Владимир Малыгин

Небо на ладони

© Владимир Малыгин, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Не вернувшимся из полёта посвящается!

Пролог

– Александр, зачем ты предложил Сандро взять шефство над этим юношей? – Мария Фёдоровна не отводила взгляда от мужа. – Он же ни о чём, кроме моря и своих броненосцев, слышать не хочет!

– Именно поэтому, ma chére, и предложил. Кстати, мы успели переговорить с ним tete a téte…

– Он, конечно, возражал? – предположила государыня.

– Сначала да. Но после того, как я красочно расписал ему предполагаемые возможности самолётов, он перестал быть настолько категоричным, задумался и обещал поразмышлять над моим предложением.

– И что ты ещё придумал? Что за предполагаемые возможности? Или ты никак не можешь забыть слова этого мальчика? Ты ведь о них сейчас говоришь, о перевозках по воздуху на дальние расстояния людей и грузов? – Мария Фёдоровна не забыла недавних слов мужа и сейчас с удовольствием их повторила. И даже ни на мгновение не усомнилась в его знаниях о возможностях самолётов. Её муж, государь Российской империи, не мог ошибиться…

– И о них тоже. Но Сандро я заинтересовал другим, – Александр Александрович поднялся на ноги, подошёл к окну, прищурился и посмотрел на заходящее солнце. – Ты помнишь рассказ Валевачева о том, как он удивлялся и восторгался испытаниями самолёта на Лужском полигоне?

– Помню. Они сбрасывали в цель имитацию бомбы? – императрица никогда ничего не забывала. И сразу назвала то главное из недавнего рассказа Степана Прокопьевича, что заинтересовало не только мужа, но и её саму.

– Да! А теперь представь себе десять, двадцать таких самолётов, летящих высоко в небе. Которые могут безнаказанно вывалить на противника свой смертоносный груз и спокойно вернуться домой! Не спорю, перевозки в мирных целях тоже всегда пригодятся, из этого даже можно извлечь неплохой доход, но я император, и в первую очередь обязан заботиться о безопасности России и населяющих её народов, – хозяин земель русских развернулся лицом к супруге. – Князь Шепелев своим перелётом и той самой опытной демонстрацией в Луге уже всем доказал, что такое вполне возможно. А теперь представь, что будет, если он сделает другой самолёт, способный летать выше и дальше? Самолет, который сможет поднять в воздух не одну или две маленьких бомбочки весом в килограмм каждая, а в несколько пудов? Что будет тогда? Какие возможности открываются в таком случае для нас?

– Как матери, мне это страшно представить. Но как и ты, я тоже обязана в первую очередь думать о своём народе!

– Флот не может существовать и действовать вне моря, – Александр Александрович еле заметно кивнул и улыбнулся супруге. – Для самолётов же нет никаких ограничений, я в этом просто уверен. Они способны справиться и с броненосцами, и с крейсерами, разбомбить любые укрепления противника и даже современные крепости перед ними не устоят. Они могут донести свой смертоносный груз до заводов и фабрик в тылу врага, нарушить ему пути подвоза и разгромить коммуникации, снести мосты. Одна подобная демонстрация, и ни одна страна не осмелится на нас напасть!

– Есть что-то, чего я не знаю? – Мария Фёдоровна отложила в сторону давно закрытую книгу, встала и подошла к мужу. Разговор принимал серьёзный оборот. А уверенность в том, что её мужу известно что-то особое о возможностях применения этих самолётов, укрепилась ещё сильнее.

– Пока лишь слухи и мои предположения. Ты же знаешь мою осторожность? – улыбнулся супруге Александр Александрович.

Она же в ответ просто взяла его под руку, прижалась плечом к тёплому мужниному боку:

– Знаю твоё умение предвидеть возможную ситуацию. Потому и спрашиваю.

– Британцы что-то зашевелились в Средней Азии, вновь подталкивают афганского эмира нарушить границу. И на Памире неспокойно, Михаил Ефремович Ионов недавно Ванновскому развёрнутый доклад прислал. Пишет, среди китайцев непонятные шевеления начались…

– Этим-то что нужно? Неужели не успокоились за столько лет?

– Так им Соединённое Королевство не даёт успокоиться. Ионов докладывает, случаи появления на той стороне подданных британской короны в значительной мере участились. А ты же знаешь, если они появляются у наших границ, значит, скоро жди неприятностей от афганцев. Воевать англичане не очень любят, а вот плести интриги и подталкивать другие государства к войне, их излюбленное дело. В этом они великие мастера. Опять же Китай всегда точил зубы на восточную часть Памира…

– Ты хочешь испытать самолёты Шепелева там? – предположила Мария Фёдоровна.

– Возможно, – согласился с предположением Александр Александрович. – Если будет что испытывать к тому времени.

Глава 1

Разбег по грунтовке, отрыв, колёса ещё крутятся, вибрация от их вращения мелкой дрожью передаётся на корпус, отчего сидеть на жёстком сиденье довольно неприятно. Но всё рано или поздно заканчивается, прекратилась и эта раздражающая, похожая на зубную боль, дрожь.

Разгоняемся над полем, благо оно огромное, тянется до узловой железнодорожной станции «Берёзка». И уже за железной дорогой сплошной стеной начинается сосновый лес. Как раз на станцию мы и взлетаем, идём прямо на неё и очень медленно набираем высоту. Жарко, пекло на улице неимоверное, мотор тянет, но вытянуть не может. Приходится в самом прямом смысле скрестись вверх буквально по сантиметру. Но расстояние, как я уже говорил, до железки приличное, успеем залезть повыше с большим запасом. Вдобавок наверняка над железнодорожным узлом и у кромки леса будут восходящие воздушные потоки, они помогут набрать высоту.

Потихонечку левым кренчиком довернули влево и прошли как раз над местом будущей катастрофы Володи Гудина. Но кто знает, возможно, в этой реальности она не случится? И Володя Гудин здесь так и будет до старости бороздить пятый океан?

Дальше полетел над железной дорогой. Она тут настолько прямая, словно по линейке начерчена.

К невысокой холмистой гряде с расположенным на ней большим селом Торошино подошли метрах на двухстах. Под крылом река Пскова петляет. Эх, какого вкусного подуста когда-то в ней ловили! А плотвы и голавля было столько, что ого-го! Интересно, здесь так же ловится или нет? Походить бы по бережку, половить рыбку, ушицу на костерке сварганить…

Облизнулся да и отвернулся. Когда это ещё будет и будет ли вообще…

Настроение на какое-то мгновение испортилось, накатили и схлынули воспоминания из прежней жизни. Нечего давно прошедшее мусолить, настоящим жить нужно!

А настоящее очень радует. В горизонтальном полёте, да в идеальных условиях лететь одно удовольствие. Небо над головой синее-синее, и ни одного облачка до самого края. Видимость отличная, высоте полёта соответствует, лишь горизонт в прозрачной дымке расплывается. Не болтает, не трясёт, моторчик весело тарахтит, бормочет свою механическую песенку, подбадривает тем самым и внушает оптимизм в удачном завершении сегодняшнего дня. Внизу картинки замечательные проплывают, поля и леса, реки да озёра. Вон пара лосей как раз через поляну переходит. Меня услышали, башки свои ушастые-рогатые вверх подняли и взглядами провожают, вообще не боятся. Не знают ещё, что это такое большое над головой тарахтит и чем оно опасно бывает. Улыбнулся зверью да и полетел дальше. Над рекой утки летают, но ниже меня, можно не опасаться столкновения с пернатой самонаводящейся торпедой. Вроде бы и маленький комочек перьев, сколько в ней веса, килограмм? Полтора? А влупит на встречных курсах с такой силой, что дюраль вминает!

Река внизу от самого Пскова сопровождает, уходит то влево от линии пути, то вправо. Сверкает отражёнными солнечными зайчиками, слепит глаза. Периодически желтеет песчаными отмелями, манит к себе золотистым песочком на своих изгибах. Да я даже кувшинки могу разглядеть с такой высоты! Красота!

Километров через десять принял чуть левее, чтобы обойти стороной расположенное в небольшой низинке круглое озерцо. Вон оно, впереди ртутным живым серебром сверкает. Над ним наверняка прохладно, воздух вниз опускается, так что сторонкой от него. Любопытно стало, что сейчас на берегу происходит, какие строения имеются. В моём времени здесь был сплошной новострой, дачники. Место-то здесь замечательное, красивое, рыбалка отличная, в лесу грибов-ягод видимо-невидимо. Вспомнил! Тут же и пионерские лагеря когда-то стояли. Потом их с развалом Союза забросили, обесценили, да и выкупили за гроши. И устроили базы отдыха.

Иду по прямой с правым креном, с интересом вниз поглядываю. Чтобы не разворачиваться, левой педалью направление по прямой выдерживаю. Вот и оно, озеро. Дальше вернёмся на прежний маршрут, да так и пойдём прямо, на Новоселье, оттуда на Струги Белые. Гм, пока они ещё Белые… Потом их переименуют, назовут Красными. Если, конечно, и в этой реальности произойдут революции, а власть перейдёт к большевикам.

Дальше наш путь пройдёт через Плюссу на Лугу. И уже там будет понятно, полетим мы дальше или придётся садиться. Зачем? Да мало ли? В туалет, например, сходить. Что мы, не люди, что ли? Или бензин в бак долить.

Дальше полетим над дорогой, те места я слабо знаю, заплутать не хочу. Эх, была же мысль отцовский компас с собой в полёт прихватить. Собирался, собирался, да и забыл благополучно. Теперь приходится лететь по правилам визуального полёта, выдерживать линию пути путём сличения карты с местностью. А чего тут сличать? Железка прямо под нами, погода замечательная, видимость миллион на миллион, лети не хочу!

Солнышко выше поднимается, всю дорогу прямо в глаза светит, приходится постоянно прищуриваться. Жарко в кабине стало, пришлось нам с Паньшиным распахнуть свои куртки, чтобы не свариться. Воды попили, квас испробовали, по бутерброду слопали. Красота! В таких условиях лететь одно удовольствие. Юрист в качестве стюарда выступает, напитки прохладительные с перекусом подаёт. Если бы не начавшаяся болтанка, вообще бы хорошо было. Сначала легонько потряхивало, потом всё сильнее и сильнее. Зубы полязгивать начали, сиденье из-под меня куда-то поползло, оно обычное, твёрдое, шкурой сверху обтянутое, скользко на нём при такой тряске, и ремни привязные не помогают. Один в один ощущения, словно на автомобиле «по гребёнке» едешь!

Над Новосельем прошли, здесь болтанка пропала, от радости крыльями над станцией покачал. Село огромное, народа в нём много проживает. Топлива в баке меньше стало, поэтому забрался повыше, теперь где-то на трёхстах метрах идём.

Так и летим над речкой, ещё грунтовая дорога то и дело линию маршрута пересекает, то влево уходит, то вправо. Мечется, бедолага, от безысходности, пытается многочисленные болота обойти, удобный для людей путь проложить.

Белая Струга под крылом проплыла, дымом из трубы печного заводика поприветствовала. Облетели стороной, чтобы не дышать гарью. Ну и тоже крыльями покачивали, многочисленных зевак приветствовали. Продолжаем лететь над железкой, впереди Плюсса и до неё нам целый час пилить. Бензина должно до Луги хватить с запасом, поэтому не переживаю.

Облачка начали образовываться, тут мы опять в зону сильной турбуленции попали. Снова затрясло самолёт, желудок то в пятки падает, то к горлу подскакивает.

Бензином пахнуло… Вскинулся, а как тут не вскинешься? Если запах в кабину пошёл, значит, где-то утечка. Полыхнуть может запросто! Или очень быстро закончится топливо и придётся садиться куда угодно, лишь бы сесть, а не разбиться.

Оглянулся назад, может банки с НЗ в багажном отсеке подтекать начали? Не видно ничего, багажник забит доверху имуществом.

Паньшин носом закрутил, тоже запах почуял. На меня посмотрел:

– Откуда запах?

– Не знаю. Может быть, в багажном отсеке банки подтекают? Вы отстегнитесь и попробуйте проверить, так ли это!

– Я попробую, – отвечает юрист.

Покачиваю сокрушённо головой, и Паньшин тут же исправляется:

– Сейчас всё сделаю!

Другое дело. Пусть проверит. Хотя сомневаюсь, что дело в разгерметизировавшихся банках. Наверняка какая-нибудь топливная трубка прохудилась, или штуцер какой раскрутился. Проверить, конечно, нужно обязательно, но сам уже начинаю активно головой крутить. Вниз смотрю, ищу подходящую площадку для приземления. Возвращаться назад или продолжать полёт? А вдруг не успеем долететь никуда? Мало ли бензиновая трубка лопнет, и топливо струёй шибанёт? Кто даст гарантию, что оно не воспламенится? Мотор горячий, опять же искра проскочить может. И вспыхнем мы жарким пламенем…

Не дай бог!

Александр Карлович лезет назад, но тёплая одежда мешает протиснуться между сиденьями. Юрист пыхтит, крутится ужом, уже и лицо от чрезмерных усилий покраснело, покрылось капельками пота, а ничего у него не получается. До пояса протиснулся, а дальше всё, застрял. Кое-как назад вернулся, уселся и отдувается. Рукавом куртки (и куда только все манеры пропали?) вытер лоб от пота, глянул жалобно:

– Не получается!

– Так вы куртку снимите! – подсказываю.

Разомлел от жары Паньшин, размяк, вот и соображает плохо. Да и не привык на самолётах летать. Ощущения необычные, новые, впечатлений масса, переварить не успевает. Но куртку тут же сбросил. Повертеться, правда, пришлось, но справился. Заодно и от шапки избавился, и сапоги скинул. Запашок по кабине пошёл, но быстро выветрился. Всё-таки негерметичная у нас кабина, продувается сильно.

Дело сдвинулось, Паньшин пролез в багажный отсек, принялся перерывать наше имущество. До банок с бензином добрался быстро, почти сразу же голову между спинок сидений просунул, ко мне наклонился и прямо в ухо кричит:

– С банками всё хорошо, ничего не протекает!

Хорошо ещё, что я свою шапку не снимал, а то точно оглушил бы криком. Кивнул ему в ответ, показал на пассажирское сиденье. Хорошо, что адвокат кричать в ответ не стал, сразу полез на своё место. Вот только одеваться не стал. Пришлось указать ему на оплошность.

Это рассказывать долго, на самом деле всё быстро произошло, пара минут понадобилась адвокату на раздевание и столько же на осмотр. А я тем временем плавным доворотиком ухожу влево. Где-то там должна быть грунтовка. На неё мы и будем садиться!

– Ремни! – кричу Паньшину.

– Что? – поворачивается адвокат ко мне.

– Садиться будем на дорогу, – наклоняюсь к нему поближе, чтобы не рвать горло. – Ремни застегните!

– Понял! – кивает поверенный и начинает судорожными движениями рук выдёргивать из-под себя привязные ремни. Ну и хорошо, пусть занимается. Всё не так страшно ему будет.

Пролетели километра два, как раз эта самая дорога впереди и показалась. Ещё столько же или чуть больше пролететь нужно! Запах бензина ещё сильнее стал, уже прикидывать начал, как бы дверку в кабину приоткрыть. У Паньшина в глазах испуг плещется. Понимает, что что-то не так, но хорошо ещё, что по причине отсутствия технического образования не может представить себе всех катастрофических последствий. И не паникует. Да и я лицо пряником делаю, стараюсь эмоции в узде держать. Про себя мгновения отсчитываю и по кратчайшему пути лечу к выбранному для посадки участку.

А между нами и дорогой оказалось обширное болото! По разбросанным на его поверхности чахлым сосенкам это понял. Потом уже кое-где чёрные прогалы увидел, бочаги. По спине мурашки побежали, в животе словно ледяной комок образовался. Чуйка сработала? Нельзя нам туда, так получается?

Но головой так и продолжаю по сторонам крутить. И строго на траверзе левого борта вдалеке вроде бы как деревушку углядел. Далеко до неё, вёрст десять будет, зато там люди, помогут в случае чего. Чуйка или не чуйка, а я уже кручу левый вираж на девяносто градусов, разворачиваюсь носом прямо на эту деревушку!

Если кто-то скажет, что авиаторы в приметы не верят, можете рассмеяться такому знатоку прямо в лицо! Ещё как верят! И в приметы, и строго соблюдают при этом авиационные традиции. И чуйка среди них не на последнем месте находится!

До деревни больше половины расстояния не долетели, запах бензина стал настолько сильным, что глаза резало. Зато к дороге ближе оказались, ну я и довернул в её сторону и сразу же пошёл на снижение. Топливный кран перекрыл, как только понял, что смогу дотянуть до неё без мотора. Отключил магнето, поёрзал на сиденье, лопатками плотнее прижался к спинке. Паньшин в точности повторяет все мои движения и, нужно отдать ему должное, ведёт себя правильно и по-мужски. Не паникует, вопросами не достаёт и вообще молчит. Лишь по округлившимся глазам и бледному, словно свежевыпавший снег, лицу можно понять, что товарищ находится в сильном стрессе. Умудряюсь не только расчёт на посадку строить, но и подобные мелочи замечать.

Мотор заглох, запах бензина стал слабее, сквозняком лишние пары выдуло. Но всё равно пахнет. Получается, утечка постоянная, от работы мотора не зависит. Или бак потёк, или шланг прохудился. С баком сложно всё будет, своими силами точно не починим, а со шлангом ерунда, на новый запросто поменяем. Есть необходимый запас!

Лечу в тишине, лишь воздушные потоки слегка шипят и посвистывают, точку приземления наметил, в неё и целю. И стараюсь думать о чём угодно, только не о посадке. Чтобы не сглазить…

Вот мы уже над дорогой, вертикальную скорость снижения приходится держать большую, вес хоть и стал меньше, но незначительно, да ещё винт колом стоит, тормозит сильно. Редко-редко под набегающим потоком на такт прокручивается.

Справа тёмно-зелёные мохнатые ели сплошной стеной стоят, слева от дороги очередное болото показалось, а мы уже на высоте метров тридцати.

– Господи, помоги, – слышу, как начинает шептать молитву Александр Карлович и быстро раз за разом крестится. Это хорошо, это правильно. Пусть помогает…

Замолчал чего-то. На мгновение скашиваю глаза в его сторону – вжался в спинку, руками вцепился в сиденье, сам бледный, огромными круглыми глазами на приближающуюся дорогу смотрит.

Земля очень быстро приближается, очень. Вот и наступает самый опасный момент. Возьмёшь ручку на себя раньше времени, поспешишь погасить вертикальную и потеряешь скорость. А до земли ещё ого-го сколько останется. И рухнешь камнем вниз, разложишь о грунт машину. И позже та же беда. Промедлишь и шмякнешь её о землю с большой перегрузкой, и тоже поломаешь. И не только шасси, но и крылья сложиться могут. Сколько таких случаев видеть приходилось…

Пора! Тяну, тяну, вытягиваю машину из крутого планирования! Потрескивает от перегрузки деревянная конструкция, скрипит кабина, наступает тот неповторимый момент, когда самолёт словно бы «висит» на ручке. Опять повторяется то же самое – едоберёшь ручку и приложишься о грунт. Перетянешь и взмоешь, потеряешь скорость, начнёшь козликом скакать по полосе. Короче, всё нужно делать правильно и вовремя, соразмерять усилия и движения, думать и заранее просчитывать события, примерно в этом и заключается лётная работа. Остальное приходит с опытом. Это и гироскоп в пятой точке, и ощущение земли, и та самая чуйка. Ну и много ещё чего…

Выравниваю самолёт у самой земли и нежно притираю его к грунту. Колёса шуршат по укатанной глине, скорость падает, и аппарат всем своим весом опускается вниз, опирается на шасси. Каждая трещина на дороге, любая малейшая неровность тут же передаётся через стойку в кабину, отдаётся вибрацией в позвоночнике, заставляет крепко сжимать челюсти, чтобы не прикусить язык. Катимся, то и дело весело подпрыгиваем на очередном ухабе, на узловатых еловых корнях, и скоро останавливаемся.

Скидываю ремни, подмигиваю Паньшину, подбадриваю его таким образом, распахиваю настежь дверь и очень осторожно вылезаю из кабины. Можно было бы похорохориться, подтянуться на руках и спрыгнуть на землю с шиком, да засиделся я, мышцы немного затекли, не хочу рисковать. Вокруг глушь, самолёт неисправен, до людей как до чего-то там на карачках, ещё на мне Паньшин балластом висит, так что лучше мне поосторожнее быть, поберечь свой организм.

Первым делом разделся до исподнего, вторым капоты откинул, к мотору полез. А там сразу понятно стало, откуда бензин вытекал. Да, он уже испарился, но высохшие потёки и серые пятна грязи никуда не делись.

– Александр Карлович, подойдите сюда! – подозвал адвоката.

– Сей же час, Николай Дмитриевич, только переоденусь.

Паньшин на той стороне самолёта находится, мне только его голову видно. Да и та то появится, то снова вниз нырнёт. После его слов хоть понятно стало, чем занимается. А то думал, что разминается, приседает, в себя приходит.

– Да, Николай Дмитриевич? Зачем звали? – обошёл со стороны носа самолёт Паньшин. – Что там?

– Вот, полюбуйтесь, – кручу в руках открутившийся штуцер топливного шланга. Точнее, это я его окончательно открутил, чтобы продемонстрировать юристу. Без моей помощи ему каких-то пару оборотов гайки не хватало, чтобы отвалиться от подкачивающего насоса.

– А что это? – суёт нос под капот Паньшин. Смешно принюхивается, рассматривает шланг со штуцером и осторожно дотрагивается до него указательным пальцем. – Это из-за него так бензином в кабине пахло?

– Из-за него, – наблюдаю, как адвокат с брезгливым выражением лица вытирает платком испачканный палец. – Посмотрите сюда. Царапины видите?

– Вы полагаете, кто-то во время стоянки в Пскове смог подобраться к самолёту и открутить эту гайку? – Паньшин становится серьёзным и начинает делать правильные выводы. – Помилуйте, Николай Дмитриевич, это же невозможно! Ладно, когда снаружи стойку подпилили, но залезть у всех на виду под капот? Это немыслимо! Кому это могло понадобиться?

– Почему немыслимо? – начинаю прикручивать штуцер. Пока вручную, потом ключи достану и затяну окончательно. Эх, нужно будет ушки с отверстиями придумать, чтобы такие гайки контрить можно было.

– Во-первых, там дежурили господа полицейские, – начинает перечислять свои доводы Паньшин. – Значит, никто незамеченным подобраться к самолёту не смог бы. Иначе нам об этом факте сразу доложили бы. Во-вторых, чтобы открутить такую гайку, нужен соответствующий инструмент. Согласны? И, в-третьих, кому это вообще нужно?

– Александр Карлович, Александр Карлович, – вздыхаю и вылезаю из-под капота. Теперь дело за инструментом. – Господа полицейские были выпивши, неужели вы этого не помните? Наверняка они благополучно проспали, когда недоброжелатель нам стойку пилил.

– Признаться, я как-то об этом не подумал, – сконфуженно проговорил поверенный. – Тогда да, могли… Проспать…

– Зато я подумал. Значит, получается, ночью полицейские были пьяны и к самолёту мог подойти кто угодно. Ключи достать в городе вообще не проблема, были бы деньги и желание. В любой мастерской или магазине вам их на выбор столько предложат, что… – махнул рукой, не желая объяснять элементарные вещи. – Кому нужно? Сам точно не знаю, могу только предполагать. Кому-то очень не хочется, чтобы я этот самолёт в столице показал. Почему? Могу предположить, чтобы не привлекать к нему внимание, чтобы не перетянуть на себя заказы, чтобы не обогнать конкурентов. Да много ещё чего, на самом-то деле.

– Думаете? – внимательно выслушал мои доводы Паньшин. – Насколько я знаю, а я немного изучил этот рынок, у нас вам конкурентов нет.

– Значит, нужно искать среди тех, где они есть, – отрезал. – Александр Карлович, вы ключи мне не подадите?

– Конечно, подам, – тут же согласился Паньшин и оглянулся. – А где они лежат?

– Там же, где лежат банки с бензином.

– А сами вы, значит, не хотите туда лезть? – с подозрением посмотрел на меня адвокат. – Молодой человек, и не стыдно вам старика так гонять?

– Какой же вы старик, Александр Карлович? – удивился я. – Помилуйте, вам и тридцати не дашь!

– Скажете тоже, тридцати, – смутился Паньшин. Вздохнул и полез в кабину. – Ну и где конкретно они лежат? Не перерывать же мне весь салон?

– Да рядом с банками брезентовый такой свёрток. Вы сразу его увидите.

– Этот? – приподнял над головой искомое адвокат.

– Этот, этот! – обрадовался я, – Давайте его сюда!

– Держите. А мне что делать? Вылезать или подождать? Вы же недолго?

– Да, лучше будет, если вы немного задержитесь в кабине, – пробормотал, разворачивая свёрток и перебирая ключи в руках. – Есть! Нашёл!

– Тогда попрошу вас поторопиться. Здесь очень жарко!

– Сейчас, Александр Карлович, подождите секунду, – поднатужился и затянул гайку штуцера. – Всё, готово. Принимайте ключи.

Протёр ветошью руки, потом перепрыгнул через придорожную канаву и подошёл к заросшему тиной болотцу. Наклонился, помыл руки, ополоснул лицо. Сразу слепни тучей налетели, комарьё навалилось, пришлось отмахиваться и спасаться бегством.

– Эх, Николай Дмитриевич, и приспичило же вам умываться, – размахивал руками Александр Карлович, безуспешно отгоняя голодных кровососов. – Они же на лету кровь пьют!

– Каюсь, виноват, – повинился. – Сейчас проверю подачу бензина, и будем с вами мотор запускать! Придётся вам винт провернуть.

– Так я не умею, – Паньшин даже отступил на шажок.

– А я научу, – улыбнулся. – Подходите ближе, не стесняйтесь. Смотрите, это делается так…

Глава 2

С первой попытки запуститься не получилось, со второй тоже. Боялся Александр Карлович винт прокручивать, проворачивал его и тут же в испуге отдёргивал руки, отскакивал назад одним большим прыжком. Смотрел на меня, делал виноватый вид, разводил руками и вздыхал. И винт возвращался в первоначальное положение, ведь коленвал в результате тоже оставался на месте.

В конце концов моё терпение не безгранично, не выдержал я такого издевательства над собой и техникой, и послал адвоката… Нет, не по всем известному адресу, а куда как ближе, на поиски камней. Подложу их под колёса, да и запущусь спокойно, сам винт прокручу. А камни нужны, чтобы самолёт после запуска вперёд не покатился, пока я буду оббегать его стороной, опасаясь попасть под лопасти вращающегося пропеллера. А то покатится, да ещё и разгонится, так его потом и не догонишь. Вот умора будет, когда общественность об этом позорном факте узнает. А она узнает обязательно. Я не проболтаюсь, это само собой, а вот Паньшин? Кто его знает?

Сам в кабине остался, укладывать разворошённое в багажном отсеке имущество принялся. Обе дверки нараспашку открыты, чтобы не так душно было. Сквознячком лёгким протягивает, уже легче. А что комарьё досаждает, так приходится терпеть. Как там у Пушкина? «Ах, лето красное! Любил бы я тебя, когда б не зной, да пыль, да комары, да мухи…»

Пришлось одеться, куртку накинуть. Лучше жару перетерпеть, чем слепней и комаров.

Спохватился, когда о пассажире вспомнил – что-то наш юрист запропал. Уж сколько времени минуло, а Паньшина всё нет! Оглянулся, а его вообще в пределах видимости нигде не наблюдается.

Вот тут я забеспокоился всерьёз. Дорога на этом отрезке прямая, до изгиба больше полукилометра в одну и другую сторону будет. Неужели на этом отрезке ни одного маломальски пригодного камешка не обнаружилось, и ему пришлось дальше пойти? Лопухнулся я, сам виноват, нужно было задачу правильно ставить. Дойти до поворота, найти камни и вернуться. Или не найти и всё равно вернуться. Тогда можно было бы воспользоваться запасным вариантом.

И куда он мог пропасть? В болото угодить? Вряд ли. Вон как мне выговаривал за то, что я к нему так опрометчиво приблизился и на наши головы тучу кровососов привлёк. Так что болото точно отпадает. Да и слышно было бы, если бы тонул и голос подал. Тогда одно остаётся – в лес по какой-то надобности ушёл! Ну-у, это тоже маловероятно. Хотя всё может быть. Приспичило по нужде человеку, вот он за кустики и спрятался. Подожду немного…

Минут десять прошло, нет моего пассажира, не объявляется! Забеспокоился я, что делать? Искать? Где? Кто знает, куда его эти поиски могли завести! И нельзя самолёт оставлять ни в коем случае. Это сейчас на дороге пусто, а стоит лишь оставить его без присмотра, так по закону подлости обязательно сразу же кто-нибудь да поедет. Или пойдёт. Залезет внутрь, зуб даю, из одного только любопытства. А там добра столько лежит, что вряд ли удержится и не попрёт.

Нет, уходить ни в коем случае нельзя. Придётся сидеть у самолёта и ждать. Кстати, только сейчас сообразил – дорога здесь наезженная, накатанная, а сколько мы здесь сидим, никто не проехал. Почему?

Инструменты поворошил, самый большой и тяжёлый гаечный ключ вытащил, в карман куртки положил. Вот когда пожалел, что у меня кроме перочинного ножа никакого личного оружия нет. Выпрыгнул из кабины, в тенёк спрятался.

Сижу на колесе, жду. А время-то проходит, судя по солнцу, оно уже за полдень перевалило. И что дальше? Улетать? Одному, без Паньшина? Не-ет, ни в коем случае! Ещё немного подожду и отправлюсь на поиски. Или ещё лучше сделаю, всё-таки запущусь и вперёд по дороге прокачусь. До поворота. А там или следы пропавшего пассажира обнаружу, или… А что или? Всё равно придётся глушить мотор и то ли дальше ждать (чего ждать?), то ли всё-таки отправляться на поиски. Без Паньшина мне в столицу нельзя лететь, журналисты живьём съедят. Вместе с полицией…

Время на ожидание вышло, начал готовиться к запуску. Очень не хотел этого делать, думал так и оставить НЗ, но пришлось вытащить банки с бензином из багажника и с помощью шланга перелить их содержимое в бензобак. Пустые жестянки под колёса поплотнее затолкал, ещё и ногой их туда подбил. Подачу топлива открыл, зажигание включил. Нет у меня времени винт прокручивать, топливо и так нормально закачается.

Раз провернул – тишина. Второй… И тоже ничего. Да, тут есть один интересный момент – моторчик слабенький, компрессия тоже не ахти, поэтому с проворачиванием одной рукой запросто справляюсь.

Запустился с третьей попытки. Мотор кашлянул поздним зажиганием, пыхнул из выхлопной трубы клубом сизого дыма. Вонючее ядовитое облачко вниз упало, по дороге расползлось, распугало комаров и слепней и медленно растаяло. Движок прочихался, прокашлялся и застрекотал на холостых оборотах ровно и размеренно, как швейная машинка.

Вот теперь можно и в кабину лезть! Да не можно, а нужно! И поскорее! Поспешил с этим делом – ведь обороты растут, уже и хвост приподниматься начал, банки под колёсами ползут, скребут ребром жестяным по укатанной глине. Причём одно колесо опережает другое, самолёт понемногу начинает разворачиваться.

Обежал вокруг вращающегося винта, к приоткрытой дверке сунулся, а она от вибрации возьми и захлопнись! На открывание секунды понадобились, но самолёт ждать не стал, одной стойкой умудрился перевалиться через жестянку! И раздавил её, смял. Воспламенения не опасался, с чего бы жалким остаткам бензина вспыхнуть?

У меня из-за другого сердце в пятки ушло, а ну как прыгнет сейчас мой аппарат вперёд, да как ухнет в болото! И всё, крушение всех моих планов… Вытащить мы его вдвоём вряд ли вытащим, так что придётся отсюда на своих двоих выбираться и возвращаться с позором. Как представил, что в столице журналисты ждут, публика билеты на авиашоу купила, трибуны заняли, так мне и поплохело за свой промах. И не за тот, когда я эти жестянки под колёса подкладывал, а от собственной недогадливости. Ну что мне стоило заранее заказать в кузнице простейшие тормозные колодки? Можно было это и в усадьбе сделать, и в городе. И ведь возможность была, а в голову только сейчас пришло! Да ещё к своему стыду за такой промах тут же и припомнилось, как к этим колодкам верёвку крепили, и после запуска пилот выдёргивал их из-под колёс и затаскивал в кабину. Элементарно же!

Места они немного занимают, а вес… Ну что вес? Не так бы много они и весили. Зато сейчас очень бы пригодились.

И вообще нужно на будущее придумать что-то вроде набора автомобилиста, сшить из брезента мягкий короб и уложить туда всё самое основное. Например, ремкомплект для ремонта обшивки крыльев, те же колодки, трубки, свечи, домкрат, насос и инструмент. Да, фонарь обязательно и аптечку с шинами и жгутами. Нет их ещё? Значит будут!

В общем, нужно делать, мысль-то весьма и весьма интересная. Сейчас ничего подобного нет, и продаваться такой набор наверняка будет очень хорошо. Потом, конечно, идею подхватят, начнут копировать, но сливки я снять успею.

Эх, планов громадьё, возможностей заработать ещё больше, а времени нет!

Сколько мыслей в голове промелькнуло, когда самолёт через жестянку одним колесом переваливался! Зато когда в кабину забрался, всё из головы и вылетело. Самолёт на месте не стоит, он уже и вторую стойку освободить успел, потому что развернулся. И со всей своей прытью при помощи весело тарахтящего мотора целенаправленно устремился прямиком в болото…

Насчёт устремился это я так, для красного словца. На самом деле высвободил обе стойки, дёрнулся вперёд, хвост тут же приподнялся…

Но скорости нет, он и опустился, ударился о дорогу, отскочил, ещё раз приподнялся. Самолёту легче катиться стало, он и обрадовался – болото-то вот оно, рукой подать. А тут я подоспел, правую педаль в полик тиснул, рычаг управления оборотами вперёд толкнул. Не сильно, где-то на полшишечки, на полпальца.

Казалось бы, зачем газовать? Ведь таким образом и самолёт быстрее до болота домчится? Ан нет, не газанул бы, так точно домчался, ведь эффективности рулей на такой небольшой скорости вообще нет, не работают они. Или работают очень неэффективно. А вот когда моторчик затарахтел, когда обороты набрал, когда пропеллер вгрызся в воздух, и этот плотный поток назад на хвостовое оперение погнал, вот тогда руль направления и заработал.

Одним махом развернул самолёт, крутнулся на правой стойке, только что и успел его по дороге выровнять левой педалью и тут же убрал обороты, на себя рычаг управления мотором потянул, до упора. И покатился дальше, вытирая левой рукой обильный пот со лба – перенервничал.

Жестянки так и остались на дороге лежать. Одна смятая, к делу непригодная. А возвращаться потом за оставшейся смысла нет – времени больше потеряешь. Так что пусть лежит, будет кому-то неплохой подарок. Такая жестянка в крестьянском хозяйстве всегда пригодится. Хотя бы керосин в ней хранить.

Тарахтит мотор на малом газе, прыгает по дороге, а я одним глазом на лес смотрю, вторым вперёд поглядываю, не видать ли там моего напарника?

Зачем на лес смотрю? Ну куда-то же мой товарищ пропал? Блудить здесь негде, и в лес ему соваться незачем, это понятно. Вот и боязно мне что-то. Ну мало ли? Места здесь глухие, выскочит кто-нибудь из леса, а у меня в кармане только гаечный ключ!

А лес дремучий, ели огромные, чёрные, дальше нескольких шагов от дороги ничего не просматривается. И поворот приближается. Руку с рычага управления оборотами не убирал, и сейчас только покрепче в него вцепился. Если что не так пойдёт, то сразу газану, винтом всех порублю! Сейчас это моё единственное оружие. А дальше видно будет, как действовать…

Ну и накрутил же я себя! Даже чертыхнуться захотелось, когда это сообразил. Наверняка тело молодое так реагирует, привыкло, что его прежнего хозяина постоянно со всех сторон унижают. Но я-то другой! Вдохнул глубоко, задержал дыхание, выдохнул. И ещё раз это повторил. Сел поудобнее, спину расслабил, руку с рычага газа убрал, на колено положил. Всё хорошо.

Вот и угол леса, дорога за него уходит, поворачивает вправо. Ну и я следом за ней плавно рулю в ту же сторону. И смотрю во все глаза по сторонам, хоть какие-то следы моего напарника найти пытаюсь.

Развернулись, солнце прямо в лицо ударило, ослепило – но успел увидеть, что простор перед нами просто неимоверный! Прищурился, ладошку ко лбу козырьком приложил, вроде бы как прикрылся. Проморгался, глаза к солнцу привыкли, осмотрелся – впереди поле широченное, от края до края, и дорога моя так прямо через это поле и идёт, вдалеке на холм еле заметный карабкается.

Слева-справа от дороги рожь колышется, колосья зелёные, вызревать им ещё и вызревать. И пассажира моего нигде не видать, ни одного следа не заметил, ни одной вытоптанной во ржи дорожки. Придётся на холм въезжать. Сердце кровью обливается при такой трате бензина, да ничего не поделаешь, надо!

Легонько газанул, чтобы быстрее катиться. За хвостом пыль заклубилась, это с обочин земляную пыль сдувает. Висит позади тёмным облаком, опадать не собирается. Подъёмчик начался, пришлось ещё немного поддать газку. Наверх поднялся, хотя, честно говоря, какой это верх? Градиент подъёма сколько был? На глазок дай бог градус или полтора, подъём еле заметный. И сразу же пришлось подачу топлива перекрывать, мотор глушить. Впереди, метрах в полтораста, лошадка мне навстречу телегу тащит, телепается прогулочным шагом. А на телеге мой пропавший напарник находится.

Возница опешил при виде выскочившего на бугорок самолёта, осадил свою лошадку так, что она почти на зад села. Оглобли помешали, так бы точно села. Ещё потом и попятилась, когда встала, телегу боком развернула. А гружёная телега-то, тяжёлая, еле сдвинулась. И вроде бы как ещё там кто-то сидит, кроме возницы и моего товарища.

Тут и возница опомнился, кнутом взмахнул, разворачивать свой транспорт принялся. Кричит что-то, ругается, наверное, кобылку поторапливает, а я вниз с холма им навстречу по инерции качусь. Тут мой пассажир опомнился, на ноги вскочил, не удержался и упал на колени. Вижу, как за плечи возницу ухватил, кнут у него перехватил, наклонился к нему и что ему прямо в ухо кричит.

Остановились они, лошадка на месте замерла. И самолёт мой замедляется, катится всё медленнее и медленнее. Небольшой холм совсем, ну да я об этом уже упоминал. Вот и остановились наконец-то, замерли неподвижно на дороге, перекрыли людям проезд. Возница так и не решился подъезжать ближе, пришлось Паньшину пешком к самолёту идти. Ну и я из кабины на землю выпрыгнул, машинально гаечный ключ в кармане проверил. Так, на всякий случай…

– А мы вам камни везём! – кричит издалека. Ещё и рукой машет, радуется.

Камни это хорошо. У меня на сердце отлегло, стоило только такую хорошую новость услышать. И Паньшина увидеть. Нашлась пропажа, живой, чертяка! Это главное. А камни… Пусть будут. Выгружать их, конечно, из телеги не стану, ни к чему. Мне теперь проще будет этих мужиков озадачить, чтобы самолёт при запуске мотора за хвост придержали.

Главное, чтобы у местных за пазухой никаких камней не оказалось. Не ошибся я, возница в телеге не один оказался, за спиной адвоката ещё двое мужичков сидели. Окончательно в этом убедился, когда Александр Карлович из телеги выпрыгнул. Кстати, а зачем нам столько камней привезли, если нужно всего два, по одному под каждое колесо? Они что, со всей округи их собирали? Не утерпел, так и спросил:

– Александр Карлович, откуда столько? И зачем в таком количестве?

– Так я как на пригорочек этот поднялся, так сразу шалашик в поле и углядел. Во-он там, видите? – показывает направление рукой.

Глянул в ту сторону, и впрямь есть там такой шалашик. А я его и не заметил. Потому что малюсенький он, едва-едва самым кончиком перехлёстнутых скатов крыши над рожью возвышается. И довольно далеко до него. И как он его углядел только? А Паньшин между тем всё не умолкает, рассказывает, и довольством из-за отлично выполненного поручения так и пышет:

– За пятак договорился, они мне и телегу подогнали, и камней нагрузили. Я уж отбивался, как мог, уверял, что мне столько не нужно, да потом плюнул, пусть везут. Возьмём сколько понадобится, с остальными пусть что хотят, то и делают.

И что ему сказать? Правду? Что при наличии трёх здоровых мужиков нам никакие камни не нужны? Что подержат самолёт за хвост, а потом отпустят? И всё! Ветер я уже посмотрел, слабенький он совсем – пыль, мною поднятая, до сих пор над дорогой висит тёмным облаком. Можно в любом направлении по дороге взлетать. Правда, впереди лошадь с телегой поперёк дороги раскорячились, зато позади никого. Оглянулся ещё раз, на поднятую мною пыль посмотрел – что-то не очень хочется разворачиваться. Проще лошадь с телегой на поле загнать. Ещё пятачок вознице дам, он и нарушит неписаное крестьянское правило, замнёт рожь. Так и сделал…

Взлетели не без проблем. Один из мужиков то ли растерялся, то ли переклинило его от испуга при звуках работающего мотора, но как вцепился руками в хвостовую балку, да так и не отпускал её, бежал за нами до последнего. Потом, конечно, упал, покатился по дороге кувырком. А я после взлёта развернулся, прошёл обратным курсом над дорогой, посмотрел, что там с ним?

Стоят все трое, картузы с голов постягивали, нам истово машут. Ну и славно, а то я уже садиться собрался, первую помощь пострадавшему оказывать.

За полем деревушка, стадо коров за околицей, дальше лес и за ним озеро, но мы раньше развернулись, как раз над стадом коров пролетели, распугали их. Разбежались бурёнки в разные стороны, а я только сейчас сообразил, что можно было бы и дальше пролететь, и ничего бы не случилось. И бурёнки бы спокойно паслись, и не пришлось бы им бегать. Пропадёт молоко, все шишки на мою голову от местных посыплются.

Ну да что сделано, то сделано, поздно голову пеплом раскаяния посыпать. Но деревушку обошёл по дуге, отлетел подальше. Вышел на железную дорогу, да так над ней и полетел, плавно карабкаясь вверх.

А минут через двадцать Плюсса показалась. Прошли прямо над станцией. Что удивило, так это собравшаяся там толпа народа. Стоят прямо на перроне, гул мотора услышали, и хорошо видно было, как сразу же заволновались. Ну а когда самолёт разглядели, тогда вообще руками махать принялись. Встречают, так получается? Наверняка из столицы слухи докатились…

Покачал крыльями, спустился ниже, сделал кружок над станцией, порадовал собравшихся зрителей. Были бы плакатики, разбросал бы их и здесь. Но чего нет, того нет. На прощание ещё разок покачал крыльями и полетел дальше.

Через час с небольшим садились в Луге. Не хочу лететь дальше без промежуточного осмотра, опасаюсь ещё какой-нибудь подстроенной неисправности. Проверю топливные шланги, протяну штуцера, да и вообще более тщательно осмотрю весь самолёт. Сколько бы времени это ни заняло, а сделать нужно обязательно. И не такой он большой, зря я себя накручиваю, зато за это время дозаправимся. И займётся этим как раз Паньшин. Пусть поработает, а то засиделся в своём кресле. Я хоть как-то шевелюсь, руками и ногами двигаю, а он нет.

Сделали круг над городом, осмотрели его сверху. Перед вылетом из Пскова губернатор лично передал предполагаемый список мест приземления в Луге – перед зданием пожарной части, перед собором, на поле у пристани, у церкви и приюта принца Ольденбургского, и у вокзала. Ну и у театра, само собой. Это те места, где нас будут ждать, где выставят полицейское оцепление, где подготовят бензин для дозаправки. Окончательный выбор предоставлен мне, буду решать с воздуха, где лучше сесть.

Летели над городом и покачивали всё время крыльями, приветствовали горожан. На самом деле выбирал подходящее место для посадки и последующего взлёта. Именно что взлёта. Сесть можно практически где угодно, а вот взлететь… Для этого нужна прямая и ровная поверхность достаточной протяжённости и без помех. Лучше всего для этой цели подходит дорога. Даже такая, как недавняя полевая глиняная. Лишь бы ровная. Поле хуже, его скашивать нужно.

Пока летали над городом, Паньшин рукой махал через стекло, как будто его снизу кто-то мог увидеть, я же подсказывать ему об этом очевидном факте не стал. Хочется человеку таким образом выразить свою радость, так пусть машет. Заодно и разомнётся.

У собора садиться негоже, церковные служители нас точно сейчас не поймут. Перед железнодорожным вокзалом вроде бы как и места много, но народу собралось столько, что разорвут, если там надумаю приземлиться. И лошадей с повозками у самого здания вокзала тоже хватает. Не дай бог, испугаются лошадки приземляющегося самолёта и понесут! Плюс лотки стоят рядами, столбы фонарные…

Нет, не буду у вокзала садиться. А ведь, судя по накрытым столам, именно там нам основную встречу и приготовили. Но при этом места для посадки оставили чуть-чуть. Сесть сможем, а вот взлететь вряд ли. Или придётся всё свежепостроенное разбирать, что вряд ли получится после того, как собравшаяся публика «навстречается» выставленным угощением и народные гуляния устроит…

Перед зданием пожарной части дорога вроде бы как и широкая, но столбов фонарных очень много, можем один из них на пробеге или разбеге запросто зацепить крылом, поэтому это место сразу отпадает. На поле у пристани деревянные вышки торчат, тоже мимо…

Решено, садиться будем перед зданием летнего театра Ограновича. Там тихо и спокойно, дорога в обе стороны просторная. И, главное, пока нет такого скопления народа. Сядем, остановимся и дозаправимся, если привезут бензин, само собой. Конечно, потом народ набежит, но наверняка к тому времени успеем оцепление из господ полицейских выставить. Жаль, что взлетать сразу нельзя, нужно будет обязательно дождаться и поприветствовать градоначальника с местными дворянами, поблагодарить за тёплый приём, за подготовленную встречу, за обеспечение перелёта. Короче, сразу вряд ли получится взлететь, придётся задержаться на неопределённое время…

Снизился, пролетел над дорогой метрах на двадцати, по верхушкам деревьев определил силу и направление ветра. Начал разворачиваться над парком – будем садиться!

Под крылом верхушки деревьев проплывают, дорожки и аллейки свежим песочком желтеют, отдыхающие прогуливаются, детишки бегают, красота! Улыбнулся и только собрался голову в сторону Паньшина повернуть, чтобы поделиться с ним своим солнечным настроением, да с деревьев стая ворон сорвалась! Поднялась в воздух, громкие крики этих зараз я даже сквозь гул мотора в кабине услышал. Дёрнулся в сторону в попытке избежать столкновения, чудом облетел стаю, но о посадке в этот раз можно было забыть. Да и ладно, сделаю ещё один заход, только разворачиваться на посадочный курс буду раньше, до парка…

В Луге повторились всё то же, что и в Пскове. Сели без проблем, воронья стая к этому моменту уже куда-то испарилась, а грунтовая дорога перед зданием летнего театра отлично подошла для нашего самолёта. Пыли, правда, здесь было больше, но зато присутствовал встречный ветерок. И дул он как раз вдоль улицы, моментально сдул назад всю эту пакость. Куда она полетела, я уж не смотрел, не до того было. Да в парк, куда же ещё, чего это я придуриваюсь! Не повезло кому-то…

Дорулил до небольших аккуратных домиков с мансардами, развернулся у начавшегося сужения дороги, там дальше узко и сплошняком сосны пошли, парковая зона началась, да и выключил мотор. Приоткрыл дверку, откинулся на спинку сиденья, расстегнул ремни, смахнул тыльной стороной ладони пот со лба, прикрыл на секунду глаза.

На соседнем кресле завозился Паньшин, щёлкнул замком двери, распахнул её, Тут же потянуло сквозняком, хорошо стало.

– Как самочувствие, Александр Карлович? – глаза не стал открывать, так спросил.

– Отлично, – откликнулся усталым голосом Паньшин. – А вы, я смотрю, устали?

– Есть немного, – не стал отрицать очевидного.

Ладно бы просто лететь и лететь. А тут то встречи, то приёмы, да ещё посадка эта с выключенным мотором тоже нервы потрепала. Не потому, что сложной оказалась, на самом деле вполне рядовой случай, а своей последующей непредсказуемостью во время аварийной посадки. И неизвестностью. Что за отказ? Чем опасен? Что сулит?

– А вот и господа полицейские, – неприкрытое удовлетворение в голосе Паньшина заставило открыть глаза.

– Тогда пора вылезать, – толкнул дверку и выпрыгнул наружу. На этот раз точно выпрыгнул. И постарался проделать это ловко, нечего показывать кому-то свою усталость.

– Ваши благородия! – усатый исправник прикладывает ладонь к козырьку фуражки, переводит взгляд с меня на Паньшина и дальше докладывает уже ему. По старшинству выбирает, понятно. Привычным движением опускает левую руку вниз, придерживает саблю и поправляется:

– Ваше благородие, старший наряда городовой Лапушкин! Какие будут приказания?

– Обеспечить охрану аэроплана, никого из посторонних к нему не подпускать. За целостность отвечаете лично! – выхожу вперёд и беру на себя бразды правления. – Нужно срочно сообщить градоначальнику о том, что аэроплан сел именно здесь. Понятно?

– Так точно! – быстро сориентировался и вытянулся «во фрунт» полицейский. – Р-разрешите выполнять?

– Выполняйте!

Лапушкин козырнул и развернулся, выхватил свисток и засвистел что есть мочи. И зачем, спрашивается, он это делал, если в нашу сторону уже спешат со всех ног местные дворники. И даже пожарные лошадку подгоняют, если я не ошибся с их формой.

– Совсем оглушил, голубчик, – Паньшин демонстративно ковыряется пальцем в ухе.

– Виноват, ваше благородие, – оглядывается городовой, но и не думает смущаться, отвечает привычно-вежливо, лишь бы что-то сказать.

Тут же раздаёт указания подскочившим дворникам, подъехавших на водовозке пожарных разворачивает и моментально выставляет в оцепление. А я смотрю на выходящих из театра зрителей, на выглядывающих из окон и заборов близлежащих домов людей и понимаю, что день сегодня точно нескоро закончится. Вон и из глубины парка праздные гуляки спешат. Услышали гул мотора и пришли полюбопытничать, что это такое здесь тарахтит и над парком летает?

Пока осматривал самолёт, вокруг народ столпился. Полицейские господа один за другим появляться начали, и каждый из них обязательно подходил к нам, представлялся и справлялся о помощи. Слухи по городу очень быстро расходятся. Только взялся за топливную систему, как сам полицмейстер пожаловал, в коляске с открытым верхом приехал. С женой и детьми, судя по всему. И тут же за ним господин градоначальник заявился. И тоже с супругой. Уже доложили!

Так все вместе к самолёту и подошли. Вижу, что мужской половине очень интересно на самолёт глянуть, но перед супругами и детьми скрывают свой интерес, мол, мы и не такое видели. Ещё и объяснять что-то этакое своим семействам на ходу пытаются.

Пришлось из-под капота выныривать, руки замасленные ветошью вытирать. Правда, зря я это сделал, всё равно руки мне, в отличие от Паньшина, никто не подал. Потом, правда, спохватились, когда Александр Карлович нас представлять друг другу принялся, да тут уже я не захотел руки пожимать. Показал грязные ладони и ограничился учтивым наклоном головы.

Глава 3

Князь я или не князь? Несколько ничего не значащих фраз приветствия, да и отошёл к самолёту, на дела сослался. Тем более, за спинами местного высокого начальства ещё более высокое увидел, но уже в генеральских мундирах. Как опознал? Так в Пскове опыта набрался! Тоже в колясках подъезжают, золотыми погонами на солнце сверкают.

Вот теперь я подобрался, руки ещё раз протёр, чтобы кожа скрипела от чистоты, приготовился к общению. Генерал, он и в Африке генерал! Все они между собой так или иначе связаны, что один скажет, второй тут же и подхватит. Не получилось у меня в Пскове с кем-то из них поговорить, может хоть тут получится?

О чём говорить буду? Так всё о том же, об авиации и её развитии, и лучше применительно к боевому применению на примере моего самолёта. Я такую экскурсию могу провести, закачаешься! Лишь бы выслушали…

Стою возле распахнутой настежь дверки, делаю вид, что занят ужас как, а сам глазом кошусь в сторону приближающегося начальства. Стараюсь делать это незаметно для окружающих, а то раскусят мою маленькую хитрость и попаду я в смешное положение.

Генералы мимо градоначальника пройти не смогли, присоединились к живописной небольшой группе, перездоровались со всеми мужчинами, перецеловали ручки дамам, Паньшина о чём-то спросили, выслушали ответ и дружно развернулись в мою сторону. Сразу в глаза бросился резкий контраст в поведении юных барышень. То носики к небу задирали, а тут глазками застреляли, бровками заиграли, ресничками, у кого они были, конечно, же, затрепетали. Ну-ну, недавно нечто подобное проходили, иммунитет уже выработался! Да и смотреть там пока что не на что, нечем им меня привлечь. А вот годика через два расцветут, да. А мне пока и Сашеньки хватит. А не хватит, так она не одна такая. Тем более папаня обещался к осени в столицу вернуться и всё семейство своё привезти. Значит, прислуга тоже туда переберётся. Надеюсь…

Мужчины просто смотрят, но взгляды серьёзные в большей степени, хотя и на их лицах удивление нет-нет да проскакивает. Понимаю, слишком молодо выгляжу для столь серьёзного изобретения. Тем более, оно ещё и довольно успешно летает, в отличие от многих других подобных аппаратов.

У женской половины взгляд больше изучающий. Прямо слышу, как у них в головах арифмометр щёлкает. Всего меня с головы до ног осмотрели, взвесили и оценили. Теперь прикидывают, на что и в качестве кого я сгожусь. Ну-ну…

А я что? Я делом занят! Слежу краем глаза за происходящим, а ещё оцепление контролирую. При виде генералитета зеваки всколыхнулись, придвинулись к самолёту, потеснили полицейских и пожарных. Уже собрался вмешаться, указать на недопустимость подобного, да исправник меня опередил, поспешил навести порядок. Почти бежит, да всё на градоначальника оглядывается. Но, нужно отдать ему должное, зевак назад сразу оттеснили. Да и зеваки всё непростые, барышни в светлых платьях до земли да мужчины в сюртуках. Ещё собачки кое у кого тявкают периодически в мою сторону, вот что интересно. Главное, на соседей в толпе молчат, а на самолёт лают. Собаки…

Подходят, нужно сделать очень занятой вид. Инструмент выдернул, ключами нарочито громко забренчал.

– Князь Шепелев Николай Дмитриевич? Знавал я вашего батюшку. Отменный офицер был! Вижу, и вы от него решили не отставать? – раздался зычный командный голос за спиной, и я тут же развернулся.

В одно короткое мгновение оценил обстановку – два генерала передо мной, за их спинами адъютанты своими строгими взглядами меня построить пытаются. Дальше ещё кто-то толпится, да я уже не смотрю. Вытянулся в струнку, грудь вперёд выпятил, живот подобрал, сделал два строевых шага вперёд и чётким голосом отрапортовал:

– Так точно, ваши высокопревосходительства! – а как ещё обращаться? Титулов не знаю, так что пока только по званию. Полные или неполные генералы, но потрафлю им, пусть будут высокопревосходительства. Оно им всяко приятнее.

– Орёл! – выступил вперёд один из двух подошедших ко мне. – Юнкер? Тогда почему не по форме одет?

– Никак нет! – ем глазами начальство. – В этом году собираюсь поступать в Михайловское училище.

А их тут не двое, третий за их мощными спинами прячется. Да это вроде бы военный комендант города? Кажется, так его представляли? Забыл, столько новых лиц сегодня передо мной промелькнуло, что немудрено растеряться. То сидел сиднем в своём, то есть папашином имении, никуда по понятным причинам не вылезал, а тут пришлось. Ничего, быстро обвыкну.

