нос его станет похожим на картофелину, появятся глубокие морщины, и волосы выпадут, оставив череп совершенно голым. А вот глаза не изменятся… Весёлкин, значит… Хм… Я ведь так и не успел пробить, что это за член такой.

Весёлкин… Я прищурился, пытаясь припомнить, слышал ли когда-нибудь эту фамилию… Нет, ничего на ум не приходило. Но совершенно очевидно было, что это тот самый дед, что вошёл в кабинет к генералу Прошину, когда мы с ним коньяк распивали в мой последний день на службе.

Однако… Для того, чтобы оказаться простым совпадением, одних звёзд было явно недостаточно, даже если учитывать звёзды на погонах. Так что эта встреча не казалась мне случайной. Разве можно допустить такие случайности? Я качнул головой.

С другой стороны… Если это не случай, то что? Сомневаюсь, что мы всем боевым коллективом в прошлое перелетели. На специальную временнýю операцию. Смешно, хотя, могли бы навести порядок в тёмные времена, в девяностые, то есть… Я бы много дал, за такую возможность…

А в принципе… А в принципе, вот же она эта возможность и есть. Как говорится, йеволюция, о кото’ой так долго твейдили большевики, свейшилась, товаищи… Так может, всё, что со мной случилось было не бредом, а шансом? Или предназначением, данным свыше? Так что, берётесь, товарищ Стрелец?

Руки, честно говоря, зачесались. Раз уж это наваждение не кончалось, то может быть, уже и не кончится? И тогда я бы мог попытаться… Провернуть спасение советской империи было бы непросто, но и время до прихода Горбача ещё оставалось, так что можно было попытаться придумать что-нибудь, в конце концов…

— Так изучили или нет? — усмехнулся Весёлкин. — Вы наизусть запоминаете или что?

— Уже запомнил, Алексей Михайлович, — кивнул я, отстраняясь от его удостоверения. — Немного неясно, там сказано, что вы оперуполномоченный по Ленинграду, а мы с вами в Тульской области сейчас. Странно как-то.

— Надо же, какой вы внимательный и вдумчивый читатель. Не думали о работе в органах?

— Внутренних?

Он не ответил, выжидательно глядя на меня.

— Нет, не думал, — покачал я головой. — Так что за интерес у Ленинграда к деревне Красноперниково?

— Сейчас объясню, — кивнул он. — У нас там центр находится учебный.

— Интересно…

— Догадываетесь, к чему я клоню? — доверительно спросил он.

— Нет, абсолютно никаких идей.

— Я хочу предложить вам сотрудничество.

— Какого характера, Алексей Михайлович?

— Настоящую мужскую работу. Я уверен, вам могло бы понравиться. И я видел вчера, на что вы способны.

Интересная картина вырисовывалась. Подобный разговор в моей жизни действительно был, но не сейчас, а через пару лет. Я закончил институт, получил диплом, год отработал на «Куйбышевазоте» в Тольятти, задержал несколько хулиганов на дежурствах в ДНД, я там прослыл легендарным дружинником. Ну а потом меня завербовали в контору. Мол, чего тебе на заводе киснуть? У нас то, у нас сё, движ, говоря по-современному, риск и понимание исключительной важности того, что делаешь.

В армии я, естественно, был отличником боевой и политической, десантура, опять же, Ош, потом учёба, поступление в ВУЗ, в институте — комитет комсомола, затем то же самое на заводе, кандидат в члены КПСС… В общем, совершенно положительный персонаж без единого пятнышка, одни плюсы.

…зарекомендовал себя, как надёжный, ответственный и инициативный работник. В коллективе пользуется заслуженным авторитетом и уважением товарищей…

Так в характеристике с места работы было написано. И из института, и из школы. Во всех характеристиках примерно одно и то же. Причём, у всех, кого я знал.

— Погодите, — нахмурился я. — Я ведь ещё институт не закончил. Хотите, чтобы я его бросил?

— Слушайте, вам осталось всего ничего, последний курс. И в принципе обучение можно заочно завершить, если вам так этот диплом нужен. Мы вас в институт общественных наук при ЦК КПСС устроим.

Ого! Это было место для обучения представителей западных компартий и участников радикальных движений. От марксизма до организации терактов. Любопытное местечко, где преподы ходили с длинными патлами и в рваных джинсах. Интересно-интересно… Своих там тоже обучали для работы с зарубежными товарищами.

— Преподавателем или студентом? — поинтересовался я.

— Я думаю, приняв во внимание диплом МХТИ, где вы сейчас учитесь, мы могли бы направить вас в аспирантуру. Там, между прочим, огромное поле для научных исследований.

Что за игру он устроил… Увидел, как я вчера вольных каменщиков отделал и сразу предложил заняться научной работой в институте, куда простой смертный никогда в жизни не попадёт? Кто мог бы поверить в эту хрень? Даже дебил Мурадян призадумался бы. Тогда зачем он так грубо рисует свою картину?

— Наука — это хорошо, — хмыкнул я.

— Языки есть у вас? — как ни в чём не бывало спросил он и, раскрыв папку переложил несколько бумажек.

— Английский более-менее, — кивнул я.

— А ещё есть какие-то познания?

— Русский…

Вообще-то я ещё на испанском довольно сносно изъяснялся и немного на арабском, и даже на суахили.

— Это не беда, всегда можно наверстать. У нас есть методики для быстрого и эффективного овладения языками.

— Погодите, — задумчиво проговорил я, — вы что для зарубежной работы кандидата ищите?

Он помолчал с многозначительным видом и рассмеялся:

— Ну, я так понимаю, вам сразу разведчики и резиденты представились? Скажу откровенно, это из области кинематографа. У нас всё значительно проще, но всё равно интересно, это я могу гарантировать.

Выражение лица у него было открытое, дружеское, всем видом он демонстрировал эмпатию. Приятный такой молодой человек. Ну, то есть с вершины прошлого меня молодой, а для меня нынешнего он должен был казаться старшим товарищем.

— Но институт этот вроде не в Ленинграде, а в Москве находится, — заметил я.

— Я вижу, вас на мякине не проведёшь, — подмигнул он. — На самом деле, это не имеет значения, поскольку начинать вы будете в Питере, а потом уже вернётесь в столицу. Сначала спецподготовка. Ну, как вам предложение?

— Неожиданно, — пожал я плечами. — Да и странно немного. Вроде обычно это дело иначе происходит.

— Ты имеешь в виду наш сегодняшний разговор? — поднял он брови. — Вы, то есть…

— Ну, да, вроде того. Отбор ведь довольно тщательно ведётся, после ВУЗа, после того как человек зарекомендует себя, проявит. А я что? Штукатурам накостылял? Но вы не поэтому приехали. Вы же эту папочку собрали ещё до всех шабашников, так?

— Послушай, — снова сбился он на «ты», — ты должен понимать, у нас идёт война. Люди живут полной жизнью, радуются этой жизни, а мы воюем. Для нас с водружением знамени над Рейхстагом ничего не кончилось. И враг наш хитёр и опасен, хочет раздавить нашу страну, разорвать на куски. Слышал такую фразу, воевать с Россией на территории России и за счёт России? Так вот, это не пропагандистский лозунг и не фигура речи, поверь. Только дашь слабину разок и уже над городами братских республик взовьются чужие флаги и появятся бесноватые фюреры, выращенные западными разведками. А есть ведь ещё и внутренний враг, тот, кто притворяется своим.

О как… неожиданно…

— Не сомневаюсь, — кивнул я. — Но это немного про другое.

— Ни про какое не про другое, — чуть хлопнул он ладонью по столу. — И поэтому мы ведём непрерывный мониторинг для поиска перспективных кандидатов. И в армии, и в вузах, и в общественной работе. Повсеместно.

Ух-ты, мониторинг. Словечки какие интересные… Я не подал виду, что обратил внимание, но он почувствовал, что я заметил. Матёрый кент в свои тридцать с хвостиком, не зря, видать, до глубокой старости служить будет…

— Мониторинг — это заимствованное слово из английского языка, — пояснил он. — Означает отслеживание в режиме реального времени. В нашем случае — постоянный контроль и поиск тех, кто нам подходит.

— Я догадался, — кивнул я.

— Отбор по-разному может идти, — продолжал он. — В нашем конкретном случае мне нужно только ваше согласие. Форму, бумаги, довольствие я беру на себя.

— А проживать где?

— Пока останетесь в своём общежитии, поскольку потребуется некоторое время на бюрократические процедуры. А потом общежитие с отдельной комнатой со всеми удобствами.

— Ясно. Подумать можно?

— Думайте, — с некоторым удивлением пожал он плечами, мол, чего тут думать-то?

То, что этот Алексей Михайлович был связан с системой, сомневаться не приходилось. Видел я его в ГРУ и Прошин ему явно оказывал уважение, заискивал даже. Правда, непонятно, как он перепрыгнул из КГБ в службу конкурентов, но ладно, как-то смог, стало быть. В конце концов, я и сам, начав в «конторе» оказался в военной разведке. Но со мной, как раз, всё было понятно.

В начале девяностых я уволился из госбезопасности. Ситуация к тому времени совсем нездоровая сложилась. Только дело было не в безденежье и никудышном матобеспечении, и не в том, что в газетах на нас всех собак вешали. Это вообще роли не играло, поскольку сами мы верили, что работали ради страны и держались из последних сил. За идею, в общем.

А уволился я, потому что даже в той ситуации, когда практически не оставалось кадров и денег на проведение операций, кто-то ещё мог принимать волевые решения. Ну, и меня внедрили в очень серьёзную ОПГ, главарь которой очень хотел стать чуть ли не президентом. Работа закипела, и я даже начал неплохие результаты выдавать. Только наверху что-то пошло не так, кому-то очень неслабо заплатили, и всё руководство нашей программы резко уволили и очень быстро подчистили. Один из них спрятался и со временем свалил на Запад, а вот остальных — кого в подъезде, кого в бане — всех ликвидировали.

Вся документация исчезла, а все связи с внедрёнными сотрудниками были оборваны. Чудесная ситуация возникла, просто прекрасная. Я кое-как вырвался из своей банды. Пытался восстановить информацию, но никто и слушать ничего не хотел, чуть не посадили даже. Ну, в общем… времена были интересные, да…

— Так что? — прервал мои мысли лейтенант Весёлкин.

— Что? — пожал я плечами.

— Подумал? Мне нужен ответ.

— Подумал, — кивнул я. — Давайте попробуем.

Чего, собственно, тут было думать. Всё было предельно ясно. Я бы, в любом случае, ждал, пока меня не завербуют, как и в прошлой жизни. Но, раз возникла возможность примкнуть к нашим пораньше, грех было не воспользоваться. После стольких лет жизни в системе химический завод был совсем не тем, чего я хотел. Тем более, отказался бы и ломал потом голову всю жизнь, как и почему этот кент вышел на меня и почему в прошлой жизни такого не было…

— Решение быстрое, молодец, но есть замечание. Не попробуем, а сделаем всё, что необходимо, да?

— Да, Алексей Михайлович, выполним любое постановление партии и правительства, — кивнул я.

При упоминании партии он хмыкнул.

— Ну, вот, так-то лучше. Значит, можем выезжать. Через пять минут придёт транспорт и двинем.

— Прямо так? — удивился я. — Мне вещи надо собрать и руководителя в известность поставить.

— Мы уже поставили. По легенде тебе стало плохо из-за травмы и пришлось вызвать санитарную машину для доставки в областную больницу.

— А фельдшер?

— Она и вызвала. Говорю же, через пять минут неотложка здесь будет.

— А зачем такие сложности? — нахмурился я.

Это была вообще полная хрень уже.

— Да, какие же это сложности? — усмехнулся он. — Всё элементарно просто. Никаких сложностей нет, да и время терять незачем. Ты, конечно, молодец, что согласился, но это ещё не всё. Данные у тебя хорошие, база неплохая на первый взгляд, но этого мало. Придётся выполнить тестовое задание.

— Что за задание? — уточнил я.

— Ничего особо сложного или такого, чего тебе не приходилось бы уже делать. В армии, я не знаю, в повседневной жизни, ещё где-нибудь.

— Это что, необходимо для зачисления?

— Да-да, — кивнул он. — Для зачисления на программу обучения.

— Вы, Алексей Михайлович, меня сориентируйте точнее, пожалуйста, а то путаница какая-то получается. Какой у нас план и порядок действий?

Всё это дело было совершенно необычным. Во-первых, слишком нестандартным, а во-вторых, почему ко мне возник такой интерес? Если я оказался в своём прошлом и проживаю заново всё то, что со мной уже было, почему сейчас всё идёт не так? Ответ был очевиден. Всё это не могло не быть связанным с моим переносом. А раз так, это был вызов, и не принять его я не мог.

— Что ещё за путаница? — пожал плечами Весёлкин. — Нет никакой путаницы. Просто сначала нужно пройти испытание. Считай, это допуск на следующий уровень. Если пройдёшь, получишь полный расклад. Ты, кстати, ни про зарплату, ни про льготы ничего не спросил. Про жильё, опять же. Не интересует?

— Заинтересует, если испытание пройду, — хмыкнул я.

— Молодец, — одобрительно кивнул он. — Хватаешь на лету.

— А какого рода задание нужно будет выполнить?

— Я не знаю. Система такова, что установку ты получишь непосредственно перед выполнением.

— Понятно… Блин…

— Что такое?

— Да мне кое-кого из ребят нужно бы предупредить.

Первой в очереди из тех, кого бы я хотел предупредить, была… Люся.

— Нет, это ни к чему. Стало плохо — вот и увезли. Какие тут могут быть предупреждения? Всё нужно делать максимально чётко и правдоподобно, ясно? Когда твои однокурсники через пару недель вернутся из колхоза, ты уже здоровый и живой будешь ждать всех в институте.

— Хорошо. Но мы можем в совхоз заехать? Мне нужно девушке сказать… Я сделаю вид, что мне не просто плохо, а полный песец. Просто неудобно получится, что чик и исчез.

— Половой связи у вас не было?

— Да причём здесь это! — возмутился я. — Это моё личное дело вообще-то… Просто заеду на минутку, скажу, мол, в больницу отправляют и всё. В чём угроза для легенды?

— Нет-нет, это исключено, — стал твёрдым и непреклонным Весёлкин. — Так делать мы точно не будем. Ты можешь, конечно, отказаться от моего предложения, дело твоё. Но если ты его принимаешь, тогда никаких возражений быть не может. У нас практикуется очень строгая дисциплина.

Тьфу… Предложение я принимал, но это был явный перебор.

Ехали мы минут сорок, причём почти всё время — по просёлочным дорогам. Светло-серая буханка с красными медицинскими крестами подскакивала на ухабах, проваливалась в ямы и время от времени надсадно гудела.

Маршрут был составлен так, что в населённые пункты мы не заезжали и никаких знаков и указателей на дороге не было. Время в пути и количество поворотов я, разумеется, запомнил, но сориентироваться, где мы находились, мне не удалось. От Красноперниково, в случае надобности, дошёл бы, конечно, но сказать точно, в какой точке мы были сейчас — это нет. Запутали, в общем.

— Матёрые вы ребята, — пробормотал я.

— Что-что?

— Ничего, это я сам с собой.

Весёлкин усмехнулся.

В машине, кроме меня и него, находился только водитель, абсолютно безмолвный, будто китайский андроид. Я даже усомнился, человек ли это. В какой-то момент буханка выскочила на трассу и понеслась вперёд. Участок был совершенно пустой, без встречных и попутных машин.

Шум двигателя стал ровным, а гул от колёс — похожим на вой. Дорога шла вниз по пологому холму. Впереди показался крутой поворот, а водитель будто его не замечал, гнал и гнал, как на Ле-Ман.

Весёлкин сидел с закрытыми глазами. Отдыхал или медитировал, не знаю, но за дорогой и ситуацией явно не следил.

И тут из-за поворота показался «Урал» с длинным прицепом, под завязку гружёным лесом. Медлительный и неповоротливый, он выплывал из-за горизонта, как большая баржа и начинал заходить в поворот, двигаясь навстречу нам.

Через пару секунд водитель грузовика догадался, что что-то не так и начал мигать фарами и трубить, да только наш водила-андроид никак не реагировал.

— Смотри! — закричал я.

Весёлкин вздрогнул, просыпаясь и пытаясь понять, что происходит, почему я ору и куда нужно смотреть. А посмотреть было на что. Шоу обещало стать грандиозным, потому что мы с увеличивающейся скоростью неслись прямо в лоб гружёному «Уралу».

Пять, четыре, три…

Времени уже не оставалось. Времени уже не было, и впереди совершенно ясно замаячила чернота, способная, наконец, объяснить всю эту случившуюся со мной вторую молодость предсмертной вспышкой сознания.

Три, два…

Водитель «Урала» ударил по тормозам и его разогнавшийся, тяжёлый, как бронепоезд, грузовик, пошёл в занос. Из-под колёс повалил дым. Кабина начала замедляться, а прицеп, подобно хвосту жуткого чудища продолжил движение вперёд перекрывая дорогу и кренясь на бок. А мы неслись всё быстрее и быстрее.

Два… Один…

Я сорвался с места и бросился к водителю. В груди была абсолютная пустота, а голове стало так холодно, будто её внезапно покрыла корка льда…

8. Из огня в пламя

Я перескочил через закрытый отстроченным дерматином движок, толкнув водителя в плечо. Он завалился в сторону, стукнув головой в боковое стекло и сложился, будто был набит ватой. Но сейчас было не до него. Передачу я выбил ногой, когда перелетал через мотор, и теперь педаль газа, вжатая в пол водилой, уже не влияла на скорость, но зато буханка, разогнавшись и лишившись узды, стала практически неуправляемой.

Усаживаться и нащупывать педаль тормоза было невозможно. Да и куда там тормозить! Не было времени даже на то, чтобы глубоко вдохнуть. Мы неслись прямо на «Урал», и я уже видел лезущие из орбит глаза водителя, до последнего пытающегося предотвратить удар.

Единственное, что я сейчас мог… В общем, я крутанул баранку, и буханка рванула влево, как необъезженный молодой жеребец. Она резко накренилась на правый борт и, встав на два колеса, с визгом заскользила по инерции в сторону грузовика.

И тут же… бабах!!! Гром, лязг и мы снова оказались на всех четырёх колёсах и, закрутившись как центрифуга, перескочив через глубокий кювет, слетели с дороги. Удар пришёлся в правый бок, в самый угол, позади колеса. Весёлкина немного размазало по борту, но он успел ухватиться за сиденье и удержался, избежав неминуемой обвалки в крутящейся машине.

Впрочем, мы крутанулись-то всего раза три, наверное. И тут Господь сжалился и позволил нашему пепелацу влететь в мягкую перепаханную землю колхозного поля так, чтобы не завалиться на бок или даже на крышу.

Я ударился грудью и головой, но стекло не высадил. Машина изрядно зарылась мордой, но самого страшного удалось избежать. А вот «Уралу» повезло меньше. Вряд ли, конечно, этому посодействовало столкновение, хотя, я не физик.

Прицеп всё-таки перевернулся, выкручивая и роняя тягач. С рокотом посыпались и покатились освобождённые брёвна, а грузовик, завалившись на бок, со скрежетом проехал по асфальту и остановился на приличном расстоянии от нас.

— Эпическая сила… — тихонько сказал Весёлкин. — Эпическая сила… Выходим… Мухой!

Я выбрался из-за руля и вслед за Весёлкиным выскочил из машины через пассажирскую дверь, обежал наш уазик и подскочил к водительской двери. Он дёрнул ручку, дверь открылась, и водитель буханки выпал нам на руки. Глаза его были открыты и не мигая смотрели в голубое небо.

— Сука! — в сердцах выругался Весёлкин. — Потащили в салон. Бери за ноги, говорю тебе.

В этот момент в небе послышался быстро приближающийся низкий и громкий звук. Это был жёлтый вертолёт Ка-26 с надписью «ГАИ». Лупоглазый, похожий на толстую жёлтую муху. Дверь сдвинулась и из неё выглянул гаишник в форме.

— Быстро суки прилетели… — прищурился гэбэшник. — Давай! Херли ты стоишь!!! Потащили, бляха! Скорей!!!

Мы заволокли водителя в машину и положили на пол.

— Надо глянуть, как там водила «Урала», — сказал я.

— Нихера ему не будет! — резко и недовольно рубанул Весёлкин. — Я сяду за руль, сдам назад, а ты иди толкай. Выполнять!!!

— Однако, — покачал я головой. — Ну и порядки у вас в конторе.

Я упёрся руками в передок и нажал. Весёлкин врубил заднюю и газанул. С третьего раза буханка вырвалась из своего кратера, и я забрался на пассажирское место рядом с водителем. Вертолёт улетел, а теперь вернулся и кружил над нами, периодически попадая в поле видимости. Ревел мотор, звенели натянутые нервы, что-то грохало со стороны «Урала». Обстановочка царила боевая. А точнее, кризисная.

— Чего он не улетает и не садится? — кивнул я наверх, имея в виду гаишный вертолёт. — Чего кружит…

И тут вдруг тук-тук-тук! Громко, звонко!

— Нихера себе! Алексей Иванович!

— Погоди! — недовольно рявкнул тот, выезжая на невспаханную и довольно твёрдую и плотную кромку поля.

— Да гляньте сюда!

Он бросил на меня удивлённый взгляд.

— Вот сюда, — показал я пальцем на потолок. — Вы что не слышали? Только что.

В потолке зияли три отверстия. Сто процентов, пулевые.

— Сука! — чётко выговорил он и резко остановил машину.

В ту же секунду рванул из-под ветровки пистолет, перекинул в левую руку, выставил из окна и несколько раз выстрелил по вертолёту. Тот круто завалился на бок и пошёл вверх. Весёлкин палить ему вслед не стал, а начал выруливать к дороге.

Мы прошли по кромке поля, объехали лежащий «Урал» и найдя место, где кювет был не особо глубоким, выбрались на трассу. За грузовиком уже скопилось несколько легковушек и автобус. Весёлкин врубил сирену и ввалил газу.

Какое-то время мы ехали молча, а потом, глядя на дорогу впереди себя, я спросил:

— А вы точно из КГБ, Алексей Иванович?

— Сомневаешься? — сквозь зубы процедил он.

— Пистолетик у вас интересный.

У него была «Беретта», как у Джеймса Бонда.

— Наградной, — ответил он. — Хвалю за наблюдательность.

— Не могли бы вы объяснить, что произошло? Я не уверен, что понял суть инцидента.

— Тебе и не надо. Пройдёшь проверку, отучишься, вот тогда и поймёшь.

— А что случилось с вашим водителем?

— Шофёр умер за рулём. Такое бывает. Может, сердце не выдержало… Вскрытие покажет…

— Интересно как-то всё совпало, да? У Шпака — куртка, у посла — медальон.

— Ты хохмить что ли решил?

— Да странно немного, посудите сами, у шофёра сердце не выдержало, а тут как раз и грузовик с дровами навстречу, да ещё и вертушка откуда ни возьмись. И не просто вертушка, а ментовская, да? И не просто ментовская, а ещё и…

— Отставить разговоры! — перебил меня Весёлкин. — Помолчи. Мы почти приехали уже. И запомни, если хочешь испытание пройти на отлично, поменьше разглагольствуй и умничай, а побольше соображай. Соображай и дело делай. Всё. Больше ничего от тебя не требуется.

Сказав это, он чуть притормозил и резко свернул вправо. Причём, поворот показался мне совершенно незаметным, будто специально замаскированным. Мы просто въехали в кустарник. По борту сразу забарабанили ветки.

— Ого… — покачал я головой. — Прямо сказочный лес тут у вас…

Действительно, мы оказались в аллее под деревьями, смыкавшими кроны высоко над нами. Как в тоннеле. Проехав минут пять по этому начавшему золотиться тоннелю, мы упёрлись в металлические ворота защитного цвета. Из калитки выскочили трое военных в полевой офицерской форме с калашами, но без знаков отличия. Один из них заглянул в окно и внимательно осмотрел салон и кабину, а двое других с зеркалами на длинных ручках подошли к уазику и, заглянули под днище.

— Скорее, — нетерпеливо бросил Весёлкин. — У нас убитый.

Убитый? То есть он думал, что водитель не сам умер? Глянув на тело водителя, проверяющий кивнул и вместе с товарищами вернулся через небольшую калитку на территорию. Ворота медленно открылись.

— Это что за место такое? — поинтересовался я у Весёлкина, когда мы двинули дальше. — Мне на подобных базах бывать не доводилось.

Он ничего не ответил.

За воротами оказалась дорожка, поросшая травой, а на небольшом отдалении от неё я заметил мощным дот с крупнокалиберными пулемётами, торчащими из бойниц. Наверняка, было и ещё что-нибудь интересное. Занятное место. Охрана такая, будто мы находились в зоне боевых действий. Не знал, что у «конторы» есть такие точки.

Вскоре показались ещё одни ворота, а вот за ними уже появилась дорога, выложенная бетонными плитами и приведшая нас на довольно большую площадку.

На площадке стоял курносый, похожий на мультяшную стрекозу, Ми-1, выкрашенный довольно яркой краской. Хаки, конечно, но немного непривычного оттенка, будто этот вертолётик привык порхать по альпийским лугам. Я с такого по верёвочной лестнице тысячу раз выбирался, нормативы отрабатывал. В груди немного ёкнуло. Ностальжи, как говорится.

Мы подкатили к нему поближе.

— Выходи, — скомандовал Весёлкин.

Я открыл дверь.

— Иди туда, — махнул он рукой в сторону вертолёта, — и сделай, что будет нужно. Ясно? Думаю, предупреждать не надо, что про сегодняшнее никому ни слова?

Я кивнул.

Стрекоза стояла готовая к взлёту. Пилот в каплевидных, как у американцев, очках и больших наушниках сидел на своём месте, дверь была откинута.

— В вертолёт? — удивился я.

— В вертолёт, — кивнул Весёлкин. — Вперёд. Ни пуха, короче. Желаю успеха.

Он хлопнул меня по плечу и, когда я вышел из машины, моментально рванул в сторону стоящих вдали одноэтажных зданий, похожих на казармы. Я глянул на пилота, и он махнул мне рукой, мол, давай, не спи, время! Я постоял секунду, оценивая ситуацию, но, как говорится, назвался груздём, полезай в… Ми-1…

Я наступил на опору, заскочил внутрь, протиснулся за пилотом, уселся на сиденье для пассажира и натянул наушники. Лётчик-вертолётчик захлопнул дверь и двигатель заревел. Корпус задрожал, завибрировал, стрекоза медленно оторвалась от земли и так же медленно стала подниматься в небо.

Мне всегда нравился этот звук за мощь, энергию и напор. И пусть вертолёт был небольшим, но звучал, как сладкая музыка.

Разговоров пилот не поддерживал, так что лететь пришлось молча. Минут сорок. Я всё время смотрел в окно. Подо мной проплывали леса и поля, сёла и городки, заводы и колхозы. Широка страна моя родная, в общем. Шли по полям трактора и грузовики, а по дорогам неслись «Москвичи», КАМАЗы, «Волги», «Колхиды», газоны и жиги — я будто кадры архивной кинохроники смотрел.

Глядя на всю эту красоту, я пытался упорядочить свои наблюдения. Всё, что сейчас творилось вокруг меня, совершалось по-новому, не так как в моей первой молодости. Ребята, общая канва событий — всё было тем же самым. Но придя с поля в сельсовет, я будто задал новый вектор прошлому…

Поэтому многие события стали разворачиваться иначе… Это можно было бы принять в качестве объяснения, да вот только Весёлкин нихрена с этой идеей не стыковался… Честно говоря, за всё время работы и в комитете, и в разведке я ни разу не слышал, чтобы кого-то из новобранцев рекрутировали таким способом, как меня сейчас.

Стал бы кто-то посылать целый вертолёт за салагой, которого даже неизвестно, возьмут или не возьмут в школу! И ещё… Надо ведь было собрать досье, отправить Весёлкина, задействовать несколько человек, засветить явно засекреченную базу…

Впрочем, секретность у неё была условной. С воздуха она отлично просматривалась, вертолёт мой тоже не был невидимым.

Что же это за замес такой случился… Можно было бы предположить, что Весёлкин совсем не кагэбэшник. Выстрелил по гаишникам… хм… Правда, скорее всего, именно они были не теми, кем казались, не гаишниками то есть. Стреляли по буханке… Явно поступок нехарактерный. Значит, была операция. Западня. Учитывая, что я нахрен никому не нужен, стреляли по Весёлкину. Зачем? Кто? Было, о чём подумать. Впрочем, с правого борта замаячил аэродром, и мы начали снижаться. Полоса километра два, наверное, и один Ил-76, стоящий под погрузкой.

Мы опустились на землю, и пилот молча показал мне в сторону транспортника. С помощью погрузчика в люк под хвост завозили деревянные ящики. Руководил этим делом немолодой военный в тёмно-синем комбезе и в фуражке. Летун.

— Давай, — кивнул мне пилот и ткнул пальцем в этого летуна. — Тебе туда.

Я выбрался и осмотрелся, но ничего особенного не высмотрел. Пара здоровых ангаров, три капонира, РЛС «Терек», запросчик и высотомер, всё в мобильном варианте, склад ГСМ, КП, присыпанный землёй, диспетчерская башня и крупные бетонные плиты под ногами с травой в стыках.

Самолёт был новенький, с иголочки, в свежей, не потёртой аэрофлотовской ливрее. Отличная машина, надёжная и мощная. Я летал на такой, не за штурвалом, естественно, а в десантной группе, на последнем году срочной службы.

— Здравия желаю, — крикнул я летуну, подойдя ближе.

Он оглянулся на «стрекозу», оторвавшуюся от бетонки и разрубающую воздух длинными лопастями и только когда вертолёт ушёл ввысь, повернулся ко мне.

— Я Стрелец, — представился я. — От Весёлкина.

Летуну было лет шестьдесят. Под носом топорщилась щётка седых усов, а на голове лихо, заломленная по-казацки, красовалась старенькая помятая фуражка.

— Не знаю я никакого Весёлкина, — буркнул он, — а вот тебя жду. Ребята скоро закончат уже. Стой здесь.

— Лететь придётся? — кивнул я на самолёт.

— А ты чего в гражданке? — прищурился он, не отвечая на вопрос. — Ещё бы фрак напялил. Не в оперу, поди, собрался.

— А далеко ли я собрался? Не знаете случаем?

Он не ответил, только крякнул и строго зыркнул, осмотрев меня с ног до головы и всей пятернёй поскрёб подбородок. Судя по всему, вид мой ему категорически не нравился.

— Стой здесь и никуда не отходи, — повторил он и снова крякнул.

— А какой будет маршрут, можете сообщить? — поинтересовался я.

— Сообщат, когда надо будет, — неодобрительно покачал он головой.

Вскоре из самолёта появилось пятеро крепких амбалов, явно не срочников. На них были такие же комбинезоны, как и на усаче, без знаков отличия.

— Всё? — спросил усач.

— Всё, — ответили они.

— Ну идём тогда, а ты, — бросил он мне, — ожидай.

Они ушли, а я поднялся по рампе на борт. Самолёт оказался почти пустым. Ближе к кабине на полу были составлены и зафиксированы тёмно-зелёные деревянные ящики. Дело знакомое, конечно.

Металлический пол, покрытые тканевым утеплителем стены и потолок. Иллюминаторы в дверях практически под потолком. Комфорт изначально не предусматривался.

— Стрелец! — раздался крик снаружи, и я поспешно подошёл к люку.

Перед самолётом стоял прапор в полевой форме.

— Ты что там делаешь? — строго спросил он.

— Осматриваюсь.

— Ком цу мир! А хотя ладно, стой, я сам сейчас поднимусь.

Прапорщик в галифе и хромовых сапогах лихо взбежал по выпущенному полотну рампы. В петлицах у него были «мандавошки». Связь, значит… или радиотехнические…

— Вот, держи, — протянул он мне вещмешок. — Лететь долго, тут сухпай. Смотри.

Он прошёл мимо ящиков и показал на дверь, ведущую в кабину.

— К экипажу не шастай. Сиди спокойно. Ясно? Вот здесь.

Он кивнул на несколько откинутых металлических сидений, идущих вдоль обоих бортов.

— Располагайся, короче. Видишь, на полу бушлаты лежат, можешь подстелить. Холодно быть не должно, тут пи**одуйка подключена, ребята смастерили. Вон она. Если надо будет, не стесняйся, включай.

— А лететь долго? — поинтересовался я.

— Прилично.

— А конкретнее как узнать?

— Инструктаж будет по прибытию на точку.

— Зашибись, — качнул я головой. — То есть ты мне ничего не объяснишь что ли?

— Там сухари, сахар, — кивнул он на вещмешок, — тушёнка, естественно. Так что давай, боец. На этом всё. Ждём с победой.

Он повернулся и зашагал на выход. Просто класс…

Через два с половиной часа самолёт начал снижаться. Наконец-то. Куда это мы залетели, интересно… За время полёта я уже и посидеть успел, и полежать, и даже по отсеку побегать. История, честно говоря, подзатянулась, и я уже хотел, чтобы ситуация начала проясняться.

Учитывая ТТХ самолёта, мы могли сейчас находиться в Азербайджане, Казахстане, на Урале, в Мурманске… Много, где могли.

Когда колёса ударили по бетону взлётно-посадочной полосы, меня хорошенько тряхнуло, а ящики зашевелились, но выдержали. Звукоизоляцией, разумеется, на грузовом самолёте особо не заморачивались, так что гудело тут нормально так.

Зато сели мы элегантно, ровненько и гладенько. Капитан, похоже, был дока. Когда машина остановилась, я подошёл к грузовому люку, ожидая, что он откроется. Но нет. Не открылся. Снаружи послышался гул моторов обслуживающей техники, но выгрузка, судя по всему, откладывалась.

Постояв, я двинулся в нос самолёта. Нажал на ручку, но дверь к экипажу была закрыта на замок. Блин. Я постучал. Сначала негромко, а потом от души. Забарабанил. Что ж такое! Замуровали, демоны!

Внезапно дверь щёлкнула и открылась. На пороге появился лётчик в белой рубашке с короткими рукавами и с погонами аэрофлота.

— Чего? — спросил худощавый парень с усами-подковой, как у немецкого дальнобойщика и довольно длинными волосами.

— Выйти хочу, — объяснил я.— Выпустите. В туалет надо!

— Нет, — замотал он головой. — На борту туалета нет. Надо было заранее облегчаться. В Будапеште выходить нельзя.

Чего-чего-чего-чего?!!

— Какого хрена мы в Будапеште делаем⁈ — прищурился я, скрывая изумление.

— Дозаправка. А то не долетим.

— А каков точный маршрут?

Но он не ответил.

— Пермяков! — раздался резкий окрик сзади. — Не разговаривать с пассажиром! Закрывай дверь!

— Да он тут в гальюн просится.

— Потерпит! Там ведро есть. Всё задраивай!

— Ну, — пожал плечами мой собеседник. — Сам видишь…

Дверь захлопнулась и вечер перестал быть томным. Он и раньше не был, а сейчас ситуация внезапно ухудшилась. Для чего меня вывезли из Союза? Без документов, без подготовки и даже без согласия. Никакое бла-бла-бла про вступительные испытания всерьёз рассматривать было уже нельзя.

Вероятно, нужно было сделать какую-то работу. А с какого хрена сделать работу поручают обычному студенту? Ни с какого… Только если кто-то догадался, что у этого студента имеется некоторый опыт…

Я постучал в дверь ещё, но ответа не последовало. Минут через тридцать мы снова поднялись в воздух и приземлились уже только через шесть часов. Когда самолёт пошёл на посадку, я прикинул, куда можно было упороть за это время. В Тюмень, например, в другие города Сибири. В Казахстан ещё… А вдруг летун прикололся, и мы не были ни в каком Будапеште? А если не прикололся, значит сейчас мы садились в Исландии, Гвинее-Биссау, Сомали, Афгане, Пакистане или Китае…

Я забрался на ящики и попытался увидеть, что там происходит за бортом. Не увидел. Было ещё светло, значит летели мы не на Восток. А раз не на Восток… Я задумался…

Когда шасси снова ударили по бетону и самолёт, с рёвом промчавшись по взлётно-посадочной полосе, остановился, я забарабанил в дверь.

— Открывай, Пермяк!

Тот же парень снова появился в дверном проёме.

— Ты чего беспокойный такой? — усмехнулся он. — Проголодался что ли? Выходить не велено. Мы тоже сидим на месте. Куда ты ломишься? У тебя приказ, у нас приказ. Жизнь, старичок, вот такая, сечёшь? Ведро же есть там, ну и всё, какие проблемы? Потом выльешь, когда прилетим.

— Ёптить, Пермяков! — раздалось сверху. — Тебе сказано дверь не открывать?

— Егор Кузьмич, он же стучит. Проголодался.

— Твою мать! То ссать, то жрать! Дай ему паёк Артемьева и пусть сидит тихо.

— Есть у меня жратва, — махнул я рукой. — Когда в Луанде будем?

— Заправимся и полетим. Как будем, так будем.

— А груз в Луанде выгружаем?

— Тебе какая разница? Где скажут, там и выгрузим.

— Так в Луанде или нет?

— В Луанде, в Луанде.

Что и требовалось доказать… Значит мы шли на Анголу.

— Спи, ешь, кейфуй. В чём проблема-то? Всё, я закрываю, а то командир меня отымеет и высушит, понял? Убери ногу.

— Ложку дай. У меня сухпай есть, а ложки нет. Пожалуйста.

Он смерил меня взглядом.

— Погоди, — ответил лётчик и закрыл дверь.

Я бы легко мог проникнуть в кабину, дождаться завершения заправки и вылететь… Ну, то есть заставить пилотов вылететь. Куда только? До Москвы было не дотянуть, поэтому и использовали Будапешт в своё время. Для заправки. Потом Биссау, а там уже и Луанда.

Ногу я убрал и вернулся на своё сиденье. Значит, Ангола. Ну, Весёлкин, нос картошкой, твою мать. Когда снова встретимся, придётся тебе ответить на множество вопросов! А пока мне оставалось кейфовать в меру сил и возможностей.

Проснулся я, от удара шасси по взлётке и от того, что чуть не вылетел из своей постели. Спать пришлось на опущенных сидушках. Условия были спартанские и даже бушлаты, подстеленные в качестве матраса, добавляли не слишком много комфорта.

Я сел и протёр глаза. Взлётка оставляла желать лучшего. Стук, неровности… Хорошо, что самолёт умел прощать погрешности полосы. Ладно, похоже, отдых на этом закончился и надо было готовиться к делу.

Через несколько минут открылся люк. Послышался звук открывающихся створок, поехала вниз рампа и перегородка стала подниматься наверх. За бортом было темно. Тёплый влажный воздух ворвался в самолёт.

Я спустился по рампе. Накрапывал небольшой дождь. Было тепло, градусов двадцать пять… Звёзд я не увидел, и вообще, кругом было темно. Огни полосы погасли и свет шёл только от самолёта. Вдалеке, правда, горел фонарь, закреплённый на стена небольшого здания с соломенной крышей. Как у кимбы, блин. Я присмотрелся и разглядел чуть дальше несколько круглых хижин. Это и были кимбы. Их строили из камыша и тростника. В общем, это была явно не Луанда.

Подошло пять человек, одетые в фаплы, кубинский камуфляж, который на каждом углу не валялся. Обычно такая форма бывала в бригадах, у тех, кто воевал.

— О, вот он! — улыбаясь, воскликнул один из парней. — Асессóр приехал. Здорово. Стрелец?

— Он самый, — кивнул я и тоже улыбнулся.

Давненько не слышал я словечек типа «асессóра». Это значило советник. Ещё советников называли «хабирами».

— Да чёт молодой больно для асессóра, — возразил другой чувак. — Переводяга он. Эй, фала португес?

— Нет, — помотал я головой. — По-португальски не говорю.

— Не, парни, это что творится? Присылают спецов, твою мать! Даже двух слов сказать не могут.

— Так я вроде не языком трепать приехал, — с усмешкой ответил я, и парни заржали.

— Так! — раздался в стороне командирский голос и все замолкли. — Отставить смехуёчки! Стрелец, ко мне!

Передо мной вырос здоровый мужичина в песочной юаровской хэбэшке.

— Двигай за мной, асессóр, бляха. Посмотрим, что ты за спец такой. А вы не стойте, рассвет ждать не будет. Быстро перегружайте, бегом!

Он развернулся и, не глядя на меня, широко зашагал в сторону освещённого здания. Я двинул за ним.

— Давай, асессóр, не робей, — насмешливо подбодрили меня вояки.

Я поспешил за боссом, догнав его у входа в щитовой барак.

— Ефимов! — загромыхал он, войдя вовнутрь.

— Я! — тут же раздался голос из глубины.

— Головка патефонная! Почему фонарь снаружи горит⁈ У тебя соляры немерено, как я погляжу? Попробуй только вякнуть ещё раз, что генератор заправлять нечем!

— Виноват, товарищ майор, сейчас выключим. Борт только приняли, вы же сами распоряжение давали.

Мы вошли в комнату, заставленную стеллажами и очень похожую на полевую каптёрку. Под потолком мерцала электрическая лампа на проводе. На самодельном кривом столе стояла зажжённая керосинка. Света было мало. На стеллажах лежали свёртки, канистры, металлические коробки, инструменты.

— Давай-давай, хватит болтать. Вот тебе Стрелец. Выдавай обмундирование.

— Так точно. Когда выдать?

— Немедленно! — заревел майор. — Ты чем слушал, ротозей!

Майор вышел, а я остался с кладовщиком, сухощавым дядей лет сорока. На нём был, естественно, кубинский камуфляж, серая ящерица. Выменял на что-то у кубинцев, небось.

— Так, — крякнул он. — Раздевайся. Михалыч у нас мужик крутой, так что лучше поторапливаться. Рост какой, метр восемьдесят?

— Метр семьдесят восемь. Обувь — сорок три.

— Сорок три… — задумчиво повторил он, доставая с полки свёрнутый в рулон комплект обмундирования. — У меня здесь не склад вообще-то, сам видишь условия. Скажи спасибо, что старший прапорщик Ефимов хоть что-то имеет… Ладно… Получишь сорок четвёртый. С половиной.

— Велики будут.

— Значит, будут велики. Других нет.

— Я в своих кедах тогда останусь.

— Какие нахер кеды! — нахмурился он. — Бери, сказал. Антикорбаш, противозмеиные.

Ефимов поставил на табурет пару поношенных высоких ботинок. Зашибись.

— Обувай. Потом спасибо скажешь. И хэбэшку напяливай. Да скорей, а то Михалыч башку открутит и скажет, так и было. Ты откуда такой несобранный? Поторопись, боец!

Я взял у него одёжку и развернул.

— Так-то я против апартеида, — хмыкнул я.

— Ничего-ничего, надевай. Какую велели, такую и выдаю.

Форма была юаровской, такой же, как и у майора.

— Трофейная?

— Трофейная, честно добытая в бою. Но стиранная же, и за то спасибо, правда?

Я натянул бежевые штаны с карманами с клапанами и рубашку с коротким рукавом. Ткань была довольно плотной, точно плотнее, чем на наших хэбэ.

— Обувайся и выкладку возьми, подсумки вот все эти. Всё должно быть тип-топ, чтоб комар носу, понял, да?

— Ну, это по-любому не получится, — качнул я головой.

— Чего⁈ — повысил прапорщик голос.

— Так сами смотрите. Форма ваша на два размера больше.

— Обомнётся.

— Обомнётся, ну-ну. Портянки есть? В носках я без ног через пятнадцать минут останусь.

— О! — поднял он палец. — Соображаешь, молодец. Держи. Портяночки новьё, ни разу не надёванные, муха не е**ась.

Я взял. Портянки как велосипед — раз научился и потом всю жизнь едешь, не задумываясь. Только я затянул шнурки на ботинках, вошёл майор. Я встал, подчиняясь давнему инстинкту, застегнул воротник и вытянулся, давая ему оценить, что получилось. Судя по скептической гримасе, получилось хуже, чем он планировал.

— Не застёгивай, — качнул он головой. — Давай за мной!

Я натянул панаму, подхватил ранец и ещё несколько небольших сумок.

— Стой-стой! — воскликнул прапор. — Умклайдет* забыл.

*(Примечание: Умклайдет — название волшебной палочки из книги Стругацких «Понедельник начинается в субботу»)

Ну, надо же, прапорщик Стругацких читал. Вот ведь жизнь была! Охренеть! Он протянул мне калаш.

— Пользоваться умеешь?

— Умклайдетом? — засмеялся я. — Ну вы остряк, товарищ старший прапорщик. Это, значит, и есть, по-вашему, волшебная палочка?

— Ещё какая, самая волшебная, — серьёзно кивнул он, и выложил на табуретку четыре магазина.

Я вышел наружу. Дождь стих. Было темно, если не считать свет переносных фонарей вдалеке. Народ возился у самолёта, перетаскивая ящики. Всё это выглядело нереальным и фантасмагоричным. Впрочем, реальные события тоже напоминало.

— Самые реальные в нашем деле — это вражьи пули, — проворчал я под нос.

— Чего ты там бормочешь? — хмуро спросил майор. — К делу-то готов?

— Честно, товарищ майор? — усмехнулся я.

— Чего-чего? — рыкнул он.

— Если честно, я даже имени вашего не знаю, так же, как и того, зачем я здесь. Готов-то я готов, как пионер, всегда значит. Только вы мне задачу поставьте, чтоб разговор более предметным получился.

Он крякнул.

— Задачу, значит? — повторил майор. — Ну, ладно. Получай задачу.

9. Сафари парк

— А задача, боец, простая, — тяжело посмотрел на меня майор. — Выполнять приказы. Ты включен в состав спецгруппы. Кто ты такой, зачем ты нужен и нахер мне сдался, я не знаю. Но выполняю приказ. И ты будешь. Сим победим, как говорится. Понятно?

— Так точно, товарищ майор, понятно, — кивнул я. — Не ясно только.

— Иди помоги товарищам, — кивнул он в сторону огней. Через десять минут вылет. Представишься старшему лейтенанту Грину.

— Грину? — удивился я.

— Ты плохо слышишь, что ли? — рявкнул он. — Я два раза повторять не буду. Пошёл!

Ну, я и пошёл. В сторону огней. Парни перетаскивали ящики из одного самолёта в другой. Перевозили на американском джипе с прицепом. Выгружали из Ил-76го, на котором я прилетел, и загружали в небольшой угловатый и не слишком красивый двухмоторный самолётик без опознавательных знаков. Это был С-212, и у нас на вооружении он точно не состоял, в отличие от войск ЮАР.

Снова пошёл дождь. Темноту разрезали несколько ярких лучей прожекторов. Бойцы были одеты кто во что горазд — и в кубинскую «анголку», и в юаровскую песчанку, и в родезийский камуфляж. Не бойцы, а пираты.

— Кто здесь старший лейтенант Грин? — спросил я.

— Сюда иди! — отозвался казах в тёмно-синей робе, похожей на китайскую. — Это ты из Москвы?

— Так точно.

— Хорошо, — кивнул он. — Давай на борт, помогай принимать ящики.

Зашибись. Дальше всё замелькало и закружилось в хорошем темпе. Я забежал внутрь по рампе грузового люка и подключился к погрузке. Ящики были тяжёлые, даже вчетвером хрен поднимешь, да и внутри самолёта было тесно. Но оставалось их всего несколько штук, остальные были уже загружены.

Когда груз был закреплён, мы расселись вдоль бортов. Плечом к плечу, всего шестеро пиратов во главе с казахом в китайской фуражке.

Из кабины выглянул пилот, словно сошедший с экрана американского кинофильма. У него были светлые волосы, усы и голливудская улыбка. А ещё очки-макнамары, рубашка с закатанными рукавами и джинсы. Настоящий ковбой.

— Готовы? — спросил он

— Готовы, — ответил Грин и повернулся ко мне. — Боец, по-американски говоришь?

— Сэр, йес, сэр! — отозвался я, произнося с нарочитым рязанским акцентом.

— Молодец. За произношением только последи. Значит так, отряд, все помнят, на каком языке разговариваем между собой? У нас новый боец Джон Смит. Смотри, Джон, это Джексон, это Жонг, это Ли, это Франсуа. Я лейтенант Грин. Ну, это ты знаешь уже.

— Интернационал, — кивнул я. — Настоящие солдаты удачи.

— Так и есть, Смит, — сказал он по-английски с сильным китайским акцентом.

Я уважительно покивал. У самолёта заработали двигатели.

— Держитесь там! — крикнул второй пилот. — Поехали!

— Он сказал поехали и запил водой, — хмуро кивнул я и поймал недоумённый взгляд лейтенанта.

Корпус завибрировал, двигатели заревели и наш несуразный чемодан с крыльями тронулся с места и побежал по грунтовой дороге, служащей взлётно-посадочной полосой.

— Интернационал, да, — хлопнул меня по плечу лейтенант Грин. — Значит так, Смит, мы летим к маоистам на территорию Родезии.

— Маоисты — это ЗАНЛА что ли?

Подзабыл уже, как там их группировки назывались…

— Да, ЗАНЛА, африканская национально-освободительная армия Зимбабве… только там у них полный бардак. Поэтому не прямо ЗАНЛА, а небольшая, отделившаяся банда, типа батьки Махно, но тоже из Африканского Национального Союза Зимбабве.

— А вы, стало быть, китаец? И мы типа везём братскую помощь из КНР?

— Я просто Грин, остальное не имеет значения. Задача у нас простая. Мы выгружаем оружие и отдаём местным бойцам. Ясно?

— Ясно. Только мы, вроде, поддерживаем не их, а других парней.

— Потом уничтожаем весь отряд.

Я кашлянул.

— Их немного, — успокоил меня Грин, — человек тридцать.

Парни невесело заулыбались, и я понял, что в подобных обстоятельствах они оказываются не в первый раз. Старлей достал из сумки-планшета план и показал каждому, где он должен находиться и что делать.

— После зачистки, оружие передаём отряду ЗИПРА, — закончил он. — В установленное время он прибудет в точку, где мы высадимся.

— Братья марксисты-ленинисты? — хмыкнул я.

— Именно так.

— Понятно. А они сами не хотят повоевать? Мы должны им на блюдечке оружие преподнести?

— На блюдечке, — подтвердил старлей.

— А почему бы просто не скинуть ящики с самолёта прямо над теми, кому они предназначаются? — покачал я головой.

— Стратег, бля, — хмыкнул он. — Тебя спросить забыли. Во-первых, у ЗАНЛА в районе имеются РЛС и зенитные установки. А, во-вторых, до прибытия ЗИПРА нам надо кое-что утрясти. Наша главная задача — не ЗАНЛА, не ЗИПРА и не оружие. Это только прикрытие. У бандитов на базе находятся заложники. Мы должны их забрать и вывезти.

— Многоходовочка, однако, — присвистнул я.

— Не то слово, Смит. Только у нас знаешь как? Нам приказывают, мы делаем и не обсуждаем. Я тебя не знаю, вижу первый раз в жизни, и мне на тебя плевать. Выживешь ты или нет мне похеру. Поэтому мотай на ус. Всё делаешь исключительно по команде, инициативу и самостоятельность не проявляешь. Идёшь в паре с Жонгом, слушаешь мои приказы. Шаг влево, шаг вправо — стреляю без предупреждения.

— Сурово, — покачал я головой.

— Жизнь вообще суровая штука, — кивнул он. — А тут, в этом аду… В общем, сам понимаешь. Инструктаж окончен.

Он закрыл глаза и откинул голову.

— Спите пока, — бросил «китаец» Грин и тут же засопел.

Совет был полезным, учитывая, что я уже хрен знает сколько был в пути, а силы мне, по всей вероятности, могли вскоре понадобиться. Я тоже закрыл глаза и постарался отрубиться. Сразу полезли мысли, поползли, как тараканы. Слишком уж всё было резко и неожиданно — и отставка, и перенос в прошлое, и очень странные дела с Весёлкиным, а теперь вот это всё… Африка, твою мать.

— А ну брысь! — пробормотал я. — Пошли вон, мыслишки…

Двигатели гудели ровно, за иллюминаторами не было видно ничего, кроме темноты, все мои новые товарищи — Ли, Грины и прочие брауны и джонсы — мирно спали, будто старлей их загипнотизировал.

— Кашпировский, — выдохнул я себе под нос, плотнее сжимая веки. — И Алан Чумак…

Поспать удалось. Я посмотрел на часы — два с половиной часа крепкого сна перед заварушкой дорогого стоили. В животе заурчало. Последняя тушёнка попала в него давненько уже. Но это было даже неплохо — воевать на сытый желудок то ещё удовольствие. Самолёт начал снижаться. Я снял с пояса флягу и сделал несколько глотков.

— Просыпаемся, парни! — подал голос старлей, и все открыли глаза, закрутили головами.

Дисциплина, ёлки…

Наш летающий чемодан заложил крутой вираж и сделал круг. За бортом едва теплился рассвет, и садиться в такую мглу без огней было совсем не ах. Впрочем, наши асы, похожие с виду на ковбоев, наверняка могли творить чудеса. На такую миссию кого попало точно бы не послали.

Хотя, это как посмотреть. Я вот, например, никому не известный не обстрелянный юнец, а гляди ж ты…

Самолёт ударил колёсами о грунт и подскочил, закозлил, потом снова ударился, заревел, загнул закрылки и, вздрагивая всем телом и стуча по неровностям, понёсся по дороге.

— Эх дорожка, фронтовая, не страшна нам бомбёжка любая… — подскакивая на лавке, промычал я под нос.

Никто не среагировал. Лица моих братьев по оружию были серьёзными и суровыми, словно вырубленными из гранита.

Когда мы остановились, старлей кивнул Жонгу, по всей видимости, киргизу. Тот поднялся первым и открыл боковую дверь.

— Ага, — сказал он, выглянув наружу. — Бегут уже.

Я посмотрел в иллюминатор и увидел в утренней серости два приближающихся джипа «Виллис». Лучи фар подскакивали на ухабах. Тёмные лица были неразличимы.

— На джипах восемь человек, — добавил Жонг.

— И здесь, человек двадцать, — бросил Ли, глядя в окно на противоположном борту.

— Отлично, — кивнул Грин. — Добро пожаловать на сафари! Повеселимся, братцы, но строго по намеченному плану.

Он подошёл к двери и, угрюмо глядя наружу, помахал рукой приближающимся темнокожим солдатам. Джипы остановились, бойцы соскочили и бросились к нам. Один из них поднялся по выброшенной лесенке и заглянул внутрь.

— О! — воскликнул он и широко улыбнулся, блеснув белыми зубами. — Товарищ Грин!

Говорил по-английски.

— Деньги готовы? — игнорируя классовую солидарность спросил товарищ Грин с чудовищным китайским акцентом.

— Если бы не знал, кто вы такие, — ощерился наш гость, — принял бы за солдат удачи.

Он сделал знак рукой своим парням и один из них подал кожаный дипломат. Главарь молча передал дипломат Грину, а сам перешагнул через порог и, оттеснив старлея, подошёл к ящикам. Следом за ним в самолёт забрались ещё двое бойцов. Они деловито прошли вглубь и, расстегнув замки, подняли крышку одного ящика.

— Калаш-ни-коф, — удовлетворённо закивали они головами.

Грин открыл дипломат. Там лежали пачки долларов, как в кино про наркоторговцев. Он кивнул головой и передал чемоданчик мне:

— Переложи в вещмешок. Вон там под сиденьем лежит.

Пока я занимался финансами, подъехал грузовичок с кузовом, крытым брезентом, открылся грузовой люк самолёта, и местные солдатики начали перегружать ящики. Я вышел из самолёта вместе с Грином и теперь стоял рядом с ним, вдыхая тёплый густой воздух. Остальные наши парни рассосредоточились.

— Давай бабки, — кивнул мне старлей, — возьми ствол и встань на свою…

Он не договорил и рывком поднял голову вверх. Я тоже. Спутать этот свист было невозможно…

— Срань… — успел бросить я, как рядом с грузовиком шарахнула мина.

Полетели комья земли, солдатики брызнули врассыпную. Кто-то истошно завопил. И тут же снова — в-ж-ж-ж… Бабах! Бабах! Бабах! Свист, вопли, грохот взрывов, и мы с Грином — посреди этого внезапного трындеца.

Он ни разу не вздрогнул, не пригнулся, не изменился в лице, за что получил мою молчаливую похвалу. Впрочем, стоять столбом было глупо. Я метнулся к самолёту, на ходу накидывая на плечи лямки вещмешка, и схватил приготовленный автомат.

В небе раздался рёв и тут же крышу пробила пулемётная очередь. Воздух наполнился запахом горячего металла и пороха, а в ушах зазвенело от грохота взрывов.

— Сука! — сквозь зубы прорычал Грин.

Его синяя китайская роба начала быстро чернеть в районе плеча.

— Херня, — бросил он, поймав мой взгляд. — Рука. Нужно забрать заложника, иди к Жонгу…

— Нет больше Жонга, — мотнул я головой, срывая сумку с аптечкой. — Давай руку, товарищ Грин. Быстро!

Времени на обработку и прочую хрень не было. Я молниеносно замотал крепко-накрепко его плечо.

— Больно? — кивнул я.

— Мелочь, царапина, — скрежеща зубами, прорычал старлей и застонал.

Разворочена рука была неслабо. Я вытащил из аптечки прозрачный полиэтиленовый пузырёк с промедолом и воткнул в руку

— А-а-а… — выдал гортанный возглас старлей. — Слушай меня внимательно. Сзади за теми деревьями стоит несколько хижин. В одной из них содержится белая женщина.

— Кто такая?

— Не перебивай! Тебя не должно е*ать, кто она и зачем. Её нужно во что бы то ни стало притаранить в отряд, ясно⁈

— Ясно, — кивнул я.

— Это главная цель!!! — рявкнул он. — Пусть все сдохнут, а её нужно вытащить! Сам сдохнешь, но вытащишь!

— Да понял я, понял, пошли тогда, покажешь.

— Любой ценой! И доллары! Давай их мне!

Но с долларами не задалось. Пока я бинтовал Грина, прошло меньше полминуты, а ситуация успела резко измениться. Из-за зарослей полился свинцовый дождь. Наши парни вместе с местными головорезами отстреливались от наступающих боевиков.

— Твою мать! Какого хера они творят!!!

— Это не ЗИПРА! — мотанул головой старлей. — Видал вертолёт?

— Видал, — кивнул я. — Американский Хьюи.

— Войска Родезии!

Словно подтверждая правоту Грина вертолёт снова начал кружить над нами. Рыжий солдат сидел у открытой двери и, улыбаясь, поливал сверху из пулемёта. Стоял гул, свист, грохот. Рвались заряды, орали люди, гремела техника.

— Урод… — прошептал я и метнулся к ящикам с оружием.

У нескольких из них были сорваны крышки. Я потянул на себя гранатомёт. Старый добрый РПГ-7. Схватил заряд и привычным движением вогнал в трубу. Положил на плечо, откинул прицельную планку и навёл на вертолёт. Мимо просвистела раскалённая пуля.

Я левый глаз никогда не закрываю, смотрю сразу двумя. Вот и сейчас, я глянул на рыжего родезийского пулемётчика. А он будто почувствовал и обернулся. Увидел меня и замер. И изменился в лице. Улыбка его замёрзла и стала совершенно безжизненной.

Вертолёт висел прямо передо мной. Казалось, протяни руку и дотронешься. Лопасти создавали мощный поток и вибрирующий рёв. А вот пулемёт смолк. Стрелок, не отрывая от меня взгляда, нервно дёргал коробку из-под патронов и всё смотрел и смотрел в мою сторону.

Наконец, выйдя из оцепенения, он медленно, как во сне, повернулся к пилоту и что-то проорал. Я улыбнулся. Шансов не было. У них. Пилот, правда, оказался смышлёным. Он рванул рукоятку, пытаясь уйти с линии огня, но для меня всё это выглядело, как замедленное кино.

На самом деле, прошло всего несколько мгновений, но перед глазами этих парней, наверное, вся жизнь пролетела. Медленно и плавно я надавил на спусковой крючок и вернул времени естественный темп.

От удара бойка сработал капсюль. Газы, образовавшиеся при сгорании порохового заряда, воспламенили трассер, придали гранате вращательное движение и выбросили из канала ствола со скоростью сто сорок метров в секунду.

— Погнали, Грин! — крикнул я, отбрасывая не нужный больше гранатомёт.

На вертолёт я уже не смотрел. Раздался взрыв и рёв, хлопанье лопастей замедлилось и приблизилось, а через несколько мгновений послышался страшный удар, за которым последовал взрыв, а потом целый каскад взрывов.

Американский геликоптер рухнул на ящики с оружием и боеприпасами, устроив настоящий фейерверк и похоронив практически всю шайку местных боевиков, а заодно и наших парней. Но сожалеть было некогда. Песок вздымался фонтанами, воняло гарью и жареным мясом.

Мы с Грином мчались вперёд к большим раскидистым деревьям, а мимо нас летели комья земли, осколки железа, пули и гранаты.

— Ложись! — крикнул он, толкая меня в канаву, пропоровшую жёлтую песчаную дорогу.

Мы рухнули вниз, а над нами пронёсся кусок вертолётного винта, срубая стволы молодых деревьев. С минуту мы ждали, пока безумный фейерверк стихнет, а потом вскочили и понеслись дальше. Практически сразу ворвались в полосу здоровенных, раскидистых яблоневых акаций и понеслись дальше между крепкими стволами.

Вскоре мы оказались на открытом месте и увидели несколько хижин. Из одной выскочил боевик, черный парень в камуфляже и с М-16 в руках. Не разговаривая, не задавая вопросов, он остановился и вскинул винтовку, но выстрелить не успел. Я оказался проворней, вогнав ему пулю прямо в сердце. Он рухнул вниз, как подкошенный, даже не дёрнувшись.

— Внимательно, — крикнул Грин, подскакивая ко входу одной из хижин.

Он сделал мне знак, чтобы я его прикрыл, и сорвал циновку, закрывающую вход. Сорвал буквально в полёте, бросившись на землю, как циркач из «Дю Солей». Он заорал от боли, но грянувший выстрел его не задел. Я ответил короткой очередью.

— Отставить! — заорал он. — Заложница нужна живой!

Он вскочил на ноги, и я заметил, что повязка стала бурой от крови. Грин аккуратно заглянул в хижину и вошел. Я остановился на пороге, стараясь контролировать и то, что было внутри, и то, что снаружи. Хижина была круглой и состояла всего из одной комнаты. На земляном полу корчились двое боевиков.

— Следующую! — скомандовал Грин и бросился к другой хижине.

Она была пустой. Нам пришлось проверить все, прежде чем мы нашли то, что искали. Заложница оказалась в самой последней. Это была блондинка в белом холщовом платье. Она лежала на земляном полу, руки её были связаны спереди. Платье казалось серым от грязи, длинные волосы разметались по земле, а в глазах застыл ужас.

— Не бойся, — по-английски бросил Грин. — Всё кончено, сейчас мы тебя увезем отсюда.

Когда он заговорил, девушка слегка вздрогнула, но тут же взяла себя в руки.

— Кто вы такие? — низким хриплым голосом спросила она и прищурилась. — Ты китаец?

— Не бойся, — раздражённо повторил старлей. — Я не китаец…

Он наклонился к заложнице, схватил ее за плечи и заскрежетал зубами. Боль от раны снова дала о себе знать. Я тут же подскочил и присел к девушке, не спуская глаз со входа. Продолжая контролировать дверь, я помог ей подняться. Потом выглянул наружу, там никого не было.

— Надо развязать ей руки — бросил я.

— Потом, — мотнул головой старлей. — Идём к джипу. Видел, где он стоит?

— Куда вы меня тащите⁈ — спросила она по-английски, а потом заговорила по-португальски, но Грин, судя по всему, как и я, не знал португальского.

Правда, я неплохо знал испанский, но она говорила очень быстро и использовала неизвестный мне диалект. Единственное, что я понял, она была крайне недовольна, что остаётся в положении пленницы.

— Тише-тише… — поморщился Грин. — Всё будет хорошо.

Он выскочил наружу и побежал к стоящему неподалёку «Виллису». Добежав, махнул мне.

— Давай, за руль! — приказал старлей, когда мы приблизились.

Я помог девушке забраться назад, практически перекинув через борт.

— Что вы делаете! — вскрикнула она. — Развяжите мне руки!

— Потом, — снова возразил Грин. — Смит, за руль!

Я подчинился. Мы сорвались с места и понеслись по красно-жёлтой ухабистой земляной дороге, оставляя за собой густое облако пыли.

— Куда? — коротко спросил я, отплёвываясь от песка и земли.

— Прямо! — рявкнул он и махнул здоровой рукой. — Давай, давай, давай, давай! Не тормози!

Я и не тормозил, как известно, тормоза существуют только для слабаков. Машина, подпрыгивая на выбоинах и колдобинах, неслась вперёд. Я выжимал из двигателя всё возможное, стараясь при этом не растерять пассажиров.

Пространство выжженной травы и песка кончилось, и мы влетели в небольшую рощу с кустарниками и высокими деревьями с крупными листьями.

— Аккуратнее в джунглях, — морщась, проскрипел Грин.

Я молча посмотрел на него, оценивая состояние. Судя по всему, боль была довольно сильной и если бы не промедол, он бы, наверное уже отрубился.

— Что⁈ — недовольно ощерился он, заметив мой взгляд. — Нечего на меня пялиться. Я не знаю, что там произошло, ясно?

Я ничего не ответил и снова повернулся к дороге.

— Не дрова! — охнул Грин, когда джип подпрыгнул на корне дерева, торчащем из земли.

Мы снова выскочили на открытое пространство, и я поднажал на газ. Здесь мы были, как на ладони. Жёлтая дорога петляла между маленькими холмиками, низкими деревьями, похожими на зонтики и редкими могучими баобабами. Джип нёсся к низине, занятой обширным, густым и непролазным лесом, настоящими джунглями.

— Поедем вдоль рощи, — предложил я, кивнув на полосу леса справа от нас, — тут слишком опасно.

— Прямо! — мотнул головой Грин. — Там за лесом граница! Прямо!!!

Приказы нас учили выполнять, конечно, но я был прожжённым и опытным воякой, а мой командир — мальчишкой, по большому счёту. Поэтому я начал отклоняться чуть правее, поближе к деревьям. Тем более, дорога стала неразличимой и теперь мы неслись по относительно ровной поверхности.

— Ровнее держи, — прохрипел старлей.

Он был белым, как полотно и едва держался на сиденьи.

— Ровнее…

Мне это всё страшно не нравилось. Бензина в баке почти не оставалось, и оказаться без машины в джунглях с раненым Грином и хрен пойми какой заложницей, которую почему-то нужно было держать связанной, мне не улыбалось.