Тьфу, остальная свита тоже подходит, видите ли, интересно им очень, чем такое высокое начальство заинтересовалось? А начальству интересно, кто такую машину придумал? Удивились, когда моё скромное признание услышали, попросили поподробнее рассказать об аэроплане.

Ну раз просите, то мне есть что сказать! И я начал расхваливать свой самолёт, попутно или между делом вставлять свои краткие комментарии, что можно делать с помощью такой летающей техники, какие у неё возможности на поле боя и так далее.

Как и ожидал, военный аспект применения авиации их сразу заинтересовал. Тут же не только бомбометание и воздушная разведка, но и корректировка артиллерии, доставка боеприпасов, почты и срочных донесений. В конце концов, можно и господ генералов куда нужно довезти. Быстро и без особых хлопот.

При этих словах оба, не сговариваясь, со скептическим выражением лиц дружно покосились на мой небольшой самолёт. Пришлось их тут же заверить, что это всего лишь экспериментальный образец, опытная машина, на основе лётных испытаний которой будут производиться все выше сказанные модели – истребители и бомбардировщики, транспортники и пассажирские машины. В общем, заболтал я генералов, поразил умными специфическими терминами, мигом сбил скепсис и заставил к себе относиться более серьёзно. И с явно читаемым уважением в заинтересованных взглядах.

– Так вы, князь, утверждаете, что ваш самолёт по всем параметрам лучше иностранных? Довольно смелое заявление, не находите?

– Конечно, лучше, – лёгкая еле заметная улыбка тронула мои губы. – Если сомневаетесь, предлагаю вместе со мной подняться в небо и сравнить, так ли это на самом деле? Уверяю, при этом вы ничем не рискуете!

И предложил я это при всём скоплении народа. Слышали моё предложение многие, даже градоначальник, который тут же принялся отговаривать высокопоставленных гостей от столь авантюрного поступка. Наверное, именно это и послужило причиной принять моё приглашение.

– Что же, не откажусь! Показывайте, как в эту вашу небесную коляску садиться? – подкрутил пышный седой ус первый из генералов и покосился на стоящих рядом дам. Оценят ли? Те оценили, тут же восхищенно защебетали, какая-то молоденькая девчушка примерно моего возраста даже в ладошки захлопала:

– Господа, господа, отдадим должное смелости и мужеству его высокопревосходительства!

Ага, угадал я со званием, не ошибся! И это хорошо, наверняка в копилку плюсом ляжет. Теперь бы слетать без помарок, не ударить в грязь лицом перед высоким гостем. Кстати, как хоть зовут этого высокого гостя? Что-то так никто нас и не представил друг другу. Понятно, чё. Пусть я и княжич, но для генералов пока ещё никто. Пшик!

Попросил выделить мне в помощь несколько крепких мужчин, подозвал Паньшина. Градоначальник явно удивился, когда увидел меня за командованием. Наверняка в этот миг у него мировоззрение поменялось. Он-то думал, что тут Паньшин всем заправляет, а оказалось вон как!

Ну да мне сейчас не до того было, чтобы на этот счёт переживать и волноваться. Меня больше заботил тот факт, что нужно собравшихся зевак разогнать, освободить полосу для взлёта! Проинструктировал выделенных мне в помощь офицеров. Оба адъютанта здесь, ещё и от свиты градоначальника кого-то прислали. Наверняка для разведки, чтобы в курсе всего быть.

С Паньшиным процесс запуска обговорили, дальше попросил его с приставом поговорить, насчёт освобождения дороги озаботиться. Будем разбегаться, и не дай бог кто-то на нашем пути окажется. Затормозить и обрулить никак не получится. Ему же тоже жертвы не нужны? Вот и пускай старается! Да, охрана самолёту тоже нужна. Мы же не хотим повторения псковской диверсии?

Проводил глазами удаляющуюся фигура адвоката – пошло дело!

Попросил генерала немного подождать, пока полиция с пожарными будут просьбу мою выполнять. Генералу такая задержка явно не по душе пришлась, он тут же поинтересовался язвительно, в чём именно дело? Наверняка думал, что я сдрейфил и на попятную пошёл. Рассказал, мне не трудно. Зато офицер тут же через адъютанта распорядился выделить военных для этого дела! Единственное, уточнил, как далеко нужно оцепление выставлять?

Ответил и с удивлением огляделся – откуда здесь военные возьмутся? Нескольких офицеров среди собравшихся точно наблюдаю, но этого явно мало! Впрочем, это армия, а армия трудностей не боится, она их преодолевает!

Так и тут, адъютант куда-то испарился, минута, другая, и среди не очень поторапливающихся полицейских и пожарных начали очень быстро вдоль дороги появляться люди в форме. И полоса с каждой минутой всё более очищалась от зевак.

Подошёл к своевременно вернувшемуся после выполнения всех моих поручений Паньшину:

– Александр Карлович, не соблаговолите ли одолжить свою куртку его высокопревосходительству? Продрогнет ведь генерал в своём лёгком мундире.

– Конечно! – адвокат сразу же выполнил мою пустяковую просьбу и лично передал куртку в руки генералу.

– Это ещё что такое? – удивился тот и отказался. – Это ни к чему!

– Там, наверху, будет холоднее, чем здесь. Опять же ветерок порой в кабину задувает. Озябнете, – попытался объяснить.

– Ничего, не озябну, – тем же категоричным тоном отказался от куртки генерал. – Я зимой шинель и то лишь в лютые морозы надеваю!

Хозяин – барин…

Лично усадил генерала в кабину, отмёл в сторону попытки адъютанта подсуетиться, застегнул ремни, одёрнул сюртук, чем явно заработал плюсик в генеральских глазах. Хлопать дверкой не стал, прикрыл её аккуратно, надавил до щелчка и побежал занимать своё место в кабине.

Оглянулся, кивнул головой офицерам. Там кто-то громко скомандовал, и все разом ухватились за хвост. Приподняли самолёт, я дал отмашку Паньшину. А сам думаю, сдюжит ли на этот раз?

Похоже, Александру Карловичу не хотелось позориться при таком стечении важных персон, потому что винт он прокрутил подобно механическому стартёру, мощно и быстро. И так же быстро отскочил в сторону, когда мотор схватился и затарахтел. Ну а дальше всё просто. Остыть движок не успел. Коротко прогазовал, двинул вперёд рычаг управления двигателем и обернулся назад. Повёл рукой в горизонте, дал помощникам команду отпускать хвост. Как раз к этому моменту мотор максимальные обороты и набрал!

– С Богом! – перекрестился, и пассажир мой тут же последовал моему примеру.

Разбегаемся! Скорость набирается медленно, весу в генерале поболее будет, чем в Паньшине. Но бежим, бежим, разгоняемся!

Генерал мой по сторонам головой крутит, интересно ему. Народ по обеим сторонам дороги плотными рядами стоит, и откуда его столько набежало? Дома и заборы мелькают, деревья проносятся мимо, сливаются в частокол стволов. Оп! Нырнули в ямку. Пронеслись по высохшему дну по пологой дуге и плавно из неё выскочили, дальше покатились!

Ещё что хорошо, так это ямины здесь огромные и неглубокие. Опять же пологие они, без резких переходов, поэтому не разбегаемся, а как бы плывём. То опускаемся плавно, то всплываем вверх. А там и скорость набрали, и крылья воздух поймали, опору почувствовали. Даже при опускании в очередную яму немного подзависли. Зато потом колёсами в восходящую сторону ямы ударились, толчок получился приличный. Даже генерал чертыхнулся, градоначальника помянул. Понял, в чём тут дело и почему так получилось, выходит.

На выходе из этой ямы подкинуло вверх, получилось как на трамплине. Зависли, винт молотит, тащит вперёд, самолёт подзавис, нехотя покачнулся, на одно крыло завалился, на другое и пошёл, пошёл вперёд, уверенно разгоняясь и набирая скорость.

Ждал, что генерал хоть что-то скажет, но не дождался. Молчит, нехороший человек!

Скосил глаза в его сторону, а он сидит, к боковому окошку лбом прижался, вниз смотрит и при этом улыбается довольно…

Отлетали на «отлично»! Пролетели над городом, уже на точку развернулись, я к посадке готовиться начал, и тут генерал меня удивил, попросил над полигоном пройти, сверху посмотреть, чем там его подчинённые занимаются? Говорит, стрельбы должны проводить сейчас. И смотрит при этом изучающе так, вроде бы как и приказывает, и в то же время на добровольное согласие явно рассчитывает. И проверяет, струшу или нет в зону стрельб лететь?

А я нутром чую, что от принятого мной сейчас решения очень многое будет зависеть. Да мне и самому интересно сверху на стрельбы посмотреть. Пойдём высоко, осколки точно не достанут, да и никто по нам специально целиться точно не будет. Надеюсь…

Кивнул утвердительно, попросил на цель навести. Генерал направление рукой и показал:

– В том направлении летим!

Я и полетел. Ну а что? Покажу ему, что такое авиаразведка! И о мерах безопасности не забуду – сразу же начал набирать высоту…

Смотрю, чем выше забираемся, тем беспокойнее себя мой пассажир ведёт. То и дело на сиденье ёрзает, на меня исподтишка косится, то руку приподнимет, вроде бы как перекреститься хочет, да опять на меня быстрый взгляд бросит и тут же опустит. Как всё это замечаю? Так периферийное зрение работает! В этом теле сначала сложно было с ним, а как летать начал, так быстро натренировался. На этой работе по-другому никак нельзя, нужно всю приборную доску целиком вместе с боковыми панелями одним взглядом охватывать…

Метров на пятьсот поднялись, дальше не стал карабкаться, моторчик пожалел. Он у меня один, и работает последнее время буквально на износ. И сколько ещё так проработает, одному Богу известно. Стараюсь масло почаще менять, вот в Пскове поменял, теперь и здесь попробую.

Ладно, работает и работает, и хватит о том, а то ещё сглажу. Летим ровненько, горизонт по линии горизонта держу. На малых высотах проще было, а здесь только личный опыт помогает. Наметил себе воображаемую границу на лобовом стёклышке, по ней и выдерживаю высоту. Ну и по ощущениям своего желудка. Когда ему хорошо, когда не болтается в нём недавний бутерброд, тогда и летим правильно…

Облака над нами кучевые, белые-белые, на куски ваты похожие. Рукой дотянуться можно! Пассажир мой на них уставился, глаз не отводит. Прямо дитё малое, даже рот от восторга приоткрыл. Забылся совсем, рукой к ближайшему облаку над головой потянулся, да в стекло ткнулся. Смутился, на меня быстро глянул – заметил я или нет? А я в сторону отвернулся, будто бы землю под нами рассматриваю. А сам в отражении вижу, как генерал успокоился, усы огладил, хмыкнул. Потом не выдержал, ещё раз в мою сторону глянул и рукой до стекла дотронулся. Пошевелил пальцами, словно погладил, и убрал руку. Вздохнул и меня за плечо потеребил:

– Нам бы вон туда повернуть!

Довернули, раз сказано. Наклонился к нему:

– Хорошо землю видно?

Генерал ничего не ответил, большой палец показал. И сам же этого своего жеста устыдился, тут же добавил:

– Эх, нам бы такую штуку, когда мы с турками резались, мы бы ого-го!

Только улыбнулся в ответ. Ещё и крен на правый борт заложил, да левую педаль вперёд двинул, чтобы по прямой идти. Пусть со всеми удобствами на землю смотрит. Глядишь, и оценит генерал мою заботу и внимание.

– Вон они, видишь? Стреляют! – пассажир оценил, к окну прильнул, глазами вниз косит, рассматривает. Руку назад протянул, пальцами этак характерно требовательно пошевелил. Не дождался, оглянулся, опомнился. Вздохнул, во внутренний карман полез, блокнотик с простым карандашиком достал, что-то отмечать в нём начал.

Я привстал, насколько ремни позволили, выглянул. И впрямь разрывы на земле увидел. А генерал доволен, разулыбался. И тут же в порыве откровенности, расчувствовался, видать, меня просвещать принялся:

– Пушку новую испытываем. Принимать будем, очень уж хорошие результаты она показывает!

Зачем мне-то это рассказывать? Теперь придётся подписку какую-нибудь давать о неразглашении…

А он, знай, страничку за страничкой исписывает, да ещё карандашик во рту мусолит. Привычка, наверное, такая. Тем временем дальше полигона пролетели, генерал уже извертелся, чтобы картинку на земле не упускать из виду. Пришлось виражить над местом проведения стрельб. Потихоньку, плавно-плавно отпустил педаль, чтобы не дай бог самолёт не мотнуло. А то оконфузится генерал, ведь пакетами я так и не запасся. Так что делаю всё не спеша. Мы торопиться не станем, некуда нам торопиться, я сейчас очередной кирпичик в своё будущее благосостояние закладываю. И в благосостояние моей новой Родины. То есть закладываю будущее авиации, её боевого применения и самолётостроения.

А плюхну-ка я в это будущее ещё один кирпичище! Разговоры разговорами, а когда практикой подкрепляешь и доказываешь, это быстрее доходит до умов.

Наклонился вправо, генерала по коленке похлопал, привлёк его внимание к себе:

– А был бы у нас фотоаппарат, могли бы всё внизу сфотографировать. И не нужно было бы столько рисовать!

А ведь задумался! Сначала собирался возмутиться за допущенную мной вольность, за похлопывание, но после моих слов резко расхотел возмущаться. И блокнотик свой в сторону отложил. Посмотрел на меня внимательно, усами пошевелил, да и к окну отвернулся. И больше к карандашу не прикасался. Вертел его некоторое время пальцами, раздумывал над чем-то. Да понятно, над чем, что уж тут мудрствовать. Потом убрал всё обратно в карман, застегнул пуговицу, поправил складки на мундирном сюртуке и скомандовал. Вот ей-богу, не вру! Именно что скомандовал!

– Возвращаемся! Над летними лагерями только пролетим, я покажу куда править.

Виду не подал, но в душе весело рассмеялся. Править! Не кобылу погоняем, самолётом управляем, понимать же нужно! Да куда ему, сухопутному и приземлённому. Нет здесь пока подобных понятий…

– Ваше высокопревосходительство! – на этот раз ограничился окликом, не стал генерала по коленке хлопать.

– Что? – как-то совсем не по уставному откликнулся тот. И тут же поправил сам себя: – Слушаю!

– Хотите, покажу вам вероятное бомбометание с самолёта? – И поторопился пояснить, увидел явный скепсис на лице высокой персоны. – Представим, что под крыльями у нас бомбы подвешены! Сейчас я сымитирую атаку на предполагаемого неприятеля. Это может быть что угодно. Железнодорожный мост, станция, эшелон с техникой и личным составом, вражеская артбатарея, штаб, в конце концов! И мы с вами разнесём всё это сейчас в клочья!

Перечисляю и с удовлетворением наблюдаю уходящий скепсис и приходящий ему на замену явный интерес военного.

– Показывайте! – соизволил облагодетельствовать разрешением.

Ну, держись тогда, твоё высокопревосходительство, приготовься свою пятую точку в кулак зажимать. Чтобы не оконфузиться…

– Где ваш лагерь?

И тут же развернул самолёт в указанном направлении. Как раз скоро и лагерь показался, он же за городом, лететь до него совсем немного. И, пока есть возможность, снова привлёк внимание генерала к себе и принялся рассказывать:

– Бомбить лучше с малых высот, так прицеливаться проще. Нет, осколки просто не успеют нас догнать, – пояснил по ходу рассказа. – Подходим, пикируем на цель, сбрасываем бомбы и уходим. А позади всё взрывается, огонь и дым, пыль и кровь!

А у генерала глаза затуманились, похоже, в красках представил себе подобную картинку.

– Приготовьтесь, сейчас начнём снижаться! – улыбаюсь, подбадриваю пассажира таким образом и убираю обороты до малого газа, плавненько отдаю ручку управления от себя. Стараюсь не увлекаться, держу совсем небольшой угол снижения, разгоняться ни в коем случае нельзя! Это лишние перегрузки для столь непривычного к полётам пассажира. Так что стараюсь все маневрирования выполнять очень плавно. – Выходим на боевой курс! Летим в горизонтальном полёте и выбираем цель! Готовимся к бомбометанию!

Говорю генералу, смотрю одним глазом на его реакцию. А он глаз не сводит с наплывающих палаток, и всё равно ему на снижение и перегрузки. Раз так, то немножечко позволяю себе лишнего. Но совсем немножечко, капелюшечку!

– Цель выбрана! Вон та палатка, – показываю рукой на одну из многих, и генерал кивает в ответ. Заинтересовался мой пассажир очень сильно, даже вперёд наклонился, насколько ремни позволяют, вниз во все глаза смотрит.

Перед самим лагерем отдаю ручку от себя и резко ныряю вниз. Вывод! Летим метрах на двадцати, даже на моём самолётике с детским моторчиком скорость очень ощутимая. И она завораживает!

Что-то я увлёкся…

Отмеченная палатка уползает под винт, азартно кричу:

– Сброс! Пошли бомбы! – и следом: – Уходим…

Несколько секунд летим по прямой и в горизонте, проносимся над границей палаточного лагеря, и только тогда плавно беру ручку на себя. Лезу вверх, пока есть скорость, подскакиваю метров на сорок-пятьдесят и перехожу в горизонтальный полёт. Скорость ощутимо упала, не нужно дальше рисковать. Главное, конструкция показала свою надёжность, всё выдержала, генерал же…

Повернул голову, а пассажир мой пребывает в явном восторге! Значит, генерал тоже в полном порядке. Можно возвращаться…

Глава 4

– Домой? – уточняю на всякий случай. Мало ли ему ещё какая интересная идея в голову придёт?

– Да, голубчик князь, уважили старика, за столько лет впервые к богу ближе стал. Теперь можно и на землю вернуться, – тут же откликается.

Не пришла идея… А жаль, мне и самому понравилось так летать.

Над городом прошли на той же высоте, а что такое полсотни метров, когда крыши домов и верхушки деревьев вот они, рукой дотянуться можно! И ничего не страшно, глазомер у меня отличный, рука не дрожит, ничего сложного в таком полёте не вижу…

Зато как моему пассажиру интересно с такой высоты всё рассматривать! Глаз от проносящихся под крылом улиц не отрывает. Только что рукой не машет мелькающим внизу людям. А ведь явно успевает узнать кого-то из горожан, вон как на сиденье своём то и дело ёрзает, порывается в окошко рукой помахать, да каждый раз себя останавливает. Привык к самоконтролю, похоже, но и он в такой необычной ситуации явно даёт сбой.

С ходу сесть не получилось, народ по улице разбрёлся, устали нас дожидаться. И оцепление расслабилось, забило на свои обязанности. Пришлось ещё больше снизиться, приблизительно вполовину от прежнего и пройти над улицей, разогнать зевак в стороны. Зато какую пыль за собой подняли, загляденье просто!

Развернулся над парком, чуть было по верхушкам вековых сосен законцовкой крыла не чиркнул, успел поддёрнуть машину. Опасался снова поднять стаю ворон, но обошлось. Похоже, улетели куда-то в другое место людям на головы гадить, мстить за нарушенный дневной сон.

Вышел на прямую, подкорректировал туда-сюда кренами, придержал педалями и встал чётко на посадочный курс. Посмотрел, куда поднятую мной пыль сдувает, определился со сносом на посадке. Ветерок, так получается, боковой, слабый, дует от театра, мне не помешает, поэтому садиться будем с ходу, сейчас.

Иду на посадку, улица уже приведена в порядок, зеваки по краям стоят двумя шеренгами, лишь у театра так и продолжает кучковаться ближайшее окружение градоначальника. Собрался. Что такое два десятка метров высоты? Ничто! Моргнул пару раз, и нет уже их.

Прошли над границей парка, тут же опустил нос вниз, выбрал точку начала выравнивания. Прикрылся от ветра левым креном и только прикрылся, не больше и не меньше. Если больше, то тут же уйду влево от дороги. Возвращайся потом на неё, корячься. А если меньше, то ветер мигом снесёт самолёт в правую сторону.

Обороты прибрал, за скоростью слежу, контролирую её по поведению машины, по тому, как она на ручке ощущается. Не виснет ли? Не проседает, не вспухает ли?

Идём прямо в земной шар! Наплывает пыльная дорога, приближается уверенно и неудержимо, уже всё лобовое стекло заняла. Ещё чуть-чуть…

Пора! Обороты на малый газ, самолёт тут же едва заметно просел, пришлось поддёрнуть его на ручке, уменьшить вертикальную скорость и увеличить тангаж.

С падением скорости самолёт быстро пошёл вниз. Мастерство на посадке в том и заключается, чтобы подвести машину к земле с наименьшей вертикальной скоростью и в точно заданном месте сесть без перегрузок, без ударов и подпрыгиваний.

Уменьшил уголок и начал добирать, добирать ручку. Чтобы не сесть боком и не заломать стойку шасси, перед касанием убрал крен, развернул самолёт педалью по дороге. Немного поспешил, ошибся с определением высоты – нас с выбранной осевой в правую сторону, на людей, сносить начало.

Замер, не стал ни крен увеличивать, ни педаль тискать. Чувствую, что до земли остался какой-нибудь сантиметр или того меньше, так что успеем приземлиться! Наверняка в какую-нибудь ямку угодили…

Так и вышло. Ушли в сторону максимум на полметра и тут же колёсами землю поймали! Ширкнули тихонечко, потом сильнее тряхнуло. И покатились! Пока рули работают, вернулся на середину дороги, подальше от людей. В конце пробега развернулся на сто восемьдесят, покатился обратно к театру. А там комитет по встрече наплевал на оцепление, всю дорогу перегородил! Ну и что тут скажешь, когда в толпе сам градоначальник с генералом присутствует. И начальником полиции…

Чертыхнулся вслух, кран подачи топлива перекрыл, зажигание выключил. Моторчик заглох, прокатились ещё немного и остановились.

Пассажир мой на меня покосился:

– Что-то случилось?

– Нельзя никому на дорогу выходить, пока самолёт не остановится, пока мотор не заглохнет.

– Почему? Всё же хорошо получилось?

– А если бы я в этот момент отвлёкся? С вами разговаривал или в сторону смотрел? Порубили бы в капусту винтом градоначальника вместе с губернатором!

– Так уж и порубили бы! – говорит мой пассажир. Но вижу, что противоречит чисто потому, чтобы за собой последнее слово оставить, а сам хмурится. Похоже, понял всё и кое-кому хвоста точно накрутит.

Ну и ладно. И впрямь, что это я разошёлся? Ну вышли встречать на дорогу, ничего же не случилось? Успели остановиться и заглушить мотор вовремя, ну и хватит об этом.

Смотрю, мой пассажир плечами передёрнул, словно от озноба и сразу на меня покосился, сделал вид, что это не оттого, что замёрз, а от полноты впечатлений. Тут же принялся меня нахваливать:

– Не то чтобы я вам не верю, но неужели вы, князь, и впрямь сами изобрели этот свой самолёт?

– Сам, – отвечаю, а сам с замком ремней вожусь, заело там что-то. Справился всё-таки, расстегнул и откинул в сторону оба конца. – Мастеровые помогали, столяры и кузнецы, без них ничего бы не получилось.

– И что вы дальше намереваетесь с ним делать?

– Прилечу в столицу, там нас уже ждут. Устроим людям праздник, полетаем над городом, разбросаем рекламные листовки. И поставлю его в ангар до поры до времени.

– Почему? Ах да, я и забыл! Вы же в училище намереваетесь поступать? А в какое?

– В Михайловское, – отвечаю. Скрывать мне нечего. – Семейные традиции…

– Традиции, понимаю, – кивает генерал и задумывается.

Распахиваю дверку, в салон врывается жара, жужжат надоедливые мушки, бьётся в стекло шальной ополоумевший слепень. Но вылезать не собираюсь, жду, что мне пассажир высокопоставленный скажет. Спинным мозгом чую, есть у него для меня такое предложение, от которого не отказываются!

– Так когда, вы говорите, улетать собираетесь? – очнулся генерал.

– Намеревался сегодня… – начал говорить.

Но генерал не позволил мне закончить начатую фразу:

– Никаких сегодня! – воскликнул и привстал. Собрался нависнуть надо мной, дабы придавить авторитетом, да забыл, что находится в тесной кабинке. Ну и приложился темечком о потолок, даже в шее у него хрустнуло. Фуражка слетела, на колени упала. Успел её подхватить, а то генерал сразу же обратно плюхнулся, матернулся от всей души и тут же поспешил извиниться. – Простите, князь, видит бог, не хотел.

– Ничего, бывает, – ответил максимально дипломатично.

– Ещё как бывает, – согласился генерал. – Повторяю, никаких сегодня. Кстати, как эта штука открывается? Вы бы не могли помочь мне? Вот как? Понятно.

Распахнул дверку, подставил запотевшее лицо ветерку и властным взмахом руки отослал прочь сунувшегося к самолёту адъютанта.

– Приглашаю вас с вашим товарищем к себе. Кстати, кто он вам?

– Юрист, адвокат, поверенный отца, – машинально ответил, озадаченный приглашением. – Будет вести мои дела.

– А у вас ещё и дела есть? – развеселился генерал. – Не просветите ли, какие именно?

– Почему бы не просветить? – собрался. – Отец должен участок земли выкупить под Петербургом. Построим небольшой завод, будем выпускать самолёты, моторы, автомобили. Планов и проектов много, как раз сейчас Паньшин Александр Карлович занимается оформлением привилегий на все мои изобретения.

– На фотографирование с самолёта тоже оформляете? И на сбрасывание бомб?

– Нет, – улыбнулся и не стал хитрить. – Заявки на эти привилегии мы ещё не успели подать.

– Отлично, просто отлично, – потёр руки генерал. – Вот что. Сейчас вы быстро говорите мне о самых необходимых вам вещах… Что?

Увидел мою многозначительную улыбку и осёкся. Переспросил:

– Что-то не так?

– Всё так, ваше высокопревосходительство. Первым делом мне нужен бензин и масло в мотор. Бензин обычный, в банках, всего нужно шесть банок. Масло то, что в автомобильные моторы заливают. Нужно будет обязательно поменять перед вылетом. Что ещё? Хорошо бы было пошить у местных шорников кожаный лётный комбинезон и шлем. В этом, сами понимаете, летать совсем неудобно. Ещё…

– Постойте, – опешил генерал. Помолчал, прищурился, осмотрел внимательно меня с ног до головы, хмыкнул весело. – Признайтесь, всё это вы только что придумали? Или у вас давно был нужный список подготовлен?

– Нет, никаких списков я не придумывал, – в отрицательном жесте мотнул головой. – Вы предложили, я высказал свои основные желания. Могу продолжать?

– А вы очень предприимчивый молодой человек. Основные, это ж надо! – рассмеялся генерал. – И решительный. Этим вы мне и нравитесь! Решено, сегодня остаётесь у меня. Продолжать более не нужно, я вас понял, список своих желаний продиктуете адъютанту.

Высунулся из кабины, приказал тут же подскочившему к самолёту офицеру:

– Князь вам надиктует, что ему потребно, вы подробно запишите и сегодня же постараетесь исполнить. Что там у нас дальше по плану?

– Праздничный обед в доме градоначальника по случаю прибытия, – глянул в мою сторону, – важных гостей. Потом гуляния, фейерверки, ужин и отдых. Утром все прощаются с отважными воздухоплавателями, и вы возвращаетесь к прежним делам.

– Хорошо, хорошо, – остановил офицера генерал, поморщился, отвернулся, подмигнул мне и доверительным тоном проговорил вполголоса: – Видишь, сколько всего напланировано? А ты улетать собрался…

– Так в столице ждут, – попробовал возразить, настоять на своём, но был тут же оборван.

– Подождут! – и генерал тут же повернулся к адъютанту: – Телеграфируйте… Или нет, лучше я сам позвоню в Петербург, перенесу вашу, как вы говорите, торжественную встречу на… Завтра? Нет, на послезавтра. Сегодня, так и быть, предоставлю вам увольнительную, гуляйте, пока молодой. А завтра я вас приглашаю на доверительный разговор по этим вашим изобретениям. Полагаю, они не только нам, артиллеристам, они всей Русской армии очень по нраву придутся. И не возражайте, молодой человек! Поверьте старику, так всем лучше будет. Заодно за это время все свои желания удовлетворите. Договорились?

Кивнул в ответ. А что тут сделаешь?

– Хорошо. С этим разобрались. Задиктуйте свои пожелания Александру Фёдоровичу, а я пока с градоначальником переговорю. Побудете моим гостем, окажу вам эту честь, так и быть, – и лихо подмигнул мне, хитрован. Тут же построжел лицом, обратился к адъютанту: – Александр Фёдорович, вы уж постарайтесь побыстрее управиться. И коляску к самолёту подгоните. Нечего князю своим видом праздную публику тешить.

– Как же так? – удивился. – Они же все ради меня сегодня собрались?

– Ну, не все, не обольщайтесь. Абсолютное большинство собралось ради развлечения. Скучно им, видите ли, на отдыхе. Мои офицеры уже несколько дней из лагерей ни ногой, бальная зала офицерского собрания пустует, вот они и ищут любую замену. Садитесь сразу в коляску, не сомневайтесь. Александр Фёдорович, полагаюсь на вас, закончите здесь и сразу ко мне. Поедем домой, у нас ещё дел много…

А я не спешу выполнять просьбу, потому что как раз сейчас увидел переминающихся с ноги на ногу полицейских во главе с знакомым мне Лапушкиным.

– Что такое? – заметил мою заминку генерал, оглянулся. – Что нужно?

– Приставлены господином полицмейстером охранять самолёт, ваше высокоблагородие! – вытянулся и доложил Лапушкин.

– Молодцы! – снизошёл до похвалы генерал, понравилось ему усердие городового. – И смотрите мне! Чтобы ночью не спали!

– Никак нет, ваше превосходительство! – пучит глаза городовой.

– То-то, – отворачивается генерал.

А я мановением руки подзываю серьёзного и важного от оказанного ему доверия полицейского к себе поближе и тихим голосом рассказываю ему о произошедшей в Пскове диверсии. Лапушкин проникается и обещает «бдить в оба глаза»…

Задиктовать-то я всё задиктовал, да только офицер очень уж удивлённым после этого выглядел. Подъехали за генералом, градоначальник обернулся, мне полушутя указательным пальцем погрозил и, прихватив Паньшина под локоток, уволок того в сторону. Полагаю, чтобы не сбежал вместе со мной. В ответ на его отчаянно-жалобный взгляд пожал плечами – мол, ничего не могу поделать, отдувайтесь за двоих, Александр Карлович. И сразу же отвернулся. Он у нас господин столичный, закалённый, к обществу привычный, пусть поработает в своей среде. Опять же лишняя популярность ещё никому не навредила…

– Всё записали, Александр Фёдорович? – генерал залез в коляску, отдышался и только тогда задал этот вопрос. Меня пока проигнорировал. – Что вы плечами, словно барышня на выданье, пожимаете. Ну-ка, показывайте, что вас так смутило?

Пробежался глазами по списку, хмыкнул, поднял на меня глаза:

– Однако умеете вы удивлять, князь. Интересные у вас пожелания. Ну да ладно, уж коли обещал, так сделаю. Передайте паспорт Александру Фёдоровичу, он всё устроит.

Подождал, с интересом понаблюдал, как я из внутреннего кармана куртки документы вытаскиваю, как от тоненькой пачечки бумаг отделяю нужную. И только потом приказал адъютанту:

– Шорников мерки снимать ко мне пригласите. Так лучше будет. Думаю, отказаться никто из них не посмеет. Взамен же пообещайте им что-нибудь… Заказы разместить на упряжь или ещё что. Сами придумаете…

* * *

Поздним вечером по местным меркам и очень поздней ночью по моим собственным я с гудящей головой и подрагивающими ногами наконец-то добрался до кровати. Вот и закончился этот длинный день! Из всех сегодняшних событий самой большой неожиданностью для меня явилось то, что генерал мой оказался не кем иным, как начальником моего будущего училища!

А тот полковник, что за их спинами маячил и скромным прикидывался, великий князь Сергей Михайлович…

Просидеть за столом во время обеда они мне не позволили. Как сказал мой будущий начальник – протереть штаны на, пардон, заднице, вы ещё успеете, князь. Дерзайте, пока молодой, пока есть силы и желания. Не уподобляйтесь некоторым когда-то блестящим и подающим великолепные надежды офицерам, променявшим военную службу на лакированный паркет бальных залов, звуки мазурки и такой вот обильный стол в окружении сонма вздыхающих и млеющих от блеска золотых погон барышень!

Услышав такое, никто бы не усидел на месте. Намёк понятен. Подхватился и я.

Признаться, мне уже и самому надоело находиться в центре пристального внимания окружающего общества. Отвечать на глупые и пустые вопросы, выслушивать восхищённые охи и испуганные ахи, ловить раздражённые и завистливые взгляды ухажёров и кавалеров изнеженных дам и барышень. Хорошо ещё, что то ли в силу моих младых лет, то ли из опасения вызвать гнев моего высокого покровителя до поединков дело не дошло…

И постоянно ссылаться на свой молодой возраст и занятость в тех случаях, когда мне между делом дамы хорошо за тридцать намекали на встречу tête-à-tête. Прятали глаза за веерами, поглядывали томными взглядами поверх своих опахал и никак не принимали вежливого отказа.

Я уж и не знал, как мне от них отбиваться. Хамить и посылать ни в коем случае нельзя – не простит мне местное светское общество такого поведения. И до столичных салонов слухи быстро дойдут, тут же половина дачников. А другая половина – жёны и дочери офицеров, проходящих практику в летних лагерях.

Поэтому отбивался, как мог, постоянно перемещаясь из одного угла в другой, стоило лишь заметить приближающийся ко мне очередной ударный авианосец. Почему именно такой носитель? Так в кильватере у него подобных дамочек целый шлейф тянется! Были ещё и другие, зрелые матроны с дочерями, моментально заметившие и оценившее участие Валевачева в моём нынешнем благоденствии.

От этих не спрячешься. И от приглашений на очередной тур вальса или ещё какой другой танец здесь не приня-то было отказываться. Поэтому и танцевал, и развлекал занимательными историями девушек. Даже вошёл во вкус, расчирикался, распетушился. А кто бы удержался, когда вокруг столько замечательных юных прелестниц? И все смотрят на тебя восхищёнными взглядами, каждое твоё слово ловят. Умом понимаю, что это им задача такая поставлена – расположить к себе возможно перспективного молодого человека. И время такое, когда собственные желания идут побоку, когда во главе всего стоит слово родительское. А всё равно приятно, но голову старался держать холодной, а эмоции под контролем.

Только особо говорить мне с ними не о чем. Ну не о конструкции же самолёта и о его технических характеристиках? Хотя, не скрою, на удивление, были и такие вопросы. Этих девушек взял на заметку – почему бы и не присмотреться к ним? Они же поняли, что на самом деле мне интересно? А не все эти разговоры о заграничной моде, о популярных среди аристократии курортных местах, столичных сплетнях и прочее, прочее. Опять же, все они, за редким исключением, столичные барышни, сюда приехали на лето, поэтому такие знакомства мне не помешают в любом случае…

Адъютант Валевачева заявился с утра пораньше, когда за окном белая ночь только-только начала перерастать в ранний рассвет. И очень удивился, застав меня не в кровати, а за физическими упражнениями.

Негромкий, но настойчивый стук в дверь раздался, когда я к отжиманиям приступил. Пришлось прерваться на секунду и разрешить гостю входить. Прекращать упражнение и не подумал, у меня свой график.

– Доброе утро, Александр Фёдорович! – первым поприветствовал раннего гостя.

Адъютант спохватился сразу же, растерянное удивление сменилось лёгкой одобрительной улыбкой:

– Николай Дмитриевич, через полчаса у нас завтрак. Прошу не задерживаться, Степан Прокопьевич не жалует опоздавших.

– Да я уже почти закончил, – пропыхтел, в который уже раз отжимаясь от пола. – Где здесь туалетная комната, Александр Фёдорович? Не соблаговолите ли подсказать?

– Налево по коридору до конца. По правую руку будет дверь, за ней найдёте искомое. Да, Степан Прокопьевич распорядился приготовить для вас все туалетные принадлежности. Так что можете оными не беспокоиться.

– Благодарю, – закончил упражнения и остался стоять в планке.

– Честь имею, – офицер щёлкнул каблуками начищенных до зеркального блеска сапог и откланялся, прикрыл за собой дверь.

Ну и мне пора собираться. Пока то, сё, пока умоюсь… Хорошо ещё, что бриться не нужно, пушок лёгкий на щеках. И сбривать его не стану, некуда мне спешить. Ежеутреннее бритьё ещё успеет здорово надоесть…

После вчерашних обильных разносолов в доме градоначальника утренний завтрак показался бедным. Вначале. Простая каша, правда, с мясом, хлеб и чай. Но этого хватило за глаза, быстро наелся. Генерал в самом начале завтрака всё косился, наверняка ждал, что начну привередничать, но не дождался. Уж не знаю, разочаровал я его или нет, но кашу уплетал за обе щеки, и не интересно мне было, кто там за мной в этот момент наблюдает. Не отбирают, и это главное.

Сразу же после завтрака проследовали в кабинет и предметно поговорили. Но до начала разговора генерал выдвинул ящик письменного стола. Кстати, удивило нахождение на нём телефонного аппарата!

Так вот, выдвинул ящик и выложил на стол почти всё, что я просил. На мой ответный вопросительный взгляд проинформировал:

– После полудня приедут шорники, привезут всё заказанное.

– Неужели успеют? – охнул.

– А куда они денутся? – теперь пришла пора удивляться генералу. – Интересно? Потом в своей комнате рассмотрите. Надеюсь, не разочаруете меня, не нужно учить вас обращению с оружием?

– Не нужно, – отвёл взгляд от разложенных на столе игрушек, ответил со всей твёрдостью.

– Славно. Александр Фёдорович, прикажите унести всё это в комнату его светлости.

Спокойно дождался, когда за адъютантом закроется дверь, и предложил мне присесть:

– Не стесняйтесь, Николай Дмитриевич, подходите ближе. Вернётся Александр Фёдорович, и начнём. Вот вам стул, присаживайтесь поудобнее. Разговор нам предстоит длинный. А, кстати, как вам вчерашний бал у градоначальника? Признаюсь, наблюдал за вами. И не я один этим занимался, как вы понимаете. Удивили меня, не ожидал настолько взвешенного поведения от столь молодого человека. Мои юнкера обязательно бы что-нибудь отчебучили, не удержались бы от шалостей.

– Бал как бал, – пожал плечами. Взглянул на хмыкнувшего генерала, ещё раз пожал плечами и уточнил: – Если бы не все эти охотницы и любительницы молоденьких юношей, то было бы вообще замечательно.

– А девицы своим вниманием не докучали?

– А что девицы? Даже приятно было столь пристальное внимание к моей скромной персоне, – постарался убрать с лица все эмоции и произнести это спокойно.

– Интересный вы человек, Николай Дмитриевич! Гляжу на вас и вижу перед собой очень молодого человека. А как начинаете говорить, так и представляю в собеседниках зрелого мужчину. А вот и Александр Фёдорович! Доставайте свой ежедневник и приготовьтесь записывать.

И сразу же обратился ко мне, даже не подождал, пока вошедший адъютант приготовится:

– Николай Дмитриевич, расскажите подробно о своих предложениях по фотографии и бросанию бомб с самолёта. Что вы усмехаетесь? Я в чём-то ошибся? Что-то не то сказал?

– Если и ошиблись, то большой роли это не играет, – успокоил собеседника. – А усмехаюсь, потому что собирался сначала получить привилегии на эти мои изобретения и только потом пробовать внедрять их в войска.

– Вот то, о чём я вам говорил с самого начала, – генерал повернул голову и кивнул адъютанту. И тут же развернулся лицом ко мне. – Никто из моих юнкеров… Да что там юнкеров! Большинство выпускников училища и даже многие и многие действующие офицеры не способны настолько точно и ясно выражать свои мысли! Кто занимался вашим образованием, Николай Дмитриевич? Наверняка кто-то из отставных офицеров весьма немаленького звания и соответствующей должности?

– Возможно, – уклонился от ответа. Не говорить же ему правду?

– Тогда уверяю вас, что разговор наш неофициальный, я лишь хочу разобраться с вашими вчерашними предложениями. И ни в коем случае не собираюсь отнимать у вас, боже упаси, ваши изобретения! Признаться, они меня очень заинтересовали применительно к военному делу.

– Если так, то я готов рассказать вам не только об этом, но и ещё кое о чём. Что может поспособствовать усилению боевой возможности не только артиллерии, но и всех вооружённых сил!

– Смелое заявление, молодой человек, очень смелое. Впрочем, после вчерашней эффектной демонстрации я уже ничему не стану удивляться. Начинайте рассказывать, не тяните.

Ну я и рассказал о развитии авиации в своей реальности, постарался аккуратно наложить её на настоящую. Или не наложить, а адаптировать. Как видел и думал, так и сделал. О чём конкретно рассказывал? О переброске войск с одного участка фронта на другой, о доставке к местам сражений боеприпасов, о вывозе раненых, о фоторазведке и бомбометании и даже о воздушных боях!

– Полагаете, вы этого сможете добиться? – задумчивым голосом спросил генерал.

– Не завтра, и даже не через год, и не через десять, – улыбнулся еле заметно. – Кое-что сделаю быстро, над чем-то придётся работать очень долго и упорно.

– Вы всё записали? – обернулся генерал к адъютанту.

– Так точно, – кивнул офицер.

– Тогда поехали! – и отодвинул стул, вскочил на ноги.

– Куда? – подскочил и я.

– К вашему самолёту. Покажете мне на месте, как вы всё это собираетесь делать…

Глава 5

Одним показом дело не ограничилось…

– Всё, что вы мне рассказываете, конечно, очень интересно, но пока своими глазами хоть какой-то положительный результат не увижу, не поверю! – явно проверяет меня «на вшивость» Валевачев.

– Так какие проблемы? – нарочито театрально удивляюсь и развожу руки в стороны в понятном всем жесте. Провожаю глазами удаляющийся от нас ночной караул и возвращаюсь к разговору. – Насколько я вижу, ваши приказы выполняются с великим тщанием и очень быстро. Прикажите изготовить вот такую штуку и доставить её сюда.

Протягиваю простейший рисунок, над которым я вчера минут пять корпел. Как в дом к генералу приехали, в выделенную мне для отдыха комнатку ушёл и первым делом не на кровать упал, не умываться побежал, а в творчество ударился. После нашего совместного полёта предвидел продолжение бомбометания и фотографирования. Ну и нарисовал металлический кронштейн, который можно к кабине самолёта четырьмя шурупами прикрутить. На другом конце кронштейна можно прикрепить или камеру в боксе или подвесить бомбу. Защёлка самая простая, нажимного действия. Вставил в ушки чеку, зафиксировал предмет. Дёрнул за верёвочку из кабины, сработал или затвор фотокамеры, или сбросили бомбу. Смотря что подвесим, само собой. Да что я рассказываю, элементарная вещь, любому маломальски подкованному технически человеку понятна!

Генерал согласился, перепоручил адъютанту проследить за срочным выполнением заказа в артиллерийских мастерских. А меня в который уже раз принялся расспрашивать о том, какие именно я собираюсь строить самолёты. И когда, главное. Правда, перед этим распорядился публику от самолёта ещё дальше убрать. И, пока оцепление из полицейских выполняло распоряжение военного начальства, молчал.

– Мне же сначала училище закончить нужно, – напоминаю генералу о своём молодом возрасте.

– А ведь верно! – спохватывается Степан Прокопьевич. – Всё время забываю о вашем возрасте. Пока разговариваем, вижу перед собой знающего и умудрённого жизнью человека. Да, тут вы правы, без училища вам нельзя! Хотя есть варианты. Вы, к примеру, как к точным наукам относитесь?

– С превеликим почтением, ваше высокопревосходительство, – ни капли не приукрашиваю.

– Это правильно… – серьёзный тон генерала предвещает какие-то пакости.

Подобрался, приготовился…

– А как вы отнесётесь к тому факту, если я вас сейчас немного, самую малость, проэкзаменую?

– Положительно! – воскликнул. И постарался, чтобы в моём голосе энтузиазма было побольше.

А что я теряю? Да ничего! Если на все вопросы отвечу, то наверняка последуют какие-то преференции и предложения. В свете последнего разговора они не могут быть ничего не значащей ерундой. Ну а если срежусь, то тоже ничего страшного. Всё равно впереди вступительные экзамены. А они уж наверняка всяко посерьёзнее и пострашнее нынешних вопросов будут…

Что сказать? На кое-какие вопросы ответил с грехом пополам, где-то справился на «отлично», кое-какие вообще пропустил. Даже вполне прилично поговорил на французском и немецком, за что особое спасибо моим учителям! Насчёт тех, на которые так и не смог найти правильных ответов, поступил просто – пришлось признаться в недавних проблемах с памятью. Мне от такого признания не горячо и не холодно, а польза может большая получиться.

– Вы хотите меня уверить, что два месяца назад упали с крыши и потеряли полностью память? – удивился генерал. – Сколько вы лежали в постели, говорите? Неделю? Верится с трудом, что у вас были настолько серьёзные травмы. Ну да я не врач, спорить с поставленным диагнозом не буду. Учителей нанимали, самостоятельно занимались? Однако, согласитесь, за оставшееся до нашей встречи время просто невозможно восстановить такой багаж знаний. Нет, где-то вы хитрите, что-то утаиваете от меня. Ну да это ваше право.

Валевачев замолчал, задумался. Понятно, о чём, насчёт меня что-то прикидывает в уме. А я что? Думаете, переживал? Ни в коем случае! Чему суждено случиться, того не миновать, такой уж я фаталист. Стою смирно и жду, когда его высокопревосходительство соизволит из раздумий выйти.

– Хорошо! Принимаю вашу версию. Тем более всё это можно очень просто проверить. Когда, вы говорите, возвращается в столицу ваш отец?

– Как раз к моменту начала сдачи приёмных экзаменов в училище! – без задержки отрапортовал.

– Как только вернётся, прошу передать моё приглашение совместно отобедать у меня, – и тут же добавил, упреждая мой вопрос: – Он неоднократно бывал в моём доме, уточнять адрес не нужно.

– Понял. Обязательно передам!

– Передайте, князь, обязательно передайте. По приезду первым делом ко мне. Отказа и отговорок я не приемлю! Что же касается вас, – генерал положил руку на кабину, провёл кончиками пальцев по её некрашеной поверхности. – Можете считать себя принятым. Приёмной комиссии я скажу, что лично принял у вас экзамены по всем дисциплинам. Экзаменационный лист я заполню и попрошу Александра Фёдоровича передать его в секретариат.

– Благодарю, – ошарашенно проговорил. Ждал чего-то подобного, не скрою, но всё равно получилось очень неожиданно. И приятно, что уж там говорить.

– Не нужно благодарности, я выполняю свой долг. Слухи среди кандидатов, да и не только кандидатов, конечно, поползут, но вас же это не пугает? Нет? – увидел мою усмешку и тоже в ответ улыбнулся. – И правильно! Признаться, уверен, что вы ещё прославите наше училище своими изобретениями, и мы все будем гордиться, что когда-то в его стенах учился такой…

Валевачев и до этого пристально смотрел мне прямо в глаза, как будто в душу старался проникнуть, но тут на миг отвернулся, прервался, сделал паузу…

– Гений? – не удержался, попытался шуткой разрядить ситуацию.

– Может быть, и гений, – не принял шутки генерал. – Вам бы не в нашем училище учиться, а в Инженерной Академии. Но, к сожалению, какие бы великие надежды вы ни подавали, а под условия приёма им не подходите. Но не расстраивайтесь, отучитесь у нас два года, выберете минимальный ценз по выслуге, и я лично буду ходатайствовать перед Евграфом Семёновичем о вашем к ним зачислении…

Говорили мы ещё много о чём. В основном разговор шёл об авиации, очень уж понравилось Степану Прокопьевичу на самолёте летать. Кстати, между делом из артиллерийских мастерских приехали на пролётке два нижних чина, привезли наскоро, но очень аккуратно выполненный кронштейн-треугольник с простейшим механизмом сброса. Тут же унтера по месту его подогнали, прикрутили к кабине с правой стороны чуть позади дверного проёма, просверлили коловоротом отверстие в боковине, протянули шнур, подвесили имитацию бомбы, изготовленную из плотного брезентового мешка с песком, и проверили работу механизма сброса. Мы далеко не отходили, присматривали за всеми манипуляциями, генерал не удержался от соблазна, залез на пассажирское сиденье и лично несколько раз сильно дёрнул за шнурок. И правильно, ему же с этим оборудованием работать!

Заметно было, что остался доволен. Что и подтвердил тут же:

– И вы вот это за ночь придумали? Чтобы для меня демонстрацию провести? Замечательно! Просто замечательно! Обязательно укажу в рапорте об этом факте!

– В каком рапорте? – удивился я. Отвлёкся, потому что как раз разговаривал с мастерами о выполненной работе.

– А вы думаете, я с вами второй день по собственному желанию рядом нахожусь? Или мне больше делать нечего? – признался Валевачев, проверяя пальцами натяжку шнура сброса. Спохватился, что это несколько грубо прозвучало, и тут же поправил сам себя: – Вчера провёл продолжительный разговор с генералом от артиллерии, членом Государственного Совета Михаилом Егоровичем Альтфатером и доложил ему о вашем прилёте. А также обо всём, что вы мне предварительно продемонстрировали. Полагаю, что мой доклад тут же ушёл наверх, потому что утром последовал очень ранний звонок, и мне было предложено оказать вам всяческое содействие и провести все испытания, которые я сочту нужными.

– А как же перелёт в столицу? – растерялся я от таких новостей. Не ожидал ничего подобного просто.

– А какая вам разница, когда лететь? Полетите не сегодня, а завтра. И ничего не изменится. Столица подождёт…

Мысленно развёл руками, вздохнул, смиряясь с неизбежным, и согласился. А куда денешься…

– А за самолёт не переживайте, – заметил Степан Прокопьевич, что не понравилось мне, как кабину новыми отверстиями попортили. – Это уже не ваши проблемы. Главное Управление решило выкупить у вас ваше изобретение.

В первый момент несколько растерялся от такой новости. Собрался было отказать – у меня на этот самолёт столько планов! Он мне должен отличную рекламу сделать. Да вовремя одумался – реклама у меня и так будет замечательная. А самолёт нужно продавать, раз его готовы у меня забрать. Совсем недавно же голову ломал, где и как его хранить? А решение вот оно, само появилось…

Всё, что не делается, делается к лучшему. Избитая вроде бы фраза, а насколько жизненная…

Опасался, выдержит ли нагрузку возвратная пружина замка, а то генерал всё не останавливается, за верёвочку продолжает дёргать. Понравилось ему, как запорный штырь ходит. Но младший урядник со всей ответственностью тут же заверил, что у них в артиллерии всё надёжно.

Валевачев услышал и наконец-то оставил верёвку в покое, отошёл в сторону и даже руки за спину заложил, принял независимый вид.

Заодно привезли и комплект колодок под колёса. Уже с привязанными к ним пеньковыми верёвками. И даже бобышки деревянные умудрились выточить, просверлить в них отверстия и привязать на свободных концах верёвок. А ведь я упустил этот момент, а они сообразили, додумались. Эх, мне бы таких в помощники, мы бы таких дел наворотили!

И внутренний голос тут же подвякнул: «вместе со всеми мастерскими!»

Как будто специально подгадал, подъехал и Александр Фёдорович с фотографом.

– К сожалению, нет у нас своей камеры, – ответил на мой невысказанный вопрос и передал фотографа в руки унтеров.

– А этим-то что здесь понадобилось? – поморщился генерал.

Оглянулся, а к нам кортеж из нескольких колясок подъезжает.

– Это кто? – спросил.

– Городской голова со свитой! Иван Васильевич Якшинский пожаловал. Да не один! Вон во второй коляске и председатель уездной земской управы с вашим адвокатом о чём-то горячо беседуют, – откликнулся Валевачев. И тут же начал быстро инструктировать меня. – Проснулись, сони. Вы, коли предложат их покатать, ни в коем случае не соглашайтесь! Если упрутся, отсылайте всех недовольных ко мне или сошлитесь на уговор с Главным Артиллерийским Управлением. Городского голову господина Якшинского я сразу возьму на себя…

Пока унтера возились с подгонкой крепежа фотоаппарата на те же проушины, то и дело отгоняя прочь суетившегося и постоянно лезущего под руку фотографа, адъютант вполголоса докладывал генералу:

– Не согласился продать, сукин сын! Как ни уговаривал, какие только деньги не предлагал, а всё зря.

– Почему? – оглянулся на суетящегося вокруг мастеров фотографа Валевачев.

– Так за новым нужно или в столицу ехать, или выписывать из-за границы. А это время! Уверяет, подлец, что за это время больше заработает, чем я предложил!

– Ну так предложили бы больше, – нахмурился генерал и покосился на остановившийся чуть поодаль колясочный кортеж.

– Никак нельзя, Степан Прокопьевич, – не стушевался офицер. – Деньги подотчётные. Статьи на подобную покупку нет, никак нельзя вам на себя такую растрату вешать.

– Хорошо, хорошо, понимаю. Всё вы правильно сделали. Но на следующий год чтобы такая статья у нас в расходах была! Сколько вы пообещали за аренду фотоаппарата? Кстати, снимки тоже он проявлять будет?

– А кто же ещё, – вздохнул адъютант и замялся, не стал отвечать, покосился на меня. Тоже мне, нашли секреты. – Кажется, они уже закончили? Нужно пойти принять работу. Князь, не отвлекайтесь!

Пошли и приняли. Залез в кабину, сначала сброс имитатора несколько раз проверили, потом камеру прикрепили на освободившееся место, затвором пощёлкали. Фотограф всё порывался в самолёт залезть, тоже в небо рвался. Да генерал его сразу осадил:

– Нечего тебе там делать! Дело секретное. Надо бы о таком странном желании в контрразведку сообщить, пусть проверят, что ты за человек такой, откуда интерес появился к государственным тайнам?

– Нет у меня никакого такого интереса! – отступил назад фотограф. Пригнулся, пробормотал: – За своё личное имущество переживаю!

– Не переживай, – отмахнулся генерал. – Случись что, выделю тебе денег на новый аппарат. А пока не стой, показывай, на что тут нужно будет нажимать? Погоди!

Обернулся к адъютанту:

– Александр Фёдорович, присмотрите за господином фотографом, не отпускайте его от себя. Сразу же после полёта пусть забирает свою камеру и отвезите его в мастерскую. И дождитесь снимков обязательно!

А мне этого фотографа даже жалко стало – человек в небо рвался, а его взяли и осадили, приземлили. Забота о собственном имуществе это так, отговорки, понятно же. Вот так и рушатся мечты. А вдруг мы, наша держава то есть, в лице этого энтузиаста лишилась будущего замечательного пилота?

Как раз в этот момент и подошла к нам свита городского головы во главе с ним самим, пришлось прервать тренировку.

Паньшин опухший, глаза от солнечного света прячет. Заметно, что тяжко бедолаге, натанцевался вчера до упаду.

Валевачев сразу подхватил Якшинского под локоток, заговорил, увлёк в сторону, расхвалил за вчерашний роскошный приём. А купец и размяк от генеральской похвалы. Пусть и голова, но купец же, а тут такой генерал. Из столицы!

Паньшину тяжко-тяжко, а услышал каким-то образом наш разговор о новом самолёте, подошёл, извинился за отсутствие и тихонько спросил о новостях. Скрывать ничего не стал, рассказал всё, что сегодня услышал. Адвокат тут же забыл о здоровье, возбудился неимоверно:

– Вы никаких утвердительных ответов не давали, Николай Дмитриевич?

Обрадовался, стоило только его в этом заверить, и тут же поскакал к генералу с градоначальником отстаивать наши совместные интересы.

Минут через пятнадцать, когда я уже устал отвечать на настойчивые вопросы местного купечества и дворянства, вернулся раздражённый генерал. Взмахом руки спровадил зевак прочь, приказал адъютанту никого не подпускать к самолёту и усмехнулся:

– Ну и злой же юрист у вас, князь. И толковый. Чуть было последнее у меня не вырвал! Насилу отбился. Но предварительно договорились. Сегодня же подпишем с вами необходимые бумаги о сотрудничестве и намерениях. А сейчас давайте поскорее взлетать, а то ваш Александр Карлович явно что-то ещё замыслил.

Рассмеялся в ответ и согласился. Первым делом на кронштейн установили камеру, зарядили и загрузили на пол кабины несколько мешков-имитаторов бомб. Накинул куртку, посмотрел на генерала. Валевачев поймал мой вопросительный взгляд, увидел кожанку и ожидаемо отказался от одёжки, помотал головой. Понятно. Положил её назад, в багажный отсек. Ещё раз оглянулся на деревья, посмотрел, в каком направлении верхушки клонятся. Облизал указательный палец и поднял его над головой. На любопытно-вопросительный взгляд генерала ответил:

– Ветер определяю…

Уселись сами, застегнул привязные ремни пассажиру и себе. Предварительно под колёса унтера новые колодки установили под моим чутким руководством. Валевачев всё косился на них, лоб морщил. Наверняка уже прикидывал, где их можно использовать. Ну-ну, не один я этот интерес заметил, Паньшин его тоже засёк. Надеюсь, выгоду не упустит и первым делом по прибытию в столицу помчится в патентное бюро подавать заявки на привилегии. Что удивительно, так это мгновенное протрезвление юриста. Стоило только образоваться неотложным делам, как тут же о похмелье забыл.

Никого из помощников не стал озадачивать держать хвост. Проверю, сработают ли на практике новые приспособления? Как раз к этому моменту и улица освободилась. Можно запускаться. Дал отмашку Паньшину, тот к винту кинулся, ухватился обеими руками, крутнул раз, другой и отскочил в сторону. Запустились.

Затарахтел мотор, застрекотал, винт раскрутился, свежим прохладным воздухом в кабине потянуло.

Прогрел мотор, оглянулся по сторонам, нет ли рядом с самолётом посторонних, и показал Паньшину новую команду на уборку колодок. Адвокат сначала не сообразил, что я от него хочу, пришлось пальцем вниз показывать, на колёса. Дошло, подбежал, подхватил верёвку, потянул и не справился. Дёрнул сильнее, колодки и вылетели! Паньшин от неожиданности не удержался на ногах, упал на спину, распластался на земле, словно лягуха.

Всё это краем глаза видел, потому что уже медленно покатились вперёд. Добавил оборотов, послушал, как мотор откликнулся, удовлетворился его звуком и уверенно толкнул до упора вперёд рычаг управления двигателем.

Уверенно разогнались, педалькой боковой ветерок парировал, оторвались от земли и перешли в набор высоты. Тут уже креном прикрылся, потому что сносить на деревья и дома начало понемногу.

Так и прошли в наборе высоты над городом. Курс сразу взял на полигон, нечего просто так бензин жечь и ресурс мотора выбивать.

И всё время на генерала краем глаза кошусь – интересно мне, когда же он фотографировать будет?

О, рукой дёрнул! Да сильно так, что я за целостность верёвки обеспокоился. Не порвал бы. За фотоагрегат не волновался от слова «вообще» Если и сломает затвор, то платить фотографу сам будет. Это все слышали.

Что хоть сфотографировал? Вниз глянул, а это он свой собственный дом снял! Да и ладно, мне-то какая разница? Лишь бы снимок получился.

Кричит:

– Снимаем камеру?

Отвечать не стал, кивнул утвердительно. Степан Прокопьевич дверку приоткрыл, потянулся за камерой, а дверку потоком обратно к проёму прижало, руку ему придавило. Скорость невеликая, так что не очень больно, просто неприятно. На себе сколько раз уже проверял, знаю, о чём говорю. Вторая попытка оказалась более успешной. Валевачев не растерялся, сообразил быстро – приоткрыл дверь и ногу в проём выставил, не дал ей обратно закрыться.

Потянулся за камерой, а привязные ремни не пускают! Оглянулся на меня, в глазах вопрос. А я тоже в сомнении – отстёгивать его или нет? Ладно бы сам эту процедуру проделывал, мне не так страшно, а генералу? Случись что… Нет, о таком исходе лучше не думать!

А генерал уже всё решил за меня. Отстегнулся, уверенными движениями отсоединил камеру, благо проделать это можно было одним движением, и перетащил её за своё сиденье в багажный отсек. Тут же подвесил на кронштейн имитацию бомбы, проверил-подёргал, как она держится, и убрал ногу из проёма. Дверка сама захлопнулась…

Поднялся до двухсот метров, выше решил не забираться. А на полигоне нас уже ждали…

– Сначала так пролетим, без сброса! – командует генерал. – Где-то тут должна палатка стоять с белым крестом на крыше.

Понятно. Подсуетились уже. Что её искать? Вон она, родимая, привычного грязно-зелёного цвета прямо в центре перепаханного разрывами поля стоит. Издалека её увидел. Прошли прямо над ней. Военных внизу море. Все собрались. И стоят вокруг палатки, черти. Неужели ни до кого не доходит, что мы и промахнуться можем?

Головой кручу по сторонам, пытаюсь ветер определить, и никак не получается! Нет тут деревьев, всё выкорчевано взрывами. И кустов никаких нет, и даже пыли! И как быть? Промазать никак нельзя!

Развернулся над краем полигона, встал на обратный курс, а сам головой по сторонам кручу, должно же что-нибудь подсказать направление и силу ветра? Можно, конечно, по тому, что на взлёте был, прикинуть, но это неточно будет. То у земли, а то на высоте – разница есть.

Уже и над палаткой пролетели, генерал чуть было без команды за шнурок не дёрнул, да я вовремя спохватился, успел его остановить.

– Почему? – кричит.

– Нужно сначала ветер определить, – отвечаю.

И Валевачев понятливо кивает. Летим прежним курсом, возвращаемся к началу полигона. И тут, чудо, на подъездной дороге какая-то коляска показалась! Пылит, катится к въездному шлагбауму, останавливается рядом с полосатой будкой. Есть направление ветра! Подвернул он, немного отличается от того, что на взлёте был.

Разворачиваюсь на палатку, кричу Степану Прокопьевичу, забывая, что он уже мой начальник, что генерал целый, командую во весь голос:

– Выходим на боевой курс. Момент сброса только по приказу! Как крикну, так дёрните за шнур. Понятно?

– Так точно! – оглушительно гаркает Валевачев и старательно выпучивает глаза – Слушаюсь, ваша светлость! Разрешите выполнять?

Смотрю на него недоумённо, потом соображаю, до меня доходит комизм ситуации, и я не выдерживаю, смеюсь. И генерал тут же подхватывает мой смех, заливисто хохочет…

Глава 6

А бомбить мы сейчас с пикирования будем! Нужно сразу покорить генерала, ошеломить. Испугать не испугаю, он человек военный, характером крепкий и закалённый в боях, но так лучше запомнится.

Простеньким пилотажем бы ещё закрепить эмоции, но нельзя. Чем дальше, тем более свободно себя чувствую в этом самолёте и уже на практике проверил, какие вольности он может позволить пилоту, а какие нет. Но кроме виражей, змейки, пологого планирования с таким же плавным выводом из него не рискнул бы ничего выполнять. Не то чтобы опасаюсь, но… Да что но! Буду честен сам с собой, ещё как опасаюсь! И стараюсь никогда и ни при каких условиях не забывать, из каких материалов собрана эта конструкция. Стоит только чуть-чуть при каком-нибудь манёвре превысить перегрузку, как отчётливый скрип конструкции планера в ответ тут же остужает горячую голову и на корню гасит любое воздушное хулиганство.

Мог бы сделать самолёт попрочнее? Мог! Если бы мотор был мощнее. А с этим слабосилком приходилось всеми силами бороться за вес, уменьшать его в каждой детали. Рейку на продольный и поперечный набор планера делать меньшего сечения, вместо фанеры использовать самодельную клеенную из двух слоёв шпона обшивку. Ну и так далее. Ну и как следствие, вся эта экономия значительно снизила прочность.

Так что только виражи и ничего более!

Бросать бомбу с высоты – рутина, ни всплеска эмоций, ничего. А если с пикирования, то тут будет полный набор острых ощущений. И почти резкое снижение, и набегающая земля, соответственно и нарастающий страх будет присутствовать и прогрессировать в зависимости от приближения к земле. Ну и про сам сброс с выводом из пикирования забывать не стоит! Эмоций куча! Надолго запомнит генерал эти лужские полёты, так думаю.

Тут ещё один немаловажный фактор имеется – заодно отгоним прочь любопытствующую публику. Ишь, столпились у палатки, как будто места на полигоне больше нет. А почему так вышло? Да потому, что не проинструктировали их, как нужно себя вести при проведении учебных бомбометаний и где находиться на земле. Есть тут и моя долька вины. Уж я-то, в отличие от всех остальных, прекрасно знаю всю эту кухню, но почему-то не сообразил подсказать генералу. Ну да ладно, что себя корить попусту, случилось уже, не переиграешь. Но на будущее надо обязательно написать наставления для полигонов. Нет, не так. Не наставления, а Наставления с большой буквы «Н»!

Начнём пикировать на цель, так они должны в стороны разбежаться. Надеюсь, офицеры и юнкера показывать свою храбрость друг перед другом не станут, возобладает у каждого из них чувство самосохранения и разум, не останутся на месте стоять.

И уже после этого во втором заходе на цель можно сбросить нашу импровизированную бомбу с высоты, допустим, метров ста. Меньше не нужно и больше тоже. Сбросим, если убедимся, что рядом с палаткой точно никого нет. Иначе угодим кому-нибудь по маковке и сплющим её в блин. Брезентовый мешочек с песком весит немного, килограмма полтора-два, но этого более чем достаточно, чтобы уверенно лишить человека жизни. Тем более если бросать с такой высоты…

И пикирование это, оно только для генерала и всех прочих пикирование, а по мне так просто пологое снижение. Или планирование на малом газе с чуть большим углом, кому как удобнее, так и называйте.

Однако пора! Точку начала снижения заранее определил, это несложно. Примерную высоту знаю, как знаю и предполагаемую вертикальную скорость. Делим одно на другое и получаем время в секундах. Умножаем его на скорость полёта и в результате имеем что? Дистанцию! Вуаля!

Убрал обороты, но пока лечу в горизонте, теряю скорость. Зачем? Так чтобы генерала посильнее впечатлить, до печёнок! Чтобы из горизонта на снижение перейти с максимальным эффектом.

Скорость падает быстро, чтобы его удержать в горизонте, приходится подбирать ручку на себя и тем самым увеличивать угол атаки. Аппарат горделиво задирает нос, и земля тут же уходит под капот, а в лобовом остеклении кроме пронзительной синевы неба ничего!

Вру! Есть ещё кучевые облака, которые так и слепят глаза своей снежной белизной.

Подбираю, подбираю… Тут ни в коем случае нельзя переусердствовать! Прозеваю момент, и самолёт сорвётся в штопор! Смогу ли я его вывести, вопрос.

Поэтому стоило только аппарату «повиснуть на ручке», потяжелеть, тут же и отдал ручку от себя. Работать приходится резко, ход увеличенный, зато какой эффект! Переход необыкновенный, то одно небо с облаками было перед глазами, а теперь только земля…

Тут же сразу возникает отрицательная перегрузка, желудок-предатель мягким скачком поднимается вверх и упирается в горло, перехватывает на мгновение дыхание, пропадает вес…

И поехали все вместе, самолёт и мы, вниз по наклонной!

Страшно? Ничуть! Все эти отрицательные моменты даже не моменты – мгновения! К ним очень быстро привыкаешь, буквально после первого такого раза перестаёшь обращать внимание на подобные мелочи. Зато какой восторг испытываешь, когда сердце буквально попадает в невесомость и поёт от наслаждения свободой – такое словами не передашь! Это нужно прочувствовать.

Но это только на снижении. На выходе из пикирования или подобного, как наше, снижения ощущения прямо противоположные. Перегрузка, какая бы она ни была по силе, ощутимо давит вниз, к земле, несчастный желудок оказывается где-то в промежности, про сердце лучше промолчать… В общем, всё не так.

Ну? Вроде бы всё рассказал? Можно и к практике переходить.

Пошли вниз, пассажир мой охнул, замеротмер, вздохнул и облегчённо выдохнул. Глянул на него, а он улыбается счастливой улыбкой. Понимаю, вес пропал, болячки ушли, кости и суставы ныть перестали! Даже как-то жалко его стало, захотелось подольше на снижении пробыть. Да нельзя, земля-то вот она, быстро приближается. Это у нас ещё скоростёнка невеликая, поэтому и можно немного поблаженствовать.

Ладно, что-то я сам увлёкся, а дело ждать не будет, самолёт-то летит! С помощью педалей и элеронов довернул куда нужно, выправился, подкорректировал уголок и нацелился точно на белый намалёванный крест, иду прямо на палатку. Пора давать первую команду. Кричу генералу:

– Приготовиться!

Вижу, подобрался, за шнурок ухватился.

И тут до меня доходит – а ведь это первая не только здесь и сейчас, это вообще первая подобная команда! Понимаете? ПЕРВАЯ! До меня в этом мире никто ничего подобного не делал. Даже оглянулся по сторонам – где тут летописцы, готовые зафиксировать важный без преувеличения момент? Нет никого? Жаль. Тогда продолжаем работать.

Это только кажется, что пилот ничего кроме цели не замечает. Это не так на самом деле. Он, само собой, видит саму цель, иначе зачем вот это всё. Доворачивает на неё, старается положить бомбу точно в центр. Но ещё при этом ведёт радиосвязь, командует экипажем, если он у него есть. Контролирует показания всех, повторяю, всех приборов на передней и боковых панелях. И даже успевает фиксировать всю кабину. Что-то видит периферийным боковым зрением, что-то умудряется разглядеть в виде отражения в приборных стёклах. В общем, всё зависит от опыта, от навыков. Порой может сложиться впечатление, что у лётчика в полёте на затылке дополнительная пара глаз вырастает.

Для чего я всё это говорю? Да потому, что все действия генерала я сейчас тоже контролирую!

А пока так и скользим по пологой наклонной. Палатка приближается, белый крест в размерах увеличивается и увеличивается с каждой секундой.

Ещё немного, ещё чуть-чуть. Всё внимание земле и цели, остальное сейчас побоку!

Ещё одну малюсенькую секунду… И…

– Сброс! – рявкаю, чтобы уж точно до генерала дошло.

А то, бывает, застопориваются перед самим сбросом, теряются от ответственности, тормозят люди. Вот сейчас точно нужно проконтролировать выполнение команды! Вижу – дёрнулась у него правая рука. Запоздал на долю секунды, но это нормально. Главное, что сброс произвёл.

Тут же следует плавный вывод из снижения, земля-то вот она, промедлишь и не успеешь вывести, не хватит высоты. И хапнешь полный рот земли.

Специально не называю наше снижение пикированием, хотя… Для непосвящённых можно и назвать, так форсу будет больше. Тому же Валевачеву очень по душе пришлись все мои новые термины, он и сам с удовольствием их в свой разговорный лексикон ввёл.

Можно было бы и чуть посильнее ручку на себя потянуть, но решил не то чтобы похулиганить, захотелось генерала в очередной раз поразить. До икоты…

Поэтому выводил плавно, над палаткой прошёл очень низко, метрах в пяти от отводящей жестяной печной трубы. Кто о чём в этот момент думал, а мне в голову такая мысль пришла – выходит, и здесь чем-то вроде буржуек отапливаются? Ну не смешно ли?

От земли отражённое эхо тарахтящего на максимальных оборотах мотора пришло, ударило по ушам. Пассажир мой прошипел что-то непечатное. Не прислушивался, так и не расслышал бы. А так даже смог разобрать, какими именно словами он выражал своё неприкрытое восхищение замечательному мастерству пилота.

На выводе немного перегрузка к сиденью придавила. Ничего особенного, но Степану Прокопьевичу и этого хватило, и уж точно понравилось, потому как не прекращал генерал тихо, но тем не менее очень отчётливо ругаться всякими непечатными словами. Зато когда высоту набрали и в горизонт перешли, отошёл, расчувствовался окончательно и в порыве чувств даже по руке меня похлопал со всем своим генеральским размахом. От души! По той, которой я самолётом управлял…

Мотнуло нас сильно, пошли резко вниз, да ещё и в правый крен завалились. Валевачев растерялся, и нет, чтобы руку свою убрать, так он от растерянности (не могу сказать, что от испуга, генерал всё же) в моё несчастное предплечье взял и вцепился!

У меня глаза на лоб от боли полезли! Он же здоровый лось, силой так и пышет, привык пушки на руках таскать, как с таким справиться?

– Руку отпусти! – ору. И тут же спохватываюсь, добавляю: – …те!

А скорость тем временем растёт и растёт! И генерал руку не отпускает, давит её вниз. Перехватываю ручку управления левой, с правой пытаюсь стряхнуть генеральский захват. А самолёт-то в крене со снижением идёт, в правое боковое стекло близкая земля стремительно наплывает – вот и страшно ему, вот и не отпускает…

Левая не правая, но тоже ничего. Выправил самолёт – убрал крен, перевёл машину в горизонтальный полёт. Метров сорок успели потерять…

Выдохнул. Не то чтобы испугался, нет, больше за высокое начальство испереживался. Опять же, только что нашёл себе высокого покровителя, и так глупо его потерять не хотелось никак.

– Нормально всё? – глянул на него. – Продолжаем или домой будем возвращаться?

– Никаких домой! Продолжаем! – мотнул генерал головой. Быстро опомнился, пришёл в себя, не стал отступать. Значит, не всё для меня потеряно!

– Что нужно делать? – спрашивает. И руки, что интересно, перед собой держит, на колени их пристроил, ещё и пальцами в брючины крепко вцепился. Предполагаю, чтобы больше в порыве чувств ни за что не схватиться ненароком, и чтобы я не заметил, как они у него дрожат. А я заметил. Ощутил? То-то. Это тебе не на земле пушечные лафеты ворочать.

– Бомбу подвесить! – и тут же провоцирую следующими вопросами, хоть и рискую в очередной раз нарваться на отповедь или испортить отношения. Но нужно же приводить пассажира в чувство? Значит и риск оправдан, и генерал поймёт. А не поймёт, так зачем мне такой дуболом нужен? – Сможете? Справитесь?

И смотрю краем глаза, как отреагирует. Я же для общей пользы, не для того чтобы унизить. Вроде бы как после таких вопросов сил и решимости у него точно должно прибавиться!

И точно! Гляжу, а генерал нахмурился, подбородком раздражённо дёрнул, решительно наклонился, потянулся рукой за очередным мешком. Дверку тут же приоткрыл, ногой в проём упёрся, не дал ей захлопнуться, верёвочную петлю нашего имитатора в приёмный паз механизма сброса сунул, придержал. Второй рукой тут же перехватил снизу за горловину мешка, потянул, она и скользнула вниз. И язычок замка защёлкнулся, зафиксировался в закрытом положении.

Степан Прокопьевич дверку закрыл, выдохнул, отвернулся, к боковому окошку приник, вроде бы как что-то интересное внизу рассматривает. А я же вижу, как он втайне от меня со лба крупные капли пота пытается тыльной стороной ладони смахнуть. Бывает, понимаю. Но молодец, справился…

Смахнул, продышался, успокоился, сел прямо. На меня покосился – не заметил ли я его секундной слабости. А я что? Я ничего! Мне самолётом управлять нужно, вон я как сильно занят, некогда мне тут по сторонам глазеть.

Валевачев расслабился, даже на сиденье поёрзал, устроился поудобнее. Успокоился, похоже, даже руки с колен убрал, левой в сиденье сбоку вцепился, правую на стык стекла с дверкой положил. Даже попытался что-то этакое свистом изобразить, какую-то залихватскую мелодию озвучить, да не получилось у него ничего. Пш-пш, пошипел и вздохнул:

– Князь, а давайте сначала просто над палаткой пролетим, на результат нашего недавнего бомбометания посмотрим?

– Давайте, – кивнул головой, начал снижаться. Отличное предложение, на самом деле.

Смотрю, а генерал жмурится довольно. Да ему просто переход на снижение с уменьшением веса по душе пришёлся! Ну да ладно, пусть генерал лишний раз порадуется, может быть зачтётся при случае моя покладистость?

Над самой палаткой не стал проходить, взял чуть левее, чтобы Степан Прокопьевич со своей стороны всё хорошо рассмотрел. А что там рассматривать? Ещё на подходе прорванную брезентовую крышу увидел и удовлетворился – почти не промахнулись! Попали совсем рядом с крестом!

Второй сброс по цели выполнять было гораздо сложнее. Каким образом прицеливаться? Если только дверку приоткрыть и из кабины выглядывать? Как-то так и сделал. Извернулся, но если честно, то больше на опыт понадеялся, чем на самом деле прицеливался. По курсу навёлся чётко, с боевого пути не ушёл, а с расчётом же… На глазок бросал. То есть скомандовал.

И на посадку сразу после сброса не ушли, а развернулись и снизились, результат по очередной просьбе генерала проверили. Понятно, что в саму палатку не попали, но сработали на удивление прилично – мешок положили всего лишь с небольшим недолётом и чуть в стороне.

Мне бы немного потренироваться, и появятся нормальные результаты. А пока и этого достаточно. Главное, что генералу понравилось. Сидит и довольно улыбается.

– Возвращаемся! – командует. Освоился совсем, уже и в кабине себя по-хозяйски ведёт.

Посадка пошла без проблем, мотор, правда, несколько раз чихнул над городом. Думал, всё, сдох, отлетались! Уже собрался перед собой садиться на первую более или менее подходящую площадку, принялся улицу поровнее да пошире высматривать, но судьба нас хранила и движок прочихался, затарахтел бесперебойно. Слава Лебедеву! Хороший мотор придумал. В общем, сели нормально, а пассажир мой ничего и не понял. А если и понял, то виду не подал. Ну и молодец!

Из кабины вылез, а генерала и след простыл. Оглянулся по сторонам, а он с офицерами уже городского голову третирует, спорит о чём-то с ним. Хоть и любопытно, о чём именно, но проявлять неуместное любопытство и тем более прислушиваться к набирающему обороты спору всё-таки не стал, у меня радость нечаянная образовалась, шорники объявились, привезли пошитый комбинезон…

Правда, перед ними к самолёту давешний фотограф подбежал, забрал свою камеру из кабины, проверил её придирчиво. Не нашёл, к чему придраться и отбыл. Куда? Наверное, фотографии делать…

Проводил его взглядом – интересно, получилось ли что-нибудь у нас или нет? И тут же забыл и о фотографе и о снимках – обновку привезли же! Но в памяти отложил, обязательно позже поинтересуюсь результатами опыта.

Примерять комбез буду прямо на одежду, только что куртку кожаную сниму. И сапоги сброшу, останусь в носках, иначе в него не влезу…

Тут же рядом со мной оказался адъютант Валевачева, принялся придирчиво проверять качество выполнения заказа, развернул его, встряхнул на вытянутых руках и тут же вкусно запахло кожей.

Комбез оказался с подкладкой, вот чудеса! Я почему-то думал, что его из тонкой хромовой кожи пошьют, что на сапоги офицерам идёт, а тут светло-коричневая замша, мягкая и приятная на ощупь. Подождал, пока Александр Фёдорович всё осмотрит и даст добро, и только после этого начал надевать на себя…

Нет, не так! Первым делом бережно взял его в руки, оглядел снизу доверху, осмотрел плотные ровные швы на нагрудных карманах с клапанами, задержался взглядом на больших чёрных пуговицах с черепаховыми разводами. И неожиданно даже для себя вдруг поднёс костюм ближе к лицу, вдохнул пряный запах хорошей выделанной кожи. Как вкусно пахнет…

Нигде не жмёт, не отвисает, всё село идеально. На таком солнце, конечно, жарко в нём будет, но я же не для прогулок его заказывал? Поспешил снять, чтобы не вспотеть. И пока сворачивать не стал, просто положил на своё сиденье в кабину. Отличная вещь получилась!

Дальше пошла примерка шлема из этой же кожи и перчаток-краг. С обычными ветер в рукава задувает, поэтому и заказал такие.

Притихший было спор между представителями армии и местного чиновничества вспыхнул с новой силой, так что как не хотел, а поневоле прислушался. Вон оно что! Городской голова пытается восполнить вчерашние расходы из городского бюджета на организацию встречи и последующий банкет за счёт армии!

И упирает на то, что военные узурпировали все права на гостя, и теперь используют его самолёт в своих особенных целях. А вполне понятное желание горожан, при этом городской голова скромно себя к ним причислил, приобщиться к авиации полностью игнорируют! А ведь это они всё организовали, не военные!

Послушал и понял – обиделся голова на генерала. Потому и возжелал переложить на армейцев часть расходов, хотя бы частично восполнить потраченное. А ведь верно, генерал из самолёта не вылезает, а настойчивые просьбы гражданских прокатиться в самолёте беззастенчиво игнорирует. И я хорош, обрадовался обретённому покровителю, купился на новые шмотки и забыл обо всём. Пора исправляться!

Влез в свои сапоги, поправил растрёпанную примерками одежду и решительным шагом направился к спорщикам.

– Ваше высопревосходительство, – прервал разгоревшийся спор и тем самым обратил на себя общее внимание. – Почему бы и впрямь не провезти над городом на самолёте господина Якшинского? Ведь это именно ему я обязан прилётом в этот город. Благодаря его личным стараниям я могу беспрепятственно продолжить перелёт. Иван Васильевич любезно обеспечил встречу, охрану, дозаправку бензином и маслом, организовал роскошный торжественный приём в собственном доме по случаю первой в истории города посадки аэроплана. И тем самым навсегда вписал своё славное имя в его историю.

Заливаюсь соловьём, лью не патоку, а чистый мёд в уши городскому голове, и одновременно отслеживаю реакцию всех людей, собравшихся сейчас вокруг нас. Городское чиновничество тут же распрямляет спины и горделиво улыбается, военные же начинают переглядываться между собой и недовольно хмуриться. Восприняли мои слова об обеспечении перелёта как упрёк себе любимым? Придётся и их умасливать. И это только провинциальная маленькая Луга! Что же тогда в столице будет?

– Смею напомнить, что и господин Василенко принимал деятельное участие в организации вашей встречи, ваша светлость, – опомнился и спохватился разулыбавшийся градоначальник.

– И на этом ограничим количество пассажиров по причине малого ресурса авиационного мотора. Ведь не только у вас появилось такое желание, но и у господ офицеров тоже. Его высокопревосходительство тоже принял непосредственное участие в нашем общегосударственном деле, обеспечил пилота в моём лице необходимым обмундированием. Смею уверить, обо всём этом будет обязательно доложено его императорскому величеству после посадки в столице, – остановил уже приготовившегося было огласить весь список Якшинского. Сбил его с настроя своими заумными фразами. И следом ещё и охолонил. – Иначе придётся вам покупать новый двигатель вместо отказавшего старого.

Открывшийся было для возражения рот городского головы тут же волшебным образом захлопнулся. Тратить деньги на кого-то кроме себя купец не хотел и тут же со мной согласился!

– Ваше высокопревосходительство, хорошо было бы, если бы и вы точно такое же количество желающих подняться в небо приготовили, – обратился к генералу, и окружающие его офицеры тут же отмякли, расслабились и довольно между собой переглянулись…

Первому право подняться в воздух на самолёте от горожан предоставили, кто бы сомневался, городскому голове Якшинскому Ивану Васильевичу. Важный чиновник с гордым видом осторожно опустился на пассажирское кресло, да не сам, а с моей непосредственной помощью – пришлось его под локоток придерживать, очень уж он был грузен. Сопровождающих градоначальника прихлебателей и помощников к самолёту не подпустили окружившие его плотным кольцом полиция и армейцы.

Голова замер, опасаясь вздохнуть и лишний раз шевельнуться, чтобы не разломать эту хрупкую, как ему показалось, конструкцию. Опасливо прислушался к отчётливо проскрипевшим жалобно рессорам, покосился на меня испуганно. Кивнул ему, махнул тихонько ладошкой, мол, ничего страшного, пустяки. Иван Васильевич вроде бы и подуспокоился, но лишний раз шевелиться всё-таки не осмелился. Ну а я не стал его в этом разубеждать, мне же проще будет. Смотрю – побледнел, на лбу капли пота выступили. Опасается, значит.

И взгляд такой… Вроде бы и хорохорится, и отступать не собирается, а в глубине потемневших глаз страх проглядывает. Но это сейчас, когда никто кроме меня его не видит.

Ремни застегнул, дверку захлопнул, сам в кабину уселся. Паньшину и говорить ничего не пришлось, он уже у винта стоит, через стекло смотрит на меня внимательно, чтобы команду на запуск не пропустить. С каждым разом этот процесс у него всё лучше и лучше получается, полностью отрабатывает свой хлеб. И мне помогает, и перед Валевачевым с градоначальником себя с лучшей стороны показывает – вот он какой незаменимый! И правильно делает, мало ли где оно может пригодиться? Впрочем, ушлого адвоката ничему учить не нужно, он и сам кого хочешь научит.

Ну а я посмотрел на своего изрядно побледневшего пассажира, улыбнулся ему, постарался приободрить. А то ещё окочурится от страха в полёте, греха потом не оберёшься. На всей моей дальнейшей работе можно ставить крест.

– Ничего страшного, мы спокойно взлетим, пролетим над городом и так же спокойно сядем, – стараюсь отвлечь градоначальника от тревожных мыслей. – Между прочим, генералу Валевачеву очень понравилось на самолёте летать!

– Да я и не опасаюсь, мы, купцы, тоже ничем не хуже военных. Как-нибудь на досуге я вам обязательно расскажу, в каких переделках мне доводилось по молодости бывать. Так вы просто ахнете, – тут же приободрился мой пассажир. И доверительным тоном тихо проговорил, поделился вроде бы как сокровенным: – Это я за завтраком что-то не то съел.

– Жду не дождусь вашего замечательно рассказа, – обрадовался и слегка наклонился в его сторону. – Тогда запускаемся и полетели?

– Конечно, – воскликнул Иван Васильевич и крепко ухватился руками за сиденье.

– Поехали! – улыбнулся и дал отмашку Паньшину.

Глава 7

Якшинский только один раз отцепился рукой от сидушки, да и то лишь для того, чтобы быстро-быстро перекреститься при взлёте. Всё время сидел прямо, вжавшись спиной в пассажирское кресло, и вдобавок смотрел не куда-то в сторону, а только прямо перед собой. Немного оттаял, когда ровно и спокойно пошли в горизонте. Даже осторожно головой покрутил, обрадовался, что ничего страшного с ним не произошло.

Повезло, болтанки не было. Собрался с духом Иван Васильевич и очень осторожно повернул голову направо, заглянул вниз, в окошко. Охнул, отшатнулся, посмотрел на меня. А я что? Я ничего. Сижу прямо, смотрю вперёд и самолёт пилотирую. И делаю вид, что ничего на свете кроме этого действа меня не интересует. А сам про себя хмыкаю. Смеяться и не думаю, ещё чего не хватало. Просто человек первый раз в жизни в небо поднялся. Можно сказать, к богу приблизился, к небесным чертогам. Но богохульствовать не стану, нехорошо над градоначальником так шутить и вообще нехорошо.

Приободрился градоначальник, но в боковое окошко больше не смотрел. Так и просидел столбиком на сиденье до самой посадки. Лишь перед приземлением ещё раз мелко-мелко закрестился, да снова за сидушку ухватился. И не отцеплялся до полной остановки мотора.

Отстегнулся, дверку открыл и на землю спрыгнул. Народ в штатском со всех сторон самолёт обступил, и куда только оцепление смотрит? Всё забыли, о чём инструктировал!

Зато не пришлось помогать градоначальнику вылезать из кабины, помощников набежало столько, что первого в городе воздухоплавателя самым буквальным образом на руках из самолёта вынесли. Ох и возгордился же голова…

Каждому хочется на счастливца посмотреть, послушать, что он о своих впечатлениях расскажет. Заодно, пользуясь случаем, похвалить за храбрость, комплиментов с горкой накидать. А он и рад, улыбается довольно, платочком вспотевшее одутловатое лицо промокает. Чую, разговоров в городе до весны хватит…

– Господа! Господа! – пошёл вокруг аппарата, отодвигая напирающую и гомонящую толпу в сторону. – Не напирайте, прошу вас!

Бесполезно, толпа за моей спиной снова смыкалась, возвращаясь на прежнее место. Хорошо ещё, что руками за крылья не хватались.

Тут и Паньшин появился, пробился через толпу, растолкал людей в стороны, помогать мне принялся. А там и Валевачева командный рык послышался, офицеры подключились, дело веселее пошло. Ну и градоначальника толпа на руках в сторонку отнесла, там на землю и опустила. И народ сам собой вслед за ним тут же последовал, словно цыплята за наседкой. У самолёта просторно стало, я вздохнул с облегчением – кажется, пронесло! В том смысле, что беда миновала, не поломали технику…

Рано я обрадовался…

Вот она где, настоящая-то беда! Откуда только взялась на мою голову? В шляпке, в светлом, кремового цвета платье, на каблучках и с зонтиком в руках. Дочь Ивана Васильевича. Держись, Митрич! Сейчас начнутся сложности. Попробую перевести их на Якшинского и Валевачева, им проще будет отбиваться.

– Папа́, я тоже хочу прокатиться! – при приближении дочери градоначальника толпа восхищённых его недавним мужеством горожан раздалась в стороны.

А дочурка не одна, а с небольшой компанией молодёжи. Три девушки примерно одного возраста и двое франтоватых молодых людей, моих ровесников. Девушек на балу я точно видел, с той, которая в серединке держится, даже танцевал разок и во время тура вальса немного разговорился. Удивила своим серьёзным и необычным для девушки отношением к технике и к моему самолёту в частности. Всё расспрашивала, как и из чего он сделан и каково это, под облаками летать. Закончился танец, и я её больше не видел, к сожалению.

– Александр Карлович, это кто такие? – спрашиваю Паньшина.

– Где? – поворачивается и смотрит в ту же сторону, куда и я смотрю.

– Рядом с градоначальником. Одна дочка его, я её узнал, а остальные кто? Не знаете?

– Ах, эти, – посмотрел и отвернулся юрист. – Так у Ивана Васильевича пять дочерей и один сын, наследник. Здесь, как я понимаю, три старших дочери и сын с приятелем. Кем-то конкретно заинтересовались, Николай Дмитриевич?

– Да, – и не подумал смущаться или отнекиваться. – Вон той, которая справа от самой старшей стоит.

– А вы не знаете? Вы же танцевали с ней на балу, – удивился Паньшин.

– Да я там слишком со многими перетанцевал, – скривился. – Как вспомню, так вздрогну! Поверите, все лица в одно слились.

– Вздрогнете? – хмыкнул Александр Карлович. – Интересное выражение, не слышал такого. Расскажу коротенько, что успел узнать. Сам лужский голова из купеческого сословия. Благодаря смекалке и природной хитрости сумел сколотить отличный капитал. Выбран на почётную должность, что позволило ему войти в дворянскую среду. За своего, конечно, не сошёл, но собрание посещал и посещает довольно регулярно. Всем своим детям дал приличное домашнее образование. Старшую из дочерей вы знаете, остальные погодки. Младшая Мария. Интересующую вас девушку звать Лизой. Елизаветой. Из всех пяти дочерей она самая умненькая. По слухам, даже собирается где-то учиться в столице. Где именно, не скажу, не интересовался, вроде бы как на педагогических курсах каких-то. Но, если нужно, узнаю. Что ещё? Приданое за средней дочерью Иван Васильевич даёт хорошее. Меньше, конечно, чем за старшей, но тоже ничего. Домик здесь, в Луге, на набережной местной речки неподалёку от пристани. К нему прилагается участок земли неплохой, а ещё квартира на Невском в столице и какая-то небольшая то ли фабрика, то ли что-то подобное там же. Можно уточнить, если такая потребность имеется.

– Нет, благодарю, ничего уточнять не нужно. И откуда только вы всё это знаете?

– Работа у меня такая, всё знать, – улыбнулся Паньшин. – Девица хорошая, не спорю, всё при ней, и ум, и красота, но зачем она вам, князь? Приятно провести время? Так папаша не позволит…

Резкий ответ чуть было не сорвался с губ, но вовремя себя остановил. А и впрямь, зачем? И Паньшин вреда мне не желает…

– Незачем, просто интересуюсь, – согласился с юристом.

– Старшая из дочерей интересует? – кивнул каким-то своим мыслям Александр Карлович. – Могу рассказать.

– Нет, не нужно, – отказался. Потому что как раз услышал приглушённый разговор у меня за спиной:

– Повезёт же кому-то с женой. По слухам, Якшинский весьма богатое приданое своей старшей дочери обеспечил. А ещё говорят, в столице большой доходный дом для неё прикупил…

– То-то вокруг столько претендентов вьётся! Не желаете и вы попытать счастья?

– К сожалению, не моего уровня девица! На пушечный выстрел к ней не подпустят.

Оглянулся, два молоденьких прапорщика смутились, отвели в сторону глаза, а потом вообще за спины товарищей ретировались. И чего смутились? Дело житейское, ничего предосудительного в прозвучавших словах не вижу.

За разговорами совсем упустил, о чём девицы с папенькой договорились, да ещё так не вовремя на офицериков отвлёкся. А Паньшин тем временем с кем-то здоровается. Повернулся, передо мной уже градоначальник стоит. За его широкой спиной все три дочери и сынок с дружком в рядок выстроились. И все вместе на меня уставились. Не на Паньшина, а именно на меня. Я же ничего не пропустил?

И Василенко тут же! И Валевачев с адъютантом, и даже полковник Романов откуда-то появился. И все молчат, на меня смотрят.

– Я что-то пропустил? – сделал удивлённое лицо.

Василенко вперёд шагнул, но градоначальник на него так зло зыркнул, что председатель управы стушевался и отступил сразу же. А старшая из дочерей язвительно хмыкнула и не удержалась от еле слышного комментария:

– Его светлость всё в облаках витает!

– Молчи, глупая, – на грани слышимости прошептала Лиза, одёрнула сестру.

Не знаю, как другие, но я точно услышал всё это. Но молчу, жду ответ на свой вопрос.

– Господин Якшинский спрашивает, можно ли вместо меня его старшей дочери с вами прокатиться? – отвечает Василенко.

Валевачев отрицательно покачивает головой, я молчу, стараюсь придумать, как так отказать, чтобы никто себя обиженным не почувствовал. Хорошо, что Паньшин на себя удар принял.

– Разве прилично будет молодой девице вдвоём с князем в самолёте находиться?

– А что тут неприличного? – удивилась Мария. – Я же по городу в коляске с кучером тоже одна езжу?

Романов отвернулся в сторону, градоначальник побледнел, Валевачева перекосило, он еле-еле от смеха удержался, я же стараюсь эмоции в узде держать. Князя в кучеры захотела?

Не успел ничего сказать, как Лиза подхватила сестрёнку под локоток с одной стороны, папенька под вторую, успел на ходу состроить гримасу, похожую на извинение, и утащили девчонку прочь, не слушая никаких её возражений. Следом за ними всё остальное семейство удалилось.

– Не обращайте внимания, Николай Дмитриевич, – приблизился Валевачев. – Старшая из дочерей на всю Лугу славится своим вздорным нравом. Купеческая дочь, что тут скажешь. После такого фортеля я даже опасаюсь спрашивать, провезёте ли вы вообще следующего пассажира над городом?

– Постараюсь не обращать, ваше высокопревосходительство, – налетевший с реки ветерок принёс лёгкую прохладу, и я тут же подставил ему своё лицо. – А пассажира я прокачу обязательно, он-то тут при чём?

– Ваше императорское высочество, господин полковник, прошу вас, – обернулся Валевачев к Романову.

И уже мне доверительно и с великим беспокойством проговорил, косясь в сторону приближающегося Сергея Михайловича:

– Вы уж, Николай Дмитриевич, постарайтесь без этих ваших штучек там, в небе, – при этом покрутил ладонью, пошевелил пальцами, как бы намекая на эти самые штучки. Ещё раз внимательно и строго заглянул мне в глаза. – Великий князь, как-никак, должны понимать, кого повезёте. Опять же, подумайте, если его высочеству понравится, то какую из этого катания сможете извлечь для себя пользу?

Постарался, повёз бережно, чтобы лишний раз нигде не тряхнуть, не качнуть.

Великий князь первое время с удовольствием смотрел по сторонам, то привстанет, насколько ремни позволят и в лобовое выглянет, что там такое впереди, за капотом? То к боковому окошку прильнёт и оторваться не может. Несколько раз порывался в порыве чувств восхищение своё мне выразить, даже оглядывался на меня, да тут же спохватывался, делал безразличное выражение лица. Но в конце концов не выдержал:

– А Степан Прокопьевич рассказывал, что вы с ним до самой земли снижались и чуть ли не крыши домов колёсами задевали? Так ли это?

– Видите ли, ваше…

– Здесь генералов нет, можно просто по имени-отчеству!

– Хорошо, Сергей Михайлович. Мы с Валевачевым бомбометание отрабатывали и фотографирование. Поэтому приходилось и снижаться, и крутиться.

– Покажете? – увидел моё сомнение, а я и не скрывал своей озабоченности от такой просьбы, всё сообразил и тут же постарался меня успокоить: – Всю ответственность беру на себя. Можете считать это не просьбой, а приказом высочайшего лица!

Ну да, ну да. Это сейчас якобы приказ, а случись что, про этот приказ никто и не вспомнит! Но это я так, больше для порядка бурчу, да и то про себя. На деле же рад такому исходу. Как на Валевачева в своё время, так сейчас и на Романова намереваюсь оказать возможно большее впечатление. Я же вижу, с каким восторгом он вниз смотрит, на землю. Как в облака вглядывается, в небо синее. Если удастся заразить его авиацией, влюбить в эту синеву неоглядную, то… Дальше я даже боюсь заглядывать. Предполагать тоже опасаюсь.

В общем, киваю и соглашаюсь на великокняжеский приказ, толкаю рычаг управления оборотами двигателя вперёд. Мотор послушно стрекочет, увеличивает обороты, самолёт набирает скорость. Незаметно, но я-то чувствую, поэтому плавно-плавно перевожу аппарат в набор высоты и карабкаюсь вверх. Вертикальная небольшая, метр-два, не больше. Да и нельзя больше, иначе скорость сразу же упадёт и придётся снова разгоняться.

Метров двести, и перевёл самолёт в горизонтальный полёт. Повернул голову вправо, на Романова глянул, крикнул:

– Сейчас буду выполнять правый вираж, потом левый. Начали!

Крен небольшой, градусов десять для начала. Сергей Михайлович инстинктивно от бокового окна в мою сторону отстранился, неприятно ему, когда земля вот она. Кажется – протяни руку и дотронешься. А я увеличиваю крен до пятнадцати, а потом, в завершающей части виража, и до двадцати. Ничего сложного в определении угла наклона нет. Ну а если и ошибся на плюс-минус градус, то невелика беда.

Левый вираж, и пассажир мой немного оклемался, уже и в моё окошко землёй любуется, да ещё и мне что-то вроде бы как интересное рукой показывать пытается. Для вида гляну в ту сторону, головой с многозначительным видом покиваю, да и дальше горизонт выдерживаю. На вираже это самое сложное, горизонтальный полёт выдержать. Нос то и дело норовит вниз опуститься, высота при этом очень быстро теряется. Поэтому смотреть нужно в оба. Автопилота здесь нет и не скоро ещё будет, всё время на руках пилотирую, а руки, они не железные, устают рано или поздно. Сколько на них нагрузки за эти дни навалилось? Много. Да ещё пассажиров катать приходится. И никуда ведь не денешься. А впереди Питер, и там таких катаний столько будет, что только держись и успевай поворачиваться!

Вывод. Лечу по прямой, в сторону от полигона и подальше от города. Куда? Да какая, в принципе, разница? Никакая! А пассажир мой совсем освоился, уже на сиденье от нетерпения ёрзает, головой по сторонам крутит и то и дело на меня поглядывает. Но беспокоить и отрывать от пилотирования опасается. Соображает, чем это может закончиться. Или это Валевачев уже успел рассказать ему о недавнем нашем с ним происшествии? Если так, то это просто отлично! Пассажиры не станут за руки хватать, а значит и хлопот с ними будет меньше.

Снижение, которое я для пущего эффекта обозвал пикированием, вывод из него с креном и разворотом на сорок пять. Перевод в набор и выход тоже с креном. До боевого разворота на этой ласточке мне как до Китая, поэтому изобразил то, что было не страшно выполнять. Этакий самодельный примитивный пилотаж. Впрочем, вираж сделал? Сделал. Снижение и набор были? Были. Что ещё нужно? Им и этого достаточно, и это за счастье. Вон его сколько в великокняжеских глазах светится!

Пора возвращаться на точку. На дорогу к театру то есть. Определился с направлением, благо ориентировку не терял, да и встал на нужный курс И тут Романов меня очень сильно удивил. Уж не знаю, что это, привычка к вседозволенности, уверенность ли в своих собственных силах или горячее желание лично попробовать, но Сергей Михайлович взял да и попросил порулить самолётом! Именно что порулить…

Долго не раздумывал, прикинул, смогу ли я с ним справиться в случае чего? Понял, что справлюсь, и жестом пригласил его придвинуться ко мне поближе. Ну и развернуться чуть боком. Иначе никак ему правой рукой не ухватиться будет, не предусмотрено на этом самолёте двойное управление. Только со стороны левого лётчика.

Руки тянет, но я их пока придержал и на ухо ему кричу, инструктирую, как держать ручку и что можно делать, а что категорически нельзя. И что буду его постоянно контролировать. А если не послушается, то…

И тут я вытащил из-под своего сиденья тот самый гаечный ключ! И показал его Романову.

Видели бы вы его удивление и как округлились при этом его глаза…

Великий князь не отказался, не передумал, лишь кивнул в ответ и вновь руку вперёд тянет, уже правую, к ручке управления. Выходит, не прослушал мои наставления, усвоил их благополучно и уже успешно применяет на практике. Ну, помоги нам Господи и мой опыт. И профессионализм, само собой.

Левой перехватил ручку, правой его руку придержал. А то, ишь, уже схватиться собрался. А тут аккуратно нужно браться, со всевозможным бережением. А то дёрнет ненароком и…

Сам подвёл к ручке управления его кисть, позволил тонким пальцам ухватиться за самодельную вырезанную из дерева ручку. Поверх его пальцев свои положил, придержал, а то он уже дёргать собрался. Ну и своей левой рукой тоже фиксирую жёстко ручку, не даю ей отклоняться. Описывать это сложно, а проделывать ещё сложнее. А ещё он тут же все мои наставления забыл, голову вниз опустил, с ручки глаз не сводит. Говорю ему, а ничего не слышит. Как об стену горохом!

Ну да ничего, я же здесь? Держу, летим. То вверх прыгнем, то вниз ссыпемся. Успеваю выравнивать, но всё равно болтаемся, как… Как бельё в проруби. А ещё крены, он же не только в одной плоскости ручкой шерудит, он же крутит ею как хочет и как понимает. Так что качаемся мы с крыла на крыло неслабо. Представляю, что сейчас на земле о нас думают…

Пассажир мой старается, вроде бы как опомнился немного, уже не только на ручку управления, но и на педали поглядывает, даже в лобовик смотрит. Но недолго, тут же снова к ручке возвращается взглядом. Понимаю, страшно ему. Он же не понимает, как нужно горизонт держать, как с креном справляться. И учить я его не собираюсь…

Кое-как пролетели по прямой, работал педалями, с их помощью старался с курса не уходить. Остался позади летний театр Ограновича с его заросшим садом, городской парк и его многочисленные вороньи стаи, пора бы и возвращаться. Попытался отцепить пальцы князя от ручки, а не получилось. Вцепился ещё крепче.

Кричу ему прямо в ухо:

– Ваше императорское высочество, отдайте управление!

Вот как про высочество услышал, так и опомнился сразу же. Отцепил пальцы, руку отдёрнул, сел прямо, отдувается. Ну а я времени не теряю, кручусь в развороте, занимаю посадочный курс и сразу же начинаю снижение. Дорога свободная, можно садиться, что я и делаю.

Останавливаемся после разворота на обратно посадочный, выключаю мотор и некоторое время просто сидим в кабине. Молча.

– Скажите, князь, это всегда настолько трудно? Управлять самолётом? – нарушил наше совместное молчание Романов.

– Сначала да. Потом по мере обучения становится легче и легче, нарабатывается опыт, появляются нужные навыки.

– А вы долго учились?

– Мне было проще, я приблизительно понимал, что и как нужно делать, чтобы полететь на подобной технике. Начинал-то я с планера и только потом пересел на эту крошку.

– Да уж, та ещё кроха, – улыбнулся Сергей Михайлович. Достал из кармана платок и вытер обильный пот со лба. – А что за планер?

– Такой же самолёт, только без мотора. Мы его к верёвке цепляли и с помощью лошадей буксировали. Набирали нужную для взлёта скорость и поднимались в небо.

– Мы, это кто?

– Я и мой отец, – ответил.

– И где теперь этот ваш планер? В имении под Псковом остался?

– В имении под Псковом он сгорел, – откликнулся. А сам в окошко на подошедших людей смотрю. Стоят, ближе не подходят, видят, что у нас с его императорским высочеством тут разговор по душам.

– Да, мне что-то такое рассказывали, – кивнул Сергей Михайлович. – Нашли поджигателей, я слышал?

– А что толку? Планер-то сгорел. Вместе с ангаром. Пришлось новый строить. И уже в нём вот эту малютку собирать.

– Князь, вы всё время говорите то «малютка», то «кроха». А ведь это немаленький самолёт, ничуть не меньше заграничных. Уж я-то знаю, приходилось наблюдать. Вы собираетесь строить что-то гораздо большее?

– Гораздо или не гораздо, пока не решил. Но уж точно больше размерами. Если, конечно, удастся решить вопрос с мотором.

– А что с ним не так?

– С ним всё не так. Этот я снял с отцовского автомобиля. Пришлось много что переделать, чтобы приспособить для самолёта. Бак, фильтр, простейший карбюратор, подкачивающий насос, редуктор, управление двигателем с помощью тросовых тяг. Ну и ещё кое-что.

– Ваш адвокат уверяет, что на все свои изобретения вы оформили патенты?

А ведь Романов не сказал привилегии. Что это? Образованность, новое мышление или преклонение перед Европой? Кто бы просветил. Осторожнее нужно быть, смотреть за тем, что можно говорить, а о чём лучше промолчать. По крайней мере, пока привилегии законно не оформим…

– Да. На все мои изобретения подали заявки, – везде одно и то же приходится рассказывать. Ну да что поделаешь, коли время такое?

– И на переделанный мотор тоже? Насколько я знаю, без согласования с господином Лебедевым это не получится. Кстати, могу в этом вам поспособствовать.

– Каким образом?

– Он просто не посмеет мне отказать в такой малости. Так что можете считать, что разрешение на переделку у вас имеется, – победно улыбнулся князь.

Ну-ну, как будто кроме Лебедева в столице больше не с кем разговаривать. А даже если не получится договориться, то всегда можно на собственные силы рассчитывать. Как рядный двигатель внутреннего сгорания с воздушным или, что ещё лучше, водяным охлаждением сделать, я знаю. И это будет в сто раз лучше, чем все эти хвалёные ротативные моторы с их мизерным ресурсом и прочее, прочее. Но говорить обо всём этом не собираюсь.

– Благодарю вас, – ответил нейтрально и предельно вежливо. И даже голову в уважительном поклоне склонил.

– Взамен же, – довольно улыбнулся Романов и посмотрел на меня. А я сижу, смотрю на него самым внимательным образом. Так и знал, что бесплатным сыр никогда не бывает! Послушаю, что скажет, чем обяжет. – Вы дадите мне слово, что обязательно научите управлять самолётом. Договорились?

Конечно же да! В этом случае можно и научить. Обрадовался, но постарался вида не подавать. Мало ли разговор ещё не закончился и сейчас новые просьбы последуют, в которых я не смогу ему отказать?

– Договорились, – ответил.

И сижу, жду дальнейшего продолжения разговора.

– Тогда на сегодня всё, – неожиданно для меня решил завершить наше общение великий князь. – Надеюсь, это не последняя наша встреча?

– В авиации слово «последний» не употребляют, – брякнул и спохватился, не нужно было это говорить.

– Интересно, я это запомню. Это что, примета такая?

– Да, одна из, – сказал «а», нужно говорить и «б».

– А откуда вы их можете знать? Если мне правильно доложили, а я в этом не сомневаюсь, за границей вы давно не бывали и никогда раньше с иностранными воздухоплавателями не общались?

– А я и не знаю, – рассмеялся. – Но мы ничуть не хуже, а во многом и гораздо лучше этих иностранцев. Взять хотя бы этот самолёт. Есть там что-то подобное? Уверен, что нет! Поэтому с полным правом могу придумывать наши, российские авиационные приметы.

– Интересный вы молодой человек, – в который уже раз улыбнулся Сергей Михайлович. – При случае выскажу личную благодарность его светлости князю Шепелеву за воспитание прекрасного сына! А сейчас пора открывать эти дверки и вылезать наружу. Степан Прокопьевич уже на месте извертелся от любопытства. Не нужно заставлять столько времени ждать заслуженного генерала. Да, мне доложили, что вы успешно сдали ему все вступительные экзамены?

– Так точно, сдал! – вытянулся, насколько можно было проделать это в тесной кабине.

– Ну-ну, довольно тянуться. В другой раз об этом поговорим. Как и о многом другом. Ну же, князь, выпускайте меня из своего самолёта! А то ещё подумают, что вы меня в заточении удерживаете, – развеселился Сергей Михайлович.

– Так всё просто, – наклонился вперёд и протянул руку. Ухватился за ручку и открыл замок. – За эту штуку тянем и открываем дверь. Вот так. И можно вылезать из самолёта…

Глава 8

Распахнул дверь со своей стороны, с удовольствием подставил лицо ветерку. Отлепился от сиденья, осмотрел столпившийся за оцеплением народ – нет ли там дочурок градоначальника? Ну нет у меня сил с ними общаться! Мне бы кого попроще, ту же Сашеньку, например, в собеседники. И в попутчики-сопровождающие. Ох, как не хватает мне её сейчас. Вот с кем просто так просто, раз и в дамки! И не нужно сутками кружева словесные плести, терять время на длительные и наверняка безрезультатные ухаживания.

А все остальные? Почему кого-то ещё не опасаюсь? Вон их там сколько, так и стреляют глазками. Так эти другие или умнее и не пристают с пустыми разговорами, или положением не вышли.

Вылез наружу и первым делом скинул с себя куртку, стянул с головы шлемофон. Вот какого лешего я всё это на себя надеваю? Наверное, по ещё той привычке! Правильной, вбитой инструкторами в голову намертво!

Но ведь это и хорошо, нечего раньше времени расслабляться. А то начнётся с малого, сначала куртку в жару не стану надевать, а в кабине сквозняк. Значит что? Привет простудам! Антибиотиков ещё нет, а если пневмония, тогда что? Помирать от собственной лени?

Или ещё чего хуже – в один «прекрасный» момент про привязные ремни забуду. А потом и вообще перестану пристёгиваться…

И закончится это грустно…

– Солнце сегодня припекает особенно жарко, – посочувствовал мне Паньшин.

Подкрался из-за спины, а я его и не услышал за общим гомоном. Обернулся:

– В небе это не ощущается, но стоит только приземлиться, как оно с яростью накидывается, испепелить пытается. Водички бы испить. У вас случаем не найдётся?

– Нет, но могу организовать. – Александр Карлович отошёл в сторонку, постарался хотя бы ноги в падающей от самолёта тени укрыть. – Сейчас всё будет.

И поманил кого-то из толпы рукой. Кого, я уже не видел, моим вниманием завладели подошедшие Романов с Валевачевым. Ну да, это я дурень, мышей не ловлю, а генерал пассажиру высокопоставленному помог на землю спуститься, плюсики заработал. И сейчас ни на шаг не отходит, сопровождает.

– Николай Дмитриевич, просил же вас просто провезти его высочество, а вы что сделали? – хмурится Степан Прокопьевич.

– А что я сделал? – делаю удивлённое лицо.

Смотрю на полковника, и великий князь вдруг неожиданно мне подмигивает. Из чего тут же делаю вывод, что Валевачев в этом случае выступает в роли няньки. Сам на себя такие функции он вряд ли мог взять, кто бы ему позволил. Значит, поручили. И понятно, кто поручил. А Сергею Михайловичу всё это явно не по душе, не мальчик давно, но и деваться некуда, приходится терпеть.

– Пошли на поводу у его высочества, устроили в небе выкрутасы. Мы тут внизу только охали и ахали, когда наблюдали, какие славные кренделя ваш самолёт прямо над нами выписывал!