Не нравилось и мчать по открытой местности, хотя справа тянулась полоса леса, под ветвями которого можно было бы…

Твою мать!

Раздавшийся грохот вертолёта прервал мои мысли. Он внезапно появился из-за леса и попёр прямиком на нас. Но в лучах утреннего солнца он показался совершенно неопасным, этаким добродушным тупоносым увальнем. На борту его алела большая красная звезда, и это был Ми-8.

Наши!

Вот ведь, как устроен человек! На сердце сразу стало легко, будто упал ужасающе тяжёлый груз, сковывавший мой мотор. Впрочем, облегчение быстро сменилось подозрениями, и я ударил по тормозам.

— Да полегче, ты! — проскрежетал старший лейтенант Грин.

Вертолёт завис чуть в стороне и, обдавая нас ветром и хлопающим громыханием, медленно опустился на жёлто-коричневую землю.

— Как они узнали? — крикнул я старлею.

— А⁈ — проорал он. — Не слышу! Давай скорей!

— Какого хера здесь происходит⁈ Как они узнали⁈

— Твою мать! — загремел он. — Выполнять приказ! Вертолёт должен был прибыть. Поэтому я велел ехать прямо! Таков план.

— Но вы не сообщали…

— А ты кто такой, чтобы тебе сообщать⁈

— А остальные парни? — не сдавался я.

Картина в целом выглядела довольно размыто и вызывала подозрение.

— Это русские! — в ужасе закричала девица. — Это русские!

— Смит, выполнять приказ! — прорычал старлей.

Я выпрыгнул из машины и помог выбраться пленнице. Она перекинула ногу, пытаясь нащупать опору и ухватилась связанными руками за борт. Платье задралось, обнажая стройные крепкие бёдра и… кружева. Охренеть! Меньше всего сейчас я думал увидеть кружевные трусы.

— Развернись! — по-английски крикнул я и направил её правую ногу к колесу.

Она опёрлась, начала переносить левую ногу, но кожаная сандалия соскользнула и, если бы я не успел подхватить нашу заложницу, она рухнула бы вниз. Но я успел. Сжал её в объятиях и осторожно поставил на землю.

Как только я разжал руки, она резко развернулась и оказалась со мной практически лицом к лицу. Она была высокой и красивой. Уставшее лицо с тонкими чертами, прямым носом, карими глазами и тёмными кругами вокруг этих самых глаз, было действительно красивым. Её пышные волосы непослушно торчали во все стороны, так что две невидимки повыше висков ничего не решали.

Я усмехнулся. На меня глядела симпатичная, перепачканная и перепуганная девчонка лет двадцати двух.

— Спасибо… — крикнула она, рассматривая меня.

Хотя, не такая уж и простая, судя по всему.

— Бегом! — заорал Грин. — Скорее на борт!

Я потянул девицу за локоть и подтолкнул к вертолёту, пропуская вперёд. Предчувствие было нехорошим, но нужно было выполнять приказ. В конце концов, от этого зависело… Да нихрена, вообще-то не зависело. Плевать мне было на тесты и испытания. Всё слишком далеко зашло, чтобы думать о курсах и прочих формах обучения в школе КГБ.

Вихрь, поднятый винтом, попытался содрать с заложницы платье, оголив стройные загорелые ноги и, тугой зад, обтянутый белыми кружевами. Это могло бы стать хорошим отвлекающим манёвром…

Из вертолёта показался пилот в советской форме и помог девушке забраться на борт. Когда она оказалась внутри, я повернулся, чтобы пропустить Грина, но он кивнул, чтобы я шёл впереди него. Я нехотя забрался на борт и… и мне всё очень не понравилось. Сколько раз говорил себе, что нужно доверять своему предчувствию больше, чем командиру.

Внутри оказалось четверо очень крепких парней в форме. Это уже было странно, потому что в Анголе наших войск официально не было, и советники погоны не носили… Да и сидела форма на этих молодцах, как на корове седло. И рожи у них были несоветскими. Явно, пиратские рожи, да ещё и с притворными улыбочками.

Взгляд скользнул по салону и натолкнулся на валяющиеся на полу тёмные пузатые бутылки от португальского пива «Сагреш». Бутылки были пустыми и чуть позвякивали из-за вибраций вертолёта. На лавке у борта лежала смятая «Экспрессо», лиссабонская газетёнка.

Грин, ты идиот! Это однозначно была подстава! Нужно было вырываться и вырывать заложницу.

Не подавая виду, что всё понял, я без замаха, но со всей дури выкинул кулак вперёд пробивая стоящему передо мной парню в солнышко. Он сложился вдвое и я, обхватив его голову, саданул его носом об колено и толкнул назад, на его соратников, перекрывая им пути атаки.

Тут же, схватив заложницу под локоть, я резко развернулся, желая вытолкнуть наружу, но передо мной, закрывая грудью дверь, встал старший лейтенант Грин. В здоровой руке он сжимал пистолет, направляя в мою сторону. Мои мышцы напряглись, и я приготовился к броску.

— Не советую! — перекрикивая шум двигателей, проорал старлей и слегка поиграл пистолетом.

В тот же момент я получил по почкам, и едва устоял на ногах. В глазах потемнело… Ладно, козлята, покуражьтесь пока… Покуражьтесь…

— Не дёргайся! — крикнул Грин. — Если ещё пожить хочешь…

10. Каждый против всех

И никто мне не мог даже слова сказать,

Но потом потихоньку оправились,

Навалились гурьбой, стали руки вязать,

И в конце уже все позабавились…

Я тихонько пропел эти строчки из Владимира Семёновича, когда меня скрутили и защёлкнули браслеты, завернув руки за спину. Предварительно сорвав вещмешок с баксами.

— Однако, — поморщившись, усмехнулся я, — странная ситуация, товарищ старший лейтенант, не находите?

Парни оказались проворными, но не особо умелыми. Либо необычайно гуманными, потому что браслеты защёлкнули не слишком туго. Вытащить кисти я бы не смог, конечно, но зато они не пережимали и не перетягивали запястья. Спасибо им за это, большое пионерское. И они, естественно, насовали мне за разбитый нос своего товарища, но так, без фанатизма.

Экипаж расселся по местам, и вертолёт поднялся в небо. Бутылки покатились по полу от одного борта к другому. Грин лёг на лавку и закрыл глаза. Двое пилотов находились в кабине, а остальные двое пиратов сели на лавку, где уже сидели я и заложница. Её усадили рядом со мной.

Она крикнула по-португальски, что-то о том, что они пожалеют если немедленно её не освободят, и все, кроме меня и Грина засмеялись. Один из пиратов, наклонившись вперёд ответил, что для этого ей придётся как следует поработать и со смехом посмотрел на неё.

— Ну вот, — тихонько сказал я ей по-английски, — а ты русских боялась. Кто это такие?

— Бандиты, — недовольно бросила она. — Разве сам не видишь?

— А чего им от тебя надо?

— Большой любви!

Один из бандитов привстал и, придерживаясь за перегородку, сделал шаг к Грину. Он наклонился и долго на него смотрел, а потом повернулся к своему товарищу и бросил несколько слов на португальском. Он выразил опасения, что тот может сдохнуть.

Второй тоже поднялся и встал рядом с первым. Он слегка толкнул старлея в бок и тот зашевелился.

— Всё нормально… — прорычал Грин. — Сейчас немного полежу и оклемаюсь. Вколите мне промедол. Надо ещё…

Оба бойца стояли ко мне спиной, сейчас бы их и отоварить, но руки, скованные за спиной, затрудняли дело…

Португалец, уже познакомившийся с моими боевыми навыками, злобно зыркнул и, кивнув на меня, сказал товарищу, что я не нужен и меня можно пустить в расход.

— Нао! — резко ответил тот, что означало «нет».

— Есть промедол у вас? — зло прервал их Грин.

— Найдём что-нибудь, — ответил тот, который был, по всей видимости, старшим. — Подожди.

Португальцы вернулись на лавку и старший из них начал негромко, но раздражённо и напористо говорить. Второй пилот встал со своего места и, шагнув к ним, чуть наклонился, внимательно слушая босса. То, что старшим в команде был именно этот чувак, я уже не сомневался.

Моя соседка сердито тряхнула головой и снова потребовала свободы, вызвав на этот раз не смех, а резкий окрик старшего. Вертолёт, накренившись на один бок, резко пошёл вверх.

— Ты знаешь, куда мы летим? — спросил я у своей спутницы.

— В Анголу, — зло бросила она.

— Понятно… А тебе известно, с кем работают эти парни? Кто их союзники и для чего…

— Разве ты не понимаешь⁈ — перебила она. — У них нет ни друзей, ни союзников, они настоящие пираты из бывшей колониальной португальской армии. Они похищают людей, грабят и делают всякие штуки за деньги.

— И что они хотят за деньги делать с тобой? — поинтересовался я. — Зачем ты им нужна?

Она сверкнула глазами и выдала несколько фраз на португальском, продемонстрировав хорошее знание суровой «мужской» лексики. Например, «нао ме фодаш» означало «отвали и не насилуй мой мозг». Ну, то есть, почти… В лайтовом переводе.

Я усмехнулся и наклонился к ней.

— Как тебя зовут?

Она прищурилась, внимательно на меня посмотрела и нехотя ответила:

— Дориш… А тебя?

— Бориш, — подмигнул я. — Дориш и Бориш, звучит?

Глаза её вспыхнули гневом, уловив иронию.

— Ладно-ладно, я Григорий, можно Гриша, — сказал я.

— Гриш-ш-ш… — повторила она и кивнула.

— Придвинься ближе, — сказал я тихонько, чтобы слышала только она.

Невольно прислушиваясь, Дориш потянулась ко мне.

— Вытащи из своих волос невидимку и незаметно положи на лавку, — сказал я ей на ухо. — Между собой и мной.

Она прищурилась, обдумывая услышанное, а потом кивнула и тут же сделала, как я велел. Я едва заметно привстал и, изогнувшись, нащупал металлическую полоску.

— Э! — закричал шеф пиратов по-английски. — Успокойтесь там! Фуртадо, идиот, зачем ты посадил пленников рядом друг с другом? Тащи девку сюда!

Я покрутил невидимку в пальцах за спиной и разжал, распрямил её. Она была ни узкой, ни широкой, а именно такой, как мне и требовалось. Тот парень, которого я обработал, метнулся к нам. Лицо его было похоже на вареник с вишней. Он смотрел на меня с нескрываемой злобой, так что ждать чего-то хорошего не приходилось.

— Привет, Фуртадо, — кивнул я.

— Филью да пута! — сквозь зубы процедил он и наклонился вперёд к Дориш, уперевшись руками в колени. — Поднимайся, сучка. Вставай! Будь хорошей девочкой, уступи мне место, и сядь поближе к Пабло. А я хочу поговорить по душам с твоим не слишком вежливым приятелем.

Девушка испуганно посмотрела на меня, а я, интенсивно работая пальцами за спиной, вставил металлическую полоску в запорный механизм, прямо поверх зубцов. Фуртадо скривился и перешёл на португальский. Он сказал что-то резкое, я не понял, и легонько хлопнул Дориш по щеке.

Она дёрнула головой, а я чуть сжал браслет, защёлкивая его на один зубчик. По идее…

— Фак! — выругался я и посмотрел на разбитое лицо Фуртадо.

Невидимка выпала из руки, и теперь нужно было начинать всё сначала. Только браслет оказался затянутым на один зубец туже. Запаса уже не оставалось. На левой руке у меня теперь оставалась только одна попытка.

Пока внимание Фуртадо было направлено на пленницу, я чуть завалился набок и нащупал на лавке разогнутую невидимку. Взял её поудобнее. В это время пират, выплёвывая резкие шипящие слова, потянул Дориш за волосы. Она вскрикнула и лягнула его ногой. Он выпустил из руки её гриву, зло ухмыльнулся и отвесил такую пощёчину, что она отлетела и повалилась на меня, и я только чудом снова не выронил невидимку.

— Эй, мудила, поаккуратнее с дамой! — воскликнул я, пытаясь воткнуть невидимку туда, куда надо.

— Чего-чего? — взъярился пират.

— Ты не джентльмен, Фуртадо, — ответил я, снова пристраивая за спиной пластинку к запорному механизму.

— Не джентльмен? — изумлённо повторил он за мной.

— Нет, конечно. Ты просто кусок дерьма.

Мои слова были встречены взрывом хохота. Парень мгновенно побагровел и, не размышляя ни мгновенья, кинулся на меня, а я в эту самую секунду защёлкнул браслет ещё на зубчик и протолкнул невидимку вперёд вглубь механизма.

Фуртадо широко размахнулся в тот момент, когда я скорее почувствовал, чем услышал щелчок раскрывшихся браслетов. Огромный, как пушечное ядро, кулак уже летел к моей голове. Уже подлетал. И даже лицо Фуртадо успело стать надменным и удовлетворённым, но тут произошло совершенно неожиданное событие. Неожиданное для Фуртадо.

Я резко вскочил, буквально взлетел перед ним, взмыл, как ракета и, отбивая удар, рубанул громилу по руке так, что он, продолжая двигаться по инерции, прокрутился вокруг собственной оси и буквально подставил мне кобуру с пижонским хромированным кольтом М1911. Рукоять его была инкрустирована перламутром, и я эту машинку заприметил сразу, как только оказался в вертолёте.

Я рванул пистолет и, не давая никому сообразить, что происходит, не целясь, трижды выстрелил в пилота. Частично он был прикрыт металлической перегородкой, но, судя по тому, что вертолёт сразу потерял управление и начал закручиваться, я попал куда надо.

Второй пилот всё ещё находился в салоне. Ещё секунду назад он, потягивая пивко, совещался с боссом, но сейчас кинулся в кресло, чтобы попытаться спасти ситуацию.

Грин вскочил с лавки, но я с силой толкнул на него Фуртадо и, не давая возможности опомниться, нажал на спуск, выбив португальцу мозги. Хлоп, и нету великана. Старлея я решил сохранить живым и просто долбанул рукояткой по темени. Хлоп, и нету таракана. Ему этого хватило, чтобы упасть обратно на лавку и уже не дёргаться.

Оставались второй пилот, которому сейчас было явно не до разборок, и здоровяк босс с бутылкой пива в правой руке. Пилот пытался выровнять машину и опасности не представлял, а вот последний пират имел весьма грозный вид и походил на бывалого спецназовца. Он не дёргался, не паниковал и, вскочив с лавки, принял не самое плохое решение.

Одним движением, без замаха, из имеющейся позиции он метнул бутылку в меня, создавая отвлекающий фактор, а руку опустил на рукоять пистолета. Причём, тратить доли секунды на то, чтобы вырвать пистолет из кобуры, он явно не собирался. Положить руку на рукоять, нацелить ствол на меня и нажать на спуск. Это быстрее, чем произнести «раз».

Но я просчитал его мгновенно, и пока его рука опускалась на рукоять, уже давил на спусковой крючок. Моя пуля взорвала бутылку на мелкие осколки. Брызги пива и стеклянное крошево ударили ему в лицо, но он даже не успел удивиться, потому что жизнь уже оставляла его, а кусок свинца сорок пятого калибра выходил из затылка, увлекая за собой фонтан из крови, ошмётков мозга и осколков черепа.

В два шага я подлетел к пилоту и приставил ствол к затылку.

— Ола, амиго, — усмехнулся я. — Ты тут как, справляешься?

Он промычал что-то нечленораздельное.

— Не делай, пожалуйста резких движений, а то я случайно могу нажать на спуск.

Он испуганно кивнул, а я вытащил у него из кобуры здоровенный бразильский «Таурус».

— Дориш, — крикнул я, бросая на пол его пушку и вытаскивая из ножен на поясе первого пилота огромный тесак. — Иди скорей сюда.

Она, опасливо глядя на мачете, подошла и протянула руки. Я аккуратно разрезал путы, и она тут же начала растирать красные израненные запястья.

— Ты стрелять умеешь? — спросил я.

Дориш кивнула, настороженно глядя на меня.

— Тогда бери!

Я кивнул на лежащий на полу «Таурус».

— Если дёрнется, убей его. Не волнуйся, я могу управлять вертолётом. Справимся и без этого парня.

Я подмигнул, показывая, что слова про управление сказаны, чтобы остудить возможные вспышки геройства со стороны пилота. Она напряжённо кивнула, поднимая увесистую пушку, а я занялся Грином. Вернее, сначала собой. Несколько секунд ушло на то, чтобы снять браслет с левой руки. Потом этот же браслет я защёлкнул на запястьях старлея. И в тот момент, когда раздался щелчок наручников, прогремел выстрел.

Вертолёт снова закрутился и меня отбросило к противоположному борту.

— Гриш! — закричала Дориш. — Сюда, Гриш! Он дёрнулся!

— Твою мать, женщина! Что ты наделала!

— Скорее принимай управление!

Она держалась за перегородку. Вертолёт снова закрутило, и она старалась держать меня на мушке.

— Идиотка! Зачем ты его грохнула⁈

Вот сука! Управлять вертолётом я не умел! Она просто прикончила пилота. Невинная, бляха, овечка! Жертва, блин, насилия!

— Быстрее! — заорала она и нажала на спусковой крючок.

Пуля ударила в борт чуть правее меня. Вертолёт болтало и закручивало всё сильнее. Я резко бросился в сторону, прочувствовав момент, когда она нажимала на курок, она ещё раз выстрелила и снова не попала. Дориш ещё раз направила ствол на меня, но не удержалась на ногах и, качнувшись, упала.

Я тут же прыгнул на неё и выбил пушку. Не давая опомниться, я зарядил ей отрезвляющую плюху, саданув по скуле, и, схватив за космы, дёрнул вверх, поднимая с пола. Одновременно с этим, я спихнул с кресла безжизненную тушу пилота.

— Быстро! — рявкнул я усаживая её. — Бери управление.

Голова шла кругом, будто я оказался в центрифуге. За стеклом мелькали верхушки деревьев, сменялись бело-голубым небом, обрывками облаков, ослепительным солнцем и появлялись снова. Не умея управлять вертолётом, она не стала бы устранять пилота и не пыталась бы после этого грохнуть меня. Это было совершенно ясно.

— Выравнивай, сука! — довольно сильно ткнул я ей в затылок стволом кольта, балансируя и стараясь удержаться на ногах.

Она тут же схватилась одной рукой за рычаг «шаг-газ», а другой начала щёлкать тумблерами да только… Да что же это такое! Сзади грохнуло, просто бомбануло, и мы по спирали резко полетели вниз, ввинчиваясь в толщу высоченных деревьев и шинкуя винтом зелень африканских джунглей. Хвоста у вертолёта больше не было и тело Фуртадо просто вылетело наружу.

Дориш заорала, завыла, как дикая ламия. В тот же миг по корпусу застучали ветки, падение замедлилось, брызнули хрусталём несколько стёкол, раздался треск, а оставшиеся трупы португальских пиратов скатились в рубку. А за ними — и орущий старлей Грин.

Крушение длилось несколько секунд, растянувшихся в мучительно долгий отрезок времени. Погибать в африканской глуши, только что обретя новую жизнь, в мои планы не входило. Шум и удары нарастали, как в безумном аттракционе, но скорость плавно гасилась.

Сдвижное боковое окно слева от меня сорвало ветвями и, заметив подходящий клубок из лиан, я приготовился прыгать, как спайдермен, но вертолёт вдруг резко остановился, отпружинил и повис, а я, не устояв на ногах, упал, больно ударившись о спинку кресла второго пилота, и рухнул на стонущего Грина.

Мы висели на лианах над краем охрененно глубокой расселины. Дна не было видно. Я внимательно посмотрел через стёкла кабины, но внизу, далеко под нами удалось разглядеть только чёрную туманную мглу.

На смену грохоту и скрежету пришла зловещая тишина. Но я знал, что она была обманчивой. Кто-то нас сбил и в этот момент двигался в нашу сторону. И этот кто-то был явно не один. Нужно было спешить. Нужно было выбираться через окно пилота, оказавшееся всего в нескольких сантиметрах от земли.

— Дориш, — позвал я. — Ты жива?

Никто не ответил. Мне пришлось наступить на тело босса, чтобы добраться до этой дикой блондинки, распластавшейся на приборной панели. Я положил два пальца ей на шею. Жива. Пульс был нормальный. Она застонала. По лицу её стекала струйка крови.

Подтащить её к окну была та ещё задачка. Когда я подтянул её поближе, она открыла глаза.

— Помоги мне! — строго приказал я, упираясь головой в изогнутую перегородку. — Нужно уходить. Давай. Держись за меня, обнимай. Да крепче же! Наступай на приборы! Теперь высовывай ноги в окно! Давай! Давай же! Вот так…

Затрещало, зацепившись, её платье.

— Ничего-ничего, давай, тебе стесняться нечего, — подбодрил я.

Вертолёт дёрнулся вниз, глухо саданулся о край расселины и закачался.

— Скорее, пока не упал и не утащил нас за собой!

Она выпрыгнула в окно и упала на землю, на самый край обрыва, и схватилась за ветки кустарника. Похоже, досталось ей прилично, она опустилась на траву и затихла. Из салона раздался хрип Грина.

— Отползи в сторону! — крикнул я.

Старлея нужно было брать с собой. Думаю, нашим спецам было, о чём с ним поговорить. Но церемониться Грином я не собирался. Стащил с перегородки, на которую он упал и подтянул к окну, а потом перевалил за борт головой вперёд. Повязка была чёрной крови. Послышалась автоматная очередь.

— Помоги! — крикнул я Дориш. — Вставай и иди сюда! Да скорее же! Без меня тебе не спастись!

Она кое-как поднялась и на дрожащих ногах подошла к окну.

— Тащи его! Возьми под руку! Нет, тащи за здоровую! Да смотри, чтобы он не улетел в пропасть! Наверх! Наверх, твою мать! Тьфу! Манда португальская!

Вертолёт снова дёрнулся, заскрежетал и опустился глубже. Земля теперь оказалась на уровне сорванного окна. Каждый миг лианы могли не выдержать и оборваться, и этот кусок искорёженного металла полетел бы в расселину. Нужно было как можно скорее вырываться наружу, к тому же до меня снова донеслись выстрелы, причём уже ближе. Сука!

— Тяжёлый, сука!!!

Кое-как, с помощью Дориш, я перевалил Грина через окно и вытолкал наружу. Вертолёт ещё немного опустился и по стеклу с противоположной стороны с силой ударила толстая ветка. Я был готов выскочить наружу, но пока не видел вещмешок с бабками.

Опираясь на уцелевшую перегородку, я подтянулся наверх, в салон. Хвост был снесён взрывом, а то, что раньше находилось на лавках и под ними, теперь слетело вниз, к рубке. Но не мешок с деньгами. Я его не находил. Бляха… Вылетел он, что ли…

Скорее машинально, чем осознанно, я заглянул под лавку и… увидел его. Он зацепился за ножку и теперь висел в полуметре от меня. Я протянул руку и не дотянулся. Подпрыгнул, схватил его, но не смог сорвать и с шумом упал на перегородку.

Вертолёт гулко отозвался и сполз вниз ещё на несколько сантиметров. Сука! Хрен бы с этими деньгами, но это было, вообще-то, частью задания, как я понимал. И если бы Грин не затеял свою игру, деньги нужно было доставить на базу вместе с заложницей.

Поэтому я упёрся получше и снова подпрыгнул, ухватился за ножку, подтянулся, схватился за другую и аккуратно снял вещмешок с вывернутого и превратившегося в крючок, кронштейна. Так же аккуратно, без резких движений, спустился вниз, приблизился к окну и… твою мать! Твою мать!

В этот самый момент сердце ухнуло и застучало, как бешенное, кровь ударила в голову.

— Спокойно, — прошептал я. — Спокойно…

Лианы начали рваться и лопаться, громко хлопая и щёлкая, а раскуроченный вертолёт, превращённый в безжизненную глыбу металла, скрежеща и набирая скорость, пополз в пропасть.

Несколько иллюстраций, может и не вполне точных, но частично воссоздающих атмосферу.

11. Первобытные инстинкты

— Спокойно! — повторил я громче. — Всё под контролем!

Я упруго оттолкнулся ногой от приборной панели и вскочил на перегородку. Паники не было. В груди разлилась знакомая пустота, а заледеневшая кровь заморозила голову. Дыхни я сейчас, и изо рта вырвалось бы облачко пара.

Вертолёт стонал, всё глубже соскальзывая в царство мёртвых, а я карабкался наверх. Окно скребло склон практически отвесной расселины, захватывало камни и корни деревьев. Через него было уже не выйти. Поэтому я рвался к хвостовой части, туда, где был единственный выход.

Ухватился за упор лавки, подтянулся, перекинул ноги, упёрся, сжался, как металлическая пластина и выстрелил, взлетая вверх. Хватаясь и упираясь, поднялся выше и через секунду оказался у рваной алюминиевой кромки, там, где кончался металлический панцирь.

Хотелось отключиться, подчиняясь животном инстинкту, но ледяная голова не давала соскользнуть в звериное состояниие. И я анализировал каждое движение.

Тяжёлая махина вертолёта, срываясь вниз, тянула за собой клубки лиан, веток и корней. Скорость была ещё небольшой, поэтому… Я ловко схватился за толстый стебель и ладонь обожгло острой болью. Ничего. Ничего! Второй рукой я моментально взялся за другую лиану и повис, а поверженная небесная колесница продолжила движение.

Она неудержимо падала, удаляясь от меня и обрывая… Бляха! Твою мать! Тонкий стебель в руке вдруг провис, щёлкнув, где-то вверху. Оборвался. Но я успел перехватиться и теперь уверенно держался обеими руками, нащупывая ногой выступ, о который можно было бы упереться.

Тут же оборвалась и толстая лиана, и я повис на тонкой. Она натянулась и заскрипела. Я схватился за другую, которая казалась покрепче. Нога упёрлась в выступающий камень, и я смог перевести дух.

Постоял несколько секунд и продолжил карабкаться наверх. Лианы рвались, камни под ногами вываливались, но я цеплялся и лез дальше. Лез и лез. Нужно было преодолеть около десяти метров. Чепуха. Ерунда. Мелочь…

Когда я добрался до кромки обрыва, ноги дрожали, ладони горели, а бицепсы забились так, что было трудно разгибать руки. Уперевшись в вывороченный корень ногой, я подтянулся, цепляясь за круглый неудобный валун. Второй рукой нащупал очередной стебель, намотал на руку и подёргал. Он натянулся и показался мне довольно крепким.

Оставалось совсем чуть-чуть, и я поднажал. Подобрался, упёрся, оттолкнулся, подтянулся… рывок — и правое колено упёрлось о край расселины. Ещё одно движение — и я повалился вперёд на траву.

В тот же момент в мою руку повыше локтя вцепились две женские руки и потянули на себя, подальше от обрыва. Я едва заметно усмехнулся. Уже не нужно, но всё равно спасибо. Ладони Дориш разжались, и она повалилась на спину.

Внизу, в ущелье раздался взрыв. Кажется, вертолёт дошёл до финала. Я медленно лёг на землю и с минуту лежал, не шевелясь. Ноги и руки тряслись в диком треморе. Тренироваться ещё и тренироваться, усмехнулся я и перевернулся на спину.

Высоко над верхушками густых зелёных деревьев сияло небо. Дориш склонилась надо мной и рассматривала меня.

— Подвинься чуть левее, — подмигнул я, — а то солнце в глаза.

Она усмехнулась.

— Надо же, — качнула она головой и кончики её буйных волос коснулись моего носа. — Я таких ещё не встречала.

Я чихнул и, приподнявшись, сел, посмотрел на неподвижного Грина, лежавшего рядом. Дориш смотрела на меня во все глаза.

— Надо уходить, нас будут искать, — сказал я. — Вставай.

Она послушно вскочила. Платье было разорвано, открывая взгляду длинные загорелые ноги.

— Придётся тащить этого козла, — кивнул я и поправил на спине вещмешок. — Так, смотри из поля зрения не пропадай, иначе придётся свернуть тебе шею. Ничего личного. Поняла?

Дориш серьёзно кивнула.

— Хорошо. Иди сюда.

Совсем рядом послышалась автоматная очередь, потом ещё одна и ещё одна. Закричали люди.

— Поможешь мне, — кивнул я на Грина и опустился на траву рядом с ним. — Его придётся взять с собой.

— Я этого борова не потащу, — замотала головой Дориш. — С ним нам конец. Мы далеко не уйдём, если потащим этого китайца с собой. Нет, точно нет. Если хочешь, можешь возиться с ним сам, я в этом не участвую.

Грин открыл глаза и облизнул сухие губы.

— Смит… — прохрипел он по-русски. — Не бросай меня. Я дам тебе деньги.

— Они и так у меня, — усмехнулся я.

— Ты не понимаешь, — через силу произнёс он. — Это лишь… это лишь маленькая часть. У нас… у нас будет намного больше денег. Намного… Больше… Не бросай меня… Не оставляй здесь… Это УНИТА… Те, кто сбил вертолёт. Они убьют меня…

— Я ухожу, — воскликнула Дориш, — а ты можешь развлекаться со своим дружком.

— Она… — чуть тише прошипел Грин. — Наклонись…

Я наклонился чуть ниже, внимательно следя, чтобы он не выкинул какой-нибудь фортель.

— Она… — прошептал старлей. — Она стоит больших денег… Это дочь Прошперу Оливейра…

— Не слышал про такого.

— Он… геолог… занимался разведкой алмазов и золота. Его убили, а она… она всё знает… Знает, где находятся… где… месторождения… Есть один парень… из ЮАР… он отвалит нам за девку кучу денег. Ты не потратишь за всю… жизнь… Мы должны с ним…

Грин закрыл глаза и часто задышал…

— Надо уходить! — воскликнула Дориш. — Заканчивай уже свои нежности. Брось его, перережь горло и пойдём со мной!

— Иди и помоги, — кивнул я. — Иначе… Иначе я отдам тебя унитовцам. Думаю, они с удовольствием обменяют мою жизнь на молодую красавицу с длинными ногами.

— Не надейся, — воскликнула Дориш и в её интонации промелькнуло упрямство.

— Не вынуждай меня, — тихо повторил я, поднимаясь и вытаскивая кольт.

Выстрелы звучали всё ближе, но выдержки барышне было не занимать.

— Они убьют тебя, когда узнают, что ты русский.

— Ну, что же… я готов рискнуть… Короче, или ты мне поможешь, или останешься здесь!

— Ты не можешь так поступить! Я помогла тебе выбраться из расселины!

— Серьёзно? — засмеялся я. — Почему-то в памяти осталось только то, как ты в меня стреляла.

— Ладно, — стиснула зубы Дориш. — Уговорил. Но если бы я действительно хотела тебя убить, ты бы сейчас не стоял здесь.

Мы начали поднимать старлея, и он заорал от боли.

— Тихо! Замолчи! Или мы тебя вытащим, или тебя грохнут боевики. Если хочешь жить, помогай нам. Сожми зубы и шагай.

Он застонал. Мы с большим трудом подняли его на ноги. Он положил нам на плечи свои ручищи, и мы поволокли его хрен знает куда, лишь бы подальше отсюда, от этой точки, к которой наверняка стекались бойцы УНИТА.

А нам они были явно не товарищи. Впрочем, кому нам? Русским? Китайцам? Родезийцам? Понять, кто мы такие на самом деле, было решительно невозможно. Поэтому проще всего было пустить нас в расход всех. И все дела. А себе оставить деньги и, может быть, смазливую белую девку.

Шагая около часа через заросли, продираясь через буйную зелень, вспугивая экзотических птиц и мелких обезьянок-капуцинов, я молился, чтобы не нарваться на горилл и не наступить на змею. Мы с Грином были в толстых ботинках, а вот ноги Дориш казались идеальной целью для гадов. Подол платья был оборван, а сандалии не давали совершенно никакой защиты. Надо было снять ботинки с пиратов, но где уж теперь…

— Нам нужно выйти из зарослей, — сквозь зубы сказала она, ясно осознавая опасности нашей прогулки.

Впрочем, опасность от встречи с вооружёнными революционерами была несоизмеримо большей.

— Выйдем, — попытался подбодрить её я. — Скоро выйдем, я над этим работаю.

Обходя расселину, мы забрались глубже в чащу и отдалились от края леса. А теперь практически возвращались, двигаясь на шум боя и забираясь постепенно в тыл отрядам. А их там, похоже, было минимально два. Судя по выстрелам, там разгоралась нешуточная битва и всё чаще раздавались взрывы.

— Мы возвращаемся к месту падения, — сердито проговорила Дориш. — Так мы попадём прямиком в лапы бандитов.

Я промолчал. Возможно, попадём. А как ты планировала выбираться, родная? Думала прохерачить через все джунгли в этих босоножках? Так у тебя уже сейчас все ноги исцарапаны и избиты.

— Ай! — вскрикнула она, словно подтверждая мои слова. — Укололась!

— Пить… — сипло простонал Грин.

— Потерпите ещё немного, друзья мои. Скоро всё будет.

Разумеется, уверенности в успехе у меня быть не могло, но я хотел, чтобы наш маленький отряд сохранял хоть какую-то силу духа и оставался на ходу как можно дольше.

Минут через пятнадцать мои расчёты оправдались. Совершенно внезапно, раздвинув стебли с широкими мясистыми листами мы увидели открытое пространство, большую лужайку. На земле валялись убитые и раненые. Чуть поодаль стоял один джип и два уазика. За кустами дымился грузовик. Звуки боя громыхали очень близко, прямо за густой линией кустарника, метрах в ста двадцати к востоку от нас.

— Ждите, — приказал я своим спутникам и стремглав помчался к ближайшей машине.

Это был уазик с тентовым верхом. Рядом с машиной на сухой траве лежал тёмнокожий боец с калашом. Я подхватил автомат и впрыгнул в машину. Ключ торчал в замке, так что мудрить с проводами не потребовалось.

Движок завёлся с пол-оборота, и я нажал на газ. Подлетел, прыгая на кочках к своим попутчикам и выскочил из-за руля.

— Зачем тебе этот мешок с дерьмом⁈ — зло бросила Дориш, когда ей пришлось помогать затаскивать Грина в машину.

Он уже начал отключаться. Глаза то и дело закатывались и единственное, что он говорил, а вернее шептал в моменты просветления, было слово «пить». Мы уложили старлея на заднем сиденьи, я вернулся за руль, а Дориш села рядом. Автомат я положил на колени, а кольт заткнул за пояс, прикрыв вещмешком. Он всё ещё болтался у меня на плечах.

— Возьми канистры, — приказал я, остановившись у Виллиса.

— Я⁈ — возмутилась Дориш. — Кто-то, я помню, хотел походить на джентльмена…

— Бегом! — крикнул я, — не то выброшу из машины!

Она поджала губы, но выполнила команду, закинув две полные канистры назад к Грину. А я тем временем посмотрел карту, валявшуюся на полу. Посмотрел и засунул в карман. После этого мы рванули на запад. Огромная проплешина посреди джунглей скоро закончилась, и мы снова оказались в зарослях. Но здесь было наезжено что-то отдалённо напоминающее дорогу.

Это было и хорошо, и плохо. Двигаться было проще, но раз существовала дорога, по ней мог ехать кто-то ещё, кроме нас, а нам сейчас неожиданные встречи были совсем не нужны. Поэтому, когда джунгли вдруг поредели, а потом и вовсе отступили, я сразу съехал в сторону. Поверхность позволяла, поскольку оказалась более-менее ровной.

Примерно через час потребовалось долить горючее. Я вытащил ключ из замка и вылил в бак бензин из канистры. Открыл дверь багажника и увидел там ещё две канистры и несколько индивидуальных аптечек в пластиковых коробках. В войсках такие, вроде, должны были появиться позднее, а здесь уже были…

На заднем сиденьи застонал Грин.

— Не отходи от машины! — бросил я Дориш.

— Я так не могу! — гневно ответила она и зашагала к кусту.

Я не ответил и забрался на заднее сиденье.

— Деньги… — хрипел Грин. — У нас будет много…

Я воткнул ему в бедро иглу и сжал бока белого пластикового тюбика с обезболивающим. Он вздрогнул.

— Ничего-ничего, — кивнул я. — Сейчас полегчает.

Я нагнулся и поднял с пола флягу с водой. Приставил её к губам Грина.

— Ты нормальный парень, — прошептал он. — Мы отвезём эту бабу к моему человеку, и он заплатит за неё хорошие деньги. Она знает, где алмазы… Алмазы… И золото…

— Отдыхай, товарищ Грин, — похлопал я его по колену. — Отвезу, не переживай. И тебя, и её отвезу.

— Что он тебе сказал? — спросила вернувшаяся Дориш. — Что за меня заплатят хорошие деньги?

— Сказал, что хочет домой, — пожал я плечами.

— Не ври, я вижу, что ты врёшь. Эй, китаец, что ты сказал?

— Он уснул, не буди, ему больно.

— Мне тоже больно! — воскликнула она. — Кому ты хочешь меня продать?

— С ума сошла? Я не собираюсь тебя продавать.

— Куда ты меня везёшь⁈

— Подальше отсюда! — подмигнул я.

— Отпусти меня.

— Иди, если хочешь, — развёл я руками. — Разве я тебя держу?

— Отвези меня, куда я скажу!

— Это куда же? — приподнял я брови.

— Я очень богата, я тебе заплачу. Заплачу больше, чем этот узкоглазый жиртрест.

— Гусары денег не берут, — улыбнулся я и подкрутил воображаемый ус.

— А? — не поняла она.

— Потом поговорим, — кивнул я. — Сначала выберемся отсюда.

Мы поехали дальше. Объезжая холмы, кусты и деревья, напоминающие зонтики, я направил машину в сторону высокой сопки. За ней, если верить карте, перемещались группы МПЛА с кубинскими товарищами, наши то есть. Туда нам и надо было.

— Вернись на дорогу! — сердито воскликнула Дориш. — Там, куда ты свернул, мы не проедем!

— Значит, снова пойдём пешком. Я позаботился о тебе и снял ботинки с трупа.

— Это отвратительно, — мотнула головой она. — Просто ужасно!

Машина ревела и подскакивала на ухабах. Грин лежал молча, похоже, уснул. За уазиком развевался пыльный хвост, видимый, наверное, даже из космоса. Слева от нас, на приличном расстоянии, пролетел вертолёт.

— Кто это был? — немного испуганно спросила Дориш.

— ВВС ЮАР, — пожал я плечами. — Главное, мы их не заинтересовали. Остальное не имеет значения.

Мы ехали уже два часа, джунгли остались далеко позади. За сопкой показывалась другая, а за другой третья, но никаких кубинцев мы пока не встретили. Пыли стало меньше, травы больше. Но и поверхность уже не была ровной, как соляное озеро, так что приходилось перебираться через препятствия, валуны, овраги и возвышенности.

Порой попадались тропы и дорожки, как сейчас. Я обогнул поросший травой холм и неожиданно уткнулся в стадо больших неповоротливых тёмно-коричневых коров, толпящихся у широкого ручья.

— Вода! — воскликнула Дориш, давно опустошившая флягу, найденную в машине.

Я не ответил, решив объехать стадо и подняться чуть выше. Нужно было сделать привал, набрать воды и попытаться вскипятить её, что ли. Или накапать йода из аптечки…

Я ввалил газу и тут же резко ударил по тормозам, прорисовав заблокированными колёсами глубокие борозды в земле. Передо мной возникла женщина в шерстяной цветастой накидке. Волосы на её голове напоминали щупальца осьминога или толстые глиняные дреды красного охристого цвета. На концах этих колбасок пушились кисточки чёрных волос.

И лицо, и шея, и руки, и ноги её имели яркий терракотовый оттенок. В глаза бросилась целая куча ремней и бус цвета меди. На щиколотках, как доспехи сияли множественные металлические браслеты.

Она вышла из-за густого куста совершенно неожиданно и смотрела на несущуюся машину спокойно и невозмутимо.

— Охренеть! — покачал я головой.

— Это Химба! — воскликнула моя спутница.

Но я и сам видел, что женщина, возникшая перед нами, был из племени Химба. Скорее всего, она пасла скот.

— Выходи, — кивнул я.

— Что? — удивилась Дориш.

— Выходи из машины.

Она подчинилась, а вслед за ней вышел и я. Мы подошли к пастушке, и я решил попробовать суахили…

— Привет…

Фигура у неё была крепкой, но тонкой, а лицо миловидным. Она выглядела, как глиняная статуэтка, и от неё исходил запах ладана. Лет ей было, судя по всему, немного и смотрела она на нас с явным любопытством. Особенно её заинтересовал вид моей спутницы.

Когда мы приблизились, она отступила на шаг и оглянулась. Я заметил приближающегося мужчину. Он шёл по тропе, опасливо на нас поглядывая.

— Привет, нам нужна помощь… — произнёс я на всех известных мне языках, когда мужчина подошёл ближе.

Он что-то негромко сказал девушке и повернулся к нам. Выглядел он так же колоритно, только был без накидки, с голым торсом, и на нём отсутствовали браслеты и бусы. Зато голову украшал тюрбан невообразимой формы, будто принесённый из музея современного искусства.

Не обращая внимания на мои слова, он подошёл к машине, заглянул и с интересом осмотрел Грина. Потом отошёл от уазика, вернулся к нам и с ног до головы внимательно рассмотрел Дориш. Её покрытые ссадинами и царапинами ноги вызвали особый интерес. По закинутому за спину автомату, он едва скользнул взглядом.

— Мы едем в сторону Луэны, — пытался объясниться я. — Луэна. Где Луэна? Можете показать направление?

Но человек молчал, так что я в сердцах выдал многоэтажную тираду по матушке. Он с интересом глянул на меня и качнул головой, будто почувствовав силу магического заклинания.

— Давай, скажи что-нибудь, — толкнул я локтем Дориш и она, покачав головой, заговорила по-португальски.

— У нас раненый, — повторил я аборигену, когда она замолчала, и он вдруг кивнул.

— Вы меня поняли?

— Понял, — неожиданно чисто ответил он по-русски. — Я всё понял, товарищ. Вы ищите отряд МПЛА, правильно? Я учился в СССР, говорю по-русски, по-английски и по-португальски. Ну, и на своём языке, естественно, тоже. Мы используем редкий диалект банту. Я врач, и я вам помогу. Меня зовут Юрий Химба. Вон там наша деревня. Надо ехать на машине.

— Юрий? — удивился я.

— Юрий, Юрий, как Гагарин, — кивнул он. — Если вы не против.

Он махнул рукой в сторону небольшой рощицы.

— Он сказал поехали, он взмахнул рукой, — усмехнулся я.

— Да-да, всё так. Поедем, хоть и не по Питерской.

Дориш пришлось забраться на заднее сиденье, потеснив горящего огнём Грина, а доктор Юра занял её место рядом со мной.

— Что с этим человеком?

— Ранение в руку. Получил несколько часов назад.

Юра кивнул:

— Посмотрим. Откуда? Из Москвы?

— Да, я из Москвы.

— Привет передавай, когда вернёшься, — серьёзно попросил он. — Хорошо там, красиво.

— У вас тоже красоты хватает, — кивнул я.

— Хватает.

Перед нами вдруг раскинулся невероятно зелёный сказочный луг и показалось небольшое озерцо.

— О, озеро!

— Да, сейчас дожди идут часто, но летом оно высыхает. Сюда. Поворачивай.

Через пару минут мы подъехали к деревне. Круглые деревянные хижины, обмазанные глиной, смешанной с навозом, расположились вокруг довольно большого скотного двора. Он был огорожен забором из ветвей, а в центре находился здоровенный круглый хлев.

Мы вышли из машины и начали вытаскивать Грина. Подбежали ещё мужчины. Они помогли тащить старлея к хижине. Но дорогу нам преградила терракотовая старуха и раненного пришлось опустить на землю.

Помимо керамических щупальц, на голове старухи красовалось украшение из кожи, напоминающее невиданный цветок. Вокруг тощей шеи были намотаны километры бус и ожерелий, а дряблая обвисшая грудь была стянута кожаным ремнём.

Старуха выглядела сердитой и буквально набросилась на Юру. Он смиренно её выслушал и с видом, будто оправдывался, начал быстро отвечать, показывая то на нас, то на неподвижного старлея. Я, признаюсь, кроме нескольких слов не понял нихрена.

— Подарите ей что-нибудь, какую-то безделицу, — сказал Юра по-английски. — Это глава нашей деревни, генсек, буквально. Если она не разрешит, вам придётся уйти.

Вокруг старухи появились красно-коричневые молодки с торчащими, как ракеты грудями, и застенчивые девочки с толстыми косицами, закрывающими лица и не дающими их рассмотреть. Пришли две козы. Все они с любопытством следили за происходящим.

— Есть у тебя какие-то украшения? — спросил я у Дориш.

— У меня всё отняли. Ничего нет.

Я кивнул и скинул с плеча автомат. Отстегнул магазин и выщелкнул один патрон.

— Это подарок, — сказал я, протягивая его старухе.

Она молча приняла дар, но продолжала испытующе смотреть на меня.

— А! — хлопнул я себя по лбу. — Точно!

Наклонившись к Грину, я вытащил у него из кармана помятую пачку «Мальборо» и зажигалку. Старуха просияла и, сразу достав из пачки сигарету, закурила. Она сказала несколько слов Юре и развернувшись пошла прочь. Девичья свита устремилась за ней. Козы, постояв и покрутив головами, тоже двинулись за старухой-генсеком.

— Разрешила, — кивнул я.

— Да, можем идти, — спокойно подытожил наш друг и мы снова подхватили Грина.

Мы занесли его в хижину и положили на грубый деревянный стол, покрытый коровьей шкурой. Здесь стоял деревянный шкаф, ещё один стол и стул. Всё разнокалиберное, разнородное, собранное неизвестно откуда. Я заметил металлическую коробку, в каких содержат медицинские инструменты, и пучки трав, мисочки с маслами и порошками.

— Это моя больница, — сказал Юра. — Вам сейчас лучше уйти. Я отведу вас в дом своей второй жены, а сам займусь пациентом.

— А сколько их у вас всего?

— Жён? — усмехнулся док. — Пока две, но скоро появится ещё одна, я уже дом для неё построил. Пойдём скорее.

У хижины нас встретила молодая красивая женщина с младенцем на руках. Одета она была по местной моде, то есть в ожерелья и кожаную мини-юбку. С голой грудью забавлялся ребёнок.

— Это мои друзья, — сказал доктор по-русски. — Поздоровайся, как я тебя учил.

— Здер-рас-туйтэ, — разулыбалась жена Юры. — Как дела?

— А это моя жена Вакé-Овá.

Она протянула руку, и мы по очереди её пожали. Доктор ушёл, а мы остались рядом с хижиной, усевшись на бревно. Вакé-Овá вынесла высушенную тыкву и налила из неё в обычные гранёные стаканы прохладное молоко.

Дориш выпила свой стакан залпом и попросила ещё.

— Не налегай, — усмехнулся я, — а то придётся к доктору обращаться за укрепляющими.

Постепенно вокруг нас собралась группа любопытных соплеменников, в основном девушек. Они переговаривались с женой доктора и поглядывали на нас. Вакé-Овá прочитала нам стихотворение про ёлочку, но поддерживать беседу на русском или английском не могла.

В общем, мы пару часов сидели, как дураки с вымытой шеей, являясь центром внимания местных жителей. Девушки находили Дориш слишком тощей и слишком белой. Но её волосы они оценили и долго обсуждали как бы здорово было прицепить светлые пряди на концы своих «щупалец». Уснуть я не рискнул, но немного отдохнул, расслабившись и помедитировав.

Наконец, пришёл Юра и сообщил, что прооперировал Грина. Пули в ране не было, но рука пострадала значительно. Он прочистил рану, удалил омертвевшие части и наложил швы. Грин уже пришёл в себя, но пока ещё очень слаб. Ему бы несколько дней стоило полежать, но, если иначе нельзя, завтра можно будет поехать. Сегодня уже, всё равно, дело к вечеру, так что нужно отдохнуть в деревне, а рано утром уже двигать дальше.

Ужин проходил на закате. Нас угощали у дома председательши. Подавали кукурузную кашу на коровьем молоке, печёные яйца и что-то вроде козьей рикотты, сывороточного сыра.

— Правда, что ваши женщины никогда не моются водой? — спросила у Юры Дориш.

— Да, правда. Почти. Вода у нас в дефиците, и наш народ научился обходиться без неё, считая воду опасной для духовной целостности женщин. Водой моются только мужчины.

— А почему от женщин…

— Почему от них так приятно пахнет? — усмехнулся док. — Они ежедневно натираются смесью каменной охры, глины, ароматических смол… э-э-э… мирра, и разных трав, благовоний. Эта смесь обладает защитными и антибактериальными свойствами. А ещё наши женщины окуривают себя дымом ароматических трав. Но если вода имеется в достатке, они, конечно, моются и водой. Сейчас озеро полноводное и вечером многие ходят искупаться в воде.

— Искупаться? Там, наверное, водится всякая мерзость, да и звери приходят на водопой?

— Нет, это священное озеро, в нём чистейшая вода, мы её пьём. Вам с непривычки без кипячения не советую. Здесь есть подземные источники, они его и питают. А животные здесь только наши, других не пускаем. А пьют они из ручья, что течёт из озера. В общем, это наше богатство и чудесная сила, как Байкал.

— А в нём купаться можно вообще?

— Можно-можно. Купайтесь смело.

— А почему вы, получив образование, вернулись к… к первобытной, простите меня, жизни? — не унималась Дориш.

— А чем лучше ваша цивилизованная жизнь? — пожал Юра плечами. — Мы не воюем и не грабим, живём в единстве с природой, сохраняем традиции. И, поверьте, мы гораздо более счастливы, чем вы. Я думаю, когда человечество вернётся к истокам, оно обретёт покой. Зачем вам технологии? Чтобы ещё больше грабить и убивать? Чтобы набивать карманы? Когда-нибудь вы взорвёте мир, и тогда не станет УНИТА и МПЛА, не станет США и НАТО, капиталисты перестанут терзать и насиловать землю. Человечеству придётся родиться заново, и только после этого воцарится всеобщий мир и покой. Знаете, что делали немцы в начале века с нашим народом? Мы такую цивилизацию не хотим. Но русским я благодарен. Они делятся знаниями и ничего не требуют взамен. А вы, португальцы, были угнетателями и кровопийцами. Вы продавали нас и наших женщин в рабство. Вы умывались нашей кровью.

— Коммунистическая пропаганда, — передёрнула Дориш плечами.

Юра не ответил и только усмехнулся. Женщины деревни начали пение. Они стояли у костра, дым разносил благоухание и раскалённые искры, а они совершали ритмичные движения и пели низкими грудными голосами древние песни человечества.

Их тела, лица, движения, подрагивания волос, грудей и бёдер, животные голоса и красные отблески от языков огня превращали вечер в магический экскурс к первобытному, чувственному и инстинктивно звериному.

— Пойдём, — шепнула мне Дориш, когда все начали расходиться.

Нам выделили хижину, построенную Юрой для будущей жены. Выпускать свою пленницу из поля зрения я не собирался, так что ночь нам нужно было коротать вдвоём. Я бы и Грина взял под контроль, но Юра уверил, что до утра тот точно не проснётся.

— Пойдём к озеру, — выдохнула она, обжигая ухо жаром.

После тяжёлого дня не мешало хорошенько освежиться и я согласился. Мы отошли от хижины и по тропинке свернули к берегу озера. Янтарно-медовая луна заливала берег бронзой и отражаясь от воды, сверкала на телах редких купальщиц, добавляла и без того фантастическому ночному пейзажу ещё больше сумасшедшинки и космической нереальности.

Дориш вошла в воду прямо в платье. Прошла немного, окунулась и тут же встала. Она задрала подбородок, откидывая намокшие волосы назад. Платье, намокнув, стало тяжёлым от воды и практически прозрачным.

Заметив, что я смотрю на неё, Дориш без стыда стянула платье. И платье, и кружева. Стянула и осталась совершенно голой. В медно-лунном сиянии она была, как на ладони. Дориш прополоскала в воде одежду, бросила её на берег и решительно направилась на глубину. Сердце ёкнуло, но совсем не так, как в моменты опасности.

Вода, в отличие от остывшего к ночи воздуха, оставалась тёплой, как парное молоко. Я разделся и вошёл в тёмную бездну вслед за Дориш. Она плескалась неподалёку, а я не спускал глаз с вещмешка. Кроме денег в нём лежал магазин от автомата и кольт.

— Гриш… — раздалось рядом со мной.

Я лёг на спину и сделал несколько махов руками. Это было кайфово. Сколько лет я не плавал с такой непринуждённой лёгкостью. Даже будто усталость отступила, а тело наполнилось энергией.

— Гриш… — повторила Дориш, подплывая ко мне. — Спасибо тебе.

— Кушай с булочкой, — ответил я по-русски.

— Как красиво… Что ты сказал?

— Сказал, пожалуйста, рад, что тебе понравилось.

— Нет, правда, — смутилась она. — Если бы не ты…

Она перевернулась на спину и распласталась рядом со мной. С высоты птичьего полёта мы могли бы сойти за две большие белые звезды.

— Хорошо как, — вздохнула она, и вместо ценной заложницы, совсем недавно пытавшейся меня застрелить, вдруг превратилась в обычную девчонку.

Нет, не в обычную, а в красивую и сексуальную девчонку с красивой фигурой, тугой попкой и торчащими задорными грудками. Пусть и не такими задорными, как у местных красно-коричневых красавиц, но тоже ничего. Её пальцы коснулись моего бедра и по телу пробежал электрический разряд.

— Гриш… — прошептала она, — Прости меня, пожалуйста… Я не знаю, что на меня нашло.

— Ага, бывает…

— Ты не злишься?

— Злюсь ли я? За то, что ты дважды стреляла в меня и чуть не вышибла мне мозги после того, как я проявил к тебе человечность и спас из плена, а также освободил от последующего пленения? Злюсь? Я? Нет, конечно, с чего бы мне злиться?

Она хрипло засмеялась и с громким всплеском перевернулась на живот, подплыла, положила руку мне на живот и, подняв голову, поцеловала в грудь, повыше соска. Тело отреагировало, содрогнулось, покрылось гусиной кожей. Ласки оно не знало ой, как долго, да ещё и такой, неожиданной, сладкой и опасной.

— Прости. Я же не понимала тогда, какой ты, — прошептала она и приблизила своё лицо к моему. — Гриш…

— И какой же?

— Сладкий, — хрипло ответила Дориш и в её глазах отразилась луна и звёзды, и что-то там ещё, туманное, волнующее и сладостное…

Первобытное. Дикое. Животное. Сейчас она подчинялась инстинкту. И я. И я, кажется, тоже…

— Гриш-ш-ш…

Её губы приоткрылись, она прижалась ещё плотнее и провела по ним кончиком языка…

12. Привет — Мальчишу!

Нет, планка, конечно, у меня не упала, но сердчишко сжалось, чего скрывать. Дориш нырнула в темноту. Плеснула на меня водой, весело фыркнула и ушла в глубину. Она превратилась в русалку, злую, неодолимую фею, дразнящую, тянущую во мрак, но дарящую восторг. Как там у классика? Чую с гибельным восторгом, пропадаю, пропадаю? Вот так как-то.

Через пару минут мы вышли на берег и, сопровождаемые взглядами, шёпотом туземок и пронизывающей воздух истомой, двинули к хижине. Закутались в коровьи шкуры, подхватили одежду и шагали под низким небом с мерцающими звёздами, которые можно было потрогать рукой. А кто-то незримый и неосязаемый нашёптывал в самое ухо:

Покроется небо пылинками звезд

И выгнутся ветви упруго

Тебя я услышу за тысячу верст

Мы эхо мы эхо

Мы долгое эхо друг друга…

Глупость, конечно, но сладкая, дразнящая, возбуждающая…

И мы выгибались, как те ветви, катались по земляному полу, сбивая расстеленные на нём звериные шкуры. Впивались зубами в плоть, сминая и разрывая друг друга, соединяясь, растворяясь, умирая и снова рождаясь.

Худая, ненасытная, умелая, злая до любви. Доришшш… Даже имя опасное, шипящее. И ещё Гришшш… Она разбрасывала густые непокорные и жёсткие пряди волос, хрипела и сжималась, как пружина, а я сдавливал её упругие груди, целовал тонкую шею, впивался в жадные губы… В общем, вся эта свистопляска длилась почти до самого утра. Не знаю, как занимались любовью в этой деревне до нас, но, думаю, в грязь лицом перед дикарями мы точно не ударили.

Я положил голову на вещмешок и закрыл глаза, когда за порогом уже брезжил рассвет. Закрыл и погрузился в сон, или, скорее, дремоту. Я чувствовал каждое движение Дориш и прислушивался к тому, что происходило снаружи. Но там было тихо.

Ровно через три часа, как Штирлиц, я открыл глаза. Чувствовал себя спокойным и отдохнувшим, хоть и не полностью. Сквозь щели в кожаном пологе, закрывающем вход, проникал нежный утренний свет. Я потянулся и посмотрел на Дориш. Она тут же открыла глаза и улыбнулась.

— Привет, — промурлыкала она и, потянувшись ко мне, нежно поцеловала.

— Привет, — ответил я и прижал её к себе.

— Оу, оу, оу! — рассмеялась она, ощутив твёрдость моих намерений. — Я вижу, кто-то здесь совершенно не знает усталости.

Ну, тут дело такое, достойного, а тем более, такого дикого и отвязного секса у меня уже лет… м-м-м…лет пятнадцать не было, вернее… ну, неважно…

— Знаешь, ты очень хороший… — прошептала она. — Правда… Я бы могла тебя любить и каждый день делать с тобой… фодер. Жалко, что это невозможно…

Она отстранилась, рассматривая моё лицо и мне показалось, что ей действительно стало грустно.

— Объясни, — улыбнулась она, меняя тему, — ты сказал мне вчера «манда португалскайа»… Что это такое?

Упс…

— Что? — засмеялся я.

— Нет-нет, объясни, что это значит! — настаивала она.

— Ну… это значит… значит, что ты… хорошая девушка.

— Нет! — она замотала головой и тоже засмеялась.

Её непослушные космы рассыпались, щекоча мне нос и глаза.

— Ты врёшь! — со смехом воскликнула Дориш, вскочила на ноги и отпрыгнула в сторону. — Это значит вот это, да⁈

Дориш весело похлопала себя по курчавому лобку, и я широко улыбнулся. И даже когда увидел свой кольт в другой её руке, улыбка не сошла с моего лица. Пистолет был спрятан в вещмешке, и она вытащила его, когда обнимала меня. Сучка.

— Ах, ты коварная и притворная!

— Да? Я угадала? Правильно?

Она весело засмеялась, не отрывая от меня глаз, передёрнула затвор и направила взведённый пистолет в мою сторону.

— Ну, что тебе сказать? — развёл я руками. — Да. Именно это я и имел в виду…

— Я запомню это словечко, — подмигнула Дориш, натягивая мои брюки, не отпуская и не отводя ствола.

Я ничего не предпринимал и продолжал улыбаться, наблюдая за ней. Зрелище было приятным, несмотря на обстоятельства. Кое-как затянув одной рукой ремень, она вдела руку в рукав моей рубашки, переложила пистолет в другую и натянула вторую часть.

— Рюкзак! — требовательно воскликнула она. — Кидай мне рюкзак. И ключи от машины.

— Они в брюках, — пожал я плечами и кинул ей вещмешок.

Она набросила лямку на плечо, подхватила мои ботинки, кивнула и выскользнула из хижины. Я посидел несколько секунд, потом не торопясь поднялся, опоясал бёдра большим куском мягкой кожи и вышел вслед за Дориш. Она уже была в машине и сидела, склонясь над рулём.

— Не заводится? — участливо спросил я и сложил руки на груди.

— Что⁈ — вскрикнула она. — Что ты сделал⁈

— Да ничего не делал, — пожал я плечами. — Давай я попробую, это же русская машина, меня должна послушать.

— А ну! Отойди!

Она направила на меня ствол.

— Ну, как я могу бросить девушку в беде? — улыбнулся я и сделал шаг в её сторону. — Это никак невозможно. Кстати, я вспомнил. Я же отключил аккумулятор.

— Не подходи! Я выстрелю!

— Неужели выстрелишь? В меня? А как же то, что ты мне шептала ночью?

— Не будь идиотом! Я тебе врала, чтобы усыпить внимание.

— Вероломная. Не хотел повторять то слово, но как вот тебя назвать!

Я сделал ещё пару шагов.

— Я не шучу! — закричала она. — Я правда выстрелю!

— Не верю! — покачал я головой и сделал ещё шаг.

— Ну и дурак! — воскликнула она и нажала на спуск.

И… ничего не произошло. Механизм сухо щёлкнул, но выстрела не последовало.

— Что⁈ Что такое?!!!

Она нажала на спусковой крючок ещё раз, а потом ещё и ещё раз. Но не раздалось ни одного выстрела. Тогда она упёрла пистолет мне в грудь, потому что я приблизился к ней уже вплотную. Она уткнула холодный металл прямо в то место, которое покрывала ночью поцелуями.

— Ну, попробуй ещё разик, — посоветовал я.

Она зарычала и бросила кольт на землю.

— Негодяй! Мерзавец! Подлец!

— А ты не удивилась, почему пистолет такой лёгкий? — спросил я, поднимая оружие. — Ведь он не заряжен. В нём нет патронов. Вот они.

Я разжал кулак и показал сверкающие на солнце пузатые металлические цилиндрики с круглыми головками.

— Почему ты ничего не сказал, ещё когда я одевалась?

— Потому что в тот момент представлял, как буду тебя раздевать. Пойдём в палатку. Мне придётся тебя наказать.

Накормив нас яичницей со свежим сыром, Юра показал на карте, куда ехать и отправил в путь. Я выдал ему пачку баксов на нужды деревни и оборудование медицинского кабинета. Разбазарил, можно сказать, народное достояние. Но, поскольку, справедливость в свои семьдесят три я стал ценить выше закона, совесть даже не пикнула. А Юра чистосердечно и совершенно по-детски обрадовался и обнял меня от полноты чувств.

Грину после лечения стало намного лучше, и тут трудно было сказать, что этому способствовало больше — медицинское образование Юры или народные традиции племени Химба.

Так или иначе, старлея пришлось держать прикованным к сиденью. Дориш, укутанной в кожу и сидевшей справа от меня, наручников не досталось, и мне пришлось связать её кожаными ремнями. Правда, связал я её не слишком жёстко. Хоть она и стреляла в меня дважды, были у неё на счету и другие деяния, весьма меня прошлой ночью порадовавшие.

В общем, ехали мы, ехали и, наконец, встретились с кубинскими друзьями. Они под охраной переправили нас в Луанду, и с той поры я уже не видел ни Дориш, ни Грина. А тот, кого видел, был совершенно скучным и неинтересным типом с постной незапоминающейся физиономией. Он заставил меня переписать «отчёт о командировке» раз пятнадцать, задавал одни и те же идиотские вопросы, а потом просто исчез, и пять дней я провёл в тесной комнате с кроватью и умывальником. В неё мне приносили еду и по требованию выводили в туалет.

Что поделать, я был не в обиде. Мало ли кто чего наговорит да нафантазирует о своих похождениях? А ты пойди да проверь. Поэтому нужно всё тщательно сопоставлять и соотносить. Когда речь идёт об интересах государства, личные обиды в расчёт не принимаются.

Тем не менее, молодость не могла смириться с бездействием и жаждала восстановления личной свободы. И вскоре свобода была восстановлена. Никто мне ничего не объявлял и не сообщал. Пришёл молодой парняга в песчаной хэбэшке с погонами без звёзд и опознавательных знаков и сказал собираться.

У меня кроме такой же хэбэшки, по сути, ничего не было. Поэтому собрался я быстро. На старой едва живой «Хонде» он довёз меня до аэродрома, показал несколько бумажек на КПП, объяснил, размахивая руками, ситуацию и подвёз к Ил-76.

— Домой хотя бы? — спросил я.

— Домой-домой, — кивнул он и убыл.

А я по уже известному маршруту отправился в город-герой Москва. Там меня встретил недовольный гэбист с обиженным видом, румяными щеками и красными корочками. Корочки он не раскрывал, просто на пару сантиметров вытянул из кармана и тут же задвинул обратно.

— Я от Весёлкина, — с лёгким вызовом сообщил он и отдал мне мой паспорт, после чего провёз через лётное поле и высадил у вертолёта.

— Когда прилетишь, никому ничего докладывать не нужно, — безучастно, с видом, будто повторяет это в сотый раз, заявил он. — Выйдешь, сядешь на автобус и поедешь к себе в общежитие. С тобой свяжутся, когда придёт время.

— А когда оно придёт? — уточнил я.

Он молча отвернулся.

— Многовато в последнее время вертолётов, — усмехнулся я, но не получил никакого ответа и на это замечание.

Сопровождающий, не прощаясь, ретировался, а я на досаафовском вертолёте долетел до точки назначения. Пилот сказал мне, что мы летим в Тушино, но я и так это понял, разглядывая с высоты птичьего полёта картины трудового оптимизма и торжества социалистической идеи. Большая энергия большой страны была видна невооружённым взглядом. Новостройки, краны, дороги, грузовики, товарные составы — неслись поезда, летели стальные птицы и всё в таком духе.

Сердце отреагировало на знакомые картины юности, сжалось, затрепыхалось от радости и чувства утраченного рая. Ностальгия дело такое… Да только печалиться о безвозвратно ушедшей молодости было не время. Она, молодость эта, меня и не думала отпускать, заново ворвавшись в жизнь. Да ещё с каким напором!

На тушинском аэродроме я увидел стайку кукурузников и планеров, и несколько винтокрылых машин ВВС. Меня никто не встречал, и я, руководствуясь инструкцией, зашагал по пожелтевшей траве. Вдали виднелись одинаковые коробки пятиэтажек и новостройки повыше. Подъёмные краны махали своими железными руками, приветствуя моё возвращение. Привет! Привет! Привет — Мальчишу!

Я прошагал мимо здания Государственной авиационной комендатуры и спокойно вышел через КПП. До общаги было рукой подать… Вернее, было бы… Сунул руку в карман, заранее зная, что там ничего нет. Метро было рядом и ехать всего две станции, но пятачка в кармане, разумеется, не оказалось. Етит твою за ногу!

На мне всё ещё была песчаная хэбэшка с короткими рукавами. Впрочем, мне выдали и бушлатик, так что холода я не почувствовал. Но вот про деньжата товарищи комитетчики забыли и теперь до общаги нужно было ехать на автобусе зайцем или на попутке. Или пешком… Автобус мог быть и с кондуктором, да и прямого, насколько я помню, не существовало. Поэтому я решил попробовать поймать попутку. Подвезут добрые люди.