– Всего лишь дал его высочеству один небольшой урок по управлению самолётом. Кстати, так и не спросил вас, ваше высочество, понравилось ли вам летать?

– Честно сказать, не очень, – великий князь успел опередить с ответом собиравшегося сказать что-то гневное Валевачева.

А Степан Прокопьевич тихонечко выдохнул, удивившись такому неожиданному ответу, и обрадовался. Но явно поспешил, потому что Романов сказал дальше то, от чего удивился не только генерал, но и прислушивающиеся к нашей беседе офицеры.

– Умения не хватает. Необходимо нарабатывать нужные навыки. Надеюсь, Николай Дмитриевич сделает одолжение и мне в этом поможет?

– Конечно, помогу, ваше императорское высочество, – согласился. А кто бы на моём месте отказался? Дураков нет! – Вот только не знаю, появится ли в скором времени у меня такая возможность. Учёба в стенах Михайловского училища очень напряжённая и потребует от меня полной отдачи.

Стою в окружении столь важных персон, разговариваю, а сам на Паньшина смотрю. Он уже где-то бутылку воды раздобыл и показывает мне её из-за генеральской спины. Холодненькая, сразу понятно по запотевшему стеклу.

– Ничего, мы со Степаном Прокопьевичем в вас верим, князь. А время мы с вами уж как-нибудь да изыщем. Ваше превосходительство, предлагаю не докучать Николаю Дмитриевичу своим вниманием. Ведь кроме нас с вами есть и другие желающие подняться сегодня в небо? – Сергей Михайлович тоже увидел, в какую именно сторону и на что конкретно направлен мой взгляд, и всё быстро сообразил. И решил пойти мне навстречу, закончить этот разговор, но в окончании заключительной фразы как-то особо выделил слово «сегодня», и я сразу насторожился. И про воду забыл!

Тут же посмотрел на генерала и вопрос в моём взгляде углядел бы даже слепой. Но Валевачев предпочёл ничего не заметить, тут же согласился с его высочеством, и пара в сопровождении ближнего круга быстро удалилась прочь.

Вздохнул, проводил взглядом, пока они за оцепление не ушли – нет, надо как-то улетать из этого города. И поскорее! Вроде бы всё, что можно, я здесь сделал. И даже больше. Не особо в это верю, но, возможно, даже вступительные экзамены сдал. И если это на самом деле так, то дальше будет и проще, и в то же время значительно сложнее жить. Наверняка слухи среди абитуриентов и будущих однокашников о таком проявлении особого участия со стороны начальника училища к никому не известному поступающему не останутся без внимания. Во что это выльется, не знаю. Попытаются как-то отыграться? То, что я князь, в этом случае большой роли не играет, там все такие же дворяне, и все на почти равных правах.

Тут как раз Паньшин подошёл, бутылку откупоренную мне протянул. Приложился, прополоскал рот, хотел сплюнуть, да вовремя спохватился – народа кругом много, всё внимание толпы к нам приковано. Не поймёт благородная публика подобного проступка. Пришлось глотать. Следом и второй глоток улетел, и третий. Хорошо пошла! Хлебал жадно, но прилично – полилась благодатная влага в горло, защипала язык пузырьками. Или это пересохшее горло так зашипело, всасывая в себя вожделенную влагу…

О чём я думал? Об училище и предстоящих мне трудностях? После утолённой жажды это показалось пустяком. Ладно, никуда не денусь, справлюсь. Они же там мальчишки великовозрастные, а у меня за плечами груз прожитых лет, накопленный жизненный опыт. И училище я прошёл не чета вашему, и повидал столько, что на всех вас хватит и ещё на столько же останется!

* * *

Подошедший к перрону Варшавского вокзала столицы поезд заскрипел тормозами, лязгнул в последний раз сцепками и остановился. Паровоз зашипел, шибанул вниз паром и успокоился, укутался в белую шубу и замер, запыхтел размеренно, потихоньку остывая и успокаиваясь.

Из вагона второго класса в числе последних шагнул на перрон неприметный человек в потёртом котелке и мятой пиджачной паре. Поправил не первой свежести манжеты, перехватил в другую руку объёмный и явно тяжёлый саквояж, отмахнулся от подскочившего носильщика и быстрым шагом заспешил к выходу.

На площади точно так же на ходу отказался от услуг назойливых извозчиков, оглянулся на дребезжащее треньканье трамвайного звонка, догнал убегающий вагон, заскочил на подножку, прогнулся в поясе, животом проталкивая вперёд точно таких же запоздавших прыгунов, и протиснулся вглубь вагона. Саквояж при этом держал перед собой в одной руке, второй крепко вцепился в тёплый, отполированный до блеска металлический поручень.

На мимолётный оценивающий взгляд пасущегося в вагоне карманника, которого распознал сразу же, ответил равнодушной предупреждающей гримасой – дёрнул уголком рта. И карманник тут же потерял к мятому господину интерес, отвернулся и протиснулся дальше по проходу, выбирая другую жертву, менее зубастую и внимательную.

Через три остановки спрыгнул на брусчатку, пробежал по инерции несколько шагов вперёд и остановился точно напротив большой стеклянной витрины. Постоял, якобы самым внимательным образом рассматривая выставленные за стеклом безделушки, а на самом деле пристально сканируя отражающуюся в витрине улицу и уделяя особое внимание уходящему трамваю. Немного успокоился, когда не обнаружил за собой топтунов, для вида покачал в восхищении головой, как бы удивляясь причудливым финтифлюшкам, и отправился дальше. Нырнул в арку, миновал проходной двор и оказался на такой же оживлённой улице. И снова метнулся за трамваем, заскочил на ходу на подножку, провисел на поручне буквально несколько мгновений и тут же спрыгнул, беззлобно огрызнувшись на требования кондуктора оплатить проезд.

И как ни в чём не бывало пошёл дальше по улице, и даже принялся еле слышно насвистывать на ходу весьма популярный мотивчик. Несколько раз останавливался, рассматривал витрины и даже разок как бы нечаянно споткнулся, наклонился, перевязал шнурок ботинка, при этом быстрым взглядом окидывая улицу у себя за спиной.

Нырнул в арку очередного проходного двора, вложил в ладонь подсуетившегося дворника пятак за своевременно приоткрытую чугунную калитку. Пересёк узкий и тёмный колодец двора, поморщился от резкого запаха кошачьей мочи, ловко перепрыгнул через застоявшуюся лужу с густой маслянистой жидкостью, ускорил шаг и вынырнул на широком проспекте. Дождался трамвая и снова поехал в противоположную сторону. Но уже нигде не спрыгивал, а добросовестно оплатил проезд, уселся на освободившуюся деревянную скамью и через двадцать четыре минуты поездки так же на ходу спрыгнул с подножки, прошёл пешком целый квартал, удаляясь в сторону от центральных улиц, и наконец-то остановился перед неприметной парадной серого каменного дома. Толкнул дверь, поморщился от скрипа заржавевших петель, ответил наклоном головы на приветствие консьержа и поднялся на третий этаж. Остановился на площадке рядом с окном и постарался осмотреть улицу через грязное, давно не видевшее тряпки, стекло. Прислушался к звенящей пустоте лестничного колодца, сделал три быстрых шага и оказался перед высокой двустворчатой деревянной дверью. Вытащил из саквояжа ключ с двумя бородками. Два быстрых оборота, и дверь можно открывать…

Но господин и тут не стал торопиться. Прислушался к тишине в съёмной квартире, шагнул за порог, остановился и замер. Снова прислушался, но ничего, кроме еле слышного шума за окном не услышал, и только тогда немного расслабился. Прошёл не разуваясь в комнату, на ходу поставил саквояж на стол, легонечко сдвинул в сторону закрытую штору и встал сбоку, выглянул в окно, ещё раз осмотрел улицу внизу.

Звякнул телефон, господин закрыл штору, вернулся в коридор и посмотрел на телефонный аппарат. Снял трубку, молча прослушал короткое сообщение и повесил трубку. Достал из кармашка жилета часы, засёк время. Ровно через три минуты снова снял трубку и попросил телефонистку соединить её с нужным абонентом. Дождался ответа, произнёс два коротких слова:

– Двадцать минут.

И повесил трубку. Вышел из квартиры, не забыв прихватить со стола саквояж, запер дверь, спустился по лестнице и вышел на улицу. Осмотрелся по привычке по сторонам и быстрым шагом направился на телеграф. Там оплатил разговор и прошёл в кабинку. Поднял трубку, продиктовал барышне номер. На противоположном конце трубку сняли после четвёртого гудка. И это было хорошо, значит, можно говорить свободно.

– Я на месте… Нет, за мной никто не следил. Конечно же, проверялся… Что? Как это не разбился? Этого просто не может быть! Везде срабатывало, а тут произошла осечка? – на этот раз разговаривали на русском.

Господин обернулся и оглядел шумный зал телеграфного отделения. Никому он не был интересен со своими тайнами, никто не пытался прислушиваться. Можно продолжать:

– Зачем мне было останавливаться в Луге? Поймите, городишко маленький, все друг друга знают, каждый новый человек сразу становится слишком заметным и привлекает к себе пристальное внимание. Какая недоработка?

Господин замолчал, выслушал собеседника и едва заметно повысил голос:

– Плевать я хотел на его покровителей! Я специалист в своём деле, и это вам отлично известно!.. Деньги? Будем считать это авансом. Я всё правильно сказал насчёт аванса. Это не Псков, это столица. И полиция здесь наверняка спать не будет!.. Нет, афиши я не смотрел и не читал, потому что не успел. Хорошо, хорошо, сегодня же обязательно посмотрю. Завтра прилетает? Что ж, придётся устроить ему очень тёплую встречу, очень. Даже горячую. До ожогов. Да, на этот раз обязательно проконтролирую результат. Да, лично гарантирую.

Господин повесил трубку, дал отбой. Постоял, молча глядя в стену немигающим безжизненным взглядом, вдруг улыбнулся и на грани слышимости прошептал сам себе:

– Интересно. И как же это тебе удалось выкрутиться и уцелеть? Это будет очень интересная охота…

* * *

Председатель земской управы господин Василенко всё-таки решил не упускать свой шанс прокатиться над городом в самолёте. И правильно сделал! Подобное выпадает далеко не каждому и теперь не только председатель, но и вся его семья будет вспоминать этот день. А ещё можно будет прихвастнуть при случае перед знакомыми, и это не шутка.

Приземлился, зарулил и высадил пассажира. Выслушал восторженные благодарности, от дальнейшего общения вежливо отказался, сославшись на занятость, да и приступил к заправке бака. На сегодня всё. Завтра мы улетаем в столицу! Паньшин тут же побежал дозваниваться до организаторов перелёта и радовать их этой благой вестью. А я снова столкнулся с Лапушкиным:

– Опять вы? Здесь что, кроме вас больше некому в карауле стоять?

– Так мой же участок, мне и отдуваться, ваша светлость, – вытянулся полицейский.

– Да не тянитесь, не на плацу, – отмахнулся, уложил куртку на сиденье, оглянулся на полицейского. – И откуда только про светлость узнали?

– Так сразу же и сообщили, – продолжал тянуться Лапушкин.

– Ладно, твоё дело. Слышал, что в Пскове с самолётом сделали?

– А как же! Говорят, всех проспавших в наказание перевели куда-то из города. Так что мы точно спать не станем! И юнкера ещё будут ночью дежурить, так что никого к вашему самолёту не подпустим!

– Смотри, – погрозил пальцем. – Приду ночью и проверю.

– Обижаете, ваша светлость, – нарочито театрально расстроился полицейский.

– Ладно, ладно, я пошутил. Вот тебе рубль за хлопоты, но смотри мне! – принял его игру и погрозил Лапушкину пальцем. Закрыл двери, осмотрел самолёт снаружи, вспомнил о колодках. Пришлось снова лезть в багажный отсек со своей стороны, доставать и устанавливать их под колёса. Порядок есть порядок.

– А вы надолго у нас? – полицейский с достоинством принял вознаграждение. Откинул полу сюртука и из бокового кармана шаровар вытащил тоненький кошелёк. Щёлкнул металлическими застёжками, открыл и аккуратно положил внутрь рубль.

– Надеюсь, что завтра улечу, – закрыл дверь и с интересом проследил за всеми манипуляциями полицейского. – А что?

– Хлопот очень много, – доверительно признался Лапушкин. И тут же спохватился, попытался оправдаться: – Это не к тому, что… В общем, я тут… Служба такая…

И развёл руками, как бы извиняясь и за косноязычие, и за свой болтливый язык одновременно.

– Бди! – приказал, посмотрел строго и пошёл прочь.

Как раз и Паньшин к этому моменту вернулся. Первым делом спросил:

– К которому часу нужно быть у самолёта?

– К десяти утра, – ответил. – Раньше нас вряд ли отпустят. Завтрак, то, сё.

– Тогда я с вами прощаюсь до завтра, – откланялся Александр Карлович и в нетерпении оглянулся на дожидавшуюся его лёгкую коляску. – Вас подвезти не предлагаю, сами понимаете…

Понимаю, что тут непонятного. Дамскую шляпку над верхом экипажа первым делом заметил.

– Понимаю. А вы зря времени не теряете, да?

– Как оказалось, и меня накрыла краешком сень вашей славы, Николай Дмитриевич, – отшутился юрист. – Грех будет не воспользоваться шансом и упустить такой момент. А сейчас разрешите откланяться, заставлять даму ждать считается дурным тоном.

– Удачи, – махнул ему рукой на прощанье.

Как оказалось, не одного Паньшина поджидала коляска. За мной Валевачев своего адъютанта прислал.

– Николай Дмитриевич, прошу вас, – Александр Фёдорович встретил меня сразу же за оцеплением. И сделал это на удивление вовремя, так как сил отвечать на вопросы любопытных граждан у меня уже не оставалось. Чтобы никого не обижать, отделался несколькими общими фразами, сослался на усталость, а тут и спаситель появился.

Большинство этих любопытных представляли мальчишки и сверстники, остальные просто молча глазели, и теперь потихонечку расходились в разные стороны по своим делам. Ещё бы, на сегодня представление закончено.

– Александр Фёдорович? – привлёк внимание офицера. – Вы случайно не в курсе, получилось ли у нас что-то с фотографией?

– Случайно в курсе, – улыбнулся адъютант. – Его превосходительство сам лично вам всё расскажет и покажет.

Дальше всю дорогу молчали. Я даже глаза прикрыл и откинулся на спинку сиденья, потому что устал до чёртиков. Александр Фёдорович не мешал моему короткому отдыху.

– Просыпайтесь, Николай Дмитриевич, приехали, – проговорил адъютант, когда коляска остановилась.

– Благодарю, – открыл глаза, не стал уверять, что не сплю, а просто отдыхаю.

Первым делом умылся, даже ополоснулся в огромной ванной. Переоделся в чистое и спустился в гостиную. А там ожидаемо собралась большая компания. Одно плохо, все сплошь военные, ни одного партикулярного платья я не увидел. Значит, продолжение ужина последует в доме у градоначальника! Господи, только не это! Ладно бы только ужин, но ведь наверняка за ним и танцы последуют?

Но Господь сегодня оказался глух к моей искренней просьбе и после часа разговоров в доме генерала мы всей дружной компанией поехали на очередной бал в нашу честь. Но, в отличие от первого, на этот раз – прощальный. Было и там много разговоров, язык мой чуть не до костей стёрся, и к окончанию мероприятия уже начал самую малость заплетаться. Танцы? От танцев мне удалось благополучно ускользнуть, как раз благодаря этим самым разговорам. Так что участь быть окончательно заболтанным всякими экзальтированными барышнями сегодня меня миновала.

Зря я так рано обрадовался. В нескольких шагах от нашей дружной кучки говорунов услышал снисходительно-спесивый голосок одной недавней знакомой (век бы её не знать!). И позорно ретировался за спины своих собеседников. Даже самому стыдно стало такого своего порыва, и я тут же поспешил реабилитироваться:

– Господа, прошу меня извинить, но разрешите прервать наш занимательный спор и откланяться? – поспешил успокоить удивлённых таким моим необычным поведением офицеров.

Кто-то, мне из-за спин не было видно, кто именно, сообразил раньше прочих, в чём тут дело:

– Ради бога, Дмитрий Николаевич, конечно же! Прекрасно вас понимаем и можем заверить, на вашем месте каждый из нас поступил бы точно так же. Но, увы, мундир обязывает оставаться на месте.

Стыдно, но лучше вовремя уйти, чем остаться и вляпаться в какую-нибудь пакость. Ведь не удержусь, если снова услышу от этой дамочки дерзкую шутку или глупую высказку, обязательно отвечу. И вспыхнет скандал. Оно мне нужно?

Распрощался с собеседниками и двинулся в сторону Валевачева с Романовым.

Надеюсь, рядом с ними мне никто докучать не станет?

Ещё как стали! И никто иной, как они сами. Продолжили недавний разговор у самолёта, а потом генерал с довольной улыбкой передал мне в руки большой пакет:

– Полюбопытствуйте, Николай Дмитриевич, что у нас с вами получилось.

Догадываюсь, что в конверте, открываю и вытаскиваю несколько фотографий. Изображено на них одно и то же, но все снимки разного качества. Какой-то светлее, какой-то темнее, и резкость на каждом сильно меняется. Один только снимок меня устроил, о чём я тут же генералу и сказал. Остальные пока запихнул в конверт, а понравившийся начал пристально рассматривать. А ведь неплохо на самом деле получилось, очень неплохо. Людей, к сожалению, не видно. Или, скорее, качество не позволяет их разглядеть. А улицы, дома и деревья чётко вышли.

– Ну и как вам снимок, Николай Дмитриевич? Что скажете? – не выдержал Романов моего долгого молчания.

– Скажу, что хорошо получилось, – не стал затягивать с ответом. – Нужно ещё поэкспериментировать, подобрать подходящий аппарат, пофотографировать с разных высот. В общем, набить руку и набраться опыта. Господа, вы представляете, какие возможности для армии здесь открываются.

– Ну что я вам говорил, Степан Прокопьевич? Первым делом о работе?

– Да, проспорил я, к моей большой радости, – нарочито-сокрушённо вздохнул Валевачев. – Полагаю, мне с этими снимками завтра нужно будет убыть в столицу. Покажу в Управлении, послушаю, что скажут. И заявку не забыть бы подать на изобретение…

Генерал покосился на меня, Романов сделал то же самое. А я стою, молчу. Хотел было возмутиться столь откровенным грабежом, но чую подвох, поэтому пока рот не раскрываю. Считаю про себя до десяти. До пяти досчитал и решил не суетиться. У меня подобных изобретений ещё столько будет, что из-за одного начинать волну гнать? Не стоит оно того. Тем более на пользу Родине пойдёт, а не в чей-то частный карман. Опять же и у меня рыльце по самые уши в пушку, я и сам всё это как бы ворую. Да не как бы, а просто ворую! Одно оправдывает – всё, что делаю, делаю на благо моей страны.

Ага! И подпись внизу кардинальская, как в том романе про мушкетёров. Ладно, проехали…

Глава 9

За спиной генерала в отдалении Паньшин стоит, похоже, каким-то образом наш разговор услышал. Иначе как объяснить его горячую жестикуляцию для привлечения моего внимания?

Ну я же говорю, так и есть! Стоило ему только увидеть мой направленный на него взгляд, как тут же замотал головой, в отрицательном жесте сложил руки.

В общем, сразу понятно, что горячо возражает против моего согласия на предложение местного высокого командования. А я и не соглашался, кстати. Вслух же ни одного слова произнесено не было? Не было. А Паньшину, в отличие от армейской бюрократической машины, много времени не нужно – всего-то до столицы добраться и в Бюро по привилегиям заявление подать…

Кивнул ему, мол, понял всё, улыбнулся успокаивающей улыбкой. Нет, не подействовала на Александра Карловича моя жестикуляция и теперь он меня к себе потихонечку манит. Так, чтобы никто из посторонних этого не понял.

– Господа, прошу меня извинить, отлучусь на минуту, – и объяснил удивлённому моей отлучкой генералу: – Напарник мой появился. Он должен был дозвониться до организаторов перелёта и узнать, ждут ли нас завтра в столице? Заодно передам распоряжения на утро.

– Конечно, не будем вас задерживать, – улыбнулся всепонимающей отеческой улыбкой Валевачев. – Но не забудьте вернуться, Николай Дмитриевич. Разговор ещё не закончен.

– Конечно, – постарался скопировать улыбку генерала. Надеюсь, у меня получилось это сделать, ишь как переглянулись между собой.

Только направился к Паньшину, как тот метнулся вперёд, не обращая никакого внимания на дефилирующие по залу пары, и подхватил меня под локоть. Самым натуральным образом утащил за ближайшую колонну и там, оглянувшись предварительно, зашипел на ухо:

– Не вздумайте соглашаться на предложение генерала! Мало ли что он там наобещает? А это, между прочим, живые деньги, которые вас всю жизнь будут кормить.

– Да я и не обещал ничего, – отстранился. Очень уж громко он на ухо шепчет. И даже музыка этот шёпот не перебивает.

– Да вы почти согласились! – всплескивает руками в праведном гневе Паньшин. И как бы уличает меня. – Я же слышал, как вы предлагали продолжить испытания?

– И что? Ничего конкретного не сказал. Да что вы так возбудились? Прилетим в столицу, и первым делом идите в Бюро или Комиссию, подавайте заявку на привилегию.

– Я именно так и сделаю, – соглашается Александр Карлович и подозрительно прищуривается, повторяет: – Именно так!

Вышел из-за колонны и лоб в лоб столкнулся с Лизой, второй дочерью Якшинского. Мне бы развернуться, Паньшина выдернуть и разговор продолжить, а я обрадовался. Стою, как идиот, красивой девушкой любуюсь. И, точно идиот, не нашёл ничего лучше, как спросить:

– А вы тут одна? А где ваша сестрица?

– Здравствуйте, ваша светлость, – склонила свою прелестную головку купеческая дочурка. – Я обязательно, да что там обязательно, я сейчас же передам Марии, что вы ею очень интересовались. Безусловно, её обрадует такое внимание. Вы оставайтесь на месте, она сейчас же подойдёт!

Откланялась, уже и развернулась, да я опомнился:

– Лиза, постойте!

Куда там. Как раз оркестр заиграл какую-то весёлую и бравурную мелодию, по залу закружились быстрые пары и за всем этим шумом девушка просто меня не услышала.

Или всё-таки услышала? Потому что на мгновение остановилась, замерла, вроде бы как хотела обернуться, да передумала. Решительно тряхнула головой, отчего замысловато уложенная причёска колыхнулась и чуть было не развалилась, и всё-таки шагнула вперёд.

На моё счастье или несчастье, тут же перед ней оказался кто-то из молодых офицеров и самым галантным образом пригласил на танец. Девушка согласилась. А я испытал мимолётное сожаление за упущенную возможность и собственное косноязычие. Нет, в такие мгновения нужно выбрасывать из головы изобретения, мысли о самолётах и развитии авиации, прекращать вести всякие заумные разговоры с генералами и прочими высокопоставленными персонами. Бал это бал, а не рабочий кабинет, отдыхать так отдыхать!

– Николай Дмитриевич, – окликнул меня Паньшин из-за колонны. – Утром вылетаем? Или позже?

– Утром, – кивнул, вздохнул и зашагал к ожидающим моего возвращения Валевачеву с Романовым. Мечтать об отдыхе не вредно, а реальность вот она, упустишь возможность сейчас, потом сто раз пожалеешь…

– Утро раннее красит чего-то там нежным цветом, – подхожу к самолёту и довольно мурлычу вполголоса немудрёную песенку. Привязалась сегодня с подъёма, приклеилась, как банный лист и отставать не желает. А и ладно, мне с ней веселее.

Лапушкина, к моему удивлению, будить не пришлось, он и в самом деле бодрствовал. Принял доклад и отпустил ночной караул отдыхать. Правда, перед тем как отпустить, поинтересовался – не случилось ли ночью каких-либо странных событий? Напомнил о недавней диверсии. Но всё оказалось в порядке, никто к самолёту не приближался, всех любопытствующих сразу отсылали прочь.

– А ещё, – полицейский доверительно улыбнулся и понизил голос: – Нам даже деньги предлагали за право посидеть в кабине! Но мы же понимаем, что на службе находимся. Поэтому ни-ни!

Это называется – никто не приближался? Здорово…

Хотя тут я немного не прав, это же полицейских хотели подкупить, а к аэроплану на самом деле никто не приближался.

Пришлось по этому поводу расстаться с несколькими серебряными рублями – подобное рвение к службе необходимо поощрять. Ну и намёк понял, опять же и на словах поблагодарил.

Кстати, отпускал Лапушкина с помощником, и даже мысли в голову не пришло, что тот может мне не подчиниться. А ещё сообразил, провожая взглядом удаляющихся дежурных – они же не мои подчинённые! Тогда какого лешего слушаются? Интересно…

Утро раннее, солнце только-только горизонт на востоке в рыжий цвет окрасило. Даже облака у меня за спиной чёрно-синие, там, на западе, ещё ночь царствует. Паньшина пока нет, утро – понятие растяжимое, наука мне на будущее, нужно точное время назначать. И зеваки отсутствуют. Вообще тишина неимоверная, птицы, правда, чирикают робко, но эти звуки проходят фоном, и я на них не обращаю никакого внимания.

Обхожу самолёт по кругу, осматриваю его со всех сторон. Залезаю руками в каждую щель, проверяю целостность и натяжку тросов, даже залез на капот и осмотрел плоскости сверху.

Подобный осмотр у меня начинает в привычку входить, и это правильно! А ещё в обязательном порядке на следующем самолёте все двери, все технические лючки и створки капота будут со встроенными в них замками. Сделать это не сложно, а уберечься от неприятностей в недалёком будущем наверняка поможет.

Дальше проверка масла и бензина. Вот, кстати, все пробки заливных горловин тоже нужно будет обязательно если не запирать, то хотя бы контрить. А то сыпанут туда чего-нибудь абразивного, чего не сможет мотор переварить, и ага.

Был, кстати, по молодости у меня такой случай. Я тогда воздушным боем в авиамодельном кружке сильно увлекался, а движки были в большом дефиците, и приходилось как-то выкручиваться самим. Моторчики были простые, «Вэшки» и «Ритмы», «Метеоры». ЦСТКаМ всего один раз видел, да и то на соревнованиях у кого-то из продвинутых. КМД позже пошли…

В общем, собрал я себе из «метеорного» хлама хороший мотор. Калильные они были так себе, ну мы их и переделывали в дизеля. «Пару» для него притирал вручную несколько дней. Что такое «пара»? Это гильза с поршнем. По тем временам для нас ничего лучше переделанного «Метеора» для боя не было. А уж работал он просто на загляденье! Как крыло таскал, как пел… Не работа – песня…

Ну и подсыпали мне пацаны-«доброжелатели» пасту «Гои» в выхлопные «окна». Из зависти, так полагаю. Кто именно это сделал, так и не удалось узнать, все пошли в отказ. А мотор после первого же запуска сдох…

Так что с тех пор технику осматриваю очень тщательно. И к самолёту подхожу, как к живому существу. Здороваюсь с ним и даже ручкаюсь – похлопываю ладошкой несколько раз по крылу или кабине. И он отвечает мне взамен безотказной работой.

Вот и сейчас так же сделал, и даже не стыжусь. У каждого из нас свои привычки. Есть суеверия общие для всех, а есть вот такие, личные. Так было, есть и будет.

Закрутил пробку горловины топливного бака, обтёр о штанину палец. Ну да, уровень так проверял. А что, нельзя? Мне всё можно. В кабину сначала просто заглянул, всё на месте и даже в багажном отсеке мой новый комбинезон как лежал, так и лежит там, куда я его бросил. То есть положил. Куртка на сидушке, значит, в кабину и впрямь никто не заглядывал. Иначе бы её точно в сторону убрали. Вот теперь можно и самому в пилотское кресло усаживаться.

Подвигал ручкой, педалями пошевелил, проверил на соответствие отклонение рулей. Воспользовался утренней тишиной и прислушался к свободному ходу тросов в хвосте и за спиной. Посторонних шумов нет, есть естественный скрип, но это нормально, это обычное дело.

Александра Карловича издалека увидел. Удивило, что шёл он не один, знакомую фигуру Якшинского сразу узнал. Вылез из кабины, отряхнул руки – сейчас же наверняка здороваться начнут, руки придётся пожимать. Так и вышло.

– Николай Дмитриевич, выслушайте господина градоначальника, пожалуйста, – обратился ко мне после окончания приветствий Паньшин. – И прошу вас, отнеситесь к его предложению со всей серьёзностью.

– Слушаю вас, – развернулся лицом к городскому голове.

– Видите ли, ваша светлость, – Якшинский заговорил очень тихим голосом, словно опасался подслушивания. Напряжение так и стояло за каждым его словом. И вёл себя при этом так осторожно, словно шёл сейчас по минному полю. Даже оглянулся несколько раз по сторонам. – Есть у меня одно предложение, которое бы могло вас очень заинтересовать…

Я первым делом тоже оглянулся. Потом спохватился – зачем я это делаю? Неужели от Якшинского заразился? И так отлично видно, что вокруг никого. И слышно. То есть не слышно никого, словно вымер город. Даже собаки умолкли, а ведь только что какая-то мелюзга неподалёку заливалась противным визгливым лаем. Не люблю их, не везёт мне с мелкими собачками, кусают регулярно. Вот что интересно, большие не трогают, но эти же… Хотя это в той реальности было, в этой, возможно, будет по другому? Но проверять не хочу. Оно потом само как-нибудь проверится.

Однако пора бы градоначальнику к делу переходить. Делаю заинтересованное лицо, а сам гадаю, что купцу от меня может понадобиться? Если только дело прибыльное? Остальное моветон…

Иван Васильевич наконец-то заговорил, и буквально с первых же его слов я понял, что угадал с темой. Основной смысл предложения сводился вот к чему – у купца денег много, а лежат они без движения и прибыли не приносят. Чтобы вкладывать, нужно организовывать новое дело. А какое может быть дело, если у него новая ответственная должность и уехать из города он не может? А тут я очень удачно подвернулся со своими планами…

Кстати, а откуда Якшинскому стало известно о моих планах? Перевёл взгляд на Паньшина, и адвокат засуетился, быстро проговорил:

– Я потом вам всё объясню, Николай Дмитриевич. А пока выслушайте Ивана Васильевича, прошу. Он вам живые деньги предлагает!

«Хорошо, с тобой я потом договорю», – думаю и улыбаюсь Паньшину своей самой доброй улыбкой.

– Не просто так предлагаю! Александр Карлович, – тут же влезает купец и подбородком указывает на юриста. – Мне любезно поведал о ваших планах по производству подобных вашему самолётах. Я правильно сказал, ничего не перепутал?

И смотрит при этом не на меня, а на Паньшина, вот что интересней всего.

– И да, я готов выделить некоторую сумму свободных денег, скажем, этак тысяч сорок, за пай в вашем деле. Что вы на это скажете?.. – и смотрит с явно читаемым превосходством на меня.

– …Николай Дмитриевич или ваша светлость, – поправляю градоначальника. Потому что не нужно так смотреть!

Да, он городской голова, но должность эта выборная, так что просидеть он на ней может долго. Или недолго, если проиграет следующие выборы. А так он был купцом и купцом останется. И купить титул ему точно денег не хватит, если даже мне сейчас такие копейки предлагает…

* * *

Из начальства нас никто провожать не приехал, да я никого и не ждал. С градоначальником мы все вопросы порешали и ни к какому устраивающему нас обоих результату не пришли. Договорились продолжить разговор чуть позже. Когда позже-то? Я же в училище уже буду! На что Иван Васильевич только улыбнулся:

– Не беспокойтесь, Николай Дмитриевич, два хороших человека всегда найдут время и место для важного разговора.

Ну, моё дело предупредить, а ваше изыскать такую возможность…

С Валевачевым распростились ещё у него дома за завтраком. Да и некогда было генералу нас провожать, у него поезд на Петербург отходит через полтора часа, ему на вокзал поспешать нужно. Опять же, зачем прощаться, если буквально завтра снова встретимся в столице? Не понимаю, куда так торопится? Неужели на самом деле хочет наложить генеральскую лапу на моё изобретение? Так он уже, можно считать, опоздал. Мы с Паньшиным по-любому раньше прилетим. К тому же у Александра Карловича везде есть свои люди, и в Комиссии по привилегиям тоже!

Романов же…

А что Романов? Вчера поговорили и вчера же распрощались. Мне с ним детей не крестить, а дело своё я сделал. И надеюсь, что хорошо. И показал, что кое-что умею, что никто здесь не умеет. И доказал это на деле. Умному достаточно, а с дураками мне не по пути. Дальше от меня ничего не зависит, как бы я ни старался. Остаётся только ждать. К лешему ожидание, пора взлетать! Небо оно точно никогда не обманет…

От самолёта не отходил, осмотр уже произвёл, что ещё не сделал? Ветер не уточнил и погодные условия по маршруту полёта? Так не в том мире нахожусь, никто мне такую информацию о пункте посадки здесь не выдаст. Можно было бы прозвонить в столицу и всё узнать у организаторов перелёта, но времени это займёт столько, что уже и лететь сегодня смысла не будет. Машу всем рукой, а толпа за оцеплением собралась порядочная, несмотря на столь раннее утро. И чего людям не спится?

В ответ доносятся приветственные крики, пожелания счастливого полёта и даже скорейшего возвращения! Любопытно стало, кому это я настолько по душе пришёлся? Присмотрелся, а там группа девушек в простых платьицах. Увидели, что я в их сторону смотрю, и обрадовались, ещё пуще руками замахали. Ну и я не удержался, тоже помахал им всем. Приятно, когда так провожают и встречают.

Ну и сразу же в кабину залез, ещё и дверку за собой не закрыл, а уже к запуску готовиться начал. Паньшин у винта, а я цап за топливный кран и следом зажигание включил. Привязной ремень застегнул, дал отмашку Карловичу и не удержался от соблазна, всё-таки бросил быстрый взгляд на компанию девчонок. Как же хорошо, когда вижу восторженные лица и светлые улыбки. И как же мало нужно человеку для счастья! И это я не этих девчонок, это я себя имею в виду. Жить сразу стало веселее. Запустились. Паньшин на своё место забрался и сразу пристегнулся, не пришлось напоминать.

Ещё раз помахал девчонкам, осмотрел дорогу перед самолётом. Сегодня вся толпа здесь собралась, у театра Ограновича, впереди вообще никого нет. И даже оцепление выставлено редко-редко.

Мотор поработал на холостых оборотах, перестал сбоить и чихать, застрекотал ровно. Наконец-то, а то я уже переживать начал – неужели до столицы не долетим?

Ещё раз помахал всем рукой, крикнул Паньшину:

– Убирай колодки!

Александр Карлович уже наготове сидел, поэтому сразу же дёрнул за верёвочку.

Выдернул колодки из-под колёс, положил их за спинку своего сиденья, захлопнул пассажирскую дверь. А самолёт уже покатился вперёд, сначала медленно и нерасторопно, переваливаясь с колеса на колесо, рыская носом из стороны в сторону на неровностях дороги. Капот задран, мы пока на трёх точках рулим, поэтому направление в первые секунды руления приходится выдерживать по памяти и по стоящим у бровки зевакам.

Дальше – проще. С ростом скорости улучшается управляемость, самолёт становится устойчивым и уже не похож на подгулявшего забулдыгу, держится всё ровнее с каждым мгновением и оборотом пропеллера. Поднимает хвост к небу, опускает нос, и я наконец-то вижу дорогу перед собой. И двух идиотов, решивших именно в этот момент перейти улицу! И нет, чтобы бежать изо всех сил, эти охламоны задёргались, один бросился вперёд, второй решил вернуться назад. А держали они друг друга под руки… Наверное, с ночной гулянки возвращались. В общем, завалились прямо посередине улицы. Хорошо ещё, что ползать не стали, головы руками от страха прикрыли и замерли. И даже ноги к животам подтянули.

Альтернативы продолжению разбега нет! Остановиться просто не успею, даже если заглушу мотор, свернуть тоже никак, деревья мешают. Так что только вперёд! В самый последний момент дёргаю ручку на себя, и самолёт нехотя подпрыгивает…

Чтобы тут же тяжело плюхнуться обратно. Как ни старался его в воздухе удержать лишнюю секунду, а не вышло, не готов он ещё взлететь. И скорость при этом немного потеряли. Казалось бы, пустяк, а с таким мотором это лишние десятки метров разбега. И как раз их может и не хватить в подобном случае для безопасного взлёта.

Но главное сделано, глазомер не подвёл, и бедолаг мы всё-таки перескочили, а улица перед нами длинная. Надеюсь, штаны у них остались сухими, а день этот, точнее, это утро, запомнят надолго и больше подобной глупости не сделают…

На какое-то короткое время снова потерял улицу из виду – скорость упала, хвост и опустился мягонько, чиркнул задним костылём по укатанной дороге! Ещё потеря скорости. Казалось бы, пустяк! Но говорю же, не с таким слабеньким моторчиком. Пока снова разогнались, пришлось понервничать. Паньшин и тот не выдержал, попытался на сиденье привстать и не смог. Так он шею по-гусиному вверх вытянул, подбородок задрал, и всё за кромку капота заглянуть пытался.

Хорошо, что дорога ровная, без изгибов и поворотов. Проскочили несколько больших ямок, перевалились с крыла на крыло, а там и хвост поднялся, дорогу перед собой увидели, сразу веселее жить стало.

Ещё немного, ещё чуть-чуть, винт вгрызается в воздух, тянет и тянет нас вперёд. Вот уже и крылья нашли опору, самолёт пошёл увереннее и ровнее, перестал покачиваться с боку на бок на каждой встречной ямке.

Есть отрыв! Колёса зависают в воздухе, напоследок чиркают легонечко по дороге, словно оставляют на её чистом листе свою прощальную роспись, какое-то время продолжают крутиться и вскоре почти останавливаются.

Почти, потому что они всё равно будут еле заметно вращаться в полёте, и никуда от этого не денешься. Впрочем, на подобные пустяки можно не обращать внимания.

В полуметре иду над дорогой, набираю скорость, пока есть такая возможность. И самолёт всё увереннее себя чувствует, более отзывчиво откликается на движения ручки, начинает заметно вспухать. Это выросла подъёмная сила на крыле и можно начинать потихонечку карабкаться ввысь.

Стоит лишь немного ослабить сдерживающие усилия на ручке и приотпустить её, как самолёт тут же приподнимает нос и уверенно прыгает вверх на двадцать метров. Приблизительно, я ведь все скорости и высоты до сих пор определяю на глазок. Пока никаких трудностей такое определение у меня не вызывает. А все остальные считают такое положение дел естественным и не забивают себе голову подобными тонкостями. Да, незнание великая вещь! Оно оставляет нервы здоровыми…

Дальше площадка и снова разгон скорости. Можно, конечно, продолжать потихонечку набирать высоту с маленькой вертикальной скоростью, но это хлопотно и требует постоянного внимания от лётчика и контроля за скоростью, за углом тангажа и прочим, прочим…

Мне же сейчас проще разгоняться и подскакивать вверх. Так и быстрее будет, и легче. Три-четыре таких подскока, и мы на высоте двести метров. Как настолько точно определил? Так на глазок же!

Шучу. На самом деле есть высоты, которые за годы профессиональной лётной деятельности намертво впиваются в зрительную память. Это высоты полётов по кругу, проходы приводов, начало выравнивания и выдерживания. При визуальных полётах все они определяются автоматически. При наличии должного опыта, ещё раз напоминаю.

Так дальше и пошли на этой высоте. Конечно, строго выдерживать её не получалось, но что такое плюс-минус десяток метров для нас? Ничего. Опять же болтанка началась, турбуленция появилась, тут уже не десяток метров, тут гораздо больше стали терять или набирать. Пришлось обходить кучевые облака, стараться не пролетать под ними. Стало немного легче, но всё равно то и дело встряхивало самолёт, кидало его из стороны в сторону. То придавит сверху нисходящим потоком так, что желудок в горло упирается, то швырнёт вверх на восходящем. Что при этом творится с желудком, лучше не упоминать…

И всё это время приходилось держаться железной дороги. Через два с небольшим часа показалась Гатчина. В сторону от железки не уходил, поэтому Павловский собор и Гатчинский дворец наблюдали издалека. Бедняга Паньшин даже ремни расстегнул и чуть было на меня не навалился сбоку, так ему хотелось всё сверху рассмотреть. Прошли мимо, успеем ещё насмотреться. Александр Карлович вздохнул тяжело и прямо мне в ухо, да и вернулся на своё место. Видеть нужно было, с каким страдальческим видом снова на себе ремни затянул!

А ещё через час показался купол Пулковской обсерватории, и я взял курс прямо на него. Теперь ещё проще будет ориентироваться.

Чесменскую церковь оставил по правому борту, пусть Паньшин полюбуется. А сам иду точно на шпиль Адмиралтейства. За ним ещё Петропавловский отлично виден, так что никак не заблужусь, даже если очень захочу. Над Паньшиным посмеиваюсь, а сам то и дело в боковое окошко поглядываю, городом любуюсь. Ну и волнуюсь, само собой. Я же для себя именно этот город буду открывать впервые…

Никольский собор, Исаакиевский, Спас на Крови, Зимний, Андреевский, Петропавловка…

Васильевский с его линиями и церквями остался слева, а я над Невой не удержался от соблазна и решил снизиться немного. Так, метров на пятьдесят. И прошёл над самым шпилем, над крепостью. Интересно же, как люди внизу на стрёкот мотора реагируют?

Петроградка, Крестовский, и вот перед нами она, площадка для приземления…

Глава 10

Это я её для простоты понимания так называю, на самом деле это просто огромный ипподром! По крайней мере, так мне перед началом перелёта сообщили. Ну и кое-какие воспоминания ещё из той жизни остались. Вот сейчас вживую посмотрим, с чего на самом деле начинался Комендантский аэродром. Как я уже успел убедиться, развитие истории в этом мире и в оставленном мной – две большие разницы! Смотрю сверху на огромное заросшее поле и понимаю, что ещё нескоро здесь что-то образуется. Почему? Так лес густой, везде кустарник сплошняком, и местность очень уж неровная, холмистая. Это же сколько сил сюда нужно приложить и сколько денег влить, чтобы ровную площадку соорудить? Мне лично воображения не хватает, чтобы такое представить…

Подлетаем ближе, слева узкой ленточкой извивается на земле Чёрная речка, как раз прохожу над местом её впадения в Большую Невку. Берег Невки плотно застроен домами, за ними виднеется серая дорога, и уже за ней чуть дальше стоят два огромных здания конюшен.

Про конюшни не я догадался, это мне Паньшин подсказал. Он же, как к Питеру подлетели, так от бокового окна не отлипает. Плюс постоянно приподнимается и вперёд заглядывает через лобовое. То и дело рукой мне на очередную достопримечательность показывает, кричит, что-то рассказать пытается. Киваю в ответ, слушаю, и сам тоже то и дело вниз поглядываю – интересно же.

Скорость у нашего самолёта небольшая, всего-то километров сорок пять – пятьдесят в час, так что можно спокойно рассмотреть внизу все интересующие нас подробности. Не скрою, было у меня огромное желание покрутиться немного над городом, над его центром, очень уж вид сверху открывается замечательный. Ещё бы, слева Исаакиевский, Зимний и Адмиралтейство, справа Казанский собор, Невская Лавра и Спас на Крови – не разорваться!

А ещё высота у нас небольшая, всего-то около ста метров над куполом Исаакиевского собора будет. Так что всё можно прекрасно рассмотреть. А с высоты это не то что с земли, тут всё по-другому видится, да ещё и в сравнении с близлежащими строениями. Сразу все масштабы понимаешь и восхищаешься предками.

Немного, конечно, отклонился в сторону от намеченной линии пути, не удержался, но старался особо не увлекаться. Помнил прекрасно, как за подобную вольность оштрафовал столичный губернатор кого-то из первых пилотов. Не хотелось войти в историю первым воздушным хулиганом, да ещё и оштрафованным.

Но всё равно не удержался от соблазна, немного снизился и прошёл совсем рядом со шпилем Петропавловской крепости, буквально в десятке метров! Увидел, как на стене караульный мне кулаком погрозил и винтовку с плеча скинул, так сразу обороты мотору прибавил.

Но всё хорошее имеет свойство быстро заканчиваться – вот мы уже и над Большой Невкой оказались…

Встряхнулся, отбрасывая прочь лишние сейчас впечатления о городе. Что впереди?

Чуть левее конюшен начинаются крытые трибуны для зрителей. Центральная трёхэтажная, вся в развевающихся флагах и транспарантах. А что это значит, когда флаги развеваются? Правильно – ветер! Ну хоть с ним точно определился.

А ещё вижу большие вышки, только для чего они, пока не понимаю. Да и не до этого мне сейчас, чтобы ещё над всякой подобной ерундой задумываться. Справа от бегового поля лес, но нам он мешать не будет. Я недаром назвал этот ипподром огромным, здесь можно и поперёк поля взлетать, прямо на лес, и он не помешает. А уж если вдоль, то и говорить нечего. Там, на противоположной стороне за беговыми дорожками ещё какое-то здание среди деревьев виднеется, а дальше мне уже не до любопытства стало, пришла пора о посадке думать!

На подходе опешил – издалека видно, что на трибунах свободного места нет. И перед трибунами просто столпотворение, по-другому никак не скажешь. Разноцветье одежды и платьев такое, что издалека всё это одним большим цветочным ковром выглядит.

– Николай Дмитриевич, вы это видите? – кричит мне Паньшин и даже подпрыгивает на своём сиденье от возбуждения.

Да, кажется, что здесь вся столица собралась. А потом воздал должное организаторам перелёта. Они учли допущенные в Пскове ошибки и даже мачту с полосатым чулком поставили! Просто разноцветных праздничных флагов здесь столько, что я «колдуна» только сейчас заметил. Подлетели ближе, так ещё и дым показался, вообще прекрасно стало ветер определять. Задувает не вдоль и не поперёк, а так, серединка на половинку. И по относу дыма понятно, что силы в нём немного.

Снизился метров до тридцати, чтобы чуть выше трибун и башенок лететь, пошёл над ипподромом.

– Вам нужно сесть прямо перед центральной трибуной, перед царской ложей! – кричит мне в ухо Паньшин.

– Так и сделаю! – морщусь от его пронзительного голоса.

А то я не понимаю, что именно на главной трибуне сейчас весь цвет столичного общества присутствует.

И садиться с ходу не буду, сначала круг почёта над ипподромом сделаю, собравшихся людей порадую, крыльями им помашу, поздороваюсь таким образом. Высота небольшая, им всё отлично видно будет. Да они даже меня в кабине прекрасно разглядеть смогут!

Выполнил всё, что задумал – народу внизу нравится, а мне самому скучно стало от такой простоты. Нет, так дело не пойдёт! За всё это время с лётными возможностями и ограничениями своего самолёта хорошо разобрался, отлично представляю, что на нём можно сделать, какие простые фигуры пилотажа выполнить. Точнее, не фигуры, а маневрирование. Называть фигурами пилотажа их жалкое подобие язык не поворачивается. Так что пусть пока будет маневрирование. А когда-нибудь и до настоящих фигур дело дойдёт!

Значит, что получается – буду крутить? Обязательно! Можно и нужно порадовать собравшуюся на ипподроме публику и всех находящихся в ложе. А вдруг там сам государь? Ему ведь тоже ничто человеческое не чуждо? Всем вам представление нужно? Шоу? Именно ради этого сюда пришли? Вот и будет вам сейчас шоу…

Заложил вираж прямо над беговым полем напротив трибун, потом горку сделал, набрал метров двадцать…

Моторчик слабенький, увлекаться набором с такой вертикальной никак нельзя! Если затяну, то хвостом вниз так до самой земли и пойду…

Перевёл самолёт в горизонтальный полёт, рычаг управления мотором на себя потянул. Скорость и так уменьшилась в наборе высоты, а теперь прямо спинным мозгом ощущаю, как она катастрофически падает.

Отдал ручку от себя, да и вниз нырнул. И плавненько вывел самолёт у самой земли, на выводе обороты до максимальных добавил. И тут же перевёл машину в набор с креном, пока скорость позволяет, пока разогнался. Пришлось активно педалями работать, иначе точно не справился бы. Зато как красиво получилось, зрители на трибуне даже на ноги повскакивали. Уверен, никто ещё ничего подобного по своей воле на самолётах не выполнял!

Кстати, самолётом только я своё изделие называю. И кое-кто из моего близкого окружения ещё перенял от меня это название. Все остальные любой летательный аппарат с мотором аэропланом кличут…

Выход из набора и перевод машины в горизонтальный полёт! Диапазон высот при маневрировании небольшой, всё в пределах полсотни метров. Убираю крен, лечу в горизонте, разгоняюсь и разворачиваюсь на трибуны, прямо на центральную ложу. Иду под небольшим к ней углом из-за ветра и никуда не отворачиваю… Не отворачиваю…

Заволновалась разодетая публика на трибуне, кое-кто из них даже на ноги повскакивал. Я всю эту суету краем глаза наблюдаю, но основное моё внимание к главной центральной фигуре приковано. Вот она как раз спокойно в ложе сидит, никуда не вскакивает. И супруга его императорского величества тоже не паникует.

Время застыло, потянулось медленно-медленно. Охрана засуетилась, офицеры кобуры лапать начали – пора отворачивать! И чего так задёргались? Расстояние между нами ещё ого-го какое, раз несколько можно успеть отвернуть в сторону. Да я даже ограждение бегового поля ещё не пересёк!

Можно было ещё немного вперёд пролететь для пущего эффекта, но трезвый расчёт советует отвернуть в сторону. Ну и извлечённые из кобур наганы сильно способствуют охлаждению разгорячённого ума…

Я даже в кабине через стрёкот мотора услышал, как трибуны охнули от страха и замолчали. И молчание такое напряжённое – ещё немного и заискрят. И пассажир мой замолчал, опасается что-либо под руку говорить. И правильно делает!

Не стал искушать судьбу, да и ни к чему настолько зарываться. Одно дело покрутиться на самолёте перед восторженными зрителями, перед щёлкающей фотоаппаратами прессой, чтобы привлечь внимание власть имущих к своей скромной персоне, чтобы обратили внимание и запомнили. И совсем другое – тупо, по глупости, лезть на рожон…

Так, внимание к себе я привлёк, теперь уж точно никто обо мне не забудет. Пора уходить! Правый крен, разворот на девяносто со снижением и выходом точно в точку начала выравнивания, обороты на малый газ, плавный подход к земле, добор и…

Сел прямо напротив центральной трибуны. Ложа там эта самая, вот как раз напротив этой ложи и постарался остановиться. Мудрить и бороться со сносом на посадке не стал, просто сразу посадочный курс подкорректировал с учётом ветра. Почему бы и нет? Площадка во всех направлениях просто огромная, садись-взлетай в любом направлении. Это не на дорогу моститься!

Ну и обязательно нужно учитывать пробег по земле. А то ещё не рассчитаешь и въедешь в ограждение перед трибунами, вот позору-то будет…

Пробег своего самолёта я уже знаю, притёр самолёт на три точки, прокатился немного по прямой, пока скорость не начала падать, а на грунте она очень быстро падает, да и потихоньку стал с помощью руля направления поворачивать вдоль главной трибуны. Расчёт как всегда выполнил на «отлично» – мало того, что сел как раз напротив центральной ложи, потому что чуть наискосок заходил, так ещё и накатывался прямо на неё. И уже в самом конце пробега чуть вправо довернул, и тихонечко прокатился параллельно низенькому ограждению. Левое крыло своей законцовкой метров пять до него не доставало. А ещё за ограждением полицейское оцепление находилось, господа в белых кителях оловянными столбиками замерли. Топливо перекрыл, зажигание выключил, пробежал по инерции метров двадцать, двадцать пять и остановился в полной тишине.

Паньшин за время нашего совместного с ним перелёта уже и опыта набрался, потому сразу сообразил, что делать нужно. Я ещё сказать ничего не успел, как он уже из кабины выскочил, колодки выхватил из-за спинки сиденья и одну сразу под правое колесо воткнул. Ногой ещё для надёжности пристукнул, чтобы колодка поплотнее прижалась к резине и зубьями вошла в укатанный грунт.

Через открытую дверку сначала на меня посмотрел, потом оглянулся на трибуны:

– Чего это они все замолчали? Что-то случилось?

Плечами в ответ пожал – откуда я знаю? Но дверку свою тут же открыл как можно шире, до ограничителей. Ремни отстегнул, нарочито демонстративно, чтобы все видели, чтобы в глаза бросилось, чтобы точно запомнили, что я делаю.

На руках приподнял тело над сиденьем, качнулся и сильным рывком выскочил из кабины под многочисленные вспышки фотокамер. Сапоги громко топнули об укатанный твёрдый грунт, я вытянулся, встал по стойке смирно лицом к императорской ложе, каблуками щёлкнул, улыбнулся лихой бесшабашной улыбкой бывалого авиатора, поймал внимательный взгляд ЕИВ и отдал ему честь.

Представляю, как я эффектно со стороны выглядел. Я же в новом шлеме был, в перчатках-крагах по локоть, и в комбинезоне от лучших лужских кутюрье. И это не шутка, у них же не только офицеры местного полигона обшиваются, но и многочисленные гости из-за границы. Когда на полигоне свою собственную форму ухайдакают. Это я точно знаю. Именно этот факт как решающий и привёл мне Александр Фёдорович, – когда портные мерки с меня снимали…

Публика тут же загомонила довольно, зашумела, словно плотину прорвало, со своих мест повскакивала. Другое дело! А то такая тишина здорово напрягает. В воздух цветочные букетики взлетели. Налетевшим порывом ветра отдельные цветки чуть ли не до самого самолёта докинуло. Вороньё испугалось, всколыхнулось, с верхушек деревьев сорвалось, загомонило, завозмущалось недовольно. Ещё бы не скандалить пернатому племени – пришёл конец их господству в воздухе…

Несколько экзальтированных дамочек к ограждению пробились, разорвали плотное полицейское оцепление. Завизжали что-то восторженно-неразборчивое, руками замахали, обвязанные разноцветными лентами цветы в мою сторону бросили. Вроде бы и по ветру бросали, а и в этот раз ни один цветок до меня не долетел. Обидно. Один-единственный раз представилась возможность по цветам походить, и на тебе! Не получилось…

Полицейские спохватились, сомкнулись, оттеснили дамочек. Музыканты опомнились, что-то бравурное заиграли, какой-то встречный марш. Нужно будет подсказать им пару подходящих мелодий, кстати.

А к нам со всех ног какие-то люди в цивильном направляются. Небольшая такая группа, человек двадцать-тридцать. И не через ограду, а через специально оставленный для них проход.

– Это кто?

– Организаторы и устроители, – просвещает меня тут же Паньшин. И быстрым шагом, почти оббегает самолёт с носа, втыкает вторую колодку под левое колесо. Выпрямляется и встаёт рядом со мной, принимает важный и гордый вид. – Редакторы газет и спонсоры перелёта.

Ну, если спонсоры и редакторы газет, то да, таких нужных людей буду с почтением встречать. Стоим, ждём у самолёта. Глянул на них ещё раз и тут же взгляд свой на ложу перевёл. Глаз с ЕИВ не свожу, отмечаю, как офицеры разозлились за такие мои художества, собрались вниз спускаться, меня на место ставить, да император им этого не позволил. Улыбнулся мне в ответ и одним движением руки отправил всех по своим местам.

Император к жене наклонился, что-то ей на ушко проговорил. Оба улыбнулись друг другу и одновременно встали. Сопровождающие их лица тут же подхватились, охрана засуетилась, кто-то к государю подошёл, распоряжения выслушал и начал охраной командовать.

Устроителей и спонсоров остановили, вежливо придержали и в сторонку отойти предложили. Это я сам слышал.

Тут же и жандармы внизу забегали, полицейские обозначились, одну секцию ограды снимать принялись. Внизу народ расступился, для прохода царской четы широкий коридор образовал.

Стою. Паньшин сдавленно шепчет:

– Сам государь к нам идёт! Что делать?

– Стойте спокойно, Александр Карлович. Не суетитесь.

– Да как вы можете таким спокойным оставаться? – сдавленным голосом чуть слышно удивляется юрист. – Это же сам государь!

– Ну, государь, – улыбаюсь краешком губ. Удивительно к месту припомнилось из Гайдая. – И что?

Продолжать фразу не стал, ограничился этим. Но Паньшину хватило, он просто дар речи потерял! Стоит, весь красный от возмущения, на меня смотрит, рот открывает и тут же закрывает:

– Слов нет, Николай Дмитриевич! – всё-таки нашёлся с силами, проговорил. – Нельзя же так!

– Тсс, – прошептал ему. – Идут уже.

От входа в ложу до ограждения шагов двадцать. И до нас вдвое меньше. Вроде бы и небольшое расстояние, но рассмотреть царственную чету хорошо успел. За их спинами в рядок дети шли, вот на них мне времени для осмотра не хватило. Да и кто-то из высоких чинов налетел, сначала в кабину самолёта зачем-то заглянули, потом нас инструктировать принялись, но не успели, времени не хватило.

Государь росту высокого, но не тучен. Вся фигура так и пышет здоровьем. А я вроде бы как помню, что оно у него было не ахти. И страдал он спиной и тучностью. Выходит и здесь есть отличия с той моей историей? Что ещё? Младшая, Ольга, так и норовит из-под отцовской руки в нашу сторону глянуть. Впрочем, какая она младшая, если она старше меня нынешнего на сколько-то там годков? Да и росточка мы с ней вроде бы как одинакового.

Всё, подходят. Вытянулся, насколько смог, выпрямился. Собрался. Сосредоточился. Правда, перед этим бросил вполголоса Паньшину:

– Александр Карлович, в любом случае оставайтесь на месте. Если со мной что случится, за самолёт головой отвечаете…

– А устроители и спонсоры? – взволновался Паньшин. – Кто с ними говорить будет?

– Вот вы с ними и поговорите, если что. Мало ли что в голову его императорского величества придёт? Вдруг пригласит куда? – едва заметным движением повернул голову в сторону напарника, постарался сделать выражение лица побезразличнее. – Или вы предлагаете заставлять императора ждать, пока я буду со спонсорами разговаривать?

– Что вы, что вы, – мой помощник даже ладошками перед собой замахал. – Конечно же я всё им объясню.

Тишина…

Подошли, остановились в нескольких шагах…

Александр Александрович с высоты своего роста, а он на голову выше меня, осмотрел поочерёдно нас с Паньшиным, задержал взгляд на моём кожаном комбезе, особое внимание уделил самолёту.

– Князь Шепелев-младший, Николай Дмитриевич, – спохватился и представился, как положено. Да и спохватился-то только потому, что увидел подаваемые мне царицей какие-то знаки.

Наверное, правильно сделал, так как она улыбнулась мне и еле заметно глаза прикрыла. Мол, всё правильно сделал. По крайней мере, я именно так это истолковал.

Следом за мной и Паньшин опомнился, поклонился, привычной скороговоркой свои имя-фамилию с должностью оттарабанил.

– Знаю, князя Дмитрия Игоревича сын и достойный наследник, – прогудел в бороду император всея Руси и прочая, прочая. – Мне уже доложили.

И о чём, интересно, ему успели доложить?

– Признайся, Николай Дмитриевич, сам этот аэроплан изобрёл или помогал кто?

– Изобрёл этот и предыдущий самолёт сам. Строить помогали мастера в поместье отца, один бы долго провозился, – ответил, как есть.

– А если один, то справился бы всё равно? – уточнил Александр Александрович.

– Конечно! – уверенно ответил.

– Что ж, хвалю. Подобную уверенность в своих силах приветствую и одобряю. И всемерно поддерживаю, – вроде бы и хвалит, а взгляд серьёзный, глаза строгие, если не сказать суровые.

– Благодарю вас, ваше императорское величество, – поблагодарил на всякий случай.

Хуже не будет. Зато Мария Фёдоровна снова улыбнулась краешком губ и едва заметно глаза прикрыла.

– Показывай, что за аэроплан у тебя такой занимательный, с одним крылом. Я вот совсем другие видел, так там крыльев куда как больше было. И летали они не в пример хуже твоего. Какие занимательные фигуры ты тут выписывал, как крутился! Словно птица вольная. И в Луге, мне доложили, тоже успел отличиться. Расскажешь своему императору свои секреты или сначала за привилегиями отправишься?

Ах, он жук! Ему уже и про патенты мои успели доложить. И в чём я не прав? В том, что не позволяю себя грабить? Так я и дальше не позволю, и привилегии обязательно получу. И император меня в обратном не убедит.

К счастью, ответ императору не понадобился. Он сразу пошёл вокруг самолёта и супругу за собой потянул. К обшивке крыла прикоснулся, по капоту рукой провёл, до винта дотронулся кончиками пальцев, в кабину заглянул. Оглянулся:

– Чего замер, Николай Дмитриевич? И как это ты умудрился заграничных изобретателей переплюнуть? Иди сюда и расскажи нам всем про это своё чудо.

Следом за царственными родителями потянулись их разновозрастные дети, а уже за ними и все остальные. Свита немаленькая, быстро окружили самолёт плотной толпой. Со стороны всё это наблюдать было несколько потешно, но постарался сдержаться и не усмехнуться. Не скрою, чувства испытываю двоякие. С одной стороны, всё же государь всероссийский, а с другой всерьёз всех их не воспринимаю. Нет у меня чувства восторженного преклонения перед фамилией и династией Романовых, как у моего напарника, например. Стоит рядышком, смотрит во все глаза, на лице восторг и обожание пополам с преданностью сияют.

Иду к государю в полной тишине, стараюсь спину прямой держать, а голову высоко поднятой. Я – лётчик! Пока единственный на всю нашу Империю! И самолёт у меня один такой, остальным до него как до Китая пёхом. И помнить об этом нужно всегда. Помнить, но не зазнаваться и не зарываться.

Проговариваю это про себя, и становится легче идти. И шагов-то до царской семьи немного, а каждый из них решающий. Иду под любопытными взглядами императора и свиты, государыни-императрицы и зрителей, словно гладиатор по арене, победивший всех своих врагов. Сейчас император поднимет большой палец вверх и будет мне счастье. И возликуют трибуны. А если вниз опустит? Голову с плеч? Нет, вниз не нужно…

На ходу успел взгляд в сторону одиноко стоящей кучки спонсоров бросить. Стоят тихонько, молчат, ждут высочайшего решения. Потому что скоро всё понятно будет, что им дальше делать и как себя вести – встречать ли нас как героев или лучше назад вернуться?

Прохожу совсем рядом с ограждением и не смог удержаться и не отблагодарить собравшихся зрителей за тёплый приём. Остановился на мгновение, развернулся к замершей в молчании толпе, оглядел лица собравшихся на открытых скамьях первого яруса, улыбнулся и рукой помахал.

И этим простым приветственным жестом враз сломал плотину наступившего молчания! Ох, как они загомонили, как засвистели, публика в движение пришла, к ограждению подалась. Если бы не дополнительно выставленное плотное оцепление из полицейских, то снесли бы ограду. А так остановились, руки тянут, кричат какие-то приветствия. И цветы ещё полетели. И все в меня целят. А расстояние между нами всего-то метров пять, так что увернуться получилось только от первой волны букетов, остальные нашли свою цель!

Да и то больше не уворачивался, а букеты ловил.

Отворачиваться не стал, нельзя! И всё это время лишь об одном думал: только бы не розы, только бы не розы…

Ну а когда цветочный водопад иссяк, тогда и выдохнул. Ну и ещё поприветствовал всех собравшихся, поднял теперь уже обе руки с цветами вверх и помахал ими – поблагодарил за горячий приём. И вспомнил о своём опасении насчёт роз. Вспомнил, да и пошутил вслух:

– Повезло, что цветы без колючек!

Народ услышал, понял и оценил. Сначала заулыбались близстоящие, начали передавать мою шутку дальше и дальше, потом засмеялись в голос и скоро уже все громко хохотали.

Повернул голову, посмотрел на государя. Александр Александрович с Марией Фёдоровной не смеются, но всё-таки добродушно мне улыбаются. И улыбки у них такие… На самом деле добрые…

Выходит, вовремя я пошутил…

Дальше всё просто, я оказался в своей стихии. Рассказывал, с чего всё это началось, как «придумал» и строил свой первый планер и как он сгорел. Специально затронул эту тему, хотел удостовериться – на самом деле ему всё про мои «художества» доложили или нет? И ничего сложного в моём рассказе для меня лично не было. Я эту свою речь столько раз в уме проговаривал и оттачивал, что все заготовленные слова сами собой из меня сейчас лились. Приходилось лишь контролировать, чтобы ничего лишнего не ляпнуть.

Александр Александрович внимательно слушал и изредка кивал головой, как бы подталкивая меня к продолжению рассказа. И всё время не отпускал меня своим пронзительным, словно рентген, взглядом. И мне приходилось смотреть только на него и ни на кого другого.

– Ну а когда планер сгорел, пришлось придумывать что-то более продвинутое, – как не контролировал себя, а всё-таки проскочило новое словцо. И государь не пропустил мою оговорку, тут же обратил на него внимание.

– Продвинутое? Это как? Насколько я знаю, за границу ты давно не выезжал, тогда откуда мог знать о тамошних достижениях?

Тут же из-за спины императора выдвинулся усатый генерал в расшитом золотом мундире с эполетами, весь в орденах и аксельбантах, приблизился и зашептал ему что-то на ухо.

Стою, жду, когда пошепчутся. А государь шёпот слушает, а сам рукой нетерпеливый жест сделал. Мол, продолжай говорить.

– Слухами земля полнится, ваше императорское величество, – отшутился. Правда, постарался, чтобы оправдание моё серьёзно прозвучало.

Усатый тем временем закончил шептать и замер в ожидании реакции государя. Александр Александрович задумался, переглянулся с супругой. Что уж там он в её глазах увидел, не знаю, да только кивнул генералу и отправил его властным жестом назад.

А я тем временем продолжал говорить:

– Да и зачем мне за границу выезжать, если я здесь сам могу самолёт ничуть не хуже сделать? А то и многократно лучше, превосходящий любые заграничные по всем техническим и лётным характеристикам! И который точно пригодится Российской империи.

Специально такие термины ввернул, чтобы внимание высокопоставленных гостей с себя на них переключить. Пусть не думают, что у юнца крышу от собственной значимости снесло.

– И какие же такие характеристики у тебя лучше заграничных? – не удержался от логичного вопроса государь.

– Всё! – постарался, чтобы мой голос звучал как можно твёрже. – Дальность и продолжительность полёта, высотность и скорость, манёвренность, грузоподъёмность, в конце концов. Мой самолёт можно использовать не только для перевозки пассажиров и грузов по воздуху, но и во многих военных целях. На Лужском полигоне мною были продемонстрированы лишь самые основные варианты использования авиации в боевых условиях. Предварительные испытания это отлично подтвердили.

– Непривычно слышать такие разумные речи от столь молодого человека. Непохоже это на домашнее образование, совсем непохоже. Степан Прокопьевич докладывал, что принял у вас вступительные экзамены прямо там, в Луге?

– Так точно, ваше императорское величество! – вытянулся в струнку.

– Необычно, очень необычно, – проговорил император. – Однако разговоры разговорами, хотя они изрядно меня заинтересовали, а публика в нетерпении и устала ждать. Что у вас в программе дальше?

– Не знаю, – развёл руками. – Вон стоят организаторы перелёта, у них нужно спрашивать.

Тут же в их сторону сорвался быстрым шагом кто-то из свиты государя, а император о чём-то (мне не было слышно ничего за гулом толпы) коротко переговорил с супругой и, доброжелательно улыбнувшись, попросил сегодня же вечером прибыть к обеду в Гатчинский дворец. Правда, просьба эта только выглядела просьбой. На самом деле это самый настоящий приказ! Императоры не просят, они приказывают…

Глава 11

ЕИВ не успел оглянуться, а от организаторов к нему со всех ног уже кто-то в сопровождении свитского торопится-поспешает, аж спотыкается. Подбежал на коротеньких пухленьких ножках, поклонился, залепетал что-то восторженно-приветственное. При этом то и дело на меня косится краем глаза да рефлекторно и непрестанно блестящую потную залысину платком протирает. Правда, на вопросы императора отвечает быстро и толково. Я прислушивался, поэтому знаю, что толково.

Первым делом у меня будет разбрасывание листовок, потом демонстрационные полёты над ипподромом, на потеху публике.

– Хорошо бы повторить всё то, что мы все только что наблюдали. Ну и вообще было бы прекрасно, если бы его светлость… – здесь пухлый бросил быстрый взгляд в мою сторону. Увидел, что я внимательно прислушиваюсь к разговору, и дёрнул подбородком с несколькими толстыми складками. Сделал вид, что склонил голову в приветственно-уважительном поклоне. – Прокатил на своём аэроплане кого-нибудь из организаторов.

Оказывается, не только я прислушивался к разговору. Ольга Александровна тут же шагнула вперёд, аккуратно прикоснулась к руке матери и что-то прошептала ей на ухо.

Да она в небо подняться вместе со мной желает! Господи, только не это!

– Нет! – покачала головой императрица, на что Ольга Александровна недовольно поморщилась и уже собралась дожимать матушку своими явно весомыми доводами, как точку в этом споре поставил император:

– Запрещаю! – и даже головы не повернул в сторону дочери.

Услышал Господь мою молитву!

И этого короткого слова хватило, чтобы Ольга Александровна тут же закрыла свой прелестный ротик, присела в реверансе и отступила на своё прежнее место за спины родителей.

Там ещё послышался сдавленный смешок, чей-то гневный ответный шёпот и последующий за ним глухой звук удара. Или тычка под рёбра. Кому именно, не увидел за широкой императорской спиной, но, судя по сморщившейся физиономии среднего братца, досталось от Ольги Михаилу Александровичу.

Всё это отметил мельком, да и услышал лишь потому, что стоял лицом к ним. А так бы ничего и не понял. Уже через мгновение на лице Михаила Александровича царило, как и раньше, безмятежное спокойствие. И только внимательный взгляд, такой, как у меня, мог заметить смешинки в его глазах…

– Хорошо, мы вас услышали. Ступайте, – внимательно выслушал и отпустил прочь пухлого господина Александр Александрович. – Вас же, Николай Дмитриевич, и вас…

– Паньшин Александр Карлович. Адвокат, – правильно понял короткую заминку императора мой напарник и представился. При этом уважительно поклонился царской чете.

– Вас встретят в Гатчине и проводят, – Александр Александрович смотрел только на меня, вынуждая кивнуть ему и тоже склонить голову.

На этом и распрощались. Где конкретно встретят? Кто именно? Во сколько? Но спрашивать не стал, мало ли это всем известные истины? Вон, Паньшин, довольством сияет во все тридцать два или сколько там у него осталось и помалкивает. Раз ему всё понятно, то и я лучше промолчу.

Император с императрицей развернулись и направились обратно в свою ложу. За ним чинно и благородно проследовали дети. Старшая из сестёр Ксения бросила короткий невыразительный взгляд на нас, на самолёт и отвернулась, занятая какими-то своими более важными мыслями. Ольга же смешно вздёрнула носик и с гордым видом прошла мимо и даже не покосилась в сторону моего самолёта. Мол, подумаешь, ерунда какая! А ведь они с сестрой очень сильно на отца похожи! По бороде бы им обеим с усами и тогда точно не отличишь их от папеньки…

От такой кощунственной мысли меня даже на смех пробило, насилу сдержался, не дрогнул лицом, не позволил себе даже намёка на улыбку. Но Ольга Александровна, похоже, всё равно что-то такое почуяла, иначе как ещё объяснить её столь пристальный взгляд? Да она с меня своих подозрительных глаз просто не сводит!

Фух, наконец-то прошли мимо! Можно выдохнуть и расслабиться. Согнуть немного спину, а то ещё немного и позвоночник в дубовую палку превратится, закостенеет и вообще разучится сгибаться. Можно переступить с ноги на ногу, покрутить головой, обозревая разодетую публику на трибунах и перед ними. Радуются, императора увидели…

– Николай Дмитриевич?! – потеребил меня за рукав комбинезона Паньшин.

– Что? – перевёл взгляд на него и наконец-то прекратил провожать взглядом поднимающуюся в ложу царскую семью.

Ещё каким-то образом умудрился перед этим помахать рукой почтенной публике. Так, на всякий случай.

– Вот, представляю вам главного организатора нашего с вами, не побоюсь этого слова, исторического перелёта, уважаемого благотворителя Александра Людвиговича фон Штиглица!

За ним сплошной вереницей пошли ещё благотворители и меценаты, потом их сменили владельцы и редакторы газет. Запомнился Суворин, да и то из-за созвучной фамилии. Остальные слились в одну сплошную улыбающуюся и расточающую хвалебные дифирамбы вереницу. А ещё были журналисты. Вот этих было действительно много. Каждый редактор или владелец с гордостью представлял нам своих работников плаща и кин… Тьфу, совсем вымотался за эти дни. Конечно же пера и чернильницы! А не то, о чём все подумали.

Но если разобраться, то разница между ними совсем небольшая. Хорошо, что я этого вслух не сказал…

* * *

– Александр Ильич, что известно об этом молодом человеке? – осторожно откинулся на спинку массивного дубового кресла Александр Александрович.

– Сверх того, что вам, ваше императорское величество, уже было известно, ничего, – тут же откликнулся командир Отдельного корпуса жандармов, генерал-адъютант Пантелеев.

– Прямо так и ничего? – скосил глаза на генерала император. И нахмурился.

Императрица, вроде бы как и наблюдающая за происходящими на поле событиями, тут же положила свою тонкую руку на предплечье мужа, успокаивая этим простым жестом мужнино раздражение. И император тут же остыл.

– Если только мои сомнения, ваше императорское величество, – тихим голосом проговорил Пантелеев, предварительно оглянувшись на навострившую уши придворную свиту. Те тут же отвернулись, оживлённо заговорили между собой, сделали вид, что разговор двух властительных людей их не касается.

– Рассказывайте, Александр Ильич, – императору даже не нужно было просить собеседника наклониться, он просто повернул к нему голову. Благодаря своему большому росту государь, сидя в кресле, мог смотреть прямо в глаза стоящему перед ним человеку.

– Как вы знаете, ваше императорское величество (здесь государь поморщился, но собеседник государя не обратил на это никакого внимания), я сразу же приказал собрать все сведения об этом молодом человеке. Слишком громкие и неожиданные события оказались связаны с его именем в последнее время. О них я вам в своё время докладывал, – тихим спокойным голосом начал свой неторопливый рассказ жандармский генерал. – Домашний ребёнок, домашнее же образование. Мои люди в Пскове съездили в имение Шепелевых, где негласно опросили ближайшее окружение княжича…

– Князь Шепелев ничего не заметил? – прервал рассказ государь.

– Нет, – без капли сомнений тут же ответил жандарм. – Я продолжу?

Государь опустил веки, и генерал так же тихо договорил:

– Молодой наследник никогда не блистал знаниями. Более того, все учителя в один голос твердили о его страшной лени к учёбе. До падения с крыши сарая…

Тонкие пальчики императрицы, спокойно лежащие на предплечье мужа, вдруг сжались, и генерал тут же замолчал. И правильно сделал, потому что Александр Александрович тут же уточнил:

– Вы проверили эту информацию? Это падение не показалось вам странным?

– Проверили. Ничего странного, обычная история. Влюблённый молодой человек захотел таким образом привлечь к своей персоне внимание соседской взбалмошной девицы. Полез на крышу сарая по какой-то надуманной надобности, дранка оказалась ветхая, он и провалился. Обычное дело, как я уже говорил. Упал, покалечился. Мои подчинённые опросили местного эскулапа, та ещё личность, так он уверял, что лежать княжичу в лубках предстояло чуть ли не больше месяца!

– Девицу проверили?

– Князья Удомские, – кивнул генерал.

– Удомские, Удомские, – задумался государь. – Из морских офицеров?

– Так точно, – не удивился памяти императора генерал. Привык к подобному. – Ничего особенного, поэтому копать там не стали. Как оказалось, зря, можно было ухватить кончик ниточки. Но об этом я чуть позже доложу, с вашего разрешения.

Пантелеев замолк на мгновение, увидел повелительный жест императора и продолжил рассказ:

– Интересно то, что княжич встал на ноги через неделю! – генерал даже наклонился ближе к государю, чтобы эта информация не достигла чужих ушей.

– Ну и что в этом странного? – покосился на супругу император. – Захолустье, врач, как вы сказали, та ещё личность и наверняка пьянчужка. Ошибся с диагнозом?

– Нет, не ошибся, – вздохнул жандарм. – Мы показали описание первичного осмотра больного нашим медицинским светилам здесь, в столице. И все они в один голос утверждают, что быстрое излечение при таких травмах невозможно, если не сказать больше.

– Это интересно, но и только. Всё в руках Господа нашего. Что-то ещё?

– После столь быстрого излечения поведение молодого Шепелева резко меняется на прямо противоположное. Он полностью порывает с прежней компанией, на бывшую зазнобу не обращает внимания. Нанимает учителей и удивляет их тягой к знаниям. Они все отмечают его отличную успеваемость и обучаемость. Более того, почти всеми ими был сделан однозначный вывод, что княжич ранее имел отличное образование, но после падения некоторую часть своих знаний полностью утерял.

– Даже так? А почему нанимает он? А не старший Шепелев? В чём тут дело?

– Семья в это время находилась за границей на водах. Наследник оставался один в усадьбе.

– Понятно. Сведения о наличии общего образования подтвердились?

– Точно так. Степан Прокопьевич лично проверил под предлогом досрочной сдачи экзаменов в училище. Докладную я подготовил. Показать?

– Позже. Вечером перед приёмом. Рассказывайте дальше.

– А дальше ещё интереснее. Мо́лодец мало того, что принялся усердно учиться, так он ещё и изобретательством занялся. Построил один планер, потом вот этот самолёт…

– Как же, помню доклад о пожаре в усадьбе, – кивнул император. – Поджог?

– Да, поджог. Из зависти.

– Разобрались?

– Так точно. Полицейские отработали грамотно, нашли поджигателя. Ничего особенного, но за ним подстрекатель стоял. Тут-то и всплыл тот кончик ниточки Удомских. Там сложнее, но мы присматриваем.

– Да, не выпускайте из вида это дело и докладывайте мне обо всём. Вы правы, странного в нём хватает. С патентами что? На самом деле всё сам придумал, или помог кто?

– На самом деле сам.

– Александр Ильич, я вам всецело доверяю, но чтобы настолько молодой человек без должного инженерного образования придумал все эти вещи… И, даже более того, построил один летающий аэроплан, потом другой, лучше первого. И даже перелетел на нём сюда… Быть этого не может, даже если у него и было отличное общее образование. Откуда? Кто его всему этому учил, в какой гимназии? Не напомните, что вам ответил Жуковский? Самородок? Снова на те же грабли наступим? Один гений, другой… Мне одного Сандро хватило с его изобретениями на всю жизнь! Все только денег просят, а их нет! – Александр Александрович замолчал, отдышался, оглянулся на замершую в отдалению свиту. Нашёл взглядом Александра Михайловича, тот как раз увлечённо рассматривал стоящий на поле аэроплан, и, уже остывая, хмыкнул. – Самородок, надо же. Не оскудела земля русская талантами…

Мария Фёдоровна едва заметно погладила кончиками пальцев предплечье мужа, и император благодарно улыбнулся супруге, вздохнул и прикрыл на мгновение глаза.

– А из Берлина что говорят? Этот, как там его? – тут император замялся, снова скосил глаза на супругу, ожидая подсказки. И императрица не подвела, тут же что-то шепнула мужу на ухо. – Благодарю, дорогая. Конечно же Луцкий! Вы же связывались с ним для консультации? Что он там сказал по этому поводу? То же, что и я? Невозможно? А аэроплан – вот, прямо перед нами! И он превосходно, как оказалось, летает. Настолько превосходно, что за границей просто обзавидуются. С мотором Яковлева, между прочим. Хорошо хоть не заграничным. Кстати, вы закончили расследование происшествия в Пскове?

– К сожалению, ничего нового доложить не могу. Или это досадная случайность, или действовал специалист высокого класса.

– Полагаете, наши добрые друзья начали суетиться?

– Кто, если не они? У них там нет ничего подобного. Да вы, ваше императорское величество, и сами видели, какие у них аэропланы. Они все и сотой доли того не могут проделать, что мы сегодня своими глазами наблюдали. А если учесть результаты испытаний, о которых докладывал Степан Прокопьевич Валевачев, то…

– То придётся вам обеспечить постоянный присмотр за этим молодым человеком!

– Будет сделано, ваше императорское величество.

– Заодно и понятно станет, охотится ли кто-то за ним на самом деле, или все эти происшествия сиречь досадная случайность.

– Так точно, ваше императорское величество.

– Кстати, ГАУ уже выкупило этот аэроплан? Или они уже успели «положить под сукно» ваше требование о выкупе?

– Тянут, ваше императорское величество.

– Ничего, сегодня же им напомню…

* * *

Журналисты с блокнотами наседают, карандашами своими чуть ли не в лицо тычут. Да ещё и вопят сильно, стараются друг друга перекричать. Перед работодателями выслуживаются, понятно. Фотографы с камерами наседают, то в одну сторону повернуться просят, то в другую. То им вид героический прими, то рядом с самолётом встань, то за пропеллер подержись. А у меня от запахов сгоревшего магния в горле першит. Да ещё и зажмуриваться при вспышке не моги! Кошмар-р…

И ни одна зараза водички не удосужилась предложить. А ведь кроме как попить нам с Паньшиным и ещё одно важное дело сделать необходимо. Всё-таки столько часов в небе, а отлить некуда.

Среди спонсоров-мужчин и одна женщина оказалась. Имён я не запомнил, да и не ставил перед собой такой цели, просто зафиксировал, что дама, что знатная, и пока мне этого достаточно. Ещё успею всех запомнить. Мне уже объяснили, что в Гатчину не только мы с адвокатом приглашены, но и все устроители нашего перелёта. Ну и пресса будет обязательно, куда же без неё.

От журналистов отбился, то есть не то что сам отбрыкался, скорее владельцы газет разогнали своих подчинённых. А там и Паньшин кого-то додумался спросить насчёт туалета и перекуса. Нас с ним сразу сопроводили в здание центральной трибуны, а там уже и столы сервированы. Скатерти белоснежные искрятся крахмальной синевой, от сверкающего в лучах солнца хрусталя в глазах рябит, умопомрачительные запахи с ума сводят, настолько я проголодался. Но первым делом мужественно прошёл в туалетную комнату и уже потом был приглашён к небольшому столику в углу огромной столовой залы.

Проходя мимо накрытого стола, зацепился взглядом за жареных поросят, споткнулся на осетровых, остановился на красной и чёрной икре горками. Про штофы и графины даже не упоминаю, тут их столько, что и говорить не нужно.

А на маленьком столике сиротливо присутствовали два полных бокала с сельтерской водой, две же накрахмаленные и оттого не желающие складываться, жёсткие салфетки. Полупустую бутылку с остатками воды наготове держал стоящий рядышком услужливый официант.

– Господа, в ложе император с государыней императрицей присутствуют, публика томится в ожидании продолжения празднества, поэтому предлагаю сейчас быстренько утолить жажду и вернуться на поле. Сам банкет проведём после окончания торжеств. Все согласны? – извинился распорядитель.

Ответом было наше общее с Александром Карловичем молчаливое согласие. Никто из нас ни до чего не дотронулся, взглядов голодных на накрытый стол не бросал, развернулись и направились в сторону выхода из залы. Лишь я задержался на минуту – подхватил ближайший ко мне бокал и осушил его содержимое несколькими большими глотками. Поставил опустевший бокал на стол, подхватил жёсткую салфетку, промокнул губы и поспешил вслед за Паньшиным.

Только сейчас сообразил, что за самолётом никто не присматривает. Выскочил на поле, зажмурил глаза от попавшего в них яркого солнца, через узенькие щелочки умудрился оглядеть поле, целый вроде бы как самолёт и оцепление вокруг него. Пока стоял, в руки сунули букет цветов, нацепили на шею какую-то ленту, шихнули прямо в лицо вспышкой фотоаппарата. Фотографа быстро спровадили прочь, а меня подхватил под руку и потянул дальше по живому коридору распорядитель. Перебирает ножками и на ходу приговаривает:

– Нужно торопиться, ваша светлость, государь ждать не любит.

– А вы распорядились бензин к самолёту доставить? И хорошо бы масло долить, – наконец-то привык к яркому солнцу и открыл глаза. Первым делом осмотрел букет в своих руках, потом на ленту глянул. Разукрасили всего, как новогоднюю ёлку. Хотел снять, а букет отдать восторженным поклонникам, да распорядитель каким-то чудом предугадал моё желание избавиться от лишней обузы и тут же предостерёг:

– Ни в коем случае этого не делайте, Николай Дмитриевич. На вас сейчас весь ипподром смотрит, нельзя поклонникам подобное небрежение выказывать!

Нельзя так нельзя. Потерплю до самолёта.

Распорядитель тут же приказал кому-то подвезти топливо для нашей летающей коляски, напомнил про масло, и всё это прозвучало как бы между прочим. Основным вопросом было – где плакаты?

Оказалось, они давно уже лежат рядом с кабиной.

Подошли, глянул я на эту кипу бумаги и озадачился. Да мы так сутки провозимся и то всё не разбросаем. Похоже, у меня на лице всё моё сомнение было написано огромными буквами, потому что распорядитель тут же постарался объяснить:

– Сегодня вот эту часть разбросаете, завтра вон ту, послезавтра остальное…

– Сколько в этой части весу? – вздохнул. И тут же уточнил, увидев полное непонимание в глазах распорядителя. – Сколько эта кипа бумаги весит? А то вдруг мы с ней взлететь не сможем?

– Как это не сможете? – растерялся от такой постановки вопроса распорядитель. – Сейчас узнаю…

Пришлось разгружать багажный отсек. Оставили на земле и весь мой запас топлива. Под это дело затребовал отдельную коляску и полицейского для охраны своего личного имущества.

Осмотрел самолёт – всё-таки он без присмотра какое-то время находился. Не доверяю я никому. Уточнил ветерок у земли, в небо глянул, на солнышко и облака – в какую сторону бегут, откуда и в каком направлении эти листовки лучше всего начинать разбрасывать. Ну, чтобы им над трибунами оказаться, а не на кустах и деревьях.

Загрузили на освободившееся место первую часть плакатиков, запустились, убрали колодки и медленно покатились вдоль трибун под приветственные крики публики. Паньшин даже рукой махал восторженным зрителям под непрестанные вспышки фотоаппаратов.

Развернулись в конце поля, добавил обороты и начал разбег. Длины ипподрома достаточно, чтобы взлететь с нашей загрузкой. А вся эта эпопея с разгрузкой багажного отсека и взвешиванием макулатуры нужна мне для того, чтобы публика поняла – мы тут не шутки играем, а серьёзным делом занимаемся.

Стрекочет швейной машинкой моторчик, выбитая лошадиными подковами беговая дорожка все свои неровности тут же передаёт на сиденье, а уже от него эта мелкая вибрация переходит на позвоночник. Дрожит подбородок, клацают челюсти и плотно сжатые зубы ни капли не помогают! Хорошо ещё, что с набором скорости вибрация сначала уменьшается, а потом и вовсе пропадает.

Подрывать в воздух самолёт не стал, дождался, пока он сам на крыло встанет. Но и тогда придержал его порыв подняться повыше, придавил рулями, пролетел какое-то расстояние в горизонте. Вот когда разогнался, когда скоростёнка подросла, тогда и полез выше, начал карабкаться к облакам. А их над головой уже баллов семь-восемь образовалось. Ещё немного, и они начнут в дождевые преобразовываться. А пока они снежно-белые с проглядывающей кое-где сырой серостью.

Вот и противоположный конец поля мелькнул под крылом. Проплыли здания конюшен, промелькнула лента грунтовой дороги. Высота у нас сейчас метров тридцать, и этой высоты достаточно. Дальше лес и река, но нам туда не надо. Поэтому плавным разворотом выхожу на обратный посадочному, и рукой показываю Паньшину на первую пачку плакатиков.

Адвокат понятливо кивает и развязывает шпагат.

– Приготовиться! – командую, и Паньшин приоткрывает дверку. Привычным движением вставляет ногу в распор и не даёт ей захлопнуться. Смотрит на меня, а я на трибуны. Вот первая из них уходит под капот, и я киваю напарнику:

– Сброс!

И Паньшин начинает выбрасывать бумажки в приоткрытую дверную щель. За первой пачкой уходит вторая, третья. Остальное в следующем заходе. А пока можно немного покрутиться над полем, порадовать собравшуюся публику…

* * *

– Александр Михайлович! – государь обменялся с супругой быстрыми взглядами, улыбнулся и подозвал князя. – Смотрю, заинтересовал тебя этот аэроплан?

– Скрывать не стану, хотел бы я сам сейчас оказаться на месте младшего Шепелева, – Сандро проводил мечтательным взглядом тяжело взлетающий аппарат.

– Ну и возьми над ним шефство, – посоветовал тут же. – А там кто знает, может, и сам когда-нибудь поднимешься в небо…

Глава 12

Два полёта на потеху праздной публике…

Нет, не так! В корне неверно обозначать подобным словом собравшихся на поле людей. Это мои горячие поклонники, энтузиасты воздухоплавания, поддерживающие меня не только морально, но и финансово. Каким образом? Так за билеты они платят? Платят. Сейчас это пролетело мимо, но вот дальше обязательно буду настаивать на выделении мне определённого процента с билетных продаж. Или замахнусь на большее – на долю со всего дохода. Ведь в подобных мероприятиях билетная выручка лишь малая часть, основное даёт торговля и различные увеселительные мероприятия. Аттракционы там какие-нибудь, лотки и палатки, кафешки и ресторанчики. Я же вижу, что на летних террасах яблоку негде упасть, всё забито жующей публикой. А внутри что делается? В теньке? Там клиентов ещё больше!

Эх, разошёлся я что-то. А кто бы на моём месте не разошёлся, когда вот она перед глазами – упущенная выгода. И как это наш ушлый адвокат упустил такую отличную возможность немножко обогатиться и не выбил нам энную долю с продаж? Наверное, потому, что всё это происходит в первый раз? Чушь! Не полёты, так что-нибудь другое же было? Наверняка! Просто человек закрутился…

А-а, ладно! В общем, два полёта и на сегодня всё, программа выполнена. Катать я тоже никого не стал, все эти мероприятия перенёс на потом. Может быть, на завтра. Или на послезавтра. Разбросали плакаты-листовки, покрутился над полем, крыльями публике помахал, да и хватит. Ресурс не только у мотора ограниченный, но и у меня тоже. Такой перелёт позади! Что? Расстояние невеликое? Так и скорость у нас тоже не сильно большая! Устал, просто устал. Протрястись при умеренной турбуленции на жёстком сиденье несколько часов, да всё это под палящим солнцем, да ещё когда оно прямо в лицо светит, это ого-го! Хоть дверки открывай для вентиляции…

А потом ещё нужно обязательную программу отлетать, и не один, а хотя бы два раза…

В общем, это вам не баран чихнул! Автоматики ведь никакой, гидравлики тоже, приходится всё время руками-ногами работать. А ещё при отсутствии приборов постоянно головой думать, сопоставлять обороты мотора с поведением самолёта, учитывать ветер в полёте и в приземном слое, вести визуальную ориентировку и счисление пути. И всё это проделывать в уме…

Сопоставлять же на самом деле просто. Полез самолёт в набор, значит, скорость выросла, увеличилась подъёмная сила. Нужно уменьшать обороты. Или наоборот, попали в восходящий поток, потащило нас вверх, а обороты остались прежние. И скорость падает, угол-то атаки больше стал. Аэродинамика…

Чтобы аппарат удержать в горизонте, приходится задирать нос и ещё больше увеличивать этот самый угол атаки. Значит, растёт не только подъёмная сила, но и лобовое сопротивление, а скорость, соответственно, падает. Это чревато срывом в штопор. Обороты нужно увеличивать. Ну и тому подобное, много здесь тонкостей. В помощь мне богатый опыт пилотирования, знания, ясная погода «миллион на миллион», чёткая линия горизонта впереди и ручка. Не пишущая, нет, а ручка управления! Через неё передаётся на руку поведение самолёта, по ощущениям можно понять, что необходимо делать в каждое мгновение и как именно пилотировать самолёт. Но это понимание и умение, опять же, приходит только с опытом…

В общем, нагрузка на организм порядочная, поэтому устал. А ещё кроме полётов есть приёмы, балы, красавицы, лакеи, юнк… Стоп, стоп! Этого не нужно…

И ещё сегодня вечером нужно прибыть в Гатчину на званый обед к его императорскому величеству. Чем ближе к столице, тем приёмов больше и происходят они всё чаще, и становятся они всё важнее и значительнее. И игнорировать их нельзя. От них вся моя дальнейшая жизнь зависит. Это нужные знакомства, связи и прочее. По большому счёту все важные дела и договорённости заключаются и решаются на таких вот приёмах, среди вальсов и мазурок, за накрытыми столами, а не в унылых чиновничьих кабинетах под скрип перьев и шуршание пыльных бумажек.

До вечера времени много, поэтому в любом случае не опоздаю. Как туда добираться и на чём проблемы нет. Вот он, мой транспорт, прямо у меня под рукой находится. Стоит на дутиках, натруженные крылья как руки в стороны раскинул, на хвост присел, остывающим мотором звонко пощёлкивает. Сейчас дозаправлю бензином и маслом, уточню насчёт охранения моего имущества и дальнейшего размещения у организаторов, да и о завтрашнем расписании узнать бы не помешало.

* * *

– Александр Ильич, вас тоже ожидаю к обеду, соблаговолите быть, – вроде бы и приглашение, а на самом деле приказ его императорского величества неожиданностью для Александра Ильича Пантелеева, командира Отдельного корпуса жандармов, не оказался.

Государь с семьёй и почти всей своей свитой уехал, а генерал остался. Решил лично убедиться, что все распоряжения будут выполнены с надлежащим усердием его, да и не только его подчинённых. Сидел он сейчас в отдельном кабинете под царской ложей за услужливо накрытым столом, задумчиво крутил в левой руке кокотную вилку, правой же рукой то и дело вытаскивал из раскрытой тонкой папочки одну бумаженцию за другой. Вглядывался в исписанный лист, то и дело хмурился, разбирая чей-то корявый почерк. Дочитывал до конца и откладывал лист в сторону, на свободный от столовых приборов кусочек белоснежной накрахмаленной скатерти.

Задумывался, при этом тихонечко постукивал тяжёлой серебряной вилкой по столу, выбивая из дубовой столешницы одному ему известную мелодию. Накрахмаленная белая скатерть едва заметно приглушала этот стук, и мелодия от этого получалась слегка смазанной. Но Александр Ильич не обращал никакого внимания на подобные мелочи, да и скажи ему кто сейчас, что он выбивает именно мелодию, Пантелеев очень сильно бы удивился.

Чтение выходило настолько занимательным, что Александр Ильич даже про наполненную рюмку забыл! Спустя короткое время тянулся за следующим листком и самым тщательным образом вчитывался в новый текст, старательно запоминая всё изложенное.

Забытый запотевший графинчик с прозрачным и специально охлаждённым до положенной температуры содержимым зря истекал горькими слезами конденсата, а наполненная водкой узкая и высокая хрустальная рюмка сиротливо ютилась на подстановочной тарелочке. Рядом на такой же тарелочке стояла серебряная кокотница, доверху заполненная чёрной икрой, а на другой печально подсыхал и желтел сырной корочкой остывающий жюльен.

То и дело без скрипа приоткрывалась дверь, и в образовавшуюся щель заглядывал внимательный глаз официанта. Осматривал нетронутые закуски, полную рюмку, вздыхал еле слышно и так же тихонько притворял входную дверь. Остывал не только жюльен на столе в кабинете для избранных, но и стоящее на сервировочной тележке горячее. Приходится ждать…

Пантелеев же закончил разбирать почерк на последнем листочке из опустевшей сейчас папочки, уложил бумагу поверх неровной горки таких же. Принялся выравнивать листки и спохватился, обнаружил позабытую вилку в левой руке. Отложил её в сторону, убрал бумаги в папку и завязал её. Потянулся за рюмкой, поднёс ко рту, понюхал и с брезгливой гримасой на лице отставил в сторону:

– Тёплая… Эй, кто там за дверью вздыхает?

Влетевший в комнатку официант тут же сообразил, что от него требуется, но выливать содержимое рюмки не стал, убрал в сторонку. Взамен достал из шкафчика другую, протёр её свисавшим с плеча полотенцем и наполнил из запотевшего графинчика. Поставил на тарелочку и придвинул к генералу:

– Извольте́с откушать.

Отступил назад и замер, угодливо согнувшись в пояснице. Едва заметно, но понятно. Подождал терпеливо, пока генерал выпьет и закусит, стараясь до этого момента казаться незаметным и никак не обозначать своего присутствия, и только тогда услужливо спросил:

– Горячее подавать?

– Подавай, – лениво кивнул головой явно довольный Александр Ильич. Откинулся на спинку кресла, так же лениво, но с явно пробуждающимся интересом проследил за наполняющейся тарелкой. Принюхался и приказал официанту: – Ступай. Дальше я сам. И передай там, чтобы не беспокоили. Через час уберёшь.

Подождал, пока закроется дверь, потянулся к графину, налил себе ещё одну полную рюмку. С наслаждением выпил, подхватил чайную ложечку, но тут же поменял её на столовую и зачерпнул из кокотницы полную ложку икры. Закусил, с наслаждением прожевал, причмокнул, покосился на рюмку, на папку, вздохнул и решительно отодвинул графинчик в сторону.

Удивился незаметному исчезновению ранее налитой рюмки с нагревшейся водкой.

– Ну и шельмец! – восхитился ловкости рук официанта.

Аккуратно поправил салфетку на груди и решительно пододвинул поближе к себе тарелку с первым…

* * *

На банкете, организованном якобы в нашу честь устроителями и организаторами, пришлось присутствовать. От выпивки отказался по понятным причинам, но, к счастью, никого это не волновало. Выслушал несколько велеречивых господ, пригубил содержимое своего бокала с водой, выступил с ответной благодарственной речью и налёг на еду. Закуски не проигнорировал, выбор был великолепный. Но больше налегал на рыбку холодного и горячего копчения, на икорку, чем на мясное. Говядина и свинина мне в поместье поднадоели, поэтому только рыба. Ну и горячее. От горячего грех было отказываться, здоровье у меня одно и его нужно беречь. Было вкусно, поэтому старался особо не переедать. А ещё впереди меня ожидал обед в Гатчине, и по этой причине задерживаться на банкете было никак нельзя.

Основной вопрос с охраной самолёта разрешился моментально и на месте. Из общего количества полицейских нижних чинов тут же были назначены три смены по два под общим руководством усатого степенного унтера. Гостиницу для нас с Паньшиным забронировали, номера раздельные и великолепные, с видом на реку. По крайней мере, нас так уверяли.

Кстати, на банкете мне пришлось отдуваться за двоих. Паньшин сразу же после полётов переоделся и уехал в город. Объяснил так:

– Нужно поторопиться с подачей заявлений. Степан Прокопьевич не зря интересовался насчёт привилегий, если промедлим, то он нас точно опередит.

Не согласиться с такой позицией было невозможно, так я и остался в гордом одиночестве. Но перед этим Александр Карлович подозрительно прищурился и вкрадчиво спросил:

– А что это вы, Николай Дмитриевич, такой довольный и загадочный? Никак на самолёте собрались Гатчину посетить?

– Собрался, – не нашёл причины скрывать своё намерение.

– Да вы что? – всплеснул руками Паньшин. – Не вздумайте! По крайней мере, если уже бесповоротно решили, то можете это проделать в одиночку, без меня!

– Почему? – спокойно спросил. Нужно же разобраться, откуда столько возмущения?

– А как вы себе это представляете? Садиться на своём самолёте прямо перед дворцом? Допустим даже, что вам удастся это сделать, но дальше вас или караул застрелит…

– Почему? – повторил, только в этот раз несколько удивился такому предположению. У нас кое-кто на Красную площадь когда-то садился на своём самолёте, и то обошлось. А тут-то…

– Без пропуска нельзя, – отрезал Александр Карлович. – Были прецеденты, знаете ли. После последнего и были приняты самые строгие меры к посетителям.

Напарник мой с многозначительным видом посмотрел на меня и, видимо, счёл, что его слова недостаточно меня убедили. И повторил ещё раз для усиления эффекта:

– Самые строгие, понимаете? Могут даже стрелять!

– Нет, в нас стрелять не нужно, – улыбнулся занервничавшему адвокату. – Зачем в нас стрелять? Мы для Империи люди нужные, пригодимся ещё. Поедем же на… На чём, кстати, поедем?

– Так поездом и поедем, – даже как-то растерялся Паньшин от моего вопроса. Откуда ему знать, что я в подобных простейших для других вопросах полный профан? А потом, похоже, вспомнил, что обещал моему отцу за мной приглядывать, и засуетился. – Вы обязательно дождитесь моего возвращения и один никуда не выходите. Хорошо, Николай Дмитриевич?

Так я оказался безлошадным на сегодняшний вечер. Это же уму непостижимо – неизвестно сколько времени тратить на поездку туда, а потом ещё добираться каким-то образом обратно…

Стоянку для самолёта решением организаторов шоу и перелёта определили в одной из конюшен ипподрома. В первый момент такое решение меня здорово покоробило (сравнивать самолёт с лошадью), но решил не пороть горячку, а для начала осмотреть предлагаемое помещение.

Это оказалось самое левое здание, если смотреть со стороны города, и самое ближнее к трибунам. И к беговому полю, само собой. Вход просторный, ворота раздвижные, широкие, крылья в проём без проблем и даже с запасом пройдут. Ещё хотел насчёт стойл пошутить, да не стал, о чём потом и не жалел. На самом деле внутри ничего не было, не пахло ни навозом, ни сеном. А вот запах свежей древесины, из которой был собран несущий каркас строения, радовал обоняние приятным смолистым ароматом. И перегородок внутри не оказалось. Одно просторное помещение, разделённое четырьмя столбами-опорами на две равные части.

– Только крышу успели накрыть, – словно бы извинялся передо мной колобок.

Кстати, что я всё – колобок да колобок, даже имя-отчество не удосужился узнать. И спрашивать как бы уже поздно, столько времени общаемся. А Паньшин тоже проморгал, не представил нас. Догадываюсь, что кто-то из хозяев этого самого ипподрома, иначе чего бы он так суетился и волновался?

Сюда мы и закатили общими с господами полицейскими усилиями мой самолёт. Да и усилия эти, честно сказать, не ахти какие. Нижние полицейские чины больше для повышения собственной значимости щёки надували да пыхтели. На ходу он лёгкий, его только стронуть с места, а дальше он и сам пойдёт. Шучу, конечно, но если двум крепким мужчинам хвост приподнять и придерживать на весу, то дотолкать аппарат до места смогут ещё два человека и не особо запыхаются. Главное, не прорвать при этом обшивку крыльев. А то смотрю, как они пальцами за заднюю кромку крыла хватаются, и сердце каждый раз вздрагивает – а ну как продавят? Им же старание показать нужно, рвение выказать, и силу свою при этом они не соизмеряют. Привыкли, чуть что, кулаком в зубы совать, в нём у них вся правда…

Сюда же вещи наши перенесли и тут же загрузили в багажный отсек. Точнее, носили все, кроме меня, а я укладывал их в одном понятном лишь мне порядке за спинки наших сидений. Замков на дверях, к сожалению, нет, поэтому просто закрыл дверь и уже собрался было уходить, как меня изрядно распорядитель удивил. Принёс колобок бумажную ленту и обычный канцелярский клей, да и заклеил мне обе закрытых двери. И сверху на полоски бумаги свою собственную печатку приложил. Пояснил при этом так:

– Моя конюшня, – оглянулся вокруг с важным видом, скосил глаза на меня. Мол, оценил ли я сказанное?

Сделал вид, что приятно удивился. Он и расцвёл, даже росточком выше стал, продолжил пояснять:

– Мне и отвечать, случись что. Мне тут донесли случаем слухи про ваших недоброжелателей, так я постараюсь подобного в моих владениях не допустить! Вот и насчёт полицейского пригляда распорядился, и помещеньице это невеликое для вашего аэроплана выделил. Под крышей ему всяко лучше будет находиться, чем под открытым небом.

Тут он, конечно, слукавил. Помещеньице огромное. Мой самолётик в нём просто теряется. Поблагодарил, как принято, от всей души и от чистого сердца. По нраву мне такой подход к сохранению моего имущества пришёлся. Даже счёл нужным уведомить:

– На сегодняшнем обеде обязательно поведаю государю о ваших распоряжениях. Если бы все в нашем государстве с таким бережением относились бы к сохранению личной собственности каждого, то какой порядок и процветание у нас были бы!

Что-то я завернул настолько мощное, что не только сам запутался, но и владельца ипподрома запутал. Вон он как растерялся. Стоит, осмысливает сказанное. Или его моё упоминание о государе так поплющило? Да и ладно.

Ещё раз обошёл вокруг самолёта, провёл ладонью по изрядно потрудившейся передней кромке крыла, отряхнул руку от налипшего мусора. Ох и много мошек в небе летает, так и норовят в самоубийственную атаку на самолёт пойти, проверяют, чей хитин крепче. И лобовое стекло в кабине сильно заляпано. Отмыть его завтра первым делом нужно!

Подошёл к терпеливо дожидающемуся окончания осмотра колобку, осведомился о возможности устроить помывку самолёта завтра перед началом полётов.

– Конечно, не извольте сомневаться, ваша светлость! Завтра первым делом же распоряжусь. Да и зачем откладывать на завтра, если всё можно сделать прямо сегодня! – вдохновился хозяин и закрутил головой по сторонам. Покосился на сидящих неподалёку полицейских, пожевал губами, скривился. Видимо, не счёл их годными для такого важного и достойного дела. И уже совсем было собрался кого-то крикнуть, кого-то невидимого мне, да я заторопился:

– Э-э, нет, не нужно сегодня, – и, доверительно склонившись к толстячку, проговорил: – Механизм сложный, требует к себе чувствительного обращения. Это как с лошадью, понимаете. К одной один подход, к другой прямо противоположный…

– Да-да, понимаю, – и так же доверительно прошептал в ответ. – Это как с женщиной…

– Я рад, что мы с вами нашли понимание, – склонил голову в уважительном поклоне. А почему бы и нет, если господин всё правильно понимает? – Поэтому предлагаю завтра при мне помыть самолёт, в моём личном присутствии. Вы согласны?

– Всенепременнейше, – расцвёл сияющей улыбкой толстяк.

* * *

– Зачем тебе этот мальчик? – подняла голову от книги Мария Фёдоровна. – Он из славного рода, у него известная фамилия, но, согласись, всё-таки провинциал. А ты своим приглашением привлекаешь к нему огромное внимание общества. Оно не простит ему подобного взлёта. Справится ли он, выстоит ли?

– У этого мальчика, – Александр Александрович выделил голосом последнее слово, – патентов столько, что на одни только отчисления можно безбедно прожить всю оставшуюся жизнь. А эти его аэропланы? Или, как он их называет, самолёты? Ты видела в Европе что-нибудь подобное? Валевачев был в совершеннейшем восторге, когда звонил мне из Луги. Эта его придумка с фотографированием местности с самолёта открывает совсем другие возможности для нашей армии. А бомбометание? И Степан Прокопьевич уверен, что это ещё не всё. У этого молодого человека припасено много сюрпризов. И я хочу, чтобы эти сюрпризы были полезны для нас, а не для кого-то ещё! А общество только пусть попробует в его сторону косо глянуть, я их всех быстро в бараний рог скручу! Ишь, взяли моду лучших людей гнобить в угоду Европе…

– Этим приглашением ты хочешь показать всему обществу свою личную заинтересованность в этом юноше?

– Именно так! Стоит только появиться у нас подобному изобретателю, так его тут же начинают поедом есть! И он вынужден уезжать за границу от произвола чиновников, от их поборов, как Луцкий! Я тебе больше скажу, дорогая Мини, до меня дошли слухи о ещё одном перспективном молодом человеке. Представляешь, он построил свой двигатель высокого давления у нас в столице, на Путиловском заводе. И что ты думаешь? Самсонов вынудил его прекратить испытания якобы за ненадобностью. За ненадобностью, это же нужно такое придумать! Пантелеев разобрался с этим делом и доложил о сговоре между этим Самсоновым и Нобелем! Мол, Нобель уже приобрёл у Дизеля его проект за баснословные деньги! Теперь думаю свести этих молодых людей, может быть, вместе они быстрее добьются успеха?

– Но это потребует денег, – улыбнулась Мария Фёдоровна мягкой улыбкой. – И больших денег. Сколько стоит построить подобный самолёт? Я же отлично помню постоянные просьбы Можайского о выделении ему средств из казны на своё изобретение. И каков был результат? Пшик и потерянные деньги.

– У этого мальчика его изобретения отлично держатся в воздухе! И денег из казны он пока не требует. Больше того, я приказал ГАУ выкупить этот его самолёт и провести полные испытания с обязательным докладом мне лично о его надёжности и пригодности для армии. А если он построит что-то большее? Способное, как он уверял Валевачева, поднимать в воздух грузы, перевозить людей, производить прицельное, это же надо такое придумать, бомбосбрасывание…

– Как он построит, если у него впереди учёба? Сколько ему учиться? Два года, в лучшем случае? Или ты уже что-то придумал с его учёбой?

– Ничего я не придумал и придумывать не собираюсь, – отвернулся в сторону Александр Александрович. – Если он такой умный, то пусть докажет это! Никто не помешает ему выпуститься досрочно…

– Ты думаешь, что он сможет за малое время выучить программу нескольких лет? А практика? Ты подумал о практике?

– А что мне о ней думать? Это пусть у начальника училища голова болит! – Александр наклонился к жене. Из-за большой разницы в росте получилось, что он навис над своей супругой. – А я вот что подумал… Артиллерийских офицеров у меня много, а таких изобретателей раз-два и обчёлся. Тем более таких, которые делом доказали свою пользу. Программа же… Ну-у, сумел же он удивить Степана Прокопьевича своими знаниями? Значит, сможет удивить ещё…

Глава 13

– Александр, зачем ты предложил Сандро взять шефство над этим юношей? – Мария Фёдоровна не отводила взгляда от мужа. – Он же ни о чём, кроме моря и своих броненосцев слышать не хочет!

– Именно поэтому, ma chére, и предложил. Кстати, мы успели переговорить с ним tete a téte…

– Он, конечно, возражал? – предположила государыня.

– Сначала да. Но после того, как я красочно расписал ему предполагаемые возможности самолётов, он перестал быть настолько категоричным, задумался и обещал поразмышлять над моим предложением.

– И что ты ещё придумал? Что за предполагаемые возможности? Или ты никак не можешь забыть слова этого мальчика? Ты ведь о них сейчас говоришь, о перевозках по воздуху на дальние расстояния людей и грузов? – Мария Фёдоровна не забыла недавних слов мужа и сейчас с удовольствием их повторила. И даже ни на мгновение не усомнилась в его знаниях о возможностях самолётов. Её муж, государь Российской империи, не мог ошибиться…

– И о них тоже. Но Сандро я заинтересовал другим, – Александр Александрович поднялся на ноги, подошёл к окну, прищурился и посмотрел на заходящее солнце. – Ты помнишь рассказ Валевачева о том, как он удивлялся и восторгался испытаниями самолёта на Лужском полигоне?

– Помню. Они сбрасывали в цель имитацию бомбы? – императрица никогда ничего не забывала. И сразу назвала то главное из недавнего рассказа Степана Прокопьевича, что заинтересовало не только мужа, но и её саму.

– Да! А теперь представь себе десять, двадцать таких самолётов, летящих высоко в небе. Которые могут безнаказанно вывалить на противника свой смертоносный груз и спокойно вернуться домой! Не спорю, перевозки в мирных целях тоже всегда пригодятся, из этого даже можно извлечь неплохой доход, но я император, и в первую очередь обязан заботиться о безопасности России и населяющих её народов, – хозяин земель русских развернулся лицом к супруге. – Князь Шепелев своим перелётом и той самой опытной демонстрацией в Луге уже всем доказал, что такое вполне возможно. А теперь представь, что будет, если он сделает другой самолёт, способный летать выше и дальше? Самолет, который сможет поднять в воздух не одну или две маленьких бомбочки весом в килограмм каждая, а в несколько пудов? Что будет тогда? Какие возможности открываются в таком случае для нас?