Прошёл через площадь, мимо остановки и поджидающих пассажиров такси, и двинул по дороге, поднимая руку перед каждой проезжающей машиной. Водитель голубого ЕрАЗа затребовал рубль, москвичонку было не по пути. Я пошёл дальше и махнул тёмно-синему ГАЗ-51 с оцинкованной будкой. Машина с недовольным вздохом затормозила, я открыл дверь и увидел молодого небритого шофёра в кепке.

— Друг, до улицы Вилиса Лациса не подкинешь? — спросил я у него без особой надежды, но он согласился.

Он кивнул, с интересом глядя на моё одеяние, а я забрался в кабину.

— Это что на тебе? — прищурился он. — Новая форма что ли?

— Нет, Осоавиахим пошил, — мотнул я головой. — Для членов авиаклуба.

— Кто-кто? — наморщил он лоб.

Надо же, не слышал названия такого.

— Да ДОСААФ, он раньше так назывался. Пошутил я.

— А-а-а… — протянул он. — А я думаю, — чё за ерунда. Понятно теперь. Ничё так хэбэшка, только почему жёлтая такая?

— Да, какую ткань нашли, из той и пошили.

— Ну, ясно. А я-то уж думал… Я просто недавно дембельнулся, так что взгляд намётанный. Ты сам-то служил, авиахим?

— Было дело, — кивнул я, невольно вспоминая те далёкие дни. — До института ещё.

Поступил я не сразу, год целый проваландался, работая в ПАТП автослесарем, а потом ушёл в армию. Ну а после уже был институт. То есть, он и сейчас ещё вроде не закончен, хотя товарищ Весёлкин предлагал разные весёлые штуки.

— Не в Войсках Дяди Васи, случаем?

— Допустим, — прищурился я.

— Да ты чё! — обрадовался водитель и его круглое лицо разъехалось в широкой улыбке. — Зёма! Я ведь и сам в ВДВ два года отмотал! На бэмсе катался. А ты где служил?

Щетина у него была редкой и пшенично-рыжей, улыбка широкой, а взгляд оценивающе-холодным, как у хулигана, безоговорочно верующего во всесокрушающую силу своих кулаков. Или, как у животного. Всё вместе это делало его похожим на здорового хряка.

Он мне категорически не нравился. А ещё мне не нравилось, что он как лошка втянул меня в разговор. Вот же бляха… Теперь врать смысла уже не было. Если это продолжение проверки, то незачем им понимать, что я ход раскусил. А если вдруг, ну бывает же всё-таки… В общем, если это действительно совпадение, то и хрен с ним, чего от него шифроваться…

— В Оше, — ответил я.

— О-о-о! — округлил он глаза. — Братан! САВО! Не в триста восемьдесят третьем пдп?

Ну, понятно. Совпадение. Это, как картишки раскинуть в машине с незнакомцами.

— Ну надо же, — покачал я головой. — Именно в триста восемьдесят третьем. Майор Бугаев жив ещё?

Я мотнул головой. Конечно жив, ему лет-то сейчас не больше сорока. М-да… Ладно. Чувака этого ко мне подвели специально. Это можно было бы назвать паранойей, но после того, как в меня стрелял гаишник с вертолёта, а потом — африканские головорезы и одна португальская девка…

— Да, Ёпэрэсэтэ на месте! — захохотал водила. — Куда он денется-то?

— Точно, Ёпэрэсэтэ, — улыбнулся я, припомнив нелепую кличку грозного начальника штаба.

— Здоровый, как бочка, бухает по-чёрному. Он у нас одному духу прям на плацу челюсть вынес.

— Замашки всё те же, — хмыкнул я.

— Ну, брат, у нас с тобой просто встреча на Эльбе, да? Я, кстати, Васёк.

Он протянул руку.

— А я Григорий, — как можно более открыто и чистосердечно ответил я.

— Ну, чё Гришка, надо за встречу замахнуть! Ты как?

— Идея хорошая, да только я на мели, брат. Ноль повдоль по всем фронтам. А степуха будет в конце месяца. Так что…

— Да ладно, чё, — перебил меня он, — свои ж братаны, сочтёмся. Я ведь понимаю, студент, хрустов нема. Хорошо хоть рабочий класс деньгу зашибает, да? Короче, приглашаю. Тут недалеко есть место козырное, тебе понравится.

Какого хрена! Час назад меня встречал кэгэбэшник с корочками, вполне официально представлялся, никаких тайн мадридского двора, всё открыто, а тут — пожалуйста. Вася, блин. Решили меня не выпускать из поля зрения и подвести информатора? Да только разных мы полей ягоды с Васей этим. Ясно же, дружбу с ним я водить не стану… Зачем тогда?

— Слушай, сейчас не получится, — качнул я головой. — Никак не могу сегодня.

— Да ладно, не кипишуй, мне сегодня и самому в рейс. Давай завтра часиков в шесть, а?

— А что за место? — поинтересовался я.

— Увидишь, — довольно улыбнулся он и блеснул золотой фиксой. — Сейчас-то ты куда едешь? На Вилиса Лациса? В Крест что ли?

— Точно, — кивнул я.

— Знатную вам общагу отгрохали. Как там, нормально?

В сечении здания лежал большой крест. Четыре крыла двадцатиэтажки смотрели в четыре стороны, как огромная фигура из какого-нибудь тетриса. Так что в народе здание моментально прозвали крестом.

— Да не обжились ещё толком, её же только сдали, считай.

— Понятно. А девки у вас какие? Отзывчивые?

— Не слишком.

Он хохотнул.

— Ладно, довезу тебя, авиатор, — подмигнул Васёк. — Серьёзную вам общагу отгрохали. Ты, стало быть, физик?

— Точно, — усмехнулся я. — Только не физик, а химик.

— Ай, — махнул рукой он. — Одна печенюшка — что физик, что шизик. А я там рядом живу, поэтому и знаю. У бабы своей обитаюсь. Я себе вдовушку нашёл, представь? В самом соку, тридцатник, мужик того, а ей куда деться теперь? А оно как, мужика-то надо? Надо. И мне тоже лафа, пусть немолодая уже, но баба умелая, в постели такое вытворяет, только свист стоит. Молодухам фору даст на тыщу рэ. Ну и, опять же, дома чистота, всегда жратва готова, ждёт меня, крутится вокруг, рюмочку подносит, Васенька, да Васенька.

Он засмеялся.

— Ты, значит, свою гавань нашёл уже, — кивнул я для поддержания разговора.

— Посмотрим, — пожал он плечами. — Меня чё, привязали что ли? Печати в паспорте нет? Нет. Когда захочу, тогда и полечу дальше.

За окном мелькали знакомые кварталы, улицы, новостройки. Неслись давно забытые железные кони — «Москвичи», «Волги», «Кубани», «ЛАЗы», «Икарусы», «Восходы» и «Уралы». А кроме этих механических реликтов, я узнавал запах далёких времён. А уж его-то подделать было нельзя. Бензин, металл, машинное масло. В аскетичной кабине грузовика это чувствовалось очень хорошо.

Васёк, не меняя тему, всё молотил и молотил языком, расписывая плюсы жизни с женщиной старше себя. Потом перешёл на выгоды своей работы и, наконец, ударился в воспоминания о службе. Я слушал в пол-уха, размышляя, почему мне подогнали именно такого типчика. Явно ведь, на долгую дружбу между нами рассчитывать было бы наивно. Альфонс водитель и студент последнего курса. А это могло значить только одно…

— Вась, Вась, куда? Там надо было прямо ехать.

— Да знаю, зёма, знаю. Ну, слушай, по пути просто, мне домой надо на секунду заскочить, я кошель не взял. Просто чик и всё. Ты братана встретил! В Москве! Можешь такое представить? Ну и что, минутку не обождёшь?

Это могло значить только то, что наш контакт планировался, как одноразовый. Стало быть, сейчас всё и будет решаться. Правда, есть вопрос. Что именно мы должны были решить? Являлась ли эта акция продолжением гэбэшного испытания или продолжением эксцесса, когда по нам с Весёлкиным палили из гаишного вертолёта?

— Щас, — приговаривал Васёк с застывшей ухмылкой. — Щас. На одну минуточку раз и всё. Только лопатничек возьму и дальше поедем. Возьму только…

Оба варианта казались фантастическими и невероятными. Куда меня готовят и почему? Опять же, если я перенёсся из будущего, то почему не мог перенестись и Весёлкин? Метод, правда, не выглядел, как готовая технология. Так ведь затылков не напасёшься… Но даже если не лично Весёлкин, он мог знать, быть в курсе… И, судя по оговоркам или намеренным намёкам, и мог и знал что-то.

Грузовик подкатил к воротам частного дома. Подкатил, но не остановился. Ворота, как по волшебству, распахнулись и мы, не сбавляя скорости, влетели внутрь. Лицо водилы стало напряжённым. Понимаю, чего уж. Нужно было действовать. И не потом, а прямо сейчас.

Во дворе стояла легковушка, прикрытая брезентом, рядом с ней у покосившейся стены бани я заметил чувака в пальто и шляпе. На крыльце дома появился мужик лет сорока с благожелательным выражением лица. Мне хватило одного взгляда, чтобы понять, он из органов. Из каких только…

Я быстро оглянулся. Сзади два крепких гренадёра в режиме «бегом марш» замуровывали ворота. Т-а-а-а-к… Понятно… Непонятно только, можно ли их убивать, или нужно было действовать деликатно…

— Слушай, земеля, — нагло, с чувством превосходства разулыбался Васёк. — Пошли в дом зайдём. На секундочку, я обещаю. С бабой своей познакомлю.

К двери подбежал ещё один здоровяк и рванул ручку.

— И это… Лучше без фокусов, — подмигнул мой брат десантник, и я снова обратил внимание на его холодные глаза, безразличные, как у животного.

13. Горизонты сотрудничества

Всего вместе с водителем я насчитал шесть бугаёв. Почти по Райкину, двадцать два бугая один мяч перекатывают. Шестеро и, по крайней мере, пятеро из них силачи и хорошо подготовленные рукопашники. Это дело я сразу вижу…

Шабашников было восемь, а этих шестеро. Но шабашники были с арматурой, не организованы и не умели нифига. Да и, к тому же, у них если главаря убрать, остальные сразу отступают. А здесь всё наоборот.

Дверь открылась.

— Выходи, — кивнул здоровый, как Шварц чувак.

— Давай, земеля, выползай поманеньку, — подбодрил меня и «шóфер».

Он был тоже немаленьким, покрупнее меня, потяжелее. И со стволом, сто процентов. Можно было попытаться его вырубить, секретная точка около ушной раковины на виске, например… Правда, шансов попасть в эту точку было немного. Вряд ли бы он замер и ждал, когда я ткну, куда мне надо. Вот только он бы мог уже не очнуться, а труп на себя брать пора не пришла…

Протянуть руку, нажать на точку, перегнуться открыть дверь выпихнуть Васю из кабины, завести мотор и задним ходом высадить ворота, расплющив к херам всех, кто окажется на пути. Это отдалённо напоминало план. Правда вот этот Шварценеггер у двери… дать бы ему носком ботинка по роже, но хер, он держался на расстоянии. Кот, бля, учёный…

А пока бы я разбирался с Васьком, он забрался бы в кабину и попытался меня остановить. Тем или иным способом. В общем, заберётся и разберётся. Вариант был так себе. Но был и ещё один, не стопроцентный, конечно, но имелся. Усыпить их внимание и попытаться уйти в самый неожиданный момент.

Сейчас они вон какие все собранные, настороженные и, сука, боеготовые.

— Что происходит? — недоумённо спросил я, повернувшись к Васе. — Денег у меня нет, на чёрного трансплантолога ты не похож вроде. Вась, тебе чего надо от меня? Я ж студент простой.

— Выходи, студент. Не бойся, просто поговорим и всё. Я даже до общаги тебя подброшу потом.

— Ты что, не наговорился ещё? — пожал я плечами. — Всю дорогу ведь языком чесал.

— Так, ты не зли меня, понял? — моментально стал он суровым и сердитым. — Выметайся, сказал. Конечная, приехали! Пошёл, говорят тебе.

— Да хер там! С чего бы мне выходить? Завёз, непонятно куда. Может, у вас тут притон, какой.

— Ну, долго там? — раздражённо бросил от двери Шварц. — На выход!

Все они, кроме Васи, явно походили на силовиков. Сомнений не было. Вот только из какой они конторы?

— Так, всё, не хочешь по-хорошему! — рыкнул Вася и выхватил ПМ из кобуры, спрятанной под рабочей курткой.

Выхватил, это слишком сильно сказано, конечно. Дёргал два раза, искал, расстёгивал. В общем, не менее трёх секунд потратил. Я бы успел его наказать за эти оплошности, но оценил шансы и решил ждать более подходящего момента.

— Ты чего, Васёк? — сделал я удивлённые глаза. — Долбанулся что ли?

— Хайло захлопни и выпуливайся!

Рассердился, уже неплохо. Я покачал головой, будто получил одно из наибольших разочарований в жизни и выпрыгнул из кабины. Инстинктивно стиснул зубы, ожидая резкой боли, но спина даже не скрипнула. Никак не мог привыкнуть, что здоровье у меня теперь очень даже ничего. Мгновенно промелькнуло воспоминание о ночи с Дориш и я улыбнулся.

Бойцы сгруппировались вокруг меня и встали очень даже грамотно, из чего я сделал вывод, что это, скорее всего, контора. Предположил и ошибся. С крылечка подошёл плотный дядя с обманчиво добродушной физиономией и показал мне красные корочки… МВД СССР.

О, как… Этого я не ожидал, поскольку инцидент с лесовозом и вертолётом связывал не с собой а, естественно, с Весёлкиным. В моей личной истории ни до, ни после сегодняшней даты проблем с милицией не имелось.

— Полковник Сёмушкин Иван Трофимович, — представился благодушный дядечка.

Представился, уже хорошо. Значит сразу беспредельничать не станут. Дальше — как пойдёт, конечно, но пока есть надежда разойтись по-хорошему.

— Моя милиция меня бережёт, — кивнул я. — А на каком основании…

— Да ладно, — перебил он и подмигнул. — Мы же не в суде и не у прокурора. Просто поговорим, да и всё, какие для этого нужны основания?. Пять минут. Ну, может, двадцать пять. Ты не торопишься?

— Тороплюсь, конечно, — нахмурился я.

Иван Трофимович был плотен, невысок и лыс. Длинные седые пряди зачёсанные так, чтобы прикрыть плешь, выглядели неважнецки. Лицом он напоминал милого бульдожку с набрякшими веками, но глаза смотрели совсем не флегматично. Они были умными и цепкими.

— Значит, ничего не поделать, дело-то у нас государственное, — развёл он руками. — Не ради личной выгоды, сам понимаешь. Ладно, чего на дворе топтаться, пойдём в дом. Там и чай уже готов. Чай, баранки, сухари…

— Ну, вы прямо с сухарей разговор начинаете?

— Что? — он недоумённо хлопнул пару раз веками, а потом рассмеялся, как Мюллер из «Семнадцати мгновений», мелко и сухо. — Насмешил, насмешил, брат, хвалю. Но это, как пойдёт, конечно, а то бывает и безо всяких сухарей, и даже без права переписки, слыхал, небось, про такое?

Он снова подмигнул мне, и кивнул парням. Мы вошли в дом. Обстановка была обычная, деревенская. Круглый стол, старые стулья, диван, печь, крашеные коричневой краской половицы. На столе стояла вазочка с малиновым вареньем и миска с сухарями и баранками. Застарело пахло дымом и копотью.

— Присаживайся, — кивнул полковник и сам уселся на жалобно скрипнувший стул.

Я шагнул к столу, но путь преградил один из сотрудников. Он молча обыскал меня, достал паспорт и передал его шефу.

— Я хочу с тобой по душам потолковать, по-приятельски, понимаешь? — кивнул шеф, перелистывая страницы. — Да не держи ты его, пусть присаживается. Значит… значит… Стрелец, Григорий Андреевич, пятнадцатого апреля пятьдесят второго, Пушкин, Ленинградской. Твой паспорт?

— Да вроде мой, — пожал я плечами, садясь к столу.

— Вроде, — покачал головой Сёмушкин.

Добрая фамилия и рожа добрая, а вон погляди ж, мент.

— А вы, Иван Трофимович, где служите, в смысле, должность какая у вас?

— Должность у меня ответственная, — сказал он, многозначительно поджал толстые губы и чуть кивнул.

Голова при этом слегка нырнула и сразу всплыла, как поплавок при первой поклёвке.

— Но что мы, — продолжил он, — должностями хвастать пришли? У нас же разговор неофициальный. Давайте, ребятки, идите, встаньте к окнам, к дверям, не смущайте нас своим присутствием.

Бойцы тут же вышли один за другим и распределились по постам у окон и дверей снаружи дома. Однако… ради меня одного такой шухер. Сто процентов речь о Весёлкине пойдёт. Либо о моей «командировке», но через это тоже о Весёлкине. Других идей у меня не было.

Сёмушкин пожевал губы, разглядывая меня.

— Ты откуда такой красивый нарисовался? — наконец, начал он.

— В смысле?

Уж не путешествиях ли во времени речь?

— Ну, что «в смысле»? Молодёжь, понимаешь. Откуда ты прилетел на Тушинский аэродром? Где ты был до этого? Твои однокурсники турнепс с картошкой из земли тягают, а ты симулируешь, разъезжаешь, неизвестно где.

— Так я же травму получил, — тоном оскорблённой невинности заявил я. — Вон весь затылок в шрамах.

— Ты это… успокойся. Ваньку передо мной валять не надо. Я таких ванек повидал за жизнь свою, тебе и не снилось. Просто академики всесоюзного уровня, вот какие ваньки мне представления давали. Тоже мне…

Я усмехнулся. Дядька-то неплохой, возможно. Впрочем, как гласила народная мудрость, все они хороши, когда спят зубами к стенке.

— Алексей Михайлович Весёлкин, — двинул он дальше. — Знаком тебе такой человек?

Я прищурился.

— Да ладно, не гипнотизируй, — махнул рукой милицейский полковник и налил в чашку кипяточку из самовара, плеснул заварки из металлического чайничка и сделал глоток. — Отличный, Цейлонский, хотя подостыл уже. Знаю я, что знаком. Старший лейтенант КГБ Весёлкин прибыл девять дней назад в село Красноперниково Тульской области, чтобы провести вербовку агента. Так?

Вот это поворот, как говорится. Прохудилось дно Весёлкинской лодки, плещет из неё информация, как из решета буквально. Менты знают, что творится в КГБ. Однако. «Контур». Точно, это «Контур», милицейская контрразведка. А говорили, что не существовало никакого «Контура», что типа брехня всё это. Но кто ещё будет проворачивать такие операции с грузовиками и стрельбой посреди белого дня.

— Ты глазами-то не хлопай, — усмехнулся полковник.

— А разве МВД, прошу прощения… имеет…

— Ты мне тут не рассказывай, кто какие права имеет, — перебил Сёмушкин. — Уж я-то получше тебя знаю. Расследование проводит генпрокуратура, а мы выполняем для них оперативные действия. Ясно? Или бумагу показать?

Он выложил из чёрной кожаной папки бумагу с гербовой печатью и положил передо мной. Я даже не взглянул.

— Не надо, — покачал я головой. — Извините, глупость сморозил.

— Вот именно. Думать надо, прежде чем ляпнуть чушь какую.

Бумага, сто процентов, была липой. Нарисовать они могли всё что угодно, так что наличие документа ни о чём не говорило. А вот говорило и даже орало об очень многом то, что из милицейского вертолёта велась стрельба по машине оперуполномоченного КГБ, причём при исполнении. И к этому был без сомнений причастен вот этот самый товарищ Сёмушкин, похожий на ласкового бульдога.

— Проблема в том, — продолжал он, — что твой Весёлкин государственный преступник. А, поскольку, официально он работает в КГБ, доверить расследование КГБ мы не можем.

Ну-ну, дядя. Рассказывай дальше, уже очень интересно становится и…

— Что он тебе пообещал? — сверкнул глазами Бульдог Сёмушкин. — Погоди, дай я сам скажу. Спецшколу КГБ, да? Сразу после института, а потом? Работу за границей? Агентурную? Но надо пройти испытание, верно? Что, думаешь, ты один такой? Знаешь, скольким молодым людям он уже жизнь испоганил?

Полковник поставил чашку и изменил позу, сев точно так же, как я. Опёрся одним локтем о стол, а второй положил на спинку стула. Ну-ну. Я про себя хмыкнул. Он хотел вызвать неосознанную симпатию, повторяя мои движения. Ну-ну… молодец… Психолог, бляха.

— Смотри, — чуть подался вперёд бульдог. — Да, не скрою, мне нужно от тебя всё, что ты знаешь о Весёлкине. Вообще всё, до последней мелочи. И я могу засадить тебя так глубоко, что ни один прокурор не найдёт, понимаешь? Возможности у меня имеются. Но давай сделаем так… Я вижу, парень ты неплохой и единственное, почему связался с этим типом — это желание помочь Родине. Поэтому поступим мы вот как…. Скажешь мне одну только вещь. Только одну, маленькую и незначительную. И всё. И считай на этом всё, можешь ехать в своё общежитие.

— Так засадить меня может и Весёлкин, — с сомненьем произнёс я. — Не менее глубоко, чем вы.

— Кто? — развеселился Сёмушкин. — Да ты его уже никогда больше не увидишь. Ты уже использованный материал. Что тебе пообещали, что свяжутся с тобой, когда понадобишься? Да? Ну видишь? Это всё брехня. Ладно, не отвлекайся! Скажи мне только одну вещь из всего, что мне нужно. Где ты был? Куда он тебя посылал? Говори спокойно, здесь кроме меня и тебя нет никого, приобщить твои слова к делу я не смогу. А ты скажешь и пойдёшь дальше по своим делам. Лады? Давай. Куда он тебя отправлял?

Да-да, никого, кроме нас здесь нет, а запись-то идёт. Оперативные материалы собираются. Он меня обрабатывал по всем правилам психологии. Испугал посадкой и тотчас предложил выход, как этого избежать. Потом сказал, что ему нужно было о Весёлкине всё, что я знаю, но разрешил мне сообщить только одну вещь, место моей командировки. Этот приём назывался приманкой. Ну, а если клиент сказал «А», скажет и «Б», как миленький скажет. И всё остальное выложит.

Приёмов таких существовало много. Мне в своей работе их применять не приходилось, профиль другой, но учить когда-то учил. Триста лет назад, конечно, но кое-что ещё помнил, как выяснялось.

— Куда? — наседал Сёмушкин. — Да говори-говори, не бойся. Пойми, ты не предаёшь, а спасаешь Родину! Куда он тебя посылал? Где ты был? Куда ездил? На каком виде транспорта? Какова конечная цель поездки?

Давил бульдог красиво, с интонациями, обкладывал, сыпал вопросами, не давал обдумать ложь, не позволял сосредоточиться. Он увеличивал темп речи, говорил всё быстрее, а скорость речи в большинстве случаев помогает получить согласие.

Потом он вдруг резко замолчал и продолжил после короткой паузы уже совсем другим, значительно более мягким голосом.

— Смотри, я тебе так скажу. Всё-таки, мы советские люди и оба хотим своей стране только лучшего, правильно? Правильно. Поэтому… Ты можешь отказаться. Прямо сейчас скажешь, что не хочешь мне помогать и поедешь в общежитие. Это твой собственный выбор. Сознательный выбор гражданина, понимаешь? Я не шучу, скажешь «нет» и пойдёшь. Но, прежде чем отказаться, подумай. Хорошенько подумай, как ты, комсомолец, будешь смотреть людям в глаза, как ты товарищам своим в глаза поглядишь, зная, что не помог своей стране, своему народу. А кому ты помог? А помог ты врагу, внедрённому агенту, фабрикующему лживые материалы, чтобы опорочить руководство нашей страны. Ты можешь себе это представить? Чтобы комсомолец и отличник помог врагу нашего великого народа, народа-победителя и народа-труженика? Ты ведь даже в партию хотел вступать, кажется.

Он стелил красиво и самозабвенно, просто артист. Художник. С большой буквы «Х». Естественно, право на «нет» было совершенно фиктивным и эфемерным. Скажи я сейчас это самое «нет», он бы ответил, мол, хорошо, это твой выбор, твоё право, и продолжил бы ломать и убалтывать.

— Так что? — снова пошёл он на ускорение. — Скажешь? Мне нужно знать, куда ты ездил. Ничего, кроме названия населённого пункта? Готов? Тогда давай? Ну! Куда⁈ Куда⁈ Куда ты ездил⁈ В Ош?!!!

Название «Ош» прозвучало резко и громко, специально, чтобы ошарашить. Я, конечно, виду не подал, но был удивлён.

— В Ош⁈ В Ош ты ездил?

— Да, — без задержки и как бы поддаваясь тактике этого энэлпэшника, подтвердил я.

— Ну, вот. И молодец, что сказал. Видишь, ничего не случилось, правда? А чего ломался-то?

— Я не говорил, — ошарашенно и даже немного испуганно ответил я и помотал головой. — Это вы сказали!

Ну, а что, я в начальной школе тоже в драматический кружок ходил. Мне даже главную роль доверили, Герасима из «Му-Му». Мама и дедушка с бабушкой едва сдержались, чтобы не расхохотаться. Правда, тогда я думал, что они сдерживались, чтобы не разрыдаться, верил в силу своего актёрского таланта. Потом уже они сознались, но триумф был? Был.

— В том-то и дело! — радостно подхватил Сёмушкин. — Вот видишь⁈ Ну, и молодец! Вот и правильно. Это не ты, это я сказал. Давай так и продолжим. Я говорю, а ты отвечаешь, да или нет. А из Оша ты поехал сначала в Фрунзе, а потом в Токмок, правильно?

Я кивнул.

— Что ты киваешь? Да или нет?

Пишет, пишет, всё пишет, зараза.

— Да, — ответил я.

— Хорошо. Тебя отправили к Аскару Ноге?

— Да…

— Передать что-то на словах?

— Письмо было, — помотал я головой.

— Точно? — нахмурился полковник. — Ты сам видел это письмо?

— Только конверт.

— Хм… Ну, а что тебе передали в ответ? Письмо или словесное послание?

— Ничего, — развёл я руками. — Вы же говорите Весёлкин больше не проявится. Какой тогда ответ? Или вы не уверены?

— Чего сделает? Не проявится? Нет, конечно… Хм… Точно ничего не передавали?

— Нет…

— А как ты добирался?

— Я летел на самолёте.

— Из какого аэропорта и куда? — сосредоточенно спрашивал полковник, понимая, что клиент, то есть я, уже поплыл, причём, без особых усилий с его стороны.

Он радовался этому, радовался своим способностям, своему мастерству, и уже не так внимательно следил за беседой.

— Я не знаю. Меня посадили в вертолёт, перевезли на военный аэродром и военным бортом переправили на место. Вернее, куда-то там. А потом на машине.

— Встречали, да?

— Да.

— Письмо передали, — нахмурив лоб, и выстривая логические конструкции, прищурился он. — и всё, да? Хм… Хм… Хм… Показали кому-надо и… Значит… значит тебя просто показали, и теперь ты будешь возить деньги… А обратно повезёшь что-то другое. А может, и не повезёшь.

— Вы же сказали, что он больше на связь не выйдет! — воскликнул я.

— Я же не знал, как глубоко ты пал, — развёл он руками. — Ты хотя бы понимаешь, о чём идёт речь?

— Не совсем, — мотнул я головой.

Я действительно не понимал. Нет, то что населённые пункты, кроме Оша, лежали в районе Чуйской долины, было ясно. Но конопля там была дикорастущая, не обладающая в полной мере свойствами, достаточными для организации полноценного трафика. Ну ладно, об этом мы ещё подумаем.

— Это наркотики, — победно заявил полковник и хмыкнул. — Влип ты парень и влип очень серьёзно. Но ничего, не робей, я тебе помогу. Всё, успокойся, сейчас поедешь домой. Вася Сомов тебя отвезёт. Теперь ты будешь работать под моим крылом. Я тебя в обиду не дам, но и спрашивать буду по всей строгости. Отныне Василий — твой друг. Служили вы в одной части, хоть и в разное время, на этой почве и сблизились.

— Социальный и психологические профили у нас слишком уж разные, — нахмурился я.

— Чего? — удивился Сёмушкин и его брови полезли на лоб.

— Дружба наша будет выглядеть слишком неестественной, понимаете? У нас разные интересы, среда социальная совершенно разная.

— А, вон ты о чём. Ну, слишком часто вам видеться незачем. Так что нормально, не волнуйся, всё будет совершенно натурально. Обговорим сейчас методы связи и ещё кое-какие моменты. И бумажку надо будет подписать. О сотрудничестве. Формальность, но необходимая. И вот ещё что. Про твою поездку…

Он сделал ещё несколько заходов, выспрашивая подробности моей поездки. Я назвал пару вымышленных имён воротил низового уровня, и повторил маршрут и расписал программу пребывания, из которой получалось, что меня просто показали киргизским товарищам.

К общаге меня вёз Васёк Сомов. Теперь он вёл себя иначе, как куратор. Повторял методы связи, а я размышлял о своём. Сёмушкин, скорее всего был не из какого не из «Контура», поскольку по итогу показался мне не таким уж и профи. Скорее, это какая-то группа под одним из Щёлоковских замов.

Ну, а поскольку речь вдруг зашла о наркоте, то кто-то из них, менты или конторские начали внедряться в местные группировки. Если, конечно, к этому моменту они уже сформировались.

Доверия Сёмушкин у меня не вызвал, он немного не дотягивал, хотя в принципе работал с самоотдачей. Весёлкин тоже был очень и очень мутным типом и…

— Без моего ведома уезжать из Москвы нельзя, — кивнул Васёк. — Только по моему разрешению.

— А мне, как раз надо, — повернулся к нему я.

— Куда это? — нахмурился мой однополчанин.

— К матери в Питер. В Пушкин то есть.

— Когда? — недовольно уточнил он.

— Завтра хотел. Или сегодня даже.

— Сегодня точно нет. Да и завтра не выйдет, я думаю. Но спрошу у шефа.

— Сегодня у нас девятнадцатое? У мамы через три дня день рождения. Я обещал приехать. Будет очень странно, если не приеду.

Вообще-то не обещал, но он-то знать об этом не мог.

— Ладно. Спрошу и сообщу.

— Ты не спрашивай, просто поставь в известность и всё. Чего спрашивать-то?

Я вышел из машины и не прощаясь пошёл ко входу в общагу. Кругом виднелись следы недавней стройки, а вдали желтел прекрасный лес, где я гулял несметное количество раз.

Пропуска в общагу у меня естественно не было и пришлось ждать комендантшу, которая сначала не могла понять, почему я не в колхозе, а потом долго проверяла меня по спискам и никак не могла найти.

— Проходи, — наконец, смилостивилась она. — Временный пропуск я тебе выпишу, но не забудь в трёхдневный срок поменять прописку в паспорте на новый адрес. Иначе не впущу тебя больше, ясно?

— Ясно, Клавдия Ульриховна.

Она недовольно кивнула, а я пошёл к себе в комнату на тринадцатый этаж. Прошёл по длинному коридору и оказался возле своей двери. Меня охватило лёгкое волнение, как перед возвращением в родные места. Собственно, так и было.

Постучал. Никто не отозвался. Я постучал ещё раз. Мой сосед, отличник, талант и самородок Саша Литвинов должен был находиться в комнате и зубрить коллоидную, физическую или ещё какую-нибудь химию. Но его не было. Я постучал ещё раз и вдруг… и вдруг сообразил! Девятнадцатое сентября! Точно! Вот где он может находиться.

Я бросился к лестнице и, перескакивая через три ступеньки помчался наверх, на этаж выше. Какой? Какой номер комнаты? Я взлетел на следующий этаж и теперь стоял и озирался по сторонам. Туда! Я побежал по памяти в дальнее крыло и… Да! Восемьдесят седьмой! Конечно, восемьдесят седьмой!

Подбежал и что есть сил забарабанил в дверь. Там гомоннили, но сразу стихли, и я затарабанил сильней, ещё сильней. Со всей, прям-таки дури. Бам! Бам! Бам!

— По голове себе постучи!! — воскликнули из восемьдесят седьмого.

Дверь открылась и на пороге появился высокий и видный Артурчик Цесаревич. Хулиган и раздолбай.

— Ты чё долбишь⁈ — злобно воскликнул он. — Может, повторить хочешь?

— Повторить? — переспросил я.

— Да, — ухмыльнулся он. — Ты только скажи, это я мигом. Тумаков мне не жалко. А теперь…

Он не договорил. Я сделал шаг и, размахнувшись, обрушил кулак на его физиономию.

14. Неуловимый

Артурчик отлетел, завалившись на кровать и раскинув руки и ноги в стороны.

— Ты про какое такое повторение? — поинтересовался я. — Тебе, Царёк, привиделось что-то?

Когда его называли царьком он всегда бесился, до белого каления доходил. У него просто планка падала и тогда, сжав кулаки, он бросался на обидчика, не беря во внимание, слаб тот или силён. Я это знал и специально подлил масла в огонь.

— Глупый маленький Царёк.

Пока тот, как перевёрнутый жук, размахивал руками и ногами, я проверил расстановку сил. Ну конечно, это был тот самый день. На столе стояла почти допитая бутылка «Русской», три стакана, чёрный хлеб и пустая банка дефицитных шпрот. Мой сосед Сашка Литвинов самородок и золотая голова с третьего курса сидел тут же за столом, уронив голову на сложенные руки.

Пить ему было нельзя, но Царёк его в тот вечер напоил до полного беспамятства. Типа кто кого перепьёт. А почему? Потому что знал, про то, как на Саню действует алкоголь и хотел поглумиться.

Но не просто поглумиться, а на глазах у девушки, которая Сане очень и очень нравилась. Он за ней бегал, как тогда говорили. Девушка эта, вся из себя такая тургеневская, ранимая и нежная, сидела тут же. Она тоже была хорошо подшофе, помада размазана, а тушь, размытая слезами, прочертила на щеках чёрные линии.

— Лен, ты как? — спросил я, и она тихонько завыла.

Руками она судорожно стягивала края белой блузки, прикрывая маленькие грудки, упакованные в серо-розовый кружевной бюзик. Пуговицы на блузке были вырваны с корнем.

Царёк тем временем, вскочил, вытер рукавом кровушку, брызнувшую из носа, и бросился на меня.

— Нет ничего лучше, чем вид окровавленного врага, Царёк, — усмехнулся я и увернулся, пропуская Цесаревича мимо себя.

Он пролетел к двери, а я хорошенько хлопнул его по затылку. Он, разумеется, этого не ожидал и влетел лбом в деревянную дверь, произведя грохот, как от падения Тунгусского метеорита.

— Эх, Царёк-Царёк, — вздохнул я и, когда он развернулся и с гортанным рычанием снова бросился в мою сторону, пробил ему в солнышко.

Он задохнулся, выпучил глаза и согнулся в три погибели. Избиение людей никогда не приносило мне радости, но тут был такой случай, что других вариантов воздействия уже не имелось.

Сейчас я успел, слава Богу. А вот пятьдесят лет назад ничего не знал об этой алковечеринке в узком кругу. Поэтому отметелить Царька удалось лишь постфактум, когда исправить что-то было уже невозможно.

Славка бегал за Ленкой, а она дура малолетняя, крутила задом и заглядывалась на самцов с бушующим тестостероном, хотя отвечать на требования этих самых самцов в положительном ключе не собиралась. Она жила в мире розовых пони, пукающих сахарной ватой и грубое вторжение в свой организм чужой малознакомой, но крайне напористой плоти восприняла крайне болезненно.

Слегла, занемогла, а когда преследование насильника по закону упёрлось в отказ о возбуждении в результате сговора представителя власти с родственниками подозреваемого, отчислилась, уехала и никогда больше не появлялась на горизонте. Славик глубоко переживал произошедшее, винил себя и слетел впоследствии с катушек, оставив советскую науку без своей светлой головы.

— Лен, ты зачем сюда пришла? — спросил я, пока Царёк приходил в себя. — Ты что, вообще безмозглая? Не понимаешь, для чего тебя Цесаревич позвал?

— Он просил, чтобы я ему по теплотехнике помогла… — сквозь слёзы выдавила она.

— А ты не слышала, что он с такими дурёхами делает? Ни одна история до тебя не дошла про тех, кого он тут на этой вот коечке оприходовал, а они потом ничего сделать не могли?

— Я думала… — громче завыла она.

Думала она, видите ли.

— А водку зачем пила?

— Чтобы Славику помочь…

Тьфу!

Цесаревич, мать которого работала на овощебазе и имела блат во всех слоях советского общества, пошатываясь поднялся и непонимающе уставился на меня.

— Ты кто такой, вообще? — выдавил он.

— Илья Муромец, — ответил я.

— А чё тебе надо?

— Хочу наизнанку тебя вывернуть и хоботок заодно оборвать, чтоб ты не пихал его, куда не просят.

— Я чё тебе сделал? Я ж тебя вообще не знаю.

— А что ты там про тумаки нёс?

— Обознался, — чуть качнул он головой.

— Ну сейчас запомнишь, в другой раз уже не обознаешься. Ты вот сестре моей моральный урон нанёс и брату моему. Не врубаешься?

— Вот этим что ли? — пренебрежительно сморщился немного оклемавшийся Цесаревич.

Он брезгливо глянул на Славика да и на Лену тоже. Высокий, чернобровый баловень судьбы и любимец модных девиц.

— Ага, — подтвердил я. — Вот этих.

— Слушай, иди ты в жопу, Илья Муромец! — распушил он свой хвост. — Ты знаешь кто я такой? Я же могу тебя вообще сгноить. Нах ты нарываешься? У меня у предков в милиции всё схвачено и подмазано, там у тебя вообще шансов не будет. Нет, правда. Ну и чё, дал ты мне сейчас пи****ей, а потом-то что? Ты о будущем-то подумай. У тебя мозги есть или нет? Или чё, тебе девку надо? Вот эту именно? Так она же никакая вообще, левая, ноль полный, я её чисто ради хохмы решил оттянуть, чтоб вот этого придурка унасекомить.

— Послушай, хохмач, — спокойно сказал я. — Если ты ещё хоть одну девушку… обидишь, я тебе шею сверну. Щёлк и нет тебя. Был Царёк, да весь вышел. Веришь?

— Ах ты сука! — прохрипел он, услышав ключевое слово. — Конец тебе, понял? Пошёл вон отсюда, я сейчас ментов вызову. Чмыря этого забирай, а девку я буду до самого утра…

Не успел договорить. Короткий удар заставил его заткнуться. Он упал на пол, а я чуть наклонившись пояснил:

— Если твоя матушка подкупила одного или даже двух-трёх нечистых на руку мильтонов, ты думаешь, у тебя в кармане вся милиция и ты сможешь сохранить свою шею в целости? Не обманывайся.

В подтверждение своих слов я ещё раз коротко ткнул его в морду, и он отключился.

— Вставай, Лена, не сиди, — кивнул я не состоявшейся жертве насилия и кинул валявшийся на полу Славкин свитер. — Надень и помоги мне его дотащить до комнаты.

Славка был чуть живой, когда мы его тащили по коридору, мычал и качал головой. Ключи от комнаты, к счастью, нашлись в его брюках и мы, уложили его на кровать. Первым же делом я проверил свою заначку. В свёртке, спрятанном за тумбой, я нашёл — деньги и ключи. Целых пятьдесят рэ, между прочим.

— Ты хоть понимаешь, что он из-за тебя выпил? — начал я воспитывать Лену. — Ему же вообще нельзя. Он от этого умереть мог. Тебе надо было хватать его и уходить от Цесаревича, а не бухать вместе с ними. Ты в уме, девочка?

Она похлопала глазами, большими и печальными, как у бурёнки, и неуверенно покачала головой, шевельнув, как щупальцем, толстой русой косой.

— Я не просила его за мной бегать, — пьяно прошептала она. — Он даже постоять за меня не смог…

Идиотка.

— Вообще-то, если бы не он, ты бы сейчас уже корчилась в объятиях Цесаревича. От непередаваемого удовольствия. И с разбитым лицом.

Она вспыхнула.

— Он бы ничего мне не сделал! Он разозлился из-за прихода Славика!

— Какая ты несусветная дура, Леночка, — покачал я головой.

Славик застонал и завозился на постели. Я махнул на его глупую возлюбленную и открыл бутылку «Нарзана», стоявшую на столе.

— Давай, побудь сестрой милосердия, — кивнул я, наливая шипящую воду в стакан. — Сними с него ботинки и брюки.

— Что⁈ — вскинулась она.

— Давай-давай, учись платить добром за добро. Надо дать ему воды. Сейчас ему надо много пить.

Она поджала губы, но послушалась.

— И носки снимай!

— Может, ещё и трусы снять⁈ — рассердилась она.

Ответить я не успел. В дверь настойчиво застучали. Я подошёл и открыл.

— Ну вот, всё, что ни делается, всё к лучшему, — хмыкнул я, разглядывая стоящего за порогом лейтенанта милиции и старшего сержанта, за его спиной.

Дальше за ними в полумраке коридора с видом Мефистофеля стоял Царёк с разбитой мордой и злорадно улыбался.

— Так, Стрелец! — загромыхал вдали голос комендантши. — Ты у меня кандидат на выселение номер один!

Я скинул хэбэ, натянул на себя старые брюки, рубашку и ветровку. Ветровку эту я любил, да. Синяя холщовая, на молнии.

— Закройся, — сказал я глупой Лене, завороженно следившей за сменой одежды, и вышел из комнаты.

В отделение, естественно, куда же ещё. Когда мы вышли из общаги, я посмотрел по сторонам. Васиного грузовика не было. Но, я думаю, наружка была. Если они затратили столько средств на встречу со мной, то поставить топтуна было вполне можно и даже разумно. Им, судя по всему, хотелось достать Весёлкина, как говорится, живым или мёртвым. Очень хотелось. Но почему-то не получалось.

Интересный типок этот Весёлкин. Я вот тоже, не хуже того полковника хочу с ним встретиться. Накопились вопросики. Накопились. Никак только дойти не могу. Ну ничего, вот вырвусь в Питер, наведу о нём справочки.

В отделении меня посадили на стул перед кабинетом начальника. «Капитан Сапрыкин З. И.» гласила табличка. З… Зиновий, Захар, Зосима… Забиб, Загит… Интересно, кто он такой. Загит Иванович или Зосима Исхакович?..

Время тянулось медленно, никто на меня не обращал внимания. Выпустить из отделения не выпустили бы, но и следить неусыпно не следили. Мимо ходили сержанты и рядовые, заходили в кабинет начальника, и оттуда сразу начинали лететь брань и крики. Из кабинета подчинённые вылетали взмыленные и красные, как раки.

Пользуясь возможностью, я закрыл глаза и погрузился в дремоту. В самолёте я спал, конечно, но в дороге, какой сон. А тут минутка покоя. Опять же, когда ещё случай представится — неизвестно. Ещё и радио в коридоре усыпляло. Концерт по заявкам радиослушателей выдался на редкость мелодичный и умиротворяющий. Вот и сейчас баюкала меня Валя Толкунова:

Стою на полустаночке

В цветастом полушалочке,

А мимо пролетают поезда,

А рельсы-то как водится

У горизонта сходятся

Где ж вы, мои весенние года

Где ж вы, мои весенние года…

Вот, действительно, года-то мои — весенние, лучше и не скажешь…

Из дремоты меня вырвал окрик.

— Стрелец! В камере будешь на массу давить! Подъём!

Спал я неглубоко, продолжая отслеживать происходящее, поэтому сразу открыл глаза.

— Да не сплю я, товарищ капитан, — устало сказал я. — У вас разве уснёшь. Крик, мат-перемат. Образцовое, понимаешь, отделение, нечего сказать.

— Что⁈ — заревел капитан, отчётливо произнеся букву «ч». — А ну, встать! В кабинет шагом марш!

Он был щуплым, желчным и скандальным. Короткие волосы топорщились дыбом, а на правом мизинце красовался длинный и отвратительный ноготь, как у бабы Яги. Да… Особого беспокойства я не испытывал. Я за свою жизнь столько их понасмотрелся, всех этих унтер Пришибеевых разных мастей и рангов. К тому же у меня была домашняя заготовочка.

Я понимал, конечно, что в семьдесят седьмом уже кое-где дяденьки милиционеры начинают беспредельничать, но пока это было, скорее, исключением, чем правилом.

Как только я вошёл, он тут же разорался, перемежая речь отборными ругательствами, а я спокойно рассматривал обстановку. Совершенно стандартные тёмно-зелёные стены, выкрашенные масляной краской, выцветший портрет генсека, несгораемый шкаф, стол, заваленный блёкло-жёлтыми картонными папками, чёрный карборлитовый телефон, как у председателя сельсовета и радиорепродуктор. А ещё, как водится, графин с водой и гранёный стакан.

Проорав свои проклятья и угрозы посадить меня на тридцать три пожизненных и ещё раз пятнадцать расстрелять, он внезапно успокоился и подал мне лист бумаги.

— Садись, пиши.

— Что писать?

— Чистосердечное, что ещё. Я продиктую. Я, Стрелец такой-то как там тебя по батюшке, дата, место рождения, место жительства, место работы, в данном случае, место учёбы и обстоятельства хулиганского нападения на гражданина Цесаревича Артура Борисовича. Излагай чётко без фантазий. Если что, будешь переписывать.

— Товарищ капитан, разрешите вопрос.

— Ну, — нахмурился он.

— Имя отчество какое у вас?

— Захар Игнатьевич, — недовольно ответил он.

— Понятно.

— Что тебе понятно? — вновь завёлся он, как лодочный мотор.

Дёрни — и заревёт.

— Захар Игнатьевич, в данном случае не выйдет.

— Что не выйдет? — снова козырнул он буквой «ч».

— Неудобно говорить, но вы и сами понимать должны.

— Что⁉ — расширил он звуковую амплитуду.

— В общем так, имя полковника Сёмушкина Ивана Трофимовича, говорит вам о чём-нибудь?

Он сложил губы в форме куриного зада и полоснул гневным взглядом, как гиперболоидом. Прожёг буквально.

— Это начальник недавно созданного штаба по борьбе со служебными преступлениями, — уверенно соврал я. — Внутренние расследования, слыхали? Хотя вряд ли, структура закрытая и трепаться о ней не принято. Так вот…

— Да ты кого нае**ть решил, сосунок! — перебил он.

— Так вот! — повысил голос и я. — Не мне вам объяснять, что все ваши отказы в возбуждении, фабрикация дел, выгораживание вашего протеже, нездоровые финансовые отношения с гражданкой Цесаревич и всё, чем вы тут занимаетесь, уже попало в поле зрения полковника Сёмушкина.

У Захара Игнатьевича на мгновение отвисла челюсть, но он быстро пришёл в себя. Молодец, прожжённый судак.

— Ты что мне втираешь! — заорал он и сопроводил это такой замысловатой лингвистической конструкцией, что у неподготовленного человека могли завянуть не только уши.

Разумеется, Сёмушкину было глубоко плевать на криминальные делишки какого-то капитана, у него свои проекты, как я понял, оказались под угрозой. Но я пока для него был важной фигурой, поэтому сидеть в карцерах районного отделения мне никто бы не позволил. Нужно было брать за жабры Весёлкина, поэтому интересы Захара Сапрыкина отодвигались на самое последнее место.

В это время зазвонил телефон.

— Сапрыкин! — рявкнул разгорячённый капитан и осёкся.

О! Ну, вот и Сёмушкин, стало быть, нарисовался. Жаль, что наверняка звонит не сам. Его фамилия сейчас смогла бы произвести определённый эффект. Капитан завис и долгое время молча слушал.

— Так как же… — неуверенно пробормотал он. — Он ведь злостно избил… Что?

Он покраснел и бросил на меня взгляд полный ярости и гнева. А в трубке, между тем, продолжал звучать резкий недовольный голос.

— Так точно, — кивнул Захар. — Да, товарищ генерал, всё понял…

Раздались громкие звуки отбоя, слышные даже с моего места.

— Начальник Сёмушкина? — участливо уточнил я.

— Начальник ГУВД Мосгорисполкома, — недовольно посмотрел он на меня.

О! Ставочки повышаются, однако.

— Пока тебя не тронут, — кивнул я. — Но смотри, Захар Игнатьевич. Заканчивай выгораживать этого га**она! Ты меня понял? Распаковывай дела, отзывай отказы, передавай в прокуратуру и всё такое. Пока не поздно. Ясно тебе?

Он тяжело сглотнул, но ничего не ответил. В дверь постучали. В щель заглянула голова сержанта, приходившего за мной в общагу.

— Товарищ капитан, тут…

— Пусть заходит! — махнул рукой Сапрыкин.

Дверь тут же распахнулась и на пороге появился майор в лётной форме.

— Товарищ капитан, вам должен был позвонить товарищ Самохвалов…

— Да-да, — кивнул Захар. — Пожалуйста, вот ваш Стрелец. Мы его на беседу приглашали.

— Ну тогда…

Я шагнул в сторону двери и капитан рассеянно проводил меня взглядом. Он ничего не сказал, пытаясь, видимо, связать воедино информацию и события, произошедшие здесь.

— Ну что, Стрелец, — хмыкнул майор, когда мы вышли из отделения. — Я так понимаю, бесят тебя гражданские после командировки?

— Не все, товарищ майор, — пожал я плечами. — Только откровенные мерзавцы.

— Ничего, — хлопнул он меня по плечу. — Это пройдёт. Главное, не давай волю чувствам, и всё будет нормально. Садись в машину.

Рядом стояла чёрная «Волга». Не дожидаясь, пока я сяду, он уселся на переднее сиденье. На конвой это походило меньше всего.

— А мы далеко едем, товарищ майор? — спросил я.

— В Генштаб, куда же ещё.

Я нахмурился.

Мы прибыли в Колымажный переулок. Проехали через КПП, несколько минут подождали, и двинули дальше. Потом шли по коридорам и наконец остановились перед кабинетом без таблички. На нём был только номер. Сто три.

Майор трижды коротко стукнул в дверь, секунду подождал и нажал на ручку.

— Разрешите, товарищ генерал-майор.

— Входи-входи. Привёз?

— Так точно.

Мы вошли. В небольшом кабинете, отделанном деревянными панелями, стоял чистый рабочий стол. На нём лежала только пара листов бумаги, исписанных рукописным текстом. А ещё — лампа, несколько телефонов и письменный прибор. За столом сидел крупный генерал, а за приставным столом — мужчина лет пятидесяти в штатском.

Они оба внимательно смотрели на меня.

— Разрешите идти, товарищ генерал-майор? — отчеканил доставивший меня майор.

— Иди, Миша, — кивнул генерал. — Я позвоню, когда закончим.

Ему было лет сорок пять, лицо он имел крупное, красное, мясистое, а глаза казались колючими и внимательными.

— Ну, — кивнул он, когда майор вышел, — садись, Стрелец.

Это был генерал Рахманов. Конечно, я его сразу узнал. Когда я пришёл в Управление, он уже его возглавлял. Сейчас ещё нет, ещё не пришло время. Теперешняя его должность мне была неизвестна. То, что передо мной Рахманов, совершенно чётко обозначало, где именно я находился.

— Рассказывай, — кивнул он.

Сейчас добавит «как до жизни такой докатился».

— Что именно, товарищ генерал-майор?

— Как до жизни такой докатился, — усмехнулся он и постучал согнутым указательным пальцем по документам, лежащим перед ним.

Я тоже едва заметно улыбнулся. Это был мой отчёт, написанный ещё в Луанде.

— Так там всё изложено.

— Сухо изложено, без красок, нехудожественно, одним словом. Из этой твоей писанины совершенно непонятно, как ты в одиночку обезвредил целую группу так называемого Грина, доставил его самого и ценного португальского агента, который, к тому же, девка. Да ещё и умудрился её вздрючить хорошенько. А? Ты откуда такой взялся, Стрелец?

— Виноват… — кивнул я. — Но про «вздрючить» в отчёте ничего не написано.

— Вот и я о том же, — засмеялся он. — А вот в протоколе её допроса всё подробно освещено.

Его колючие глаза вмиг стали добрыми и мягкими. Ну, я и рассказал, не жалея красок, избегая, впрочем, чрезмерных преувеличений и без интимных подробностей. Генерал слушал внимательно, иногда задавал вопросы.

— И кто этот гений, решивший внедрить в слаженную и профессиональную группу студента? — спросил генерал у штатского, когда я закончил.

— Так э-э-э… — замялся тот и, бросив быстрый пытливый взгляд в мою сторону, тут же снова посмотрел на Рахманова.

— Веселков? — нахмурился генерал.

— Весёлкин.

Штатский ещё раз бросил взгляд на меня.

— Понятно, — помрачнел Рахманов. — Стрелец, ты когда видел своего Весёлкина?

— Перед отъездом.

Они переглянулись.

— Хорошо. Вот что, боец. Поздравляю тебя с боевым крещением. Мы тебя отправим в наш тренировочный центр.

— Так я же институт заканчиваю в этом году.

— Институт? — нахмурился он. — Ладно, ну да, мы с тобой свяжемся. Язык за зубами и ни одной душе, ни полслова. Ты же подписывал документы?

— Так точно, — кивнул я.

— Хорошо. Я сейчас позвоню Мише, чтобы он организовал машину, а ты посиди там, в коридоре.

Я кивнул и поднялся.

— За проявленные мужество и храбрость объявляю тебе благодарность!

— Служу Советскому Союзу, — откликнулся я.

Он пожал мне руку и посмотрел в глаза.

— Веселков показывал свои документы?

— Удостоверение КГБ.

— Понятно…

Явно тут было что-то нечисто. С Весёлкиным. Похоже, о том, что он может быть связан с перемещениями во времени догадывался не только я. Разумеется, говорить генералу, что, мол, я из две тысячи лохматого года было нельзя. Но я не понимал, можно ли было говорить о МВД и о Сёмушкине. Сначала мне нужно было поговорить с самим Весёлкиным.

Вскоре действительно появился майор Миша. Я попросил его подкинуть меня до Ленинградского вокзала, и в начале двенадцатого уже ехал в сторону Питера на «красной стреле». Блаженно улыбаясь, я лежал на верхней полке купе и слушал перестук колёс, тук-тук, тук-тук, тук-тук. Всё было спокойно, а, главное, не наблюдалось никаких Васьков и Сёмушкиных.

События сложились, как нельзя лучше, след мой потерялся в глубинах Генштаба, так что теперь можно было действительно отдохнуть. Сёмушкин, конечно, знал от моего куратора, что я хочу рвануть к маме в Питер, но я не думал, что он так быстро сообразил бы, что я уже еду туда.

Ночь прошла спокойно. Утром я вышел из вагона и пошёл пешком — мама жила не слишком далеко, и я решил погулять. Пройдя по набережной Фонтанки и увидев свой дом, я испытал учащение сердцебиение. Свернул во двор, долгий и неширокий. Прошёл через него, завернул за дощатое строение, склад или что-то такое и… в окне одного из подъездов заметил стоящего человека. Он стоял у окна и смотрел прямо на меня.

Сердце подпрыгнуло. Я присмотрелся, и остановился, как вкопанный. За окном вне всяких сомнений находился старший лейтенант Весёлкин…

15. Против всего мира

Какая неожиданная и случайная встреча. Я едва заметно кивнул. Весёлкин тоже. Я подошёл к парадной… ну, то есть не к парадной, а к чёрной лестнице и немного постоял, а потом потянул дверь на себя и вступил в темноту. Было холодно и сыро, пахло плесенью. Я поднялся на два этажа, гулко ступая по каменным ступеням и увидел Алексея Михайловича Весёлкина. В тёмном плаще и шляпе.

Он ни слова не говоря повернулся ко мне спиной и поднялся на один пролёт, подошёл к высокой двустворчатой двери с золотистым крутящимся звонком, и отомкнул её ключом. Он распахнул дверь и сделал приглашающий жест.

— После вас, — мотнул я головой.

Как известно, дружба дружбой, а случай всякий бывает. Он возражать не стал и широкими шагами прошёл в квартиру, а я последовал за ним и оказался в длинном плохо освещённом коридоре.

— Сюда, — бросил Весёлкин и открыл дверь в комнату. — В гостиную.

Он остановился посреди комнаты и посмотрел на меня.

— Здравия желаю, — хмыкнул я.

— И я вам, Григорий Андреевич, и я вам. Желаю здравия и долгих лет.

Он осмотрел меня с ног до головы.

— Ну что, вернулись значит?

— Да, — пожал я плечами. — Вчера только. На Юг ездил. Погода отличная была, столько всего красивого увидел, нового. Расскажу как-нибудь, при случае. А вы тут как поживали?

— Неплохо, — усмехнулся Весёлкин. — Хотя я был уверен, что в тех краях вы не впервые оказались.

— Ну, так, бывал разок, проездом буквально. И опять же, что считать за раньше, а что за позже без бутылки и не разберёшь.

— Найдётся бутылка, — весело кивнул он. — Найдётся.

— Ну, уж нет. А то выпьешь тут с вами, а очнёшься в мезозое где-нибудь, кругом динозавры бегают и поговорить не с кем.

Весёлкин рассмеялся.

— Кстати, — заметил я, — едва успел вернуться, а все вокруг только про вас и говорят. Весёлкин да Весёлкин.

— А кто?

— Да вообще, все.

— Не может быть. Цесаревич, к примеру, вряд ли моё имя упоминал, не правда ли?

— Правда, — легко согласился я. — и Захар Сапрыкин тоже. Но это они просто не успели, должно быть. А кофе в этом доме есть?

— Есть. И кофе есть, и сигареты. И даже коньяк найдётся. «Луи тринадцатый», между прочим.

— Какая роскошь по нынешним временам. Коньячку можно немного, а вот сигареты не надо.

— А вот и зря. Буквально недавно читал результаты исследования. У курящих людей значительно выше уровень тестостерона, чем у некурящих.

— Это британские учёные обнаружили?

— Ну, да, — усмехнулся он. — Они самые.

— Ну, нам пока тестостерона и без табачка хватает. Вот на пенсию выйдем в очередной раз там и поглядим, дымить или не дымить. Ладно, Алексей Михайлович, не будем вокруг да около ходить. Рассказывайте.

Он неторопливо расстегнул плащ, вальяжно его снял и небрежно бросил на спинку старинного кресла. Шляпа полетела на то же кресло. Под плащом оказался элегантный костюм, белая рубашка и явно импортный галстук, должно быть английский.

Весёлкин прошёл к большому тоже старинному серванту со стеклянными дверцами. Под ногами его скрипнули дощечки наборного паркета, давно не видевшего мастера. Он открыл дверцы и достал бутылку и два бокала.

— Присаживайтесь-присаживайтесь, — кивнул он.

Посреди комнаты стоял круглый стол, покрытый блёклой, болотного цвета скатертью с тяжёлыми кистями. Я уселся на крепкий резной стул. Весёлкин щёлкнул выключателем и над столом засияла большущая хрустальная люстра с висюльками.

— Как в театре, — хмыкнул я.

— Да-да, — кивнул он. — Что наша жизнь? Театр.

— Игра, — поправил я.

— Вот и попались, теперь вы в игре.

— Это, как раз мне уже ясно. Вот только, какая именно игра, я не совсем понимаю.

— Вам нравится Шагал? — сменил он тему. — Это, кстати его рисунки.

Весёлкин показал на три богатые рамы, висящие над старым плюшевым диваном.

— Что-то нравится, что-то меньше. Эти хороши, но Петров-Водкин лучше.

— Согласен. Купание красного коня — восхитительная работа.

— Красивая у вас квартира, с историей похоже, — кивнул я.

Он только хмыкнул и ничего не ответил. Передо мной на столе появился пузатый бокал на низкой ножке. Весёлкин обошёл стол и сел напротив меня. Перед собой он тоже поставил бокал. Вынул пробку из бутылки и плеснул немного в каждый бокал. Бутылка была не полной, открыли её раньше и уже отпили половину.

— Это не моя квартира, ведомственная. Здесь у нас оперативные мероприятия проводятся.

— А какому ведомству она принадлежит?

Он махнул рукой.

— Давайте выпьем, Григорий. Попробуйте, коньяк отличный, честное слово.

Я как-то раз пробовал такой, у генерала на ужине. Тысяча у.е. за бутылку, что ли. Точно я не знал, не интересовался, но такой факт в моей жизни был. В прошлой жизни. Весёлкин поднял бокал и протянул его мне. Пейте, травить вас у меня нет резона. И, кстати, давайте, раз такое дело, уже перейдём на «ты». Ты как, Григорий, не против? Нормально, Григорий?

— Отлично, Константин.

Такая обычная и проходная фразочка звучала сейчас, как пароль, демонстрирующий нашу избранность и открывающий доступ к тайному, скрытому от всего мира обществу, к узкому кругу посвящённых. Мы засмеялись.

— Ну, вот и отлично. Сердишься на меня?

Он достал из внутреннего кармана жестяную трубку, снял с неё колпачок и вытянул длинную сигару. В его руке появились щипчики и спички. Он обрезал кончики, чиркнул, затянулся и выдохнул густой сизый дым.

— Ой, прости, ты не против? Я не спросил.

— Да ладно, дыми, если своего тестостерона не хватает.

Он укоризненно цокнул языком и опустил конец сигары в коньяк.

— Точно не хочешь?

— Это нуворишество какое-то, — покачал я головой, — макать сигару в «Луи триннадцатого». Ты же не рэппер понтовитый.

— Ай, — беззаботно махнул он рукой. — Один раз живём.

Мы опять засмеялись.

— Ладно, — сказал я, отбрасывая веселье. — Всё-таки, что всё это значит?

— Как тебе сказать… Вот такая аномалия. Это, если с точки зрения естествознания. Но эта сторона неважна.

— А какая важна? — нахмурился я.

— Какая? Ты и сам, наверное, понимаешь. Политическая. И с политической точки зрения — это заговор.

— Чей и против кого?

— Твой и мой. А против кого? Да против всего мира.

— И что конкретно это значит?

— Конкретно? — усмехнулся он. — Конкретный ты парень, да? Ну ещё бы, Стрелец, человек-легенда, герой и…

— Вот только этого не нужно, хорошо? — нахмурился я. — Легенд и восхвалений. Я это не люблю. Я простой человек, честно выполняющий свою работу.

— Ну, и выполняй дальше, раз так. Это хорошо. Пойдём, я тебе кое-что покажу. Бокал можешь взять с собой.

Он поднялся подошёл к белой двери, ведущей в соседнюю комнату и распахнул её.

— Иди-иди.

Соседняя комната была похожа… не знаю, как в фильмах про маньяков, где какие-нибудь сыщики натягивают ниточки между различными клочками газет, фотографиями и своими записями. Вся комната была оклеена такими клочками и опутана подобными ниточками, многими километрами таких ниточек.

— На это пока не обращай внимания, — махнул рукой Весёлкин. — Я тебе вот, что хотел показать.

Он отпил из бокала и указал сигарой на шесть щитов, размещённых чуть выше других. От них, как щупальца разбегались ниточки по всей комнате.

— Вот, против кого мы состряпали свой заговор, — кивнул старлей. — Это первая группа. Штаты, но там есть нюансы. Не спрашивай, пока без подробностей. Это чисто для общего плана. В общем Штаты, но не Картер. Аристократы, ВЭФ и Ватикан с духовными орденами.

— Где-то я уже это слышал, — прищурился я.

— Возможно. Дальше по списку Китай, Сообщество единой судьбы человечества, красный интернационал новой эпохи. А тут мир ислама с мечтой о строительстве Всемирного халифата. А тут либералы-трансгуманисты и пока ещё молодой Билл. А это у нас богоизбранные товарищи.

На щите было написано: «Евреи Дома Иакова».

— А тут наша геронтократия. Партийные бонзы, вцепившиеся во власть скрюченными пальцами.

— Это я тоже слышал.

— Естественно, это все слышали, но что они сказали, когда умные люди пытались докричаться до их сердец? Правильно, они сказали, что это теория заговора. Но неважно. Я приглашаю тебя не в теорию. Я приглашаю тебя в практику заговора. Сорвём планы империалистов и вот этих всех ребят. Мы создадим свой собственный проект.

— Мы? То есть мы с тобой?

— Нет, не сами. Мы направим реку по нужному руслу. И, послушай… Не мы, а ты. Ты. А я помогу. Проблема в том, что это можешь сделать только ты.

— Почему?

— Это долго объяснять, а сейчас времени мало…

— Как я здесь оказался? — спросил я. — Странно, кстати, что для этого пришлось разбить мне голову.

— Это не то, это, можно сказать, побочка, нежелательное последствие. Но какая разница, как ты оказался здесь? Ты что, хочешь вернуться обратно?

— А это возможно?

— Нет. Но наиболее важный вопрос, что ты собираешься делать. Ты слышишь, вообще, что я говорю?

— Какие есть варианты?

— Вариантов множество. Но меня интересует только один. Мне нужен человек, который поможет мне всё изменить.

— Конкретнее.

— Да, точно, конкретнее. Тебе нравится, что сделали с Союзом? Разорвали на куски, разрушили, растерзали… Не отвечай, я знаю, что не нравится. Хочешь ли ты сохранить страну? Хочешь ли ты помочь ей стать лучше? Свободной, сильной и справедливой. На это тоже не отвечай, эти ответы я знаю, мы тебя изучали. Вопрос, на который предстоит ответить, как далеко ты готов зайти?

— Значит, есть ещё кто-то? Что это за «мы»?

— Да, есть много людей, вовлечённых в эту историю, но они не здесь. Это всё потом. Сейчас главное. Как далеко ты готов зайти?

— Я не люблю высокопарных речей, — пожал я плечами. — А за буйки заплываю всегда.

— За буйки? Уже неплохо. Но нужно до конца.

Я снова пожал плечами. Это было само собой разумеющимся.

— По-моему, — сказал я, — более важный вопрос звучит немного иначе, а именно, могу лия́доверять тебе? После этого «небольшого испытания», которое ты мне устроил, ответ кажется не самым приятным.

— Можешь. Я тебе помогу. А про испытание… Ну, я должен был знать, на что ты способен. Тебя могли убить несколько раз. Но ты выжил. Значит можно идти дальше. И вот ещё что… это не было испытанием, это было реальным заданием.

— Отлично. Только больше я не буду выполнять ничьих заданий, не понимая сути.

— Естественно. Теперь ты сам будешь готовить планы и ставить задачи.

Мы помолчали.

— Интересно, — сказал я после паузы, — почему твоя штаб-квартира находится именно в этом доме, там где живёт моя мать? Я что здесь не в первый раз?

— Просто это удобнее, — ответил он, поднёс к губам сигару, затянулся и выпустил облако дыма. — Теорию оставим на потом. Скажу только, что никуда из этой точки ты перенестись не можешь. Ни вперёд, ни назад. Попал — живи. Здесь всё просто. А остальное потом. За один раз всего не рассказать. Давай теперь поговорим о делах насущных.

— Но я ещё не дал своего согласия…

— На самом деле, дал. Ты меня не сдал Сёмушкину, Рахманову своих сомнений не раскрыл. Или раскрыл? Впрочем, я бы уже знал.

— Ты служишь в КГБ или…

— Или. И по заданию этого «или», служу в КГБ. Мой непосредственный начальник — это Рахманов.

Я нахмурился.

— У тебя там в КГБ, похоже, кто-то активно сливает инфу, — сказал я. — Сёмушкин был хорошо осведомлён о моих передвижениях.

— А я этого и хотел. Пусть он думает, что уже почти поймал меня за жабры.

— А чтобы они стреляли из вертолёта ты тоже хотел?

— Нет, это была неожиданность. И смерть водителя тоже. Я не ожидал, что они настолько занервничают, что пойдут на такой риск. Значит, мы реально можем схватить Щёлокова за хвост.

— А Андропова сможем?

— Думаю, да. Ты поймёшь, когда я введу тебя в курс дела.

— И когда это будет?

— Скоро. Расскажи, он тебя вербовал? Сёмушкин.

Я рассказал.

— Хорошо, — кивнул Весёлкин, макнул сигару в коньяк и засунул в рот. — Значит скоро придётся тебе ехать в Киргизию. Но это, как ты сам решишь. Сейчас мне уже надо бежать.

— Куда?

— У меня дела. Я с тобой свяжусь в ближайшие пару дней, и мы продолжим разговор. Обещаю рассказать что-то более конкретное. Позвони мне через два дня, и я скажу, где мы встретимся.

Он назвал номер телефона.

— Хорошо. Я хочу пожить дня три у мамы. Знаешь, давно не виделись. Очень давно.

— Понимаю, кивнул он. Только вряд ли тебе дадут остаться здесь дольше, чем до завтра…

Не дали и этого. Он, как в воду глядел. А я-то размечтался, что завтра поеду в Пушкин, повидаться с дедушкой и бабушкой. Но не вышло. Я шёл домой на дрожащих ногах. Детство моё прошло не здесь, но сейчас здесь жила мама.

Я поднимался по лестнице, объясняя себе, что не было никаких похорон, что в этом времени она всё ещё молода, что она жива и… В общем, объяснял, да, но когда дверь открылась, сердце заметалось, кровь хлынула по жилам так, что едва не разорвала все сосуды. Пульс тысяча ударов в миллисекунду.

— Гриша! — обрадовалась мама, а я даже слова сказать не мог.

— Мне сказали, что ты приедешь, а я не поверила. Говорю, что ты не звонил, что в колхозе ещё… И вдруг… Радость какая.

— А кто тебе сказал, мам?— насторожился я.

— Так вот, — развела она руками. — Товарищ твой… Сказал, какой ты молодец, как план перевыполнил. Хотят тебя на собрание…

— Гришка! — раздалось вдруг сзади мамы. — А мы тебя ждём-ждём.

— Ага, — кивнул я. — Вот и я.

Держа большущий бутерброд, из кухни вышел Васёк Сомов. Батон и докторская. Быстро, однако. Чека не дремлет. Вернее, МВД, конечно. Моя милиция меня бережёт. Сердце сжалось, заныло и я почувствовал острое раскаяние за то, что притащился сюда и подверг маму опасности.

— Нет, — широко улыбался Васёк, — ты шустрый, конечно, как метеор. Мы к Захару Сапрыкину пришли, а он толком и сказать ничего не может. Говорит, Самохвалов лично позвонил, о твоих достижениях сообщил, а потом военные из гарнизона прибыли, тоже тебя искали.

— Это не Самохвалов, это Вован и Лексус… — хмуро бросил я.

— Чего-чего? Не понял. Ты где пропадал?

— Я не пропадал, — покачал я головой.

— Вот и отлично, потому что ты до сих пор числишься участником конференции. И придётся ехать. Меня из комитета комсомола командировали специально за тобой.

Мама пригласила эту глумливую рожу к столу вместе с нами, и он за обе щеки уплетал то, что ему совсем даже не предназначалось.

— Что же ты творишь, гусь лапчатый! — наехал он на меня, когда после завтрака мы попрощались и ушли.

Мне пришлось возвращаться с ним в Москву. После разговора с Весёлкиным картина у меня ещё не сформировалась и я, собственно, нихрена ещё не понял и находился в подвешенном, между землёй и небом, состоянии. Он же был страшно зол и, не прекращая, выносил мне мозг.

— Садись давай! — бросил он, открывая передо мной заднюю дверь волжанки. Сейчас прикую тебя наручниками, будешь в другой раз думать. Тебе шутки что ли? Я тебе говорил без моего согласия не дёргаться? Говорил. Предупреждал, что нужно разрешение спрашивать? Предупреждал. Знаешь, мы так кашу с тобой не сварим.

— Сварим, не горюй.

— Сварим, конечно, но только потому, что теперь за тобой будет вестись наблюдение. Постоянное! И днём, и ночью! Ты понял?

— Это ещё что значит?

Мне хотелось заткнуть и удавить Васька, свернуть ему шею или, хотя бы, просто вырвать язык. Но пока было ещё не время. Кажется, я действительно уже работал на Весёлкина. Вернее, не на него, а на будущее. А имея такую цель можно было перетерпеть многое.

— У меня был контакт, — сообщил я Васе.

— Когда⁈ — подскочил Васёк.

— Когда меня вытащили из отделения, — пожал я плечами. — Это организовал он, как ты понимаешь.

— Естественно, мы так и думали! Ты должен был немедленно сообщить.

— И вытащил, используя вашего же человека, начальника ГУВД, — продолжал я. — По-моему, красиво. Что скажешь?

— Охренеть, как красиво! И что он тебе сообщил?

— Он сказал, что мне снова скоро нужно будет уехать в Киргизию. Не сам сказал, через офицера, что вёз меня на вокзал.

— Серьёзно?

— Абсолютно, — подтвердил я. — Но никаких подробностей пока нет.

— Ты должен немедленно, слышишь, немедленно сообщать о подобных вещах! Надо было срочно звонить.

— Не успел, — пожал я плечами. — Когда бы я тебе позвонил, и откуда, главное? Из поезда что ли?

— Нет, в Ленинград, он успел смыться, а мне сообщить не успел. Но ничего. Теперь с тобой постоянно будет находиться наш человек.

Этим человеком оказалась… Зоя. За такую-то Зою, можно было и Весёлкина, и Васька с Сёмушкиным и всех остальных деятелей сдать со всеми потрохами.

— Это Зоя, — сказал Вася и посмотрел на неё с плохо скрываемой тоской, а на меня со злостью и досадой.

Типа, на твоём месте должен быть я. Или, почему этому гаду так повезло. Зоя была настоящей секс-бомбой. Брюнетка с широкими азиатскими скулами, изящной шеей, точёными ножками, крепкими бёдрами и грудью, пассионарно рвущейся из оков одежд. Конфетка. Да что там конфетка. Богиня, ёлки-палки.

Мы заехали за ней почему-то в гостиницу «Берлин» и дальше отправились в общагу.

— Это любовь всей твоей жизни, — сквозь зубы инструктировал меня Вася Сомов, поглядывая в зеркало. — Студентка первого курса, спортсменка, отличница и активистка. Вы только что познакомились и у вас…

Он замялся, подыскивая слово…

— Крышу снесло, — подсказал я.

— А?

— Крышу? — засмеялась Зоя. — Точно. Крышу снесло. Молодец.

Голос у неё был низкий, грудной, томный и с хрипотцой.

— Оу! — воскликнул я. — Кажется про крышу это не фигура речи, зайка. И ещё кажется, что все Васины задания теперь идут лесом. И сам он тоже.

— Что значит лесом? — нахмурился Вася.

— То и значит, что теперь мне всё по барабану будет с такой-то легендой. Всё побоку, Вася, теперь у меня только любовь на уме. Зоя, выходи за меня. Прямо сейчас!

— Учти, для всех мы будем изображать любовь, — проворковала роковая красотка, — но тебе рассчитывать не на что. Даже не думай, не обломится.

Вася заметно повеселел.

— Коварная, — улыбнулся я. — Теперь буду любить тебя ещё сильнее.

Она засмеялась. Стерва, но хотя бы, не злая.

— Её комната в общаге расположена напротив твоей.

— А в руках она держит мою жизнь? — уточнил я.

— Не надейся, — усмехнулась она. — Ты же не Кощей.

Я засмеялся. Всю дорогу из Питера я размышлял о том, что видел и слышал у Весёлкина, а теперь мысли приняли неожиданно другое, весьма лёгкое направление. Молодость, что тут поделаешь.

— Зоя, не своди с него глаз, — на прощание проинструктировал её Васёк. — А ты… Если ещё будет хотя бы намёк на залёт… Лучше тебе даже не знать, что тогда будет.

Он уехал, а мы поднялись на свой этаж.

— Зайдёшь? — спросил я у Зои. — Ведь нам нужно поближе познакомиться.

— Нет. У тебя там Славик ещё не очухался. А у меня тоже соседка. Так что не судьба, Ромео.

— Орешек Зои твёрд, — улыбнулся я. — Но всё же… мы не привыкли отступать.

— У меня разряд по самбо, — промурлыкала она и улыбнулась.

Дурочка, какое самбо, от тебя просто разит сексом. Вот по какой дисциплине у тебя разряд. Естественно, вся моя влюблённость и неспособность противиться её чарам были ненастоящими. Она была действительно привлекательной и даже красивой, но в молодости эти качества встречаются гораздо чаще, чем казалось и ей, и Васе Сомову.

— Ну, в таком случае, расходимся по норкам и грустим в одиночку.

В это время с лестницы кто-то вошёл, и по коридору застучали каблуки.

— Иди сюда, — шепнула мне Зоя и, обняв, прижала к себе и добавила значительно громче, — ну, Гриша, ну не надо. Неудобно… Гриша. Ну… Гриша…

Она жалобно застонала и прижалась губами к моим губам. И не просто прижалась, а горячо, сладко и самозабвенно поцеловала меня. Ай, да Зойка, ай, да молодец. Шаги внезапно стихли, и Зоя тут же освободила мой рот от своего бархатного, но напористого языка.

— Больше так не делай, — прошептала она и «вырвалась» из моих объятий.

Артистка. Я повернулся и… остолбенел. Прямо передо мной стояла… Люся… Глаза её за очками казались совсем детскими. Она хлопнула несколько раз ресницами и отступила на один шаг назад…

16. Где я буду жить…

— Люся! — удивлённо воскликнул я. — Привет!

Она смущённо и немного взволновано кивнула и тихонько выдавила:

— Привет… я… Извини, что помешала… опять.

Люся нерешительно теребила кончики светлого платка, упавшего на плечи поверх бежевого плаща.

— Ты не помешала, — широко улыбнулся я. — И что значит, опять?

Она быстро взяла себя в руки улыбнулась и даже подмигнула.

— Кто это, Гриша? — жеманно протянула Зоя. — Познакомь нас. Вы в одной группе учитесь?

— Нет, мы в разных, — ответила Люся и вдруг, мотнув головой, засмеялась.

— Зоя, — строго сказал я, своей напарнице-соглядатаю, — иди-ка к себе, почитай неорганическую химию.

— Гриша! — округлила она глаза, но я просто развернул её, приоткрыл дверь комнаты и подтолкнул в спину.

— Как это у тебя легко получается с барышнями, — покачала головой Люся и по её густой чёрной шевелюре прокатилась небольшая волна.

Я залюбовался. Оказывается, я соскучился. Ну… неправильное слово. С чего там было скучать? Не так. Оказывается, мне было приятно снова её увидеть.

— Слушай, я так рад тебя увидеть. Как ты здесь оказалась-то? Ко мне приехала?

— Ну… да… — кивнула она и волосы снова ожили. — Вернее, как… Я на конференции была, помнишь, про доклад рассказывала? Ну, и решила проверить, жив ты или нет. А то мне сказали, что тебя на скорой увезли и всё, ни ответа, ни привета. Ты бы видел сколько горя было у девчат на танцах, когда выяснилось, что ты не придёшь. Все ведь пришли причипуренные, чтоб тебя очаровать.

— Ты прихватываешь меня что ли? Что за шуточки?

— Да, какие уж тут шуточки, — засмеялась она. — Все только о тебе и говорили после твоих подвигов. В общем, я решила удостовериться, что у тебя всё в порядке и, что о тебе есть кому заботиться. Удостоверилась.

— Вот ты какая, — покачал я головой. — Между прочим, вот это не моя девушка. Это случайная знакомая.

— Да, я и не сомневалась. И в клубе в тот раз тоже не твоя девушка была. Ясно.

— Так, — шутливо нахмурился я.

— Что? — иронично хмыкнула она.

— Ты лучше вот, что скажи. Ты тоже э-э-э… причипурилась в тот вечер?

— Я? Может быть, да. А может и нет. Какая разница? Это всё уже в прошлом, хоть и недалёком. А прошлое, как известно, не возвращается.

У меня будто в голове щёлкнуло что-то. Это уже в прошлом, а прошлое не возвращается. Блин… Твою мать! Весёлкин точно знал, где и когда я окажусь в результате переноса, так? Так. Приехал с моим личным делом и… И что ему мешало подготовить, завербовать, внедрить кого угодно, хоть Мурадяна, хоть Алю или даже вот… Люсю… Что я о ней знаю? Только то, что она сама мне рассказала, да? Да. И появилась именно в тот момент, когда я здесь оказался…

Лицо моё не изменилось, выражение осталось прежним, просто стало неживым. Превратилось в маску.

— Ну, ладно, Григорий, пойду я, а то меня машина ждёт. Тихон Николаевич, председатель наш за мной прислал.

— Жалко, что так быстро, — ответил я, вглядываясь в её глаза и пытаясь найти доказательства непричастности ко всем последним событиям.

— Ничего — засмеялась она. — Скучать тебе явно не приходится, как я поняла, да и здоровье, вроде поправилось. По крайней мере, выглядишь хорошо.

— Да как я выгляжу, — пожал я плечами. — Обычно. Хорошо это ты выглядишь, Люсь. Очень хорошо, прекрасно просто. Жалко, что мне уехать пришлось. Но я заеду как-нибудь. Навещу тебя.

На мгновенье мне показалось, что она смутилась, но даже если и так, очень быстро спрятала смущение и снова стала иронично-весёлой.

— Брось, — махнула она рукой. — Когда тебе по деревням ездить? Со своими бы делами справиться.

Получилось многозначительно, но я виду не подал, разумеется.

— Хорошо, — усмехнулся я, — как справлюсь, сразу приеду.

— Это уж, наверное, когда на пенсию выйдешь.

Я спустился вместе с ней в фойе и вышел из общаги. Рядом, прислонившись к пыльному уазику, стоял молодой крепкий парень в широкой шофёрской кепке и курил сигарету без фильтра. Увидев Люсю, он подобрался, отбросил сигарету в сторону и улыбнулся. Искренне улыбнулся. И мне его улыбка не понравилась, полоснула по сердцу его улыбка.

— Ну ладно, дон Жуан, — подмигнула мне Люся и протянула руку.

Я пожал, и она энергично подошла к машине, открыла дверь и уселась на пассажирское сиденье. Уазик завёлся и покатился прочь, а я стоял и смотрел ему вслед. Вот если бы не обстоятельства, если бы она точно была непричастна, и если бы я не крутился, как белка в колесе, если бы жили мы простой человеческой жизнью, тогда мне такая девушка, как она вполне могла бы подойти…

Я вздохнул, вспомнив, что повторял подобные речи последние лет сорок. Правда добавлял, что вот если бы ещё и годков убавить. Годков-то мне убавили, а толку?

— Кто это такая⁈ — сердито воскликнула Зоя.

Я обернулся. Она стояла рядом.

— Для девушки, которая не собирается ложиться в мою постель, ты слишком любопытна, — бросил я и прошёл мимо.

Пройдя через вахту, я подошёл к лестнице, но дорогу мне преградил крупный детина. Спортсмен. Ну, ясно.

— Ты Стрелец? — высокомерно спросил он.

— Слушай, братишка, — поморщился я, — скажи, тебе заняться что ли нечем, ну честное слово? Стрелец, не Стрелец, какая тебе разница? Иди пивка тяпни, с девчатами покуролесь, я не знаю, железяки потягай, в конце концов. Зачем тебе вся эта канитель? Ты меня не знаешь, я тебя не знаешь, и значит так надо…

— Да он это, он, — раздался рядом другой голос. — Зассал он, ребзя.

— Ты Цесаревича вчера отметелил? — не унимался первый бугай.

К нему подошли ещё двое и появился сам Царёк.

— Слышь, любопытный мышонок, дай пройти, — устало вздохнул я. — Вот правда, детский сад ваш мне не интересен по определению.

— Нет посмотрите, он отчаянный, — заржал шустрый подвижный жиганчик, похожий на боксёра.

— Да он это! — заголосил Артурчик. — Херли вы его спрашиваете! Мочите его!

Подскочили ещё два чувачка, но эти так, скорее для массовости, опасности не представляли. Мстители встали передо мной непроходимой стеной и взяли в полукольцо.

— А ну! — пришла мне на помощь самбистка Зоя. — Я сейчас милицию вызову.

— Подруга, — насмешливо бросил Царёк, похожий после вчерашнего на панду, — ты погоди, не уходи никуда, я тобой чуть позже займусь. Пацаны, кто со мной, давайте в очередь записывайтесь. Глядите, буфера какие и булки тоже ничего так.

— Послушай, царь зверей, — покачал я головой, — жалеть ведь будешь. Извинись давай перед девушкой, а то я эти самые слова тебе в гудочек запихаю.

— Да ты чё! — рассмеялся Царёк. — Ну, попытайся. Мы сейчас тебе башку отобьём, потом позабавимся вот с этой твоей цацей, а после я лично ту вчерашнюю прошмандовку оттарабаню так, что…

— Вряд ли, — перебил я. — Не получится.

И тут же, не давая сообразить, что к чему, врубил носком ботинка ему по бубенчикам. Хорошо врубил, надолго из строя вывел. И сразу, не дожидаясь реакции, рубанул по шее тому первому, что наезжал на меня и боксёру прямо в пятачок. Он вообще не среагировал, чемпион, блин…

— Остальные тоже желают? — спросил я ещё четверых участников встречи.

— А-а-а-а! — заорал Царёк, обретя способность выражать эмоции. — А-а-а-а!!!

И почти одновременно с его воплем загремел трубный голос комендантши:

— Прекратить!!! А ну! Опять Стрелец! Уймёшься ты или нет!

Это была Свайкина. И мне эта встреча ничего хорошего не сулила.

— Вы только посмотрите! — кричала она. — Где драка, там обязательно он! Всё, моё терпенье лопнуло!

Это с двух-то раз? Видать комендантша тоже находилась под чарами Царьковой матери.

— Завтра же подам на выселение! Последнюю ночь ты у меня здесь ночуешь! Завтра духу твоего не будет здесь! Милицию! Чего глазами хлопаете! Вызывайте!!!

Я покачал головой и пошёл по лестнице наверх, а Свайкина ещё долго изрыгала проклятья в мой адрес. Впрочем, сегодня милицию они вызывать не стали. А может, милиция сама не захотела после вчерашнего провала.

— А ты молодец, — удивлённо заявила Зоя, когда мы добрались до своих комнат. — Я и не знала, что ты такой!

— Изучать объект нужно перед делом, а не лениться и халатничать! Иди к себе.

— Не вздумай без меня куда-нибудь выйти. И вот что… Я хочу… в общем, пойдём завтра в спортивный зал. Я хочу с тобой подраться, посмотреть в бою, на что ты годишься. Понял?

— Не буду я с тобой драться, — покачал я головой.

— Почему?

Я не ответил и открыл дверь своей комнаты. Славик лежал в постели, подперев щёку рукой и печально смотрел на шахматную доску, установленную рядом на табурет.

— Живой, алконавт? — усмехнулся я и подошёл поближе.

— Угу… — простонал он, взглянув на меня снизу вверх и откинулся на подушку — Убейте меня…

— Так ты и так почти убился вчера. Разве можно быть таким тупым, Слав? Ты же башковитый парень, гений, интеллектуал, а простую логическую задачу решить не смог.

— А что мне было делать? — вяло пожал он плечами. — Леночка ведь уже там была!

— Знаешь, если она была уже там, то, возможно, с этой Леночкой нужно расставаться.

— Что ты говоришь! Как ты можешь! Она же не сама туда пошла. Нет, я, конечно, благодарен, что ты вмешался, она мне всё рассказала, но говорить такие вещи о Леночке я тебе не позволяю.

— Ну, ладно, прости, — махнул я рукой. — Вот съеду завтра будешь знать.

— Ты не съедешь, тебе некуда. Да и зачем?

Я отодвинул раскрытый журнал «Шахматы в СССР» и сел на край Славкиной кровати.

— Чего ты тут колдуешь?

— Мат в два хода, — вяло ответил он.

— Не выходит чаша, Данила-мастер?

— Чего-то не выходит.

— Пить надо меньше, — поучительно заметил я.

— Ой, да ладно тебе!

Тощий, худой, кучерявый и неимоверно бледный Славик состроил недовольную гримасу. Задачка была что надо. Я призадумался. Сёмушкин доверия у меня не вызывал. Методы его работы со стрельбой без суда и следствия лежали далеко от правовой плоскости. Это, конечно, был не стопроцентный показатель, но говорил о многом.

С другой стороны, верить Весёлкину было тоже трудно. Ничего мне толком не сказал, не объяснил, несколько раз подставил… И вообще, мутный тип. По приказу генерала из ГРУ работает в КГБ. Вот хохма бы получилась, если бы он ещё и ментом оказался.

— Смотри, — кивнул я и протянул руку к шахматам. — Белая ладья h5 — h4… Затем чёрный конь g5 — f7. И вот тут… белая пешка g4 — g5. Всё. Король под ударом ладьи. Деваться некуда.

— Ну-ка, ну-ка, — вытянул шею Славик. — Ты как так сумел?

— Слушай, Слав. Ты же с Кафаровым в хороших отношениях?

— Ну как, — фыркнул он. — Он без пяти минут академик, а я студент. Вот какие отношения у нас.

— Ну, он тебя ценит, не прибедняйся. Попроси его, пусть меня лаборантом на кафедру возьмёт, а?

— Зачем тебе? — удивился мой сосед.

— Ну как зачем? Интересно ведь! Кибернетика химических технологий. Я у него хочу диплом писать, понимаешь?

— Не, на диплом даже не надейся, у него уже на пару лет всё расписано. А про лаборанта спрошу.

— Мне с ним очень хочется поближе познакомиться, чтоб поговорить можно было, а не так… Не знаешь, он с коллегами из других институтов общается? По другим направлениям кибернетики?

— Ну да, разумеется. У них часто обмен мнениями происходит…

— Вот! Видишь, как интересно? Попроси его, пусть возьмёт меня. А я ему пригожусь. Сильно пригожусь! Пойду в магаз сбегаю. Купить чего? Червячка хочешь заморить?

Славик поморщился:

— Вообще о пище думать не могу.

— Ну, смотри, герой-любовник.

Я прошёл по коридору и побежал вниз по лестнице.

— Эй, бегун! — прокричал женский голос. — Стой!

Эпическая сила!

— Ты, может, и в туалет со мной ходить будешь? — разозлился я.

— Любовь она и есть любовь! — ответила Зоя. — Хоть и платоническая. Куда это ты без меня намылился?

— По бабам, куда ещё!

— Вот, я так и подумала, любящее сердце не обманешь.

Когда мы вышли, она взяла меня под руку и положила голову на плечо. Так и пошли.

— Мы с Тамарой ходим парой, — пробурчал я.

— Точно. А куда идём-то?

— На почту. Матери хочу позвонить, а то из-за Васьки твоего даже не поговорил с ней.

Это была правда. Мне нужно было поговорить с мамой.

— Мам, привет, — тихонько сказал я, проверяя, плотно ли закрыта дверь.

В тёмной душной кабинке на полочке стоял чёрный телефонный аппарат без номеронабирателя. Соединили почти сразу. Зойка двинула было за мной, но я в кабину её не впустил. Достаточно было и того, что она записала номер, на который я звонил. То, что мамин телефон могли поставить на прослушку, я отмёл.

Мы поговорили с минуту о том, как я добрался и о том, как она там одна, а потом я спросил:

— Мам, слушай, а ты не знаешь, кто в твоём доме в семьдесят первой квартире живёт?

Это была та самая квартира, где мы вчера встречались с Весёлкиным.

— Знаю, конечно, — удивилась мама. — А что? На самом деле, там никто не живёт больше. Неделю назад умерла Ангелина Ильинична. Она ещё при царе в театре служила, и вот преставилась. В четверг хоронили.

— А теперь кто жить будет?

— Племянница вроде там прописана. А что? Почему ты спрашиваешь?

Любопытно-любопытно. Ещё неделю назад там кто-то жил, а сегодня Весёлкин проводил презентацию для меня. Полагаю, мебель и всё остальное принадлежало усопшей хозяйке. Может быть, даже и коньяк. И зачем он это сделал?

— Гриша, — елейным тоном произнесла Зоя, когда мы вышли с почты. — Угости меня мороженым, а то никто не поверит, что у нас любовь.

Кто не должен был, уже поверил, вспомнил я Люсю.

— Да и плевать, Зой. Пофиг. Это твоя операция, не моя.

— Ну, не жадничай. Ты какое любишь?

— Я люблю говяжье.

— Фу, какой…

Я сердито протопал мимо тележки с мороженым, но потом подумал, что действительно можно было бы слопать пару шариков и завёл Зойку в кафешку.

— Ладно, Зоя, побалую тебя. Но имей в виду, каждый миллиграмм этого натурального, сладкого и жирного продукта тебе придётся отработать по полной программе. Без халтуры, самоотверженно и честно.

— Размечтался, — состроила она рожицу, но по глазам её я понял, что мысль эту она на себя примерила.

Мы взяли по три шарика пломбира с сиропом и каплей коньяка.

— Гриш, ты, конечно, здорово отделал этих парней, мне даже понравилось. Ты чем занимался?

— Я в армии служил. В ВДВ.

— Да? Тогда понятно.

Понятно тебе. Нифига тебе не понятно.

— Всё ещё хочешь со мной подраться?

— Хочу, — усмехнулась она. — Я тебя отделаю, спорим?

— Спорим-спорим, — кивнул я, размышляя над тем, что сделаю, когда познакомлюсь поближе с профессором Кафаровым.

— Слушай, — не унималась моя фальшивая возлюбленная. — А что ты думаешь с жильём делать, если тебя действительно из общежития выселят?

— К тебе перееду, ты местная?

— А зачем ты этого парня избил вчера? Артура. Ведь это действительно может иметь последствия.

В небольшой зал вошёл немолодой, ничем не примечательный дядька в сером плаще. Он уселся за соседний столик и развернул «Советский спорт». Мороженое он не ел, а заказал молочный коктейль.

— Из личной неприязни, — ответил я.

— Так что делать-то будешь?

Посетителей было немного, дело шло к вечеру, и уставшие работницы то и дело поглядывали на часы.

— На вокзале пару ночей переночую, пока не примелькаюсь патрулю, потом по аэропортам пройдусь и, наконец, найду местечко на теплотрассе. Буду ходить в институт, как бич.

— Нет, ну правда? Может, поговорить с шефом, чтобы служебную квартиру предоставил, типа мы снимаем?

— Вдвоём? Серьёзно? Представляю. Во-первых, нас из комсомола исключат, а во-вторых…

— Прошу прощения… — повернулся к нам мужик с коктейлем. — Вы позволите?

Он виновато улыбнулся и пересел за наш стол.

— Я совершенно случайно услышал ваш разговор… Простите, пожалуйста. Я не хотел, просто тут столики так близко стоят… В общем… Моя дочь со своим мужем уехала на Север в командировку. Он инженер, получил назначение. У него должность ответственная, специалист по горнодобывающему оборудованию. Короче… сейчас… простите, несу всякую чушь… Одним словом, квартира здесь у них… небольшая, одна комната всего, восемнадцать квадратов, плюс кухня, санузел совмещённый и… балкон ещё, да. Своя квартира, понимаете, не общежитие… И… ну… то есть, как бы это сказать… если вам, как я понял, нужно временное жильё…

— А это далеко? — прищурилась Зоя и повернулась ко мне — Я поговорю с папой и с братом… Они вполне могут согласиться. Ну, если не удастся уговорить коменданта. Давай посмотрим?

— Только время тратить, — качнул я головой. — Не сможем мы квартиру снимать, это в нашем случае совсем неподходящий вариант. Лучше попроси папу своего, чтоб с комендантшей утряс вопрос. Ему это раз плюнуть.

Но Зоя уже что-то себе навоображала и теперь, что бы я ни сказал, какой бы ни привёл аргумент, она хотела бы посмотреть на эту квартиру ещё сильнее.

— Да это вот тут рядом, — сказал дядька. — Просто… ну где я буду квартирантов искать? А вы ребята симпатичные, порядочные… А я к тому же в ЖЭКе работаю, так что проблем не будет…

— Ладно, — согласился я. — Так и быть, Зоя. Только потому, что за каждую свою уступку я потребую от тебя пять твоих.

— Ну! — шутливо рассердилась она и хлопнула меня по руке. — Пошли, глянем.

Мы вышли из кафе, прошли один квартал и свернули во двор. Тут стояли обычные хрущёвки, правда, кирпичные. Подъезд оказался чистеньким со свежеокрашенными стенами.

— Осторожно, не испачкайтесь, — предупредил хозяин.

Мы поднялись на третий этаж, и он остановился перед крайней правой дверью. Достал ключи и открыл замок. Он вошёл первым, потом Зоя и потом я.

— Не разувайтесь, — разрешил он. — Квартира стоит пустая, так что…

— О, и телефон есть? — удивилась Зоя.

— Да, телефон. Смотрите, здесь ванная, там дальше кухня, ну а это сами видите.

На полу лежал импортный линолеум, на стенах — светлые обои. Вдоль длинной стены стояла румынская «стенка». Вдоль короткой — диван.

— Раскладной, — доверительно сообщил хозяин.

— Мне нравится, — кивнула Зоя. — Сколько стоит?

— Сорок… пять… — выдавил смущённо хозяин.

— Немало… — качнула головой моя подруга и незаметна толкнула меня локтем, клюнув на хорошую цену.

— Немало, — согласился хозяин. Но дешевле не найдёте. А здесь всё в идеальном состоянии. Кофе хотите? На кухне кофеварка есть. Или чай, что будете?

— Я кофе, — сказал я.

Через пару минут хозяин вышел с кухни и поставил поднос на журнальный столик.

— Угощайтесь. Для дамы я сделал горячий шоколад.

— А что это… М-м-м… как вкусно…

Она сделала несколько больших глотков и вдруг глаза её округлились, и вообще, она как-то поплыла, будто пыталась что-то понять, нахмурилась и стала искать меня глазами

— Ты чувствуешь? — удивлённо спросила она.

— Чего? — нахмурился я, делая глоток кофе, но она не обратила внимания, часто заморгала и несколько раз мотнула головой.

— Зоя, ты чего?

— Странный вкус… — задумчиво сказала она, глядя на хозяина.

— Это мокко, — улыбнулся он. — Там какао и кофе…

Зоя ничего не ответила выронила чашку и сама с грохотом упала на пол. Горячий шоколад расплескался, окрасив всё вокруг в нежные кремовые тона. Я нахмурился и повернулся к хозяину, но ничего не успел сказать. В дверь резко постучали.

17. Между небом и землей

'Здравствуй сын.

Я часто думал о тех временах, когда ты станешь мужчиной. Представлял, каким ты вырастешь, чего добьёшься. Но, судя по тому, что ты читаешь это письмо, Господь не сподобил, чтобы мои мечты исполнились.

Это не беда, у каждого из нас свой путь и своё предназначение. Выходит, моё свершилось раньше. Я, как ты знаешь, человек военный, а значит должен сражаться и не говорить громких слов. Но кое-что сказать всё же придётся. Есть Отечество и есть священный долг защищать его.

Я не знаю, кем ты станешь в этой жизни, но не сомневаюсь, что обязательно бы гордился тобой. Я не сомневаюсь и в том, что ты не будешь подлецом и негодяем, потому что твоя кровь восстала бы против этого. В нашем роду были люди искренние, честные и самоотверженные. А ты плоть и кровь от плоти и крови, моей и наших предков

Хочу, чтобы ты знал. Жизнь меняется, меняются власти, меняются и люди. Но верность остаётся вечной ценностью. Мой дед услышал эти слова от своего отца и передал их моему отцу, а тот — мне. Теперь и я передаю их тебе. Теперь ты взрослый достаточно, чтобы держать в руках оружие и направлять его на врагов. Следуй этому правилу всегда. Будь верным Господу и Отечеству.

Жизнь состоит не только из радости и веселья, случаются и тяжёлые времена. Когда такое время настанет, обратись к моим соратникам и боевым товарищам, они обязательно тебе помогут. Вот номер, по которому ты можешь звонить. Но знай, нужны действительно веские причины для такого звонка…'

Я отдал исписанный лист бумаги хозяину квартиры.

— Мама мне дала это письмо, когда я уходил в армию, — сказал я. — В последние годы оно хранилось у неё дома и сегодня утром я его забрал.

Сумел сделать это незаметно для Васи.

— Да ты садись-садись, — кивнул сухощавый старичок, присоединившийся к нам уже после того, как Зоя выключилась из общего диалога.

Это он стучал в дверь, когда Зоя наслаждалась горячим шоколадом.

Липовый арендодатель, дядька из кафе, передал ему письмо и тот, вытащив из нагрудного кармана пиджака очки, насадил их на нос и уселся на диван. Я присел на стул у стола, а хозяин квартиры сел в кресло с выгнутыми деревянными ручками. Сцену в кафе он отыграл отлично, мне даже не пришлось уговаривать Зою посмотреть квартиру. Она сама клюнула на его спектакль.

Старичок прочёл письмо очень внимательно, потом покрутил листок в руках, перевернул, перечитал и вернул мне.

— Значит, это ты вчера звонил, да? — спросил он и, сняв очки, сунул их обратно в карман.

Он пристально посмотрел на меня. А я на него. Глаза у него были стариковскими, бледными, но цепкими и внимательными. На морщинистом лице и тонкой шее виднелись пигментные пятна. Тонкие седые волосы были коротко подстрижены. В целом он походил на старую черепаху.

— Стрелец, говоришь? Ну да, вроде на отца похож. Лёнь, похож, как думаешь?

— Похож, Николай Спиридонович, — ответил дядька из кафе, которого,оказывается звали Лёней. — Очень похож. Я когда его увидел, сразу узнал. Даже на мгновенье подумал, что это Андрей Петрович Стрелец собственной персоной пожаловал.

Старик хмыкнул и покачал головой, мол, ну надо же.

— Ну-ка, дай паспорт глянуть…

Он полистал мой паспорт и вернул Лёне.

— Да, Николай Спиридонович, — твёрдо сказал я. — Это я звонил. Мне сообщили, что выйдут со мной на связь и назвали пароль. Время и место названо не было.

Так всё и было. Вчера вечером перед отъездом в Ленинград я сделал звонок из будки таксофона. Номер я запомнил ещё тогда, прочитав письмо отца перед отправкой в армию, и помнил всю жизнь, но звонить раньше не звонил. Трубку сняли сразу, внимательно выслушали, кто я и сообщили, что найдут меня сами, предупредив, что их человек назовёт ключевую фразу. Моя дочь со своим мужем уехала на Север в командировку. Вот этот Лёня в кафешке именно так и сказал, слово в слово.

— Скажите… — нахмурился я, — а с девушкой всё в порядке? Она так резко отключилась…

— Поспит, — махнул рукой старик, — и проснётся, отдохнувшая и посвежевшая. С ней всё хорошо будет. Подруга твоя?

— Нет, не подруга. Она ко мне приставлена полковником Сёмушкиным из МВД. Изображает мою возлюбленную.

— Сёмушкин… Сёмушкин… Это который Сёмушкин? — наморщил лоб старик.

— Помощник Папутина, первого зама Щёлокова. А сейчас Сёмушкин официально в аппарате Чурбанова числится, кадровые вопросы решает. У него есть отдельная аналитическая группа.

Аналитическая, ага. Аналитики, стреляющие из вертолётов…

— А Чурбанов у нас член Центральной ревизионной комиссии КПСС по совместительству, так?

— Так точно, — кивнул Лёня.

— Угу… — старик задумался, помолчал несколько секунд и обратился ко мне. — И что тебе надо, молодой Стрелец под присмотром человека Папутина? Рассказывай, что тебя привело.

— Со мной довольно интересная история произошла, Николай Спиридонович. Можно сказать даже несколько нереалистичная. И, помимо этого, я оказался одновременно вовлечён в игры трёх серьёзных игроков — ГРУ, КГБ и МВД. Да так, что, воюя друг с другом, они норовят попасть по мне. Вот я и решил к вам обратиться. Отец, как вы видите, никаких подробностей о вашей организации не оставил. Однако дед мне говорил, что если кто и обладает реальной силой в России, то это вы. Не вы конкретно, но ваша структура.

— И что, по-твоему, это за структура?

— Партконтроль, — ответил я, пожав плечами.

Старик тихонько крякнул.

— Ты что, веришь в теорию о существовании тайной организации, дёргающей всех за ниточки?

— Не знаю, — пожал я плечами. — В юности верил безоговорочно, что Комитет партийного контроля под прикрытием присмотра за моральным обликом коммунистов занимается чем-то действительно важным и стоит над всеми силовыми ведомствами, комитетами и советами. Кристально честные рыцари плаща и шпаги, а заодно неподкупные инквизиторы. Дед говорил, что отец был одним из этих рыцарей.

— А потом ты разуверился, да? В старости, наверное?

Он усмехнулся.

— Разуверился, — кивнул я. — Не в старости, в зрелости.

— И почему же?

— Да потому, — нахмурился я, — что по факту не нашлось такой структуры, ни тайной, ни явной, которая смогла бы предотвратить развал нашей страны на кровоточащие ломти.

Они вопросительно уставились на меня.

— Рассказ долгий, — пожал я плечами. — Надо с девушкой что-то придумать, чтобы выглядело правдоподобно.

— С девушкой уже всё придумали, — отмахнулся старик. — Поясни, что ты сказал.

Я кивнул, помолчал, а потом чётко и ясно произнёс то, что слышал во время переноса:

— Николай, Женя, Татьяна, Иван. Сто пятьдесят четыре, шестьдесят. Анна, Марина, Полина, Люда, Ирина, Ольга, Полина, Ульяна, Харитон…

Повисла тишина.

— НЖТИ 154 60 АМПЛИОПУХ 3415 9028, — подвёл я итог.

Николай Спиридонович и Лёня переглянулись.

— Жужжалка, — кивнул старик Лёне. — Можешь расшифровать?

— Ну… НЖТИ 154 60… — почесал в затылке Лёня, — это позывной Жужжалки. А АМПЛИОПУХ… нужно уточнить…

Он замолчал и пристально посмотрел на меня.

— Где ты это слышал?

— Где-то между небом и землёй…

— Что случилось? — спросила Зоя, открыв глаза.

Она глянула на меня, обвела взглядом белые стены, на мгновенье задержалась на чуть звенящей лампе дневного света на потолке и, наконец, уставилась на полного мужчину в белом халате. Она внимательно посмотрела на буквы «ВП», вышитые розовыми нитками на нагрудном кармане толстячка, а потом повернулась ко мне.

— Ну, и испугала же ты меня, — покачал я головой.

— Как я здесь оказалась? — с подозрением в голосе спросила она и сощурила глаза.

— На карете скорой помощи, — ответил ВП, который был врачом, «откачивавшим» Зою.

На шее у него болтался стетоскоп с тёмно-зелёными резиновыми трубками. В детстве, когда я хотел стать врачом, мечтал о таком же.

— Почему я здесь?

— Наша больница дежурная, — ответил он, — вот к нам и доставили. Я врач-невропатолог.

— Ты что, ничего не помнишь? — нахмурился я.

— Помню, не надейся!

Она буквально впилась в меня глазами, пытаясь проникнуть внутрь моей черепушки.

— Мы пошли к тому мужчине из кафе, — сказала Зоя. — И… и…

— Он, кстати, там, в коридоре, — кивнул я. — Перепугался, что у него дома с тобой такая катавасия приключилась. Он угостил нас кофе, ты помнишь? Ты сделала несколько глотков и… всё…

— Что значит, всё?

— Ну-у-у… отрубилась. Кошмар, будто мёртвая стала.

Она перевела взгляд на врача.

— Однозначно назвать причину пока сложно, — развёл он руками. — Довольно длительный обморок… Беременность мы исключили.

Она вспыхнула, стала красной, как рак и бросила на меня быстрый взгляд. Мата Хари, блин. Тоже мне… Мне даже захотелось сказать, мол не волнуйся, я не присутствовал, когда они её исключали.

— Сейчас сделаем энцефалограмму, — вздохнул док, — и будем смотреть. Мы взяли у вас кровь, но анализ будет готов только завтра. Я подозреваю у вас эпилепсию.

— Так не было никаких судорог, — покачал я головой.

— Да-да, это, очень даже возможно, — кивнул он и снова обратился к Зое. — Скажите, больная, у вас были когда-нибудь подобные приступы?

— Я никакая не больная! — с чувством воскликнула она. — Не было у меня никаких приступов!

— Хорошо-хорошо, не волнуйтесь, постарайтесь вспомнить, бывало ли у вас состояние, когда вы вдруг «замирали» на несколько секунд?

— Что?

— Бывало так, что к вам кто-то обращался, а вы не отвечали, будто уходили куда-то мыслями?

— Куда вы клоните? Не было у меня ничего такого!

— И вы не переставали отвечать на вопросы, хотя были бодрствующими?

— Нет!

— Ваше поведение не становилось замедленным или механическим?

— Вы издеваетесь? Я совершенно здорова. Лучше позовите того… товарища. Пусть он расскажет, что подсыпал в чашку.

— Ну… — сочувственно вздохнул доктор, — что бы вам не подсыпали, пока нам не известны такие вещества, которые моментально вызывают обморочное состояние. Скажите мне, есть ли у вас диабет, гипертония, заболевания сердца? Может, у родителей имеется эпилепсия или…

— У бабушки… — нахмурилась Зоя и покачала головой. — И гипертония, и диабет…

— Понятно. А инсульты были в семье? Эпилепсия?

— Нет вроде…

— Вы не волнуйтесь, пока нет никаких поводов для волнения. С таким диагнозом можно нормально жить и работать. Вы, кстати, где работаете? Не на транспорте?

— В милиции, — ответил я.

— Да?.. Ну… здесь я, конечно, ничего утверждать не могу, но нам придётся сообщить по месту работы об этой ситуации. На мой взгляд, никаких препятствий для дальнейшего несения службы нет, но это ваши ведомственные доктора лучше скажут. В любом случае, надо сначала диагноз поставить.

Вошла медсестра с большой банкой геля и кисточкой.

— Валентин Павлович, мне сказали энцефалограмму делать, да?

— Да-да, — кивнул доктор. — Кстати, возможна ещё временная форма аллергической энцефалопатии, расстройство вегетативной нервной системы, а ещё транзиторная глобальная…

Он минуты две ещё перечислял варианты диагноза.

— Доктор, хватит, я здорова! — с досадой в голосе прервала его Зоя. — Я немедленно ухожу.

Медсестра ловко натянула ей на голову полотняной чехол, с подключенными проводами и стала щёлкать тумблерами энцефалографа.

— Ну, уж, милая моя, это точно не получится, — погрозил пальцем врач. — Даже и не надейтесь! Да вы не беспокойтесь, полежите, отдохнёте несколько дней, мы во всём хорошенько разберёмся и подлечим вас. А вы, молодой человек… полчаса и всё, у нас режим. Вам вообще нельзя здесь находиться. Скажите спасибо моей доброте.

Медсестра закончила свои манипуляции.

— Ну, что там? — с тревогой спросила Зоя.

— Ложную надежду вселять не буду, — покачала головой сестра. — Это вам доктор расскажет.

Я про себя посмеялся. Похоже, какое-нибудь расстройство можно найти даже у абсолютно здорового человека. Хохма была в том, что скорая помощь, больница и персонал были самыми настоящими, никакими не подставными.

Но вот, что характерно, как говаривала моя бабушка, получив в руки здоровую девушку, потерявшую сознание, они взялись за неё со всем рвением, тщанием и старательностью. И теперь не отпустят, пока не обследуют и не убедятся, что с ней всё в порядке. Без квот, очередей и прочих чудес оптимизации… Хотя, если руководить будет вот этот доктор Хаус, диагноз может оказаться весьма специфическим.

— Слушай, Гриша, — тихо сказала Зоя, когда мы остались одни. — Этот мужик меня отравить хотел. Но самое страшное то, что… В общем, я действительно не помню, что там точно произошло… И что делал ты…

— Отравить? — покачал я головой. — Вряд ли. Он сидит у палаты и трясётся от страха. Ему врач не разрешает войти, но я могу его позвать. Ну и, опять же, доктор сказал, что нет таких препаратов, чтобы мгновенно человека вырубить. Такое только в кино бывает. Ты же проходила, наверное, в школе милиции всю эту химию.

— Гриша, — она поджала губы испытующе посмотрев на меня. — Скажи… Это же не ты? Это не ты меня траванул?

— А что ж не насмерть тогда? — усмехнулся я.

— Слушай… можешь сделать доброе дело?

Я ничего не ответил, ожидая, что именно она попросит. В принципе, я уже догадался, что ей надо.

— Не говори Сомову, что со мной случилось. У меня такого никогда не было. Просто нагрузка была в последнее время очень большой… Ладно? Не скажешь? Я тебе добром отплачу.

— Знаешь, Зоя. Мне, честно говоря, нет вообще никакого резона тебя выгораживать. Ты ко мне приставлена, как глаз Саурона, ёлки-палки.

— Кто?

— Всевидящее око. Как надсмотрщик, ограничивающий мою свободу. Но ты мне нравишься, хорошая ты девчонка, не злая, несмотря ни на что. Поэтому… ладно, так и быть, не скажу.

— А я для тебя…

— И ничего даже взамен не попрошу, — махнул я рукой. — Так и быть. Я тоже надеюсь, что это просто усталость.

— Спать хочешь? — спросил Лёня.

Он сидел за рулём светлого четыреста двенадцатого москвичонка. По радио передавали футбольный репортаж, звук был приглушен. За окнами мелькали жилые дома с квадратиками светящихся окон, тусклые фонари, редкие прохожие и встречные машины.

— На пенсии выспимся, Леонид Борисович, — ответил я, и он засмеялся.

Я устало смотрел на всё это ретро и… кайфовал. Ценить каждый момент начинаешь с возрастом, осознавая, что моментов этих остаётся всё меньше и меньше, просто катастрофически мало. Радио, тени, ночь, золотая осень, тесная машинёшка — всё это создавало ламповую, тёплую атмосферу. Я будто оказался на экране кинофильма тех лет…

— Так тебе теперь нескоро, как я понимаю. На пенсию-то, а?

— Вы человек молодой, поэтому я вам так скажу, — глядя в окно, ответил я. — Торопиться смысла вообще нет.

Он усмехнулся.

Спать мне действительно хотелось. Слишком много всего произошло за последние пару дней и сейчас я бы с удовольствием завалился на свою коечку в общаге. Вспомнил бы молодость и даванул на массу. Но сейчас это было несбыточной мечтой. Мы ехали на встречу с кем-то из шишек КПК, Комитета партийного контроля. И, наверняка, меня ждала бессонная ночь. Мне не сказали, но я не сомневался, будет серьёзная проверка. Придётся отвечать на миллион вопросов и, скорее всего, на первом этапе будут использованы спецсредства.

— Поспишь скоро, поспишь. Сейчас познакомишься с начальством, всё расскажешь, а потом я отвезу тебя в общежитие. Ты есть поди хочешь?

— Можно было бы перекусить, — пожал я плечами. — Но могу и обойтись. Вроде не до банкетов сейчас.

— Да, зачем обходиться-то? Покормим, не переживай. Но после, после разговора.

Машина свернула в проулок, проехала метров триста и уткнулась в ржавые железные ворота, высветив лучами фар начерченные белым мелом три буквы. Икс, игрек и зет, перевёрнутый на бок. Три извечные переменные дворового культурного кода.

— Это где мы? — поинтересовался я.

По моим представлениям, мы должны были приехать, если и не прямиком на Старую площадь, то в какое-нибудь подобие пентагона, или в какое-то липовое НИИ на окраине, на худой конец в некую монструозную и неприступную крепость.

Лёня мигнул два раза фарами и ворота со скрипом начали открываться.

— Смазать не могут, — качнул головой он и, когда створки разъехались, прижал газ.

Машина юркнула во двор. Здесь валялись старые ржавые металлоконструкции, людей не было, но имелись небольшие постройки. Мы подъехали к зданию, похожему на гараж и остановились. Снова у железных ворот. Ёлки… Этот гараж мог бы выдержать прямое попадание баллистической ракеты, наверное…

— Как-то интересно у вас тут…

— Конспирация, — кивнул Леонид Борисович.

Въехав в гараж, мы оказались, разумеется, совсем не в гараже.

— Ого…

— Да, Григорий Андреевич, это могут видеть только посвящённые или те, кто уже ничего никому не скажет.

Он повернулся и дружески подмигнул.

— Претендую на первую категорию, — ответил я.

— Это я уже понял, — кивнул он и нажал на газ. — Держись.

Москвичонок взревел и нырнул в черноту. Мы оказались в тоннеле. Освещения не было, лишь короткие обозначения из букв и цифр, нанесённые белой отражающей свет краской. Внезапно появился светофор. Загорелся красный сигнал, и Леонид остановился в месте, где дорога расширялась. Мимо пронеслась машина, ослепив нас фарами.

— Оживлённо, — заметил я.

Он ничего не ответил. Красный погас и мы помчали дальше. Куда, я не знал, но сознание начало рисовать мифические Сталинские бункеры, бронепоезда и кратеры с ядерными боеголовками. Мы проехали несколько перекрёстков, из чего я заключил, что подобных, не бросающихся в глаза въездов должно быть, как минимум, несколько.

Минут через пять мы оказались перед мощным заграждением, похожим на скребок грейдера или ворота из «Звёздных войн». Они медленно открылись, пропустив нас внутрь. Дальше был большой бетонный зал, в котором стояли автомобили. Одна «Чайка», а остальные такие вот неприметные москвичата, волжанки и жиги.

Мы подошли к железной двери. Появился дежурный и провёл в небольшую глухую комнату. Под направленными стволами автоматов, он проверил документы, обыскал, прогнал несколько раз сквозь рамку, как в аэропорту недалёкого будущего, заставил разуться.

Наконец, когда досмотр завершился, нас повели дальше. Два конвойных с автоматами. Мы шли по коридору, напоминающему тюремный. Железные двери усугубляли сходство.

По лестнице мы спустились на три этажа вниз, снова прошли по коридору до дежурного за письменным столом. Он позвал коллег, и первые конвойные передали нас вторым конвойным.

— Строго у вас.

— Ну, что ты хочешь, — развёл руками Леонид Борисович. — Ты чужой, кто тебя знает, что в твоей голове.

— Ну, не бомба надеюсь.

— Я тоже надеюсь, — согласился он. — Но надежды надеждами, а хотелось бы побольше уверенности.

Мы подошли к двери и дежурный, следовавший за нами открыл её большим, практически средневековым ключом. Мундиры на персонале были без погон и знаков различия. Думаю, им бы подошли монашеские балахоны с острыми колпаками капюшонов. Для полноты картины.

— Это что, темница? — усмехнулся я.

— Ну, уж точно не светлица, — кивнул Леонид. — Заходи, располагайся. Скоро к тебе придут поговорить.

Я переступил через порог и… Ну, да, а чего я ждал? Торжественного приёма прямо у генсека? Смотрите, мол, Леонид Ильич, кто у нас здесь. Гость из будущего.

Бетонный бункер три на четыре, отделанный белой плиткой, металлическая лавка, металлический унитаз и умывальник.

— Ни окон, ни дверей, полна горница людей, — усмехнулся я.

— Ну, почему, дверь вот есть. И санузел тоже, совмещённый, правда. Ну, знаешь, скажи спасибо, что я тебя, как товарища привёз, в дружеском стиле. Могли бы ведь, как эту Зою, с отключенным мозгом на карете скорой помощи.

— Ну что же, и на том спасибо.

— Поспи пока, — подмигнул он. — А то кто знает, удастся ли ещё. В смысле, в ближайшее время. Желаю тебе успешно пройти испытания. Парень ты неплохой, мы с тобой сработаемся.

Дверь закрылась, и я остался один. Я всё, всё, абсолютно всё понимал, даже представляя примерно, что именно будет происходить, но подспудно ожидал другого. Как говорится, такой большой, а в сказки верит. Впрочем, ничего страшного не предвиделось.

Я улёгся на холодную железную лавку и закрыл глаза. Вентиляция работала неважнецки. Было душно и влажно. И жёстко. Может, это было уже частью испытания, а может банальной бытовой проблемой.

Уснул я быстро и так же быстро проснулся. Потому что дверь в мою светлицу открылась, и я услышал шаги и голоса. Посетителей было четверо. Довольно молодая черноглазая женщина похожая на ведьму, цыганка, наверное. Её сопровождали доктор в халате и, вероятно, тот, кто будет задавать вопросы, интервьюер. А ещё тираннозавр с пистолетом на боку.

— Сядьте! — приказала цыганка голосом Шахерезады Степановны, той, которая «Я готова».

— Спираль перед глазами крутить будете? — усмехнулся я, отрываясь от своего ложа.

— Пусть лучше лежит, — предложил доктор.

— Принеси нам стулья, — кивнул добродушный и улыбчивый интервьюер охраннику. — На стул посадим. И сами тоже присядем. Разговор долгий предстоит.

Тот молча вышел и вернулся с товарищем. Они внесли четыре стула, которым кое-как нашлось место в этой комнатушке.

— Присаживайтесь, товарищи.

Меня посадили на стул. Доктор померил давление, уточнил мой рост и вес и, раскрыв чемоданчик, начал готовить снадобье.

— Сейчас сделаем укольчик, — сказал он себе под нос, набирая в шприц прозрачную пенящуюся жидкость из бутылька.

— Тиопентал натрия? — продемонстрировал я свою осведомлённость. — В одном американском фильме, жена выяснившая, что её муж двадцать лет скрывал от неё, что был шпионом, и пользуясь тем, что ему вкололи «сыворотку правды», спрашивает, ты когда-нибудь…

— Закатывайте рукав, — оборвал меня доктор. — Работайте кулаком.

Понятно… Он склонился надо мной и туго затянул на бицепсе резиновый жгут.

— Хорошо. Хватит-хватит!

Локтевой сгиб пронзила острая боль.

— Док, твою мать! Ты этой иглой уже лет десять колешь? Тупая иголка!

— На тех, кому жить осталось мало, жалко тратить матерьялы, — улыбнулся доктор, закачивая мне в вену полный шприц отравы.

Я почувствовал, как по вене потёк огонь. От места инъекции к плечу, по груди… А потом горячо стало всему телу.

— Посмотри мне сюда, — отодвинула дока Шахерезада и указательным пальцем ткнула себя в лоб над переносицей.

— Какие у вас глаза выразительные, Шахерезада Степановна. Вы мне чего вкололи? Наркоту что ли? С такими сиськами вам бы на шесте крутиться, а не людей гипнотизировать! Простите…

Стало смешно. Твою мать! Во дела! Когда-то я уже проходил через такую процедуру. Но препарат был явно другой, такого эффекта точно не было. Меня конкретно накрыло. Твою мать! Эпическая сила! Во вштырило! Давление наверно было тысяча на тысячу. В ушах гремели наковальни, по вискам бежали струи пота… Я буквально весь покрылся потом.

— Неэстетична правда, да? — громко засмеялся я. — Уродлива и зловонна! Воняет дерьмом ваша правда!

Ух… поплыли круги. И треугольники. Пролетел мультяшный барашек. Капец…

— Если дотронешься, — шикнул я на доктора, протянувшего руку, чтобы потрогать мне лоб, — я тебе палец сломаю.

— Смешно, — брезгливо усмехнулся он и опустил ладонь мне на голову.

И тут же раздался страшный крик. Я бы даже сказал, нечеловеческий. Док отлетел в сторону, а на меня набросились два вертухая.

— Шахерезада Степановна! — закричал я.

— Я готова, — ответила она точно, как кукла из «Необыкновенного концерта», и я почувствовал, как всё тело расслабилось и налилось тяжестью. Мне очень захотелось спать, и я закрыл глаза.

— Где я? — прошептал я.

— Между небом и землёй… — ответил умиротворяющий голос в голове.

18. АМПЛИОПУХ

Разумеется, я не спал. Но какое-то время было ощущение, что это сон. Потом стало казаться, что за происходящим я наблюдаю со стороны. На меня сыпались вопросы, много вопросов, один за другим.

Доктор ушёл. Тираннозавр ушёл. Мы оставались втроём. Шахерезада маячила где-то на фоне, а главным был человек-вопрос. Он хотел казаться добродушным и даже весёлым, но, на самом деле, весёлым был я. Мне было смешно, но я скрывал это, старался не рассмеяться. Вернее, я со стороны следил за тем, чтобы моё лицо не растягивало губы в улыбке и не смеялось.

Но это было крайне непросто, ведь у этого любопытного почемучки постоянно что-то случалось с физиономией — то отрастал нос и обвисал, превращаясь в хобот, то уши увеличивались и начинали хлопать, то ещё что-нибудь.

Смешны были не сами клоунские метаморфозы, смешно было осознавать, что вся эта бредятина происходит с моим собственным разумом.

Ещё и Шахерезада старалась. В глубине сцены действительно появился шест, и она такое там вытворяла… Блин… какая сцена, я же в камере с белыми кафельными стенами…

— Назовите своё имя.

— Когда и где вы родились?

— Сколько вам лет?

— Когда погиб ваш отец?

— Были ли у вас контакты с иностранными гражданами?

Были, были, как не быть, записывай, сынок, или запоминай!

Скрывать было нечего, более того, я сам хотел поделиться и рассказать о том, что всех нас ждёт в совсем недалёком будущем, поэтому слова лились из меня потоком, обгоняя друг друга, сталкиваясь и перепрыгивая. Они стремились долететь до записывающего устройства, как можно скорее. А я смотрел на себя со стороны и удивлялся. Я тараторил, будто старался максимально быстро выговорить длиннющую скороговорку и боялся не успеть. Горбачёв, Горбачёв, Горбатый, Меченый, Яковлев, Пуго, Янаев, Ельцин….

— Назовите последнее место службы и должность.

А вот тут… Нет, я же подписывал бумагу… Нет. Эту информацию я сообщить не мог. Рот открылся, и я даже набрал в лёгкие воздух. Ну, то есть, не я сам, а вот это отчуждённое от меня тело.

«Не смей!» — крикнул я ему, и оно… послушалось…

Тело, обладающее головой, глазами, гортанью, языком, губами и зубами, послушалось меня и… выдало совершеннейшую ахинею. Бессвязный набор слов.

Весёлый клоун, задававший вопросы сделал изумлённое лицо и повернулся к Шахерезаде, стыдливо прикрывающей грудь и лоно, как если бы она изображала рождение Афродиты, писанное кистью Боттичелли.

— Позовите доктора, — воззвал к ней мой дознаватель и продолжил осыпать меня новыми вопросами.

Но самое любопытное уже случилось. Я смог управлять своим развязавшимся языком. Смог единожды, смогу и ещё. Я попробовал. Сначала выходила полная белиберда, но потом мне удалось выдавать фразы, наполненные смыслом.

В общем, может, это из-за временнóго переноса, а, может, и по какой-то другой причине, моё сознание стало способным противостоять химическому коктейлю, подкреплённому гипнозом Шахерезады.

Допрос длился несколько часов и к его завершению я уже был полностью обессиленным. Появился доктор со скорбным лицом и провокационно отогнутым средним пальцем, примотанным к шине. Он намешал мне ещё снадобий и после этого я отключился. А когда включился снова, обнаружил себя в светлой комнате с большим окном.

Я лежал в удобной большой кровати с белоснежным бельём. Комната походила на гостиничный номер. Телевизор, стол, телефон, акварель с изображением Кремля, воздушные тюлевые шторы на окне.

Я осторожно пошевелился. Всё было цело, ничего не болело, даже голова. Во рту было сухо, но на столе стояли три бутылки «Нарзана». Я потянулся и сел на краю постели. Хм… Ночные приключения я помнил хорошо, помнил ощущения и видения, включая хобот следака и отставленный палец дока. Впрочем, палец, похоже, был не видением.

Я поднялся и подошёл к столу, взял открывашку, сорвал крышечку и с жадностью начал пить шипучую солёную воду. Подошёл к окну. Вид был на внутренний двор. Многоэтажный колодец, внизу машины, технические работники и мирная картина жизни. В дверь постучали.

— Минуточку!

Я быстро натянул брюки, аккуратно повешенные на спинку стула, и подошёл к двери. Ну, точно, гостиница… Глянул в глазок. Горничная.

— Обслуживание в номерах, — произнесла она.

Хм… Я открыл дверь и отступил в сторону. Девушка закатила в номер тележку, застучавшую колёсиками по красивому наборному паркету.

— Доброе утро, — сказала она. — Это ваш завтрак.

Она мило улыбнулась, сдёрнула салфетку и выпорхнула в коридор. Завтрак выглядел впечатляюще, и я почувствовал, что страшно голоден. На тележке стояло две тарелки с омлетом, хлеб, булочки, масло, ветчина, стакан сметаны, сыр. И серебряный кофейник с чашкой. Всего было много, из расчёта на двоих человек, а то и на троих.

Дожидаться, пока придёт ещё кто-нибудь, я не стал и накинулся на еду. В две минуты всё было проглочено, съедено и выпито. Я умылся, принял душ и вышел из номера. Огляделся. Вроде обычный гостиничный этаж. Интересно. Повернулся и двинул по коридору в сторону фойе.

Почти в тот же момент оттуда вышел человек и отправился мне навстречу.

— О, уже не спит, уже готов, — издалека прокричал он. — А я думал, придётся расталкивать тебя, Григорий Андреевич.

Это был Леонид Борисович. Он выглядел довольным и оживлённым.

— Ну что, как самочувствие? Не слишком тебя измучили вчера?

— Нормально, — сдержано кивнул я.

— Нормально, — повторил он и засмеялся. — Да уж, Элеонора раз десять о тебе спросила уже.

— Элеонора? Это ваш медиум?

— Специалист по психиатрии. Чем ты её впечатлил?

— Наверное, комплиментами, — усмехнулся я. — А док?

— Доктор что ли? Нормально. До свадьбы заживёт.

— Палец?

— Да. И психологическая травма. Теперь Элеонора им занимается. Ладно пойдём, будем разговаривать.

Он от нетерпения потирал руки.

— А где мы? — уточнил я.

— Это наша гостиница ведомственная. Тут у нас и НИИ имеется, занимаемся разными штуками.

— Жужжалка?

— Разными.

— А где мы вчера были?

— Узнаешь, всё узнаешь, не торопись.

Мы спустились на лифте на минус третий этаж и, пройдя по коридору, подошли к двери с табличкой «VII». Леонид нажал на ручку и прошёл вперёд, включил свет и махнул мне.

— Заходи-заходи, не робей.

Я шагнул. В дальнем углу у двух стен стояли два старомодных кожаных дивана и ещё кресло, а посреди комнаты — довольно длинный деревянный полированный стол с приставленными стульями. Всего шестнадцать.

— Располагайся.

— Большое совещание?

— Нет, ограниченный состав. Только самые доверенные лица. Присаживайся на диван.

Я уселся под портретом Ленина, висящем на стене. Но только сел, сразу пришлось вставать. В комнату вошёл Николай Спиридонович, тот старик с квартиры. Вместе с ним пришёл лощёный товарищ с тёмными зачёсанными назад волосами. Был он в тёмном костюме в тонкую полосочку и пахло от него иностранным парфюмом, а на носу громоздилась импортная оправа. Настоящий партийный босс.

— Привет, честной компании, — кивнул нам старик. — Вот, Игорь Сергеевич, это Стрелец. Младший, Григорий Андреевич.

Шеф подошёл ко мне и протянул руку.

— Сердечно рад, — серьёзно сказал он.

— Я тоже, — стандартно ответил я и потряс протянутую руку.

— Воронцов, — назвался он. А ты, значит, и есть Стрелец, да?

— Так точно.

— А я знал отца твоего, — сказал он, пристально всматриваясь в моё лицо. — Похож. Похож, да, Николай Спиридонович?

— Похож, — улыбнулся тот.

— Ну, ладно, товарищи, давайте к столу, пожалуйста, чтобы не размягчаться на диванах. По заветам Ленина. Сегодня побеседуем вчетвером.

Мы расселись.

— Ну что, — обвёл всех глазами Воронцов. — Информация к нам пришла интересная, мягко говоря. Направление крайне тревожное, объём значительный, степень правдоподобия высокая. Я правильно излагаю?

— Правильно, — кивнул старик.

— Значит первое, с чего нужно начать, это систематизация и анализ. А затем и реагирование, то есть планирование и, соответственно, реагирование. Правильно? Товарищ Прокофьев, что там с трансмиттером?

Леонид Борисович откашлялся.

— В общем, — начал он, — я с командой Жужжалки связался. Не было девятого сентября передачи. Вообще никакой. Но были зафиксированы искажения фона. Такое, говорят, ощущение, будто сигнал кто-то специально и очень сильно исказил, буквально смазал. Но кто бы это мог? У нас не то, что оборудования такого нет. У нас даже понимания нет пока, как это возможно.

— Разрешите? — кивнул я.

— Да, пожалуйста, товарищ Стрелец.

— По идее… — задумавшись, произнёс я. — По идее, если идёт перенос, сигнал должен распространяться по всему пути переноса, верно?

— В том-то и дело, — подтвердил Леонид. — По всему маршруту в радиодиапазоне. Стало быть, либо ты врёшь, может, даже и сам того не осознавая, понимаешь? Техники такие есть. Вот… Либо ты врёшь…

Я покашлял.

— Ну, извини, мы же всё должны рассматривать, все варианты. Но тебя проверили. Ещё не все отчёты получены, но уже понятно, что ты уверен, что говоришь правду. А это значит, кто-то, имеющий доступ к соответствующему оборудованию, постарался, чтобы никто не узнал о твоём переносе. В общем, кто-то хотел скрыть информацию о твоём появлении.