– Как матери, мне это страшно представить. Но как и ты, я тоже обязана в первую очередь думать о своём народе!

– Флот не может существовать и действовать вне моря, – Александр Александрович еле заметно кивнул и улыбнулся супруге. – Для самолётов же нет никаких ограничений, я в этом просто уверен. Они способны справиться и с броненосцами, и с крейсерами, разбомбить любые укрепления противника и даже современные крепости перед ними не устоят. Они могут донести свой смертоносный груз до заводов и фабрик в тылу врага, нарушить ему пути подвоза и разгромить коммуникации, снести мосты. Одна подобная демонстрация, и ни одна страна не осмелится на нас напасть!

– Есть что-то, чего я не знаю? – Мария Фёдоровна отложила в сторону давно закрытую книгу, встала и подошла к мужу. Разговор принимал серьёзный оборот. А уверенность в том, что её мужу известно что-то особое о возможностях применения этих самолётов, укрепилась ещё сильнее.

– Пока лишь слухи и мои предположения. Ты же знаешь мою осторожность? – улыбнулся супруге Александр Александрович.

Она же в ответ просто взяла его под руку, прижалась плечом к тёплому мужниному боку:

– Знаю твоё умение предвидеть возможную ситуацию. Потому и спрашиваю.

– Британцы что-то зашевелились в Средней Азии, вновь подталкивают афганского эмира нарушить границу. И на Памире неспокойно, Михаил Ефремович Ионов недавно Ванновскому развёрнутый доклад прислал. Пишет, среди китайцев непонятные шевеления начались…

– Этим-то что нужно? Неужели не успокоились за столько лет?

– Так им Соединённое Королевство не даёт успокоиться. Ионов докладывает, случаи появления на той стороне подданных британской короны в значительной мере участились. А ты же знаешь, если они появляются у наших границ, значит, скоро жди неприятностей от афганцев. Воевать англичане не очень любят, а вот плести интриги и подталкивать другие государства к войне, их излюбленное дело. В этом они великие мастера. Опять же Китай всегда точил зубы на восточную часть Памира…

– Ты хочешь испытать самолёты Шепелева там? – предположила Мария Фёдоровна.

– Возможно, – согласился с предположением Александр Александрович. – Если будет что испытывать к тому времени.

– Для этого тебе и нужен Сандро возле молодого Шепелева? – улыбнулась императрица. – Чтобы дела пошли быстрее?

– На это я бы не особо рассчитывал. Ты же знаешь, чем закончились все его прожекты в нашем Адмиралтействе.

– Одно дело наше замшелое Адмиралтейство и, как ты их называешь, прожекты Сандро, – тут же возразила Мария Фёдоровна. – И совершенно другое свежие идеи и светлая голова этого мальчика. Который не тратит время на кабинетные разговоры и убеждения, а делом доказывает свою правоту. Кстати, у него уже есть своя компания?

– Пока только устные договорённости между отцом и сыном. Юридическую поддержку будет осуществлять адвокат семьи. Пока это всё, что известно Пантелееву.

– И ты намерен не упустить возможность поставить во главе этой компании Сандро?

– Если всё, что успели в Корпусе накопать на молодого Шепелева, правда, то он вряд ли позволит кому-то ещё встать во главе своего малого предприятия. Поэтому Сандро я вижу именно в роли покровителя. Пока только князей Шепелевых и их перспективного дела, а по мере разрастания строительства самолётов и вообще всего воздушного флота.

– Про воздушный флот ты сейчас придумал? По аналогии с морским?

– Конечно!

– Сандро такое название определённо понравится. И мне почему-то кажется, что после неудачи со своими проектами в Адмиралтействе, – Мария Фёдоровна намеренно сделала акцент на слове «проекты». И допустила небольшую, ее заметную паузу, во время которой оценила, обратил ли муж внимание на это уточнение. Потому что искренне считала, что такое великое дело, а она уже не сомневалась в этом, нельзя начинать с пренебрежения словами или идеями их участников. Пусть даже они и были ошибочными. Удовлетворилась реакцией мужа на её маленькое, но такое важное уточнение, и как ни в чём не бывало завершила свою прерванную фразу: – Это новое дело ему определённо по душе придётся…

* * *

Неприметный господин переступил порог очередного телеграфного пункта, прислушался к стрекоту аппаратов, оглядел шумный зал и немногочисленных посетителей. Шагнул в сторону, прислонился спиной к потёртой стене и сделал вид, что усиленно роется в своём портмоне. А сам в это время незаметно просчитывал каждого из находившихся в зале людей.

Ничего вызывающего подозрение не заметил и шагнул к свободному окошку. Наклонился и вполголоса сделал заказ. По указанию телеграфиста занял свободную кабинку и снял трубку. Дождался ответа на том конце линии и на этот раз произнёс уже другие цифры, два коротких слова «двадцать пять», и положил трубку.

Освободил кабину, телеграфиста же попросил соединить его с тем же абонентом через двадцать пять минут. А сам в ожидании обозначенного времени устроился в уголке за разлапистым пыльным фикусом. Уселся на жёсткое дубовое сиденье длинной тяжёлой скамьи и принялся что-то увлечённо черкать в своём блокнотике карандашиком.

И никто, бросив ненароком из-за извечного человеческого любопытства взгляд на неприметного господина, не заподозрил бы в его поведении ничего необычного.

Через двадцать пять минут он вновь находился в кабинке и считал гудки вызова. Трубку в этот раз сняли на пятом сигнале. Значит, всё хорошо и можно говорить без опаски.

Как всегда, обошлись с собеседником без имён и приветствий и сразу приступили к делу.

– Я лично побывал на этом шоу и своими глазами видел и аэроплан, и пилота, и выступление. Докладываю, это что-то чрезвычайно необычное и удивительное… Да, я говорю об аэроплане. Нигде в Европе нет ничего похожего! Это как сравнивать домашнюю курицу с обрезанными крыльями и хищного вольного ястреба. Нет, курица это как раз мы, все наши аэропланы на сегодняшний день…

– Вы не преувеличиваете? Чтобы у русских с их закостенелым чиновничьим аппаратом появилось что-то, превосходящее нас настолько, что вы… Нет, этого просто не может быть! Мы столько времени, сил и денег вложили в отставание русской промышленности, что…

Собеседник на том конце провода замолчал, и неприметный господин после коротенькой паузы, в течение которой он вежливо дожидался, но не дождался от него окончания фразы, продолжил свои убеждения:

– Нет, я не преувеличиваю и у них это новое точно появилось. Если мы сейчас промедлим и не предпримем всех возможных мер, то очень скоро они оторвутся от нас так далеко, что мы их никогда не догоним. Вы бы только видели, что он вытворяет в воздухе, этот пилот! Это вообще за гранью возможного! – здесь господину пришлось ещё раз прерваться и выслушать собеседника на той стороне линии. Выслушал и продолжил, как будто и не прерывался: – И вы не учитываете тот факт, что он успешно преодолел на своём аэроплане очень значительное расстояние. Вряд ли кто-либо ещё у нас сможет повторить это достижение в ближайшем будущем. Что же касается ремонта, то никаких его видимых следов я не заметил. Подойти к аэроплану ближе не удалось, всё поле было оцеплено полицией и жандармами. Вдобавок среди публики находилось очень много шпиков в цивильном. Стоянку ему определили в недостроенном здании конюшен, к которому тоже не получилось приблизиться. Похоже, полиция всё-таки сделала правильные выводы после Пскова и в значительной мере усилила его охрану. Мною было принято решение не рисковать попусту и не совать голову в пекло.

Здесь господин снова был вынужден прерваться и выслушать собеседника. Но на этот раз начал говорить о своих предполагаемых действиях:

– Это будет довольно сложно сделать, – и веско добавил: – Я собственными глазами видел, что им очень, очень заинтересовался сам русский император. Настолько, что лично пригласил его сегодня к себе в Гатчину. Представляете, как они будут теперь охранять и пилота, и аэроплан? Я предлагаю дождаться того момента, когда они начнут регистрировать свой аэроплан для получения на него патента.

После короткой паузы, в течение которой выслушивал собеседника, резко проговорил:

– Я в этом уверен! Как раз здесь не будет никакого риска. Как только чертежи попадут в патентное бюро, они тут же окажутся в моих руках. А, значит, и в ваших. Уровень развития промышленности у нас неизмеримо выше, поэтому вы очень быстро сможете на их основе построить свой аппарат и пойти ещё дальше. Нельзя позволять этим варварам… – тут господин оглянулся, осмотрел зал и заговорил чуть тише: – Хоть в чём-то обгонять нас. Иначе у них могут появиться нездоровые иллюзии о собственной значимости и превосходстве своей грязной расы…

– Нет, я не сомневаюсь в своих словах, – произнёс ещё тише. – Уверен, если бы вы видели то же, что и я на том поле, то и вы пришли бы к точно такому же выводу.

– Хорошо, я приложу все силы. Но его опекает Сам, вы понимаете уровень риска? – алчно улыбнулся. – Да, денег может понадобиться очень много, но это того точно стоит…

Закончил разговор и вышел из кабинки. Осмотрел зал, посетителей, не заметил ничего необычного, подошёл и рассчитался у окошка с телеграфистом за разговор и вышел на улицу. И уже там, когда телеграф давно остался далеко за спиной, довольно вздохнул:

– Денег никогда много не бывает. Охота переходит на другой уровень. Если не хочется рисковать своей головой, то для поимки дичи умелый охотник использует различные ловушки. Начнём с самой распространённой и простой…

* * *

Если бы я знал, что добираться до Гатчины придётся с такими муками, я бы сразу отказался от приглашения. Понимаю, что от подобных приглашений не отказываются, но и терпеть подобные издевательства над собственным организмом тоже нельзя!

Поневоле вспомнилось:

«Вы рано встали. Сначала долго тряслись в двуколке по плохой дороге…»

Ну, где-то так. Только нам с Паньшиным пришлось не рано вставать, а рано выходить. Определили самолёт на стоянку, сдали его под охрану, переоделись и привели себя в порядок и тронулись. И тоже очень долго пришлось идти пешком, чтобы найти хоть какого-то извозчика, потом так же долго и нудно трястись на жёстком протёртом сиденье в пропылённом экипаже до вокзала. Затем ждать поезда и так же долго добираться до нужной нам станции. Казалось бы, расстояние по железке – пустяк. Даже с небольшой скоростью моего самолётика через час я бы был там, у дворца, а тут уже начинается второй, а мы всё ещё слушаем размеренный перестук колёс по стыкам чугунных рельсов.

А всё остановки, на которых поезд задерживается надолго. Потом наконец-то трогается, усиленно пыхтит и разгоняется и почти сразу же начинает жутко лязгать сцепками и замедляться. Значит, показалась очередная станция. Лето, солнце, духота в вагоне страшная. И это мы едем в вагоне первого класса. А уж что сейчас творится в общем, даже представлять не желаю…

А потом на станции пришлось в самом буквальном смысле ловить очередного извозчика и ещё полчаса добираться до дворца. Сказать, во что нам обошлась эта короткая поездка? Лучше промолчу, а то не поверите! Нет, привокзальная площадь была битком забита экипажами и автомобилями, но все они были чьи-то и просто дожидались приезда своих хозяев.

А ещё на своей шкуре пришлось почувствовать все прелести очередной пыльной дороги, когда наш экипаж догонял очередной тихоходный автомобильчик и невыносимо долго и нудно, так мне казалось, обгонял нас. Скорость-то у них едва-едва выше нашей одной лошадиной силы. И всё время обгона нам приходилось дышать липкой пылью пополам с бензиновым выхлопом…

Потом этих автомобильчиков на дороге стало меньше, и вскоре они пропали вообще. Наверное, все благополучно разъехались.

Правда, уже в прямой видимости парадных ворот дворца и полосатого шлагбаума за ним с такой же чёрно-белой будкой, нас обогнала какая-то дамочка в роскошном авто. Даже Паньшин весьма удивился такому факту, что за рулём находилась женщина. Разглядеть подробности, что за женщина и во что она была одета, сначала не удалось из-за пыли. Тогда как определил? А по платку на голове, по выбивающимся из-под него локонам и по характерным весьма выдающимся выпуклостям на груди. Пусть скорость у автомобиля невеликая по моим меркам, но встречный ветер никуда не делся, и он отлично прорисовал такие подробности…

И эта гонщица тоже обдала нас клубами пыли. Правда, когда обгоняла, оглянулась, сверкнула белозубой улыбкой, вызвав у меня непроизвольную гримасу ужаса (пыли же наглотается сейчас), и даже помахала нам рукой. Вроде бы как извинилась. И умчалась, оставляя за автомобилем серое, медленно оседающее грязное облако, через которое ощутимо пробивался аромат явно восточных духов. Очень уж они были пахучими. А ещё на шее у дамочки весело трепыхался длинными концами белоснежный шарф. Один в один как у меня.

Конечно, при такой пылюге этот шарф вряд ли долго останется белоснежным, но почему-то хотелось думать именно так. Ведь он так эффектно развевался на ветру. А ещё почему-то никак не хотела уходить прочь мысль-воспоминание о белозубой улыбке в обрамлении коралловых губ незнакомки. Это ж сколько пыли она в тот момент наглоталась…

Но пыль скоро осела, терпкий аромат духов очаровательной незнакомки быстро улетучился, а я только сейчас сообразил, что не рассмотрел во всех подробностях сам автомобиль. В первый момент злость и раздражение на пыль затмила глаза, потом эта незнакомка. В общем, упустил момент, поддался минутным слабостям.

Как-то до этого момента не приходилось мне встречаться с иностранной техникой. Но в глаза успели броситься и совсем другая форма кузова, и широкие передние и задние крылья. По понятной причине запомнилась также высокая посадка водителя и почему-то две запаски на багажнике за спинкой сиденья. Наверное потому, что как раз над запасками так эффектно полоскался на ветру шарф? Возможно. А больше ничего не успел увидеть, как уже упоминал, всё моё внимание было отдано прелестному шофёру.

Кстати, увиденное авто сильно отличается от прекрасно знакомой мне мотоколяски Лебедева. Получается, наши и здесь, в этой реальности, здорово отстают от своих зарубежных «партнёров»…

– Что это за автомобиль, Александр Карлович? – повернулся к Паньшину.

– Какой? Этот? – мотнул головой раздражённый адвокат, яростно пытающийся выбить пыль из своего сюртука. – Только-только появились в столице. Бенц выпускает с Мерседесом, вроде бы как.

И тут же выплеснул на меня своё раздражение, пожаловался:

– Ну разве можно так гонять? Этого водителя посадить бы на наше место пыли поглотать вдосталь, так сразу бы поумнел, перестал бы так носиться.

– Там водительша была, девушка, – почему-то счёл нужным уточнить.

– Тем более, – отрезал Паньшин. – Девушкам я бы вообще запретил за управление автомобилем садиться. И куда только полиция смотрит…

Поскольку это был риторический вопрос, ничего ему отвечать не стал…

Отвернулся, как раз слева открылись великолепные виды на пруды, и даже привстал, чтобы лучше всё рассмотреть. И зря я это сделал, потому что со складок моей одежды тут же просыпалась пыль, налетевший ветерок весело подхватил её, закружил по коляске и созорничал, бросил её же мне в лицо, заставил зажмуриться и расчихаться.

– Проклятая пыль, – ругнулся в сердцах и кое-как протёр глаза.

Ответом мне был довольный смех Паньшина…

В воротах нас останавливать не стали, лишь проводили безразличными взглядами. Интересно тут караульная служба поставлена, никого не останавливают, не проверяют. Вот и дамочка на иномарке тоже сюда, судя по оставленной колёсами авто колее, проехала.

Доехали по прямой затенённой аллее до шлагбаума с будкой и остановились. Всё, дальше извозчику дорога заказана. Вход по пропускам и въезд тоже. А у нас ни на то, ни на другое никакого разрешения нет, только устное приглашение. И что, я буду рассказывать караулу об этих небылицах?

Паньшин рассчитался за проезд, и уже совсем было отпустил возчика, да я спохватился, не дал ему совершить такой ошибки. А ну как придётся назад возвращаться? И что, пешком столько идти до станции?

В общем, собирался уже разворачиваться назад, да в этот момент как раз старший офицер караула появился. И первым делом фамилии наши спросил, приказал принести из будки журнал пропусков и сверился со списком. Ткнул носом караульных в написанное, пообещал примерно наказать оных за разгильдяйство и приказал им незамедлительно пропустить нас дальше. Одних. Пешком. Извозчика пришлось отпустить.

Шли мы через огромный пустой плац, и я с горечью думал, что можно было бы обойтись без всей этой дорожной нервотрёпки и перелететь из Петербурга прямо вот сюда, на эту прекрасную посадочную площадку. И сколько бы я себе сберёг времени, нервов и здоровья. И костюм остался бы чистым. И в то же время отдавал себе отчёт, что всё это лишь пустые мечты. Нет, перелететь можно запросто и даже сесть перед дворцом, если раньше где-нибудь на подходе не подстрелят караульные и присутствующая повсеместно многочисленная охрана. А если и не подстрелят, то после подобного фортеля можно ставить крест на всей моей дальнейшей деятельности. Ведь это будет явным проявлением большого пренебрежения и неуважения к императорской династии.

Как бы я ни злился за задержку в пути и недавнюю проверку у шлагбаума, но служивые люди просто выполняют свою работу и винить их за это грешно. Пусть лучше так, чем никак.

И сбили бы мой самолёт на посадке, зуб даю. И не промахнулись бы, это точно. Посмотрел я, как они со своим оружием обращаются. Небрежно-привычно, а это говорит об опытности.

Так что самолёт хорошо, а олени… тьфу ты, а по земле всё-таки… целее буду!

* * *

Что интересно, войти внутрь дворца через парадный вход нам с Александром Карловичем удалось свободно. Я даже опешил на секунду, как же так? Неужели проверкой у шлагбаума закончились все меры безопасности? И, честно говорю, обрадовался, когда за дверями в просторном холле наткнулся на очередной пост. И вот тут нас проверяли дотошно. Первым делом уточнили, есть ли у нас с собой носимое оружие. Пришлось признаться в наличии оного.

С некоторых пор предпочитаю не ходить безоружным. Потому и просил Валевачева в Луге выполнить кое-какие мои желания. А он уж не знаю, по какой такой настоящей причине, но пообещал все мои так называемые хотелки в короткий срок исполнить. Прямо золотая рыбка, только в эполетах. И перепоручил адъютанту. С меня список желаемого, с адъютанта его претворение в жизнь, что он со всем своим рвением и старанием сделал. В результате я обзавёлся не только лётным комбинезоном и курткой из кожи и прочими сопутствующими вещами, но и личным оружием в специально пошитой для него нагрудной кобуре. Недаром же у меня в Луге потребовали паспорт, без него оформить соответствующее разрешение на приобретение и пользование было бы невозможно. Но, благодаря покровительству генерала и его величество случаю, всё удалось. Теперь у меня всегда в нагрудной кобуре находится небольшой браунинг. Я не задавался вопросом, было ли подобное оружие к этому году в той моей реальности, потому что меня вполне устроила эта.

Нужно было видеть округлившиеся от удивления глаза Паньшина, когда я достал из кобуры и выложил на стол перед не менее удивлёнными и насторожившимися казаками императорской охраны свой браунинг и разрешение на ношение.

Потом пришлось отчищать от пыли костюмы и умываться самим. Таких грязнуль караульный офицер наотрез отказался пропускать. Ладно, лицо, а волосы? Как их от пыли очистить? В общем, настроения и так не было, а теперь оно пропало совсем. И от приглашения нельзя отказаться, и позориться из-за ужасного внешнего вида совершенно не хочется.

Хорошо, казаки вошли в положение, предложили быстренько помыть голову. Похоже, дело это обычное в нынешних реалиях, так как в умывальной комнате нашлось всё необходимое. И даже вода была чуть подогретой. Ну а то, что волосы после этого остались чуть влажными, так это такой пустяк…

А пока мы отмывались, они куда-то утащили нашу верхнюю одежду. Я даже и не заметил, как это произошло. Обратил внимание, лишь когда всё вернули обратно, вычищенное и выглаженное. И когда только успели? Мы же недолго вроде бы как размывались?

На фоне всего этого сюрреализма всё остальное показалось сущей ерундой. Паньшин сразу на входе откололся от меня и ушёл куда-то в сторону, сославшись на срочные дела. Ну какие могут быть дела в такой момент? Бросил меня под танк, вот и всё, испугался столь высоких персон, так думаю. Решил отсидеться в каком-нибудь закутке.

Умом понимал, что нахожусь я в гатчинском дворце, что вот это Романовы, это их дети и родственники, ближайшее окружение и свитские, но всё это уже проходило фоном к недавней встряске…

И сам разговор с государем получился каким-то странным. Ни о чём конкретном меня не спрашивали, вопросов задавали очень мало и всё не по существу дела. Больше восторгались сегодняшним шоу на ипподроме и интересовались, повторится ли оно завтра.

Представили всему семейству и присутствующим тут родственникам. Как собачку на поводке от группы к группе не водили, и на том спасибо. Но это я так, от усталости и раздражения говорю. Относились с предупредительностью и уважением, что было несколько удивительно для меня. И сразу закралось подозрение, что точно от меня чего-то хотят. Или потребуют, что будет вернее. Впрочем, понятно чего.

Государь периодически подзывал к себе то одного родственника, то другого и представлял меня им. Не наоборот, как, казалось бы, должно делать, ну кто я такой для них, а именно так, как я и сказал.

Мария Фёдоровна еле заметно при этом улыбалась. Не был бы так напряжён, не заметил бы этой лёгкой улыбки. Она словно проверяла, как долго я смогу выдержать всю эту официальщину. А я же упрямый! Раздражение куда-то улетучилось, злость сменилась вежливостью и обходительностью, припомнил домашние уроки по этикету и, надеюсь, поведение моё было безупречным. Родителей уж точно не в чем будет упрекнуть.

Лёгкая улыбка в глубине глаз императрицы вскоре сменилась явным удивлением. Надеюсь, удивилась она моим выдержке и хладнокровию.

В конце концов, длинная череда родственников и свитских закончилась, и я уже было вздохнул в глубине души с облегчением, но, увы, рано я обрадовался. Александр Александрович представил нас с Паньшиным его императорскому высочеству великому князю Александру Михайловичу, и вот тут разговор пошёл более предметный. Как-то вдруг мы оказались в одиночестве, окружающие нас родственники царской фамилии разошлись в стороны, а мы потихоньку сместились в сторону выхода на террасу и остановились под арочным сводом.

Дальше последовало предложение, от которого можно было, конечно, отказаться, но я же не идиот, чтобы сделать подобный опрометчивый шаг?

– Николай Дмитриевич, – обратился ко мне государь, и я немного напрягся от подобного официального и уважительного обращения. – Вами создан удивительный аппарат, аэроплан или, как вы его назвали, самолёт, значительно опередивший и превосходящий любые западные образцы. Верю, что это далеко не всё, на что вы способны, судя по вашим сегодняшним словам там, на ипподромном поле.

Александр Александрович прервался, чтобы оценить, проникся ли я только что сказанными словами. А я внимаю со всем почтением, государь же передо мной, понимаю, что он в это мгновение оценивает, остановиться ли на простой лести для простачка, или затронуть по-настоящему важные темы? Если, само собой, увидит понимание и перспективу в моих глазах.

Он и продолжил говорить. Видимо, по нраву пришлось государю моё почтительное внимание.

– У меня уже есть отдельный воздухоплавательный парк, но это, как я уже понимаю, немного не то в современном, стремительно развивающемся мире. Подобно всему новому это лишь предварительная ступень к более перспективным аппаратам, которая даёт толчок и основу в их дальнейшем развитии, что вы сегодня блестяще доказали и продемонстрировали на практике своим изобретением. Уверен, что воздушные шары в скором времени окончательно уйдут в небытие вместе с уходящим девятнадцатым веком. Я же намерен в самом скором времени создать с вашей непосредственной помощью новое направление в своих Вооружённых Силах. Предположительно назовём эти новые силы Воздушным флотом по аналогии с Морским…

– Военно-воздушным, – не удержался от поправки.

– Да, так будет лучше, – внимательно посмотрел на меня государь, перевёл взгляд на Александра Михайловича, и великий князь довольно улыбнулся.

– Шефом или командиром этих Сил будет назначен великий князь Александр Михайлович, – государь ещё более внимательно посмотрел на меня, отслеживая мою реакцию.

Склонил голову, с должной почтительностью принимая данное предложение. Предложение, от которого не отказываются. И всё это время ловил на себе изучающий взгляд Марии Фёдоровны. Старался не обращать внимания, держался подчёркнуто строго, разговаривал уважительно с должным почтением. Но и попусту голову не склонял, спину не гнул.

Что ещё было интересным? Завистливые взгляды, то и дело бросаемые в мою сторону приглашёнными гостями. Ещё бы, одному мне столько времени государь с государыней уделяют.

В конце разговора великий князь обмолвился, что завтра обязательно снова посетит ипподром и будет лично присутствовать и ознакомится с новой техникой.

И уж совсем напоследок государь обрадовал меня:

– ГАУ выкупит ваш самолёт после окончания демонстрационных полётов. Я сегодня имел беседу с Ванновским и сказал ему, что буду лично следить за вами и вашими успехами. Надеюсь, что вы не подведёте своего государя?

– Никак нет! – выпрямился я.

– Верю, – улыбнулся государь. – Вам почему-то верю.

Потом мы разошлись. То есть отошёл в сторону именно я, а государь с государыней и великим князем остались стоять под аркой и продолжили свой разговор. Но в одиночестве не остались, тут же к ним поспешили очередные собеседники или ещё кто. А моим вниманием полностью завладел Паньшин. Очень уж интересно ему было, о чём таком так долго разговаривали мы с императором? Вынырнул откуда-то, словно чёртик из табакерки. Даже немного напугал в первый момент, настолько неожиданно оказался рядом.

Рассказывать ему сейчас ничего не стал, но пообещал отчитаться сразу же, как только вокруг не будет любопытных ушей. И мои слова тут же подтвердились разочарованным хмыком со стороны. Оглянулся и увидел удаляющуюся от нас женскую спину очередной придворной сплетницы.

– Лучше расскажите мне, кто тут есть кто? – предложил Паньшину, чтобы переключить его внимание на другое.

И сработало! Тут же последовал длинный перечень незнакомых и знакомых имён и фамилий, которые я как бы слышал при представлении, но благополучно пропускал мимо ушей. На самом деле, конечно, старался запомнить как можно больше лиц и имён, но тут их столько, что глаза разбегаются. Так что лучше повторить.

Например, самым важным для себя посчитал знать, с кем разговаривает государь или государыня, кого привечают, а кого нет. Также фиксировал группы или группировки «по интересам», запоминал, из каких фамилий они состоят. Если кого-то не узнавал или, более того, не знал вообще, то тихонько уточнял у Александра Карловича. Уж ушлый-то адвокат ну просто обязан тут всех знать!

Ну и нас с Паньшиным не оставляли в покое, то и дело кто-нибудь из присутствующих подходил, заводил разговор ни о чём. Больше собеседники восторгались моим искусством управлять аэропланом, хвалили за мужество и отвагу, удивлялись, и как это я смог решиться на такой перелёт? Спрашивали, буду ли завтра выступать? Именно так и говорили – выступать. Словно в цирк собирались на представление прийти.

Конкретно про сам самолёт, его характеристики не было задано ни одного вопроса.

А, вообще, складывалось впечатление, что присутствующим это просто неинтересно, или им запретили расспрашивать меня о самолётах и обо всём, с ними связанном. Даже про перелёт говорили словно бы мимоходом. Мол, долетел и ладно, молодец. И повторялось это раз за разом. Одни и те же вопросы, одинаковые слащаво-вежливые улыбки. И за показным радушием, если внимательно присмотреться, равнодушие и безразличие. А если заглянуть ещё глубже беспристрастным и отстранённым взглядом, то можно поймать отголосок тщательно скрываемой зависти и ненависти…

И пробыл здесь всего ничего, а уже так устал от этого высшего света. А мне в нём крутиться ещё и крутиться. Как той белке в колесе. В такие моменты начинаешь по-настоящему сочувствовать несчастному зверьку, неустанно наматывающему километр за километром в погоне за наградой… И примерять на себя его участь. Так и мы, подобно белке в колесе, мчимся по закольцованному кругу в погоне за очередным благом, рвём жилы, чтобы обогнать всех на этой дистанции, вырваться из этого заколдованного круга, и не замечаем, что круг этот замкнутый, а у дистанции нет начала и конца…

Единственное, что заставило забыть об усталости и вернуло к жизни, это знакомая белоснежная улыбка. Шарфа и платка не было, но золотистого цвета локоны я запомнил накрепко. Длинное элегантное платье с буфами и длинными рукавами удивительно шло незнакомке и замечательно облегало стройную фигурку. Формы радовали взгляд, а тонкие и красивые черты лица притягивали не только мой взгляд, но и взгляды многих мужчин, находящихся в этой зале. Девушка плыла ровной походкой по полированному паркету, улыбалась дамам и отвечала на приветствия. И путь держала как раз мимо нас к семейству Романовых.

– Узнаёшь? – проговорил Александр Карлович, повернув голову в мою сторону и обдав ухо горячим дыханием.

– Кого? Гонщицу? Узнать-то узнал, но кто она такая, не имею ни малейшего понятия, – с усилием отвёл глаза в сторону от прекрасного зрелища, ещё и развернулся к моему компаньону. И попытался встать так, чтобы она меня ни в коем случае не узнала. Почему? А не знаю. Просто почему-то не захотелось с ней общаться. Слишком она привлекательная. Это как цветок в тропиках. Чем он краше, тем опаснее…

Глава 14

Где именно, в какой части этого огромного зала находится девушка, я не догадывался, а знал точно. Мне даже оглядываться для этого не нужно было. Там, где она проходила, сразу же смолкали голоса и наступала тишина. Так и тянулся следом за ней шлейф молчания. Я уже и обрадовался, что остался вроде бы как в стороне, но Александр Карлович, прекрасно понявший причины такого моего поведения и тоже очень сильно переживавший за свой новый испорченный пылью костюм, тихим голосом «обрадовал» меня:

– К великому князю Александру Михайловичу подошла… – и через несколько секунд принялся едко комментировать: – Она ему что-то рассказывает… Смеются оба. Оглянулись… Явно кого-то высматривают… Вдвоём в нашу сторону направляются!

Посмотрел на мою скривившуюся физиономию и хмыкнул: мол, красивая же девушка! А я тут рожи строю.

– Николай Дмитриевич, вы бы повернулись, – посоветовал Александр Карлович. – Неудобно великого князя спиной встречать.

– Может, они мимо пройдут? – из последних сил верил в свою удачу. Почему-то не хотелось мне встречаться с этой девицей. И не потому что она была несколько старше меня, нет. Просто… Как бы объяснить?

Вот смотрю я на неё и вижу вроде бы как совершенную красоту. Смотрел то есть, пока не отвернулся. Но она холодная какая-то, эта красота. Искусственная. Ледяная. Мультик старый, ещё советский, про снежную королеву вспомнил, так эта такая же. Живого тепла в ней нет. Полюбовался и забыл. А ещё китайская фарфоровая кукла точно такая же красивая! И что-то внутри меня упорно заставляет держаться подальше от такой холодной красоты. Может быть, искусственность и чужеродность?

Слышу, подходят ближе, девушка князю изредка поддакивает, а Александр Михайлович ей про наши полёты над ипподромом с увлечением рассказывает. Значит, мимо не пройдут, придётся всё-таки разворачиваться к ним лицом. Но чуть позже, буду тянуть до последнего. Почему нет? У меня на затылке глаз не имеется.

Опять же, ну кто я сейчас в глазах окружающих? Молодой князь, о котором никто никогда ничего не слышал и который до последнего времени безвылазно сидел в отцовском имении? Дремучий провинциал, наконец-то увидевший столичный петербургский блеск? Неоперившийся юнец, поймавший удачу за хвост своим непонятным изобретением-самоделкой, почему-то искренне заинтересовавшей государя? Если в чём-то и ошибся, то точно ненамного. Значит, ничего страшного не случится, если я ещё немного так постою.

– Ваше высочество, – наклоняет голову Паньшин. Переводит взгляд на спутницу князя и приветствует уже её, – Bonjour, madame.

Состраиваю напоследок потешную страдальческую гримасу, заставляя Паньшина поперхнуться смешинкой, и разворачиваюсь лицом к подошедшим.

– Оставьте, Александр Карлович, – смеётся в ответ девушка и с интересом, больше похожим на простое любопытство, осматривает меня. – Какая приятная и неожиданная встреча! Вы же знаете, что я не терплю французский. Или вы хотели меня этим уязвить? А-а, поняла! Это месть за недавний случай на дороге? Ну, простите меня, любезный Александр Карлович, за эту маленькую шалость. Я же не виновата, что на наших дорогах столько пыли? А хотите, я оплачу вам и вашему молодому спутнику чистку костюмов? Нет? Я так и думала. Значит, мир, и вы на меня больше не сердитесь?

И тут же посмотрела на великого князя, не став дожидаться ответа от Паньшина:

– Вы представите меня нашим гостям?

– Господину Паньшину вас представлять не нужно, вы и так отлично знакомы, – Александр Михайлович улыбнулся девушке и перевёл взгляд на нас. Мне показалось, что на его лице в этот миг промелькнула какая-то непонятная эмоция. – Ведь он совсем недавно так успешно защищал вас от алчных родственников при дележе наследства! А вот этот довольно-таки молодой человек и есть тот самый знаменитый на всю столицу воздухоплаватель и конструктор собственного аэроплана князь Шепелев, Николай Дмитриевич.

Так, не понял! Я заметил и нарочитую сноску на свой молодой возраст, и несколько пренебрежительное отношение к моему напарнику. И что это всё значит? Полагаю, на первом месте стоит банальная ревность, и тогда становится понятной эта еле уловимая эмоция раздражения и досады, промелькнувшая на его лице? Великому князю не по душе пришлась столь явная заинтересованность девушки нами? Это же глупость чистой воды! Хотя князь тоже человек и ничто человеческое, в том числе и такая примитивная ревность, ему не чуждо.

– Поскольку его императорское высочество забыл назвать вам моё имя, то я представлюсь сама, – в очередной раз улыбнулась девушка, и у меня по спине пробежал холодок от этой её улыбки. – Анна Алексеевна Катанаева, фрейлина её императорского величества Марии Фёдоровны.

Склонил голову в моём любимом кавалергардском поклоне (потому что усилий он требует мизер), прищёлкнул каблуками, вызвав тем самым заливистый смех девушки. На неё даже начали оглядываться все присутствующие. Гул разговоров в зале на какое-то мгновение смолк, и тут же загудел с прежней силой. Успел увидеть благожелательные улыбки на лицах Александра Александровича и Марии Фёдоровны, обращённые в нашу сторону.

– И вы туда же, – воскликнула девушка и мило погрозила мне пальчиком. – Уже успели узнать, что наш государь особое внимание уделяет своим кавалергардам и всячески благоволит им, и тут же решили воспользоваться этим знанием себе на пользу? Будьте проще, перестаньте занудствовать, сегодня приём неофициальный. Не берите пример со всех этих напыщенных служак, прошу вас.

Оглянулся на Паньшина, взглядом показал своё недоумение. И Александр Карлович тут же пришёл мне на помощь:

– Анна Алексеевна, не заставляйте беспричинно краснеть Николая Дмитриевича, он этого точно не заслужил. Откуда ему знать, что его императорское величество особо привечает кавалергардов, если он не только Гатчину, но и столицу посетил первый раз в жизни!

– Неужели это правда?! – воскликнула Катанаева и в предвкушении улыбнулась. – Завидую вам. Мы уже ко всему привыкли, налюбовались вдосталь красотами, а у вас всё впереди, новые открытия, первые впечатления. Нет, я просто не могу упустить шанс стать вашим проводником по достопримечательностям столицы. Николай Дмитриевич, вы же не откажетесь от подобной спутницы?

«Господи, помоги!» – взмолился про себя, и Он меня услышал.

– Анна Алексеевна, господа, прошу прощения, но нашу прелестную собеседницу Мария Фёдоровна желает немедленно видеть, – в роли спасителя оказался великий князь.

И, подхватив под локоток, тут же увёл девушку прочь. Мы с Александром Карловичем только и успели, что коротко поклониться им вслед. Правда, напоследок девушка строго посмотрела на меня и всё-таки оставила за собой последнее слово:

– Николай Дмитриевич, вы так и не ответили на моё предложение. Я всё ещё жду вашего согласия!

Александр Михайлович повернул голову, наклонился к девичьему ушку и проговорил что-то, слышное только им обоим. Выслушал ответ, весело рассмеялся и оглянулся на нас с Паньшиным. Да на меня он оглянулся, Паньшин тут ни при чём.

А мы с Паньшиным посмотрели друг на друга и дружно вздохнули. И улыбнулись. Не успели на радостях перемолвиться между собой, как всех гостей пригласили в обеденную залу, где у каждого из приглашённых было своё персональное место. Обед как обед, ничего особенного. А я-то рассчитывал на изыски. М-да…

На первое что-то похожее на густые щи, только непонятно какие. На мой вкус не кислые, но и не пресные. Непонятное, в общем. Глянул по сторонам, а все сидящие эти щи квасом запивают. Скосил глаза за плечо, официант тут же подшагнул, наклонился, глянул вопросительно. На запотевший кувшин ему указал и проконтролировал, как он мне в бокал напиток наливает.

Зачерпнул и проглотил очередную ложку густого супа, сделал глоток кваса. Понятно теперь всё. Квас кислый и нисколько не сладкий, с таким пресным капустным супом самое то. Сразу какой-то вкус появился.

Потом ещё бульон из ершей в небольших плошках подали. С ним всё просто, выхлебал, горячими пирожками с рыбой заел, и хорошо. Все порции небольшие, тарелки неглубокие, чувство голода притупилось, но далеко не убежало, рядом осталось. Проводил глазами уносящего блюдо с пирожками официанта и пригорюнился. Всё, что ли?

Нет, не всё, на радость мне и окружающим меня соседям. Не один я пироги глазами провожал, и не один новой еде обрадовался. Нет, никто не ёрзал в нетерпеливом ожидании, не допускал радостных восклицаний, всё было чинно и благородно. Но предвкушающий блеск глаз едоков ясно показывал истинную суть обуревающих их чувств. Принесли куриные котлетки, потом ещё какую-то жареную мелкую птицу, названия которой я не знал, да и не хотел знать. Главное, что пахла она одуряюще вкусно и выглядела просто очаровательно. Грех, конечно, подобное о еде говорить и думать, но что есть, то есть. И есть, это не от слова «кушать»…

На рыбу из осетровых не обратил внимания… Нет, не так. Обратил, конечно же, но больше из-за того, что она из осетровых была. Попробовать хотелось, не скрою, но непривычный к стольким переменам блюд желудок потихоньку начинал отказываться от приёма пищи. Котлеткой с птицей насытился. А мне же интересно, что ещё впереди будет? Поэтому нужно оставить чуточку свободного местечка.

В душе разочаровался, когда мимо пронесли большое блюдо с какой-то кашей. В первый момент подумал, что плов без куркумы, но когда разглядел, то понял, что ошибся. Не плов это, а перловка. С мясом, конечно, и овощами. Собрался с силами, уже и распростился со свободным местечком в животе и приготовился есть, что подают. То есть накладывают на тарелку. Но ошибся, не про нас была та каша. Блюдо императору на стол поставили. А в обеденный зал уже внесли следом за кашей жареных поросят!

«Это совсем другое дело!» – обрадовался такой приятной неожиданности. А уж какие замечательные запахи по залу поплыли, словами не передать. Желудок радостно квакнул, сразу в нём место в достатке появилось, похоже, принялся активнее переваривать ранее проглоченное. Пришлось привести его к порядку очередным глотком из бокала.

Пока разделывали на куски поросёнка на нашем столе, Александр Карлович меня вполголоса успел просветить:

– Очень рекомендую вам поросёнка вот с тем соусом употребить. Сделан по личному рецепту его императорского величества.

И показал мне глазами на соусницу с содержимым ярко-красного цвета.

Употребим обязательно, если по личному рецепту…

А я где-то когда-то читал, что государь этот был аскетичен в еде и ел только простую пищу. Когда подали первое, то почти уверился в этом, но котлетки и птица заставили усомниться, а поросёнок меня приятно порадовал и в значительной мере поколебал эту уверенность. Закуски и десерты окончательно доказали всю ошибочность когда-то прочитанного. Впрочем, написать можно всё, что угодно, по себе знаю, а бумага, как правильно утверждают, так же всё стерпит…

Молчаливыми тенями скользили за нашими спинами официанты, очередные блюда словно по волшебству оказывались на столе, а тарелки наполнялись будто сами по себе. Порции у каждого были свои по величине, кое-кто отказывался вообще от каких-то определённых блюд.

От горячительных напитков отмахнулся не только я, но и Паньшин. Употреблял ли их император? Я этого не видел, поэтому сочинять не стану, очень уж далеко от нас находился императорский стол. Выпивали ли присутствующие? Выпивали, своими глазами наблюдал. Но не более чем по рюмке-другой перед первым и вторым. Вино так и простояло нетронутым у нас на столе. За нашим столом дам не было, а мужчины предпочитали более крепкие напитки.

В основном, как успел заметить, налегали на воду, различные морсы и, конечно же, квас. Хотя после бокала кваса и у меня в голове несколько зашумело. Похоже, квас-то не совсем безалкогольный…

Обед затянулся надолго. За временем не смотрел, но показалось, что он длился целую вечность. Потому что никто не освободил меня от обязательных застольных бесед и надоедливых расспросов. Окончанием застолья послужило вставание со своих мест императорской четы. Потом гости разделились, часть из них направилась обратно в зал, кто-то, буквально единицы, остались за столом, остальные же вышли на галерею. А я потихонечку потянул Паньшина на выход. Пора на ипподром возвращаться, у нас завтра день очень напряжённый. Правда, у меня все дни напряжённые, мчусь вперёд на всех парах и оглянуться не успеваю. А замедляться и расслабляться нельзя, иначе пропаду…

Опять же, сколько времени на обратную дорогу потребуется, неизвестно. Возможно, придётся до утра добираться. Это государю хорошо, приказал, и к твоим услугам весь транспорт столицы. И не только столицы…

Ничего, в крайнем случае в дороге попробую поспать и отдохнуть. Пока молодой, такие штуки «на ура» проходят.

До станции пришлось идти пешком. Хорошо, что не очень далеко было, на извозчике сюда гораздо дольше почему-то добирались, и на улице стемнеть не успело. Да и время за разговорами пролетело быстро. Делились впечатлениями о приёме, об обеде. В основном я задавал тему одним, максимум двумя предложениями и дальше выслушивал развёрнутый ответ Александра Карловича. И выслушивал очень внимательно, подобная информация никогда не помешает. Тем более мне.

Слабо выраженный акцент в разговоре с императорской четой почти не заинтересовал. Привык уже к подобному за то время, что нахожусь здесь. С кем ни заговори, обязательно в ответ звучит или французский прононс, или немецкий. А то и оба вместе, как в данном случае. На оканье обратил слабое внимание, но и то больше от удивления. Государь же, а окает. Впрочем, здесь все окают и акают…

Поезда на столицу дожидались почти два часа. Приобрели в кассе билеты, потом Паньшин предложил эти два часа провести в комнате ожидания для публики первого класса. За деньги, конечно. Но оно того стоило. Получилось, словно сняли номер в гостинице. Небольшой такой номер, прямо скажу, но чистый и с кроватями. Паньшин ложиться не стал, а я сразу упал и отключился. И даже раздеваться не стал, завалился поверх одеяла, только подушку из вертикального положения успел перевести в горизонтальное. Александр Карлович ещё что-то этакое говорил, но голос его истончился и через мгновение вообще пропал.

Снились кошмары. Преследовала меня белокурая бестия в сопровождении великого князя, догоняла, тянула когтищи, разрывала рубаху и царапала грудь. А я старался изо всех сил и не мог от неё убежать или оторвать цепкие лапки от своей окровавленной груди.

Рванулся изо всех сил, вырвался, вскочил, размахнулся, и…

Увидел перед собой ошарашенного Паньшина. С протянутой в мою сторону рукой.

– Что это вы, Александр Карлович, руки тянете? – поинтересовался и сделал шажок в сторону, вдоль кровати. На всякий случай проявил разумную осторожность, а не отступил или струсил.

– Что? – переспросил Паньшин. Посмотрел на свою руку и быстро опустил её. – Ах, это. Собирался потрясти вас за плечо, чтобы разбудить. На слова вы никак не реагировали. А вы что подумали? Или приснилось что?

– Приснилось, – выдохнул, вытер пот со лба и огляделся.

– Проснулись? Тогда умыться можно вон там, – правильно понял меня Паньшин и указал направление на умывальник в углу. – Поторопитесь, Николай Дмитриевич, поезд прибывает через десять минут.

Укорять его за то, что разбудил так поздно, не стал. Молча ополоснул лицо, так же молча собрался и сообщил, что готов выдвигаться на перрон. Спать хотелось неимоверно, держался на силе воли.

Билеты мы взяли в первый класс, а вагоны тут оказались Александровского завода, поэтому вход в вагон один. Второй закрыт по причине… А не знаю, по какой именно. Просто закрыт, и всё. Предъявили билеты проводнику, поднялись по железным ступенькам в вагон. Пришлось идти по коридору в поисках своего купе. За спиной что-то угодливым голосом говорил проводник, но кто бы его слушал? Засыпали на ходу. Даже железный Паньшин к этому часу начал выключаться.

Добрели до своего купе с заветными циферками, распахнули дверь. Чистенько, ковровая дорожка на полу, постели заправлены. Сунули билеты в руки проводнику и прошли внутрь.

Закрыли дверь за собой на защёлку. Ещё смогли переглянуться, улыбнуться и кивнуть друг другу, после чего оба без сил рухнули на свои диваны. Я – досыпать, Паньшин – не знаю…

Варшавский вокзал встретил шумом и гамом, мельтешением озабоченных носильщиков, снующей туда-сюда пассажирской и праздной публикой, лоточниками и буфетами, запахом угля и пара, свежей выпечки и горячего кофе. Несмотря на всё это, настроение было замечательное! Радовало то, что прекрасно отдохнул за ночь, что вчера удачно ускользнул из Гатчинского дворца, что не последовало никакого продолжения со знакомством…

Стоило помянуть чёрта… Чертовку то есть, как на безоблачное моё настроение набежала хмурая туча вчерашних воспоминаний и избавить от них могло только посещение уже работающего в такую рань привокзального заведения общепита. Недаром же я унюхал завлекающие запахи! Чем ближе к точке, тем они сильнее, тем обильнее происходит слюноотделение. Поверьте, в подобном случае становится не до воспоминаний, а все неприятные мысли быстро вытесняются более вкусными и приятными ощущениями. Кофе и пирогами, пирогами и кофе…

Последним мы и подкрепились. Желудок вчерашнего добра не помнит, тем более после такой беготни по необъятным просторам Санкт-Петербургской губернии, и с радостью принялся переваривать закинутое в него ароматное и вкусное топливо.

Найти извозчика никакого труда не составило. Удивились такому факту, но водитель кобылы тут же поведал нам об огромном интересе публики к сегодняшнему празднику воздухоплавания на Удельном ипподроме. Правда и запросил из-за этого в полтора раза больше, сославшись на то, что туда-то он довезёт нас, а вот обратно поедет пустым. Пришлось согласиться…

* * *

– Чем ты так напугал нашего юношу, что он настолько быстро ретировался из дворца? – Александр Александрович потянулся за стоящим на столике бокалом, взял его за запотевший бочок, игнорируя причудливо изогнутую ручку, и с наслаждением отхлебнул прохладное содержимое. Откинулся на спинку плетёного кресла, поморщился, когда оно жалобно скрипнуло под его весом, и едва заметно улыбнулся в усы.

– Я напугал? – удивился великий князь. – Познакомились и разошлись в разные стороны. Посчитал, что так будет лучше, а то молодой человек мог бы подумать, что мы в нём слишком заинтересованы. А ты сам знаешь, насколько опасны для молодого неокрепшего ума подобные мысли. От одного только приглашения отобедать в Гатчинском дворце может закружиться голова. А тут ещё и представления столь важным государственным мужам и личный разговор с тобой и Марией Фёдоровной. Про себя я уже промолчу.

– А зачем ты к нему эту молоденькую фрейлину подвёл? – скривил лицо в брезгливой гримасе государь. – Признайся, наверняка ведь с какой-то определённой целью?

– Никакой цели не было. Подошла и попросила представить княжичу. Признаться, меня и самого несколько удивила столь необычная просьба…

– Использовать великого князя в роли сводника необычно, тут ты прав, – с той же брезгливой гримасой на лице проговорил Александр Александрович. – И как она объяснила свою просьбу?

– В том-то и дело, что никак. И получилось всё случайно вроде бы. Это я уже потом начал вспоминать нашу с ней короткую встречу и сообразил, что девица очень хитро повела разговор. Мне просто некуда было деваться и пришлось идти и знакомить…

– И тебе это не понравилось… – подытожил государь.

– А кому подобное может понравиться?

– Понимаю. Нехорошо, когда красивая девица предпочитает общению с великим князем знакомство с никому не известным доселе юношей. Да ещё и просит этого великого князя выступить в роли сводника. Так? – Александр Александрович взял в свободную руку салфетку и принялся яростно перебирать её пальцами. Словно хотел оттереть с них то невидимое, в чём только что запачкался.

– В твоих устах это звучит несколько двусмысленно, ты не находишь? – поморщился Александр Михайлович, которому явно не по душе пришлись слова государя.

– Не нахожу! – отрезал государь. Поставил бокал на стол, вытер мокрую руку той же салфеткой, пошевелил чистыми пальцами. – Я не хочу указывать тебе на твои промахи, но сейчас от тебя зависит слишком многое. И это не очередной твой невыполнимый и дорогостоящий проект, и даже не легкомысленный флирт с очередной фрейлиной, а по-настоящему важное государственное дело!

– Вот этот мальчик и есть важное государственное дело? – скривился Александр Михайлович. – Не слишком ли ты много внимания уделяешь этому юнцу? А мои проекты пусть и дорогостоящие, но отнюдь не невыполнимые!

– Этот, как ты говоришь, юнец, уже толкнул вперёд своим изобретением Россию, и я уверен, что теперь она не скоро остановится. А ещё он им заткнул за пояс всю Европу! – государь резко вскочил на ноги. Отодвинутое кресло с грохотом опрокинулось на пол. – Его проекты, в отличие от твоих, уже работают на благо нашей страны и приносят ощутимую пользу!

Приоткрылась входная дверь и в образовавшуюся щель заглянула Ольга. Внимательным взглядом глянула на рассердившегося отца, на хмурого князя, на упавший стул.

Александр Александрович выдохнул и властным жестом выпроводил дочь прочь! Девушка скрылась, тихонько притворив дверь.

– Это каким же таким образом? – неприятно удивился Александр Михайлович, которому никакого дела не было до скрипа какой-то там двери. Обида за свои отринутые Адмиралтейством проекты так и жгла его сердце, а несправедливые слова государя, в которых он сравнивал его, великого князя, с каким-то безвестным юнцом, неприятно ранили в самую душу.

– Потому что его изобретение успешно работает! – внезапно успокоился государь. Поднял за спинку упавшее на пол кресло, поставил его на ножки, покачал, проверяя на прочность. Глянул на закрытую дверь, нахмурился и снова уселся. Опустился осторожно, словно опасался, что после громкого падения кресло не выдержит его веса. – И стоит оно, в отличие от твоих дорогостоящих проектов, сущие копейки! Больше того, сегодня мне Пантелеев удивительный доклад подготовил. Этот молодой человек настолько заинтересовал Жуковского, что тот сам, заметь, сам, лично выехал в столицу! Не к себе его пригласил, как можно было ожидать при всех заслугах, а сам выехал. Всё-таки Николай Егорович мало того, что профессор, так он к тому же член-корреспондент Академии наук и действительный статский советник! И при всех своих званиях и заслугах сам лично к нему едет. Впервые за очень много лет. Для чего же? Да для знакомства с одним очень перспективным молодым изобретателем. С юнцом, с мальчиком, как тут кое-кто говорит! Почему-то не твои проекты его заинтересовали, а изобретение князя Шепелева…

Государь замолчал, потянулся за бокалом. Но, прежде чем приложиться к простой глиняной кружке, устало сказал:

– Так что я настоятельно рекомендую тебе умерить свой пыл, унять гордость и воспользоваться этим знакомством к своей пользе.

– Это каким же таким образом, позволь спросить? – больше по инерции повторил Александр Михайлович. Великий князь ещё не остыл, но видно было, что начал задумываться над только что услышанным.

– Неужели непонятно? Или ты дальше своих кораблей ничего не хочешь видеть? Жаль. Получается, зря я надеялся на твою помощь. И зря поручил тебе это важное для меня и России дело. Придётся просить Николая заняться образованием и развитием первого в мире… – император специально выделил голосом последнее словосочетание, – Воздушного Флота. Пусть тряхнёт стариной…

Александр Александрович нарочито глубоко призадумался:

– Или с Алексеем поговорить, уговорить его взвалить на себя эту непосильную для обычных людей ношу?

– Не нужно ни с кем говорить! – заторопился Александр Михайлович. – Я прекрасно понимаю, почему ты именно меня хочешь поставить на это место, и уверяю, что приложу все силы, чтобы оправдать твоё доверие. Просто мне немного стало завидно, что это не я, а он придумал этот аэроплан.

– Не аэроплан, а самолёт, – поправил князя государь. – Привыкай к новому названию сразу. Так тебе будет легче потом. И учти, на молодого князя я возлагаю очень большие надежды. Очень. Пантелееву приказано обеспечить ему круглосуточную охрану. Самолёт выкупит ГАУ, это уже решено.

– А как же тогда… – Александр Михайлович даже растерялся от этих слов, поэтому и перебил государя.

– Молодой Шепелев поступит в Михайловское училище и закончит его досрочно. Уверен, что ему по силам сделать это. Но до поступления он обязательно должен будет встретиться с Жуковским. От этого разговора будет зависеть вся его дальнейшая судьба. Постарайся, чтобы они встретились при твоём непосредственном участии. Теперь поговорим о том, каким я вижу твоё участие в этом новом деле…

* * *

«А день такой погожий…»

И я второй раз поднимаю самолёт в воздух. Второй раз сижу как на иголках, а сердце замирает при каждом чихе или перебое мотора. Сколько ещё он сможет продержаться? Да, масло меняю после каждого вылета, топливо фильтрую по два раза, а толку? Нет, несомненная польза от подобного обслуживания есть, не спорю, но обыкновенную усталость механизмов никто не отменял.

Он и так уже столько проработал, сколько ни один из них не продержался. Списываю ещё и на то, что эксплуатирую его с минимальными нагрузками и не газую то и дело почём зря. Максимальные обороты использую довольно редко и наработка моторочасов на них у меня минимальная. Плюс принудительное охлаждение и редуктор, который принимает на себя основные крутящие моменты и нагрузки.

Сегодня буду выполнять на один полёт больше. Только что Паньшин разбросал плакатики над ипподромом, сейчас будет делать то же самое, только над центром Петербурга. Затем крайний вылет на потеху собравшейся публики. И вместо Александра Карловича пассажирское кресло займёт кто-то из спонсоров. Кто конкретно, пока не знаю, мне ещё не доводили. Надеюсь, кто-то адекватный…

А пока взлетаем в северном направлении вдоль центральной трибуны под радостный гомон заполненных до отказа трибун, под мельтешение флажков в руках разгорячённой публики. Под размахивание головными уборами, зонтиками и прочей носимой ерундой. А ещё где-то там, в главной ложе, находится его императорское величество вместе со всей своей семьёй и свитой. Стараюсь в ту сторону вообще не смотреть, отвлекает. И шум толпы пропускаю мимо ушей. Для меня сейчас только один шум существует – стрекотание работающего мотора.

И во время полёта постоянно осматриваю местность под нами, подыскиваю подходящие посадочные площадки. Так, на всякий случай. Оно и спокойнее, и надёжнее. В районе ипподрома я как бы уже всё изучил, могу с закрытыми глазами самолёт посадить при отказе двигателя, а вот в городе…

Короче, мысли такие от себя гоню, но при всём при том площадки для аварийной посадки нужно знать!