— Я правильно понимаю, что вам неизвестны никакие другие случаи переноса?

— Совершенно правильно. Я, честно говоря, вообще не верил в эту хренотень.

— Товарищ Прокофьев, — одёрнул Лёню шеф. — Давайте соблюдать всё-таки…

— Да, простите, Игорь Сергеевич. Я поначалу думал, что Стрельца закодировали, чтобы к нам подослать. Но это не соответствует, как мы поняли. Тут ещё вот какое дело, эксперименты по Жужжалке у нас ведутся в секретном режиме, профессура работает, не покладая рук, но никакими серьёзными открытиями похвастать не может пока. Я им про Григория Андреевича пока не говорил. Думаю, пусть всё идёт, как идёт, а то нарушим что-нибудь и вообще не откроют свой временнóй скачок.

— А расшифровать сообщение удалось? — спросил я.

— Это да. Система сокращений давно отлажена. НЖТИ, как я и говорил, позывной излучателя, а остальное — зашифрованный временной рубеж. АМПЛИОПУХ — означает, что во время переноса произошёл сдвиг по отношению к первоначальным событиям. АМПЛИ О ПУХ, два слова, разделённые буквой «о», «амплитуда» и «ПУХ», аббревиатура. Чтобы в пакете передачи было всегда одно целое. Значение в данном случае: АМПЛИТУДА ПОЗИЦИИ УТОЧНЕННОГО ХРОНОВХОДА. А цифры — это дата и предполагаемые географические координаты.

— И как это вообще работает?

— Так никак не работает, говорю же. Работы пока не дали никакого результата.

— А что значит, произошёл сдвиг по отношению к первоначальным событиям?

— Понятия не имею, — пожал он плечами. — Со специалистами говорить надо. Но это, как я понимаю, нужно комиссию назначать.

— Да, — кивнул Воронцов, — товарищ Львов, вы комиссию, пожалуйста поскорее назначьте, не затягивайте.

— Да, у меня уже всё готово, — кивнул Николай Спиридонович и положил перед шефом лист бумаги. — Осталось подписать только.

— Отлично, отлично. Давайте ваши соображения по Весёлкину, товарищи. Григорий Андреевич, вы что думаете?

— Весёлкина нужно проверить, я считаю. Провести по протоколу, который был применён ко мне.

Участники собрания переглянулись. Что?

— Я думаю, это было бы самым эффективным… Дело в том, что он, разговаривая со мной, явно демонстрировал знания будущего, а также желание его исправить. Однако некоторые моменты в его поведении кажутся мне… неоднозначными. Например, направление меня в командировку по линии ГРУ под легендой испытания для зачисления в спецшколу КГБ, вернее сразу в институт общественных наук при ЦК КПСС. Легенда представляется неудовлетворительной.

— Но вы же согласились? — нахмурился шеф.

— Согласился, — кивнул я. — Но на тот момент я ещё не был уверен в том, что Весёлкин, как и я имеет опыт перемещения.

— Мы до сих пор можем лишь предполагать это, — сказал Воронцов.

— Он сумел заинтересовать меня своим предложением. Мне хотелось понять, почему не совпадают последовательности событий из реального прошлого и из нового проживания этого же периода времени. Кроме этого, я действительно решил поступать на службу.

— В КГБ?

— На тот момент, да. Так вот, задание, как вам известно, было не учебным. И, думаю, было бы небезынтересным получить доступы к материалам по допросам этой самой Дориш на предмет выяснения её связи с Весёлкиным.

Все снова переглянулись.

— Следующее соображение. Встреча на оперативной квартире. Как вам известно, Весёлкин использовал жилплощадь скончавшейся гражданки для того, чтобы составить со мной разговор. На встрече он говорил о необходимости сохранения СССР. Не исключаю, что это является его действительной целью.

Я обвёл всех глазами. Да, отец им доверял. Если, конечно, письмо было подлинным… Но меня с этими людьми пока связывала, по сути, только вчерашняя ночь. И то, растопить недоверие она помогла им, а вот мне пока принесла только новый опыт.

— Было бы неплохо изучить его связи и действия, я имею в виду операции, которые он проводил в последнее время. Опять же хорошо было бы вникнуть в суть происходящего между ним и полковником Сёмушкиным из МВД. Я, со своей стороны, мог бы продолжить с ним сотрудничать. Но Сёмушкина пока интересует исключительно фигура Весёлкина.

— М-да… — вздохнул Воронцов, — с Сёмушкиным нужно продолжать. Да и с Весёлкиным тоже, по большому счёту. Вам есть, что добавить?

— Да, — кивнул я. — Имеются соображения общего характера. Полагаю, на основе уже изложенных мной фактов, и того, что ещё предстоит рассказать, нужно начинать готовить программу реформ. И, разумеется, программу мер по предотвращению негативных событий и так называемых точек бифуркации для недопущения катастрофы. И больших точек, и малых. Это чрезвычайно объёмная задача, просто колоссальная, поэтому нужно скорее за неё браться. Она не сводится к смене или устранению отдельных персон. Это ничего не изменит или изменит мало что. Нужно решить массу накопившихся противоречий, запустить новые процессы, сдвинуть поистине тектонические плиты. Для этого придётся подключить, а до этого найти или воспитать, прогрессивные и передовые силы в партии, отправить почти всё политбюро на пенсию, создать широкую группу историков, экономистов и юристов для разработки новой общественно-политической системы и не допустить разбалансировки и слома старой. Кроме того, сейчас, насколько мне известно, пишутся конституции союзных республик. Этот процесс нужно отменить и переформатировать. Вообще, нужно переходить к оставлению республиканским органам лишь небольшого объёма полномочий.

Никто особой радости не выразил, что можно было бы списать на выдержку и не желание проявлять показные эмоции, но было что-то ещё. Были какие-то соображения или даже возражения у ребят. Вряд ли, конечно, в ядре Комитета партконтроля собрались матёрые либералы и западники, которые спят и видят, как разделить огромную страну на части.

— Прошу прощения, — нахмурился я. — Я что-то не то говорю? Ересь какую-то или что похуже?

— Нет-нет, — с фальшивой улыбкой ответил Воронцов. — Всё правильно, большое спасибо за примерный план предотвращения развала страны. На самом деле это огромная проблема недалёкого будущего и надвигающаяся катастрофа, чудовищные результаты которой нам вскоре придётся ощутить на себе.

— Это совсем не план, Игорь Сергеевич, — развёл я руками. — Это всего лишь предположения, что нужно для начала его составления. Думаю, что даже и его составление не вполне будет возможно без привлечения широкого круга специалистов. Конечно, тут возникнет проблема соблюдения уровня секретности, но я полагаю…

— Погодите, товарищ Стрелец, не неситесь так быстро, — ответил шеф. — Николай Спиридонович, объясните, пожалуйста, что у нас к чему.

Николай Спиридонович откашлялся.

— Тут такое дело, Гриша, — начал он…

19. Служу Советскому Союзу

Николай Спиридонович нахмурился, ещё раз откашлялся, потёр шею и глянул на Воронцова.

— Игорь Сергеевич, может, я после совещания уже, так сказать в частном порядке доведу до товарища Стрельца положение?

— Ну… — развёл руками шеф, — давайте так, я не возражаю. Здесь мы уже, всё равно заканчиваем. Я согласен с товарищем Стрельцом по поводу разработки и Сёмушкина, и Весёлкина. Мы, безусловно, очень даже заинтересованы в сборе данных по этим двум фигурам. В наше время, кто имеет информацию, тот и может претендовать на… объективность. Тем более, если Весёлкин действительно окажется связан с Жужжалкой в будущем и будет проводить мероприятия по линии КГБ, нам пригодятся результаты разработки. Понимаете меня, товарищи? Нам это нужно понимать, чтобы успеть присоединиться к этому делу и прийти к финишу не последними.

Я посмотрел на него с плохо скрываемым удивлением, глянул на остальных, но они опустили глаза вниз и внимательно изучали свои записи.

— Николай Спиридонович, составьте план, — продолжил Воронцов. — Продумайте, кого из личного состава можно задействовать и по каким направлениям. Что касается Стрельца…

Шеф помолчал, задумчиво глядя на меня.

— Во-первых, продолжаем сеансы с Элеонорой для составления полной хронологической картины. Сколько там ещё нужно?

— Около трёх сеансов, — кивнул Леонид Борисович.

— Не мало? Ну… смотрите сами, вам виднее. Ну, и внедрение. Полагаю, никаких школ товарищу Стрельцу проходить не нужно, учитывая его опыт участия в боевых действиях и других операциях. Мы вполне можем его засчитать даже без соответствующих документов, принимая, так сказать, к сведению, его признания. Готовьте, товарищи, используйте всю необходимую базу. И давайте будем работать. Прошу вас планы мероприятий составить до завтрашнего дня. Завтра всё пройдём, утвердим и начнём. А вы, товарищ Стрелец, пока можете возвращаться в общежитие. На первом этапе постараемся привлекать вас без отрыва от производства. Всё, на этом совещание считаю законченным.

Воронцов поднялся, блеснув очками, пожал всем присутствующим руки и заторопился на выход. Деловой и нацеленный на успех. Эффективный, бляха, менеджер. Вот только у меня осталось такое чувство, будто он нихрена не понимал в том, что тут нёс. После его ухода повисла пауза, я бы даже сказал, тяжёлая пауза.

— Николай Спиридонович, — кивнул я. — Что вы хотели мне сказать в частном порядке?

— Я? — нахмурился он. — Ах, да… Ничего особенного… У нас сейчас проходит подготовка к структурной реформе. Это информация секретная, но, думаю, тебе можно сказать, доверие за доверие, так сказать. Мы будем вливаться в госбезопасность. Принято решение об укреплении конторы и придании ей новых полномочий…

— Что-что⁈ — воскликнул я.

Я прямо обалдел. Какого хрена! Выходила невероятно херовая картина. И это было ещё очень и очень мягко сказано.

Леонид приложил палец к губам и кивнул в сторону двери.

— Да, рабочий момент, ничего особенного, — кивнул Львов и тоже приложил палец к губам. — Решение принято на самом верху. Но это, товарищи, не наше дело. Нам нужно выполнять приказы руководства. Задание товарища Воронцова вы все слышали, поэтому давайте приступим к делу. Ты, Григорий, можешь быть свободным сейчас, возвращайся в больницу к своей опекунше, забирай её и вези в общежитие. Полагаю, как использовать информацию о её ужасающем состоянии здоровья, не позволяющем продолжать службу, пояснять не надо?

Я хмыкнул.

— Ну, и отлично. А завтра мы тебя вызовем на кафедру, или к проректору, посмотрим. Она, естественно с тобой пойти не сможет, и мы отвезём тебя в лабораторию к Элеоноре.

Я сжал зубы, чтобы не сказануть в сердцах что-нибудь резкое и встал из-за стола. Товарищи мои тоже встали и молча вышли из зала. Мы снова прошли по коридорам, поднялись на лифте на первый этаж, миновали пункт тщательного досмотра и вышли в фойе обычного советского учреждения.

Самый обыкновенный холл, мраморный пол, стекляшка вахтёра, вертушка, охранник, служебный телефон. Вышли на крыльцо и спустившись по ступенькам широкого крыльца, подошли к москвичонку Прокофьева.

Я обернулся. Обычное здание со снующими служащими, почти как в «Служебном романе». Хм. «НИИ коммунальных систем малых городов».

— Хорошо замаскировались, — кивнул я.

— Садись уже, — хмуро бросил Львов и, открыв дверь, уселся на переднее сиденье.

Прокофьев забрался за руль, а я — назад.

— Не хлопай дверью, — предупредил Леонид.

Вчера в темноте я не заметил, интерьер был обит бордовой кожей и выглядел очень даже представительно.

— Машина по спецзаказу изготовлена, — пояснил он, заметив мой взгляд — Движок форсированный. Быстрее самолёта летает.

— А крылья имеются? — усмехнулся я.

— Разумеется, и табличка «Фантомас». Как без этого? Мы же КПК.

— Ага, пока ещё, — покачал я головой.

— Ты, Гриша… — грустно сказал Николай Спиридонович, — не иронизируй…

— Как же не иронизировать? — возразил я. — Провели вы меня. Отец сказал, что если…

— Да ты погоди, отца-то своего не трогай пока. Давай поговорим сначала. По душам. Поехали, Лёня, на дачу ко мне.

— Да, я понял, Николай Спиридонович, — кивнул тот.

— Там, в зале, в принципе, не должны слушать, но по нынешним временам лучше перестраховаться, — слегка повернулся ко мне Львов. — На даче поговорим спокойно. Наслаждайся пока ностальгическими видами. У вас-то там, теперь капитализм царит, человек человеку волк, а здесь вот она, власть рабочих и крестьян. Малость подпорченная и молью побитая, но пока ещё не проданная и окончательно не растоптанная, извини за брюзжание.

Я не ответил и молча уставился в окно. Вид мне нравился. Вид грел мне душу. Дорогая моя столица и золотая Москва, кумач, усталое, но ещё тёплое солнце, дымок в воздухе и арбузная свежесть по вечерам. А ещё лица людей. Не измученные, не загнанные, не потерянные, но радостные и спокойные. А вот моя ситуация в целом получалась весьма хреновой.

По любому выпадал мне валет с лицом Весёлкина. Хоть через ментов, хоть через чекистов, хоть через всех остальных. Теперь вот, оказывалось и партконтроль Андропову передавали. Ну и дела. В моё время ничего подобного не происходило.

Но тут было два варианта объяснения — либо эти структурные изменения реально были проведены, но остались засекреченными и данные архивов ещё не обнародованы, либо… Либо это всё началось уже после появления Весёлкина. Мог он запустить такую движуху? Мог, наверное… Прям Мефистофель, сука…

Лёня вдруг резко крутанул руль вправо, влетел во двор, спугнув голубей, бросившихся в разные стороны, просквозил на другую сторону, нырнул в узкую и тёмную арку и выскочил на дорогу, ведущую в противоположную сторону. Вжал газ и заставил машину рвануть вперёд распугивая других участников движения.

— На хвост сели? — нахмурился я.

— Нет, на всякий случай. Николай Спиридонович любит перестраховываться.

Он улыбнулся и глянул на Львова.

— Ты езжай, Лёня, и не болтай, — сердито отозвался тот. — За дорогой лучше следи.

Мы проехали стройки Крылатского, промчались по большим проспектам и бульварам, ощутив мощь, энергию и бесконечную силу государства российского.

Минут через двадцать дорога свернула в сосняк, и мы поехали по тенистому сказочному лесу. За сосняком вдруг появились широкие луга и пасущиеся коровы. Перескочив по мостику через речушку, мы въехали в небольшую деревеньку, перед которой даже знака не было. Доехали до сельского магазина и повернули в узкий переулок, где практически сразу упёрлись в деревянные ворота.

— Пойди, Гриша, открой, — попросил Львов и протянул мне ключ.

Я вышел и втянул полной грудью сладкий деревенский воздух. Кто-то топил дровишками, тянуло дымком. Я отомкнул висячий замок и раскрыл створки. Они распахнулись легко, даже не скрипнув. Участок оказался довольно большим. За воротами находились гараж, сарай, чёрная покосившаяся банька и бревенчатая изба, небольшая и старая.

— Заходите, гости дорогие, — кивнул Николай Спиридонович. — Сейчас чайник согреем, чайку с травками соорудим, пряники, мёд, варенье. Жена сама варит, между прочим.

На веранде висели пучки травы, наполняя помещение сумасшедшим ароматом.

— Ого, — покачал я головой. — Вы сами травы собираете?

— Это уж с июня висит, снять не можем, пересохла давно, выбросить надо.

— Вы что, такой аромат.

— Да какое там. Проходите в дом, давайте… Не разувайтесь.

Пройдя через низкую дверь, мы оказались в просторной комнате с печью, столом и кухонными шкафами.

— Давайте, давайте, идите за мной.

За этой комнатой было что-то вроде кладовой. Довольно большое помещение с полками, уставленными пустыми банками, коробками, пакетами и упаковками с сахаром, солью, макаронами, спичками и тушёнкой. В полу был вырезан люк, ведущий в погреб. Львов наклонился, потянул за кольцо и откинул тяжёлую крышку люка, сбитую из толстых досок. Вниз вела приставная лестница.

— Лезь, Лёня, — кивнул он. — Свет включи. Гриша, давай за ним.

Мы полезли. Сам он тоже спустился за нами. В погребе было прохладно и влажно. На полках стояли банки с соленьями. Огурцы, помидоры и целый стеллаж с пустыми банками. Леонид подошёл к нему и, легко отодвинул его в сторону. Банки тревожно задребезжали, но устояли, не попадали. За стеллажом показалась замшелая кирпичная стена.

Он на несколько секунд замер, отсчитывая нужный кирпич и с силой надавил на него. Раздался звук включившегося механизма, и одна плита в полу съехала в сторону, открыв бетонные ступени. Леонид уверенно спустился по ним в следующее помещение, и я снова двинулся за ним.

Теперь мы оказались в большом бетонном бункере, оборудованном под домом. Тут было сухо и светло. Вдоль одной стены стояли шкафы, имелся большой белый экран, ктнопроектор, письменный стол, диван, кресло и стулья. А ещё бак из нержавейки, вероятно, с питьевой водой, сухари и опять тушёнка.

— К ядерной войне готовились? — спросил я.

— Война, не война, но месяц здесь протяну без вопросов, — усмехнулся Львов. — Видишь, как тебе доверяю, в самое логово притащил. У меня даже жена не догадывается, что именно тут находится и как сюда попадают солдаты революции.

— Благодарю за доверие, — вздохнул я.

Я бы не удивился, если бы у него это было не единственное «логово». Скорее, удивился бы, окажись это не так.

Николай Спиридонович подошёл к шкафу и достал бутылку без этикетки.

— Коньяк, — сказал он, — товарищ из Узбекистана привозит. Вы такой не пили. Никакой «Луи тринадцатый» рядом не стоял. И четырнадцатый тоже.

Он поставил на стол бутылку, три мельхиоровых стопарика с изображением глухаря и коробку конфет «Ассорти».

— Лимон забыл прихватить, ёлки… — покачал он головой. — Ну, ладно, так как-нибудь. Давай, Лёнь, плесни нам на донышко. Что приуныл, Стрелец? Съешь конфетку и скажи, не разучились у вас такие делать?

— У нас такие чудеса с пальмовым маслом творят, вам и не снилось, — усмехнулся я и взял в руку рюмашку.

— За победу, ребятишки, — подмигнул Львов.

Мы выпили.

— Значит, ваш Воронцов человек Андропова? — спросил я после молчания.

— Хочет им стать, но пока нет. Нет, наоборот, Андропов его желает раздавить и забыть, что был такой. А на его место поставить своего человека.

— И как это стало возможным? — покачал я головой. — Не понимаю… Стражи революции, незримое око, партийная чистота, суды чести, секретные операции, справедливость, неотвратимость. Ведь перед вами трепетали даже генсеки. Как могло случиться, что вы, яростные судьи и палачи, превратились в… даже говорить не хочется во что…

— Видишь ли, — пожал плечами Львов и кивнул Прокофьеву, чтоб тот налил ещё, — как бы это сказать… В общем, после гибели твоего отца дела пошли не так, как хотелось бы. Короче говоря, растратили мы и материально-техническую базу, и способность воздействовать на политические фигуры, продвигая свои решения. Сейчас главными игроками на поле защиты и справедливости стали Андропов и Щёлоков. А раньше был товарищ Ян. В общем, подвинули нас. Поэтому, говорю прямо и без обиняков, те задачи, которые ты называл на совещании… они, конечно, правильные, только мы их не потянем. Скорее всего…

Повисла долгая пауза.

— Погодите, — наконец, сказал я. — А как же все эти тоннели, подземные города, ведомственные гостиницы, фея Элеонора, в конце концов?

— Ну, кое-что сохранилось, — пожал плечами Леонид, — а вот политического влияния почти не осталось.

— Не понимаю, — нахмурился я. — Пельше вроде же до конца жизни будет на своём месте сидеть и…

— Слушай, — покачал головой Львов. — Причём здесь Пельше? Он лично занимается разбором аморального поведения рядовых партийцев, пьянками, любовницами и злоупотреблениями служебным положением. Он никогда ничего не решал, это чистой воды дымовая завеса. И вот сейчас нас всех пытаются привести к тому, чтобы только эту чепуху и оставить на повестке.

— Материальную базу пытается перетянуть на себя КГБ, — добавил Прокофьев. — А Воронцов занимается тем, чтобы как можно более полно включить все наши службы в структуру КГБ.

— Получается, что напрасно я вам доверился, — усмехнулся я. — Всю мою инфу он прямиком Андропову и сольёт. И, простите, какого ляда он распоряжения давал по разработке Весёлкина?

— Не сольёт пока, — подмигнул Николай Спиридонович. — Он хочет себе хорошую должность добыть, чтобы на коне в КГБ въехать. Разрабатывает всех, кого можно, компру добывает, готовит козыри. Потом, конечно, выложит на стол, но пока — нет. Пара месяцев ещё есть.

— Николай Спиридонович, — нахмурился я. — При таком раскладе с Элеонорой я заниматься не буду. Исключено. Зачем мне выдавать ценную информацию?

— Зря, — усмехнулся он. — Эля баба хоть куда. Не понимаешь, от чего отказываешься.

Лёня засмеялся. Мы выпили ещё.

— И зачем вы доложили обо мне Воронцову?

— Ты позвонил на номер, побывал на квартире, понимаешь? Были задействованы медики. Отчёты пошли, скрыть невозможно. Но из того, что ты говорил под гипнозом, он не всё получил.

— На вот, посмотри, — заговорщицки подмигнул Львов и, взяв со стола папочку с надписью «Дело», передал её мне.

Я потянул за тесёмочки и раскрыл папку. Там лежало несколько фотографий. На первой из них отец встречал маму из роддома. Он держал на руках свёрток, в котором находился я, а мама усталая, но улыбающаяся стояла рядом с гвоздиками в руках.

Только в отличие от фоточки из семейного альбома, здесь были ещё нестарый Львов и молодой Прокофьев. Значит Лёне за полтинник, а выглядит значительно моложе. Я бросил на него быстрый взгляд и сразу отвёл глаза.

На остальных фотографиях тоже был отец в различные моменты жизни, и везде с ним рядом находились вот эти два человека.

— Неразлучные друзья, — покачал я головой, внимательно изучая каждый снимок, разглядывая, как говорится, каждый пиксель.

— Вот Фома неверующий, — усмехнулся Лёня.

— Как погиб отец? — спросил я. — В семье была версия, что произошёл несчастный случай во время учений.

Они оба сделались серьёзными и уставились на меня.

— Он погиб, — начал Николай Спиридонович и, плотно сжав губы, замолчал на некоторое время. — Он погиб, защищая товарища Яна…

— Боюсь, потребуются пояснения…

— Особо и объяснять нечего. Товарищ Ян создавал всю систему. Он всегда лично занимался оперативными вопросами, управлением. Всем вообще. Он и был бессменным руководителем нашей организации. Разрабатывал правила, устав, кодекс.

— И кому он перешёл дорогу?

— Шутишь? — усмехнулся Львов. — Проще сказать, кто НЕ точил на него зуб.

— Без сомнений, это контора. Они разработали операцию и реализовали.

— Точно? А почему именно они?

— Точно, я знаю абсолютно точно. Товарищ Ян держал за жабры всех, а уж Андропова… Тот очень боялся всегда, очень. И было отчего. Да и Суслов, Черненко тот же. Они просто не дышали, когда товарища Яна видели. У него имелись материалы на каждого из этих гусей лапчатых. И на генсека тоже. Причём материалы железобетонные, стопроцентные.

— Ну, а почему его раньше не устранили, в таком случае?

— Руки были коротки. Ну, а тут ударили по всем фронтам. Товарища Яна ликвидировали, сразу несколько сфабрикованных дел открыли по другим руководителям, нас с Лёней отстранили. Не знали наших настоящих функций. В общем, произошёл разгром. Давай, Лёня, по последней.

— Как именно погиб отец?

— Узнаешь ещё. Расскажу потом как-нибудь.

— Вам известно, кто его убил?

— Есть предположения. Доказательств нет.

— И кто это? Андропов? Кто? Кого вы подозреваете? Щёлокова?

— Погоди, не гони коней. Молодёжь, всё сразу им подавай, на блюдечке с каёмочкой.

— Точно, усмехнулся я. Молодо-зелено.

— Ну, — развёл он руками, — выглядишь молодо, да и по факту, сколько тебе? В общем улик у нас нет, а всё остальное домыслы. Хочу, чтобы ты сам составил мнение, но голова должна быть холодной.

— А материалы эти где? Компромат.

— Это не просто компромат, там результаты огромной работы. Агентурной, следственной, оперативной, политической.

— А почему эти документы не были обнародованы?

— А потому, что это очень серьёзная игра. Тебе ли не понимать? Игра с максимальными ставками! Тебе сколько лет, вообще-то, чтобы такие пионерские вопросы задавать?

Я замолчал.

— Не волнуйся, всё узнаешь. Если захочешь. А материалы находятся частично у меня, частично у Лёни, а частично были у твоего отца. Где они сейчас неизвестно. Только не вздумай их упомянуть, хоть где-нибудь. Ясно? Ты, как я понял, с сывороткой правды справился, да? Вот и запри эту информацию в такой сундучок, чтобы ни одна Элеонора не докопалась Это не шуточки тебе.

— Ясно, — кивнул я.

— В общем, Григорий Андреевич, что ты планируешь делать? — спросил у меня Львов.

— Какой хороший вопрос, Николай Спиридонович, — хмыкнул я. — Главное, очень простой.

— А если без иронии?

— Да какая уж тут ирония? Не особо много у меня вариантов. Либо выйти из игры, либо остаться в деле. Выйти я не могу, и оставаться в деле пока непросто. Разобраться надо.

— Я могу помочь тебе выйти. Сделаю документы, начнёшь новую жизнь, никто тебя не найдёт. Проживёшь счастливо, воспользуешься знаниями, сколотишь состояние, встретишь старость в достатке, в спокойном безопасном месте. Что скажешь?

— Серьёзно?

— Да, это уж мы с Лёней точно сможем тебе обеспечить. Так что?

— Нет, вы серьёзно думаете, будто узнав, что отца убили, я решу воспользоваться вашим предложением и оставлю всё как есть? У меня и изначально планы несколько другими были.

— Отца уже не вернуть… А планы…

Он махнул рукой.

— Страну вернуть ещё можно. Я уверен. И вычистить нечисть ещё не поздно…

— Ну, что же, — кивнул он и протянул мне руку. — Держи. Как думаешь, Лёнь, не взять ли нам в штат Стрельца?

— А что, Николай Спиридонович, неплохая идея. Стрелец молодец. Нам такой пригодится…

— Ну, тогда, держи, — подмигнул мне Львов и, вынул из сейфа ТТ. — Держи. Видишь, гравировку? Стрельцу А. П. за самоотверженную службу от председателя КПК. Документ мы тебе сделаем, а пока постарайся его не светить. Лёня, дай ему ключи от машины. Води на здоровье. Ну вот, поздравляю. Теперь ты стал одним из нас. Поздравляю, Гриша.

— Служу Советскому Союзу, — негромко, но чётко произнёс я.

Когда я приехал в больницу, Зои там уже не было.

— Выписалась, — равнодушно сказала дежурная медсестра и занялась своими делами, не обращая на меня внимания.

Блин. Не успел. Не очень хорошо, конечно, но ладно. Я рванул в общагу. Ехал на общественном транспорте. «Москвич» стоял у общежития, чтобы был, в случае чего, под рукой, но афишировать, что вдруг стал обладателем служебного авто я пока не слишком хотел. У общаги стоял Сомовский грузовик.

— И где же ты был? — недовольно спросила Зоя, когда я вернулся.

— Ездил в больницу, но медсестра сказала, что ты уже уехала. Чего не дождалась? Я ведь говорил, что приеду утром.

— Уже далеко не утро, — покачала она головой. — Уже даже и не полдень.

— Проспал малость, — улыбнулся я. — Со мной такое бывает.

— Правда что ли? А вот твой сосед Славик, сказал, что не видел тебя со вчерашнего дня. И где же это ты спал? У кого? Или даже с кем?

— Ой, нашла кому верить! Славик самого себя уже дней десять не видел, чего уж о других людях говорить.

— А ещё приходил Сомов. Мне, между прочим, выговор объявил.

— Поздравляю, — усмехнулся я. — Впрочем, не переживай. Больно не будет.

— Ох и злющий был! Ужас. И больно, вообще-то было. Очень больно…

— А ты взяла и всё ему рассказала, так?

— Ну, я же на службе, — развела она руками. — Пришлось. Он ведь уже знал, что мня всю ночь не было.

— Понятно, — кивнул я. — И где он сейчас? Васёк твой.

— Повёз подругу твою в деревню.

— Какую подругу? — нахмурился я, и сердце неприятно ёкнуло.

— Ту, что вчера тебя навещала.

— Чего-чего?

— Сказала, что забыла вчера тебе гостинцы оставить.

— И где они?

— Гостинцы? Не знаю, это ты у Славика спроси. Специально человек отгул взял и приехал, на перекладных, буквально.

— А Сомов? Сомов-то тут причём?

— Вася сказал, что здесь, похоже, большие чувства.

— Чего-чего?

— И раз ты не понимаешь нормальных слов, придётся тебе продемонстрировать, что всё очень даже серьёзно.

— Зоя, ты можешь нормально сказать, мать твою! Что он там демонстрировать собрался?

— Нет, я ведь не знаю, чего у него в голове перемыкает, когда он злится. Посадил её в грузовик и повёз.

— Куда повёз-то?

— Не знаю, в Красножопинск её, наверное. А может, на станцию или на автобусную остановку. Мне-то почём знать?

Она говорила жеманно, но я видел, что она тоже злится, не хуже Васи, видать он ей хорошо хвоста всыпал.

— Зой, ты меня разыгрываешь? Его машина только что перед входом стояла.

— Ну, значит, уже не стоит, — пожала она плечиками.

— Так это только что произошло?

— Выходит, что так.

— Ну, Зойка, змея, получишь ты у меня — дёрнул я головой и рванул вниз, перескакивая через несколько ступенек.

Далеко они уйти не могли. Точно не ушли ещё. Я выскочил из общаги. Васиного ГАЗа уже не было. Сука! Ну что за судак Вася этот. Васёк блин… Я засунул руку в карман и вытащил ключ. Ну что, придётся прокатиться с ветерком!

20. Над седой равниной моря ветер тучи собирает

Я бросился к машине. Документов ещё не было, так что эта поездка, что называется, до первого постового, учитывая, что скорость, скорее всего, я превышу, причём значительно. Но ничего, мои новые коллеги, как я надеялся, ещё были достаточно сильными, чтобы разрешить такую мелкую проблему.

Я уже почти добежал до машины, но на пути моём вдруг появился суровый и довольно крепкий мужик лет сорока.

— Ты что ли Стрелец? — прищурив глаза, спросил он.

— Обознался, дядя, — бросил я, не собираясь сейчас тратить время на разборки.

На сердце у меня было очень тревожно. Какого хрена этот Васёк сунулся к Люсе. Мне совершенно не улыбалось, чтобы из-за меня, она получила проблемы. А от этого козлища Васи Сомова ничего, кроме проблем получить было нельзя. У него прям титры такие по лбу шли.

— Ты не дерзи, молодой ещё, — недовольно ответил дядя и проворно шагнул так, чтобы преградить мне путь.

— Извини, отец, — качнул я головой, не до тебя сейчас, занят.

— Ты не дерзи, я сказал! — мгновенно вспылил он и выбросил вперёд руку, пытаясь схватить меня за ворот. — Нашёлся здесь Соловей-разбойник.

— Слышь, мужчина, — резко отбил я его руку. — Не понимаешь по-русски? Отвали, чувак!

— А ты действительно оборзевший и зарвавшийся…

— Отвали! — рявкнул я и с силой толкнул его в грудь, освобождая себе путь.

Но он оказался не таким уж сговорчивым и не таким уж лёгким. Он вытянул свои ручищи и попытался схватить и удержать меня. Да что же так невовремя!

— Ты вольник что ли? — воскликнул я, пытаясь увернуться и пройти дальше. — Слушай, мужик, давай, завтра за кимоно друг друга потягаем, я правда тороплюсь. Мне ещё человека спасти надо, а ты тут с мутью своей.

Я проскользнул через его расставленные руки, как вода. Вместе с тем, одновременно заведя ногу, с силой толкнул его в грудь. Он не ожидал такой подлости и, не устояв на ногах, со всего маха рухнул на пятую точку. Тут же заревел, начал подниматься, но я ни на мгновенье не задерживаясь, перескочил через него и сунув ключ в пимпочку на дверной ручке и через секунду уже сидел за рулём. Мужик попытался ухватиться за дверь, но я, крутанув зажигание, уже жал педаль акселератора.

Движок взревел и, выпустив облако гари, мой «Росинант» рванул со стоянки, оставляя в воздухе облачко бензинового дыма и сотрясая округу рёвом в тоне гоночных болидов.

Я помчался по улице, нарушив сразу большинство дорожных правил, связанных с ограничением скорости, проездом светофоров и соблюдением приоритета пешеходов. Прикинул, по идее Васёк должен был ехать сюда, вряд ли он рванул бы на север. Но нет, не было его на горизонте. Вот, сука! Не туда попёр. Нужно было разворачиваться.

Я притормозил, повернул направо и… так вот же! Впереди метрах в ста пятидесяти у обочины стоял Сомовский грузовик. Какого хрена! Я снова притопил педаль газа, но он, будто почувствовав моё приближение, отклеился от обочины и, выдав сизое облако дыма, тоже рванул вперёд.

Мгновенно обогнать его не составило бы труда, но навстречу вдруг выехала повозка, запряжённая в лошадь. Откуда, твою мать!

Удивительный вопрос!

Почему я водовоз!

Я нажал на клаксон и ударил по тормозам. Машина — зверь. Сказать честно, я в горячке и пылу гонки даже и не врубился сначала, но, за исключением тонкого и тугого руля без усилителя, тачка была просто огонь. Ну стабильность и вхождение в повороты, конечно, можно было бы немного улучшить, но и то, некритично. Поработали над ней механики на славу.

Лошадь меланхолично глянула в мою сторону, и неторопливо проследовала своим курсом. Мужичонка в кепке и телогрейке, в трясущейся в телеге с автомобильными колёсами, одарил меня точно таким же взглядом, как его лошадка.

Васёк отъехал уже довольно далеко, и я, убедившись, что впереди больше нет помех и препятствий, втопил и облетел его, будто на волшебном коньке Горбунке. Клаксон затрубил, как трубы Иерихона, но, Сомов, не среагировал. Меня он ещё не разглядел, но останавливаться по гудку москвичонка явно не собирался. Козья морда.

Его машина дёрнулась, громко икнула и натужно зарычала, перейдя на следующую передачу. Но в состязании с моим коньком шансов у неё не было никаких. Я вырвался вперёд и резко крутанул руль вправо, бросая машину под колёса Васька. Он мог бы попытаться протаранить моего москвичонка, перекрывшего дорогу, но водительский инстинкт сделал своё дело и Сомов ударил по тормозам.

Я выскочил из машины и в три шага подлетел к Ваську.

— Чё, девку свою хочешь? — глумливо засмеялся он, высунув голову в окно. — А хрен тебе на лысый череп не надо?

Я дёрнул ручку, отбил неловко выставленную для удара ногу, вскочил на подножку и сразу, без преамбул и приветственных славословий основанием ладони левой руки вбил его шнобель поглубже в голову. Здрасьте.

Люси, впрочем, здесь не было.

Раздался хруст, вскрик, стон и потекла розовая жидкость. Сомик заморгал, захлопал глазами и, пока он не пришёл в себя, я кулаком правой, как кувалдой, сверху вниз долбанул ему по чайнику. Оглоушил, удивил и закружил в волшебном танце.

А потом соскочил с подножки и резко дёрнул за рукав, вываливая его обмякшую тушу, утратившую волю и соображение, прямо на асфальт.

— Где она⁈ — рявкнул я, надавив коленом ему на кадык. — Где девушка⁈

Он захрипел, закашлялся, словно лающий шакал, и из глаз его полились слёзы. Да, так-то я мягкий и пушистый, муху не обижу и даже разрешу подёргать себя за усы. Но когда беззащитного человека, а тем более, слабую девушку…

— Где она? — чётко и зловеще повторил я вопрос и для доходчивости зажал его повреждённый нос между согнутыми средним и указательным пальцами. — Это был последний раз, когда я повторил вопрос.

Пальцы мои начали медленно сжиматься и Сомов зарычал, выгнулся всем телом, пытаясь освободиться, а потом завыл, как оборотень на луну.

— Я скажу, я скажу!!! — выл он. — Отпусти! Отпусти-и-и!

Я ослабил хватку.

— Я не знаю. Она уехала. Я высадил её на автобусной остановке. Куда бы я успел её деть⁈ Уехала она!

На противоположной стороне дороги затормозила «Победа». Встревоженный пожилой водитель выглянул в окно.

— Уже всё хорошо! — крикнул я. — Неотложка уже в пути! Оказываю первую помощь! Можете проезжать!

Дедок кивнул и поехал дальше.

— Что она сказала? — спросил я.

— Сказала… что ей надо на автобус…

— На какой автобус?

— Я… я не знаю!!!

— Для чего ты её посадил к себе?

— Хотел… а-а! Хотел узнать, кто она такая, чтобы был рычаг давления на тебя.

— Узнал? Нравится рычаг?

— Ты, сука, заплатишь! А-а-а!!! Сука!!! Ты ещё умоешься! Я! Всё-всё-всё! Я всё понял! Не надо.

— Куда она поехала?

— Обратно в деревню!

— А зачем приезжала?

— Я не знаю! К тебе!

Разговор зациклился и пошёл по кругу. Ответы меня не удовлетворяли, но времени было мало. Торчать посреди дороги, хоть и пустой, было не лучшей идеей.

— Ну, смотри, Василий Сомов, — сказал я и рывком поставил его на ноги.

Он был весь в слезах, соплях и крови.

— Смотри, Васёк. Ты же в курсе, что Ёпэрэсэтэ сделал с прапорщиком Зязиным? Да? Слышал ты эту историю? Смотри, Вася, я тебе устрою то же самое, только ещё и все кости переломаю. Я не шучу.

Он еле стоял. Я подвёл его к машине и подтолкнул, помогая забраться за баранку.

— Расстроил ты меня, Вася. Сильно расстроил. Больше так не делай. Я ведь предупреждаю только один раз. А потом только два варианта — инвалидность или доска гробовая. И вот что, езжай прямо сейчас к Сёмушкину, доложи об инциденте и скажи, что с тобой я больше работать не буду. И ещё. Скажи, что мне нужно с ним встретиться. Лично с ним. Запомнил? Повтори. Повтори, я сказал!

Он зашипел, заматерился, но повторил, а потом потянулся к двери. Отвратительная личность, крайне неприятная. Я с чувством шарахнул дверью и вернулся к своему коньку. Газанул, лихо развернулся и помчался в сторону МКАД.

Проехал по всем ближайшим остановкам, но Люсю не обнаружил. Не было твёрдого понимания, зачем она приезжала. Чтобы передать гостинцы? Можно было с моими однокурсниками послать, а не убивать день на дорогу из Красноперниково и обратно. Да, подловили меня менты, нечего сказать.

Прочесав все ближайшие остановки и не найдя никого, похожего на Люсю, я отправился в Зябликово на автостанцию «Красногвардейская», откуда по моим соображениям, ходили автобусы в Тульском направлении. Но ни метро, ни автостанции на месте не оказалось, не пришло ещё время. Их даже строить ещё не начинали. Несколько прохожих дали совершенно противоречивую информацию о том, как добраться до Тулы.

Красноперниково, было расположено практически на границе области и находилось гораздо ближе к Москве, чем Тула. Но это, естественно, ничего ровным счётом не решало. В общем, пометавшись по окраинам и полюбовавшись новостройками, росшими во времена Брежнева, как грибы, я решил ехать в деревню на машине.

Два часа туда, два обратно, но зато я бы уже твёрдо знал, что с Люсей всё в порядке. И если уж она своё время потратила на общественный транспорт, лишь бы привезти мне гостинцы, на которые я, кстати, и взглянуть не успел, то почему бы мне не смотаться к ней, тем более я был на колёсах, причём, весьма быстрых.

Словом, я поехал в Красноперниково. По пути внимательно рассматривал попутные автобусы и даже один раз на остановке заглянул внутрь круглого, как мыльница ЛИАЗа, но Люси там не оказалось.

В Красноперниково я приехал уже под вечер. Рабочий день ещё не закончился, но я пошёл сразу в общежитие. Я Люсю сюда провожал, так что дорогу помнил. Когда шёл от машины, по дороге проехал участковый Гуськов. Он смотрел на машину и меня не заметил. И хорошо, что не заметил, иначе обязательно бы проверил документы и начал бы кишки мотать. Мне не хотелось встречаться и со своими ребятами. Не до этого сейчас было.

— Есть кто живой? — крикнул я.

На голос выглянуло несколько девчонок.

— Кто это у нас тут?

— Студент пожаловал! Девчата, студент Люськин!

О, как! Люськин.

— Ты как здесь оказался-то?

— Излечился видать!

— На танцы приехал!

— Скользить по полу опять будет!

Барышни высыпали из комнат. Было их трое, но болтали и хихикали, как целая дюжина.

— Ну, девушки, вам палец в рот не клади, — засмеялся я. — Где Люся?

— Ну, жених, гляньте на него! Невесту потерял!

— А-ха-ха!

Не сразу, но мне удалось выяснить, что Люся взяла отгулы и поехала в Белгород к родителям на неделю. По поводу того, собиралась ли она завозить мне гостинцы, девицы не знали. В общем… В общем, выходило, что приехал я напрасно и ясности не получил. Тревога, конечно поутихла, но полностью не исчезла, не испарилась.

Несолоно хлебавши и отвергнув предложение неделю пожить в деревне, пока Люся не вернулась, вышел я из общежития. Вдали снова мелькнул уазик Гуськова. Неугомонный…

Размышляя о том, стоит ли заехать в казарму, узнать, как у ребят дела, я вернулся к машине и уселся за руль. Решил сразу ехать в Москву. Неспокойно было на сердце. Собака этот Васёк. Да и Зойка не лучше.

Уже начинало смеркаться. Проезжая мимо бетонной будки автобусной остановки, я заметил знакомую фигуру и остановился.

— Аля! — воскликнул я, выйдя из машины. — Какая неожиданная встреча.

— О! — разулыбалась она. — Стрелец, всему делу капец. Ты какими судьбами? Тебя же на скорой помощи увезли. При смерти буквально.

— Аля, я выжил. Не исключено, что благодаря первичной медицинской помощи, оказанной именно тобой.

— Аля, тебе, — покачала она головой. — Алевтина Валерьевна. Почаще и с улыбочкой.

— Далеко ли ты собралась, улыбочка? — кивнул я. — С чемоданом, надо же. На юга что ли? Бархатным сезоном наслаждаться? Или, может быть, в Париж, на съёмки для журнала мод?

На ней были блестящие сапоги-чулки на платформе, слегка расклешенная юбка и тесная замшевая куртка, стянутая поясом. Но с поясом или без пояса, всё равно, не способная утихомирить рвущуюся в бой плоть фельдшерицы. Полные губы были накрашены красной помадой, а глаза ярко подведены. На земле стоял старый коричневый чемодан с блестящими металлическими уголками.

— В Москву пока что.

— В Москву? Надо же. Ну, падай тогда, подкину тебя до Москвы. Ты мне помогла когда-то, и я тебе помогу.

Она недоверчиво посмотрела, но долго думать не стала, подхватила чемодан и подбежала к машине.

— Мне работу предложили, — объяснила она, когда мы выехали из Красноперниково. — У вас в общаге.

— Серьёзно? — удивился я. — Невероятное совпадение.

— Не совпадение, — пожала она плечами. — У вашего руководителя практики или как там, сельхозработ, короче, спину прихватило, так я ему блокаду делала, вот и разговорились, познакомились. У вас, оказывается фельдшерский пункт новый, а персонала нет. Ну… в общем, я согласилась. Жить, конечно, пока в общежитии придётся. Но ничего, комната отдельная, так что можно какое-то время перекантоваться, да?

— Несомненно. Несомненно. Будем в гости друг к другу ходить.

В общем, следующие два с половиной часа я провёл в прекрасной компании, правда Аля вскоре задремала, а я погрузился в свои тревожные мысли.

Ну а, поскольку неприятности обрушиваются обычно скопом, на крыльце общежития в момент нашего эффектного прибытия стояла Зоя. Как бы и ладно, и хрен с ней, с этой Зоей, но она никак не могла выйти из роли моей возлюбленной. Поэтому, увидев, как из незнакомого ей автомобиля вышел я, а потом с виду горячая и любвеобильная секс-бомба Алевтина Валерьевна, у неё сделалось такое лицо, будто здесь не люди, а, по меньшей мере, белые медведи.

— Ну, Аля, — гостеприимно провозгласил я, — вот мы и приехали. Это и есть та самая общага. Давай, проходи, чувствуй себя, как дома. Как у меня дома.

Она засмеялась.

— Ладно, мой сладкий. Спасибо что…

Аля не договорила.

— Это что за шалава? — закричала Зоя. — Ты кого привёз? На ней же клеймо ставить некуда!

— Зоя, будь повежливей. Аля, знакомься, это Зоя.

— Да, — засмеялась фельдшерица, — тебе такую девушку и нужно. Чтоб в ежовых рукавицах!

В общем разгорелась перепалка, в которую вовлеклись человек двадцать любопытных соседей.

— Ну, если ты так, — заявила моя мнимая возлюбленная, — всё, забудь моё имя и не приближа…

— Да я бы рад забыть, — сказал я ей на ухо, подхватывая под локоть, — да разве ж такое забудешь. Хорош орать.

— Ах, ты…

Я затащил её в фойе, а потом засунул в лифт. Аля осталась ждать комендантшу, а я поехал на свой этаж.

— Зоя, успокойся, пожалуйста. Я уже попросил Васю сообщить вашему начальству, что не собираюсь сотрудничать ни с ним, Васей то есть, ни с тобой. Ты, конечно, девушка красивая и даже хорошая, когда не играешь вот эту тупую роль, но дело не в тебе. Просто с надсмотрщиком я сотрудничать не буду. Вот и весь сказ. Ты уволена, моя хорошая.

— Как?

— Как Джон Болтон.

— Кто-кто?

— Забудь, Зой. К тебе лично у меня претензий нет. Мы бы с тобой точно сработались, но я решил поменять правила. Ты, кстати, сказала Сомову, что загремела в больницу вчера?

— Нет, конечно! Меня же тогда уже по-настоящему уволят. А ты? Ты ему всё рассказал?

— Ничего я ему не рассказывал. Вообще слова о тебе не сказал. Просто, я тогда не понял, за что он на тебя орал?

— За то, что я не знала, где ты до обеда находился.

— А, ну это фигня. Поверь, ему сейчас вообще не до этих мелочей.

— Почему?

— Да… приболел он. Здоровьем занялся. Давай, расскажи мне про Люсю. Подробно, от начала до конца.

Она не стала артачиться и рассказала. Правда, ничего нового я не узнал. Пришла барышня, принесла сумку с вареньем, сушёной малиной и сушёными грибами. Чтобы студент Гриша не голодал. Зоя спросила, мол, чего вчера-то не отдала, приезжала же? А та ответила, что забыла. А сегодня ей снова дорога выпала в Москву, либо через Москву, Зоя не запомнила, вот она и решила ещё раз заехать. И всё.

А Васёк заинтересовался, хвост распушил, заявил, что он мой друг и предложил подвезти. Люся была нынче без машины, но не соглашалась. Сомов же ни в какую не хотел её отпускать. Так они вниз и спустились, а что дальше, Зоя не знала.

Выяснив все подробности, я спустился на первый этаж, вышел на улицу и дошёл до телефона-автомата, чтобы не разговаривать в фойе. Набрал номер Лёни Прокофьева и попросил его разыскать адрес Людмилы Олеговны Соловьёвой, то есть Люси. Предположительно родители проживали в Белгороде или Белгородской области. Она, скорее всего поехала их навестить. Нужно было выяснить, также, приехала ли она и, если нет, узнать, где находилась в настоящее время.

Понятно, что приехать она могла не раньше завтрашнего дня. Но выяснять нужно было уже сейчас. Оперативные возможности у КПК ещё сохранялись, и Лёня согласился выполнить моё задание, хотя, судя по голосу, особого восторга не испытал.

Ну, собственно, и всё. Я вернулся к себе. Славик, как раз варил магазинные пельмени.

— На тебя варить?

— Ну, брателло, ты ещё спрашиваешь! Вари!

Он забабахал целую пачку.

— Слушай, они только это…

— Слиплись что ли?

— Ага, — подтвердил Славик, переведя переключатель на электроплитке на тройку.

— Комендантша не приходила? — поинтересовался я. — А то она меня выселять собиралась. Если накроет с плиткой в комнате, она тебя вместе со мной выпнет.

— Мы её не пустим, — беспечно махнул рукой мой сосед и загрузил в кипящую воду слипшийся брикет. — Смотри, какой. Один большой пельмень-параллелограмм. Хоть и не монолитный. Как думаешь, он сохранит первоначальную форму в конечном продукте?

— Да, станет кнедликом, — засмеялся я.

В дверь постучали.

— Не открывай! — прошептал Славик, мгновенно изменившись в лице.

— Стрелец, — раздался за дверью голос Алевтины Валерьевны. — Ты там? Открывай! Медосмотр!

Она принесла колбасу и бутылку наливки. Славика Аля просто очаровала и он, как завороженный весь вечер смотрел ей в рот. А Аля, выпив немного, погрузилась в глубокое самосозерцание, превратившись в неодолимую и невысказанную, но невероятно ласковую и женственную загадку.

И даже появление Славкиной возлюбленной Елены, спасённой мной недавно от Царька, а теперь пришедшей употреблять сваренный пельменный фарш с растрёпанными шкурками теста, не смогло поколебать его благоговения. Елена даже заволновалась, с чего это её воздыхатель так странно себя ведёт.

— Вот, Лена, — похлопал я её по спине. — Душа учёного чувствует доброту и искренность, задумайся, будущая последовательница Блиновской.

— Какой Блиновской?

— Лучше тебе не знать.

Спал я беспокойно, но долго, и разбудила меня, как ни странно, Зоя. Она села на край кровати и улыбнулась.

— Ну что, похоже, наш роман подходит к концу.

— Отзывают, сестра? — с пониманием спросил я.

— Похоже, вздохнула она. Точно не сказали, но, кажется, будет мне на орехи.

— Не переживай, тебе не за что. Если кому и будет, то только мне.

— Ты мне ещё спарринг должен, — подмигнула она.

— Ну, спариться с тобой, я всегда рад, — улыбнулся я.

— Балбес, — фыркнула она, резко наклонилась и чмокнула в губы.

— Ого! — широко раскрыл я глаза.

Она тут же вскочила и отпрыгнула в сторону ещё до того, как я успел бы обнять, прижать и начать её тискать.

— Только без рук! — строго заявила Зоя. — Я чего пришла. Сегодня в час тебя приглашают на встречу. Запоминай адрес.

— Это что, служебная квартира?

— Да.

— Сёмушкин будет?

— Будет. Смотри, не проболтайся про больницу.

— Не проболтаюсь, не бойся, — кивнул я. — Но ты сходи на приём к другому врачу. Всегда лучше собрать несколько мнений.

— Ладно… Ну, я пошла…

Перед тем, как отправиться на встречу с Сёмушкиным, я позвонил Леониду и сообщил, куда и во сколько иду. По Люсе информации пока не было. Вернее, адрес родителей нашли, и даже выяснили, что она собиралась приехать, но на утреннем поезде из Москвы её не было. Впрочем, более вероятно, что она приехала бы после обеда.

Жаль, что не утром.

Место встречи было назначено на Маяковке. Старый доходный дом в Трёхпрудном переулке производил тревожное впечатление. Давно не знавший ремонта, он выглядел мрачным и немного зловещим.

Оружие я не брал. Объяснять его происхождение было не с руки. А объяснять бы пришлось. Я не сомневался, что меня обыщут. В подъезде было сыро и прохладно. Тёмная метлахская плитка на лестничных клетках кое-где была выбита. Стены давно не знали покраски. Я поднялся на третий этаж, подошёл к нужной квартире и коротко нажал кнопку звонка.

Раздались шаги и дверь открыл молодой человек, как две капли похожий на того, что впустил на явочную квартиру профессора Плейшнера. Приятный, воспитанный, вежливый.

— Григорий, — улыбнулся он, — вы пунктуальны. Проходите, пожалуйста. Проходите.

Он отступил, а я вошёл в сумрачную прихожую. В нос ударил запах табака. В квартире было основательно накурено.

— Не разувайтесь. Сюда, пожалуйста.

Плашки паркета под ногами постукивали. Ремонта здесь не было очень давно. Ладно, какой паркет, нужно было собраться и быть предельно внимательным. Сценариев этой встречи могло быть несколько, и я все их примерно представлял. Пустота в груди и мороз в голове — вот, что мне было нужно.

Дверь в гостиную открылась, и я вошёл в просторную комнату, в которой находилось несколько человек. Сердце подпрыгнуло и повисло в пустоте.

— Пустая грудь, морозная голова, — улыбнулся я и встал так, чтобы иметь, в случае чего, оперативный простор.

Вариант сценария встречи был неблагоприятным. В кресле сидел хряк Васёк Сомов со страшной синей мордой.

— Привет мумми-троллям, — кивнул я. — Выглядишь лучше, чем я ожидал.

Я едва заметно повёл плечами, расслабляя мышцы.

Кроме Васька в комнате находились ещё четверо крепких мужчин, знающих толк в драке. А вот полковника Сёмушкина здесь не было.

— Твоя девка у нас, — прохрипел Сомов, и интеллигентный молодой человек, встретивший меня у порога, протянул мне фотографию Люси. Лицо её было перепугано, а руки скованы браслетами. Она сидела на стуле в тёмном просторном помещении.

Васёк встал и сделал пару шагов в мою сторону.

— Не напомнишь мне, что ты говорил о нашей следующей встрече? — с трудом произнёс он.

— Пожалуйста, — внешне спокойно кивнул я.

Но за этим спокойствием начиналась буря. Настоящая, грозная и ужасающая.

Над седой равниной моря ветер тучи собирает. Между тучами и морем гордо реет Буревестник, черной молнии подобный.

То крылом волны касаясь, то стрелой взмывая к тучам, он кричит, и — тучи слышат радость в смелом крике птицы.

В этом крике — жажда бури! Силу гнева, пламя страсти и уверенность в победе слышат тучи в этом крике…

— Я сказал, — всё ещё спокойно добавил я, — что если ты не сделаешь правильный вывод, то у тебя будет только два пути. Пенсия по инвалидности или прощальный салют над могилой. Ты что предпочитаешь?

21. Ставки повышаются

В глазах Васи Сомова вспыхнул недобрый огонь. Злой, инфернальный и жестокий.

— А чё ты мне там за Ёпэрэсэтэ тёр, не напомнишь? — подмигнул и тут же скривился он от боли.

— Могу напомнить, — кивнул я. — Он часто говорил, что даже на самую хитро закрученную жопу найдётся отвёртка.

Я тоже подмигнул и прежде, чем Васёк лопнул от ярости и злости очень резко и точно нанёс ему удар в ямочку под кадыком, туда, где шея соединяется с грудью. Я хорошенько ткнул туда двумя сложенными пальцами.

Точка малоизвестная, да и нанесение удара требует определённых навыков и хорошей проработки, но у меня получилось. Васёк моментально вышел в астрал, а его гориллоподобные товарищи, расслабленные и усыплённые чувством численного превосходства, даже не успели понять, что сейчас произошло, не то, что отреагировать.

А вот это было явным упущением с их стороны. Явным и непростительным. А если война, а если враги? Так и будете стоять, глазами хлопать и клювами щёлкать? Клесты прилетели. Знаменитая на весь мир картина Г. А. Стрельца так и называлась, «Клесты прилетели».

Сухая ты, нет в тебе искры Божьей, — запел во мне Петя Налич, которого любил один пацан-старлей из управления. — А шарм, если был, то иссяк. Высохло всё обаянье…

Для танца, скажу я вам, нужна не только безупречная техника и чувство ритма. Для танца нужна музыка. И не просто музыка. Тебя должно переть, нести на волнах этой музыки, чтобы она пронизывала тело, переплетаясь с волокнами мышц, с сосудами и жилами. И когда её вибрации начнут соединяться с вибрациями твоего сердца, а её острые резкие звуки начнут прошивать печень и серое вещество, вздымая муть, подобно крупному граду, бомбардирующему лужи на земле, тогда только и получится то, что можно назвать словом Танец.

Танцы, танцы, пустые слова — это всё, что так любишь ты!

Я крутанулся на месте, я поймал ритм, я почувствовал кураж. Это уже полдела. Дыщ, дыщ, дыщ — каждый удар получился звонким и безжалостным, как в фильме с Брюсом Ли. Дыщ, дыщ, дыщ.

А когда ты поймал кураж, ты сразу стал круче и Брюса Ли, и всех тибетских монахов. Полёт, кульбит, пробежка по воздуху, скручивание и прочие фантастические дисциплины начинают казаться детскими забавами.

Основанием ладони в подбородок одному, носком ботинка в пах другому, пяткой в висок третьему. Моя милиция меня не бережёт. Она со мной дерётся. А вот так не хочешь?

Сука, припечатал мне в грудину. Нет, они, конечно, не были несмышлёными детьми и неумехами, но укротить бешеный огонь было не в их власти. А я стал этим огнём. Кто говорил, что холодный синтез невозможен? Так могли сказать только враги России.

Интеллигент, впустивший меня в квартиру, отскочил в сторону, умный мальчик. Он не лез на рожон, не пытался пробить мне по почкам и по другим частям тела. Нет, он расстегнул кобуру и вынул штатный ПМ. Ну, что же, самое время. Замес пошёл совсем нешуточный.

У Шпака — куртка, у посла — медальон. А Васька Оське — два зуб á кор éнных…

Если под этой квартирой находились мирные жители, они уже звонили в пожарную и милицию… Сука! Стулом по спине! Разве можно такие гадости делать? Мне семьдесят три, вообще-то! Никакого уважения!

Я подхватил поваленную набок тяжеленную хрустальную вазу. Не взял в руку, а подцепил, подопнул и с размаху обрушил на голову здоровенного козлища, разбившего об меня стул практически мадам Петуховой.

Долг — платежом. Ваза превратилась в бриллиантовый фонтан, а разбойник — в овощ. Надеюсь, временно. И в тот же миг из стены полетел новый фонтан. На этот раз из пыли и щепок.

Интеллигент, твою мать, что ж ты творишь! Он выстрелил ещё. И ещё. Кто-то вскрикнул и рухнул на пол. Идиот. Я тоже рухнул, но не просто так, рухнул, кувыркнулся и вскочил. Херак! Лбом, а он у меня чугунный. Херак, ещё раз. Нос, глаз, какая разница! Поп, толоконный лоб.

Бац! Ногой по челюсти, стоп-кадр и фонтан из капель биологических жидкостей. Прямо здесь и сейчас я творил шедевры актуального искусства, расставлял живые фигуры и конструировал в моменте фантастические инсталляции, которые не снились ни одному даже самому популярному грантоеду от искусства.

Вот тебе драма, вот тебе трагедия человеческого бытия, вот триумф, а вот осознание бессилия и ничтожности перед волей Всевышнего. Нет, мне, конечно, тоже досталось, но кому пришлось хуже? Это было очевидно, хотя бы даже по отсчёту тел.

Нас осталось трое — очнувшийся Васёк, интеллигент с Макаровым и я, голыми руками уложивший триста спартанцев.

— Стоять, — дрожащим голосом произнёс Малыш со стволом.

— Да ты чего, парень, стою я, стою. Как столб!

— Загрызу, — зарычал Сомов. — Глотку перегрызу.

— Руки! — кивнул Малыш. — Руки вверх!

— Ребят, да вы чего возбудились так? Мне всего-то надо адрес девочки. Где она? Скажите, куда вы её дели и всё, на этом закончим. Я вообще не к вам пришёл, мне надо было с Сёмушкиным вашим перетереть кое-что.

— Дай сюда! — рыкнул Васёк на Малыша и протянул руку. — Дай сюда пушку!

— Нет, — ответил тот. — Не дам. Я держу подозреваемого на мушке. Наденьте на него браслеты.

— Дай сюда, я сказал! — захрипел Сомик, а мне стало смешно.

Но вида я не подал. Сердце моё колотилось, как бешеное, как у машины будущего, давление рвало вены, адреналин нёсся по телу, а голова была такой холодной, что на волосах выступал иней.

— Если отдашь ему табельное оружие, — сказал я, — станешь соучастником преступления. Парень ты молодой, симпатичный, вся жизнь впереди, жена, дети, карьера. А он тебя подведёт. Не под химию, под строгач.

— Дай мне эту сраную дуру! Дай мне ствол!

Васёк потерял терпение, гнев и обида захлестнули его, и он уже не мог контролировать себя. А что может быть лучше, чем отсутствие контроля у врага? Он осторожничал, щерился и скалился, как гиена, его глаза сгорали в адском огне, его душила ярость. Всего лишь на долю секунды обернулся он к взбунтовавшемуся Малышу и тут же получил по затылку. Я взмахнул и хорошенько встряхнул его черепушку, от души надеясь, что в этот момент он не улетит во времена гражданской войны.

Он улетел на пол. Малыш-интеллигент пальнул, но я прочувствовал и дёрнулся на долю секунды раньше, чем он нажал на спуск. Блок, захват, бросок и вот он уже корчился на полу, хватаясь за вывернутую руку.

— Как думаешь, — участливо улыбнулся я Васе, присел, и вложил ему горячий ствол между челюстями. — Как ты думаешь, нажму я на спуск? Выстрелю ли я, с учётом всего, что здесь произошло и с учётом того, что в запасе у меня есть ещё несколько источников информации? Кивни или мотни головой. Но не торопись, подумай. Я даю тебе только одну возможность ответить правильно. Если ошибёшься, второй попытки уже не будет. Готов? Отвечай.

Он кивнул. Ну, естественно. Впрочем, я не собирался выбивать ему мозги. Отлупить — одно, но жизни лишать? Для этого нужна была очень веская причина.

— Молодец, — улыбнулся я. — Теперь я задам следующий вопрос. Только один раз, Вася. Ты мне веришь? Скажи, как десантник десантнику.

— Я служил во внутренних войсках… — прошептал он. — Я не десантник…

— Эх, — разочарованно вздохнул я. — Но, в конце концов, никогда не поздно начать говорить правду. Итак, назови мне адрес, где сейчас находится девушка. Подумай, Вася. Жизнь — прекрасная штука и хочешь ли ты лишиться её ради Сёмушкина? Я так не думаю. Итак, адрес.

Жить Вася хотел, поэтому он тут же назвал адрес автотранспортного предприятия и объяснил, как найти заброшенный цех.

— Дай угадаю, — прищурился я. — Сёмушкин не имеет понятия ни о нашей сегодняшней встрече, ни о том, что ты похитил заложницу, да?

Он подтвердил и это.

— Ну, и мразь же ты, Васёк. А чего ты хотел от меня? Зачем ты это сделал?

— Хотел… Я думал… что так будет проще выполнить поставленную задачу…

Это было крайне сомнительно. Цель, скорее всего, у него была другая. Какая только… Ладно, выясним позже.

— Давай, Вась, вставай, — вздохнул я. — Поедем девушку освобождать. Ключи от машины у кого?

— У меня, — прохрипел он.

— Ну, и отлично. Погнали.

Думаю, Львов с Прокофьевым могли бы меня подстраховать, дали бы отряд, который за минуту не оставил здесь камня на камне. Но задача была в том, чтобы Сёмушкин думал, что я одиночка и не знал, что за мной кто-то стоит. А он мне был пока нужен больше, чем я ему.

Ну, а раз я изображал одиночку, то и действовать надо было самому. Я вывел Сомова во двор, усадил в служебную волжанку, на которой они приехали, пристегнул наручниками и повёз по названному им адресу. Правда, по пути я остановился у автомата и проинформировал Леонида о сложившейся обстановке и о месте, куда я направляюсь. Тут страховка была нужна, поскольку ребята-мусорята сейчас наверняка начинали приходить в себя, и получить какой-нибудь сюрприз мне совсем не хотелось.

У заброшенного цеха АТП охраны никакой не было, и Люся, бедная, сидела одна в холодном и тёмном цеху.

— Извини, Василий, но придётся тебе остаться здесь, — развёл я руками и посадил его на место, где сидела она.

Она держалась молодцом, не рыдала, не посылала проклятья и не истерила. Видно было, что она была напугана, но сохраняла трезвую голову.

— Тебе ничего не сделали? — с тревогой спросил я.

— Нет, — покачала она головой. — Что это было? Кто они такие? Чего им было надо? Нужно звонить в милицию!

— Боюсь, это не самая лучшая мысль, — ответил я.

Люся осунулась и… не знаю… в общем, я смотрел на неё и не мог наглядеться. Она выглядела спокойной, но беззащитной и очень трогательной. Я её обнял, прижал к себе, зарылся лицом в волосы. Она немного напряглась, но не отталкивала меня, не пыталась вырваться.

— Ты как? — тихонько спросил я.

— Ну… как тебе сказать… Теперь уже хорошо. Вообще-то, я собиралась ехать к родителям. А тут такое. Ты можешь… ну, объяснить как-то? Я вообще ничего не понимаю.

Она посмотрела на меня снизу вверх, и в груди что-то натянулось и зазвенело, видать, какая-то из ещё не оборванных струн. Взгляд её стал тревожным, брови выгнулись, она, казалось, тоже не могла наглядеться.

— Ну и досталось же тебе, — наконец, сказала Люся, качнув головой, отчего по её тяжёлым волосам пробежала слабая волна. — Твоё лицо… Тебе больно? Ты так сильно дрался, чтобы спасти меня?

Она прикоснулась к моей щеке кончиками пальцев. А потом приподнялась на цыпочки и легко, едва ощутимо, коснулась губами моих губ. Какая хорошая, славная и добрая девочка. Мне б такую в то время. Ну, то есть вот в это. В это самое время. Только…

— Правда заключается в том, что ты попала в эту передрягу из-за меня, — сказал я.

— Как это? — нахмурилась Люся. — Это что, ты меня похитил и приковал цепью к железной трубе?

— Нет, конечно, но они сделали это, чтобы выманить меня, чтобы рассчитаться со мной, чтобы сделать больно мне.