Набираю высоту, разворачиваюсь на сто восемьдесят и беру визуальное направление на устье Чёрной речки. Проходим над Невкой, и Александр Карлович начинает готовить плакатики к сбросу. Ножиком режет бечеву на плотно упакованной первой пачке.

Пачка тяжёлая, приходится держать её на коленях и выбрасывать в приоткрытую дверку порциями. Сколько получится ухватить, столько и полетит за борт.

Самолёт идёт ровно, не болтается, нет никакой турбулентности. И даже над речкой не тряхнуло. Потому что до полудня ещё далеко, и воздух только-только начинает прогреваться. Слева в боковое стекло кабины заглядывает жгучее солнце и заставляет щуриться. Жарко. И уже далеко справа, над заливом, начинает образовываться первая кучёвка. Облака пока небольшие, круглые и похожие на куски белоснежной ваты. Хотя здесь такой ваты нет, она в аптеках серая, как будто не отбеленная. Это я недавно узнал, когда к перелёту готовился и аптечку собирал.

Скоро внизу станет совсем жарко, начнётся активное испарение влаги, и облака эти заклубятся причудливыми изменчивыми формами, пойдут в рост, вымахают на много километров в высоту. Интересное зрелище, я вам скажу! Особенно когда верхушка сверкает в солнечных лучах ослепительной белизной.

Потом эти облака разрастутся ещё больше, набухнут, наберут влаги и посереют в нижней их части. И тогда уже точно станут похожими на местную вату. Могут при благоприятных условиях разрастись ещё больше и превратиться в мощно-кучевые и даже в грозовые, свинцово-чёрные, опасные молниевыми разрядами и повышенной турбулентностью вокруг них. От таких лучше держаться подальше.

А пока они радуют глаз своей белизной и мультяшным видом, и смотреть на них просто одно удовольствие! И мы летим в прозрачном воздухе, под нами проплывают кварталы Петроградки, чётко впереди высится указательным створом шпиль Петропавловки, который я на этот раз обхожу стороной. Недалеко, потому что здесь нам предстоит начинать разбрасывать плакатики.

Дальше Нева, Зимний и Адмиралтейство. Паньшин торопливо потрошит вторую пачку бумаги, а я очень пологим и плавным левым доворотиком выхожу на Невский. И вообще стараюсь не допускать резких маневрирований, потому что правая дверка у нас приоткрыта. Мало ли? Александр Карлович хоть и пристёгнут, но чего только в жизни не случается…

С Невского на Смольный, девиц-воспитанниц тоже нужно интересным зрелищем порадовать, оттуда на Лавру и Сенную площадь. Фонтанка остаётся слева, а я разворачиваюсь как раз за Никольским собором и иду между Мойкой и каналом. На траверзе Исаакия блинчиком разворачиваюсь на Адмиралтейство, оставляя собор по левую руку. И повсюду за нами стелется шлейф из разрисованных плакатиков. Вниз не смотрю, не до того мне. Слишком тяжкая работа, визуально держать горизонт и скорость на одной и той же высоте. Только отмечаю нужные курсовые ориентиры и стараюсь выполнить задуманный и согласованный с организаторами маршрут. Они меня уверяли, что власти согласились на мой пролёт над центром. И даже не возражали против разбрасывания листков бумаги. Поэтому лечу спокойно и ни о чём плохом не думаю. Да краем глаза всё время контролирую Александра Карловича, чтобы он, не дай бог, в проём на выпал. Мало ли…

Ну, об этом я уже упоминал и кажется, точно такими же словами. Ну и что, что повторяюсь? Авиация, она вообще новое не особо любит. Лучше по старинке, по сапогу, как мы сейчас. Надёжнее как-то…

Адмиралтейство остаётся по левую руку, и мы уже почти его прошли, как вдруг прямо передо мной древесина козырька щепится острыми лохмотьями! Паньшин же ничего этого не замечает, он упорно продолжает выбрасывать в дверную щель остатки плакатиков, в кабине гуляет сильный сквозняк, воздух шумит, поэтому ничего не слышно. Щепа попадает в глаза, и я на мгновение слепну от сильной рези и боли. Слёзы текут ручьём!

Левой рукой осторожно проверяю глаза, промаргиваюсь. Больно, конечно, то ли стружка, то ли крошки не хотят вылетать из-под век, но и пусть с ними. Главное, что зрение в порядке, и я кое-как, но вижу! И вдвойне отлично, что рука на ручке управления не дрогнула, что самолёт так и идёт по прямой и никуда не валится. А на крыле между тем появляется ещё одна пробоина, и я понимаю, что по нам стреляют!

Тут же правую педаль до упора в пол, газ на максимальные обороты! Ручку чуть от себя, газ на холостые, и самолёт уходит в скольжение на правое крыло. И снижается, снижается…

Но и этого оказывается мало! Тут же следуют несколько сильных ударов по корпусу. Кто же там такой меткий?

Аппарат вздрагивает, дрожь пробегает по корпусу, отдаётся в ручке, всхлипывает мотор, из-под капота выбивается пар и окутывает кабину белым облаком. И, как будто уже сделанного мало, сдавленно вскрикивает Александр Карлович, и его безвольное тело обвисает на ремнях. Над его головой красными брызгами окрашивается потолок кабины. Перехватываю ручку левой рукой и правой трясу его за плечо и делаю только хуже – тело тут же заваливается на левый бок. Дальше ремни не пускают. Тут же достаётся и мне. Правый бок обжигает сильным ударом, рука немеет и теряет всякую подвижность. От боли темнеет в глазах, но сознание не теряю. Нева и Зимний остаются чуть слева, а впереди и почти подо мной Дворцовая площадь. Высоковато, но и деваться мне некуда, нужно как-то садиться. Мотор сдыхает окончательно, но и выбивающийся из-под капота пар пропадает. Ручку от себя, и мы падаем, падаем вниз…

Глава 15

Сиденье подо мной становится скользким, как мыло. И горячим. Кровь обжигает, струится по боку. А я начинаю медленно, но уверенно сползать вниз, наваливаться грудью на переднюю панель. Привязные ремни удерживают от окончательного сползания с сиденья. Вижу перед собой грустного золотого ангела с крестом в руке, и в затуманенном от сильной боли и кровопотери сознании уже видятся яркие картинки райских кущ. И этот ангел меня уже встречает. Даже рукой манит, вроде бы как подзывает к себе: «пора, брат, пора»…

«Бред сивой кобылы! Рано мне ещё к тебе!» – вспышка ярости разгоняет сумерки в моей голове, и я уже не ангел, и Александровскую колонну во всей её красе наблюдаю перед собой. И если тотчас не отверну в сторону, то не видать мне больше ни…

А ничего не видать! Ну, кроме ангелов на небесах, само собой. Да и насчёт «рано» тогда я точно ошибся! И следом ещё одна мыслишка проскользнула. И заставила хмыкнуть и мгновенно прийти в себя. А всего-то и подумалось – упадёт колонна или нет, если я в неё врежусь? И почему ангел золотой? Серый же вроде бы должен быть? Или это у нас серый…

Рву ручку резко изо всех сил на себя, ударившая перегрузка заставляет взвыть от боли в боку и в… Да всё тело моё сейчас одна сплошная болючая рана! Эта боль, а, может быть, и кровопотеря, здорово туманит сознание, отчего становится всё равно и совсем не страшно, и приближающаяся брусчатка не вызывает никакой паники. Какой может быть страх при такой боли? Стоп! Это уже было со мной совсем недавно. Только вместо брусчатки ТАМ в лобовое стекло летели зелёные сосны…

А ведь я так и падаю правым крылом вниз. И у меня пассажир в кабине!

Как только осознал этот факт, так сразу и толкнул левую педаль, да ещё и крен постарался выправить, убрать. Боли нет! Ничего нет, кроме самолёта и надвигающейся брусчатки. Эх, сейчас бы вывести обороты мотора на максимал, и был бы шанс уйти от столкновения с землёй!

Высоты не хватит… Не успею я вывести самолёт из падения. Не пикирования и не планирования, а именно что падения осенним листом вниз.

Мне повезло, что тяги не перебило, что конструкция самолёта получилась удачной, что рули слушаются, что удалось в последние мгновения перед ударом о землю выровнять аппарат по горизонту. Удалось, но не спасло. Так ровненько и шмякнулись брюхом о брусчатку! Почти. По крайней мере, в первый момент именно так показалось.

Но первый и основной удар приняла на себя стойка шасси!

Застонала от удара, но самортизировала калёная дуга, выполнила своё основное предназначение, погасила остаточную вертикальную. Правда, при этом здорово просела и почти выпрямилась в ровную линию, самолёт лишь слегка коснулся брюхом каменной мостовой, как она тут же распрямилась, спружинила и подбросила аппарат вверх. И не выдержала, лопнула. Жалобный звон настрадавшегося, но с честью выполнившего своё основное предназначение металла в кабине услышал.

И плоскости чуть ли не до брусчатки опустились, в центроплане подозрительный треск ломающегося дерева раздался. Отвалятся или нет?

Не отвалились, хрустнули, но на месте остались! Вот когда в очередной раз помянул добрым словом усадебных мастеров, кузнеца и плотника, Прокопыча и Емельяна Федотыча.

Подпрыгнули хорошо, зависли, а ещё горизонтальная скорость никуда не делась, плюс разворачивающий момент появился. И закружились мы над мостовой подобно карусели. Какие педали? Самому бы на сиденье удержаться! Нет, педаль в противоположную вращению сторону двинул, не без того, да толку-то!

В разбитый лобовик то Зимний вижу, то Главный штаб, то Дворцовую площадь с замершими на месте конными экипажами вокруг колонны, то Штаб Гвардейского Корпуса.

И поступательная никуда не делась, несёмся мы по инерции прямо на… А куда? Вроде бы как на угол Корпуса? Или на угол Главштаба? Ничего, осталось совсем немного, сейчас и узнаю, куда именно…

Эх, мне бы в проезд между этими двумя зданиями попасть! Он же широкий! Должен проскочить, просто обязан. Там два таких самолётика на встречных курсах разойдутся бортами. Вращение замедляется, скорость падает, и я хорошо вижу, как разбегаются в испуге прохожие, как со всех ног улепётывают прочь с моего пути испуганные лошади, запряжённые в коляски и экипажи. Работаю педалями, шевелю ручкой управления в попытках выровнять самолёт и направить его в этот проезд. Нам в него обязательно попасть нужно! Иначе ждёт меня лобовой удар о каменную гвардейскую стену, и он явно не будет способствовать остаткам нашего с Карловичем здоровья. Лошади же… Разбегутся!

Конструкция самолёта благополучно выдержала и разрушительный обстрел, и даже столкновение с земной поверхностью. Но судьба-злодейка решила на этом не останавливаться, ухмыльнулась в ответ на мою преждевременную радость и в очередной раз развернулась ко мне своей филейной частью.

Сначала проваливается в пустоту левая педаль. Волосы на голове встают дыбом в самом буквальном смысле, когда нога не ощущает никакой связи с рулём направления. Аппарат тут же начинает разворачивать вправо, как раз носом на Главштаб. Ещё успеваю компенсировать этот отказ креном, но трещит за спиной хвостовая балка. А крен окончательно добивает центроплан. Правое крыло выламывается вверх, улетает куда-то за спину. Только что и успеваю покрепче вцепиться в ручку управления, как самолёт резко переворачивает на правый бок!

Валюсь раненым боком вниз, насколько позволяют ремни. Прямо на безвольное тело Паньшина, и оно смягчает моё падение.

Так и скользим по камням мостовой на боку прямо в стену, на ходу нещадно обдирая лак, обшивку и снимая стружку с деревянных деталей фюзеляжа. Вдобавок то и дело цепляем мостовую железными стяжками и шпильками центроплана и обломками шасси.

Зато скорость окончательно потеряли, торможение получилось уж очень эффективным. Поэтому и столкновение со стеной вышло не таким критичным. Всего-то сорвало двигатель с опор моторной рамы и отломилось левое крыло, пошло по инерции вперёд. И законцовкой разбило окно на первом этаже Главштаба. Уж это-то я успел сообразить, догадался по характерному звону.

Боль вернулась. Навалилась со всех сторон, да так сильно, что меркнет свет в глазах. Зажмуриваюсь, шиплю что-то матерное сквозь плотно стиснутые зубы, жду, когда хоть чуточку станет легче, что отступит она немного. Жду, да не совсем. Левой расстёгиваю замок ремней и наваливаюсь всем телом на Александра Карловича. Бедолага застонал, вроде бы как попытался даже безуспешно зашевелиться, а я обрадовался – жив мой пассажир!

– Эй?! – доносится сбоку мужской обеспокоенный голос. – Вы там живые?

А я в ответ только еле различимый сип из себя смог извлечь! Рёбра болят настолько сильно, что не вздохнуть, не… Выдохнуть!

– Не слышишь, что ли, как стонут? И даже шевелятся оба, – отвечает кто-то вместо меня. – Сами не вылезут, нет. Вытаскивать обоих нужно…

«Ну, наконец-то! Хоть кто-то сообразил!» – обрадовался услышанному.

– Врач нужен, – тут же авторитетно заявил ещё кто-то. – Они же в крови все. Без доктора я бы не советовал их трогать.

– И что? Так и оставить их внутри без помощи? – а это уже кто-то из женщин решился высказать своё возмущение бездействием зевак. – Они же кровью истекут, пока вы тут рассуждаете!

– Это да, могут и истечь, – согласился с возмущённой женщиной авторитетный. И присоветовал: – Через верх их нужно вытаскивать!

– Ну и чего же вы тогда стоите? Лезьте! – не успокаивается женщина.

«Решительная какая. И настойчивая», – восхитился. От подобной заботы даже как-то легче стало. А выбираться отсюда и впрямь поскорее нужно. Из покорёженного бака бензин капает, уже лужица приличная набежала. Хорошо ещё, что испаряется. Испаряется…

Носом уловил запах сигаретного дыма. Ох, ты! Задёргался поактивнее. Ну, это я так думал, что поактивнее. Зеваки меня тут же просветили насчёт моих заблуждений о собственной подвижности:

– Гляньте-ка, этот вроде бы как шевельнулся!

И тут же активистка обрадовалась:

– Если сам шевелится, значит, можно вытаскивать!

«Можно, можно, приступайте уже к спасательным работам», – матерюсь про себя от бессилия.

Дальше – просто. Набежавшие добровольные помощники под комментарии любопытствующих зевак вытащили нас через единственно доступный выход, через левую дверь. Для этого пришлось вытягивать нас из кабины за руки, иначе бы не пролезли в тесный дверной проём.

В первый момент ещё ничего, когда за запястья ухватили и потянули вверх, даже обрадовался, что смог рассмотреть место ранения. Пуля через мышцу навылет прошла. Сосуды крупные вроде бы как не задела, иначе бы я уже точно того, к ангелам бы отправился. А натекло с меня, как с поросёнка, так раны же! И бок, бок же ещё. Но что с ним, я уже не смог разглядеть, потому что меня уже потянули дальше, и стало не до разглядываний себя любимого. Боль была жуткая. Не выдержал подобного издевательства над дорогим моему сердцу организмом и благополучно отключился.

И очнулся уже в больнице. Сразу понял, где именно нахожусь, потому что и запахи соответствующие тут витали, и медицинскую сестричку в белом халате с вычурным головным убором через стекло двери увидел. Опять же комната без изысков, белые стены, высокий потолок, три железные кровати, моя четвёртая. Обычные, между прочим, кровати, без подъёмных механизмов, одеяла серые, бельё чуть белее, но тоже немного сероватое и подушка. То есть по две приплюснутых подушки на каждой кровати.

Свет из-за головы падает, освещает всё помещение. Посмотреть бы на окошко и за него на улицу, да никак, шея забинтована так туго, что головой вообще не двинуть. А дышу свободно. Умеют же медики, ничего не скажешь. Кстати, только сейчас про ранение в бок и руку вспомнил. Потому что не болит, вот и не вспоминал. Попробовал правой рукой шевельнуть, тогда только болью и полоснуло.

Отдышался, проморгал выступившие слёзы, проглотил… Ну, наверное, слюни. Пусть так будет. Зато сухое горло как-то смочил, дышать легче стало. Намёк понял, лежу смирно, попыток пошевелиться больше не делаю. А вот осматриваться по сторонам и глазами ворочать мне никто не мешает. И даже голову не пришлось для этого поднимать или поворачивать, прямо с подушки всё и рассмотрел. Высокая она, подушка-то, пусть даже и приплюснутая. Или две подушки, если по соседним кроватям судить. Кстати, а ведь я один в этой палате лежу. Думается мне, что эти три койки пустые на данный момент. Есть у меня такое чувство. Нежилые они какие-то, не измятые. И одеяла без единой складочки, и подушки ровненькие. Кстати, даже полотенца на спинках кроватей висят. Точно такие же, как у нас в училище были – вафельные! Интересно…

Стоп! Если три кровати пустые, то где Паньшин?

* * *

– Александр Ильич, прикажите узнать, в чём дело? – покосился на Пантелеева государь. – Куда самолёт запропастился?

– Сей же час распоряжусь, ваше императорское величество, – церемонно-вежливо склонил голову генерал и тут же отправился выполнять поручение.

Правда, ушёл недалеко, в нескольких шагах чуть ниже ложи располагалась свита, среди которой было немало жандармских, да и не только жандармских, чинов. Им-то и отдал соответствующее распоряжение командир Корпуса.

– Сейчас всё узнают, – вернулся и доложил государю.

А сам не на поле беговое, на вход смотрит, суета непонятная там образовалась. Чуйка сработала – сейчас всё и прояснится!

И впрямь, сначала какой-то взволнованный и бледный до синевы поручик прибежал, остановился в самом низу, перехваченный офицерами конвоя, отрапортовал, вытянувшись и приложив руку к виску. Оба оглянулись, задрали головы вверх, столкнулись взглядами с Пантелеевым.

Александр Ильич изобразил вопрос, внизу офицер оказался грамотным, сообразил сразу, что от него генерал хочет, и знаками показал, что всё плохо. Пантелеев и поманил его к себе, не захотел в испорченный телеграф играть.

– Докладывайте без обиняков, господин капитан, – оборвал начавшееся приветствие, приказал сразу переходить к существу.

– Караул Адмиралтейства сделал несколько залпов из новых винтовок по аэроплану. Начальник уверяет, что якобы лично разглядел бомбу в руках воздухоплавателя! Поэтому и приказал стрелять подчинённым.

– Какую бомбу? – растерялся Пантелеев.

– Так слухи по всему городу ходят уже, – поспешил пояснить сказанное капитан. – Как с аэроплана бомбы кидали! Вот начкару и показалось, что аэроплан на Адмиралтейство нацелился.

– Слухи ходят! По всему городу! – прогрохотал сердито подошедший со спины жандарма государь. – Мы ещё ничего не знаем, а весь город уже слухи распускает! Что ещё говорят? Да ты, капитан, не тянись, не на плацу. Рассказывай, что знаешь.

– Ваше императорское величество, – офицер и не подумал расслабляться. – Караульные произвели два залпа, и аэроплан упал прямо на Дворцовую площадь. Оторвавшимся крылом было выбито окно в приёмной ГАУ.

– А люди в аэроплане, что с ними? – С молчаливого разрешения государя задал вопрос Пантелеев.

– Все живые. Оба находятся в больнице. Им оказали помощь.

– И как только попасть умудрились? – проговорил удивлённый государь. – То стреляют в белый свет, как в копеечку, то всем караулом по аэроплану высоко в небе попадают!

– Злой рок, ваше императорское величество! – гаркнул офицер.

– Какой ещё рок?

– В карауле оказались одни сибиряки, – тут же объяснил офицер. – Охотники. Белку, говорят, в глаз бьют, уток на лету сшибают, а эта штука куда как крупнее утки оказалась!

– Насчёт белки и уток ничего не скажу, а по аэроплану точно не промазали… Говоришь, князь с адвокатом уцелели?

– Так точно! Живые оба!

– Тогда приказываю наградить солдатиков караула за отличную службу и стрельбу! – неожиданное решение государя озадачило не только Пантелеева, но и прислушивающуюся к разговору свиту. – Пётр Семёнович, вы слышали?

– Слышал, – эхом откликнулся Ванновский. Подшагнул ближе, оглянулся на тут же навостривших уши свитских и понизил голос, чтобы уж точно никто из них ничего не услышал: – Государь, позвольте дать вам небольшой совет?

– Слушаю, – склонил голову Александр Александрович.

– Не торопитесь награждать. Позвольте мне сначала разобраться, что там на самом деле произошло?

– Хорошо, вы правы. Разберитесь, Пётр Семёнович, и сразу же мне доложите.

* * *

Поискал хоть какую-то штуку, с помощью которой можно дежурную сестричку вызвать, но ничего рядом не нашёл. А между тем пить хотелось неимоверно. И слюни во рту уже закончились. Попробовал пошевелиться, да ничего у меня не вышло. И больно, и повязки не дают двигаться. Ладно левая у меня в бинтах, а с правой-то что случилось, что и она такая же? Пришлось лежать и ждать, пока кто-нибудь не соизволит в палату заглянуть.

Показалось, что прошла вечность. Наконец, дверь бесшумно отворилась, в помещение зашла женщина в белом халате и такой же белой косынке и принялась шоркать шваброй по полу. Попытался голос подать, да не вышло у меня ничего, сиплю еле слышно, до того всё пересохло. Нет, даже такой сип можно было бы услышать, если бы сестричка помоложе была. А эта в возрасте дряхлом, со слухом у неё наверняка проблемы. Поэтому сипи не сипи, а всё равно вряд ли услышит. Рукой не двинуть, пришлось ногой дрыгнуть. А уборщице хоть бы что, не замечает она моих потуг.

Пошевелил рукой, той, которая осталась условно целой. Условно, потому что и она в бинтах по самые гланды. Ну, или по горло. Наверное, ободрали сильно, когда из самолёта вытаскивали. Не реагирует! Вся отдалась увлекательному процессу шорканья шваброй по полу! Хоть плачь, но и это мимо, она же глаз от пола не поднимает. Ну и сколько можно одной и той же тряпкой грязь в палате разводить? Пора бы и сполоснуть в ведре с водой хотя бы разок!

Не сполоснула…

Сделала видимость влажной уборки и испарилась, не поднимая глаз выше ведра с водой.

Сделал ещё одну неудачную попытку подняться с кровати и успокоился, настроился на долгое ожидание. Лежу, глазами хлопаю, белёный потолок над собой рассматриваю. А за дверным стеклом периодически силуэты мелькают. Поначалу пытался привлечь к себе какое-то внимание, да одним морганием много не сделаешь. Потом плюнул и просто лежал. И, о чудо, наконец-то ко мне явились посетители! Именно что явились!

Потом доктора набежали, медсёстры, вода появилась, ну и прочее. Посетителей, правда, сразу же выгнали прочь из палаты, но дело своё они сделали, за это им моё большое искреннее спасибо!

Водички принесли испить, жизнь заиграла свежими красками. И, главное, голос появился. Первым делом про Карловича спросил. С затаённым страхом, а ну как не пережил Паньшин аварийную посадку. Ведь недаром же его в палате нет?

Живой мой напарник. И даже очень хорошо себя чувствует. Настолько, что сейчас уже и на улицу выходит. Гуляет по больничному парку, так сказать. Ему повезло больше, чем мне, все ранения касательные. И голову лишь зацепило. А то, что крови много натекло, так голова же! И сознание он потерял по этой же причине, удар хоть и касательный, но неслабый. В общем, повезло Карловичу. И не навестил, тоже мне компаньон! А я тут голову ломаю… Ну, Паньшин…

А дальше потянулись больничные будни, медленно, лениво, неспешно. Но, что оказалось удивительным для всего местного белохалатного персонала, недолго. Уже через несколько дней затянулись все мои раны, даже пришлось поторопиться и снять швы, чтобы нитки не вросли. Выдирай их потом с мясом. Ну или ещё что-то этакое, я не вникал. Лишь понял, что врачи как-то спешно засуетились после очередного обхода, даже пошумел кто-то в коридоре по этому поводу на кого-то там. И покатили меня на каталке в перевязочную. Тогда-то я в коридоре и встретил своего компаньона. Идёт, поганец, девушку в белом халатике под локоток придерживает, склонился к маленькому ушку и шепчет что-то доверительно. А тут меня катят. Это нужно было видеть, как Паньшин отреагировал. Чуть было не подскочил на месте. Локоток тут же из своих цепких ручонок выпустил, к каталке метнулся, справляться о моём самочувствии принялся. Ну-ну…

А, с другой стороны, кто я для него? Клиент? Средство для зарабатывания денег? Причем возможных денег, да ещё и не прямо сейчас, а когда-нибудь в будущем. И суетится сейчас только потому, что опасается потерять уже вложенное в мои будущие идеи. Компаньон же, туды его растак. Ладно, бог с ним…

Ну а потом уже и я начал вставать потихонечку с помощью Карловича. В первый раз медсестричка мне помогала с кровати подняться, ну а потом я Паньшина на помощь привлёк. Почему? А потому что! Очень справные тут сестрички. Пусть просторные платья и белые передники с косынками тщательно скрывают прячущуюся под ними фигуру, но руки-то не обманешь! Всё они чувствуют, руки-то. А сёстры вдобавок то ненароком грудью прижмутся, то округлым бедром, то вообще всем своим упругим и горячим телом, когда помогают из ласковых объятий кровати выбраться. И, как будто этого мало, ещё и потом поддерживают за талию при ходьбе. Ну и мне приходится их приобнимать по мере возможности и опираться на округлые женские плечи, потому что передвигаться самому первое время очень тяжело было. А я же не железный…

Так что лучше без них всё-таки…

Нет, я и раньше пытался активно шевелиться, но располосованная бочина заставляла лежать на кровати. Ещё бы, от бедра до шеи, словно ножом распахали.

Что интересного ещё произошло? Буквально на второй день моего здесь пребывания в палату завалилась целая делегация! Вошли, растеклись вдоль свободных участков стен, в проходе между кроватей выстроились. Кто-то из гостей присел было на одну из пустующих кроватей, да суровое покашливание сопровождающего гостей врача заставило нарушителя порядка сразу же вскочить на ноги и тихим голосом извиниться за свой проступок.

А я лежал и выслушивал аккуратную приветственную речь Жуковского. Да, того самого, основоположника гидро- и аэродинамики и всей русской авиации!

Разговор закономерно затянулся. Начался с ожидаемого вопроса о моём самолёте, о том, откуда я идею постройки именно такого аппарата взял? Никто же не верил, что такой молодой человек, как я, да ещё и без должного технического образования, мог придумать что-то такое. Планер, да ещё и самолёт с мотором, которые успешно поднимаются в воздух и мало того, на удивление всему миру, довольно-таки продолжительное время на него опираются, летают. Пришлось доказывать в разговоре своё право на изобретение. Ух и разговорились мы в процессе этого доказательства с профессором. Нет, выпендриваться и поражать всех присутствующих своими передовыми для этого времени знаниями, сыпать формулами и приводить свои расчёты я не стал, всё равно сейчас никто мне не поверит. Без долгой и успешной практики и плотного общения. И формулы мои будут пустым звуком. Ну кто сейчас поймёт, что такое фокус крыла или коэффициент подъёмной силы? Не говоря уже обо всём остальном?

Насколько я помню, он вроде бы только-только начинает строить свою первую аэродинамическую трубу? И формулу подъёмной силы Николай Егорович вроде бы как выведет чуть позже, после многочисленных испытаний и исследований как раз в этой трубе?

Поэтому отнимать открытие у этого замечательного учёного я не буду. Ни к чему. Подтолкнуть, подтолкну…

Так, приоткрыл немного свои знания и на этом остановился. Потому что и этого, как мне показалось, будет достаточно. Про аэродинамику упомянул, в практическом её применении, при этом сослался на якобы свои долгие наблюдения за полётами птиц. И очень этим заинтересовал не только профессора, но и всех остальных. Настолько, что мне предложили не заниматься ерундой в виде учёбы в военном училище, а ехать в Москву.

Ответить на столь лестное и, главное, неожиданное предложение не успел. В коридоре зашумели, забегали, потом дверь входная приотворилась и в палату заглянул офицер. Сверкнул погонами и аксельбантами, оглядел всех нас строгим взглядом и скрылся. Не успели мы вернуться к прежней беседе, как разговор снова прервали. На этот раз вошли жандармы и вежливо попросили всех визитёров покинуть палату. Потом осмотрели всё помещение, даже под каждую кровать заглянули. Я уже догадался, кого в гости ожидать, и не ошибся.

Его императорское величество быстрым шагом вошёл в палату через предупредительно распахнутую дверь, остановился возле моей кровати. А я уже принял горизонтальное положение, успел даже одеялком накрыться. Потому как не знаю, как мне в данной ситуации императора приветствовать! Времени на принятие решения не было от слова «совсем», поэтому сделал первое, что в голову пришло – плюхнулся на кровать. И выражение лица постарался сделать этакое отрешённое, мол, лежу, страдаю из-за обыкновенной человеческой глупости.

Но попытку привстать всё-таки сделал при виде входящего в палату государя. Слабую такую попытку. В надежде, что меня тут же остановят. И не ошибся!

– Лежи-лежи, не вставай, – оправдал мои надежды Александр Александрович. А сам добродушно улыбается в усы.

Похоже, разгадал мою маленькую хитрость. И как-то мне неловко стало. Это же государь! Наверняка ему уже всё о моём нынешнем состоянии здоровья доложили. Скривился, чтобы хоть немного соответствовать задуманному образу, и всё-таки ослушался, поднялся с кровати. Кланяться только не стал, так поприветствовал, словами.

– Что живой остался, это молодец, – не стал обмениваться любезностями государь. – Рассказали мне, как ты свой аэроплан в сторону от гуляющей по площади толпы уводил, жизни человеческие сберегал. Сей самоотверженный поступок мною отмечен. Вдобавок ты под обстрелом побывал, ранения получил. Можно сказать, боевое крещение огнём прошёл успешно, при этом и личное мужество проявил. Ну а то, что не неприятель, а свои тебя обстреляли, так то и на войне часто случается. По поступку и награда. Носи с честью!

Смотрю, как на больничную пижаму сам государь прикрепляет небольшой серебряный крест на георгиевской ленточке, и непроизвольно вытягиваюсь, невзирая на боль в подживающем боку. Государь прикрепил награду, отступил на шаг, оглядел дело рук своих и на меня теперь смотрит.

Набрал воздуху в лёгкие, зашипел сквозь зубы от нового приступа боли и гаркнул то, что в голову пришло:

– Служу царю и Отечеству!

Ну а что ещё кричать? Не «Служу России!» же? Хотя и это бы сейчас сошло, так понимаю…

– Молодец! – одобрил мой порыв император. – Награду свою заслужил по праву, поэтому носи её с честью. За самолёт свой можешь не переживать, его сразу же утащили во внутренний двор Главного Штаба. Как и обещал, ГАУ уже выкупило его и даже деньги выдало твоему поверенному…

«Ну, Паньшин! – подумалось. – И ни слова не сказал! Увижу, всю душу вытряхну».

Ну и то, что выкупили, в общем-то, обломки, оценил. Впрочем, такие обломки тоже хороших денег стоят!

А государь продолжает говорить:

– Врачи в один голос уверяют, что скоро тебя на ноги поставят! Что раны твои заживают самым невероятным образом. Думаю, то, что сейчас скажу, ещё быстрее поможет тебе окончательно выздороветь. Землю, что отец твой просил выделить под строительство производства, я вам не дам! Взамен получите готовое помещение на территории Путиловского завода. Управляющему Самсонову уже дано соответствующее распоряжение Николаем Ивановичем…

– Разве он ещё живой? – вырвалось у меня. Прикусил язык, да поздно уже, вылетело слово.

– Николай Иванович? – переспросил недовольный тем, что я его перебил, государь. – А что старику будет? Он ещё меня переживёт. Бегает по своему заводу, как молодой, суетится всё.

– А канал? – осторожно спрашиваю.

– Построили, – явно удивляется моему любопытству, но тем не менее отвечает Александр Александрович. – Языки завистникам и недоброжелателям-перевозчикам укоротили, выплаты из казны наладили, и стройка пошла как по маслу. Не скрою, Николай Иванович перенапрягся сильно, пришлось лично приказать ему в больнице полежать для поправки здоровья. Ты, княжич, тоже тут не залёживайся и поправляйся поскорее. Дел тебе предстоит не то что много, а очень много. Надеюсь, не подведёшь меня?

– Не подведу, – постарался ответить уверенно и твёрдо.

Интересно, что это ещё за дела, которых предстоит «очень много»? А то, что нам выделят уже готовое помещение на территории завода, это и лучше, и хуже. Ладно, разберёмся…

Глава 16

Проводил взглядом выходящего из моей палаты императора. Вздохнул при виде закрывшейся за ним двери – наконец-то завершился и этот визит. Вот вроде бы и честь особая мне оказана, и со всех сторон одни плюсы, а я устал, как собака. От напряжения и необходимости следить за каждым своим словом.

Вздохнул и поперхнулся. Рано я радовался – дверь снова приоткрылась! Неужели опять Жуковский? Или вернулся государь? Не договорил, что ли?

Напрягся, собрался, приготовился к продолжению разговора, а в образовавшийся дверной проём давешний адъютант заглянул. Осмотрел палату, так понимаю, на предмет оставленных вещей, в последнюю очередь в мою сторону глянул. Как на пустое место посмотрел, право слово. И скрылся. А дверь так и оставил приоткрытой. Сквозняк же! Ну не гадёныш ли?

Расслабляться не стоит, лучше сейчас тщательно проанализировать весь наш разговор с императором.

Но первым делом не удержался всё-таки, весело хмыкнул. Это как так, «не залёживайся, а поправляйся скорее»? Да я как бы и так стараюсь изо всех сил в норму прийти. А для этого мне как раз и нужно отлежаться, а не тревожить попусту раны. Ещё швы разойдутся…

Но да ладно, это я так, для виду бурчу. Теперь о главном. Землю нам под предприятие не дадут, это, конечно, плохо. На чужой земле мы не хозяевами будем, а арендаторами. И с арендаторами можно будет делать всё, что угодно. Выгнать, например, сославшись на какие-нибудь «вновь открывшиеся условия». Непреодолимые, конечно же. Ну, после того, как мы дело наладим и начнём выпускать продукцию. Как этого избежать? Нужно подумать. Опять же, не тороплюсь ли я с выводами? Ведь пока конкретных условий не узнаю, предположения о самом плохом строить рано. Но и не учитывать их нельзя. Это минусы. Не все, но основные.

Из плюсов тут то, что помещения уже готовые, электрифицированные. Станочный парк имеется с квалифицированными специалистами, с материалами проще будет. Если, конечно, договор правильно составим.

И ещё один важный момент. Явно на заводе кто-то должен будет за нами присматривать. Без пригляда точно не оставят. Уверен, что именно потому нам и дают помещение…

Лежу, пальцами левой руки машинально крестик нагрудный тереблю и размышляю, что дальше делать. Вопрос принимать или нет предложение императора тут не стои́т. Дело уже решённое, обратную включишь, мало не покажется. Можно, конечно, спустить всё на тормозах, но это мне самому не нужно и не интересно. Выход тогда какой? Самый простой – параллельно всё-таки исхитриться и изыскать возможность приобрести что-то своё. Но не сразу, а чуть позже, когда всё успокоится, и когда производство пойдёт.

Что же касается предложения Жуковского, то и тут мимо. Вроде бы как и заманчивое оно, но если задуматься, то подводных камней в нём столько, что можно по воде аки посуху идти. Какие камни? Начнём с того, что знания у меня специфические, в основном полностью относящиеся к моей лётной профессии. Да, в этом здесь мне ещё долго равных не будет, и именно на этом я и строю своё дальнейшее процветание, продвижение и благополучие. Во всём остальном же у меня проколы. И в университете быстро разберутся, что соответствующей начальной учебной базы у меня попросту нет.

Да, именно что нет. Сколько бы я ни старался учить, а то и дело попадаю впросак на пустяшных мелочах. Вот один из примеров – тормозные колодки собрался подарить человечеству. А они здесь уже есть! Хорошо, что Паньшин меня остудил. Поэтому с изобретениями нужно быть очень осторожным. Иначе запросто можно посмешищем стать. Что ещё? Выказывать знания будущего? Начнём с того, что можно столкнуться с полнейшим непониманием, да ещё и запросто могут поставить клеймо сумасшедшего фантазёра, записать в шарлатаны. И тогда всё, ставь крест на своих планах. Потому что доказательной базы у меня ноль!

Нет, ни в какую Москву я не поеду и ни в какой университет поступать не стану. Оставил крестик в покое, спрятал его под нательную рубаху. Поправил пижаму на груди, покосился на съехавший набок Георгиевский крест, улыбнулся сам себе. Раз государь имеет на меня большие планы, то мне и здесь будет неплохо…

* * *

А неприметный господин тем временем докладывал об успешном уничтожении аэроплана вместе с его изобретателем и пилотом:

– Да, аэроплан упал прямо в центре города. К сожалению, разрушения после падения оказались незначительными, пилот каким-то чудесным образом исхитрился упасть прямо на площадь. И жертв среди населения не было, прохожие отделались лёгким испугом. Пострадали лишь несколько лошадей. Считаю, что своей цели мы добились…

Господин прервался, выслушал собеседника на том конце провода и услужливо согласился:

– Конечно же, я добился. Вы, как всегда, здесь совершенно ни при чём!

На этом разговор закончили. Господин вышел на улицу, предварительно расплатившись, привычно оглянулся по сторонам и неспешным шагом направился в сторону канала. На ходу не оглядывался, вёл себя на удивление беспечно и даже что-то пытался насвистывать, передразнивал чирикающих на ветках птичек.

Добрёл до летнего кафе в парке на набережной, устроился за столиком в тени и попросил у подошедшего официанта чашечку кофе:

– Просто кофе, – улыбнулся. И добавил в спину уходящему молодому человеку: – И утреннюю газету, пожалуйста.

Откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу и осмотрел летнюю веранду. К сожалению, по причине раннего утра посетителей, которые бы могли привлечь его внимание, здесь не оказалось. Тогда господин перевёл взгляд на канал, прищурил глаза и отвернулся. Отражённые от редкой ряби солнечные зайчики неприятно слепили и раздражали. А тут и кофе на подносике принесли, вместе с аккуратно сложенной утренней газетой.

Господин первым делом просмотрел раздел столичных новостей на предпоследней странице, с удовольствием прочитал заметку о недавнем падении самолёта на Дворцовую площадь, улыбнулся довольно, пробормотал: «Лёгкие деньги», – и отложил газету в сторону. И только сейчас двумя пальцами подхватил чашку с ароматным напитком. Втянул носом запах, сделал крохотный глоточек, зажмурился, выдохнул. Потянулся за салфеткой, промокнул губы и ещё раз осмотрел набережную, стараясь избежать слепящих зайчиков с канала. Уловка сработала, и щуриться не понадобилось.

Поэтому появление очередной посетительницы кафе не осталось незамеченным. Тем более девушка в сопровождении давешнего молодого человека уже направилась прямиком к занятому господином столику. И тому пришлось подняться на ноги, чтобы учтивым поклоном поприветствовать знакомую.

– Оставьте эти церемонии, – отмахнулась девица и грациозно присела на услужливо отодвинутый официантом стул. – Что у вас там? Кофе? А мне чаю подайте!

– Рассказывайте, – коротко приказал господин, дождавшись ухода официанта.

– А нечего рассказывать, – беззаботно отмахнулась девица, разглядывая гладь канала. Яркие солнечные зайчики, бьющие прямо в глаза, не доставляли ей никаких видимых неудобств.

– И всё же?

– Ну, ладно, – согласилась, словно сделала великое одолжение, девица. – Познакомилась, постаралась очаровать. И ничего у меня не вышло. Мальчишка оказался совершенно равнодушен к моим прелестям! Словно не юнец озабоченный, а старик столетний передо мной находился.

– Может, вы плохо старались? – еле различимый укол попал в цель.

– А, может, он у вас девочек не любит? – гримаса злого раздражения скользнула по её лицу и тут же исчезла, вновь сменившись беззаботной весёлой улыбкой.

– Именно это вы и должны были проверить, не так ли? – теперь уже господин улыбнулся.

Только от его улыбки девушке почему-то стало страшно. И всё её напускное веселье сразу же улетучилось.

– Я и в самом деле сделала всё, о чём вы меня просили…

Тут незнакомец отчётливо хмыкнул, а девушка захлебнулась словами. Побледнела, что на ярком солнечном свету было особенно заметно. И неприятно. Словно с того света явилась…

– Всё то, что обычно срабатывало, – поправилась.

Незнакомец покачал головой, и девица ещё раз исправилась:

– Ну, хорошо, хорошо, приказали. Теперь вы довольны?

– Здесь написано, – казалось, господин не обратил никакого внимания на последние слова девушки, а просто накрыл своей рукой свёрнутую газету. При этом заметка об упавшем на площадь аэроплане оказалась единственной, которую можно было рассмотреть. – Пилот остался живой. Это правда? После падения с такой высоты в подобное чудо верится слабо.

– Не знаю, – девушка рассматривала некачественный газетный фотоснимок, словно видела его в первый раз.

И господин тут же обратил на этот факт своё внимание:

– Вы не удосужились проверить, так ли это на самом деле?

– А должна была? – огрызнулась и тут же испуганно замолкла девица.

– Немедленно ступайте в больницу и делайте там что хотите, но к обеду вы придёте сюда и скажете, что вам удалось очаровать этого юнца. Вам понятно? Или я наконец-то задумаюсь, а не зря ли мы вам помогли тогда? И немедленно потребую вернуть одолженную вам сумму.

– Вы не посмеете так поступить со мной! – глаза девушки наполнились слезами. – Вам прекрасно известно, что мне неоткуда взять такую сумму.

– Тогда мы известим о ваших долгах императрицу. Полагаю, ей будет очень интересно узнать некоторые пикантные подробности об одной из своих фрейлин.

– Вы не посмеете, – повторила еле слышно девушка.

– Посмею. И вы это отлично знаете! – Господин одним большим глотком допил остывший кофе. Скривился и поднялся из-за стола. Вытащил из бумажника банкноту, бросил её на поднос. – Это за чай и кофе. В шестнадцать ровно я жду вас здесь. И упаси вас бог не прийти с нужным мне результатом!

Развернулся и пошёл к выходу, с безразличным видом кивнув устремившемуся к столу официанту.

* * *

Лежу на кровати, вспоминаю один и второй сегодняшние визиты. Пытался задремать, да то и дело дверь в палату с лёгким, но от этого не менее раздражающим скрипом приоткрывалась и в образовавшийся проём заглядывала очередная любопытная молоденькая медичка. Осматривала палату, меня, особое внимание уделяла Георгию на моей пижаме, восхищённо ойкала и тут же скрывалась в коридоре, притворяла за собой дверь.

Покосился на награду – снять бы, чтобы любопытствующих отвадить, да нельзя. Не поймёт никто. Тогда возгордиться, что ли? И воспользоваться моментом? Вон какой цветник вокруг ходит. Нет, нельзя. И никак. Напоминанием о никчёмности моих фривольных мыслей тут же послужила очередная вспышка режущей боли в боку – швы потревожил.

А Паньшина так и не было. Неужели ему не интересно, о чём мы с императором говорили? Странно.

Прошло где-то полчаса, посетители удовлетворили своё любопытство и оставили меня в покое.

Только начал засыпать, так Жуковский разбудил. Только на этот раз профессор один пришёл, без своих шумных компаньонов. Отказ мой воспринял как должное, уговаривать не стал, присел на стул и продолжил недавний разговор о полётах птиц.

Он мне про плотность и сцепление перьев между собой говорит, я ему в свою очередь про характерный выпуклый изгиб крыла намекаю, он мне про частоту взмахов, я ему про свободное парение вдалбливаю.

– Вы полагаете, что существует связь между этими двумя физическими фактами? – вроде бы как задумывается Николай Егорович.

– Так тут и доказывать ничего не нужно, – как бы горячусь в запале спора. Наконец-то!

– Ну-ка, ну-ка, – подыгрывает мне довольный профессор. – С удовольствием послушаю вас.

– У нас в усадьбе мальчишками часто в воде плескались, – делюсь с Николаем Егоровичем своими догадками. При этом Жуковский еле заметно улыбнулся этакой всепонимающей отеческой снисходительной улыбкой. Понимаю, я и сейчас недалеко от мальчишки по возрасту ушёл, но внимания на его улыбку не обращаю и продолжаю говорить. Он же у нас вроде бы как основоположник не только аэродинамики, но и гидродинамики тоже? Вот и пусть соответствует! – Так я ещё тогда заметил, что если провести ладонью под водой вот так, то она выскакивает на поверхность. А если изменить угол на прямо противоположный, то она вглубь уходит.

– Ну-ну, – заинтересованный профессор довольно улыбается.

– А если чуть-чуть согнуть пальцы и вести ладонь прямо, то её ощутимо выталкивает наверх. Так и птицы. Изгибают крыло по отношению к потоку, чтобы лучше держаться в воздухе, чтобы воздух их вверх выталкивал, – якобы не обращаю никакого внимания на улыбку Жуковского и продолжаю увлечённо говорить. – Да это же можно самым простейшим образом проверить!

– Не поделитесь соображениями, каким именно образом? – Вроде бы как и серьёзно спрашивает, а в глазах смешинки прыгают. Нет, не воспринимает он меня серьёзно в таком затрапезном виде.

– Легко, – осторожно поворачиваюсь на здоровый бок.

Устал уже глазами на собеседника косить. А так мне поудобней будет с ним общаться. Поворачиваюсь, Георгий по пижаме соскользнул, привлёк к себе внимание моего знаменитого собеседника.

– Откуда? – удивился знатно Николай Егорович.

– Государь только что наградил, – поясняю этак скромненько. А сам доволен, наконец-то из глаз Жуковского пропали смешинки, да и сам он как-то подобрался. Даже сел прямо, а то сидел на стуле вольготно. – Так вот, нужно взять открытую с двух сторон трубу большого диаметра, поместить в неё макет птицы или, к примеру, моего самолёта, и начать нагнетать в неё воздух с противоположной стороны…

– Откуда вам это известно? – нахмурился профессор.

– Придумал, – отмахнулся.

И только собрался продолжать говорить, даже уже и рот открыл, да Николай Егорович меня перебил:

– Вот прямо сам и придумал?

– Вот прямо сам и придумал, – киваю и морщусь от боли. Рановато я на бок повернулся. Долго в таком положении лежать трудно. Уже боль подкрадывается потихоньку. Переворачиваюсь на спину.

– Да ты не обижайтесь и не подумайте чего дурного, – спохватывается профессор и поясняет: – Дело в том, что я приступил к постройке именно такой машины. Нигде в газетах и журналах об этом не упоминалось, поэтому прочитать вы никак не могли. Значит, что?

Это что, он меня спрашивает? Так в эту игру можно играть вдвоём:

– Что? – в свою очередь задаю вопрос.

– По всему выходит, что вам нужно учиться в Москве! – делает заключение профессор и пристально смотрит на меня в ожидании ответа.

– Никакой Москвы, – категорично открещиваюсь от такой чести. – Я уже поступил в училище и намерен его закончить!

– Жаль, очень жаль, – разочаровывается во мне Николай Егорович и замолкает.

Молчим оба. Я – устало, профессор – потому что размышляет о чём-то. После короткого молчания собирается что-то сказать, да как раз в этот момент его прерывают. Входная дверь в палату приоткрывается, и входит врач в сопровождении нескольких людей в белых халатах. Не церемонясь, но достаточно уважительно и вежливо выпроваживают в коридор Жуковского. Напоследок профессор «радует» обещанием завтрашнего посещения и откланивается. А меня начинают осматривать со всех сторон, крутят и вертят без жалости, не обращают никакого внимания на мои стоны.

Издевательство над моим организмом заканчивается не скоро. Консилиум ещё какое-то время находится в палате и обсуждает результаты осмотра. Что именно, понять сложно, в таком быстром темпе латиницу я не усваиваю. Выхватываю общий смысл, и он меня откровенно радует – ускоренными темпами иду на поправку!

Рано или поздно заканчивается всё, пришло время и этому осмотру. Господа в белых халатах вышли вон, и тут же дверь снова приоткрылась. Новый визитёр у меня, но это тот визитёр, появления которого я так долго ждал. Не так, конечно, как санитарочку с обедом, но всё же, всё же. Наконец-то господин Паньшин объявился…

– Ну как вы тут? – спрашивает, прежде чем войти.

– Да вы проходите, Александр Карлович, не стесняйтесь. Да и стесняться здесь некого, все свои, – улыбаюсь компаньону.

– А вас государь соизволил ли навестить? – бочком-бочком просачивается в комнату Паньшин. Осматривает палату, меня, замечает Георгия на пижаме. Вздыхает, аккуратно садится на стул. – Соизволил, как вижу.

– Вот, наградил за доблесть и храбрость, – говорю очевидное. – К вам тоже заходил?

– Заходил, – опять тяжко вздыхает Паньшин и косится на мою награду. – Да только меня в палате не было.

Вон оно что. Прозевал Александр Карлович визит столь важной персоны, не удостоился награждения из рук императора и оттого завидует мне сейчас уж не знаю какой, белой или чёрной, завистью. Надо бы его подбодрить для начала:

– Ничего, не горюйте. Наградят и вас, никуда не денутся. И государя ещё не раз увидите, – говорю страдальцу. И добавляю: – Если, конечно, рядом с нами будете.

– Вы думаете? – приободрился адвокат. И спохватывается: – Конечно же, рядом. Куда я от вас теперь денусь…

Как-то это нерадостно прозвучало. Надо бы разобраться, что там за тараканы в его голове поселились?

Но и разбираться не понадобилось, Александр Карлович тут же признался:

– Вот только находиться рядом с вами, Николай Дмитриевич, с каждым разом становится всё опаснее и опаснее. То пожар в усадьбе, то авария с самолётом и посадка в чистом поле, то вот это. А у меня жена, дети. Кто о них позаботится, если со мной что-то случится?

– Ничего, не печальтесь, больше ничего плохого с вами не случится, – ободряю беднягу. – И вообще, скоро всё наладится. Государь выделяет нам помещение на Путиловском заводе. Кстати, а где вы были всё это время? Не заходили ко мне, не навещали?

– Времени попросту не было, – отвечает наш поверенный. И начинает рассказывать: – Вы уже знаете, что самолёт ваш ГАУ передали?

– Знаю, – осторожно киваю головой и тут же морщусь от боли. – Как знаю и тот факт, что вам за него полностью заплатили. Но я ничего плохого в этом не вижу. Что вас так обеспокоило?

– Ну и хорошо, что знаете, – ёрзает на стуле Паньшин и усаживается поудобнее. – А запатентовать? Мы же с вами договаривались, что сначала подаём прошение на получение привилегий и только потом отдаём самолёт. А тут вон как получилось. И пришлось мне в срочном порядке заниматься нашими делами. Надеюсь, я всё правильно сделал?

– Конечно, правильно, – восклицаю.

– А деньги? Их же нужно было в банк положить!

– На чей счёт?

– Пока на счёт вашего папеньки, – разводит руками Паньшин.

На папенькин, значит, на папенькин, – не вижу в этом ничего плохого. Лишь бы не на свой. И дело не в том, что я ему не доверяю…

Впрочем, кому я тут вру? Конечно же не доверяю. Да я тут вообще никому не доверяю! Себе если только, да и то изредка. «Ибо слаб человек…»

Внимание привлёк шум в коридоре. И даже смех раздался. Впрочем, смеялись там недолго, тут же знакомый докторский рык оборвал развеселившихся больных, и наступила тишина. Лишь неясные тени быстро промелькнули за матовым стеклом двери. Наверное, больные по палатам разбежались, чтобы под горячую докторскую руку не попасть. А то выпишет чего-нибудь этакого, и вообще надолго о смехе забудешь. Потому что как только рассмеёшься, так сразу на горшок и помчишься. В надежде не опоздать…

Только было собрались с Паньшиным наш увлекательный разговор продолжить, как дверь снова заскрипела. Александр Карлович оглянулся, ну а мне и оглядываться не пришлось. Так, глаза скосил в сторону, на очередного любопытного выздоравливающего.

Кто, как не выздоравливающий будет любопытство своё тешить? Больному оно не нужно, больному лишь бы не болело.

Дверь ещё сильнее приоткрылась, и в комнату величаво и торжественно вплыл огромный букет цветов!

Остановился прямо посередине прохода между койками, затоптался на месте. Да не букет затоптался, а тот, кто его нёс! Смотрю на ноги в точно такой же пижаме, что и на мне сейчас надета, и недоумеваю. Нет, понятно, что попросили передать. Но… Цветы? Мне?

– Вот вы где! – мы с Паньшиным одновременно оторвались от созерцания этого огромного букета и наконец-то обратили внимание на остальных гостей.

Вот так и теряем мы лучших товарищей! Это я про себя, если что. Сначала отвлекающий фактор срабатывает, а потом делай с клиентом всё, что хочешь. Не только Александр Карлович, но и я, грешный, настолько был ошеломлён этими цветами, что напрочь позабыл о контроле. И прозевал остальных гостей.

Буквально за букетом оказалась наша знакомая блондинка Анна Алексеевна. Стоит, улыбается нам. Или мне? Да какая теперь разница! Главное, улыбается, ну и локоток в перчатке батистовой в сторону отставила. Рядом с ней тающий от близости с такой женщиной мой лечащий врач стоит, этот самый локоток рукой своей поддерживает. За ним углядел край такой же огромной, как и букет, плетёной корзины с крышкой. Кто уж её держит, не рассмотрел, не до того стало.

Из-за спин гостей санитарка показалась, протиснулась вперёд с кувшином, букет отобрала и в этот кувшин определила. А ведь кувшин тот я знаю, из него больных моют! И обмывают, так думаю.

Последняя догадка отрезвила, заставила прийти в себя и подтолкнуть рукой Паньшина.

– А? что? – встрепенулся мой компаньон и вскочил. Да так резво он это проделал, что стул покачнулся, не устоял и с грохотом опрокинулся на пол.

– Виноват, – кинулся поднимать упавший стул Паньшин и столкнулся с санитаркой.

Та от толчка чуть было не опрокинула кувшин с цветами, от растерянности чертыхнулась, смутилась, попятилась назад и наступила прямо на ногу Анне Алексеевне.

Девушка взвизгнула, в санитарке-то весу явно больше шести пудов было, отпрыгнула назад, а врач растерялся и не успел локоток отпустить из своих цепких ручек.

В общем, Анна Алексеевна падает боком на кровать, на неё сверху валится доктор, над ними нависает красная как помидор санитарка, а позади в проходе толпятся больные. Ах да, ещё и корзина присутствует. Этой корзиной, словно щитом, носильщик от растерявшейся или рассердившейся санитарки прикрывается!

Выставил её перед собой и пятится к выходу, выдавливая в коридор собравшихся за его спиной.

Тут и доктор опомнился, в себя пришёл, подскочил. Правда, для этого ему пришлось на Анну Алексеевну опереться. Мне уж не видно было, на что именно он там опирался, но когда оба оказались на ногах, то вид был у них очень, очень смущённый…

Палата очистилась в два счёта. Исчезли все, кроме Паньшина, Анны Алексеевны и корзины с букетом. И даже дверь без скрипа затворилась.

Я лежу, стараюсь не рассмеяться. Потому что прекрасно представляю последствия такого смеха – мне же больно будет!

Катанаева стоит, взгляд переводит с меня на Паньшина, с Паньшина на букет, с букета на корзину. Правда, пришла в себя очень быстро, надо отдать ей должное. И румянец с лица улетучился, словно его и не было.

– Вы не поможете? – обращается к Александру Карловичу и показывает ему на корзину.

– Конечно! – компаньон первым делом упавший стул поднимает, отставляет его в сторону, чтобы под ногами не путался.

И только после этого поднимает корзину. Судя по его покрасневшей и напрягшейся физиономии, корзина не лёгкая.

– Вот сюда поставьте, – указывает пальчиком фрейлина государыни-императрицы на прикроватную тумбочку.

Паньшин подчиняется, ставит корзину и отходит прочь, освобождая место Анне Алексеевне.

– Николай Дмитриевич, и вы, Александр Карлович, примите от меня этот скромный дар, – как ни в чём не бывало начинает щебетать девушка.

– Благодарю, – вроде бы уже успокоился, поэтому отвечаю насколько можно учтиво.