— Странно, — хмыкнула она. — Они что, думали, что я тебе дорога или что? Почему?

— И это ещё не вся правда, — невесело усмехнулся я.

— Неужели они хотели узнать твой секрет лунной походки?

В её глазах промелькнула озорная искорка, но она сдержалась, не рассмеялась.

— Наверное, — согласился я. — Только лунная походка — это не единственный секрет, который я знаю. А это значит, что всегда будут люди, желающие выведать мои секреты. А это, в свою очередь, означает, что тот, кто будет мне дорог, всегда будет находиться под дамокловым мечом. Этот человек всегда будет в страшной опасности. И его всегда будут превращать в карту, которой будут пытаться бить моих козырей.

Она нахмурилась и отвернулась. Помолчала какое-то время и усмехнулась.

— Знаешь, — с улыбкой сказала она. — Я никогда не встречала такого элегантного и необидного способа дать от ворот поворот. Ты молодец.

— Не думаю, что тебе когда-нибудь кто-то давал от ворот поворот.

Она потрясла головой и улыбнулась.

— Я всё поняла. Думаю, больше не нужно говорить об этом. Гриша, спасибо тебе, что вытащил меня из этой совершенно нереальной и даже немного страшной истории. Я не поверила бы, если бы кто-то сказал, что в Москве на полном серьёзе могут похитить человека. Я и сейчас не до конца верю. Хотя… твоё лицо и руки говорят, что передряга была действительно нешуточной… Давай вызовем милицию. Это ведь серьёзное преступление…

— Милиция тут вряд ли поможет…

— Ну уж, ладно, милиция всегда помогает, Гриша. Всегда…

Я отвёз Люсю на Курский вокзал, купил билет на остававшиеся от заначки деньги и посадил на поезд. На прощание мы пожали друг другу руки. Разговора не получалось, больше молчали. Ну, не дети же мы, в конце концов. Я понимаю, тестостерон и прочая химия, которую вырабатывал организм, толкала на разные необдуманные глупости, но куда, возраст-то порядочный, для того чтобы терять голову или всхлипывать в подушку. Поговорили, ситуацию обсудили, решение приняли. Всё. Точка. Чего ещё надо?

Симпатии и прочие амуры — дело, конечно, радостное и приятное, но ставить из-за этого её жизнь под постоянную угрозу было совершенным безумием.

Сомовскую «Волгу» я оставил на привокзальной площади, стёр отпечатки, а сам спустился в метро и двинул в сторону общаги.

На сердце было уныло и неприветливо, а в вагоне я сел на свободное место, закрыл глаза и сразу уснул. Накатила усталость и последствия напряжения. Добравшись до общаги, я поднялся в свою комнату и не раздеваясь, упал на постель. Время приближалось уже к шести часам. Сразу начал проваливаться в дремоту и уже практически заснул, как в дверь постучали.

— Заходи, — крикнул я прямо с постели.

— Ты вернулся уже? — спросила Зоя, зайдя в комнату. — Чего в темноте сидишь? Ну, как всё прошло?

Замечательно прошло, лучше не придумаешь.

— А тебя ещё не вызывали? — спросил я. — Ты же говорила…

— Ну, говорила, мне же Сомов сказал, вот и я говорила.

— А ты что, Зоя, от него получаешь все приказы?

— Пока да, всё через него идёт.

— Ну, — хмыкнул я, — возможно, ближайшая пара дней у тебя будет свободной, потому что, мне кажется, он возьмёт отгулы.

— Откуда у него… ой… ну-ка…

Она щёлкнула выключателем и уставилась на моё лицо.

— Нравится? — подмигнул я. — На тренировку сходил в кои-то веки.

Но Зоя шутки не поняла, она смотрела на следы на моём лице и пыталась понять, что её теперь ждёт. Ссадин на мне было немного, но сам факт их наличия говорил кое о чём важном.

— Это ты с Сомовым? — наконец обрела дар речи Зоя.

— Зой, ну ты чего всполошилась? Ты же спортсменка, бывает ведь, сама понимаешь.

— Пойдём, я продезинфицирую твоё лицо. Нужно протереть марганцовкой. Или фурацилином.

— Нет, не хочу. Я спать хочу.

Правда, хотел. Внутри разливалась опустошённость и лёгкая грусть. Зоя, взялась за мой подбородок и чуть повернула мою голову сначала влево, а потом вправо.

— Пойдём. У меня соседка сегодня не придёт ночевать, так что можешь погостить у меня. Пойдём, говорю тебе. Вставай, а то сейчас набегут разные докторши и Славики со своими тупыми подружками.

— Ну, надо же, какая осведомлённость, — усмехнулся я. — Ты что, следила за мной?

— Как смешно.

— Действительно смешно, — согласился я.

— У меня, — заговорщицки прошептала Зоя, — коньячок есть. Молдавский.

— Ну, коньяком-то меня не заманишь.

— Ещё есть котлеты и могу пожарить картошечку. И грибочки к картошечке имеются, солёные.

В общем, она меня уговорила. Мы поели, выпили коньяку и замолчали, думая каждый о своём. Два, блин, одиночества. Зоя включила соседский магнитофон и забралась на кровать, подобрав ноги.

Ленточка моя финишная

всё пройдёт и ты примешь меня

Примешь ты меня нынешнего

Нам не жить друг без друга…

— Грустно, Гриш, правда?

— Грустить нельзя, — сказал я.

— Почему это?

— Уныние — грех.

— О, ну надо же! Ты ещё и монах наверно. Не знала, что ты верующий.

— Никогда верующего не видела? — усмехнулся я.

— Да ну тебя… или… — она заинтересовалась и заглянула мне в глаза. — Или ты правда…

Живые глаза и приоткрытые губы и… Она заметила, что я рассматриваю её, замерла, стала вдруг необычайно серьёзной, будто, наконец, добралась до дела всей своей жизни, а потом порывисто прильнула ко мне и горячо поцеловала.

И мне вдруг стало жалко эту глупую и неплохую в принципе девчонку, тыкающуюся в меня, как слепой котёнок во вселенную, огромную, тёмную, неизведанную и страшную. Я прижал Зойку к себе, запустил пальцы в её гриву, и поцеловал в ответ. Она задрожала, откинула голову, подставляя шею и ключицы и красивые покатые плечи, а потом и тугие юные груди, трепетные и вздымающиеся не то от страха, не то от дикого животного восторга.

Впрочем, Зойка оказалась совсем не слепым котёнком. Она быстро превратилась в жрицу ночи и знатока земных радостей, дающего их мне и требующего для себя. До самбо у нас дело не дошло, но назвать её безынициативной у меня не повернулся бы язык.

Впрочем, на утро он и так не поворачивался от её требовательных поцелуев, длившихся всю ночь. Вот ведь молодость. Творит чудеса. Я думал, что после той мясорубки, в которой прокрутился вчера, неделю не смогу шевелиться. Но нет, задорная и неутомимая выдумщица Зойка меня от этого дела вполне излечила.

Только вот от горького осадка и от лёгкой грусти излечить она меня не смогла. Сегодня она напишет в отчёте, что объект склонил её к близости и теперь она сможет контролировать его ещё эффективнее, чем раньше. Да только она никогда не узнает, что всю ночь, сжимая её в объятиях, объект представлял совсем другую девушку. Ту, которая в эти объятия никогда не попадёт. Уж он этого точно не допустит.

Проснувшись поутру, я выскользнул из комнаты Зои, умылся, принял душ и поехал на встречу к Прокофьеву и Львову. Мы прошлись по лесу и обсудили вчерашнее и завтрашнее. Мне передали документы на машину. Теперь она принадлежала моему деду, а ездил я по доверенности, оформленной должным образом у нотариуса.

Я получил удостоверение и немного деньжат.

— Это из кассы взаимопомощи, — сказал Лёня. — Когда разбогатеешь, вернёшь. А пока пользуйся смело. Зарплата, всё равно ещё нескоро.

А потом я позвонил Весёлкину на московский номер, и он назначил мне встречу.

— Очень хорошо, что ты мне позвонил, — сказал он. — Пора уже заняться серьёзным делом. Подъезжай.

Он назвал место и время, где и когда будет меня ждать. Я вернулся в общагу, сел за руль своего форсированного конька и двинулся в сторону Белорусского вокзала. Общее понимание того, что следует делать в ближайшее время, начало прорисовываться. Я ехал и размышлял о будущем, но мысли предательски соскальзывали с интересов общества на ночные приключения и на то, о чём я запретил себе думать.

Всё-таки, химия химией, но большое преимущество немолодого человека заключается не только в опыте, но и в умении говорить самому себе нет. Потому что выглядеть в семьдесят лет дураком стыдно, в первую очередь, перед самим собой.

Начав перестраиваться в правый ряд, я глянул в зеркало заднего вида и увидел приближающуюся жёлтую «Волгу» со включённым маячком. Интересно, неужели за мной, успел подумать я, как машины слева и справа выстроились так, что я оказался в плотном кольце.

Завыла сирена и в голову колонны встала ещё одна милицейская «Волга». Другие машины расступались, а наш кортеж набирал скорость и уносил меня в очередной раз в неизвестность. каждый раз ставки поднимались всё выше и выше. Ну, что же, я не возражал. В конце концов, раз уж я здесь, будем играть по-крупному…

22. Меж двух огней

Наш небольшой кортеж проскочил мимо Белорусского вокзала, свернул на Большую Грузинскую улицу, вытянулся в ниточку, промчал мимо Зоопарка, распугав зверей своими резкими вскриками и, повернув на Баррикадную, уткнулся в железные ворота отдела милиции.

Ворота распахнулись, забегали стрельцы и прочий служивый люд. Мы въехали внутрь и остановились, заняв весь внутренний двор. Все с удивлением уставились на бежевый «Москвич» и его молодого водителя. Я вышел и покрутил головой, выглядывая, откуда ко мне бросятся заплечных дел мастера.

Но никто не торопился. Наконец, молодой сержант подбежал, приложил руку к козырьку и пригласил пройти внутрь. Мы прошли через заднюю дверь, поднялись по лестнице и оказались в Ленинской комнате.

— Подождите здесь, — кивнул сержант и вышел.

Я подошёл к стендам и начал изучать, грамоты и кубки, заработанные коллективом местных милиционеров. Тут же были распоряжения, приказы и всякая такая ерунда.

Дверь приоткрылась и на пороге остановился старлей. Он смотрел назад, разговаривая с человеком, стоящим в коридоре.

— Я тебе говорю, — донеслось из коридора, — вот такая, огроменная звездень, и от неё прям, как вспышки такие.

— Я таких свидетелей, — угрюмо ответил старлей, — каждый день вижу. Засосут пузырь, а потом и звездень и… всё остальное видят.

— Да харэ, Макс. Он вообще не пьёт. В принципе, понимаешь? Да ладно дядька, там же полгорода это видело.

— А что за город? Напомни.

— Да, ёлки, ты чем слушал, вообще! Петрозаводск. Это дядька мой родной. Он вообще не пьющий. Он своими, говорит, глазами видел. Звездень эта повисла над городом, а потом улетела в сторону Онежского озера. НЛО, короче.

— А это что за зверь?

— Я же тебе объясняю, неопознанный, летающий объект. Инопланетяне, короче.

— Херня. Наши новые ракеты испытывали или самолёты-разведчики.

Старлей повернулся и вдруг увидел меня.

— А вы чего здесь, гражданин?

— Сёмушкина жду, — пожал я плечами.

— Какого ещё Сёмушкина?

— Из министерства. Руководителя аналитической группы.

— Чёт сегодня кругом инопланетяне, — помотал головой старлей.

— Да ты напрасно отрицаешь! — засмеялся невидимый мне собеседник, и старлей вышел из Ленинской комнаты.

Я подошёл к бюсту Ленина и призадумался. Через пару минут из коридора донеслись звуки суеты и небольшого шухера. Дверь раскрылась и снова кто-то вошёл. Я стоял спиной ко входу и не поворачивался.

— Стрелец, — нетерпеливо окликнул меня Сёмушкин, я его узнал по голосу.

Я медленно развернулся, присел на стол и сложил руки на груди. Сёмушкин выглядел хмурым и недовольным. В дверь заглянул суровый майор.

— Иван Трофимович, всё нормально, ничего не надо? — подчёркнуто уважительно спросил он.

— Спасибо Олег Юрьевич, всё хорошо. Сейчас вот с кадром поговорю, с ценным, а потом загляну к тебе, ты здесь будешь, никуда не уедешь?

— Здесь-здесь, заходите. Кадра вашего поместим, куда надо, вы только скажите.

— Хорошо. Ты там поставь человека, на всякий случай, чтоб сопроводил, если что.

— Сейчас организую, — кивнул майор и исчез, а добродушный бульдожка Сёмушкин так же, как и я, примостил пятую точку на стол и скрестил руки на груди.

— Ну, и что ты творишь? — начал он. — Ты считаешь, я буду тебя держать, если ты такие закидоны станешь мне устраивать? Ты слыхал, приют для тебя готов уже.

— Иван Трофимович, при всём уважении к вашему ведомству и лично к вам, не нужно со мной вот этот театр устраивать.

— Что⁈ — недовольно свёл он брови, отчего его мягкое лицо приобрело комичный вид. — Ты говори-говори, да не забывайся!

— Я к тому, что давайте, по возможности, поговорим открыто и откровенно. Я просил организовать эту встречу, чтобы…

— Чего ты там просил? Ты вон накуролесил, на сотрудников напал при исполнении. Надеюсь, ты понимаешь, что вот здесь с тобой никто не будет в игрушки играть?

— Всё немного иначе выглядит, — усмехнулся я. — Ведь именно ваш сотрудник Сомов учудил вещи, никак не соответствующие честному имени советского милиционера и духу законности.

— Ты с ума что ли сошёл? — нахмурился Сёмушкин.

— Так вы что, не знаете, что он устроил? Похитил непричастного человека, шантажировал агента, то есть меня, применял насилие, угрожал оружием, и даже позволил его применить. Или это вы дали санкцию?

— Ты мне нотации что ли читать вздумал? — начал злиться Сёмушкин.

— Да бросьте вы, я же не идиот. Итак, что мы имеем? Вы, кстати, глушилку включить не забыли?

— Говори-говори, — недовольно кивнул он.

— Ваши люди стреляли по Весёлкину, — продолжил я и бульдожка нервно закрутил головой.

— Ты соображай, чего несёшь!

— Но закончилось всё очень скверно. Дело не сделали, но засветились. Вертолёт засветили и исполнителя.

— А не много ли ты на себя берёшь⁈ — наклонил голову Сёмушкин. — Если кто-то прикрывался милицейским мундиром, мы его найдём и выведем на чистую воду! Но обвинять меня в причастности к преступлению⁈ Ты совсем охамел, Стрелец⁈

— Допустим, — кивнул я. — Пусть так. Ну вот взяли вы меня. Зачем, почему и на каком основании? Хрен его знает. На основании оперативных данных. Вычислили, подловили на поездке в Киргизию, запугали, замотивировали, завербовали, бумажками обложили и собственноручными подписями. Теперь если Весёлкин узнает, не сносить мне головы. Окей! Но в кураторы вы мне дали дегенерата Сомова. Правда ещё и хорошенькую девушку. К ней, кстати, у меня претензий нет никаких.

Я чуть кивнул и слегка улыбнулся, пусть думает, что я влип в их медовую ловушку. Возможно, отчёт от Зои, он уже получил. А что, разыграно было не идеально, но терпимо. Девушка изначально была неприступной, в руки, так сказать, не давалась. Но всё-таки сдалась в итоге и, более того, страстно отдалась. Значит я её уломал, соблазнил и очаровал. Захомутал, короче, заглотил блесну и можно этим пользоваться.

— Но вот Вася ваш, судак обыкновенный, чудак на букву «м», вообще охерел, простите за несдержанность. Он что, может делать всё, что захочет? Он похищает близких мне людей, заманивает меня в ловушку, устраивает расправу.

— Расправу, как раз, ты устроил, насколько известно.

— Ну, я, наверное, должен был ждать, когда он доведёт задуманное до конца, да? Но, с другой стороны, особой самостоятельности вы ему не давали, а значит всё произошло по вашему распоряжению? Зачем? Решили вдруг устранить меня, а не объект? Это нелепо, конечно, учитывая, что мы только работать начали. Но вы же не думали, что я стану спокойно ждать, пока ваш сотрудник будет мне мозг вышибать?

— Так, — нервно и сердито мотнул головой полковник. — Ты ерунду эту выбрось из головы. Сомов явно перестарался, но ты же сам его спровоцировал.

— Спровоцировал? Это когда он мою… хорошую знакомую похитил и на цепь посадил?

— Ладно, вот что, смотри, как мы поступим. Я тебя недооценил, похоже. Отличник боевой и политической подготовки, член комитета комсомола факультета. Отличник учёбы. Ответственный и надёжный. А ещё и смелый, да? В бою такие не подводят. Хочу, чтобы ты на правильной стороне остался.

— Это что, вроде как извинения?

Бульдожка решил кнут на пряник поменять и, похоже, реально заинтересовался. Как говорится, посадить человека каждый может, а вот рассмотреть ценного сотрудника, а потом выпестовать, воспитать и использовать способен только прозорливый и мудрый руководитель.

— Не зарывайся, не зарывайся, — с мюллеровской интонацией кивнул он. — Сомова я отстраняю. Временно!

Он поднял брови и замолчал, дожидаясь моей реакции. Но, не дождавшись, продолжил.

— Проведу с ним работу, а там видно будет. Тебе пока ограничимся устным выговором, чтоб ты не думал, что можешь без последствий на представителей власти нападать и пистолет им в рот пихать.

— Доложил, глядите-ка.

— Да, у нас все и всё рассказывают честно! Если сам позабудешь, товарищи поделятся. Вот так.

Он с видом энергичного человека оторвался от стола и, сделав пару шагов, подошёл ко мне.

— Знаешь, почему мы здесь встречаемся?

— Тут казематы подходящие и майор рассчитывает на вашу поддержку в карьерном росте. А значит, если кому и расскажет о вашей просьбе, то лишь тогда, когда почувствует, что ваше собственное положение стало неустойчивым.

— Молодец, — немного удивлённо кивнул он. — Не только сильный и ловкий, но и не тупица, как Сомов. А значит что?

Он вопросительно замер, дожидаясь от меня ответа или осознания того, что он мой потенциал оценил, и теперь передо мной открываются, в хорошем смысле, радужные перспективы.

— Это значит, — ответил я, — что вам неслыханно повезло завербовать ценного агента с хорошим потенциалом. А это, в свою очередь, значит, что можно теперь не надеяться на авось, а спланировать грамотную и ювелирную операцию, которая превратит три звёздочки среднего размера в одну, но побольше.

Он немного опешил от такого ответа и покачал головой.

— Далеко пойдёшь, если вовремя не остановят. Но если будешь хамить и провоцировать начальство, нарвёшься на что-нибудь плохое.

— Абстрактность угрозы вызывает больше страха и, соответственно, рвения, — усмехнулся я. — Я хочу, чтобы вы меня приняли в штат. С присвоением звания и назначением зарплаты. А также мне нужны средства на представительские расходы.

— Какие ещё расходы⁈ — разозлился Сёмушкин. — Ты нищий студент, денег у тебя ноль. Иначе на что тебя купит объект? Чем он тебя заинтересует, если ты окажешься богатеньким Буратино?

— Карьерой, — пожал я плечами и хорошим благосостоянием в будущем. — Но для этого он должен увидеть, что я неравнодушен к достатку. Я должен стремиться к сладкой жизни. И деньги должны водиться.

Полковник призадумался.

— Ладно, я подумаю, — наконец, ответил он. — Резон в твоих словах, конечно есть… А по-настоящему, чего ты хочешь в жизни?

— Прям по-настоящему? Хочу пользу стране принести.

— Это правильно. А для себя?

— Да как все, Иван Трофимович. Семья, работа интересная, товарищи-друзья, дом, дача, машина.

— А что за машина?

— Машина? — переспросил я.

— Ну, да, — пожал он плечами. — Машина, вроде, у тебя уже есть. Откуда, кстати? В Спортлото выиграл?

— Машина дедушкина, — вздохнул я, подумав, что к дедушке с бабушкой я ещё и не ездил с момента возвращения. А очень хотелось…

— Дед у тебя непростой, конечно, но ведь не в этом смысле, — нахмурился Сёмушкин и вытащил из внутреннего кармана сложенный лист бумаги, развернул, пробежал по строкам глазами и зачитал вслух. — Владимир Васильевич Стрелец. Тысяча восемьсот девяносто девятого года рождения, инженер. Был арестован в тысяча девятьсот сороковом по пятьдесят восьмой, пункт семь, как враг народа, отсидел девять лет. После освобождения устроился в Экибастузе разнорабочим на стройке, через четыре года переехал в Ленинград, работал рабочим на заводе, получил инвалидность. Последние пять лет прикован к постели, после инсульта парализован. Интересно, откуда взялась машина? Вряд ли он планировал ездить за рулём в этом возрасте, да и с таким диагнозом.

— Бабушка водила, возила его по врачам. А в очереди дед сто лет стоял на эту машину, при том, что всегда был передовиком производства. Дачка у них маленькая имеется. Но сейчас уже здоровье не позволяет, вот на меня доверенность и сделали. А машина-то старенькая уже, даже обивку сидений менять пришлось.

— Хорошо, — кивнул полковник, внимательно посмотрев мне в глаза. — На первый раз сойдёт объяснение.

Я развёл руками, мол, что за нелепые подозрения?

— Смотри, всё, что желаешь, у тебя будет. С интересной работой я смогу помочь, а остальное приложится. Тут важно, чтобы ты понимал, объект… — Сёмушкин обернулся, посмотрел на дверь, а потом понизил голос. — Объект тебе будет обещать золотые горы. Но ему от тебя нужна лишь разовая операция. Сделаешь и сразу станешь ненужным. Говорить он может сладко, но ты должен это чётко понимать.

— Ну, я уже понял, — пожал я плечами. — Вы мне уже объясняли. Примите меня в штат и всё. Но не в постовые какие-нибудь, а прямо к вам, в контрразведку.

— Приму, — кивнул он. — Только нет никакой контрразведки, но это я тебе потом растолкую, а для начала мы должны закончить эту операцию. А потом я тебя представлю, не сомневайся… И гляди, чтобы о наших с тобой контактах ни одна душа не знала.

— Ну, вот и договорились, — улыбнулся я и протянул Сёмушкину руку. — тогда я поехал на встречу с объектом.

Встреча с Весёлкиным проходила совсем в другой атмосфере.

Грузинский ресторан «Арагви»

Самтреста НКПП Грузинской ССР

Ул. Горького, 28, корпус «Б»

Всегда большой выбор грузинских

горячих и холодных блюд

Играет кавказский ансамбль

Чито гврито, чито маргалито, да…

Впрочем, хоть птичка-невеличка уже была спета в «Мимино», получившем недавно первую премию на Московском кинофестивале, на экраны страны и в чарты концертов по заявкам трудящихся ещё не попала.

Сводчатые потолки, затейливый орнамент и панно в грузинском стиле выглядели шикарно и свежо. Как и официанты с почти пушкинскими бакенбардами.

…Увидал я розу в лесу,

Что лила, как слезы, росу.

Ты ль так расцвела далеко,

Милая моя Сулико?

Салат «Арагви», пятьдесят три копейки, сыр «Сулугуни», семьдесят три, купаты, рубль шесть, цыплята табака, одна вторая штуки, два рубля сорок пять копеек.

Сердцу без любви нелегко.

Где ты? Отзовись, Сулико!

— Откуда у студента такие бабки, Алексей Михайлович? — усмехнулся я. — Ты ешь, я снаружи подожду.

— Надо было пару пачек себе забрать, — развёл он руками. — Из Африки. Не жалуйся теперь.

— Я жаловаться не привык. А баксы… С ними одни проблемы, разве нет?

— Нет ни одной проблемы, которую не мог бы решить человек знающий будущее и имеющий корочки КГБ.

— Кроме пули от человека, имеющего корочки МВД?

— Уел, — засмеялся он.

— Тут записывающей аппаратуры нет разве? — постучал я пальцем по крышке стола.

— Нет. В «Пекине», в «Москве», в «Интуристе». Там да, всё нашпиговано. Ну а какой иностранный шпион пойдёт покупать секреты в грузинский ресторан? Его же тут сразу на шашлык пустят.

Мы посмеялись.

— Ты меня будешь в контору трудоустраивать? — поинтересовался я. — Либо продолжишь рассказывать про школу, институты и прочие чудеса света?

— Куда торопиться, вся жизнь ведь впереди ещё.

— Удостоверение желаю и зарплату. Надо девушек в «Арагви» водить. Жить на полную катушку.

— Жить — это хорошо, — прищурился Весёлкин. — Правда в прошлой жизни я такой удали за тобой не замечал.

— В прошлой. Представь, что будет в следующей или послеследующей. Ну, а если без шуток, то пора и делом заняться. У тебя есть план?

— Пока нет, есть кое-какие мыслишки, но конкретный план не успеваю составить. Нужны умные люди, академики и прочие товарищи, которые помогут. Кстати, как дела с милицией?

— С милицией пока неконкретно. Но сегодня после встречи с тобой нужно будет составить отчёт.

— Ты же не говорил им про будущее или…

— Нет, конечно.

— Хорошо, — кивнул Весёлкин. — Значит будем посылать их по ложному следу. Они интересовались Киргизией?

— Интересовались, — подтвердил я.

— Ну тогда нужно выполнить отвлекающий удар. Разработать серию мероприятий, чтобы создать у конкурентов впечатление, что я активно интересуюсь этим направлением. И под этим предлогом, выяснить, чем они сами занимаются в Чуйской долине. Согласен?

— А нам это надо? — прищурился я.

— Конечно, надо. Если выясним, что они там делают, сможем нанести удар и устранить противника. Заблокировав одного, сконцентрируемся на другом. И так шаг за шагом пойдём себе потихоньку.

— Как два старых мудрых барана?

— Точно, спустимся с горы медленно и перетрахаем всё стадо.

— Лёша! — раздался вдруг напористый женский голос. — Ну, и где твой Вахтанг? Это ведь точно не он!

К нам подошла эффектная яркая дама под пятьдесят и подшофе и с интересом уставилась на меня.

— Галина! — подскочил Весёлкин. — Привет. Нет, это точно не Вахтанг, это Григорий.

— Стрелец, — улыбнулся я и встал со стула.

Она протянула руку, и я вместо того, чтобы пожать, галантно её поцеловал. Дама расхохоталась.

— Если так, то нам и Вахтанг не нужен.

— Обещал прийти, — усмехнулся Весёлкин. — Рано ещё, он позже появится.

— Ладно, я с друзьями вон там буду, — показала она в другой конец зала и ушла.

Мы снова уселись на свои места.

— Знаешь, кто это? — подмигнул он.

— Догадываюсь. И раз у тебя так всё прекрасно складывается, поговори с её мужем обо мне.

— С чьим? — опешил он.

— С Галиным, — кивнул я в сторону ушедшей дамы. — Ведь Сёмушкин возглавляет аналитическую службу именно в структуре Чурбанова. Пусть устроит меня в штат. Больше информации из первых рук. Разве плохо? Поработаю в министерстве.

— Как ты узнал? Он сам сказал?

— Смеёшься? Он на меня пока давит. Прессует меня по-чёрному. Никакой информации, чистое давление. Просто он ко мне приставили двоих ментов. Одна из них девушка, которая должна была меня соблазнить.

— Справилась?

— Ну, кое-что я от неё узнал, а о подробностях джентльмены не судачат.

Он засмеялся.

— Чувствую, я в тебе не разочаруюсь. Но если устроишься в МВД, будет оставаться мало свободного времени.

— Не факт. Я пока работаю по тебе. И если буду давать результаты сидеть с утра до вечера в офисе не придётся.

— Ну, что же… резон в этом есть, конечно… Надо подумать.

— Только я считаю, сначала надо с покушением разобраться.

— С покушением я уже разобрался. Потом расскажу, что там было. Но убивать меня пока не станут.

— Тем более. Когда сможешь накидать план операции в общих чертах, хотя бы?

— Завтра-послезавтра, не раньше. Есть ещё дела.

— Понятно. Я хочу съездить в Питер в ближайшие дни. Нужно с родными повидаться, а то в прошлый раз не вышло. И мне нужны средства. Много не надо, но отношения с девушкой поддерживать придётся.

— Да, это мы сделаем. С деньгами проблем нет.

— Отлично. Я бы хотел узнать хоть какие-то подробности о том, что со мной случилось. И с тобой тоже…

— Когда ты в Ленинград собираешься?

— Да, может, сегодня поеду, пока занятия в институте не начались. Кстати, если это не было трёпом, давай сделаем мне диплом без личного присутствия и без шума.

— Попробую.

— Так что про перенос?

— Я могу тоже подъехать в Питер и в той квартире, ну, где мы с тобой встречались…

— В ведомственной?

— Ну… да, практически… Как насчёт завтрашнего вечера? Мы могли бы спокойно посидеть и поговорить.

— Хорошо…

В этот момент подошёл официант.

— Ваш цыплёнок, — с отсутствующим видом и покровительственными нотками произнёс он и поставил перед нами два блюда с плоскими, шкворчащими, цыплятами восхитительного золотистого цвета.

Аромат был просто крышесносным.

— Аджика, чеснок, пожалуйста, приятного аппетита.

— А что, цыплят тоже из Грузии везёте?

— Конечно, товарищи, всё из самой Грузии. Какое вино будете, решили уже?

На столе уже была зелень, свежие помидоры и огурчики. Весёлкин заказал «Саперави» и мы преступили к еде.

— Ну что, вспомним юность? — подмигнул Весёлкин.

— Да разве ж её забудешь?

Я вышел из ресторана, сел в машину и решил сразу гнать в Пушкин. Заправился на выезде, залив двадцать литров семьдесят шестого и расплатившись талонами таксопарка, полученными от Лёни. Из автомата позвонил Прокофьеву и Сёмушкину. Сообщил, что еду к родным и буду встречаться с Весёлкиным.

А потом помчал по вечерней, а затем уже и ночной дороге. Будто совершал окончательный переезд из будущего в прошлое, прощаясь с тем, что будет и срастаясь душой с тем, что было. Отныне будущее было не предопределено. Теперь оно должно было стать таким, каким я его ещё не видел. Это щекотало нервы и подзадоривало, разжигало азарт. И я летел по дороге, как всадник не апокалипсиса, но наоборот. Как человек, который спасёт мир.

Перед Тверью я заехал в лес и час продремал, как Штирлиц, а потом снова вжал педаль и покатил дальше.

Мама переполошилась, когда рано утром я позвонил в дверь.

— Ты почему не предупредил? Я даже ничего не приготовила.

— Собирайся, мам, поедем к дедушке с бабушкой.

Услышав это, она окаменела.

— Ничего, не бойся, собирайся и поедем.

— На чём же мы с тобой поедем? Ещё рано.

— Я одолжил у приятеля машину.

— Как это, Гришенька?

— Собирайся, мам…

Она замотала головой.

— Не надо сынок, пожалуйста. Не нужно. Подумай сам…

— Собирайся, мам…

Она кивнула и молча начала одеваться. По дороге мама была рассеянной, задала пару вопросов о машине и остальное время молчала. Я тоже молчал, внутренне готовясь к встрече с дедом, которого не видел… вот с того времени, когда ушёл в армию и не видел…

— Иди, — сказала мама, когда мы приехали. — Я посижу немного, а потом поднимусь. Иди сам…

Я кивнул, вышел из машины и зашёл в старый, давно нуждающийся в ремонте, дом. Поднялся на второй этаж, подошёл к двери и, не мешкая, нажал кнопку звонка.

Когда из-за двери донеслись шаркающие шаги, сердце ёкнуло. Бабушка… В глазах защипало и я потёр их костяшками пальцев. Дверь открылась и на пороге появилась седая старушка с аккуратной причёской. Она подслеповато начала меня рассматривать и вдруг… ахнула, прижала пальцы к губам и отступила на шаг…

23. От Москвы до Ленинграда и обратно до Москвы

— Привет, бабуль… это я…

— Тише-тише! — зашептала она и замахала руками. — Тише… Гришенька…

Бабушка… Я покачал головой, улыбнулся. Мама, бабушка, за стеной, в спальне лежит дед… Да пусть весь мир перевернётся, лишь бы быть с ними рядом.

— Не надо, миленький, не ходи, — замотала головой бабушка и по щекам её потекли слёзы.

Она подошла ко мне и обняла, прижала, вернее, сама прижалась и затряслась от слёз. От радости или от горя, я не знаю… Я и сам… Я и сам стоял и вздрагивал вместе с ней. А внизу, в машине, я был уверен, точно так же вздрагивала мама…

Какой я идиот, глупый мальчишка. Характер у меня, видите ли…

— Ничего-ничего, — прошептал я. — Я всё поправлю, не бойся. Не бойся…

Я не видел бабушку пятьдесят лет, она меня — пять, но для неё каждый год уже всё ближе приближал финал…

Из спальни донёсся стук и скрипучий голос. Слов было не разобрать. Бабушка отпрянула и одними губами произнесла:

— Услышал…

— Ничего, бабуль, ничего…

Я осторожно отстранил её и направился к спальне. На пороге замер на мгновенье и… решительно открыл дверь. В постели в полусидячем положении я увидел своего деда. Сухого, с всклокоченными короткими волосами и горящим взглядом. В руке он сжимал трость, которой стучал по спинке кровати.

Увидев меня, дед замер. Окаменел. Но глаза его пылали, не в силах скрыть огонь, бушующий внутри.

Я отыскал глазами икону Спаса Нерукотворного, широко с чувством перекрестился и поклонился в пояс. Потом сделал несколько шагов и встал. Долго, чуть ли не с минуту, мы смотрели друг на друга, пока он, наконец, не постучал тростью по краю своей кровати.

Тогда я подошёл и осторожно присел, куда он мне указал.

— У… у… у… — взволнованно и от того громко прокричал он, и на его крик вбежала бабушка.

Увидев же, что я сижу с дедом и он не дубасит меня своей палкой, она остановилась и замерла.

— У-ве-о-ва? — воскликнул дед.

— Уверовал? — перевела бабушка, но я и сам понял.

Он отбросил палку и крепко вцепился мне в руку чуть пониже локтя.

— Увеовал⁈ — уже не так грозно повторил он.

— Верую во единого Бога Отца Вседержителя, творца неба и земли… — начал я и прочёл без запинки символ веры.

Дед не отрывался, глядел мне прямо в глаза, размашисто крестясь вместе со мной в нужных местах.

«Пока не уверуешь, не приходи!» — сказал он в нашу предпоследнюю встречу.

Я комсомолец, сын героя, не то разведчика, не то военного советника, спортсмен и активист, смеющийся над пережитками прошлого и верящий в прогресс, буду молиться? Конечно! Ага! Мы строим общество будущего, готовим саженцы яблонь для отправки на Марс, мы покоряем, бороздим, отливаем, куём, воздвигаем и шагаем семимильными шагами, и вдруг отрыжка царизма в виде веры.

Обман, опиум для народа, мракобесие, тупое нежелание смотреть дальше собственного носа. В общем, я аргументов не жалел и отбивался, бросая резкие, хлёсткие и дерзкие слова. Ну, дед и врезал. Сказал, что видеть меня не желает, и что я не переступлю порог этого дома пока не образумлюсь, не перестану богохульствовать и пока не уверую со всей искренностью и чистотой.

Он вспылил, но и я тоже в долгу не остался. Наговорил всего, хлопнул дверью и ушёл в армию. А потом этот инсульт. Сначала было очень плохо, но бабушка кое-как выходила, вытянула из полной тьмы. Одна половина оставалась поражённой, но с помощью палки, дед кое-как научился передвигаться и говорить научился. Плохо, нечётко, но хоть как-то.

Я вернулся из армии, пришёл, а он не забыл. Я вошёл в спальню и не перекрестился, и всё. Он рассердился, ему сделалось плохо, вызвали скорую, уколы, капельницы. И с тех пор я уже не приходил.

Дурак, не мог уступить, не мог хотя бы сделать вид, что послушал и внял его голосу. А потом был свой путь и к смерти, и к жизни, и к кресту. И сколько раз я вспоминал горящие глаза деда, да только поделать было ничего нельзя…

Дед снова вцепился в мою руку, потянул к себе. Я наклонился, подался к нему, и он перекрестил и прижал к себе.

— Вот и слава Богу, — прошептала бабушка, — спасибо тебе Гришенька, а то он так уж мучился, так мучился. Да и я, чего, мне-то тоже знаешь как это всё…

Ну а потом были объятия, улыбки, старые фоточки и чувство вновь обретённого счастья, совершенно детского, доброго и чистосердечного. А ещё бабушкин борщ, пирожки, огурчики, котлетки-биточки и прочее, прочее, прочее, откуда только всё это в один миг взялось.

А потом мы ночевали, как когда-то очень давно, ещё в детстве. Мама — в гостиной на диване, а я там же — на полу. Я будто попал в нереальный мир, восхитительный и грустный одновременно. Грустный, потому что в реальность этого давно упущенного счастья совершенно невозможно было поверить. В общем, сплошной «Солярис»…

Днём мы вернулись в Питер. Маме утром нужно было на работу, а меня ждало возвращение в Москву. В понедельник начинались занятия после сельхозработ, а ребята, как раз, должны были вернуться на этих выходных.

Ну, и мы договорились встретиться с Весёлкиным. Я сказал маме, что пойду погулять, может, кого из парней увижу. В общем, из своего каменного мешка я не вышел. Зашёл в соседний подъезд и, как и в прошлый раз, поднялся по лестнице.

— Хочешь сигару? — спросил вместо приветствия Весёлкин, открыв мне дверь.

— Спасибо, не сегодня, — усмехнулся я. — Откуда такая кубинская приверженность, Алексей?

— Алексей, Алёшенька, сынок, — пропел он. — Не только кубинская, кстати. Заходи. Луи тринадцатый весь вышел. Пойдём на кухню. Посидим там.

— Да, коньяки за пол лимона быстро кончаются, — усмехнулся я. — Наверное.

— Не завидуй.

— Из меня ценитель тот ещё. Что Луи, что Навои — один хрен. Просто слышал, что дорогой.

— Значит, будем пить водку.

— Я за рулём и мне ещё в столицу возвращаться.

— Считай, столица пришла сама, правда пока вот в таком жидком виде. Но это ненадолго. Давай, бери стаканчик.

— Нет, Алексей Иванович.

Кухня оказалась просторной, с ощущением древней основательности. Мы уселись за массивный стол на крепкие стулья и с относительной современностью нас мирили лишь немолодой холодильник со скруглёнными, как у мыльницы углами, да газовая плита. На которой, кстати, стоял чугунный утюг. И чайник со свистком.

— Ну, как знаешь, — пожал Весёлкин плечами, и, не глядя на меня, откупорил бутылку «Столичной». — А я утоплю немного жалких воспоминаний в этом… В этом… Вот в этом, короче.

Он плеснул немного водки в рюмку и выпил. А потом сразу затянулся сигарой.

— Откуда машина, кстати? — кивнул Весёлкин. — Если не секрет.

— Какие секреты? Дедушкина тачка. «Москвич».

— Четыреста двенадцатый?

— Именно, — подтвердил я. — Зверь машина. «Феррари» нервно курит в сторонке.

— Алкоголь усиливает выработку «гормона счастья», дофамина. Человек чувствует бодрость, приятное чувство возбуждения, благодушие. Становится доверчивым и некритичным, особенно к противоположному полу. Ты это замечал?

— Читал в отчётах об исследованиях, — усмехнулся я, — британских учёных.

— Вот, видишь! Британские учёные врать не будут. Британские учёные, они о-го-го… Ладно, располагайся. Напитки все перед тобой, сигару могу дать. Кофе стоит на холодильнике. Чайник — на плите.

Банка растворимого индийского кофе действительно была на холодильнике. Я подошёл, взял её в руки. Плоская жестянка красно-коричневого цвета со схематичным изображением индийских танцовщиц, крутобёдрых и пышногрудых.

Я подцепил крышку ножом, лежащем на столе, и посмотрел на желтоватый порошок. Пахло чем угодно, только не кофе…

Весёлкин провёл ладонью по волосам, обрушив на них хаос. И теперь там, где был идеальный пробор воцарились бурелом и кутерьма.

— Ладно, Гриша. Давай поговорим, раз делать нам с тобой больше нечего. Спрашивай, чего хотел.

— Интересно, — кивнул я, — этот кофе принадлежал приме-балерине, что жила в здесь или это ты принёс?

— Я, — спокойно ответил Весёлкин. — Здесь не официальная служебная квартира, а моя личная. Я её снял у внучатой племянницы усопшей. А что, квартира хорошая, мне нравится.

— А почему здесь?

— Так к тебе поближе, — улыбнулся он. — Чтоб вот так по-соседски навещать друг друга. Рассуждать за чашкой кофе о былом и грядущем. Глядишь, чего-нибудь, да скумекаем.

— Интересно, а вот та инсталляция, — кивнул я в сторону комнаты с ниточками, — явно не один день создавалась?

— Верно, времени порядочно ушло.

— Значит, ты здесь уже давно, так?

— Точно не желаешь чего-нибудь выпить?

Я помотал головой.

— Знаешь, давно — это понятие условное, — пожал он плечами. — Только вчера, казалось бы, встретились у Прошина, помнишь? А через несколько дней уже разгуливаем по Красной площади, украшенной советскими флагами.

— Кто по Красной площади, а кто и по джунглям Африки, при этом ещё и уворачиваясь от пуль.

— Да, но, боюсь, если бы не ты, ценный агент, по имени Дориш, сейчас работала бы не на нашу Родину, а на юаровских молодчиков.

— Неужели те алмазные копи, расположение которых знает эта девица, настолько важны для дела спасения Союза? Сомневаюсь, что её знания можно в ближайшее время превратить в реальные деньги.

— Через своего отца она знакома с людьми, вхожими в весьма узкие круги. Её родитель был совсем непростым господином. Геология и алмазы, может быть, и были делом его жизни, но членство в одном элитном клубе гораздо более важно. Впрочем, и алмазы пойдут на пользу. И нам и Анголе.

— То есть, ты меня бросил в мясорубку, чтобы поймать дочь этого масона? А если бы не получилось, перебросил бы ещё кого-то из будущего?

— Нет, больше никого перебросить не удалось. Пока, по крайней мере. А, учитывая, что проекту обрезали финансирование, то вряд ли найдётся ещё кто-нибудь подходящий.

— Расскажи про проект и что такое АМПЛИОПУХ.

— Есть такая штука, — кивнул он, — похожая на радиостанцию. Называется Жужжалка. Ну, это не официальное название, народное, можно сказать, а так, какой-то там трансмиттер, построенный на основании временных флуктуаций разреженного поля путём сокращения натяжения… и так далее. В теории я не силён. Проект курировала «контора». Секретность была абсолютной, и никто вообще о нём не знал. Даже после Горбача и развала всего и вся, тайна сохранилась. Никто не знал, чем занимается лаборатория.

— А западники?

— Что? — чуть нахмурился Весёлкин.

— Не пронюхали? А то, может, они пачками засланцев отправляют?

— Нет, исключено… Мы мониторили веь шарик…

— Ну, ладно, хорошо. И что нам делать? Ты предлагаешь мне исполнять рискованные боевые операции, я правильно тебя понял? В роли тарана, да? То есть, существует какой-то план спасения? Что там, ниточки тебя привели к решению ключевых задач современности?

— А ты напрасно иронизируешь. Пойдём, я сейчас покажу тебе кое-какие связи, и ты очень удивишься. Но прежде, чем пойдёшь, хочу обсудить вот что. Сёмушкин не зря про Киргизию тебя спрашивал. Там сейчас происходит кое-что очень интересное. Милиция наезжает на партию, требуя куска пирога.

— Поясни.

Он выпустил сизое облако и посмотрел на меня долгим взглядом.

— Международный отдел снимает вершки. Излишки.

Он замолчал, испытующе глядя на меня.

— Продолжай, — кивнул я.

— Газ за трубы, расширение экспорта, приток валюты — это наша новая реальность. Только много денег не всегда хорошо. Если их просто вбросить в экономику, начнётся жуткая инфляция, поскольку, где тут у нас товары, которые можно купить за эти деньги? Эти товары ещё не произведены. И хер знает когда ещё будут произведены. Вот некоторые мудрецы и предложили часть этих вершков оставлять на Западе, а часть сеять здесь. Пока неофициально, в порядке эксперимента.

— И куда можно сеять неофициально, да ещё чтобы сокращать отставание в ширпотребе? Я правильно понял, задача такая?

— Да, вопрос именно так и стоит.

— Хочешь сказать, что партия сама решила создать цеховиков? Почему не развивать ту же лёгкую промышленность официально?

— Потому, — недовольно махнул рукой Весёлкин, — что уже пошёл импорт. Мы закупаем всякую дребедень и лишаем весь сектор возможности нормального реагирования, обрезая финансовые вливания.

— Ну, а кто мешает эти деньги пускать на развитие?

— Есть, к сожалению, такие личности.

Короче, смысл в том, что деньги пошли на места через особо доверенных лиц по партийной, естественно линии. Но где пахнет бабками, там кто?

— МВД?

— Именно! — воскликнул он. — Бинго! Вот они и кружат вокруг, как вороны над мертвецом. Только задачи народного хозяйства они трактуют по-своему. Они хотят урвать бабла и организовать собственный бизнес. И ты уже понимаешь, какой.

— Конопля, — кивнул я.

— Совершенно верно.

— Но там конопля не культурная, дикая, с нестабильным содержанием наркотического ТГК.

— Я вижу, ты парень подкованный, — усмехнулся Весёлкин и плеснул себе в рюмку ещё прозрачной жидкости. — Не хочешь?

— Нет.

— Ладно. Ну, и вот. Природные условия там благоприятные, а работы по культивированию урожайных сортов уже давно идут. Там задача у нас очевидная…

— Внедриться, — кивнул я, — отследить финансовые потоки и потоки поставок товара.

— Видишь, насколько я в тебе не ошибся, — улыбнулся он. — Отследить и накрыть тех, кто это всё мутит. Большую часть нужно бросить под нож правосудия.

— А меньшую?

— Использовать.

— И деньги от наркоты использовать? — сощурил я глаза.

— Нет, никакой наркоты, наоборот, там нужно навести порядок и всю эту хрень пустить под нож. Сжечь. Вытравить. Это мы решим. Это уже детали. А главное…

— Главное, выявить и размотать клубок.

— Ну что, нравится идея? Проблема в том, что говорить так открыто мы можем только между собой. Мы знаем, к чему привели те или иные события из дня сегодняшнего в будущем. Вот такая операция намечается. Сёмушкин явно не может по своей инициативе это всё делать. Да там, может и не он один, а может, его используют только для того, чтобы уничтожить тех, кто хочет это всё расследовать, раскрыть и остановить.

— Интересно, — кивнул я. — Интересно. Только не объясняет, почему они в тебя стреляли. Ты же ещё не начал действовать в Чуйской долине? А операция с гаишным вертолётом, хоть была и бестолковой, но потребовала целого ряда мероприятий, то есть была спланирована.

— Ну, почему… Кое-какие мероприятия уже проводились, так что они догадываются, что это я вышел на охоту и уже даже взял след. Поэтому сейчас менты идут на опережение, наносят удар за ударом, порой даже вслепую. У них задача отвоевать и оставить себе контроль над этим куском партийных денежек, тянуть ещё и крутить их, чтобы зарабатывать, как Эскобар.

С Весёлкиным я проговорил до позднего вечера и, чтобы не волновать маму, мол, куда ты поедешь, ведь ночь на дворе, и я не усну, остался у неё до утра. А рано утром рванул в Москву. Естественно, приехал я уже после обеда.

Только я вошёл к себе, в комнату влетела Зоя. Как разъярённая кабаниха, защищающая своих кабанчиков.

— Ты почему так себя ведёшь! — с порога закричала она. — Я тебе что, просто кукла? Захотел — поиграл, захотел — бросил! Ты исчез на два дня и не сказал мне ни слова! Не предупредил, не заехал, даже записки не оставил! А что я должна была думать? Что⁈

— Зой, привет, ты чего? — попытался я погасить бурю. — Да что со мной могло случиться?

— С тобой? — метала она громы и молнии. — Всё, что угодно! Но дело даже не в этом! Ты что, сам не понимаешь? Какая разница, что могло случиться с тобой! Но у тебя даже мысли не мелькнуло обо мне. Я места себе не находила, морги обзванивала, два дня глаз не смыкала, а ты обо мне даже не вспомнил, даже не задумался, что я буду волноваться и переживать.

Сказать по правде… ну да… ведь я полагал, её, на самом деле, моя персона интересовала только с позиции успехов по службе. А тут такое открытие. Я заподозрил сначала, что это цирк, продолжение игры, роль моей девушки. Но совершенно очаровавшись её актёрской игрой, даже засомневался, настолько искренней и убедительной она показалась.

— Зоя, ну, иди ко мне, иди, злючка…

— Да причём здесь злючка! — никак не унималась она. — Ты! Ты… Вообще бесчувственный чурбан!

Пришлось брать эту крепость силой.

— Зоя, — прошептал я и прижал её к себе.

Но нет, так просто её было не покорить. Она не давалась, отбивалась, хотя потом поддалась ласкам и добрым словам, но вскоре, вырвавшись из моих объятий, грозно зыркнула и выскочила из комнаты, так шарахнув дверью, что сейсмографы, наверняка, зарегистрировали подозрительную активность в недрах.

Нужно было пойти и наладить отношения, но меня ждали Леонид с Николаем Спиридоновичем. Поэтому, проглотив бутерброд, собранный из батона и докторской, практически, как дядя Фёдор, я вышел из общежития, сел в машину и поехал к месту встречи.

Бросил взгляд в зеркало и заметил серую «Волгу» с оленем, уже довольно долго, следующую за мной. Двадцать первую. Их по улицам бегало ещё немало. Значения этому я не придал. Мало ли кому куда нужно. Но минут через пять снова увидел ту же машину.

Для того, чтобы удостовериться, что это совпадение, я резко затормозил, рванул в ближайший двор, развернулся и поехал в другом направлении. В зеркале было чисто. Значит, просто совпало…

Успокоившись, я снова встал на маршрут и поехал дальше. Надо было проехать по Ленинградскому проспекту и, свернув во дворы недалеко от «Аэропорта» подъехать к нужному дому. Что я и сделал. Остановился в сторонке, на небольшой площадке с рябинами. Их красные грозди и розово-оранжевые трепещущие листочки выглядели живописно. Я заглушил двигатель, вышел и, закрыв дверь, пошёл к четвёртому подъезду к середине дома.

Уже подходя, услышал звук двигателя и обернулся. Обернулся и увидел… ту самую серую волжанку с оленем на капоте. Тьфу! Она явно следила за мной. Эпическая сила! Ведь я десять раз перепроверился. Они остановились с другого конца дома, в противоположной стороне от моего москвичонка.

Светить явку не стоило. Поэтому я сделал вид, что ищу и не нахожу нужный адрес и, развернувшись, пошёл к своей тачке. Показывать нервозность и спешку ни в коем случае было нельзя, поэтому я шёл совершенно естественно, хотя и чуть быстрее обычного. Когда прошёл половину пути, услышал, что машина поехала. Я оглянулся, «Волга» развернулась и теперь уезжала.

Совпадение было полностью исключено. Я осмотрелся. Двор был большим, заросшим рябинами, берёзами и клёнами. По его периметру стояли жилые дома. Дома, дома, дома. На детской площадке чирикали ребятишки, гуляли мамаши с колясками. Было довольно многолюдно. Но моя машина стояла в тупичке за деревьями и трансформаторной будкой.

Я постоял, подождал немного, но решил подстраховаться и на явку уже не ходить. Подождав ещё немного, я двинул к своему москвичонку. И, когда до моей машины оставалось пройти уже метров десять, серая «Волга» снова появилась, но теперь уже с этой стороны дома, близкой ко мне. Она ехала медленно, почти бесшумно. Кралась.

Я прибавил шаг и шёл уже довольно быстро, почти бежал. Пушки со мной не было, а зря. Отцовский пистолет лежал под сиденьем… Подбежал к машине, начал открывать, «Волга» не доезжая, остановилась. Неподалёку. Я резко открыл дверь, а из волжанки выскочил человек в плаще и кепке. В руке он сжимал пистолет с глушителем. Я наклонился, сунул руку под сиденье и в тот же момент: чфф, чфф… Две пули ударили в борт «Москвича»…

24. Умчи меня олень

Вот собака! По машине! Гад! Дыры останутся! Сердце застучало, а по затылку пробежал холодок. Я упал на землю, на мягкие и нежные оранжевые листочки рябины. Пистолет был подготовлен так, чтобы его было удобно выхватить, сидя за рулём. Я на мгновенье замешкался, дёргая за рукоять, и тут же по машине ударила ещё одна пуля, на этот раз по открытой двери. Я упал и тут же откатился по газону чуть в сторону, к кустам.

Там я был менее защищён, но другие направления были закрыты — мешала открытая дверь. Попытайся я обогнуть её или захлопнуть, оказался бы на линии огня. Стрелок должен был подойти, обойдя корму москвичонка слева, шагая от своей машины. Сейчас хорошо было бы оказаться со стороны передка, за радиатором и контролировать все направления.

Но я сделал кувырок в другую сторону и прыгнул за куст. Видимость была хреновой, вернее, никакой. Из-за густых ветвей акации я не мог видеть дорогу справа от себя. И «Волга», и весь тот участок дороги были скрыты от меня зарослями.

За спиной находился открытый участок и перемещаться по нему точно не следовало, поэтому я пошёл вдоль кустов. Пригнувшись, ступая медленно и неслышно, я прокрался вплотную к акациевому островку, прячась за ветвями и стараясь наблюдать и за фронтом, и за тылом.

Зайдя за куст, а, по сути, выйдя, вернее, выглянув из-за него, справа от себя я увидел волжанку. За рулём сидел водитель и смотрел в сторону моей машины. Значит, стрелок был там. Ладно… Ну… раз, два…

Я выскочил из-за куста и сразу увидел стрелка, крадущегося вокруг «Москвича» по большой дуге за участком высокой сухой травы. Чтобы мне, если бы я прятался лёжа за машиной, не было видно его ног.

Голова замёрзла, а в груди стало пусто, будто ни сердца, ни лёгких. Вообще ничего. Я резко поднял руку и навёл ствол на цель. На то, чтобы выскочить, определить цель и прицелиться ушло меньше секунды. Раз, и я плавно нажал на спуск.

Но вот только водитель, похоже, имел неплохую реакцию. Он сразу засёк меня и надавил на клаксон. «У-у-у-у!» — загудел волгарь в тот момент, когда я уже жал на спусковой крючок. Грохнул выстрел, он щёлкнул, как нагайка и отразился от стен зданий и стёкол.

Эпическая сила! Человек, охотившийся на меня был не промах. Он тут же рухнул вниз, и моя пуля, вместо того чтобы попасть в грудь, чиркнула по плечу, выбив маленький фонтанчик крови и ниток.

Сука! Одновременно с этим открылась дверь, и из «Волги» выскочил водитель, так что падать нужно было уже мне. Я грохнулся на землю, кувыркаясь в падении, а по кустам хлестануло две пули. Вж-ж-ж… в-ж-ж-ж… С глушителем, как и тот, первый.

Двое против одного, один из них подстрелен. Времени, пока на звук моего выстрела не примчится милиция было немного, но и немало, достаточно, чтобы, атакуя с двух сторон, достигнуть тактического преимущества.

Ясно, что они пойдут с двух сторон. Положение было не самое выгодное, поэтому мне пришлось шарахнуть ещё разок. Выходя из кульбита, я бахнул в сторону машины и ушёл за куст. Скрылся из виду и рванул к противоположному краю, чтобы получше встретить стрелка, если он сунется с этой стороны.

Но он не сунулся. Я услышал, как хлопнула дверь и взревел мотор. Пригнулся, выглянул из укрытия и увидел, как стрелок подбегает к «Волге». Ну всё, сучонок. Конец тебе. Я выпрямился и прицелился в водителя. Не уедете, братцы, не смоетесь. Тук, тук……тук… Сердце замедлилось… ствол смотрел прямо ему в лицо. Я задержал дыхание. Палец на спусковом крючке медленно усилил давление…

И вдруг, когда я уже почти выстрелил, в кадр влетел мальчишка на велике. Посторонние в кадре!!! Он выскочил из-за дерева, разогнался, мчась по дорожке, и чуть не врубился в машину. Пацан резко затормозил, ударив по педалям в обратную сторону, и закрыл собой водилу.

В этот момент стрелок заскочил в машину и… И всё. Волжанка газанула, и серебристый олень на капоте рванул вдоль рябин и акаций.

Вернись, лесной олень, по моему хотенью!

Умчи меня олень, в свою страну оленью,

Где сосны рвутся в небо, где быль живет и небыль,

Умчи меня туда, лесной олень!

Я опустил оружие. Быстро засунул ТТ за пояс и бросился к своему «Москвичу». Со стороны дома бежал встревоженный дед.

— Эй парень! — крикнул он. — Кто стрелял?

— Мальчишки хулиганили, — с улыбкой ответил я и прыгнул на сиденье. — С пугачами баловали. Меня увидели и убежали.

Я захлопнул дверь, а пацан, оправившись от неожиданности, нажал на педаль и покатил вслед уехавшей «двадцать первой». Я сдал назад и рванул туда же. Но велосипедист второй раз помешал мне, беспечно выписывая восьмёрки посреди дороги. Мне пришлось хорошенько нажать на клаксон, чтобы он уступил мне дорогу.

Глянув в зеркало, я увидел деда, провожающего меня подозрительным взглядом. Явка оказалась под угрозой и идти в квартиру было бы сейчас крайне неосмотрительно.

Выскочив на проезжую часть, никакой «Волги» я уже не увидел. Промчался вперёд, но так и не догнал… Тогда я остановился у ближайшего таксофона. Зашёл в телефонную будку… блин… Обшарил карманы в поисках двушки. Только пятнадцать копеек. Провал батенька. Херовый из вас Штирлиц получается. И где ваш хвалёный опыт?

В песках Сирии и прочих интересных местах подобный навык не выработался. Теперь запомню, нужно всегда иметь в кармане две копейки. И разработать шифр. Один звонок — опаздываю, два звонка — не приду. Как говорится, письма не жди, дороги отсырели.

Я осмотрелся. Волжанки не было. Тогда я перебежал дорогу, получил неодобрительный гудок горчично-жёлтого ЛиАЗа, и подбежал к дверям магазина. Здесь на первом этаже жилой пятиэтажки находился гастроном. Я быстро проскочил через все залы и влетел в отдел «Соки-воды». Везде было пусто, но здесь, как на зло, стояло трое. Лысый дядька с портфелем, явно командировочный, и два пацана-школьника в тёмно-синей форме с блёклыми шевронами. Меня колотило, нужно было действовать скорее.

Дядька припечатал к блюдцу десюнчик и коротко бросил:

— Томатный.

Равнодушная продавщица в бело-сером чепце забрала монетку и бросила в выдвижной ящик под прилавок.

— Извините, — пожалуй, слишком громко сказал я, и все присутствующие посмотрели на меня с удивлением.

В расслабленном покое этого фруктового уголка мой голос прозвучал излишне резко.

— Не разменяете пятнадцать копеек? — попытался я сбавить обороты. — Если можно медью, копейками и двушками.

— Деньги не размениваем, — недовольно ответила продавщица и отвернулась.

Она неторопливо взяла с подноса перевёрнутый мокрый стакан и подставила под один из четырёх конусов с жидкостями разных цветов. Повернула кран и пустила густую красную и очень медленную струю. Я обернулся и глянул через витрину на улицу.

После провала миссии, нападавшие на меня разбойники в этот момент наверняка летели, куда подальше, но напряжение пока не отпустило. Продавщица, наконец поставила на прилавок стакан и молча повернулась к пацанам.

— Два молочных коктейля, — попросил один из школьников и опустил на блюдце несколько монет.

Я сжал зубы. Тётя Мотя едва шевелилась. Я выругался про себя и метнулся в другой отдел, где безо всякой очереди купил коробок спичек и выпросил на сдачу семь двушек. Потратив впустую несколько драгоценных минут, я вернулся к таксофону. Покрутил головой, посмотрел по сторонам и, не заметив ничего необычного или опасного, сделал звонок.

Подробности я не передавал просто оставил сообщение для «Ивана Сергеевича», что не смог приехать из-за внезапной простуды, и затребовал альтернативное место встречи, сказав, что уже здоров и готов подъехать в любое другое место в ближайшее время. Мне предложили перезвонить через полтора часа.

Я вернулся к машине. Заехал в закоулок и залепил отверстия от пуль кусками синей изоленты, найденной в багажнике. Адреналин отхлынул, я почувствовал опустошение, но зато немного успокоился.

Решил возвращаться в общагу. Убивцы, скорее всего, знали, где меня искать, но сейчас я был настороже, и они это понимали, а, стало быть, вряд ли сразу после сорванной операции помчали бы туда. Только если горело и вопрос нужно было решать срочно и безоговорочно. Но в общаге и рядом с ней всегда было много народу, место не самое удобное для ликвидации.

Я запарковался чуть в стороне от главного входа и, убедившись, что всё чисто, пошёл к себе. До звонка оставалось около часа. Отсутствие мобильной связи, честно говоря, впервые начало раздражать, но изобрести и начать коммерческий выпуск мобильных телефонов я был не в состоянии.

Нужно было бы запросить себе передвижной радиотелефон в тачку. «Алтай» уже существовал, машины с длинными хлыстами антенн редкостью не были. Единственное, связь была не защищённой, слушай на здоровье, был бы приёмник.

В общежитии жизнь кипела. Народ, вернувшийся из села, наслаждался благами цивилизации. В моей комнате готовили ужин для узкого круга. В сковородке шкворчало сало, Славкина зазноба Лена, соломкой резала картошку. Плейбой Ромка Вершинин возился с видавшей виды катушечной «Нотой», пристраивая кусочек ваты, для лучшего прижима головки.

— О, наконец-то! — воскликнул он, обернувшись. — Явился симулянт!

Все засмеялись.

— А молодого коногона несут с пробитой головой, — пропел толстенький Костя Катков.

Блин, движуха мне сейчас была вообще не нужна…

— Я уж думала, ты опять на несколько дней ушёл, — с обидой произнесла Зоя и нахмурилась.

Я молча ей подмигнул и сел на кровать, устало откинувшись назад и опираясь о стену.

— Всё нормально? — прищурилась она и, наклонившись, тихонько добавила. — Ничего не случилось? Ты сам не свой…

— Комсомолка, красавица, а ещё самбистка и психолог, — улыбнувшись, сказал я. — Вы уже все с Зоей познакомились?

— А ты время зря не теряешь, — подмигнул мне Ромка и чуть кивнул в её сторону.

Она нахмурилась и отошла к стене.

— Привет, ребятушки, — улыбнулся я. — Рад, что вы выжили и вернулись с победой.

Я действительно был этому рад, но мысли мои крутились вокруг происшествия. Я перебирал немногочисленные карты из тех, что были мне известны, и не мог понять, кому могла быть выгодна моя безвременная кончина. Кто это организовал и зачем…

— Они вернулись с картошкой! — возразила Лена. — И меня сразу запрягли, кстати. Эксплуататоры!

— Потому что ты, Лена, уродилась девицей, — обосновал Ромка

— Что?!!!

— И, к тому же, не участвовала в добыче этого ценного и питательного продукта из земных недр. Теперь мы на тебе будем отыгрываться. Ты должна отработать. По-моему, всё честно.

— Она вон тоже не участвовала, — ткнула Лена ножом в сторону Зои.

Она что-то почувствовала, увидев меня. Или… или знала заранее. Но нет, Сёмушкин рассчитывает на сотрудничество, зачем бы ему? Вася Сомов? Ну, это смешно. У него кишка тонка, да и посылать ассасинов, чтобы рассчитаться за служебный факап?

— Правда? — удивился Вершинин. — Значит, она тоже будет отрабатывать, заверил Лену Ромка.

— Обойдётесь, — упёрла руки в бока Зоя.

— Но, что именно она будет делать, скажет Стрелец. — усмехнулся он. — Давай, Гриш, что делать этому фанту?

— Сейчас прямо, — сверкнула Зоя глазами. — Только попробуй!

— Зоя у нас сегодня будет… — задумался я, внимательно её разглядывая. — Она будет весь вечер ласково мне улыбаться!

— Ничего себе! — возмутилась Лена. — Поулыбаться и я могу! Не честно!

— Что поделать, — развёл руками Роман. — Твой повелитель решил, что от тебя больше толку на кухне, а повелитель Зои…

— Что?!!! — хором закричали девчонки.

— Осторожно, они сейчас сексуальную революцию устроят. Долой власть мужчин!

— Так, ребя, пожалуйста, давайте только не шуметь, не курить и не привлекать внимания, — попросил Славка. — Комендантша Гришу выселит, если накроет нас с плиткой и всем этим развратом.

Комендантша-комендантша… она, кстати, сдала назад и не появлялась на горизонте. Значит, ей сказали отстать, да?..

— Ну, хоть выпивать не запрещает, — засмеялся Костя. — Что там с магнитофоном, Ром?

— Да, вроде сделал.

— Ну врубай.

— А что за музыка?

— «Супермакс» принёс. Это вообще самый писк сейчас. Новьё. Смесь диско, рока, регги и африканского фольклора.

Ромка нажал на «воспроизведение» и комнату наполнили вязкие, томные звуки и низкий, немного хриплый и чуть-чуть гнусавый голос исполнителя.

Если тебе нужен любовник на одну ночь просто звони 7−6-5−4-3−2–1, потому что любовь, которую я дам тебе слаще, чем что бы то ни было…

Поскольку текст был на английском, мало кто понял, но Зоя, кажется, поняла и усмехнулась, чуть качнув головой.

— Улыбайся, душа моя, — подмигнул я. — Весь вечер.

Кто-то толкнул дверь, но она была заперта.

— Тихо! — махнул рукой Славик. — Тихо!

В дверь настойчиво постучали.

— Открывайте! — закричали за дверью. — Мы слышали, вы там.

— Это чайки летят, — помрачнел Костик. — На нашу картошечку.

— Мы не пустые!

— Ладно, открывай, — махнул рукой Ромка. — Уже все знают, что мы здесь.

Славик открыл дверь и на пороге появился Юрка Радов с гитарой и… Ляля…

— О, Юрик! — обрадовались все.

— Ну что, Ленок, — подмигнул Ромка, — придётся тебе ещё картошки почистить.

— Нет!

— А у нас тушёнка! — засмеялся Юрик и вытащил из карманов лёгкой куртки две жестяные банки.

Юрка Радов, гитарист и хулиган, чернявый, тощий, с кривым носом, похожий на цыгана, был желанным гостем на всех тусовках. Играл он и пел отлично. А ещё говорили, что он дружит и даже иногда поддаёт с артистами с Таганки и старыми кавээнщиками. Сам он никогда не подтверждал и не опровергал эти слухи, отчего его фигура казалась многим таинственной и интересной.

— Глушите шарманку, — распорядилась Ляля. — Юрка петь будет.

Она скользнула по мне взглядом, но не остановилась. Я усмехнулся. Хорошо бы, чтобы она пришла не ради повторных попыток задружить, вернее овладеть мной. Только… Только я слишком хорошо её знал. И вот этот демонстративно незаинтересованный взгляд…

Вечеринка была в разгаре. В комнату уже набилось неимоверно много народу, еда была съедена, а плодово-выгодное вино выпито. Стало душно, табачный дым висел густым облаком. Зоя ко мне не подходила, держалась отстранённо и даже легко флиртовала с Ромкой, который бросал на меня вопросительные взгляды.

— Ну-ка, — сказал Юрка, закончив петь «Чёрного ворона».

Все, разумеется, подпевали и сидели с проникновенными лицами.

— Ну-ка, — повторил он. — Угадайте. Вы эту песню, сто процентов, ещё никогда не слышали. Догадайтесь, кто автор. Готовы?

— Давай, Юрик!

Слева от меня на кровати сидел угрюмый Вовка с четвёртого курса. Он поднялся и молча вышел, а на его место тотчас присела… Ляля, не дождавшаяся от меня знаков внимания.

— Ну, здравствуй, Гриша, — тихонько сказала она.

— Привет, Ляль, — кивнул я. — Как ты?

— Нормально… — с как бы скрываемым трагизмом, и якобы не желая подавать виду, как ей тяжело, ответила Ляля и отвернулась.

— Это хорошо, — как бы не замечая этих душевных вибраций, ответил я.

— Готовы? — улыбнулся Юрик, — обрывая наш диалог. Ну, поехали тогда…

Нежная Правда в красивых одеждах ходила,

Принарядившись для сирых, блаженных, калек,

Грубая Ложь эту Правду к себе заманила:

Мол, оставайся-ка ты у меня на ночлег…

— Высоцкий, — тихонько сказал я… и глянул на часы.

Надо было уходить. Ляля посмотрела на меня, ничего не ответив. Шутки шутками, но кому можно было приписать нападение с оружием, я придумать не мог, буквально терялся в догадках. Ни на кого из тех, кото уже в игре, это не походило.

— На Окуджаву похоже, — предположил кто-то, когда Юрка закончил.

— И на Высоцкого.

— Нет, у Высоцкого такой точно нет.

— Да, не Высоцкий, я его все песни наизусть знаю.

— И не Окуджава…

— Может, Весёлкин? — под нос пробормотал я…

— Ну, окончательный ответ? — воскликнул Юрка. — Давайте!

— Высоцкий! — крикнула Ляля.

— Молодец Ляля! — объявил он. — Скоро у Владимира Семёновича выйдет пластинка в Париже и там будет эта песня. А вы её уже слышали. Вот так. Понравилось?

— Ура! — закричала Ляля и, как бы забывшись от такой нечаянной радости, повисла у меня на шее.

Зоя напряглась и поджала губы, а я усмехнулся.

— Спасибо за подсказку, — прошептала мне на ухо Ляля и как бы невзначай положила руку на колено — Ты не знаешь, что это за чёрненькая девушка? Она как-то странно на меня посматривает.

Расчёт был ясен. Люся осталась в деревне, я здесь, она там. Я уже её наверняка забыл, да там и забывать нечего было. Так что та размолвка вполне могла быть использована со временем для формирования у меня чувства вины, а пока можно было дать понять, что прощение возможно и что она, Ляля, великодушна и незлопамятна.

— Знаю, конечно, — довольно громко ответил. — Это Зоя, моя подруга. Просто она злится на меня и поэтому не подходит, но если она разозлится ещё и на тебя, тогда кабздец, Ляль. У неё разряд по самбо. Она нас всех переломает.

Ляля отшатнулась. Не из-за разряда Зои, а из-за моего вероломства. И в тот же момент открылась дверь и в неё вошла Аля, вызвав приветственные возгласы.

— Доктор Айболит! — воскликнул Ромка. — Привет, Алевтина Валерьевна!

— Здрасьте, — кивнула она и, пробежав взглядом по присутствующим, остановилась на мне. — Гриша, я за тобой. Пойдём.

— На медосмотр? — выкрикнул кто-то.

— Да, — серьёзно кивнула Аля.

— Нет, ну почему одним всё, а другим ничего! — захохотал Ромка и все зашумели.

Я встал и, подмигнув Зое, вышел вслед за Алей в коридор.

— Слушай, Гриш, — улыбнулась она, — можешь, пожалуйста, с одним человеком поговорить?

— С каким ещё человеком? — нахмурился я.

— Да, я тут познакомилась…

— Ну, поздравляю, рад за тебя. Я только причём?

— Да нет, не в том смысле. Пока, по крайней мере… В общем, он тренер ваш институтский. Пытался как-то с тобой поговорить, но ты его вроде как послал подальше. А мы с ним… ну… разговаривали как-то, и я сказала, что мы с тобой дружим… Ну, пожалуйста, тебе трудно что ли?

— Ты его окрутить хочешь, Аля?

— Ой, — фыркнула она. — Ничего я не хочу! Хотя…

Она вздохнула.

— Чего…

— Ну, да… да, дядька хороший.

— Понравился? — допытывался я.

— Слушай, поговори, пожалуйста, чего ты ломаешься? Две минуты времени своего драгоценного жалко потратить? Я тебе тоже пригожусь, жизнь она такая, ты — мне, я — тебе.

Я глянул на часы. Нужно было идти перезванивать.

— Ладно, — согласился я, припоминая крепкого мужика, который чего-то от меня хотел пару дней назад, когда я торопился. — Представил, как ты мне будешь пригождаться и решил. Хорошо. Поговорю. Когда?

— Прямо сейчас.

Мы спустились на проходную.

— Ну, и где он? — спросил я, оглядевшись.

— Он на улице, — ответила Аля и потянула дверь на себя. — Пойдём…

— Позови его сюда, здесь и пообщаемся.

— Да ну, стоять здесь, чтоб все уши грели…

— Аля, там что, секретный разговор? Ты же видишь, я в одной рубашке. А на улице не май месяц, между прочим. Ночи-то холодные уже.

— Да какая ночь, — отмахнулась Алевтина и вышла наружу.

Я выглянул вслед за ней и, покрутив головой, осмотрелся и тут же напрягся. Сердце ухнуло, глаза сузились, пробежал холодок. Промелькнул бежевый борт волжанки, выехавшей со двора. Промелькнул и скрылся за углом. Рассмотреть машину я не успел, но насторожился.

Таких машин, конечно, по десять штук в каждом переулке, но паранойя, не паранойя, а нужно было оставаться максимально внимательным. Сейчас любая случайная встреча могла превратиться в очередную неожиданность. Поэтому расслабляться не стоило. Тем более, я не имел никакого представления о том, кто были такие эти мои враги.

Было ещё довольно светло, только начинало смеркаться. Я ещё раз осмотрел территорию. Больше ничего необычного не заметил… Несколько машин, несколько человек, несколько друзей и врагов…

— Вон, видишь, у той машины стоит? — показала Аля пальцем.

Действительно, мужик был тот самый, я его сразу узнал. Именно его я толкнул и усадил на задницу. Крепкий, сильный, накаченный, но реакция не фонтан. Лет сорока, серьёзный, спокойный, правда не один.

Он стоял, засунув руки в карманы кожаной куртки и ждал, когда мы подойдём. Метрах в пятнадцати от входа. А рядом с ним переминались с ноги на ногу ещё двое парней. Их я тоже уже видел раньше. Они приходили мстить за Царька.

Делегация стояла у серенького москвичонка, чуть посветлее, чем у меня. Я прищурился. За рулём сидел человек, но лицо его было закрыто газетой. Он типа читал газету… Эпическая сила! Какой дурак будет портить глаза и в полутьме читать газету…

— Аля, это что за подстава? — зло спросил я и схватил её за локоть.

Она чуть вскрикнула. Но человек убрал газету, и я его узнал. Это был Леонид Прокофьев. Примерно в это время я должен был выйти из общаги, чтобы позвонить. Вероятно, ситуация получила статус экстренной, раз он появился сам, собственной персоной несмотря на то, что мы договаривались о некоторой базовой конспирации.

— Ты чего? — не поняла она. — В каком смысле?

Детские разборки с её дружком мне сейчас были совершенно некстати. Были проблемы поважнее. Нужно было скорее переговорить с Лёней и Львовым.

— В смысле, что за детский сад?

Леонид чуть заметно кивнул, завёл двигатель и начал разворачиваться. Блин… ладно, нужно было идти. Я глянул на хлопающую глазами Алю, ещё раз осмотрел местность и пошёл в сторону группы желающих со мной перетереть. А Прокофьев медленно двинулся на выезд, чтобы подождать меня за поворотом, подальше от любопытных глаз. Это мы обговаривали. А то, что эти ребята ждут именно меня он, естественно не знал.

— Товарищи, дорогие, — сказал я, быстро подойдя к ожидавшим меня бугаям. — Сейчас я не имею возможности удовлетворить ваших притязаний на справедливость. У меня уже есть пара дуэлей на сегодня. Но в любое другое удобное время могу встретиться с вами на пустыре за монастырём Дешо.

— Смотрите, какой д’Артаньян выискался, — недовольно бросил Алин протеже. — Вечно некогда, да? Мы пришли не манерам тебя учить, хотя и это не помешало бы.

— Правда? — хмыкнул я.

— Разговор есть. Я Лобанов Сергей Сергеевич, веду секцию тяжёлой атлетики.

— Сергей Сергеич, я Григорий Стрелец, приятно познакомиться. Но вы действительно всегда появляетесь в самое неудобное время.

— Мы вот с ребятами, — кивнул он на битых мной парней, — хотели предложить кое-что. Ты чем занимаешься? Самбо?

— Ну… да, можно так сказать.

— А разряд какой?

— Послушайте, я, честно говоря, в настоящий момент спортом вообще не занимаюсь, навыки я в армии получил, там занятия были, а теперь нет.

— А надо заниматься, — сказал он назидательно. — Вон парни говорят, у тебя способности кое-какие имеются. В общем…

Он не договорил, потому что в этот момент раздался визг шин. Я резко обернулся и сразу увидел ту самую «двадцать первую» с оленем на капоте.

— Не показалось… — качнул я головой.

Она летела прямо на нас. Полторы тонны взбесившегося металла и сияющий, жадный до моей крови олень.

Со мной лесной олень по моему хотенью!

И мчит меня олень в свою страну оленью,

Где сосны рвутся в небо, где быль живет и небыль,

Умчит меня туда, лесной олень…

25. Адреналин

При выбросе адреналина происходит следующее:

Повышается частота сердечных сокращений и артериальное давление. Это помогает лучше перекачивать кровь и снабжать мышцы кислородом. А значит, повышается выносливость, возможность выдерживать длительные физические нагрузки. В крови повышается уровень глюкозы. Это позволяет получать дополнительную энергию, за счёт которой можно выдержать длительное напряжение. Повышается число тромбоцитов в крови, происходит спазм капилляров. Высокий уровень адреналина увеличивает показатели свёртываемости крови, что делает вещество естественным кровоостанавливающим средством. Повышается скорость реакции, расширяется зрачок. Адреналин способствует улучшению концентрации и повышению уровня бдительности, что также важно в стрессовых ситуациях.

Из конспекта лекции по боевой подготовке

Ну, с оленем у нас разговор короткий. Из ТТ — в глаз со ста метров, практически не целясь. Как якутский охотник. На моём лице появилась улыбка. Злая, даже зловещая.

Сердце замолотило, как бешеное, будто прямо в него мне вогнали пять кубиков чистого адреналина. Скакануло давление, а зрачки стали огромными, как у совы. Мгновенно. Идеально было выхватить из-за пояса пушку и несколько раз шарахнуть в направлении водилы, а потом отскочить в сторону, противоположную той, куда бы он, нашпигованный свинцом, крутанул баранку.

Но тут существовало определённое логическое препятствие. Для дальнейшего поддержания легенды об обычном студенте ствол за поясом категорически не годился. И был ещё один момент, гуманитарный. По правую сторону от линии движения авто сейчас стояла широко открывшая рот фельдшер Алевтина Валерьевна. А по левую сторону находились Сергей Сергеевич и два битых мною бугая. Не слишком приятные в общении, но мирные, так сказать, граждане.

Все эти мысли проскочили в голове за сотую долю секунды, мгновенно, и решение было принято так же быстро. Вот на реализацию только оставалось совсем мало времени. «Волга» неслась как слетевший с катушек носорог.

Нужно было учесть несколько моментов и виртуозно исполнить па, чтобы не налететь на выставленного как рог оленя.

— Назад! — заорал я и выхватил из-за пояса пистолет.

Но не для того, чтобы все его заметили, нет. Я его даже не выхватил, а как бы выбил, уронив на асфальт и в тот же миг толкнул Сергей Сергеича, постаравшись, на этот раз, чтобы он не уселся на зад, а просто отступил на несколько шагов.

Я с силой ударил его в грудь и он, не ожидая с моей стороны нового нападения, отшатнулся назад, широко раскинув ручищи и увлекая за собой бывших защитников Царька. А я, оттолкнувшись от его широкой крепкой груди штангиста, прыгнул прямо на летящую на меня машину.

Главный секрет этого трюка состоял в том, что при столкновении с автомобилем нужно было прыгнуть так, чтобы пролететь по капоту по касательной, вылететь на лобовое стекло, а с него уже как повезёт. Причем важно было прыгнуть наискосок, как бы перекатываясь через капот, чтобы встретить лобовое стекло спиной и соскользнуть с машины после столкновения.

Поэтому я и скинул свой ТТ. Ведь, если бы он оставался во время удара за поясом, позвоночнику вполне мог наступить кирдык. Впрочем, был ещё один момент, рог носорога, в виде сияющей фигурки оленя.

Этот олень своими рогами вполне мог бы вспороть и выпотрошить меня на раз-два. Я выгнулся, как легендарный Сергей Бубка. Впрочем, его победы были ещё впереди, а вот мне надо было побеждать прямо сейчас.

Лобовое стекло обычно смягчает удар, взрываясь на тысячи мелких осколков, и повисает на слое триплекса. Да только в «двадцать первой» был не триплекс, а сталинит, и повисать там было не на чем. Поэтому, прыгнув на капот наискосок с правой стороны и задрав ноги, чтобы не зацепиться за оленя, у меня стояла задача не влететь в салон вместе с хрустальными брызгами калёного стекла.

Я прыгнул, и мир вокруг меня замер и заледенел. Заледенела голова, и реальность в целом стала морозной и переливающейся. Мне показалось, что полёт растянулся на целую вечность. Медленно дрожали эффектные всполохи полярного сияния, лениво и тягуче, меняющего форму и цвет. Я медленно плыл в кисельном потоке навстречу бесконечности…

Но вдруг всё изменилось и вернулось к обычному темпу. Я хорошенько шарахнулся о крыло и закруглённую боковину капота, подбросившую меня, как трамплин, и закрутившись, как веретено практически проскользнул по лобовику.

Но, разумеется, шансов проскочить, как капелька дождя у меня не было. Внутреннее напряжение стекла только и ждало повода. Возможно каблук, или локоть, я не знаю, но оно лопнуло и как новогодняя хлопушка бахнуло внутрь салона стеклянным конфетти. И тут же воздух наполнился оглушительным сигнала клаксона. Машина ревела, как ослеплённый носорог.

В этот миг я уже был на крыше, хоть и с порванным антенной боком, но живой. Водила с перепугу жахнул по тормозам, и я, чуть замедлившись, скатился на багажник, а оттуда, отпружинив прыгнул на асфальт. Упал, покатился и остановился прямо рядом с пистолетом.

Водитель, очухавшись, снова ударил по газам и рванул на выезд. Я тут же вскочил, но снова упал и остался лежать несколько секунд. Всё тело было словно переломано, но разлёживаться было некогда. Зарычав, как дикий зверь, я поднялся, схватив пистолет и возвращая обратно за пояс. Ко мне уже нёсся персональный фельдшер Аля.

— Безобразие! — прохрипел я, сплюнув кровь. — Гоняют пьяные по двору! Куда смотрит общественность! Пошли!

Я положил руку Але на плечо, опёрся на неё и захромал вслед за машиной.

— Куда⁈ — взвыла она.

— Скорей!!! Пошли, пошли, я номер не запомнил!

Как одержимый я поскакал вслед за волжанкой, а Сергей Сергеич и его спутники, лишившись дара речи, смотрели на меня широко раскрытыми глазами. Были бы силы, я бы засмеялся.

— Ребят, потом поболтаем, ладно? — бросил я. — Говорил же, немного занят.

«Волга» скрылась из виду, но зато снова появился Лёня, почувствовав неладное или услышав протяжный гудок.

— Что случилось⁈ — крикнул он, выскакивая из машины. — Я из милиции!

В руке показались красные корочки.

— Уходит гад, — воскликнул я.

— Так! — показал он на меня пальцем. — Сажайте его ко мне!

Он сразу стал жёстким, собранным и властным.

— Я фельдшер! — очнулась Аля. — Его сбила та машина, которая сейчас выехала. Нужно вызвать скорую. Возможны переломы и повреждения внутренних органов.

— Некогда, я сам отвезу его в больницу. Быстро в машину!

Они хотели засунуть меня на заднее сиденье, но я настоял на месте штурмана и уселся вперёд. Мотор заревел и москвичонок, буквально развернувшись на месте, ринулся в погоню.

— Ты как? — посмотрел на меня Прокофьев.

— Всяко было, но чтоб так хорошо ещё ни разу, — поморщился я.

— Ну, шутишь, значит, жить будешь, — кивнул он и протянул руку к переговорному устройству радиостанции, установленной между сиденьями. — Весна-Весна, я Друид. Весна. Ответьте.

— Я Весна, слышу вас, Друид! — сразу отозвался мужской голос. — Приём…

— Необходимо проверить, на чьё имя зарегистрирована «Волга» ГАЗ-21, серого цвета, государственный номер… Какой номер, Григорий?

Я назвал. А потом рассказал о занимательных событиях, связанных с этим автомобилем.

— Ну, ты даёшь, — покачал головой Лёня. — Ну ты молодец…

— Нужно продумать канал связи. Звонить по телефону, а потом два часа ждать ответа так себе тема, Леонид. Надо хотя бы «Алтай» что ли в тачку. Иначе вот такая хрень постоянно…

— Он? — прервал меня Прокофьев. — Гляди. Точно, он!

Да, это был он. Ехал в сторону области. Гнал со всей дури, загребая свежий вечерний воздух и обдувая изрезанное стёклышками лицо.

— Ну, — крякнул Леонид, — держись, Гриш. Сейчас мы его догонять станем. Смотри, вот здесь есть пимпочка, я тебе не показывал, но у тебя в машине она тоже имеется.

Он опустил руку под торпеду, пошарил там и потянул. Пимпочка оказалась приличным таким рычагом, рукоять которого, показалась из-под приборной панели.

— Это, — не отрывая взгляда от волжанки, добавил он, — типа, как заслонка, которая выпускает быков на корриду. Гляди.

Он утопил педаль акселератора и меня вжало в сиденье. Москвичонок заревел и рванул, как ракета, как «Протон-К».

— Нитро! — воскликнул я.

Леонид повернулся ко мне, и я едва узнал его. Лицо преобразилось, на нём читалось торжество и азарт охотника, и зрачки стали огромными. Он улыбался.

— Мы с тобой одной крови, — усмехнулся я.

Осенний день не слишком долог и сейчас мы мчались, рассекая серые густые сумерки, прочерчивая пространство и обозначая цель лучами фар. Это было похоже на компьютерную игру. Нереально и увлекательно.

Наша ракета догоняла волжанку неестественно быстро. Раз, два, три — и мы оказались у неё на хвосте. Но её водитель, не был настроен на капитуляцию. Леонид начал обгон, но тот резко вильнул влево и нам пришлось экстренно тормозить.

— Хорёк, — прошептал Лёня и снова притопил, оглашая округу гневным рыком мотора.

Но хорёк не собирался сдаваться и ушёл вправо, когда наш москвичонок попытался обойти его справа.

— Ну ладно, — пожал плечами Прокофьев. — Я ведь предупреждал, но ты сам решил испытать судьбу.

Он снова нажал на газ и полетел вперёд. Но только на этот раз Лёня не собирался притормаживать. Как только «Волга» снова выскочила к нам под колёса, тут же последовал удар и раздался скрежет. Я едва не влетел в окно второй раз за день.

«Волгу» занесло, но она удержала курс. Леонид тут же притормозил и снова помчал в атаку. Как молот.

— Мы кузнецы и дух наш молот, — будто прочитав мои мысли, пробормотал он.

Он ударил в заднее левое крыло, но в этот раз не отстал, а продолжил напирать и, как бульдозер поволоу её в сторону обочины.

Водитель «Волги» ударил по тормозам, да только это ничего уже не могло решить в подобной ситуации. Лёня пёр и пёр, а волжанка упиралась, как барашек, но неминуемо сползала в сторону кювета. И, наконец, выбитая с шоссе, влетела в канаву за обочиной.

Всё произошло быстро и эффектно. Мы остановились. Прокофьев вынул пистолет и посмотрел на меня:

— Идти можешь?

Я кивнул и тоже достал свой ТТ. Мы выскочили и устремились к поверженному носорогу. Вернее, выскочил, конечно, Леонид, а вот я кое-как сполз с сиденья.

— Осторожно, — предупредил я. — Он будет стрелять.

Будто стараясь подтвердить мои слова, водитель «Волги» тут же выпустил в нашу сторону пару приветов.

— Но нам он живым нужен, — предупредил я.

Сегодняшняя картина повторялась с точностью до наоборот. Тот, кто шёл по моему следу и стрелял в меня, неожиданно сам стал целью.

Идти было трудно, ушибы болели, но я не обращал внимания, превозмогал и заставлял себя двигать и двигать вперёд. Мы обходили съехавшую с дороги машину с двух сторон. Выстрелов больше не было.

— Эй! — крикнул я. — Выходи поганец, тогда ничего тебе не сделаю. Иначе превращу в решето! Выбирай!

Для убедительности я выстрелил по борту.

— Выходи и подними руки! — крикнул Леонид. — Медленно!!!

Мы подоспели одновременно. Я дёрнул дверь и отстранился, уходя от возможного выстрела, но чувак больше не стрелял. Похоже, закончились патроны, а выскакивать из машины и бежать в сторону леса, было уже поздно.

— Давай, выползай! — скомандовал Лёня, дёргая водительскую дверь. — Считать лучше надо! Что-что не знаю, а вот патроны — однозначно.

За рулём сидел тот самый водила, который дважды за день пытался меня грохнуть. Правда, теперь его было трудно узнать. Лицо было посечено осколками лобового стекла, а волосы торчали похлеще, чем у Эйнштейна из-за езды со встречным ветром.

— Вы совершаете преступление! — заявил он. — Я сотрудник КГБ при Совете Министров СССР! Я нахожусь при исполнении! Положите оружие на землю и отойдите от ма…

Леонид сделал короткое резкое движение, и сотрудник КГБ при исполнении мгновенно заткнулся и уронил голову на руль.

— Давай, Гриш, помогай, — кивнул Прокофьев.

— Ну зачем так-то? — покачал я головой. — Пусть бы до машины на своих двоих дотопал. Носи его по полям, как королевишну.

— Ничего, пронесём три метра, не помрём. Давай, скоренько, пока его братия не появилась.

Сказать было легче, чем сделать. Боров оказался здоровым.

— Борисыч, — проскрипел я. — Ты не прав.

Кое-как вытащили мы его из «Волги» и с огромным трудом дотащили до «Москвича». Запихнули в багажник, связали руки и захлопнули крышку.

— Так, — махнул головой Леонид, — Полетели! Мухой!

Перед тем, как усесться, я обошёл машину и осмотрел передок. Бампер погнут, решётка радиатора выбита, разбито стекло у правой фары и немного погнут капот. Ну… не так трагично, на самом деле. Я ожидал гораздо больших разрушений.

— Не машина, а звездолёт, — покачал я головой.

— Поехали, поехали!

Я кивнул и забрался на переднее сиденье. Лёня нетерпеливо нажал на газ и наша летающая тарелка рванула с места в карьер.

— Леонид Борисович, — нахмурился я. — И так у нас следы дтп на лице, зачем ещё больше привлекать внимание, учитывая, что в багажнике находится человек со связанными руками? Адреналин не всегда оказывает хорошую услугу.

— Да-да, — согласился он, — ты прав. Прав. Поедем спокойно, не привлекая внимания…

Согласиться-то он согласился, но как летел, так и продолжил лететь. Даже прибавлял, а на обгонах вообще не сдерживался.

— Леонид Борисович, а можно я поведу? — попытался схитрить я. — Бочина что-то болит, а так буду отвлекаться…

— Да всё-всё, — отмахнулся он. — Нормально едем. Скорость не превышаем. Не наседай, Григорий.

Его ещё поколачивало после погони и перестрелки. Меня тоже, чего там. Дело такое, рабочие моменты, можно сказать. Он всё-таки взял себя в руки и уже не ревел, не газовал без причины и не шумахерствовал. Только, кажется, было уже поздно… Я услышал звук сирены и обернулся.

— Сука, — едва слышно процедил Прокофьев, глянув в зеркало.

За нами ехала милицейская «Волга», тоже двадцать первая, между прочим. На крыше мелькал синий маячок.

— Водитель серого автомобиля «Москвич», госномер семнадцать, семьдесят три, немедленно остановитесь. Водитель серого автомобиля «Москвич» четыреста двенадцать…

Правая рука его потянулась к рукояти.

— Это, скорее всего, просто ГАИ, — предположил я.

— Сомневаюсь. Уж слишком странное было бы совпадение… С чего бы ГАИ к нам цепляться?

— Они видели машину в кювете и могли получить информацию о москвичонке с разбитой мордой. В любом случае, нам на рожон…

Договорить я не успел. Прокофьев газанул, и наша ракета снова рванула вперёд, оставляя позади все остальные виды транспорта. Ситуация мне не нравилась. Биться с гаишниками желания не было. Просто потому, что они тоже были, по сути, мирными жителями… Но они могли быть и ненастоящими или ангажированными, как чувак, поливавший нас с Весёлкиным свинцом из вертолёта.

Синие всполохи остались далеко позади, наш сказочный дракон, в которого превратился заурядный с виду москвичонок, не знал преград и упивался своей недосягаемостью, но вдруг везение внезапно закончилось. Прямо перед нами из сумрака выплыл красный сигнал.

Мы летели на железнодорожный переезд.

— Проскочим, — мрачно кивнул Леонид.

Шлагбаум был опущен и перекрывал полосу, поэтому он направил машину на встречку, чтобы объехать полосатую преграду и на скорости проскочить переезд. Но ровно в ту же секунду темноту прорезал мощный луч прожектора и раздался резкий и угрожающий рёв гудка.

Прокофьев ударил по тормозам, и машина пошла юзом, свистя и скрежеща заблокированными колёсами по асфальту. Водителем он был, судя по всему, опытным. Мы остановились на самом краю как раз, когда по рельсам понёсся товарный состав с тяжёлыми цистернами, хопперами и думпкарами.

А в зеркале замельтешили синие космические всполохи, как от НЛО над Петрозаводском. К нам на всех парусах летела гаишная волжанка.

— Леонид Борисович, — тихонько произнёс я. — Будем соблюдать спокойствие.

— Будем действовать по обстоятельствам. Если потребует обстановка, стрелять на поражение.

— С этим спешить не надо. Скорее всего, просто милиция. Будем соблюдать спокойствие.

Спокойствие, только спокойствие. Дело житейское. И никакой пустоты в груди, никакого инея на волосах и полное отсутствие адреналина.

Из «Волги» вышел бравый и серьёзный гаишник, похожий на Олега Ефремова, и направился прямиком к нам. Он обошёл машину, внимательно осмотрел, бампер, фары и капот. В свете фонарей, освещающих переезд всё было видно очень хорошо.

А нам было хорошо видно его, неплохого, наверное, парня, внимательного, ответственного и радеющего о деле.

— Пора доставать красные корочки, — заметил я. — Если это КГБ, конечно.

— Лучше бы без корочек… — качнул головой Леонид. — И нет, это не КГБ…

Гаишник подошёл к водительской двери, и Леонид неохотно покрутил ручку, опуская стекло.

— Послушай, капитан, — сумрачно начал он и, вытянул из нагрудного кармана красную книжечку, показал её обратную сторону. — Мы сейчас очень и очень торопимся.

— Позволите? — спросил капитан и наклонился.

В это время поезд закончил движение по переезду и на смену лязгу и грохоту металла пришла вечерняя тишина.

— Что ещё? — нахмурился Прокофьев.

— Документ позволите посмотреть? — повторил гаишник и насторожился, а рука его скользнула к кобуре.

Из багажника послышался удар. Потом ещё один. А потом целая серия ударов. Кто-то рвался наружу…

26. Взгляд из тени

Гаишник быстро окинул нас взглядом и кивнул в сторону багажника.

— Что у вас там? — хмуро спросил он.

Барашка на шашлык везём, что же ещё…

— Это служебная информация, — ответил Прокофьев.

— Выйдите из машины и поднимите руки, — спокойно, без нажима, но уверенно и твердо сказал гаишный капитан.

И эта уверенность, и твердость позволили сделать мне вывод, что просто так он нас не оставит.

— Послушай, капитан, — качнул головой Леонид, — это дело государственной важности. Не лезь сюда. Ради собственного же благополучия. Не лезь.

Про собственное благополучие он, конечно, сказал зря. Потому что, похоже, именно это и стало триггером и последней каплей.

— А ну! — воскликнул гаишный капитан.

Ведь не ради своей выгоды или мифического благополучия тянул он лямку, а ради исполнения долга. Тяжёлый и не слишком хорошо оплачиваемый труд был оправдан необходимостью. Кто-то ведь должен был заботиться о безопасности движения. А тут вдруг «ради собственного же благополучия», будто он лишь о своей шкуре и думал.

Так что упоминание его личного благополучия сыграло плохую шутку. Он разозлился, выхватил пистолет, отступил назад и скомандовал:

— А ну, быстро из машины!

И теперь, даже если удостоверение оказалось бы настоящим, капитан просто обязан был показать зарвавшемуся начальнику, что перед законом равны все. Ну, а если ещё и корки липовые…

— Выйти из машины! — повторил он. — Выполнять!

Вариантов наших действий было не так уж и много. Леонид мог, конечно, резко нажать на газ, но, скорее всего, пока бы он врубал передачу, капитан успел бы произвести предусмотренный уставом, выстрел вверх и поражающий выстрел куда-нибудь в область груди. А может, даже не один.

Существовала ещё парочка вариантов, но ни один из них не был достаточно хорошим для того, чтобы начать немедленно его исполнять. Должно быть, поэтому Прокофьев на какое-то время завис и никак не отреагировал на команду гаишного капитана.

А тот в миг подобрался и встал наизготовку и по его виду можно было сделать не двусмысленный вывод о том, что он сейчас будет стрелять.

— Тише, тише, Леонид Борисович, — практически прошептал я, заметив, как напряглись его мышцы и заиграли желваки на скулах. — Не будем делать необдуманных шагов. Лица наши он еще толком не разглядел, зачем усугублять? Выходим аккуратно, без волнения, с чувством уверенности в собственных действиях. Спокойно. Покажите, что у вас ничего нет. Поднимите руки.

Борисыч медленно выдохнул. Было видно, что он находился на пределе.

— Хорошо, — сквозь зубы процедил он. — Но просто так это для тебя не закончится, капитан. Вот увидишь.

Не глуша двигатель, он вышел. Я тоже открыл дверь и вышел на несколько секунд позже, так что капитану приходилось следить за нашими движениями, которые следовали друг за другом с некоторой разницей во времени. При этом он стоял со стороны Прокофьева, а я был защищён от него автомобилем.

Он сделал пару шагов назад для того, чтобы иметь возможность держать под контролем нас обоих:

— Спокойно, руки вверх…

Думаю, он немного растерялся, потому что не понимал, что делать дальше. Борисыч поднял руки, а я не поднял.

— Ты тоже! — бросил гаишник и направил ствол мне в лицо.

— В чём дело, капитан? — безо всякого напряжения спокойно начал говорить я. — У нас своя задача, у тебя своя. Если мы будем друг другу помогать это хорошо. Если будем друг другу палки в колеса вставлять, то это плохо и, для народа и для страны и…

— Отставить разговорчики, — зло оборвал меня он и недвусмысленно помахал пистолетом, мол поднимай руки.

И Прокофьев безукоризненно определил момент броска. В тот же миг бросился он на гаишника. Ударил капитана снизу по руке с зажатым в ней пистолетом. От неожиданности капитан нажал на спуск, и воздух огласил выстрел его Макарова. И это был сигнал к действию.

Я уже стоял на одной линии с гаишником и тут же бросился к нему. С Прокофьевым вдвоем мы скрутили капитана одним махом, обезоружили и сковали его же собственными браслетами, застегнув руки за спиной.

— Быстрее! — скомандовал Прокофьев. — Быстрее!

Мы засунули гаишника в его машину, посадили на передний диван и пристегнули к рулевому колесу.

— Забери оружие, — бросил мне Прокофьев.

— Товарищ генерал-майор, — ответил я. — Разрешите оставить оружие капитану. Всё-таки он же долг выполнял. Он ведь не знал наших полномочий и действовал относительно правильно. Ствол заберём, а с него три шкуры спустят.

— Ну, смотри, — покачал он головой. — Под твою ответственность.

Мы переглянулись и бросились к москвичонку.

— Надо было дать ему по чайнику, — с сожалением сказал Леонид Борисович, прибавляя газу. Ладно, хрен с ним. Нас он никак не найдёт. Удостоверение я не показал, номер машины не значится ни в одном реестре. А фоторобот — это ерунда.

— Сеанс самоуспокоения? — усмехнулся я.

— Типа того…

К деревенскому дому Львова мы приехали уже поздним вечером. Леонид по-хозяйски отпёр ворота, заехал во двор, а потом — в просторный сарай. Там тоже оказалось подземелье, правда напоминало оно не штаб, а темницу.

— Вы прям тамплиеры какие-то, — усмехнулся я.

— Не то слово. Помоги мне вытащить этого неверного сарацина.

Он открыл багажник, и наш пленник зашевелился, замычал, начал что-то говорить, но Прокофьев шлёпнул его ладонью по лбу и тот замолк.

— Успокойся. Здесь тебя точно искать не будут. Поэтому, если хочешь белый свет увидеть, рекомендую активное сотрудничество. Давай! Закидывай ноги.

Он натянул на голову пленника холщовый мешок, а потом мы подхватили его под руки и выдернули из багажника.

— Ну, вот, — удовлетворённо заметил Леонид, — Пойдём потихоньку. Давай-давай, двигай ходулями.

Пленник не сопротивлялся. Мы спустились по лестнице и оказались в небольшом тёмном помещении с дверью. За этой дверью находилась маленькая глухая коморка, где мы и допросили его на скорую руку.

— Сиди здесь и никуда не уходи, — усмехнулся Прокофьев и развязал ему руки. — Не всё ты нам рассказал, а зря. Тюрьма эта на подряде. Знать о ней никто не знает, так что никто тебя не найдёт. Поэтому вспоминай, что утаил. Если хочешь вернуться в мир живых.

Наверху нас ждал Львов. Он молча кивнул, и повесил здоровенный замок на дверь, ведущую в подвал. После этого мы перешли в дом и спустились в штабной бункер.

— Давайте, — кивнул он, наливая всем чай. — Рассказывайте. Я с мятой заварил, чтоб вы успокоились немного.

Я рассказал всё, начиная со встречи с Весёлкиным в Питере, и до всех этих погонь и допросов. Подробно остановился на его идеях и планах по поводу МВД и прочих делах.

— Хорошо, — вздохнул Львов. — Это мы ещё обсудим. И подумаем, стоит ли вступать в игру.

— Я думаю, стоит попробовать сыграть на взаимных противоречиях Весёлкина и Сёмушкина, — высказал я мысль. — Вернее, не их конкретно, а ведомств.

— Может и сыграем, — кивнул Львов. — У нас тут столько заговоров, какой хочешь разматывай. Ладно. Сотрудник, которого вы арестовали и подвергли партийному порицанию, давайте подробнее о нём. Думаете, он действительно из КГБ? Машина, кстати, на которой он катался, числится в угоне. Зарегистрирована на ветерана войны, уважаемого человека. Стрельба опять же. Буржуйские методы. Не кагэбэшники, а джеймсы бонды какие-то.

— Ну, так-то да… — нахмурился я. — Удостоверения нет, зато есть оружие, боеприпасы. Нельзя ли нам Элеонору вызвать, чтобы она хорошенько покопалась в его голове?

— Нежелательно, конечно, но, может, так и поступим. Не сейчас, попозже. Посмотрим, как будут развиваться события. Как зовут его, кстати?

— Ивашко Владимир Петрович. Если не врёт.

— И почему вдруг «контора» решила тебя нейтрализовать, он не знает, правильно? — внимательно посмотрел на меня Львов.

— Не знает, — подтвердил я. — Он просто выполнял с коллегой задачу. Они предположили, что я иностранный резидент, подлежащий устранению.

— Николай Спиридонович, — вступил Леонид. — Этот Ивашко, дважды пытавшийся ликвидировать Гришу, сообщил, что является сотрудником отдела оперативного учёта.

— И что это за отдел? — пожал плечами Львов. — Не припоминаю такого. Седьмое управление?

— Нет, утверждает, что некая отдельная «группа Зет». Кодовое название «Артель».

— По-моему, это какая-то ахинея, — покачал я головой. — Враньё. Леонид Борисович, конечно, умеет получать исчерпывающие и правдивые ответы…

— Я точки знаю, — усмехнулся Прокофьев. — Волшебные.

— Да, — кивнул я, — это правда.

Лёня нажимал на точки на теле пленника и тот просто голову терял от боли.

— Но, боюсь, в данном случае товарищ Ивашко что-то напутал, — закончил я мысль. — Или сознательно хотел нас дезинформировать.

— Допускаю, конечно, что существует некая глубоко засекреченная «Артель», — Львов покрутил головой, как старая мудрая черепаха,, — но почему они вдруг открыли охоту на тебя? С чего бы? Ты же студент. Вероятно… если кто-то хочет устранить именно тебя, значит он знает, что ты из себя представляешь. Например, они хотят, чтобы ты не смог использовать знания о будущем. Чтобы не смог ими поделиться или не использовал их в целях, противоречащих с целями «Артели». Иначе для чего им тебя ликвидировать?

— Самое забавное, Николай Спиридонович, — сказал я, взглянув на Леонида, — что командует этой «Артелью» старший лейтенант Весёлкин… По словам того же Ивашко.

— Ну, нет, — покачал он головой. — Это уж перебор…

— Именно так, — хмуро ответил Прокофьев. — Старший лейтенант Алексей Михайлович Весёлкин. Со слов Ивашки.

— Ну, тогда получается полная херня, ребятушки. Полная херня. В этом нет никакой логики. Зачем бы он вёл со Стрельцом доверительные беседы, если бы собирался ликвидировать?

— Кто-то с нами играет. Причём, мы пока даже не понимаем, что это за игра — карты или шахматы….

— Я думаю, — заявил Леонид, — что играет с нами сам Весёлкин. И вообще, что это за «Артель» такая, если ей руководит старлей? Это явно липа. А что касается разговора, он мог вот этого Ивашку разыграть втёмную. А насчёт мотивов всё, как раз, ясно. Он, мог отдать приказ о ликвидации, чтобы избавиться от конкурента.

— Поясни, — кивнул Львов.

— Допустим, у него есть определённые планы на будущее, а Гриша может их нарушить. Поэтому он отдаёт приказ о ликвидации. Но перед его исполнением решает сам прощупать Григория. Приглашает на одну беседу, на другую и убеждается, что надо его устранить.

— Да я ведь ничего ему не говорил во время этих бесед, слушал только… — пожал я плечами.

— Но и не возражал?

— Ну, не знаю. Мне кажется это неправдоподобным.

— Серьёзно? А тебе не кажется, что в Анголу он тебя отправил не для того, чтобы проверить, а чтобы угробить?

— А ещё может быть, что он просто не хочет, чтобы информацией мог воспользоваться кто-то другой, мы, например, — кивнул Львов. — Узнал, допустим, что ты оказался связан с нами и теперь рубит концы.

— А кто ещё обо мне знает? — задумался я.

— Много кто, — пожал плечами Прокофьев. — Знает Весёлкин, значит, скорее всего, знает его начальство. Могут знать разработчики и эксплуатанты «Жужжалки», однозначно знает наш шеф, Воронцов. А ещё Элеонора, док и… Мы вот знаем…

— Да, — кивнул Львов. — Дохера, кто знает… Думаю, могли уже и за кордоном пронюхать. Даже наверняка пронюхали.

— Надо брать Весёлкина! — вдруг угрюмо выдал Леонид Борисович.

— Брать? — переспросил я. — И что мы с ним будем делать? Типа колоть? Как Ивашко? Или грохнем, может быть?

— Можно просто вывести его из игры и посмотреть, что будет происходить.

— А если, — предложил я, — мы понаблюдаем? Сделаем вид, что я чудом выжил, но очень плох?

— Точно, — поднял палец старик Львов. — Вот, что мы будем делать. Мы с вами проведём небольшую операцию. Назовём её «Тень». Всё понятно?

— Не совсем… — нахмурился Прокофьев.

— Поясняю. Скроемся в тени и понаблюдаем. Жалко, нельзя организовать Ивашке побег и приставить людей. Неплохо было бы проследить куда бы он пошёл и с кем встречался. Но в этом случае было бы невозможно говорить, что Григорий при смерти. Ладно, пусть Ивашко пока посидит в подвале.

— Лично мне кажется, — сказал я, — что насчёт Весёлкина он нам выдал заранее заготовленную липу. Наживку. Если бы была там действительно «Атель» какая-то, не думаю, что он так легко выдал бы эту информацию. А то прямо баян. На кнопочку нажали и куча прекрасных звуков, да?

— У меня, — хмыкнув, сказал Леонид Борисович, — каждое нажатие целую гамму непередаваемых чувств вызывает. Ты же видел.

— Ты, конечно, молодец, — усмехнулся Львов, — но, боюсь, Григорий прав.

— Ну… может быть… Не знаю…

— Едем дальше, — кивнул Николай Спиридонович. — Я подключу Ярошкина с его сетью. Хочу узнать, что у него есть на Весёлкина и на «Артель». Ещё с людьми пообщаюсь. Из тени, понятно? Чтобы не спугнуть.

— Мы, Николай Спиридонович, — пожал плечами Прокофьев, — Весёлкина ведь пытались уже прояснить, но очень уж он мутный и хорошо законспирированный тип. Я боюсь, если им начать активно интересоваться, он мгновенно об этом узнает. И не только он.

— Не бойся. Тень она потому и тень, что скрывает, что там во мгле. Разрабатывать будем аккуратно и не своими руками. Пусть на милицию грешит.

— А Воронцов?

— Что Воронцов? — нахмурился Львов.

— Если он узнает о наших действиях? Мы ведь ему докладывать не будем, насколько я понимаю?

— Не узнает. Не пыли, вот и не узнает. Если что, я же буду отдуваться, не ты.

Лёня нахмурился.

— Ну, и самое главное, — кивнул Николай Спиридонович. — Гришу мы определим в больничку. Куда, в Склиф? Где у тебя работа лучше налажена?

— Можно и в Склиф.

— Охрану надо поставить, но так чтобы они не стояли, как истуканы, а чтобы были незаметны. И при этом ни одна мышь не проскочила. В общем, взять под максимальный контроль всех, кто будет пытаться пролезть в палату к Грише. Это могут быть, как ликвидаторы, так и переговорщики. Чекисты могут интересоваться и милиционеры. А мы всё будем фиксировать и контролировать. В общем, понятно, да?

— Ну, в принципе понятно, — кивнул Леонид.

— Ну, тогда давайте. Смело товарищи в ногу, духом окрепнем в борьбе…

Мы поднялись.

— Вот так, товарищ Стрелец, — улыбнулся Львов. — Полежишь, отдохнёшь. А то с момента своего возвращения вертишься, как юла. Заодно, наберёшься сил, придёшь в себя немного. Только слишком не расслабляйся. Гости ведь у тебя интересные могут появиться. И опасные тоже.

Палата была отдельная, чистая и светлая. Так долго лежал я в постели, пожалуй, впервые за довольно уже длительное время. Даже странно было, что я не должен был никуда бежать, ехать, лететь и, главное, мне не нужно было стрелять и уклоняться от пуль.

Довольно непривычно. Впрочем, всё равно, я не был абсолютно расслаблен. Первая ночь прошла спокойно, никто меня не тревожил, но я был настороже. Охранники-санитары, конечно, здорово, но никакие охранники не смогут уберечь человека, которого кто-то хочет устранить. Значит человек этот должен сам уметь решить свою проблему.

Рентген и осмотр мне сделали сразу, при поступлении. Органы оказались целы и кости тоже, хотя в карте, насколько я понял своего лечащего врача, появились записи о переломе рёбер ушибе лёгкого и целом наборе различных травм.

— Придётся подлечиться, — развёл руками врач и подмигнул. — Но это ведь хорошо. Поколем витаминчики, общеукрепляющие, сделаем полное обследование, покрутим вас, молодой человек, повертим. В общем, разберёмся, подлатаем и будете вы у нас как новенький.

Полдня меня, как раз, крутили, вертели и латали. Просвечивали, прощупывали, угощали кислородными коктейлями, обматывали тёмным и горячим парафином, а ещё кормили по правилам стола номер пятнадцать.

Ночью я не выспался. Мешала кислородная маска, мешала капельница и даже медсестра, постоянно проверяющая моё состояние, тоже мешала. Поэтому пытался дремать днём, но мысли крутились вокруг Весёлкина и последних прошествий. Так что отключиться не удавалось.

Из коридора раздались голоса, и я напрягся.

— Нет-нет, — говорил медбрат, — Даже и не надейтесь. Врач запретил, никаких посещений. Передачу можете оставить на посту, но навещать только на следующей неделе.

Ему что-то тихо возражали, уговаривали.

— Нет-нет, — снова препятствовал он. — Лечащий врач не мог такое сказать. Ничего подобного. Как вы вообще сюда прошли? Это запрещено. Говорю вам, запрещено.

Голоса стали звучать тише. Снова что-то сказали, потом ещё, и дверь всё-таки открылась. На пороге появилась Зоя. Её мы ждали, и всё было разыграно весьма натурально, чтобы она ни о чём не догадалась.

— Но только недолго… — донёсся голос медбрата вслед впорхнувшей в палату Зое.

— Гриша! — бросилась она ко мне. — Я чуть с ума не сошла!

— Всё… всё хорошо… — слабо произнёс я.

— Как ты⁈ Что у тебя за трубки? Ужас, что с тобой сделали? Я тут бульон принесла и фрукты… Пирожки ещё. Хочешь кушать?

— Спасибо… Мне это нельзя…

Она опустилась на стул рядом с кроватью и впилась в меня глазами. Было чувство, будто глаза эти принадлежат не ей, а её боссу Сёмушкину.

— Что случилось⁈

Нашла, значит. Вернее, Сёмушкин нашёл и отправил ко мне проверять, что к чему. Ну, проверяйте, раз надо.

— Машина сбила… Прямо у общежития…

— Зачем ты вообще пошёл?

— Да, с тренером… по штанге хотел поговорить… У него там есть идея по соревнованиям, но он её высказать толком не успел. Пьяный какой-то на машине вылетел. Главное, там не разгонишься, а он… Не знаю нашли его или нет…

— Какой тренер? — прищурилась Зоя. — Ты же с медсестрой вышел.

— Она его подруга… Ты что… ревнуешь?

— Гриш… — сделала она глаза, как у кота в мультике про Шрека. — Я так переволновалась. Все больницы, все морги обзвонила…

— Передай шефу, что скоро поправлюсь, — усмехнулся я.

— Гриша, я ведь не по поручению здесь, — с укором ответила Зоя.

— Я знаю…

— Медсестра, кстати твоя, — с видом победительницы сообщила она, — не смогла прорваться, а я добилась. Вот и кумекай, кому ты дороже.

— Алевтина что ли? — удивился я. — Вот уж не ожидал.

— Да, она, хотя и без вымышленного штангиста.

— Зойка… — прохрипел я. — Не ревнуй, балда…

— Да-да, ни штангиста, ни Алевтину, ни доярку твою — никого не пропустили.

— Что ещё за доярка?

— Да та, которая из деревни приезжала. Мышка серая.

Сама ты мышка! Мышь!

— Люся, что ли? — воскликнул я, чуть не выйдя из образа, и почувствовал, как сердце ожило.

— Во-во, она. Стоит там вместе с Алевтиной. А штангиста не видать, между прочим.

— А она-то откуда…

— Сердечко видать заёкало, вот и приехала.

Я закрыл глаза.

— Полюбила я штангиста, а сама доярочка… — грубо заржала Зойка.

— Ладно, Зой… мне отдохнуть надо… Спасибо, что навестила. Передай девушкам…

— А я им уже всё передала. Сказала, чтоб больше не приходили. Из-за этой, с арбузами вместо грудей, тебя машина переехала. А вторая, малохольная…

— Иди, Зоя, иди… — картинно застонав, сказал я. — И позови медбрата, пожалуйста. Пусть утку принесёт.

Против утки возразить было нечего, и Зоя по-быстрому ретировалась, а я нажал кнопку вызова медсестры и попросил пустить ко мне посетительниц. Но в список тех, кого можно впускать, я внёс только Зою, так что просить было бесполезно.

Честно говоря, не думал, что Аля решит меня навестить, а Люся… Вот, кого я действительно хотел бы сейчас увидеть… Ладно… На самом деле, то, что их не пустили было даже хорошо, с точки зрения их безопасности. Для злодеев они были бесполезны, так что могли жить спокойно.

Сердце сжалось, когда я представил, что именно могла наговорить Люсе Зоя. Мысль эта не давала мне покоя. И как вообще она узнала…

Вторая ночь была такой же неудобной, как и первая. Граждане засыпают, и просыпается мафия… Убийцы, душители и отравители никак не приходили, но игра была запущена и нужно было играть свою роль.

Из-за капельницы приходилось всё время лежать на спине. Под потолком звенела неисправная лампа дневного света, добавляя атмосфере электрической нервозности. За дверью время от времени раздавались голоса.

Я то проваливался в черноту, то выныривал, а то болтался где-то посерёдке, в сером клубящемся слое между явью и сном. В основном, конечно, спал, но ощущение было таким, что ночь состояла из клочков и обрывков…

Вот и сейчас, электрическое гуденье лампы проникло в мозг, и я понял, что не сплю. Хотелось пить, хотелось перевернуться на бок и хотелось… спать… Во рту пересохло и… я вдруг напрягся… Затаился. Прислушался…

Нет, показалось… Возникло чувство, будто кто-то прошёл очень близко, прямо в палате. Но нет, чего только со сна не почудится…

И вдруг опять… Сердце стукнуло. Громко, как в колокол. Стукнуло и оборвалось… Эпическая сила! Здесь точно кто-то был! Мне не показалось! Я почувствовал лёгкое дуновение. Никаких звуков, лишь шевеление воздуха. Кто-то пытался быть бесшумным, и ему это удавалось. Лишь неощутимое движение воздуха выдало его присутствие.

Я постарался, чтобы не сбилось дыхание, чтобы оно оставалось ровным… И глаза! Да, нужно было чтобы веки не дёрнулись, нужно было казаться спящим и безмятежным… А он, этот кто-то стоял, быть может, и смотрел сейчас прямо на меня… Или заносил руку со скальпелем, или направлял ствол.

Нужно было сделать рывок, нужно было… Что-то стукнуло, и я распахнул глаза, готовый сорваться и выпрыгнуть, как пружина. Спиной ко мне стоял человек в белом халате и поправлял флакон капельницы.

— Как ты почувствовал? — тихо, едва слышно спросил он. — Я же не издал ни одного звука?

Он обернулся. Губы его расплылись в улыбке. На лицо падала тень, и в освещённой лишь тусклой ночной лампой палате, его лицо показалось серым и безжизненным, а улыбка недоброй.

Это был Весёлкин…

27. Настоящий полковник

Мороз по коже, конечно не побежал, но напрячься… да, я конкретно так напрягся. Санитары, кочегары, сёстры, братья и прочие соглядатаи, все кордоны, заставы и заслоны Прокофьева, где вы? Проморгали товарища Весёлкина? Или вы пали смертью храбрых? Иначе, как же вы прощёлкали и допустили, чтобы он просочился в мою палату и теперь вот стоял и не понять, что делал с бутылкой, из которой в меня вливалось что-то очень полезное и нужное? Или ненужное…

Весёлкин внимательно посмотрел на меня. Измерил взглядом и, наконец, спросил:

— Ну что, жив курилка?

— Ну типа, — ответил я, пытаясь понять, что у него на уме.

— Говорят, по тебе каток прошёлся?

— Не то чтобы каток, но так, небольшое ДТП.

— ДТП, — повторил он и хмыкнул. — Интересно, девки пляшут…

— А ты чего здесь, проведать меня пришёл?

— Проведать, — прищурился он и взял с тумбочки что-то вроде горизонтальной тетрадки с картонными корочками. — Ты как тут вообще? Пишут, что херово тебе.

Это была моя карточка. И как он её получил? Показал корочки и ему сразу её отдали?

— Маленько оклемался, конечно, но пока в процессе, — ответил я. — Ещё оклёмываюсь, одним словом.

— Это хорошо, даже очень хорошо, — задумчиво кивнул он и небрежно бросил карточку на тумбу.

В повисшей тишине нервно зудела нерабочая лампа дневного света.

— Серьёзно? — усмехнулся я.

— Ещё как серьёзно, — подтвердил он и наклонился надо мной. — Потому что ты мне нужен. Идти сможешь? Так, давай, зажми покрепче, я сейчас иглу вытащу. Хватит уже жижей накачиваться. Настоящий боец должен быть сухим.

— Сейчас медсестра зайдёт и такое устроит, — поморщился я. — Кто был сухим, станет мокрым и наоборот. Она тебе эту иглу знаешь…

Он быстро сорвал полоску пластыря, выдернул иглу и с силой прижал вату.

— Не зайдёт, — кивнул он. — Крепче держи. Так что, идти-то в состоянии?

Не зайдёт… Интересно.

— В состоянии нестояния, — поморщился я. — А далеко ли идти?

— Далеко или нет, но выглядеть нужно прилично. Как бравые солдаты.

— Ты меня на бал, что ли, везёшь или на свидание? Мне так-то врач не рекомендовал вставать. Даже вон утку советовал вместо похода в туалет. Подай, кстати, если не затруднит, а то льют-льют жидкость в меня, накачивают от рассвета до заката, спасу нет никакого.

— Утки отменяются, — покачал он головой. — Какие нахер утки? Вставай, ты должен выглядеть не как старая обоссанная развалина, а как ловкий и полный сил молодой специалист широкого профиля.

— Ладно, выкладывай карты, что, к чему и почему. Если честно, мне не до балов сейчас. Лучше бы полежать.

Нет, чувствовал я себя, разумеется вполне нормально, но хотелось понимать, к чему он клонит.

— Лежать знаешь когда будем?

— На пенсии что ли? — хмыкнул я. — Так её отменили вроде, ждать не переждать.

— Ладно, хватит зубы мне заговаривать. Вставай. Рота, подъём. Заодно, расскажешь, что с тобой случилось и как так произошло, что какой-то нетрезвый человек умудрился на тебя наехать. В прямом смысле слова, кстати.

— Да, вопрос справедливый, — согласился я. — Поджидал меня, не иначе. Я пока там с парнями разговаривал, вылетел из-за кустов.

— А кто, знаешь?

— Лица не разобрал, но подозрения имеются. Полагаю, это мог быть Сомов.

— Сомов? — с насмешкой переспросил Весёлкин. — Серьёзно? Думаешь, этот идиот пошёл бы на угон автомобиля и на покушение? Поскольку водителя ты не узнал, значит был не он. То есть он ещё и нанял убийцу? Должно быть ты головой хорошенько ударился, если веришь в эту чушь.

Ну, да, нужно было быть действительно идиотом, чтобы серьёзно рассматривать подобную версию. Но, в конце концов, не говорить же было Весёлкину, что в коротком списке подозреваемых ему принадлежит первое место.

— Во-первых, не нанял. Он в последнюю нашу встречу не один был, а с товарищами. Ну, вот один из них вполне мог быть за рулём. Да и мало ли у него блатных на крючке. Организовать такую штуковину не так уж и трудно.

— Это тебе нетрудно, — усмехнулся Весёлкин, — а такому тупице, как Сомов вообще не по зубам. Читал я его личное дело. Непонятно, как его ещё держат.

— Тогда не знаю, кто ещё мог это сделать, — пожал я плечами.

— Зато я знаю, — отрезал Весёлкин. — Тот, кто стрелял в тебя, когда мы ехали на «буханке», из гаишного вертолёта, помнишь?

— Че-е-его? — воскликнул я. — Ну ты, товарищ старший лейтенант, и закрутил. Держите меня семеро. С какого перепугу кто-то будет мастырить операцию с перевёрнутым камазом и средь бела дня палить из вертолёта ради студента-пятикурсника, который из всех подвигов только и сделал, что подрался с шабашником?

— Серьёзно? — развёл руками Весёлкин. — Серьёзно? Ну, не разочаровывай меня.

Вот сучонок, а?

— Не разочаровывай меня, Стрелец. Ты ведь уже был не просто пятикурсником-задирой, да? Правда ведь? Ты же помнишь? Ты уже ехал на кабздец, какое сложное задание.

— И кто об этом знал? — поднял я брови изображая максимальную заинтересованность.

— Вот именно! — поднял он палец вверх. — Кто?

— Старший лейтенант Весёлкин, — хмыкнул я, — если я ничего не путаю.

— Точно, не путаешь, но раз я узнал, значит мог узнать и ещё кто-нибудь.

— Ну, это уже из области спекуляций — мог, не мог…

Я махнул рукой.

— А какое может быть ещё объяснение?

— Очень простое. Кажется, ты кому-то очень сильно насолил. И этот кто-то решил тебя устранить.

— Да-да, — иронично улыбнулся он. — Ты не Сёмушкина имеешь в виду? Хотел меня ликвидировать, а когда не получилось плюнул и завербовал тебя, чтобы следить за мной. Я правильно понимаю?

Я пожал плечами. Действительно, если покушение устраивал Сёмушкин, то вся дальнейшая суета была нелогичной и глупой. Но, я был уверен, врагов у Весёлкина хватало и без Сёмушкина.

И, скорее всего, те, кто устроил покушение, были не из МВД. Скорее всего, они были из «конторы». Коллеги Весёлкина. Потому что состряпано всё было явно напоказ. Например, что если «Артель» действительно существовала и кто-то очень хотел её уничтожить?

— А ты когда узнал, кстати? — поинтересовался я. — Интересный вопрос, между прочим. Расскажи уже, раз такой разговор пошёл.

— Что я узнал? — нахмурился Весёлкин.

Я подмигнул, и чуть кивнул:

— Когда ты узнал, что я не такой уж простой пятикурсник?

— Проблема в том, что если «Жужжалка» заработает как надо, любой, кто посмотрит журнал, будет знать, кто когда и куда, понимаешь? АМПЛИОПУХ…

— А она заработает?

— Вообще-то… — он поджал губы и помолчал. — Вообще-то не должна…

— То есть?

— Ну… я уничтожил некоторые данные из протокола запусков. Там используется массив цифр, которые нужно вводить… Оператор вводит задание… В общем, я уничтожил часть документации и… ещё кое-что….

Я посмотрел на него с удивлением:

— Погоди… а для чего? Зачем ты это сделал?

— Не понимаешь? Затем, чтобы они не посылали жидких Терминаторов, помнишь, как в кино? Сначала из будущего примчался Шварц, чтобы защитить пацана, а потом появился второй, из жидкого металла, чтобы грохнуть и Шварца и щенка. Так вот, я постарался сделать так, чтобы после меня никто уже не прилетел.

— Вот это поворот. То есть, я, получается, типа Шварц, а ты, значит, тот второй, который должен меня грохнуть?

— Не получается. Я перекрыл коридор, чтобы никто не помешал тебе выполнить свою миссию.

— Это какую? Сохранить Союз?

— Не просто сохранить страну, но и привести её к процветанию. Ладно, мы об этом потом потолкуем, а сейчас нужно собираться.

— Думаю, это не самая лучшая идея, честно говоря, — ответил я, прокручивая в голове все возможные варианты.

Ну, как бы… вряд ли он пришёл сюда, преодолев все препятствия выставленные Прокофьевым, и наверняка засветившись, только для того, чтобы отвезти меня куда-то и тупо грохнуть. Это было бы невероятно глупо.

— Погоди, — помахал я пальцем. — Поправь меня, если я неправ. Ты отправил меня в это время, а потом сломал «Жужжалку», так? Чтобы больше никто не пришёл сюда и не помешал сделать мне своё дело. Правильно?

— Вставай, пожалуйста, — нетерпеливо повторил он.

— Да погоди со сборами. А как ты сам сюда попал? В какой момент? Когда узнал, что я лечу сюда отправился следом за мной, приземлился чуть раньше, потусил, пообвыкся и спокойно ждал, когда появлюсь я? Или как? Можешь ты мне объяснить? Кто меня послал? Ты? Или кто-то другой?

Кстати, даже если он не заметил Прокофьевскую стражу, то наверняка понимал, что самого его вполне кто-то мог заметить. Не мог же он прокрасться совершенно незаметно. И где, интересно, все эти санитары Прокофьевские? Хороший вопрос. Судя по тому, что в руках у Весёлкина моя медицинская карта, он пришёл вполне даже официально….

— Давай, вставай, — теряя терпение, повторил Весёлкин и нахмурился. — Вопросы, вопросы, вопросы. У нас есть, важное дело. Нужно встретиться с одним человеком. И от этой встречи очень многое будет зависеть. Потому что мы не…

Он помолчал.

— Потому что это реальный шанс войти в дело, иначе следующий шанс может либо вовсе не представиться, либо ждать его придётся очень долго. Так что бери себя в руки, отрывай жопу от матраса, вставай и одевайся.

Он прошагал к двери, выглянул и недовольно бросил:

— Давайте!

Тотчас в палату вошли два здоровяка в штатском со свёртками.

— Костюм, надеюсь, будет тебе впору.

Парни вскрыли упаковку и разложили на стуле и кровати костюм, рубашку, галстук, бельё. На пол поставили туфли. Вряд ли бы он стал заморачиваться подобной ерундой, если бы хотел просто вывезти меня из больницы и придавить. Да он и здесь мог бы это сделать, пока я спал, безо всех этих ритуальных переоблачений.

У Весёлкина такая возможность была, но он же этого не сделал. Значит, значит… Мозг работал, пытаясь проанализировать все, что происходит. Ну что же, происходило что-то очень любопытное, возможно, даже, важное.

— Встаю, встаю, — пробурчал я, решив сегодня докопаться до истины. — Будь терпеливым, ты же видишь, человек едва выжил в автокатастрофе, а ты его понуждаешь.

— Просто нельзя опаздывать.

Я с видимым трудом и стонами поднялся с постели.

— Вообще-то, я пока не получил ответов на свои вопросы. А играть вслепую мне не нравится. Не в моём стиле.

Все было подобрано идеально. Черные носки, белье, сорочка, галстук.

— Сейчас съездим в одно место, а потом я отвечу, — едва заметно кивнул он на своих помощников, давая понять, что при них говорить не стоит. — Считай, наступает момент истины.

Одевался я долго. Со стонами и хрипами. Благо, синяки на теле не прошли и играли довольно широкой палитрой цветов, придавая правдоподобия фантазиям, изложенным в моей медицинской карте.

Я, наконец, оделся. Все было впору, все было дорогое, импортное. В таком виде не стыдно было бы и в гроб лечь но, вряд ли этот человек стал бы так заморачиваться пожелай уложить меня в гроб.

Я продолжал стенать и сетовать на то, как тяжело мне ходить, стоять и все такое прочее. Но, честно говоря, мне стало уже любопытно и интересно, что это за хрень и куда он меня тащит.

— Да давай же скорее! — прикрикнул он, глянув на часы. — Что ты копаешься как каракатица!

Я перевёл дух. Парни помогли одеться и вышли.

— Так кто, по-твоему, мог в меня стрелять? — прищурился я. — С места не сойду, пока не скажешь.

— Я полагаю, это контрразведка, — чуть шевельнул он головой. — Чужая. Сейчас мы с тобой поедем и разберёмся с этим делом.

— Шутишь? Я разбираться ещё не скоро смогу.

— Не в этом смысле.

Скорее всего, он действительно верил, что я пребывал в тяжёлом состоянии. В этом смысле у меня была перед ним фора, потому что чувствовал-то я себя очень даже неплохо и пару голов свернуть мог бы, как нефиг делать. Зеркала в палате не было, но было и так понятно, что выгляжу я очень даже ничего. Хоть на бал, хоть на совещание на высшем уровне, хоть на похороны.

— Зато могу девиц кадрить, — усмехнулся я. — Я старый солдат и не знаю слов любви, донна Роза.

— Для человека, по которому проехал, каток, ты действительно выглядишь очень даже неплохо, — ухмыльнулся, Весёлкин.

— Да и для семидесятитрёхлетнего старца тоже, да? — ответил я. — Одно неясно, там на посту дежурная медсестра. Сегодня на смене очень злая и несговорчивая бабища. Как мы через неё проскочим? Она ведь поднимет шухер.

— Не поднимет.

— Знаток женских сердец.

— Не болтай, зашнуровывай ботинки.

— Не могу наклониться. Можешь помочь зашнуровать?

Он присел и зашнуровал. Ну надо же, завязал мне здоровенные ушастые бантики, поднялся и протянул мне два бумажных пакетика.

— Если будет невмоготу от боли. Отличные порошки, хоть и горькие.

Я взял, и он молча вышел в коридор. Я сунул порошок в карман и последовал за ним. Глотать неизвестно что я не собирался, но пусть будут пока. Я огляделся. Коридор был совершенно пустой. Никого не было, никаких трупов — ни санитаров, ни медсестёр. Оставалось только надеяться, что Прокофьев следил и был в курсе того, что сейчас происходило…

Мы прошли по коридору, подошли к лестнице в противоположной стороне от стола дежурной медсестры и от ординаторской. Он открыл дверь, и двинул впереди меня. Торопливо сбежал по лестнице, а я, кряхтя, опираясь на перила, поковылял за ним. «Костюмеры» тихо двигались за мной.

— Слушай, — нахмурился Весёлкин, повернувшись ко мне. — Возьми себя в руки, пожалуйста. Я ж тебя попросил. Иначе, вряд ли мы сможем добиться успеха в нашем деле.

— Хотелось бы ещё знать, что у нас за дело такое — пожал я плечами.

— Дело всё тоже, а некоторые детали сегодня тебе станут ясными.

Мы спустились. Прошли по длинному, плохо освещённому коридору и подошли к задней двери, через которую обычно разгружали белье и продукты.

На крылечке стояли ещё два человека в штатском, но по их внешнему виду можно было вполне определённо сказать, каким родом деятельности они занимаются. Один из них придержал входную дверь, пропуская Весёлкина и меня. Мы спустились с крылечка и подошли к «Волге».

Вообще-то их было две. Две чёрные «Волги». Весёлкин сам открыл дверку, пропуская меня на заднее сидение. Я со скрипом и со стонами забрался внутрь. Он обошёл машину и уселся рядом со мной.

— Поехали, — бросил он водителю, одному из тех, кто ждал нас на крыльце.

Во вторую машину сели те, кто принёс одежду, и мы, собственно, двинулись в путь. Ночная Москва, огни, лозунги, редкие машины, редкие прохожие. Все это поддерживало атмосферу таинственности, атмосферу загадки и добавляло немного тревоги и в без того неопределённую ситуацию.

В любом случае, преимущество было на моей стороне. Весёлкин думал, что я нахожусь в положении человека немощного и больного. Конечно, он мог выяснить, что я симулирую, но вряд ли. Леонид всё обставил очень правдоподобно. Да и вся организация моей эвакуации не походила на ликвидацию. Впрочем, я был на чеку, готовый моментально и жёстко отреагировать.

В общем, наш небольшой кортеж из двух черных волжанок, пронёсся по городу. И направились мы прямо на Лубянку. Дзержинский зыркнул бронзовым глазом, когда мы пролетали мимо, мол, ну-ну, купился дурачок. По спине пробежал холодок, но отступать было уже поздно. Оставалось верить, что не для того меня облекали в дорогущий «Дормей», чтобы засадить в каземат.

Мы пролетели через ворота КПП во внутренний двор, проехали в глубину, машины остановились, мы вышли. Чувствовал себя Штирлицем, которого Мюллер… ну, типа, откуда ваши пальцы на чемодане русской пианистки…

В общем, мы пошли по коридорам, спустились по лестнице и оказались в кабинете, похожем на тот, в котором я встречался с Воронцовым из КПК. Тоже, типа, такая переговорная, небольшой конференц-зал. Комната для совещания. Длинный стол, стулья, железный бюст железного Феликса, красное знамя, портреты выдающихся чекистов, телефон и графин с водой.

— Проглотил порошок? — кивнул Весёлкин. — Вон водичкой запей.

Я не ответил. Сидеть под веществами во время беседы мне не улыбалось. Я надеялся, что в этот раз беседа должна обойтись без Шахерезады Степановны…

— Не бойся, — усмехнулся он. — Травить тебя не собираюсь.

Ха-ха, смешно.

— Нужно немного подождать, — сказал Весёлкин и уселся за стол.

— Кто-то меня подгонял, — хмыкнул я.

— Ну, тут такое дело, — пожал он плечами. — Мы свои обязательства выполнили, пришли вовремя.

— И с кем мы встречаемся? С гипнотизёром, психологом или с кем-то из начальства? О чём будет речь? Или о ком?

— О ком же мы можем говорить? — хмыкнул он.

— О Сёмушкине? Или о ком-то из его начальства? О Чурбанове?

— Так, давай не будем всё сгребать в одну кучу и…

Дверь распахнулась и Весёлкин не договорил. Он тут же поднялся и вытянулся по стойке смирно. Я сидел боком к двери, но даже не рассмотрев вошедшего, сразу понял, кто это и тоже встал. Правда не забыл чуть охнуть и крякнуть для правдоподобия.

Энергичным шагом в зал вошёл высокий седой человек в массивных очках. Он чуть сутулился. Подошёл к столу и внимательно посмотрел. Собственно, посмотрел он на меня. А я на него.

— Здравствуйте товарищи, — кивнул он.

— Добрый вечер, Юрий Владимирович, — задорно ответил Весёлкин.

— Присаживайтесь, товарищ полковник, — кивнул Андропов. — И вы, молодой человек.

Председатель, конечно, был человеком невоенным, а Весёлкин заявился в штатском, но даже при таких вводных называть старлея полковником было странно.

— Значит, — приветливо кивнул мне председатель, — вы и есть тот герой, что отличился в Анголе?

Я не ответил, потому что зазвонил телефон и Андропов снял трубку.

— Да, — сухо бросил он. — Хорошо. Через полчаса подходите. Мы тут должны закончить с товарищем Грабовским… Верно, Алексей Михайлович?

С кем?

Весёлкин даже и бровью не повёл.

— Да-да, с Грабовским.

28. Тень на плетень

— Так, товарищи, — сказал Андропов, опустив трубку на рычаг, и внимательно посмотрел сначала на Весёлкина, то есть, как теперь стало понятно, на Грабовского, а потом на меня.

Лицо у него было одутловатым, а взгляд прозрачно-водянистым, неприятным, проникающим глубоко под кожу, куда ему проникать совсем не следовало. Так и в рептилоидов поверить недолго. Я даже подождал, не отводя глаз, пока он не моргнул. Но нет, моргнул обычно, по-человечьи, зрачок не вертикальный, змеиные перепонки не появились.

Это я, конечно, в порядке самоиронии, про рептилоидов вспомнил. Но дела были такие, что теперь я бы и ящерам не удивился. К самому Андропову на приём попал, высоко взлетел, как говорится. Не опалить бы крылышки. Как в Ростик’се.

В общем, Андропов был нестрашным, обычным как бы дядькой, хотя взгляд имел, конечно, крайне неприятный. А вот Весёлкин, который оказался совсем не Весёлкиным… Вот гусь так гусь. Фамилию Грабовский я вспомнил. Из прошлой жизни. Иногда её упоминали, как некую легенду, практически миф. Имя, которое нельзя произносить.

Грабовский был якобы величиной, пинком любые двери открывал и держал за тестикулы дохрена народу и в ГРУ, и в ФСБ и даже ещё выше. Вот, значит, что это за паренёк… Полковник, бляха в тридцать с хвостиком. Нехило так-то. Я вон до старости лямку тянул и до полковника дотянул, а он широко шагает.

Так ведь и не сказал мне, как здесь оказался и когда. Засранец. Походу, он тут уже давненько крутился и операции крутил, вот до полковника и докрутился. Его врагам можно было только посочувствовать. Если он в будущем был весьма влиятельным дядей, то начав свой профессиональный путь заново, да со знанием всех раскладов… ух, даже дух захватило.

Ну, а если так, то Жужжалка уже никогда не заработает. А зачем товарищу Грабовскому контроль со стороны хоть кого-нибудь? Да даже просто лишние глаза и уши. Незачем. Он, вероятно, большие дела затеял. Под кодовым названием «Спасём СССР и сохраним». Верю. Охотно и всё беззаветнее.

Грабовский повернулся ко мне, едва заметно улыбнулся и чуть пожал плечами, мол, не завидуй. Я усмехнулся. Завидовать мне бы и в голову не пришло, а вот держать ухо востро — это да. С тройной силой. Даже с семерной. Будьте бдительными, товарищи. Честно говоря, открытие было не таким уж приятным.

Оставалось надеяться на то, что он относился ко мне, как к не слишком умному боевику, привыкшему всю жизнь бегать да стрелять. Ну-ну. Бросил меня сразу в пекло с первых дней.

— Ну, давайте, Алексей Михайлович, — кивнул председатель. — Вы что-то сказать мне хотели? Так говорите.

Ну, хоть имя менять не пришлось.

— Юрий Владимирович, — по-деловому начал бывший Весёлкин. — Это и есть тот самый молодой человек, о котором я вам говорил. Стрелец Григорий Андреевич. Молодость в данном случае пороком не является. Как вам известно, он провёл блестящую миссию в Анголе. Доставил гражданку Дориш Оливейру, доставил командира отряда, материальные средства, тоже, доставил. Выполнил больше, чем на него было возложено. Опять же не растерялся, когда после командировки на него вышел Сёмушкин из службы Чурбанова.

Говорил Грабовский спокойно и уверенно, перед боссом не лебезил, держался с достоинством, но без перегибов.

— А чем они вас прижали? — нахмурился, взглянув на меня, Андропов.

— Если честно, ничем, Юрий Владимирович, — ответил я. — Поясню. Дело в том, что реальных рычагов у Сёмушкина не было. Он прибегнул к простому запугиванию. Сказал, что испортит мне жизнь, привлечёт к уголовной ответственности, сфабрикует дело, из комсомола исключит и из института отчислит. Вот, всё в таком духе. Довольно грубое давление. Я подыграл.

— Зачем?

— Во-первых, на тот момент я уже сотрудничал с товарищем Весёлкиным… простите, Грабовским.

— Оперативная кличка, — кивнул Грабовский-Весёлкин.

— Ну, и работать в комитете было моей мечтой. Тем более, я рассчитывал, что испытание в Анголе будет мне засчитано, как успешно пройденное. Ну, и опять же, действия со стороны полковника Сёмушкина были явным нарушением закона и вызывали неприятие и естественное желание наказать его за это.

— Хм… И он не проявил… удивления, что вы так быстро согласились?

— Нет, не проявил. Когда я подписал обязательство о сотрудничестве, он воспринял это, как победу и решил, что теперь я никуда от него не денусь. Ну, то есть не рискну товарищу Грабовскому докладывать о вербовке, поскольку после этой подписи веры мне уже не будет.

— В этом есть определённый резон, — прищурился Андропов и бросил быстрый взгляд на Грабовского.

— Да, — согласился я. — Возможно.

— И что же вы хотите предложить, Алексей Михайлович? — кивнул Андропов Весёлкину и посмотрел на часы.

— Юрий Владимирович, разрешите, как мы с вами и обсуждали, отправить Григория Стрельца в Киргизию. То, что Сёмушкин там мутит воду мы с вами знаем отлично. У него покровители из близкого круга… э-э-э… руководства…

Андропов предостерегающе покашлял.

— Да, простите. Сёмушкин чувствует себя уверенно, хотя и нервничает, не зная точно, какие действия будем предпринимать мы, в смысле, наша организация. Но на этот счёт он постарался подстраховаться и внедрил в моё окружение своего агента. Не прямо в окружение, конечно, но довольно близко. Он рассчитывает, что мы отправим Стрельца в Киргизию, поскольку считает, что мы его туда уже посылали. Ну, а раз он так думает, давайте пойдём ему навстречу и отправим Стрельца.

— Опасно. Он у нас даже в штате не состоит. Да и на месте могут быть сложности, раз он там не бывал, на самом деле.

Ребят, ничего, что я здесь? Но вы не стесняйтесь, продолжайте.

— А зачем? Так даже проще. Стрельца мы натаскаем, сориентируем, разъясним, кто есть кто в Чуйской долине. Ездил он туда, как мелкая сошка, с боссами не встречался. Уверен, проблем по этой части не возникнет. С ВУЗом вопрос решим, придумаем какой-нибудь обмен опытом. Или научную кооперацию. У меня есть человек из академической среды, он подскажет, как лучше поступить.

— Я прошу прощения, но у меня последний курс, диплом, — улыбнулся я. — Решение хотелось бы иметь железное. Чтобы мне не пришлось ещё один год за партой сидеть.

— Ну, если партия прикажет на второй год остаться, — растянул Весёлкин губы в улыбке, но Андропов тут же его приструнил.

— Вы, Алексей Михайлович, к этому вопросу без легкомыслия отнеситесь. Вопрос серьёзный. Для товарища Стрельца важный, как я понимаю. Всё должно быть чётко.

— Да, Юрий Владимирович, простите. Я, собственно, лишь хотел сказать, что без поддержки мы товарища Стрельца не оставим. Если, конечно, вы дадите добро. Вы же знаете, мы о членах артели, как о родных заботимся. А тут, к тому же, такие таланты у парня.

Я, конечно, виду не подал, но на слове «артели» сердце подпрыгнуло, и в памяти всплыл киллер Ивашко, пытавшийся прекратить мою вторую жизнь. Он, как раз, говорил, будто Весёлкин руководил «Артелью».

Но если принять версию Ивашки, то картина выходила совершенно шизофреническая. Одной рукой Весёлкин пытался меня устранить, а второй — пристроить к делу. Причём, для этого нужно было ещё убедить и уболтать самого большого босса.

А Юрий Владимирович давать добро не торопился. Он снова уставился на меня, пытаясь, должно быть, понять, можно мне верить или лучше поостеречься. Как говорится, такие вопросы с кондачка не решаются, заходите на неделе.

— Мне кажется, надо товарищу дать возможность доучиться спокойно, — покачал он головой, — а не бросать в самую гущу событий. Думаю, торопиться не стоит, нужно все плюсы и минусы просчитать и проработать.

— Так он же сам в бой рвётся, — развёл руками Весёлкин.

Точно, кушать не могу, дайте повоевать и точка.

— Возможно, это юность бурлит и некоторое шапкозакидательство проявляется в придачу, — пожал плечами Андропов. — В общем, Алексей Михайлович, давайте ещё подумаем, прежде чем принимать такое серьёзное решение.

Короче, замотал моё назначение товарищ председатель.

— Ничего, — ободряюще похлопал меня по плечу Грабовский, когда мы возвращались из зала. — Думаю, я его додавлю. Ладно, возвращайся спокойно в больницу, я распоряжусь, тебя отвезут. Всё равно, ты должен ещё долечиться. А я тут поинтригую немного.

Что характерно, никто моего мнения и желания даже и не подумал выяснить. Я, конечно, был «за», но сам факт… Ладно, в ближайшее время я собирался воспользоваться советом и продолжить, так сказать, излечение.

— Ну, — усмехнулся на прощание я, — благодарю за костюм.

— Костюм береги, ещё пригодится, — уверенно кивнул он. — Пригодится…

— Осталось несколько вопросов незакрытых, — добавил я. — И ещё новые появились.

— В ближайшее время обсудим.

— В Питере?

— Загадывать не будем.

Вернувшись в палату, я завалился в постель и отрубился. Вход в отделение был закрыт и пришлось идти через санпропускник, где мой немногословный сопровождающий просто сунул под нос медсестре красные корочки.

Приём сработал, возражений не последовало, и мы двинули по коридорам. Они были пусты, и больше никаких преград преодолевать не пришлось, в том числе, и со стороны Прокофьевских тайных охранителей. Их просто не было. Ночь заканчивалась и все пытались урвать хоть немножко сна. Ну, хотя бы капельку. Я тоже. Сбросил элегантный костюм и залез под одеяло.

Завтрак мне доставляли буквально в постель. Жидкая манная каша, два тонких кусочка белого хлеба, кубик масла и сладкий ячменный напиток с молоком, — скромно, но со вкусом. На аппетит я не жаловался, поэтому расправился с завтраком практически моментально.

В тарелке ещё оставалось немного клейкой мутной субстанции, когда за дверью поднялась суета, послышались голоса и даже короткая перепалка. Она быстро стихла и тут же приоткрылась дверь. В неё заглянул бульдожка Сёмушкин. Он улыбнулся, что было несколько неожиданно и подмигнул.

— Привет больным и выздоравливающим, — расплылся он в улыбке и широко распахнул дверь.

— Пожалуйста, товарищ полковник, — строго говорил мой лечащий врач, — не более пятнадцати минут. У нас ещё обхода даже не было.

— Сейчас я сам его и проведу, — усмехнулся Сёмушкин. — Но только для одного единственного пациента. Эк тебя угораздило-то? Ты чего, Стрелец, не знаешь, как правильно дорогу переходить? У партии на тебя были планы, а ты даже с такой детской задачей справиться не сумел.

— Присаживайтесь, Иван Трофимович, — кивнул я на стул.

— Да уж, присяду. Присяду. Ну, как ты тут? Машина, что на тебя наехала, была в угоне, кстати. У ветерана угнали, представляешь? Ничего ведь святого нет у людей.

— Нашли?

— Машину-то? Машину нашли. Её расколошматили и бросили. А вот угонщика пока ищем. Ищут пожарные, ищет милиция. Знаешь стихи такие? Ну, вот, молодец. Как найдём, сразу в кандалы и в Сибирь. На каторжные работы.

— Это правильно, — согласился я.

— Конечно, правильно. Труд, между прочим, из обезьяны человека сделал. Так и мы. Труд, труд и ещё раз труд. Тебя, мне сказали, скоро уже выпишут. И это очень хорошо, потому что мы решили тебя задействовать как можно активнее. Ты мне скажи, от Весёлкина никаких сигналов не было?

— Ничего конкретного пока, — пожал я плечами.

— Да? — насторожился он. — А не конкретное было что-то?

— Было.

— А почему же я узнаю об этом только сейчас? — мгновенно помрачнел он. — Это как называется? Не выполнение служебных обязанностей? Халатность? А, может быть, обычное распи***йство? Почему не доложил?

— Не успел ещё. Он вечером приходил.

— Да? — нахмурился Сёмушкин. — И?

— Он чисто, как больного навестить.

— Интересно-интересно…

— В общем, намекал на скорую командировку.

— Во Фрунзе?

— Во Фрунзе, — подтвердил я.

— Когда? — сухо и коротко спросил он.

— Не знаю пока. Обещал с деканом как-то утрясти. Мне, вообще-то, диплом писать надо, а не по кустам скакать, пластелин собирать.

Сёмушкин, разговаривая со мной, сидел на стуле, а голова его постоянно крутилась. Он разглядывал каждую деталь, высматривал и вынюхивал.

— Ничего-ничего, напишешь, — говорил он, изучая остатки моего завтрака. Или тебе напишут, пал смертью храбрых при написании диплома. Ладно, шучу. Ты кашу почему не доел? Не вкусно?

— Не успел, помешали.

— Дерзишь, ну-ну. Ты, главное, не забывай, Стрелец, что жизнь твоя полностью зависит от меня. Я имею в виду жизнь благополучную и полную будущих радостей. Сечёшь? Как у Кащея. В яичке. А твои яички находится в моих мозолистых руках. В моих силах отнять у тебя и радости, и благополучие. Отнять и наполнить дни ужасом и страданиями. Не забывай об этом. Помни и повторяй постоянно, что без меня ты полный ноль. И ещё не забывай, что ты выполняешь гражданский долг, а не чью-то там прихоть. В общем, готовься к командировке. Мне нужны результаты. Конкретные, стопроцентные и железобетонные.

— Иван Трофимович, вы настоящий поэт. Почеще Данте. Говорить про чужие яички с таким чувством может только неравнодушный и воодушевлённый человек.

— Сарказм твой неуместен, — пожал он плечами. — Особенно, учитывая, что мать твоя и дед с бабкой вполне могут стать заложниками твоего легкомыслия. Улавливаешь мысль? Но я тебе больше скажу. Есть одна девушка в деревне Красноперниково. Зовут её Люся, и бегает она за тобой, проявляя определённые чувства и желая взаимности.

— Чего-чего?

— И некое подобие этой самой взаимности, судя по всему, имеется. Да даже, если и нет никакой взаимности, не мерзавец же ты, чтобы портить ни в чём не виноватой девушке жизнь. Мы поняли друг друга?

Он упёрся в меня тяжёлым взглядом, отбросив личину ласкового бульдожки и стал тем, кем был на самом деле. Жёстким и безжалостным пиратом.

— По правде говоря, даже не сомневался в вас, — покачал я головой. — Но скажите, чисто из любопытства, почему вас больше всего Весёлкин занимает? Это прямо на личную неприязнь тянет. Даже на вражду. Может, вы с ним женщину не поделили когда-то, а? Или что?

— Весёлкин, Печалькин, Смешинкин или Грустинкин — мне ровным счётом всё равно. Если будет нарушать закон, я его — к ногтю. Ладно. Когда появятся известия, сообщай немедленно.

Он ушёл, а я остался. Слова Сёмушкина мне не понравились, разумеется, но я не сомневался, что он скажет что-нибудь в таком духе. А Зойка, сучка, наплела ему про Люсю, вредительница. Ну, ладно, по крайней мере, можно вычеркнуть их организацию из списка покушавшихся на мою новую жизнь.

Через некоторое время появился Прокофьев.

— Я уже переживать начал, — усмехнулся я. — Пропал, думаю, Леонид Борисыч. Не иначе, как марсиане в космос забрали.

— Так к тебе же не попадёшь, — подмигнул он, — гости за гостями. Да и сам ты, как известно по ночам дома не сидишь. На бал, наверное, ездил, да?

— Ездил. Немного не понял, где твоя охрана, но Весёлкин здесь был лично. Как, впрочем, и Сёмушкин.

— Знаю, наши ребята были поблизости. Фиксировали.

— Что бы они сделать смогли, если что со своей фиксацией? Интересно даже. Но ладно, не парься. Рассказывай, что случилось, а то на тебе лица нет.

— Случилось, — кивнул Прокофьев. — Сегодня перевозили Ивашко, ну того, что за рулём сидел. Николай Спиридонович решился его на растерзание Элеоноре отдать… В общем, разбираемся, как такое могло произойти, но он ушёл.

— А кто знал, что его будут перевозить?

— Несколько человек было в курсе. По всем по ним работаем уже, но сам понимаешь, дело небыстрое.

— Понимаю, — согласился я. — Работа кропотливая. Значит, его отбили, правильно?

— Похоже на то. Недооценили мы твоего Весёлкина. Если это он, конечно. Куда он тебя возил? Вернее, зачем, а не куда?

— С Андроповым знакомил, — нахмурился я. — Надо сказать, что наша операция «Тень», полностью провалена. Я, наверное, не ошибусь, если предположу, что она не дала нам никакой новой информации. По Ивашко и по Весёлкину из конторы никаких данных не получили. Я прав? Опять же, мои контакты не были связаны с покушением, они касались других вопросов. Предотвратить новое нападение мы не смогли бы. Меня просто взяли и вывезли, куда захотели, так ведь?

— Не совсем, но в принципе… ты прав. Всё пошло не так, как мы хотели. Из-за Воронцова людей сняли и…

Он махнул рукой.

— Ну что же, значит будем выписываться. Сколько можно симулировать и народные средства тратить, верно?

— Верно, — развёл руками Прокофьев.

А с Воронцовым нужно будет разбираться. Со всем нужно будет разбираться и со всеми, но сначала я хотел поговорить с Алевтиной.

Аля была на месте — в медицинском пункте в общаге.

— Гриша! — обрадовалась она. — Выписали что ли уже?

— На мне всё, как на собаке заживает, — засмеялся я. — Ты же знаешь.

— Не придумывай. А я ведь к тебе приезжала в больницу. Знаешь?

— Знаю, Алечка, сказали. Не нужно было, но спасибо, мне приятно было.

— И не одна, между прочим. Знаешь, кто со мной был?

— Я думаю, Люся.

— Точно, — несколько разочаровано кивнула Аля.

Сенсация не получилась.

— А она-то как здесь оказалась? Опять на конференцию приезжала?

— Да ну, какая конференция, — усмехнулась она. — Это я ей сказала. Позвонила в совхоз и…

— Починили линию что ли?

— Починили, — кивнула она, — уже больше недели тому.

— И зачем ты ей про меня рассказывала?

— Ну, как… Это ж все видят, запала на тебя девка.

— Чего⁈

У меня аж глаза на лоб полезли. Все видят? Чего видят-то? Капец. Век живи, век женщин не поймёшь.

— Ага, один ты не замечаешь, как дурачок. С этой своей змеиной. Нахер ты с этой Зойкой связался? Разве тебе такая баба нужна?

— Какая «такая»?

— Не мазаная и сухая. Стервь она, сразу видно. Ни рожи, ни кожи. А туда же, верёвки из людей вьёт. И из тебя будет. Чего сделаешь не так, не даст. Вот посмотришь, у неё же всё на лице написано, мелким почерком. Её сучку к тебе в палату пропустили, а нас — нет. Сказала, что невеста твоя, а мы просто знакомые. Ну, раз невеста — проходи. Она ведь тебе даже пожрать не принесла, а Люся из деревни приехала….

Вот и хреново, что приехала. Зойка всё это заприметила. И теперь Люся оказалась одним из рычагов давления на меня. То есть, в случае чего, она может оказаться в опасности. А, поскольку этих самых «в случае чего» у меня по два раза на дню…

— В общем, — не унималась Аля, —зря ты с этой мокрощелкой шуры-муры завёл. Ну, натянул её пару раз, тут претензий нет, дело-то молодое. Раз баба даёт, чё не взять, верно? Только зачем ярмо на шею вешать? Сам-то подумай. Ты посмотри на Люську нашу и на эту кикимору. Просто даже внешне сравни…

Первым моим порывом было сейчас же ехать в Красноперниково. Поговорить с Люсей, обнять её, прижать к сердцу и все вот эти телячьи нежности и вся вот эта юношеская химия. Но, естественно, я себя одёрнул. Не тот я путь выбрал, чтобы позволить себе прижимать к сердцу хоть кого-нибудь. Любой, кто мне дорог становился потенциальной целью для моих врагов. Так что никаких привязанностей. А если какие и были, то о них не должна была знать ни одна живая душа. Ни одна.

— Хорошая ты девушка, Аля, — подмигнул я. — Жаль, что несвободна.

Она распахнула глаза.

— Спасибо, что сказала мне всё это, но, боюсь, с Люсей у нас ничегошеньки не получится. Ничегошеньки. Ладно, пойду к себе в нору.

Я вышел из медпункта и двинул по коридору. Проходя мимо фойе, краем глаза заметил человека, направившегося в мою сторону. Я сделал несколько шагов и обернулся, но вывалившая из комнаты толпа первокурсников, полностью перемешала карты, и я не увидел никого, кто двигался бы ко мне.

Я, естественно, пошёл дальше, размышляя о Люсе и о Зое, и… За мной кто-то шёл. Я резко развернулся и встал, как вкопанный.

— Спокойно, спокойно, — бросил человек и чуть приподнял руки, растопыривая пальцы и демонстрируя, что оружия у него нет. — Мне просто сказать надо. Только сказать.

Это был Ивашко. Помятый, потрёпанный, но абсолютно в себе уверенный.

— Говори, — прищурился я. — Бессмертный.

Да ещё и бесстрашный. Просто герой. Знает же, что в схватке я его одолею…

— Ну, не здесь же, — ухмыльнулся он. — Давай отойдём. Выйдем наружу и там уже спокойно…

— Не годится, — покачал я головой. — Говори здесь.

— Поговорить придётся, — кивнул он. — Твоя девка… ну, та, из деревни… В общем, у нас она…

29. На распутье

Началось в колхозе утро. А эти-то про Люсю как узнали? Хотя, дело не хитрое, конечно, но определённую сноровку проявить, всё-таки требует.

— Знаешь, — покачал я головой и улыбнулся, а потом ещё и подмигнул. — Знаешь, как подойти к человеку. Уважаю. Просто чисто для себя, чтобы быть уверенным, хочу уточнить. Ты же тот самый парняга, кто дважды пытался меня грохнуть, получил по тыкве, а потом ещё и познакомился с моими методами допроса. И теперь хочешь, чтобы я пошёл с тобой — один — к твоим приятелям? Чтобы рассказать мне о некой похищенной девчонке? Поправь, если я что не так сказал.

— Ну, во время допроса ты лично не причинял мне боль, — серьёзно кивнул он. — А так, да. Но выбора у тебя нет. Если не пойдёшь, девке капец. Да чего там, сдохнет она. А если пойдёшь, можешь сохранить жизнь. И ей, и даже себе. Просто ответишь на несколько вопросов и всё. Вот, посмотри сам, я не шучу. Кстати, я без оружия…

Он осторожно, буквально двумя пальцами вытащил из внутреннего кармана плаща несколько фотокарточек и протянул мне. Я сделал шаг, протянул руку и взял эти ещё влажные картонки.

Хлопнула дверь и Ивашко, вздрогнул, подорвался, буквально подскочив на месте, будто это был выстрел. Нервы на пределе. Понятно. На карточки я глянул буквально мельком, чтобы не терять контроля за обстановкой в целом. Но достаточно оказалось и беглого взгляда, чтобы узнать героиню этого небольшого, но очень тревожного фоторепортажа.

Гараж или что-то подобное, трактор, сено, скрученные за спиной руки и страдание на лице. Советское село, последняя четверть двадцатого века. Кто бы мог подумать, что такое возможно. Сердце заныло.

— Суки, — прошептал я.

— Ты можешь сделать так, что она не пострадает.

— Поворотись-ка, сынку, и руки подними, — скомандовал я. — Хочу тебя обыскать.

Он подчинился, и я по-быстрому его обхлопал. Оружия действительно не было. Не соврал, козья морда.

— Итак? — спросил я. — Чего надо? Что ты хочешь, для того чтобы девушка осталась невредимой?

— Я уже сказал, поговорить.

— Я не верю. Какие у тебя ко мне вопросы?

— Не у меня, у товарищей, — пояснил он.

— Что за товарищи? Кто такие? Где они?

— Товарищи ждут прямо перед общежитием, но смотри, пока ты тут не можешь решиться, время идёт, и оно не на стороне этой невинной и несчастной девочки.

— Ух ты! Надо же! Мастер слова. Поведай лучше, как ты смог убежать? Дружки пособили? Как узнали, кто слил информацию? Не жадничай, делись.

Думаю, операция была не как в американских боевиках. Везли его не в бронированном автозаке с охраной, а в багажнике очередного москвичонка, чтобы не привлекать внимания. И если кто-то узнал об этом, организовать небольшой налёт было бы не так трудно. Правда, нужно было знать, кто его повезёт, на чём, когда и откуда. Откуда, как я понимаю, вообще практически никто не знал. Львов информацию о бункере держал в строгом секрете.

В любом случае, информацию сливал кто-то из доверенных лиц. Так что под подозрением, скорее всего, были все, включая и меня.

— Я не отвечаю на вопросы, — мотнул головой Ивашко. — Я их задаю…

— Резкий ты чувак, но знаешь, что я сделаю? Ничего. Мне эта девица-красавица не упёрлась вообще никуда. «Ложил» я, как говорят, на неё с прибором, понимаешь меня?

— Да-да, — серьёзно кивнул он, — конечно понимаю. Только прежде, чем ей свернуть голову, знаешь, что с ней сделают? Желающие имеются, еле себя сдерживают.

— А ты прямо человек будущего, — покачал я головой. — Ты часом не из девяностых сюда залетел?

— А? — не понял он.

— Ничего-ничего! Если доживёшь — поймёшь.

Сердце работало в привычном уже темпе, ускоряя бег времени, опережая мысль и пули врагов. Гнало волну адреналина, ничего необычного, всё, как всегда. Только вот решение для этой задачки сердце мне не подсказывало, никак не подсказывало. Вариантов действий было несколько, но рабочих только два.

Первый — идти на встречу с его дружками. Тут преобладали явные минусы. Высокий риск, потеря инициативы и не было гарантии, что заложница реально находилась у них. Теоретически существовал шанс, что они действительно хотят что-то выяснить. В этом случае можно было пойти к ним, узнать, что к чему и устроить им небольшую резню. Но тут тоже без гарантий.

Поэтому идти на встречу с дружками этого Ивашки явно не следовало. Грохнут, отрежут башку и всё, адиос. А то, что им якобы захотелось со мной пообщаться, естественно, полная туфта, рассчитанная непонятно на кого, уж точно не на профессионала. А если даже не туфта, то значит они сами полные идиоты. Зная, на что я способен, они могли вполне просчитать то, что я и собирался сейчас сделать.

А именно выбрать второй вариант, то есть вырубить Ивашку и зафиксировать таким способом, чтобы второй раз он уже никуда не исчез. И у нас сразу возник бы паритет по заложникам — у них девушка-красавица, у меня боец-молодец. А дальше можно было бы уже вступать в переговоры либо с ТТ в руке, либо с лавровой ветвью. По обстоятельствам. Раз они его уже один раз освободили, значит, он имел определённую ценность в их глазах.

— Ладно, повернись, — опять отдал я команду. — Если что пойдёт не так, ты у меня первым пойдёшь в расход, ясно?

— Договорились, — хмуро согласился он. — Только без самодеятельности. Девушка твоя на волоске от мучительной смерти.

— Это не моя девушка, — сохраняя видимое спокойствие, ответил я. — Просто постороннее гражданское лицо. Идём, ладно. Без глупостей смотри. Я тебе ответственно заверяю, если что, успею тебя с собой утащить, даже не сомневайся.

— Если ты всё сделаешь правильно, — ответил он, — никто не умрёт.

Ну-ну, сказочник. Никто не умрёт. Вообще-то все мы рождены, чтобы умереть. Мы двинули по коридору в сторону выхода. Снова открылась дверь и раздались громкие голоса. На этот раз Ивашко не среагировал. Адоптировался уже.

— Так, — тихо сказал он, когда мы подходили к фойе. — Сейчас выйдем, спустимся по ступеням и…

— Конечно, — не дослушав, перебил я. — Как скажешь, Вова.

Одновременно с этим я коротко, но очень сильно врубил ему по почкам. Он охнул, обмяк, ноги у него подкосились.

— Вов, Вова, ты как? Что случилось?

Не давая опомниться, резким рывком я повернул его к себе и успел заметить растерянный и отчаянный взгляд. Впрочем, в глаза ему смотреть было некогда. Я сложил два пальца и хорошенько ткнул в поросшую щетиной складку между носом и губой. Тык. Получилось чуть сильнее, чем планировал, но что поделать. Крепче спать будет.

Он поплыл, глаза закатились, в уголках губ появилась пена, и связь с миром живых на время прервалась. Я быстро подхватил падающее тело, положил его руку себе на плечи и метнулся в сторону.

— Дорогу, дорогу, братцы! — воскликнул я. — Перебрал человек, имейте сочувствие.

Ребята были увлечены разговором и, не обратив на нас никакого внимания, прошли мимо, а я шарахнул ногой по двери медпункта. Дверь с грохотом распахнулась, и испуганная фельдшерица Аля пружиной взвилась со вращающегося стула.

— Ты чего! — почти закричала она. — Стучать не…

— Тихо, — оборвал её я. — Закрой дверь. Закрой говорю. На ключ.

Я доволок Ивашку до середины комнаты и опустил на покрытую коричневой клеёнкой кушетку. Тяжёлый кабанище.

— Что происходит⁈

— Аля, давай жгуты, человека спасать надо.

Я выдернул ремень из брюк пострадавшего и перевернул тело на бок.

— Аля, да не стой же, как истукан! Жгуты давай! Поторапливайся!

— А-а-а… что с ним… Что ты делаешь?..

— Не хочу, чтобы он причинил себе вред.

Руки я стянул ремнём, а жгутами начал перехватывать лодыжки.

— Слушай внимательно. Аля, твою мать! На меня смотри!

Алевтина выглядела совершенно очумело, хлопала ресницами и даже челюсть уронила. Прямо, как в мультиках.

— Сейчас ты выйдешь в фойе. Наберёшь номер. Запоминай. Вызовешь скорую.

Я продиктовал несколько цифр.

— Но это не скорая, — покачала она головой.

— Это специализированная бригада, для подобных жутких случаев эпилепсии. У парня чудовищная эпилепсия, я его знаю. Повтори номер.

Она заволновалась и перепутала, отличный кандидат на роль Плейшнера. Я ещё несколько раз повторил, а потом схватил химический карандаш.

— Оближи!

Она послушно исполнила команду и я вывел жирные фиолетовые цифры у неё на ладони. Здесь номер продержится недолго, но чтобы позвонить времени хватит.

— Слушай внимательно. Скажешь, что звонишь от Стрельца. Нужна бригада скорой помощи. Запоминай слово в слово. Владимиру Ивашко стало плохо, нужна срочная реанимация. Назовёшь адрес медпункта. И ещё. Это самое важное! Самое-пресамое! В округе находится стая диких котов. Нужна усиленная ветеринарная бригада. Всё поняла? Повтори.

Сам я идти звонить не хотел, поскольку в фойе вполне мог находиться кто-то из участников вечеринки.

— Не волнуйся, Аля. Ты оказываешь человеку помощь. Выполняешь свой профессиональный долг. Повтори, что ты скажешь.

Она оттараторила слово в слово.

— Алевтина, — спокойно и уверенно сказал я.

— А?

— Ну видишь. Ты просто молодчина. Иди-ка сюда.

Я притянул её к себе и крепко поцеловал в губы. Чтобы снять блок и перенаправить мысль. Она вспыхнула и, уже совсем ничего не понимая, закивала головой.

— Смотри, тренеру только не рассказывай, что мы целовались, а то он обоим наваляет, да? На вот, двушку возьми.

Она фыркнула, повернула ключ и вышла из кабинета, уверенно цокая каблуками по полу. У каждого свой допинг. Я проверил пациента и тоже вышел. Выскользнув из двери, прошёл к лестнице и поднялся на один этаж. Осторожно приблизился к окну и посмотрел.

Ничего необычного там не наблюдалось. Стояло несколько машин. Бордовая волжанка, уазик с брезентовым верхом, красный москвичонок, мой серенький москвичонок и две жиги, голубая и зелёная. Люди ходили. В основном, студенты. Чуть в сторонке курило несколько парней.

Сука. Враг не выявлен. Вон те в голубой машине подозрительно выглядели, но подозрения в ствол не дошлёшь…

Я пробежал по коридору ко второй лестнице. Оттуда открывался вид на другую сторону. Внизу стоял только пустой грузовик с открытым кузовом. Я снова вернулся к первоначальному пункту наблюдения и ещё раз просканировал все имеющиеся транспортные средства. Отсюда мне не было видно, есть ли кто-то в голубой «копейке» и в «Волге».

К общаге подъехал горчичный Иж «Комби» с молодыми крепкими ребятами. Могли это быть они? Могли. Везде могли быть… В этот момент на площадку ворвалась скорая и из неё выскочили крепкие санитары и побежали внутрь здания. Двое других вышли из машины и внимательно осматривали окрестности.

Ничего не происходило. Чуть поодаль я заметил три подъезжающие буханки защитного цвета. Две остановились на приличном удалении друг от друга, а третья медленно двинулась к общаге.

Пост наблюдения был хорошим, но нужно было двигать… Из буханки вышел Прокофьев в гражданке и быстро пошёл ко входу. На боку его машины было написано «диспетчерская».

Перешагивая через три ступеньки, я слетел вниз. Аля как раз запускала в медпункт санитаров. Пациент был всё ещё недвижимым. Ничего, пусть отдохнёт. Ему же лучше. В здание влетел Леонид Прокофьев.

Я дёрнул его в сторону и, пока «врач» благодарил фельдшерицу за бдительность и своевременный вызов специализированной медицинской помощи, буквально в двух словах обрисовал ситуацию. Снаружи группа преступников, организовавших побег Ивашко, подозрительные автомобили «копейка» и «комби», нужно выявлять и брать живыми, у них заложница, место содержания неизвестно.

Пациента перекинули на носилки и весело и непринуждённо потащили к машине.

— Ребята наготове? — прошептал я.

— Всегда, — махнул рукой Леонид Борисович и достал из-под пальто рацию.

— Оттуда хорошо видно, — кивнул я на лестницу, и он моментально понял и оценил. Мы проскочили наверх.

— Внимание всем! — скомандовал он. — Голубой ВАЗ и горчичный Иж. Предполагаемый противник находится в одном из автомобилей. Враг вооружён! Необходимо живыми брать.

Пока он давал вводную, Ивашку вынесли на крыльцо и в тот же самый миг из горчичного комби выпрыгнули двое чуваков с автоматами. Один из них вскинул оружие, прицелился, но не выстрелил, а, вместо этого, дёрнулся и упал на асфальт. Без звука. Наши работали с глушителями.

Второй не растерялся, дал очередь в сторону, откуда могло прилететь и тут же начал палить по «скорой».

— Внимание! — закричал Леонид. — Брать живыми!

Но кто там его уже слышал в этот момент! Всё закрутилось и засвистело. Мирная жизнь общаги вмиг превратилась в сводку прифронтовых новостей. Кто-то закричал, кто-то ничего не понял, кто-то побежал с огромными от ужаса глазами, а кто-то продолжал лупить из калаша.

Я бросился вниз по лестнице. Когда выскочил из дверей, трое бандосов лежали на асфальте, а скорая с ценным грузом уносилась прочь. И горчичный комбик тоже уходил, но не туда, куда скорая. За ним, судя по всему, планировали лететь и две буханки, стоящие поодаль, а «Диспетчерская» уже тоже мчалась вдаль.

Я бросился к своей машине, едва не столкнувшись с бледной, как полотно, Алей. Схватил её в охапку и прорычал прямо в ухо.

— Ментам про меня не говори. Пришёл человек, потерял сознание, ты позвонила по ноль-три, приехала машина. Всё. Что там дальше —не знаешь. Тверди одно и то же. Про меня — ни слова! Поняла? Поняла?!!!

Я тряхнул её и она часто закивала.

Картина стремительно менялась. От буханок и след простыл. Медленно отъезжала голубая «копейка». Твою мать! На земле в крови лежало трое. Все молодые, все с автоматами. Один застонал и открыл глаза. Сука! Прям пацан совсем, хорошо, если лет восемнадцать исполнилось. Салажонок.

— Живой? — нахмурился я.

— Только рука… — проговорил он, как мне показалось с акцентом.

— В голубой тачке тоже ваши? — спросил я, вытаскивая ремень из своих брюк.

— Да-а-а… — протянул он.

Эстонец что ли?

— Поднимайся! Руку давай!

Он снова застонал.

Рука была прострелена насквозь. Я затянул ремень повыше раны и рывком поставил пацана на ноги.

— Держись, брат, держись! — подбодрил его я и усадил на переднее сиденье.

— Я не стрелял, — покачал он головой. — У меня даже оружия нет…

— Эстония? — кивнул я, заводя мотор.

— Не-е-т… Я из Литвы. Я-а за рулём был… Я не хотел, зна-аешь? Но нет кому за рулём ехать, вот меня и послали…

— Вильнюс?

Я ударил по газам и мой супермобиль заревел, как тысяча разъярённых быков.

— Из села… ты не слышал. Маленький хутор…

— Где девушка? Ты знаешь, где девушка?

— Да-а.

— Говори!

— Она та-а-м, в деревне.

— В Красноперниково что ли?

— Да-а, в своей деревне, на закрытой базе. Она заброшена.

— С ней есть ваши?

— Та-ам есть местные. Плохие местные… Они придут, ко времени.

— Шабашники что ли?

Казалось бы, куда быстрее? И так сердце долбило, как бешеное, но нет, можно было ещё шибче. При упоминании о шабашниках из темноты выплыла рожа Мурадяна.

— Если мы не приедем в назначенное время они должны её убить.

Ну, это чересчур даже для шабашников. Они, конечно, совершенно без башни, но не настолько же, чтобы убивать девчонку.

— Им дали деньги, — кивнул пацан.

— А эти на синей машине не туда, значит сейчас едут?

— Не-ет, у них другое дело.

— А чего вам вообще надо-то? Чего вы хотите?

— Мы хотим отомстить! — выпалил он. — Вы не будете жить в покое, пока не отпустите нас. Мы будем вас взрывать!

— Чего⁈ — усмехнулся я. — Малиновый джихад, в натуре. Вы кто такие, «Лесные братья» что ли?

— Так неправильно говорить! Мы партизаны!

Твою мать, точно!! «Лесные братья». Недобитки, бляха. Последние из могикан…

У меня чуть голова не взорвалась. Кто-кто, а вот «Лесные братья» в картину точно никак не вписывались.

— А Ивашко что, тоже ваш? — нахмурился я.

— Не-ет, это другое, — махнул он рукой. — Это Стасис Гуйга с ним связался, это его затея. Не надо было, я ведь говорил. Но он не сам, ему из Центра приказали. У нас есть «друзья», но они не советуют, а дают приказы. Меня это бесит, но зато у нас есть и машины и оружие. Всё, что нам надо.

— А почему ты мне это рассказываешь? — спросил я. — Разве это не тайна?

— Наоборот, наша история станет примером для многих. Кого-то вдохновит, а кого-то остудит. И потом, я благодарен, что ты мне помог, а свои уехали. Я их понимаю, у них задание. Но я убивать не хочу, меня заставили идти с ними.

— Кто заставил-то?

— Мать и отец.

— У вас там секта что ли?

— Мы боремся за свою свободу. Это правильно. Но я не хочу убивать простых людей. Нужны политические решения. Есть ООН, есть…

— Минуточку… — оборвал его я.

Мысли в голове заметались, как бешеные белки.

— Вы… — продолжил я, — убивать в Москву приехали?

— Взрыв. Нас почти не осталось. Все давно сдались, держится только Литва. Мы больше, чем тридцать пять лет боролись с оружием в руках, но теперь нас почти не нет.

— Да погоди ты с Литвой своей. Какой взрыв⁈ Толком скажи!

— Да-да, сегодня будет большой взрыв в метро. Через час. Но ты не успеешь ничего сделать. Потому что нужно спасти девушку.

Я сжал зубы и посмотрел на часы.

— Не успеешь. Потому что плохие люди, скорее всего, уже там. С ней…

30. Все ведь только начинается!

Парня колотило крупной дрожью. Да я и сам едва сдерживался от напряжения. Нервы были перетянуты, как струны.

— Где будет взрыв? — резко спросил я, и он вдруг поджал губы и замолчал.

Отвернулся к окну, прикоснулся к раненой руке, вздрогнул, откинул голову, наклонился вперёд. Места себе не мог найти.

— Тебя как зовут? — спросил я.

— Матис, — ответил он и отвернулся к окну. — Матис Симонайтас.

— А лет сколько?

Он крутанул головой, глянул на меня и промолчал.

— Ясно, — кивнул я. — Слушай, Матис, у тебя есть позиция, и я это уважаю. Сейчас тебе плохо. Был выброс адреналина, а теперь начинается отходняк. Может голова болеть, шум в ушах появиться, дрожь… Это пройдёт…

— Рука болит… — выдавил из себя парнишка.

— Конечно болит, — согласился я. — Вон, как её разворотило. Надо в больницу, понимаешь? Сейчас я поставлю обезболивающее и забинтую руку. Всё кончится хорошо, тебя вылечат. И… не расстреляют. Я тебе помогу.

— Почему? — недоверчиво спросил тот.

— Потому что ты не убийца. И потому что ты говоришь всё, как есть. И тоже пытаешься помочь. Не хочешь, чтобы гибли невинные люди.

Он снова отвернулся.

— Скажи мне, где будет взрыв?

— Я не должен, — проронил он после паузы, — предавать своих друзей… И так наговорил уже.

— Ты не предаёшь, ты людей спасаешь. Тех, кто ничего плохого не сделал ни тебе, ни твоим друзьям. Потом когда-нибудь расскажешь мне, как бы вам жилось при Гитлере. Вы же этого хотели?

— Нет! — горячо воскликнул он. — Этого никто не хотел!

Ну-ну, не хотели, значит не хотели. Я отметил, как вспыхнули его глаза и в них отразилось что-то… зловещее, что ли.

— Рад это слышать. Скажи теперь, где будет взрыв и когда.

Он стиснул зубы. Сука! Время не остановится и не подождёт, пока я буду ключики подбирать к этому сложному и ранимому существу, бляха. Давай, Матис, не вынуждай меня засовывать палец в твою рану.

Увидев телефонную будку, я резко принял вправо и остановился у обочины. Парень испуганно посмотрел на меня, но ничего не сказал. Я тоже промолчал. Заглушил мотор, вытащил ключи, вышел, обошёл машину и открыл пассажирскую дверь.

— Куда мы приехали? — испуганно спросил он. — Зачем ты остановился?

— Никуда пока. Убери-ка ноги.

Я достал из-под его сиденья армейскую аптечку и взял полиэтиленовую ампулу с обезболивающим.

— Что это… Ай!

— Сейчас боль пройдёт, — кивнул я и вскрыл бумажную упаковку бинта. — Давай руку. Терпи. Сейчас забинтую и уберу ремень.

Справился я примерно за минуту, молча убрал аптечку и вернулся за руль. Сел, положил на баранку руки и опустил голову. Всё это ни говоря ни слова.

— Почему… почему мы стоим? — ещё через минуту спросил он, но я не ответил.

— Эй… толкнул меня он.

— Куда? — спросил я и повернулся к нему. — Где будет взрыв?

— Между «Киевской» и «Парком культуры»… — выдохнул он и замотал головой, как полоумный — На кольцевой линии. На кольцевой. Линии…

— В чём будет бомба?

— В коричневой, — через силу выдавил он и вдруг начал раскачиваться вперёд и назад.

— В чём коричневом? Матис!

Он вздрогнул и обернулся. Сука, будто обдолбанный.

— В хозяйственной сумке из кожзаменителя. В ней утятница. В утятнице бомба. Ба-бах!

— Сколько человек?

— Один снаружи за рулём, двое спустятся в метро, проедут, выйдут из вагона на «Киевской» и сядут в машину. Уже в другую. Приедут на «Жигулях», уедут на «Москвиче».

— Во что одеты, особые приметы, рост, возраст, цвет волос…

Я забросал Матиса вопросами. Оставались и ещё, но пока эти были главными. Я подбежал к таксофону, выудил монетку и позвонил Львову. Потребовал, чтобы соединили лично, потеряв на этом ещё около пяти минут.

— Слушаю, Львов, — раздалось, наконец, в трубке.

— Николай Спиридонович, это Стрелец. У нас около сорока пяти или пятидесяти минут.

Я быстро и чётко обрисовал ситуацию.

— В милицию или КГБ сообщил?

— Нет.

— Хорошо… Времени мало…

— Если ресурса нет, можно привлечь контору, плюс, всё равно вам пойдёт.

— Посмотрим. Всё, отбой…

— Нет, ещё момент. У нас заложница в Красноперниково.

— Твою мать! Что ещё за заложница⁈

Я доложил.

— Не факт, что там действительно появятся шабашники. Скорее всего, её просто посадили на цепь. Но информатор убеждён, что они придут ликвидировать девушку, если я не выйду на контакт. Он, скорее всего, не владеет всей информацией. Я предполагаю, что это похищение было нужно только для того, чтобы выманить меня. Думаю также, что связь между Ивашко и «братьями» ситуативная и имеет целью только мою ликвидацию.

— Возможно, но вероятность того, что девушку убьют ненулевая, правильно понимаю?

— Правильно. Я могу часа за полтора доехать, с учётом форсированного движка.

— Ладно, давай так. Езжай. Гони. Ты Красноперниково знаешь. Но главное… Я сейчас организую чтобы туда направили милицию, но опытных спецов там точно не будет. С заложниками никто из них не работал, сто процентов. Поэтому ты там нужнее. А в метро потребуется спецназ и ещё сапёры, понимаешь? Тебе там делать-то и нечего, по большому счёту. Так что давай, лети в деревню.

Вообще-то, этот спецназ, как и деревенские менты с террористами дел ни разу не имел. Будут там сейчас импровизировать, что перекрывать, что останавливать, куда пассажиров перенаправлять. Уверен, планов и протоколов для подобных ситуаций не существовало.

— Николай Спиридонович, предупредите, пожалуйста, чтобы меня допустили к месту. А то приеду, а менты местные…

— Да-да, я понял. Сделаю. Всё, Гриш, отбой.

Вот тебе и отбой, Гриша… Там одна невинная и перепуганная девчонка, а здесь десятки людей. Тоже ни в чём не виноватых. Но если тут, всё-таки имелись шансы, что КПК совместно с КГБ справятся и найдут террористов и устройство, то в том, что сельские участковые, даже усиленные взводом учащихся из школы милиции, завалят дело я практически не сомневался.

Здесь десятки абстрактных незнакомцев, а там одна, но конкретная… Эпическая сила! Я в сердцах ударил кулаком по рулю.

— Что случилось⁈ — испуганно спросил младший лесной брат.

— Работаем, Матис, работаем, — кивнул я и притопил газ.

Мотор взревел и мой москвичонок сорвался с места, оглашая округу рёвом. Он жаждал скорости, глотал километр за километром и оставался голодным и ненасытным. И я вместе с ним. Я чуть наклонил голову и летел вперёд, глядя исподлобья, прорезая взглядом маршрут. Я подрезал, обгонял, вклинивался и вёл себя до безобразия опасно. Летел по встречке, по трамвайным путям, даже один раз выскочил на тротуар.

Мне грозили кулаками, осыпали проклятьями и насылали кары. Но выбора не существовало. Я гнал, я летел, я шпарил и нёсся вперёд не видя преград. Выбор был сделан. Холодно, расчётливо и совершенно логично. И больше не нужно было об этом думать.

Перед поворотом на Комсомольский проспект справа вдалеке блеснули пять золотых луковок Никольской церкви, одной из немногих действовавших и при коммунистах.

— А вы в Бога верите, братья? — спросил я кивнув на далёкие купола.

— Это не есть вера наших отцов, — отвернулся от крестов паренёк.

— Да ты что, неужели до сих пор почитаете Пизюса и Перуна?

Я свернул и поддал огня. Здесь было довольно свободно и я моментально разогнался до космических скоростей.

— Не Перун, а Перкунас.

— Понимаю. Ладно, дело ваше. Скажи мне ещё раз. Шабашники. Как они должны получить сигнал, идти или не…

Я замолчал на полуслове.

— Смотри! — вытянул я руку.

У метро стояла голубая копейка и из неё выходило двое парней с коричневой хозяйственной сумкой.

— Ваши!

Матис вытаращился на них и даже дар речи потерял. Потому что это была совсем не та станция, о которых говорил он.

— Ты же сказал между «Киевской», а это «Парк культуры».

— Да! — воскликнул он. — Да! План был такой! Я… да… честное слово! Я не знаю…

Сука-сука-сука-сука!!! Тьфу!!! Сапёров и боевиков здесь нет и точно не будет. Твою мать! Твою мать!

Я ударил по тормозам и понёсся в право. Заскрипели тормоза — и мои, и чьи-то ещё, но никто ни в кого, кажется, не влетел.

— Жди здесь, — бросил я и выхватил из бардачка браслеты. — Руку. Я скоро вернусь. Руку давай!

— Что?

Я схватил его за запястье здоровой руки и прищёлкнул наручниками к рулю.

— Никуда не уходи. И не бойся ты. Я сказал, не расстреляют.

Выскочив из машины, я перемахнул через газон и рванул ко входу в метро. Двоих с сумкой видно не было, а вот голубая жига уезжать не торопилась. Я пролетел мимо, не заботясь о том, заметил ли меня водитель и узнал ли.

Ветер свистел в ушах, серебряные молоточки стучали в висках, а кровь, вытесняемая новыми дозами адреналина, стыла в жилах и делала холодной голову. В груди разливалась пустота. Пустая непроглядная пустота. Как в космосе.

— Извините, извините…

Я навалился на массивную дубовую дверь, проскочил, бросил, не придержав, кто-то выругался. Я пролетел в вестибюль. Пятачка не было. Двушки — это пожалуйста, это сколько угодно, а вот пяточка…

— Извините!

— Эй! Эй!

— Что творит!

— Хулиган!

Я перемахнул через турникет, как на полосе препятствий. Тяжело в ученье, легко в бою… Подбежал к эскалатору и, перепрыгивая через несколько ступенек, полетел вниз… Сука, двух литовских террористов видно не было. Сердце молотило, как гоночный мотор. Надо было успокоиться и… Так. Ладно. Хотели сесть на «Краснопресненской», но поменяли планы. А может, пацан перепутал. Значит поедут на «Киевскую» отсюда. Надо предупредить дежурную… Ну-ка…

Раздался грохот прибывающего состава, я сбежал с эскалатора и бросился к платформе. Голубая змея ворвалась на станцию и с шипением открыла двери. Из поезда хлынул народ. Расталкивая встречных пассажиров, я рванул вдоль состава, но цель не видел. Народ плыл мне навстречу довольно плотно. Куда столько? Сказал же, извините!

— Куда летишь! — возмутился кто-то из встречных.

— Футболист, бляха, — подхватил кто-то.

Люди засмеялись. В голове вдруг щёлкнуло.

— А кто играет? — спросил я.

— Наши с румынами.

— «Динамо» Москва и «Университатя».

— Только ты линию перепутал! Это ж кольцевая!

Эпическая сила! Разрази меня гром! Вот почему они зашли здесь! Твою ж дивизию! Фак!

— А почему на Центральном стадионе играют?

Мне что-то ответили, но это было неважно. Какая нахер разница, почему? Стадион был на следующей станции но только на радиальной, и эти лесные козлы явно ехали туда. Вагоны переполнены, одним ударом можно столько народу положить, что…

Я развернулся и полетел назад ещё быстрее. Ну, как тут здоровье сохранишь с такими нервами.

— Дайте пройти!!! Милиция!!! В сторону!!! В сторону, я сказал!

В экстремальных ситуациях организм мобилизует все силы и человек, сам того не ожидая, проявляет такие способности и демонстрирует такую силу, что остаётся только удивляться. Я взлетел по забитому людьми эскалатору со скоростью света, пролетел по переходу и… увяз. Толпа на эскалаторе, спускающемся на кольцевую была такая плотная, что протиснутся через неё не было никакой возможности.

— Э! Ты чего безобразничаешь!

Я вскочил на разделительную платформу между двумя лестницами, ползущими вниз, и ухватился за резной столб осветительного фонаря. Было скользко. По толпе пронёсся гомон. Так… Если бы не эти дурацкие фаллосы фонарей, я бы скатился по гладкой полировке, как по снежной горке. Но тут… Ладно… Раз… два… три…

Сердце улетело хрен знает куда, будто я провалился в бесконечно глубокую яму. Ноги понесли меня вниз, переступая с нечеловеческой скоростью. Только не врезаться в фонарь, только не наступить на ползущий резиновый поручень, только не потерять равновесие, только, только, только…

Эпическая сила!

Как герой фильма «Маска» я вихрем пронёсся вниз и пролетел мимо будки дежурной.

— Хулига-а-а-н! — протяжно закричала она, а я, соскочив с горки влетел в толпу, охрененно сильно ударившись всем, чем было можно.

Толпа прогнулась, застонала, заохала и обдала меня густой волной гнева, но это было не страшно. Это было даже хорошо, потому что впереди, метрах в пятнадцати я увидел своих террористов. Не успели! Суки! Ну всё конец вам! Обещаю, вам конец!

На сердце немного отлегло, но надо было ещё забраться с ними в один вагон.

Пришёл поезд. Толпа колыхнулась, загудела и стала сжиматься, подаваясь в сторону подвижного состава. Локти, плечи и колени помогали не оказаться перемолотым, раздавленным и отжёванным. Что не сделала «Волга» Ивашки, легко могла провернуть толпа.

В случае надобности я бы пошёл по головам. Буквально. Но не пришлось. Меня внесло в вагон. «Братья» вошли в среднюю дверь, а я — в заднюю. Заметил их лица и зло посмеялся про себя. Они в своих лесах, наверное, за всю жизнь не встречали столько людей, сколько собралось здесь в этом вагоне.

— Разрешите! Разрешите, я сказал! Милиция!

Я подобрался к ним, когда поезд пришёл на «Фрунзенскую». На следующей был стадион. Поэтому они должны были выскочить сейчас, а их сумка из кожзама с чугунной жаровней внутри — поехать дальше в сторону Лужников и по пути рвануть, опалив огнём и покорёжив металл вагона, а заодно разорвать на куски плоть десятков здоровых мужиков, отправившихся на футбол.

— Sveiki, draugai, — поздоровался я и схватил того, что покрупнее, за ворот. — Здравствуйте, товарищи. Сумочку не вы забыли?

Он резко обернулся и попытался вырваться, дёрнувшись всем телом, но я был не в настроении вести переговоры. Сразу, без предупреждения, без намёка на другие возможности долбанул его лбом по носу. Выпрыгнул из давки, как учёный дельфин и… Хрясь!

— Обожаю этот звук, — улыбнулся я второму чуваку.

Толпа, нарушая законы природы расступилась. Совсем чуть-чуть, но всё-таки. Толпа устроила для нас маленький круглый ринг. И я воспользовался этим и нанёс сокрушительный удар второму уроду в кадык.

Правда сила удара была не та, невольные зрители мешали ударить со всей дури. Тварь не сокрушилась, но покачнулась, закашлялась и схватилась за горло. И мне пришлось ударить ещё. И ещё. И первого и второго. Они мычали, вскидывали руки и пытались отмахиваться, да уж куда там.

Вот тебе, брат, лесник херов, вот тебе седина в бороду, вот тебе бес в ребро, а вот тебе террористическая деятельность. Хрясь! Хрясь!

— Где сумка, я спрашиваю⁈

— Вот сумка какая-то! — крикнули позади меня. — Коричневая!

— Руками не трогать! — рявкнул я. — Работает милиция! Все назад! Выходим из вагона! На выход! Через другие двери! А ты-то куда, мразь!

Литовские братцы-кролики, захрипели, как загнанные жеребцы, заревели, как издыхающие медведи и рванули к двери. И я со всей дури херакнул ближайшему по почкам. Но дальнему почти удалось выскочить, но я снова схватил его за ворот и дёрнул на себя, возвращая в голубой вагон.

Он зарычал и завалился на пассажиров.

— Свяжитесь с машинистом! — гаркнул я. — Сорвите стоп-кран! Вызывайте КГБ! Сапёров! Вызывайте сапёров!!!

Шухер поднялся знатный, практически космического масштаба. Братья пришли в себя и начали отбиваться. Силушка-то была, но куда им против разъярённого Стрельца. Даже и мечтать не стоило. Главное было их не убить, а то и допросить некого будет.

Вагон опустел, толпа стояла снаружи и следила за происходящим. Я заломил одному руку, согнул в бараний рог и ткнул мордой в сумку, одновременно расстёгивая на ней замок. Оттуда выпростался зловеще красный провод

— Отключай! — приказал я. — Отключай, леший! А то мозгов не соберёшь.

— Я не… не умею… — в ужасе захрипел он…

— Кто⁈ Кто умеет⁈

Я заломил руку так, что тот завыл.

— Матис! — крикнул второй. — Только Матис знает, как остановить!

Он тоже был испуган.

— Мы не знаем. Надо уходить! Она взорвётся!

— Твою Мать! Выходим! Выходим из вагона!!!

— Подбежал машинист, дежурная и два молоденьких ментика.

— В вагоне мина! — объявил я. — Машинист, объявить, чтобы все пассажиры покинули вагоны. Немедленно! Вагоны и станцию! Про взрывное устройство ни слова! Сержант, совместно с дежурной по станции организовывайте эвакуацию. Без паники. На подозреваемых надеть наручники. Они чрезвычайно опасны! Выполнять!

Убеждать людей я всегда умел. Они даже документы мои не спросили. Да и когда тут спрашивать, каждую секунду могло шарахнуть.

В конце зала послышался шум, и я увидел бойцов. Наших. Зелёных человечков без погон и нашивок. Впереди бежал Прокофьев, на нём было боевое обмундирование и снаряжение.

— Мою машину нашли? — спросил я. — Она у «Парка культуры». В ней взрывник и, возможно, главарь этой банды.

Братьев вытащили из вагона и взяли в кольцо.

— Кто из ваших с заложницей? — спросил я.

— Я не понимаю, — по-русски ответил один, тот что поздоровее, а второй просто отвернулся.

— Выбей из них информацию, — попросил я Леонида.

— Снаружи вертолёт, — нахмурился он. — Не наш, но можешь лететь. Возьми троих бойцов. Больше дать не могу. Если эти заговорят, сообщу.

Я кивнул и помчался наверх. Трое тяжёлых бежали со мной, прокладывая путь. Комсомольский проспект был перекрыт и прямо на проезжей части стоял вертолёт с вращающимся винтом. Здоровенный Ми-8. Мы рванули прямо к нему.

Я заскочил в салон первым и… и остолбенел… Передо мной стоял Весёлкин в полевой форме со старлеевскими погонами.

— Заходи-заходи, — усмехнулся он. — Будь, как дома. Чего удивляешься, мы должны помогать друг другу. Ты, кстати, в теорию заговора веришь?

— Смотря в какую, — нахмурился я.

— Ну в ту, что утверждает, будто Андропов хотел развалить СССР.

— Не знаю, — пожал я плечами. — Вам виднее.

— Не верь, — подмигнул он. — Не верь.

Я пожал плечами. Мне сейчас вообще не до Андропова было, честно говоря. Я сел на лавку, расположенную вдоль борта и откинулся на стенку. Нужно было передохнуть. Слишком много всего. Хотя бы несколько минут…

Я закрыл глаза. Покоя не было. Предстояло ещё много дел, и не вообще, а прямо сейчас. Буквально уже через полчаса, в Красноперниково. Борта с силой завибрировали, захлопнулась дверь и мы начали медленно подниматься. Меня похлопали по колену и я открыл глаза.

— Ну что, полетели освобождать твою девушку? — улыбнулся Весёлкин.

— Это не моя девушка. Просто гражданское лицо, взятое в заложники.

— Ну, как скажешь. Как скажешь, Григорий Андреевич. Я тебе вот что скажу. Всё ведь только начинается!

Друзья, спасибо за поддержку. Это конец 1ой книги. Но приключения не заканчиваются. Ещё много всего предстоит выяснить и раскрыть. Читать 2ую можно прямо сейчас: https://author.today/work/452833

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Союз-77. Книга 1. Теория заговора

Content

Союз-77. Книга 1. Теория заговора

1. Черный пистолет, 2025

2. Вещества и существа

3. На деревню дедушке

4. Молодой волк

5. Опьянение молодостью

6. Эти глаза напротив

7. Пять, четыре, три…

8. Из огня в пламя

9. Сафари парк

10. Каждый против всех

11. Первобытные инстинкты

12. Привет — Мальчишу!

13. Горизонты сотрудничества

14. Неуловимый

15. Против всего мира

16. Где я буду жить…

17. Между небом и землей

18. АМПЛИОПУХ

19. Служу Советскому Союзу

20. Над седой равниной моря ветер тучи собирает

21. Ставки повышаются

22. Меж двух огней

23. От Москвы до Ленинграда и обратно до Москвы

24. Умчи меня олень

25. Адреналин

26. Взгляд из тени

27. Настоящий полковник

28. Тень на плетень

29. На распутье

30. Все ведь только начинается!

Nota bene