– Что вы, это не обязанность, а порыв души и веление сердца, – ошарашивает меня Анна Алексеевна, учтиво кивает и тут же спохватывается, поворачивается к Паньшину – Что же вы стоите? Доставайте немедленно всё. Вам сейчас нужны силы, а мне известно, насколько плохое питание в больницах.

Отчётливо слышно, как за дверью что-то возмущённое произносит врач явно в ответ, но внимание на это мы не обращаем.

Паньшин откидывает плетёную крышку с одной стороны. Достаёт сначала литровую бутыль молока, ставит её на уголок тумбочки, под букет. Потом с трудом вытаскивает запечённого гуся в пергаментной бумаге, хлеб. Места, куда всё это положить, нет, и он в растерянности замирает. Выручает Анна Алексеевна. Она расстилает на рядом стоящей кровати моё лицевое полотенце. Моё робкое возражение безапелляционно отметает:

– Новое дадут.

Александр Карлович сгружает на импровизированную скатёрку свою аппетитную ношу и снова ныряет в корзину. В этот момент дверь предательски скрипит, мы все оборачиваемся…

То есть оглядываются они оба, а я-то в горизонте, у меня режим постельный. И меня от входа сейчас просто так не увидишь, адвокат с Катанаевой весь обзор перекрыли. Я и сам новую гостью кое-как вижу в узкую щель между тумбочкой и пижамой Карловича.

– Это что вы тут делаете?! – восклицает вошедшая. И тут же гневно добавляет: – Я так и знала, чем он тут занимается!

– Сима?! – даёт «петуха» Паньшин и выпрямляется. Смотрит в полной растерянности на мою очередную гостью, хотя уже становится понятно, что это никакая не очередная гостья, а самая что ни на есть законная супруга моего компаньона. Потом оглядывается на меня, на Анну Алексеевну.

– Да входите же! – быстрее всех реагирует последняя, и приглашает нашу новую гостью проходить в палату. Непринуждённо между тем поясняет: – А я Николая Дмитриевича по указанию её императорского величества проведываю. Поручено узнать о самочувствии его светлости и выразить восхищение геройским подвигом князя и его спутника, господина Паньшина. Вот подарок от императрицы распаковываем…

Сейчас не только Паньшин с супругой, но и я замираю. Такая честь нам оказана, еда из императорской кухни! Вот прямо слов нет. Есть не стану, всё воском залью и под стекло определю. Где-нибудь в холодном погребе. На память…

Да и кто её знает, эту взбалмошную Анну Александровну? От государыни эта передача или нет? Могла же придумать? Могла. А есть я это и впрямь не стану. Первым уж точно. И вторым тоже. Только после девушки, может быть. Как-то не по себе мне после её прихода стало…

Глава 17

А ведь симпатичная девица, думаю, всё есть, фигурка стройная, грудь красивая, да и ниже талии, наверное, всё так же замечательно выглядит и глаз радует, а почему же тогда по спине мурашки ледяные бегают? На уровне подсознания срабатывает неприятие. И что делать?

В этот момент удивительно к месту припомнилось недавнее возмущение доктора на утверждение Катанаевой о плохом питании в больнице.

И я иду на поводу у собственного подсознания, отказываюсь от угощения, ссылаюсь на недавнюю операцию, на диетический режим питания. Уверен, возмущённый врач меня поддержит в этом маленьком обмане, не выдаст. Да и не обман это, а забота о собственном здоровье! Глядя на меня, и Александр Карлович что-то засомневался.

Как ни уговаривала нас девица испробовать на вкус жареную птицу, Паньшин отказался вслед за мной от угощения наотрез, сослался на якобы больной желудок и застарелую язву. Ещё и отшутился, мол, профессиональная болезнь адвокатов, потому что желчи в них много.

И всё это время Карлович то и дело на супругу косил глазом. Опасался, наверное, что она не так внимание к нему этой девицы понять может. Или к нам? Нет, наверное, всё-таки к нему, ведь он же именно её интересы в каком-то там судебном процессе представлял? Запутанное, я вам скажу, дело, все эти процессы, а у юриста точно морденция в пушку, иначе чего бы он так волновался по этому поводу…

Чем больше упирался Паньшин, тем сильнее горячилась Анна Алексеевна. Отступила только тогда, когда про больной желудок услышала. Не знаю, как отреагировала на такую отговорку наша гостья, мне со спины не видно, но удивление на округлом лице Симы при этих словах я успел углядеть.

Удивление как возникло, так и пропало. Так же быстро, что я даже засомневался на мгновение, а было ли оно? Но Сима женщина умная, соображает шустро и опять же во всём солидарна со своим супругом. Он от угощения отказывается и она туда же.

– И не уговаривайте, – машет перед собой своей пухлой ручкой. – У меня режим. Диета строгая. Видите, какая я полная?

После этих слов гордо поднимает голову, выпячивает объёмную грудь, больше похожую на два воздушных шара, и тут же отводит назад, распрямляет пышные плечи. Ну да, такую тяжесть постоянно таскать – поневоле сгорбишься. И потихоньку, потихоньку, чтобы внимание не привлекать, ногой под кровать принесённую с собой корзинку задвигает. Всё понятно, компромат прячет. Значит, в корзине точно не овощи с фруктами, а какая-нибудь несчастная курица…

Да и впрямь, чего это Катанаева так настойчиво нам этого гуся втюхивает? Ишь, какая настойчивая. Крепче банного листа клеится, так и липнет.

Анна Алексеевна тем временем всё никак успокоиться не может, уже и сама за разделку птицы принялась! Ещё и приговаривает при этом, мол, сама вас сейчас угощу, из собственных ручек! А вилок с ножами нет, она головой повертела, оглядела все наши тумбочки и решилась – руками в перчатках ухватила гуся за поднятые кверху лапы, да и рванула их в стороны со всей своей девичьей дури…

Успел головой в подушку вжаться, спасаясь от разлетевшихся в разные стороны янтарных капель жирного сока…

Жареная жирная птица такого издевательства не выдержала, выскользнула, вырвалась из рук девицы и отправилась в свой заключительный полёт! Одной лапой, правда, пожертвовала. Но разве свобода такой потери не стоит? Однозначно стоит!

Как раз надо мной и пролетела. К сожалению, этот феерический взлёт очень быстро прервался. Палата маловата, разгуляться негде! Птица шмякнулась о стену, оставила после себя приличное жирное пятно на побелке и сочно шмякнулась на пол.

Катанаева ойкнула, ошалелым взглядом уставилась на гусиную лапу в руке, тыльной стороной левой кисти машинально вытерла капли жира на лице, глянула на испачканную перчатку, икнула, отбросила от себя лапу и медленно завалилась на спину. Упасть только не успела, Паньшин умудрился подхватить девушку под руки и подкорректировал падение в сторону кровати.

Ай да артистка! Не знаю, как остальные, а я точно понял, что сымитировала обморок! Увидел потому, что прицеливалась упасть именно на кровать, а не на пол. И когда падала, тоже одним прищуренным глазом подглядывала, не промахнётся ли мимо?

Скрипнули пружины, Анна Алексеевна так плашмя и рухнула на постель, уткнулась лицом в подушку. Александр Карлович на ногах удержался, на своё счастье. Но заработал ещё один минус в свою карму от супруги.

Сима на мужа порыкивает, Карлович отбивается, как может, а я в себе смех давлю. Но как-то не очень у меня это получается, прорывается он наружу. Катанаева, похоже, услышала моё прысканье и не выдержала, любопытство в ней победило. Один глазик приоткрыла, чтобы посмотреть, над кем я тут смеюсь, и тут же закрыла. Потому что я ей подмигнул. Мол, спалилась!

Пришлось дамочке очнуться. На удивление быстро вскочила с кровати, стянула перчатки, вытерла руки о моё несчастное полотенце-скатерть, сочла их чистыми и кончиками пальцев грациозно поправила локоны, отряхнула и одёрнула платье. Но одинокую гусиную ногу подбирать не стала, так и оставила её лежать где-то на полу.

Показалось мне или нет, но даже как-то обрадовалась, что ли. Интересно, чему? Мнимому обмороку или ещё одной проказе? Или тому, что я раскусил её детскую хитрость и подмигнул? И ведь даже уговаривать перестала.

– Что я её величеству скажу? – огорчается Анна Алексеевна на наш общий отказ. С досадой прикусывает губу, задумывается на мгновение и тут же находит решение. Присаживается на краешек моей кровати, осторожно дотрагивается пальчиками до моей больной руки и начинает её нежно поглаживать. При этом очень внимательно отслеживает мою реакцию на этот интимный жест. – Тогда я всё обратно в корзину уложу и оставлю её вот здесь, на тумбочке. А вы потом, когда проголодаетесь, обязательно попробуете. Договорились?

По идее, я сейчас должен вспыхнуть алым маковым цветом от смущения, ведь такая девица рядом. Да только не пройдёт со мной такой номер! Но подыграть подыграл, вроде бы как смутился немного. А она не успокаивается, повторяет:

– Так мы с вами договорились?

Тут уж отказываться было нельзя, и мы все одновременно кивнули. Ну, так уж вышло. Девушка тут же успокоилась, перестала гладить мою многострадальную руку и поднялась на ноги.

И прокололась! Непроизвольно подхватила полотенце и вытерла об него свои изящные пальчики. Неприятно, выходит, меня было гладить? Ещё успел заметить исказившую на какой-то неуловимый миг лицо брезгливую гримасу. Словно в чём-то нехорошем испачкалась.

Усмехнулся, не стал скрывать или делать вид, что ничего не заметил. Всё равно никто на меня сейчас не смотрит, общее внимание девушке отдано. Ну и я смотрю. Смотрю и думаю: что же тебя, такую молодую и красивую, заставляет здесь находиться и со мной заигрывать? Чья злая воля?

Между тем Анна Алексеевна подобрала птичью тушку с пола, деловито осмотрела её, признала годной и запихнула обратно в корзину. Улетевшую куда-то под кровати одинокую лапу искать не стала. На этом сочла свою задачу выполненной и сразу же распрощалась.

Вот сейчас мне очень обидно за себя стало. После меня руки протирает, а после жирной птицы нет? Понятно…

Немного замялась перед уходом, притормозила. Показалось мне или нет, но вроде бы собиралась сказать что-то лично для меня. Но супруги никуда из палаты уходить не собирались, и девушка передумала, улыбнулась мне многообещающе, только что не облизнулась, толкнула дверь, шагнула за порог. А в коридоре её врач дожидался и тут же подхватил под локоток, повёл по коридору, зачирикал что-то, зафлиртовал, и очень скоро их голоса перестали до нас доноситься.

Интересно-то как. А задача у Катанаевой какая была? Якобы от императрицы корзину нам передать или обязательно накормить? Больно уж настойчиво она в нас этого гуся старалась впихнуть. И резко успокоилась, когда мы согласились его попробовать. Интересненько. Принюхался к ароматному запаху жареной птицы – специй не пожалели. И чесночком нашпиговали от души…

Александр Карлович пододвинул супруге стул, придержал за спинку, пока супруга на сиденье примостилась. Оба ко мне лицами находились, так что я прекрасно смог разглядеть на лице женщины обещание скорой суровой разборки, а у Паньшина нарочито преувеличенное выражение оскорблённой невинности.

Тем временем Сима присела. Я дыхание затаил, а ну как подломятся ножки у стула? Не подломились, выдержали. Крепкая тут мебель. Сам Паньшин на другую кровать примостился, которая прямо напротив моей располагалась. Переглянулся с женой, на корзину оба уставились. У Карловича в животе забурчало, и он решился, хлопнул ладошками, потёр их одна о другую, потянулся к корзине:

– Ну что, приступим? Проверим на вкус государеву еду?

– Погоди! – остановил компаньона.

Что-то тут не то. Где я, а где государыня? Как-то сомнительно, чтобы она настолько озаботилась нашим питанием, что решила о нём лично позаботиться. Не узнав предварительно, можно ли нам сейчас вообще что-то есть? Ерунда какая-то, делать ей больше нечего.

Может, это именно Катанаевой что-то от нас нужно?

– Погоди, не спеши, – повторил.

А если я ошибаюсь? А если нет?

Гусь с пола? Какая гадость. Чем тут, интересно, полы моют? Хлоркой? Да за сегодня у меня в палате полы так истоптали, столько грязи нанесли, что никакая дезинфекция не поможет. Полная антисанитария!

Ещё раз вспомнил о недавних авариях. Подозрения вспыхнули с новой силой, а тут вдобавок такой резкий запах чеснока. Тут же всплыли в памяти когда-то читанные детективы, признаки отравления, яды. И странная реакция Катанаевой на попавшие в лицо брызги жира. От такого в обморок не падают.

И вообще, если все странности в одну кучу собрать, то всё это выглядит очень подозрительно.

– Что? – замер с протянутой к корзине рукой Паньшин. – В чём дело?

Сима взгляд с корзины на меня перевела, в глазах тот же понятный вопрос: «Почему задержка?»

– Александр Карлович, корзину санитарке отдайте, пусть всё её содержимое немедленно выкинет на помойку! И саму корзину тоже.

– Вы в своём уме, Николай Дмитриевич? – опешил Паньшин.

И его супруга тоже посмотрела на меня, как на умалишённого, всплеснула своими пухлыми руками и горячо поддержала супруга:

– Никак нельзя на помойку! Сама государыня позаботилась, а вы выкидывать собрались? То, что вы задумали, это же вообще ни в какие ворота не лезет!

– Да с чего вы взяли, что это государыня позаботилась? – слегка повысил голос. – Только потому, что эта девица так сказала, что ли? И вы, адвокат, поверили голословному утверждению бывшей клиентки? А ведь совсем недавно мне тут про аварии и поджоги напоминали. И уже всё забыли?

– Какие аварии и поджоги? – Сима осеклась, забеспокоилась, головой закрутила. То на меня смотрит, то на мужа. – Александр, о чём говорит этот мальчик? Какие такие аварии?

– Я тебе потом расскажу, – поморщился Карлович и с укоризной на меня глянул. Мол, ну кто тебя за язык тянул?

– Сима, прошу вас, немедленно отнесите содержимое корзины на помойку, – вроде бы как и попросил я, но просьба прозвучала однозначным приказом. Само собой так вышло, а не потому, что постарался переключить внимание женщины на себя. – Вы что, забыли, как этот гусь по полу скакал? Он же весь в грязи! В бациллах, микробах!

Последняя фраза победила. Женщина тут же перевела взгляд на мужа, Паньшин, в свою очередь, на меня смотрит, и я пользуюсь моментом, показываю ему жестом, что нам нужно наедине остаться. Ушлый адвокат понимает меня сразу же и состраивает страдальческую физиономию, трёт якобы разболевшийся бок и жалобно стонет. Артист!

– Сделай, как он просит, прошу тебя, – говорит жене слабым голосом. – Что мы тут, с голоду, что ли, помираем, чтобы с полу есть?

Сима тут же кивает, подхватывает корзину, делает шаг в сторону выхода, но тут же притормаживает, как будто передумывает выполнять нашу просьбу. Оглядывается на мужа, но с того взятки гладки, он человек опытный, в семейной жизни дока и страдальческое выражение лица тому доказательством. Женщина вздыхает, переводит взгляд на меня…

– Я бы и сам, но мне вставать нельзя, – объясняю женщине своё поручение, и она поджимает губы, на это ответить ей тоже нечего.

Но дальше коридора корзину она не доносит. В отличие от меня в этой жизни она ориентируется грамотно и сразу же за дверями останавливается, подзывает к себе проходящую мимо санитарочку. Вручает ей корзину и в двух словах перепоручает ей это дело. А тут и давешний врач возвращается, и сталкиваются они все как раз перед нашей дверью. К сожалению, услышать, о чём они там начинают говорить или спорить, не получается, дверь плотно закрывается. Неразборчивый бубнёж удаляется от двери палаты, а Паньшин наседает на меня:

– Что вы такое приватное намеревались мне сказать, Николай Дмитриевич?

– Александр Карлович, вам не кажется странным такое настойчивое желание этой девицы постоянно находиться рядом с нами? – говорю, и сам понимаю, насколько дико звучит моё утверждение.

– Николай Дмиитриевич, ну что в нём такого странного? Совсем одичали вы там в своём имении, – тянет явно разочаровавшийся в моих умственных способностях Паньшин и ласковым голосом предлагает мне прилечь на кровать. Смотрит при этом на мою забинтованную голову, и я догадываюсь, о чём он в этот момент думает. – Вы постарайтесь успокоиться, прилягте…

Да я на ней и так лежу! Ведь предполагал же… Да что там предполагал, знал о такой именно реакции на мои слова и всё равно не удержался, сказал. Представляю, каким идиотом я сейчас в его глазах выгляжу. Да и про давешнюю потерю памяти он знает…

– Анна Алексеевна очень милая, хорошо образованная девушка. Интерес её понятен и ничего подозрительного я в нём не вижу. Вы сейчас всей столице точно так же интересны. И что будете делать? Всю столицу подозревать? – снисходительно смотрит на меня Карлович и аккуратно поправляет моё одеяло. – Нет, я всё понимаю, меня и самого все эти аварии и пожары заставляют в каждом встреченном сомневаться, но фрейлина её императорского величества всегда будет вне подозрений! Это уже чересчур!

На такой вот пафосной ноте закончил говорить Паньшин. Адвокат, что с него взять. Такие вот добряки и прос… Гм… Потеряли страну…

– Может быть, вы и правы, – соглашаюсь, вроде бы как. Но только для приличия. Сам-то из чужих рук вообще никогда ничего брать не стану, если, конечно, до меня кто-то предлагаемое не продегустирует.

Снова доносится невнятный шум из коридора, и я настораживаюсь – любой новый шум здесь организуется пока только по мою душу. И оказываюсь правым. Вновь режет уши скрип несмазанных дверных петель, и в открывшемся проёме возникает очередной посетитель. На этот раз в гости заглядывает незнакомый мне молодой поручик. Останавливается на пороге, нерешительно мнётся при виде Александра Карловича.

Паньшин оглядывается:

– Чем обязаны?

– Позвольте, это ведь вы упали вместе со своим аэропланом на Дворцовую площадь? – офицер делает вперёд короткий шаг.

– С кем имеем честь разговаривать? – Александр Карлович тяжело вздыхает и тоже делает шаг гостю навстречу.

– Позвольте объяснить, – смущается поручик. Оглядывается и наконец-то закрывает за собой дверь. Становится тише, пропадает сквозняк. – Мы с женой в столице проездом, возвращаемся из Старой Руссы к себе в Полтаву. Но это к делу не относится. Я хотел сказать, что мы видели ваше падение…

– Приземление, – поправляю поручика. Падение, это же надо такое придумать?

– Как вам будет угодно, пусть будет приземление, – соглашается офицер. – Но со стороны смотрелось жутко и больше походило именно на падение. И я вот подумал…

– Простите, – не выдерживает Паньшин. – И всё-таки, с кем мы имеем честь разговаривать?

– А я разве не представился? – удивляется поручик.

– Представьте себе, нет, – язвит Александр Карлович и смотрит на гостя. Во взгляде же – вопросительное ожидание.

– Артиллерии поручик Котельников Глеб Евгеньевич, – представляется офицер. И тут же добавляет: – В декабре прошлого года был зачислен в запас. Но я сейчас не об этом…

Смотрит на меня, на Паньшина и вдруг горячо восклицает:

– Вы же могли разбиться! И я подумал, а если бы у вас было какое-нибудь средство спасения? Вот такое, к примеру. Посмотрите рисунок, набросал от руки…

И достаёт из командирской сумки серый блокнот. Открывает его на нужной странице, протягивает Паньшину, но смотрит при этом на меня. А я уже сообразил, кто именно заглянул к нам на огонёк. Изобретатель первого в мире парашюта! Неужели я настолько умудрился потоптаться на бабочках, что успел изменить ход истории и ускорил события своим аварийным приземлением?

– Позвольте, – Александр Карлович видит мою явную заинтересованность и ловким движением руки выхватывает блокнот.

Рассматривает рисунок, хмыкает, пожимает плечами:

– Ничего не понимаю. Это что такое?

И возвращает блокнот поручику!

– Дайте-ка глянуть, – опережаю офицера, уже открывшего рот в попытке что-то пояснить Паньшину относительно своего рисунка.

Александр Карлович снова забирает блокнот, подносит ко мне поближе. Смотрю на рисунок и вижу схематичное изображение парашюта.

– И как вы его назвали?

…После этого знаменательного во всех смыслах визита посетители повалили валом. Покоя мне не было. И, главное, врачи всех пропускали без зазрения совести! А как же режим, сонный час, часы посещения больных? Всё мимо.

В основном шли офицеры и журналисты. Первые всё порывались пожать руку и выразить восхищение моей смелостью, вторым понятно, что нужно было.

Терпение моё длилось недолго. И закончилось оно после того, как какой-то предприимчивый писака притащил в палату своего собрата, фоторепортёра. И тот прямо на входе полыхнул мне в глаза вспышкой, задымив вонючим дымом палату. Пробовали дышать продуктами горения магниевой смеси? И не пробуйте, гадость неимоверная. А у меня же ещё и окна не открываются! Вся эта взвесь рассеивалась очень долго. Терпел, но не вытерпел, закашлялся. Бок разболелся, швы потревожил. Они у меня хоть и быстро заживают, но всё равно дело неприятное. Ох, как я рявкнул!

– Все вон!

Не сдержался, каюсь. Довели. Некрасиво получилось, согласен, но почему-то не вину ощущаю за свою несдержанность, а довольство. И даже настроение наладилось. Одно плохо, репортёрам на мой рык с высокой колокольни плевать! Никуда они не вымелись, так в палате и остались. Фотограф, правда, дальше не пошёл, на месте остался стоять. На пороге. А журналюга, раб пера и пишущей машинки, если она сейчас, конечно, существует, с вопросами насел. Правда, издалека, близко не подходил. Чуял профессионал, что приближаться сейчас ко мне чревато неприятностями.

Хорошо, что на мой рык сестричка прибежала, глянула на мою побледневшую физиономию, протиснулась мимо нахала, промакнула чистым полотенчиком мой вспотевший лоб и решительно выпроводила прочь молодых людей. И окно открыла. С трудом, но справилась. Всю пыль, что между рамами скопилась, прямо в палату сквозняком затянуло. Лежу, чихаю. Вот и думай, что хуже…

Сестричка охнула, дверь быстренько закрыла, ещё раз лоб промокнула, стакан воды налила, меня напоила и заботливо поправила одеяло, даже свисающий краешек подоткнула сбоку. Раны заживающие не потревожила, слава богу. И, как чуть позже узнал, нажаловалась на наглых визитёров моему лечащему врачу. Не дежурному, а именно лечащему. Скандал потом был громкий, говорили. В итоге визиты этой пишущей братии прекратились, и я вздохнул спокойно. Тогда-то и пошло моё выздоровление невиданными для медперсонала темпами. Так полагаю, что организм мой испугался подобных нагрузок и решил поскорее из больницы ретироваться.

Что ещё? Сочувствующая юному герою столичная публика завалила мою палату букетами цветов и корзинами с подношениями. А экзальтированные девицы самым буквальным образом засыпали конвертиками с восторженными письмами. И персонал с этим ничего поделать не мог.

– Ну не отказывать же им? – разводил руками доктор. – Из лучших побуждений несут…

Предложил распределить букеты и корзины по палатам больницы:

– Пусть и другие больные порадуются. Не у всех ведь есть возможность передачи носить. А так, глядишь, выздоравливать поскорее будут.

Предложение моё приняли с благодарностью. С письмами распорядился так – попросил отправить всю эту корреспонденцию в отчий дом. Читать их все не собирался, вначале из понятного интереса вскрыл парочку-другую, так там всё одинаково. Приказать сжечь эту всё увеличивающуюся и увеличивающуюся с каждым новым днём кипу бумаги в местной кочегарке тоже нельзя, обязательно об этом прознают. А мне возмущение общественности не нужно ни в коей мере. Лучше сделать это дома…

Да, ещё одна «радость» – родственники объявились. Приехал отец со своим семейством, и сразу же в день приезда, нужно отдать ему должное, навестил меня. Поздравил с Георгием, показал газету с заметкой и фотографией. На ней император мне на пижаму крест цепляет. Императора хорошо сняли, качественно, а от меня только одеяло видно и бесформенный контур тела под ним. Зато в заметке есть имя и фамилия. Ну и ладно.

Улучшились ли после этого условия содержания? Совру, если скажу да. Как было, так и осталось. Та же палата, каша и постель. В общем, лежать тут надоело, можно было начинать вести разговор о выписке. Ну а что? Долежать я и дома могу, тем более теперь есть кому за мной ухаживать. Это не мои слова, это так лечащий врач себя успокаивал, когда меня выписывал. А дураков нет его разуверять.

Паньшин ещё раньше покинул сие учреждение и теперь пребывал дома, таял в горячих объятиях своей пышногрудой супружницы. И даже не попрощался, когда выписывался. Катанаева, слава Создателю, тоже не показывалась. И всё бы хорошо, но к концу этой недели мне в срочном порядке нужно было в училище появиться. А неделя-то уже того, закончилась! Это мне отец сказал. Мол, пришло официальное письмо о зачислении. Всё, закончилась моя свобода, здравствуй, служба!

Глава 18

У кладовщика получил обратно почти все свои вещи. Проверил их согласно описи, расписался в журнале учёта, отказался от претензий и только тогда поотрывал нацепленные на каждую вещь инвентарные ярлычки. Там же и переоделся в новую одежду, что мне родственники принесли. Старая вся в крови была и в пробоинах, её, конечно, отстирали и даже заштопали, но выглядела она всё равно ужасно. Какие уж тут претензии, так и оставил её в больнице. Может, кому и пригодится не носить, так на ветошь.

«Георгия» прицепить не смог, левой рукой несподручно это сделать, а правая пока никакая, выше пояса не поднимается. Попробовал и не справился, а цеплять криво-косо не хочу. Кладовщик на мои мучения равнодушно смотрит, помощь не предлагает. Обленился совсем, круглое пузо под халатом почёсывает и безуспешно старается не зевать. Закусываться с ним не стал, ни к чему. Пришлось крест в карман пока спрятать.

За личным оружием пришлось идти к заведующему клиникой. Пистолет и ременно-плечевая система оказались тщательно упакованы в отдельный плотный пакет и дополнительно крест-накрест перевязаны шпагатом. Удивило наличие сургучной печати на узле.

До выхода из больничного корпуса меня, по распоряжению главврача, сопроводила дежурная санитарка. Не сказать, что уж очень легко идти было, но с помощью доброй и отзывчивой женщины справился. Поддерживала меня под руку, левую. Кое-как доковылял до въездных ворот по короткой, заросшей сиренью аллейке и остановился отдышаться под равнодушным взглядом сторожа. Поблагодарил и распрощался с санитаркой.

Стою в тенёчке, кислород потребляю в неимоверных количествах. Вроде бы как и отдышался, даже немного полегче стало, кровь по жилам веселее забегала. И раны заживающие растревожила, тут же заштопанный бок задёргало в тон ударам сердца. Ослабел, не восстановился пока в достаточной мере, потому и тяжко. Присесть бы, да не на что. Стою, за ветку сирени держусь, вроде бы так полегче. Успокоился, сердечко стучать перестало, бок отпустило. Тут, под кустом, меня и нашёл отец.

– Коляска перед входом стоит, – обрадовал.

Помогать идти не стал, но смотрел с участием. Первым делом в училище поехали. На входе меня встретил государев порученец. Озадачил указанием прибыть…

Я уже и отказаться думал, настолько сил и желания не было в Гатчину ехать, а оказалось, что прибыть необходимо в Зимний. К счастью, конкретное время не указали, чем я и воспользовался:

– Раз уж мы здесь, то сначала пойду в штаб, документы отдам.

Государев порученец переглянулся с отцом, и оба решили меня сопровождать. Да и ладно, хотя бы пакет с документами понесут.

Приняли меня хорошо, ожиданием не мучили. Как оказалось, ждали и всё знали. О награждении тоже были в курсе. Более того, поставили на все виды довольствия без всяких проволочек. Ну а как иначе, если за спиной у меня государев порученец в немалом чине постоянно маячит, да вдобавок государь Валевачеву лично насчёт меня распоряжения отдавал. Правда, на вещевом складе всё-таки умудрился всунуть в руку кладовщику синицу, синенькую пятёрку. Много? Ничуть. Потому что обмундирование мне тут же выдали размер в размер, и подгонять ничего не понадобилось. Бескозырку с чёрным околышем и алой выпушкой, рубаху зелёного цвета и двубортный китель с шароварами. Погоны юнкерские красного цветы с вензелем в виде буквы «М» и золотыми галунами. Ну и сапоги, куда же без них.

Это то, что я сразу на себя надел. Ну а когда исподнее переодевал, то пришлось заживающие раны на всеобщее обозрение выставить.

– Пулевое, вашбродь господин юнкер? – уважительно кивнул на шрам кладовщик в чине унтера.

– Да, – смутился.

– И где ж вас так? – осторожно любопытничает ветеран. У самого такой же крест, как и у меня, только медный.

– Над городом, – не стал скрывать. Всё равно все всё узнают.

– Так это о вас во всех газетах пишут? – догадался унтер. – Вона как. Вы, если что, всегда можете ко мне обращаться. Мы, кавалеры, своих не бросаем!

Отец сразу же помог Гергиевский крест прикрепить на мундир. Всё остальное кладовщик аккуратно в тюк увязал и передо мной на широкий стол бухнул:

– Тут всё. Забирайте, вашство. Я вам своего помощника дам, солдатика, пусть донесёт до каптёрки. Только распишитесь в ведомостях.

Расписался, уж это-то я способен сделать. Левой рукой накарябал подпись, правую даже не стал утруждать. За соответствие описи не сомневался, следил потому что. А унести и впрямь не смогу, рука и бок пусть и поджили, но вряд ли способны выдержать такую нагрузку. Выручил кладовщик, молодец. И вряд ли синенькую отрабатывает, скорее по совести поступает. Кавалер.

Помощник без слов подхватил узел и понёс его на сгибе локтя. Так и пошли дальше. Впереди царёв порученец, за ним ваш покорный слуга с отцом и замыкающим помощник с узлом.

На входе в казарму дневальный. Офицера поприветствовал, на меня глянул с презрительным любопытством, отца и помощника с ношей вообще проигнорировал, за слуг их принял, наверное. Выкрикнул дежурного, а там и завертелось. Носимые вещи сдал в каптёрку и отпустил солдатика, личные определил в тумбочку под бдительным оком сурового дежурного. Он же мне её и определил вместе с коечкой. Хорошо ещё, застилать не понадобилось, уже застелена была. А там и ротный подошёл, принял меня в собственном кабинете. Не удивился, когда вместе со мной оба моих сопровождающих зашли:

– Господа, мне уже доложили, что юнкер Шепелев числиться в училище будет весьма условно, – капитан с любопытством рассматривает меня, но обращается к сопровождающим. Задерживает взгляд на моём «Георгии». – Или вы к этому ещё что-то добавить хотели?

– Всё верно, – порученец протянул ротному конверт из плотной бумаги.

Подождал, пока капитан ознакомится с его содержимым, и уточнил:

– Всё понятно?

– Так точно! – вытянулся ротный, опустил руки по швам, и я успел увидеть государеву подпись и печать на листке.

– За мной! – скомандовал мне и пошёл на выход.

– Форму надел, привыкай подчиняться приказам, – тут же прокомментировал отец и легонько подтолкнул меня к двери.

До Зимнего больше молчали. Порученец вообще ни слова не сказал, отец о чём-то своём думал, а я всё старался усесться поудобней, чтобы не растрясти бок. Чем дольше нахожусь на ногах, тем хуже и хуже себя чувствую. Болит и болит, зараза.

Во дворец попали через собственный их величества подъезд со стороны Невы. Поднялись на третий этаж, там на минуту остановились, чтобы я отдышался. И только потом двинулись дальше через переднюю и проходные комнаты прямо в кабинет.

Разговор не затянулся, мне с ходу было предложено строить на заводе новый самолёт под определённые задачи.

– Какие именно? – уточнил.

И удивился, когда услышал, где именно предстоит эти задачи выполнять.

– Кто будет осуществлять финансирование проекта? – первым делом уточнил самое главное. В этот момент усталость и боль куда-то отступили, словно их и не было.

– Путилов, – тут же ответил Александр Александрович. – Ему дано указание содействовать вам всяческим образом.

– Одного помещения не хватит, нужен будет ещё один цех с оборудованием для шитья.

– А что вы там шить собираетесь? – удивился моей неожиданной просьбе государь. – Одежду?

– Ткани потребуется очень много, – приступаю к объяснениям. – Фюзеляж обтягивать, плоскости. А ещё начнём шить парашюты.

– Что шить?! – удивился государь.

Пришлось объяснять нашу с Котельниковым задумку…

Вот и всё. Разговор окончен, вопросов больше не последовало, я вниз спустился по лестнице, порученец вслед за мной топает. Теперь он вроде моей личной тени будет. Отца государь попросил немного задержаться. Так понимаю, сейчас финансовая составляющая нашего дела будет обсуждаться…

Добрёл до коляски, застывших на входе караульных даже не заметил, настолько устал. Вернулась и боль, обе навалились так, что не вынести. И отца не дождался, заснул прямо в коляске. И проснулся только тогда, когда к дому на Невском подъезжали. Здесь отцу принадлежит весь верхний этаж с отдельным входом. Жаль, конечно, что не дом целиком, но этаж и своя парадная тоже неплохо.

Поднялся наверх, отец мне мою комнату показал:

– Можешь отдыхать до обеда. Надумаешь переодеться в домашнее, так вещи твои в шкафу висят.

– А разве мне теперь можно в штатское переодеваться? – удивился.

– Можно, – улыбнулся отец. – Но лучше начинать привыкать к постоянному ношению мундира. Я смотрю, раны тебя беспокоят. Послать за доктором?

– Лучше кого-нибудь из горничных кликнуть, пусть помогут перевязку сделать. Ну и в аптеку сбегают, если дома чего-то из лекарств не окажется.

– Хорошо, – согласился отец.

И вышел в коридор. Железный человек.

Прислал Сашеньку…

Наконец-то я вздохнул спокойно. Ну, после того, как… Переоделся и перевязался. Ну а то, что эти и не только эти процедуры заняли довольно-таки продолжительное время, так что с того? Я же тоже человек…

Наутро следующего дня проснулся совсем другим. Настроение боевое, ничего не болит, погода за окном радует солнышком. Со вкусом позавтракал и вместе с отцом поехал на коляске на завод.

Пропуска на нас уже были заказаны и ждали на проходной заводоуправления. Тут же появился и сам Путилов, подкатился колобком нас лично поприветствовать и сопроводить для знакомства с, как он выразился, наёмным рабочим персоналом. А буквально следом за ним и государев порученец нарисовался.

Пусть тех рабочих можно по пальцам двух рук пересчитать, но всё равно это уже коллектив! Провели коротенькое ознакомительное собрание, рассказали людям, чем будем заниматься. Обрадовали перспективами роста заработной платы. А им и хорошо. Местные заводские льготы остаются и новые добавляются. Отправили народ наводить порядок на рабочих местах и готовиться к напряжённой работе над первым государевым заказом.

Люди приятно удивились, зашептались между собой, загомонили довольно. Как же, сам государь в заказчиках будет! И на меня всё время косятся, наверное мою молодость и форму обсуждают, награде удивляются. Ничего, скоро привыкнут. Или я ошибаюсь, не удивляются они, а прикидывают, чего от меня можно ожидать? А ведь здесь уже профсоюз должен существовать? Если, конечно, в этом мире история хоть немного соответствует нашей. И, насколько я правильно помню, революция пятого года именно отсюда пошла? Ничего, поживём – осмотримся…

Тут же у Путилова выпросил двух инженеров с таким же количеством чертёжников. Ну а как иначе? Мои прежние рисунки здесь смешно будут выглядеть. Так что начнём с чертежей и техусловий, а дальше пойдёт-покатится!

Ну что? Пришла пора помещения смотреть? Мы и пошли…

Что сказать? Маловаты они под мои задачи, маловаты! Отца всё устраивает, как я вижу, а вот меня нет. И пока он не дал своё добро, я поспешил остановиться и обернуться к сопровождающим нас господам:

– Николай Иванович, это всё, что вы нам выделили или ещё что-то имеется?

– Вас что-то не устраивает, молодой человек? – притормозил Путилов. А порученец чуть было не споткнулся на ровном месте, настолько не ожидал моего вопроса.

– Конечно! – воскликнул. И тут же пояснил своё недовольство: – Как я понимаю, здесь стоит оборудование для металлообработки. Токарный, фрезерный, сверлильный, точильный. Так?

– Так, – согласился Николай Иванович. – Но вы всегда сможете разместить свои заказы в любых других цехах моего завода.

– Благодарю, – кивнул предпринимателю. – Это всё хорошо, но меня в первую очередь интересуют помещения под наше производство самолётов. Будем считать, что механический цех у нас есть. А столярный и покрасочный? Моторный? Пошивочный? Наконец, где мы будем собирать готовую продукцию? А инструментальная кладовая? Склад запасных частей и агрегатов? А где будем хранить готовую продукцию?

– Но, позвольте, государь приказал выделить вам два помещения, – растерялся Путилов. Очень уж много у меня хотелок.

– Государь приказал выделить нам необходимые для производства самолётов помещения согласно нашим потребностям, не так ли? – смотрю при этом на порученца. И чего молчит? Почему не поддерживает? Или мне ещё и порученца менять придётся?

– Николай Дмитриевич совершенно прав, – наконец-то решил поддержать меня офицер. Ну, свершилось!

– Да где же я вам столько помещений найду? – всплеснул руками Николай Иванович. – Они же вам все в одном месте нужны?

– И даже под одной крышей, – подтвердил. – Чтобы производство не зависело от погодных условий.

– Это ещё как? – рассеянно промолвил Путилов, напряжённо размышляя над моими требованиями.

– Если крылья будем собирать в одном месте, а корпус, к примеру, в другом, – поясняю для внимательно слушающих меня порученца с отцом, – потом ведь что-то потребуется переносить из одного цеха в другой под открытым небом, а вдруг дождь? Что дальше будет, объяснять, надеюсь, не нужно?

Да, в конце немного нахамил от усталости, не сдержался, каюсь. Пришлось ещё одно требование добавить, чтобы замаскировать мою промашку:

– Да с этими новыми помещениями нам же и соответствующие мастера потребуются! Абы какие рабочие не подойдут.

А Путилов демонстративно за голову схватился.

– Ничего, Николай Иванович, вы же знаете, новое всегда трудно начинать. Зато потом проще будет. Да и окупятся все затраты быстро.

– Вы уверены? – поднял голову Путилов.

– Конечно! – ответил без тени сомнений. – Государь лично заинтересован в этом производстве. Ну да об этом вы уже знаете. А о том, что у нас уже и первый заказ есть, вам тоже ведомо?

– Да знаю я, – отмахнулся Николай Иванович. – Если бы не это, то…

Ну да, ну да, вряд ли ты тогда бы так активно шевелился…

Из хорошего в цеху было своё собственное небольшое, но чистое отгороженное лёгкой перегородкой помещение, отлично подходившее для проектного отдела. Это бывший просторный кабинет начальника цеха и его заместителя. Их отлично можно переоборудовать под директорский и чертёжный кабинеты, и даже останется небольшое место под нашу бухгалтерию. Надеюсь, здесь не потребуют той огромной кучи бумажной отчётности, что требовалась в моём времени?

Остаются вопросы с прочими озвученными помещениями, но Путилов обещал в срочном порядке что-то придумать. Согласился, деваться-то некуда. Надеюсь, не отложит в долгий ящик решение этого вопроса. А если и отложит, то у нас порученец без дела пропадает. А у него прямой контакт с государем, ему велено без доклада входить к нему в кабинет…

В общем, пошло дело, сдвинулось с мёртвой точки. До обеда организовывались, а после приступили к работе. Первым делом нужно чем-то занять рабочих, вот и сделали им простенькие, от руки, чертежи колёсных дисков с тормозными барабанами, пусть занимаются. Одно плохо, дорога до склада много времени занимает. А ещё обратно с металлическими болванками добираться. Пупок надорвёшь. Это сейчас хорошо, собственная коляска присутствует. А завтра? Пожалуй, без транспорта нам не обойтись.

Посоветовался с отцом и отправил их с порученцем в заводоуправление, пусть выписывают нам автомобили. Грузовой и легковой. Ну и запчасти к ним. Моторы и коробки с радиаторами и глушителями. Для начала всё требуемое заказать в количестве двух экземпляров. Финансирование выделено? Выделено. Значит, пора начинать его осваивать!

Сразу же сделали заказ на пиломатериалы нужного нам размера с обязательной сушкой. Нет такого? Значит, нужно или приобрести или поставить необходимое оборудование для столярки. Пригодится! Плюс швейное оборудование. А для него ведь тоже специалисты, то есть специалистки, нужны! Придётся искать. Снова пошли к Путилову договариваться…

* * *

Дел столько, что я и про училище забыл. Зато за прошедший месяц окончательно поправился, ну и с грехом пополам наладили производство, нашли подходящие нам помещения. Правда, для этого пришлось перебираться на новое место, ближе к южной окраине заводской территории. Почти рядом с забором, но нам же лучше. За забором пока ничего нет, пустырь и частная застройка в виде непонятно из чего собранных приземистых домишек.

Переезд с организацией и заняли много времени. А ещё пришлось ускоренными темпами возводить перегородки в выделенном нам длинном приземистом корпусе. Отделывать их не стали, вымели оставшуюся после рабочих грязь и строительный мусор и приступили к делу – порученец уж очень торопил. Стапеля, столы для работы и раскроя тканей, станки, верстаки и даже швейное оборудование ставили по ходу работ. Зато за это время пришло всё заказанное нами оборудование, пригнали машины, поставили станки и наняли нужных людей. Понимаю, что кто-то из них уйдёт сам, кого-то отчислим мы и придётся нанимать других, но работа пошла!

Периодически забегал Николай Иванович, контролировал ход работ, пробовал кулаком на прочность кирпичную кладку и так же быстро убегал. Правда, в последнее время всё чаще стал задерживаться под каким-нибудь благовидным предлогом и старался как можно побольше у нас высмотреть. Эти его ухищрения были понятны, но возражать или как-то ограничивать его не собирался.

Единственное, куда никого, кроме двух инженеров и такого же количества чертёжников, не допускал, это моё чертёжное бюро. Крутая железная лестница с перилами вела под самую крышу, на антресоли, в маленькую комнатку с одним длинным низким наглухо зарешеченным окошком. Внутри комнатки стояло пять столов (один мой), просторный шкаф для бумаг и всяческой канцелярии и сейф. Да, без сейфа уже никуда. Где-то же должны храниться все мои секреты, первые комплекты чертежей и изобретения?

Снаружи всё это хозяйство днём и ночью охраняли сторожа. Вот ещё одна статья расходов. Что интересно, когда я потребовал организовать охранную службу, никто слова против не сказал. Приняли как должное, и буквально на следующий же день Путилов трактором притащил небольшую бытовку для сторожей. Выделенную нам территорию обнесли колючкой, завели собаку, заказали и напечатали всем без исключения работникам пропуска. И мне тоже…

Так что пусть Путилов ходит и смотрит. Даром, что ли, я всё производство по разным цехам развёл? Это разбирающемуся в самолётостроении человеку понятно, что тут к чему будет, а неспециалисту кругом тёмный лес! Деревяшка там, железка тут, тряпки какие-то, жестянки с лаком и краской.

Кстати, недавний обстрел заставил меня вспомнить о множестве похожих случаев в моём мире. Когда солдаты Первой мировой не разбирались, где свой самолёт, а где чужой, и палили из всех стволов по всему, что над головой летает. Пока не нарисовали на крыльях и фюзеляжах знаки принадлежности к тому или иному государству. Только тогда обстрелы постепенно прекратились. И свои перестали сбивать своих…

Вспомнил и выдвинул предложение – наносить на самолёт российскую символику! И Паньшин первым делом поспешил запатентовать это предложение. Правда, из этого ничего не получилось, увы, государственное дело…

Так что я не против, пусть Николай Иванович смотрит и делает выводы. Есть у меня предчувствие, что скоро в дело запросится. А я и не откажу.

Порученец первое время всё старался больше с отцом контактировать и решать все вопросы через него. Но отец-то без меня вообще ничего не решал! Офицер столкнулся раз с таким подходом, другой, на третий сделал правильные выводы и в дальнейшем уже шёл напрямую ко мне. Отец же оставил себе всю организационную работу и отчётную. Тут ему отлично помогал Паньшин. Бухгалтерию же, с лёгкой руки Николая Ивановича, взвалило на себя дополнительной ношей заводское управление.

В общем, худо ли, бедно ли, но дело пошло. Теперь его не остановишь!

Новый самолёт по компоновке больше будет походить на всем знакомую этажерку. Два крыла, фюзеляж, обтянутый материей, на этом знакомые черты заканчивались. Мотор у нас другой, автомобильный от Бенца. Кабина закрытая, вмещает четыре посадочных места. Полезная нагрузка без учёта пассажиров около шести пудов. Если летит только пилот и оператор, то нагрузка возрастает больше, чем вдвое. Прилично, в общем-то.

Из приборов имеются указатели оборотов, скорости и барометрический высотомер. От электрозапуска пришлось отказаться, это лишний вес, да и летать нам предполагалось в пустынной местности. Поэтому больше напирали на неприхотливость и надёжность техники. А какая техника самая надёжная? Та, которая проще. Которая легко делается, и которую отремонтировать можно в полевых условиях.

Из совсем уж нового было размещение тут же на заводе моих собственных заказов. С разрешения государя, само собой. Лишь несколько человек были в курсе моей задумки и горячо её одобряли. А задумал я выточить корпуса авиационных бомб небольшого калибра со всеми комплектующими, с оперением, вертушками и деталями механического взрывателя.

Собирать будем сами, всё равно никто не поймёт, что именно он собирает. Нет здесь пока ничего похожего. А если кто-то и догадается, всё-таки они снаряды тоже тут делают, так ничего страшного, у нас все давали подписку о неразглашении производственных секретов. Терять работу из-за болтовни вряд ли кто захочет, у нас оклады рабочих гораздо выше, чем на заводе. Это сначала был дефицит кадров, а когда среди мастеровых слухи пошли про наши высокие оклады, то от желающих отбоя не стало. Так что мастера у нас за свои рабочие места не только руками, зубами держатся!

Почему бомбы? Так в предстоящем деле от меня именно бомбометание потребуется. Вот я и стараюсь сейчас, как могу. А могу многое, конструкцию бомб и их последующее боевое применение нам хорошо преподавали.

Еще одним специальным заказом были детали бомбовых держателей с механизмами сброса. Подвешивать пилоны будем под нижнее крыло, а рычаг сброса проведём в кабину…

Сижу в кандейке, как я с недавнего времени начал свой кабинет именовать, шаблон винта под наши новые моторы рассчитываю, и в какой-то момент слышу внизу разгорающийся скандал. Дело для нас необычное, ещё ни разу ничего подобного в наших цехах не происходило, и вот те нате, приехали!

Выглянул в окошко, что в цех выходило, а внизу немолодой по сравнению со мной нынешним господин в котелке и приличном костюме на моих инженеров наседает. Те пока отбиваются, но уже то один, то другой начинают в мою сторону поглядывать. Придётся спускаться.

– Что за шум? – подхожу. На ходу на охранника глянул, головой покачал, почему постороннего пропустил?

Сторож правильно понял, шустро ретировался, выскочил за ворота сборочного цеха.

Мужчина обернулся, опешил при виде меня. А я же в юнкерской форме хожу. Всё привыкаю и привыкаю. Он и растерялся.

– Э-э, – блеет.

– Князь Шепелев, Николай Дмитриевич, юнкер первого курса Михайловского училища, – представился первым. Нужно же дать господину время в себя прийти. – И старший здесь, на этом производстве.

– Луцкий, Михаил Григорьевич, – быстро опомнился и вспомнил об этикете гость. – Инженер и изобретатель. – А вы не шутите? В столь молодом возрасте и старший на столь сложном производстве?

– Какие тут могут быть шутки? – отлично представляю, что чувствует сейчас этот господин, вижу всю его растерянность и недоумение. – Всё вполне серьёзно.

Мои инженеры тем временем воспользовались ситуацией и быстренько удрали наверх.

А я задумался. Маячит же что-то в памяти, откуда-то эта фамилия мне знакома.

– Луцкий, Луцкий, – повторяю. – Где-то я эту фамилию слышал.

– Вряд ли, – господин внимательно смотрит на меня. – Впрочем, почему бы и нет? Вы про Европейский автомобильный союз слышали? Я вхожу в список основателей этого союза, а также выступаю посредником между фирмой Даймлера и заводом Лесснера здесь, в России…

– Как же, как же, Михаил Гершович, слышали, – в цех стремительным шагом вошёл порученец и с ходу вступил в разговор.

– Позвольте, не Гершович, а Григорьевич! – скривился и поправил офицера Луцкий. – И вы тут? Кто бы сомневался, в таком деле и без Охранки.

– Это вы там, у себя в Германии можете зваться как вам угодно будет. Но мыто с вами знаем, как на самом деле вашего папеньку звали, – хмурится офицер. Не понравилось ему упоминание об Охранке.

А ведь я что-то этакое подозревал…

Тут-то я и вспомнил, откуда мне эта фамилия знакома! Изобретатель! И чего это ему здесь понадобилось?

А тут и Паньшин объявился. Запыхался, отдышаться не может. Наверное, торопился очень, старался от порученца не отстать. Ишь, какой красный…

Зато сразу к делу приступил:

– Чем обязаны? – с ходу ринулся защищать наши интересы. Похоже, Александр Карлович тоже хорошо знает нашего гостя.

– Любопытством, – приподнимает в приветствии котелок Луцкий. И осматривается по сторонам. А смотреть здесь пока не на что, сборочный цех до завтрашнего дня стоит пустой. – Одним лишь любопытством. Как раз по делам фирмы в Россию приехал, а тут такое происходит. Газеты о вас сплошь чудеса пишут, вот и не выдержал, решил собственными глазами убедиться, так ли это на самом деле?

– Ваш пропуск позвольте глянуть? – порученец задаёт официальный тон разговору.

– Меня Николай Иванович пригласил, – оглядывается на ворота Луцкий.

Если он там надеется Путилова увидеть, так его там давно нет. Почуял, чья кошка мясо съела, и быстренько убежал.

– Значит, пропуска нет, – подытоживает довольный офицер. И командует: – Охрану сюда!

Калиточка в воротах приоткрывается, и в образовавшуюся щель робко просовывает голову давешний сторож. Подслушивал, шельма!

– Иди-ка сюда, любезный, – подзывает охранника офицер. – Это ты его пропустил?

– Так они с господином Путиловым были, – оправдывается сторож.

– С тобой я попозже разберусь, – не обращает внимания на оправдания охранника офицер. – А пока сопроводи господина Луцкого к выходу. И проследи, чтобы…

– Но позвольте! – возмущается Николай Григорьевич. – Я же к вам с коммерческим предложением!

Гершович он или Григорьевич, какая мне разница! Главное сейчас то, что Луцкий это моторы! Напрямую от производителя, а не через десятые руки.

– Давайте всё-таки не будем торопиться и для начала выслушаем нашего незваного гостя. Он же что-то, как я понимаю, желает нам предложить? – останавливаю порученца.

– Совершенно верно! – Луцкий игнорирует всех остальных, смотрит только на меня и обращается, соответственно, тоже только ко мне. – Насколько я знаю, завод Лесснера совсем недавно, буквально на днях, продал несколько моторов неким, не буду называть их имена, лицам. До меня дошли сведения, что эти моторы в конце концов предназначались вам, не так ли?

– Допустим, – киваю. Полагаю, ход мыслей нашего гостя мне уже ясен. И я догадываюсь, зачем он здесь. Осталось решить, нужно ли это мне? Вроде бы как деньги-то не мои, и какая разница, сколько в результате казна платит за один мотор? Так? Нет, не так! Государь выделил мне деньги не для того, чтобы я их бездарно разбазарил…

– Я здесь для того, чтобы предложить вам работать со мной напрямую, – не подводит меня в моих предположениях Луцкий.

– Вам какой интерес?

– Аэропланы, – не сводит с меня пристального взгляда Николай… Ну, пусть будет так, как он хочет, Григорьевич. От меня не убудет.

– И что это значит?

– Это значит, что я тоже хочу принять посильное участие в их строительстве. И готов внести полагающуюся сумму в качестве пая…

Какое интересное предложение. Жаль, неосуществимое. Он же, как я понял, сейчас на Германию работает? Так что, увы, мимо, шпионы нам не нужны. А вот насчёт покупки моторов без посредников прямо с завода, об этом можно и нужно поговорить. Глядишь и срастётся что-нибудь.

Глава 19

С Луцким договорились так. Николай Григорьевич поставляет нам моторы Даймлера со всем навесным оборудованием по отпускной цене завода Лесснера здесь, в Питере. В договорённость входят коробки передач, электрика с аккумуляторами и оптика. Зачем мне всё это дополнительное оборудование нужно? Пригодится!

А что взамен? А взамен решили так. Вернётся инженер в Россию, и тогда милости просим на наше предприятие. В качестве кого? А хоть кого. Можно инженером-конструктором, работы впереди ого-го сколько. А можно и в пайщики войти. Если, конечно, поставку моторов из-за границы наладит, как договаривались. В общем, пока он там, мы по разные стороны находимся. Так что пусть сам решает, как ему дальше жить. И где.

Гарантом выступил Изотов Константин Романович, государев порученец, жандармский полковник, с недавнего времени очень пристально приглядывающий за каждым моим шагом и записывающий чуть ли не каждый мой чих в свой специальный блокнотик. И ладно. Лишь бы на пользу делу шло.

Дальше – больше. Тянуть кота за все подробности не стал и с ходу переманил на своё производство Густава Тринклера. К сожалению, все другие известные мне изобретатели в настоящее время были слишком молоды, а кое-кто из них вообще успел отличиться и уже находился в ссылке.

Мне повезло, Густава Васильевича в самом буквальном смысле сняли с поезда. Он окончательно рассорился с нынешним директором Путиловского завода и собрался ехать в Германию. Что же, вполне его понимаю. Но не одобряю. Мне умные и толковые люди нужны, а они все, это я про Луцкого сейчас, за границу уматывают.

Разговаривал с ним там же, на вокзале, почти рядом с поездом. По крайней мере, из окна ресторана перрон и поезд, когда его снующие туда-сюда пассажиры не загораживали, прекрасно просматривался. Перед разговором пришлось поспорить с Изотовым, ну не верилось полковнику, что сумею я отговорить от отъезда нашего вероятного кандидата на ещё одну инженерную должность. С трудом, но удалось настоять на своём. Правда, господин полковник обещал держаться неподалёку и в случае чего прийти на помощь. Почему? А рассказал я ему произошедшую с изобретателем историю. Так, как я её помнил.

– Обычное дело, – вздохнул Константин Романович. – Только зачем он вам такой, если при первых же трудностях сдался?

– А у меня других нет, – вздохнул. – Кадров не хватает. Слышал я, что Тринклер очень толковый инженер, так что грешно будет упускать подобного специалиста. Пусть лучше у меня работает, чем у немцев…

– Не любите немцев? – с интересом глянул на меня Изотов. – Позвольте узнать, почему?

– А я не только немцев, я всех европейцев терпеть не могу. Они же враги нам, русским и России. В глаза улыбаются, а за спиной камень наготове держат. Расслабимся, поверим им, отвернёмся и получим с размаху по голове!

– Интересно вы мыслите, Николай Дмитриевич, – после коротенькой паузы подытожил Изотов. – Тогда сделаем так. Я приглашу вашего якобы толкового инженера на разговор, а дальше уже вы вступите в дело.

– Зачем так усложнять? – удивился. – Я и сам могу пригласить.

– Уж не обессудьте, но вряд ли убегающий от проблем за границу человек согласится на разговор с никому не известным юношей, – озвучил очевидный факт Изотов. – Так что уж лучше я, с вашего разрешения.

А и впрямь, лично я бы не стал разговаривать абы с кем. Что-то я увлёкся, забыл, что нахожусь в столь молодом возрасте. Так что прав господин полковник, абсолютно и безоговорочно. Тем более авторитет у жандармского управления ого-го какой, попробуй кому-то из них отказать в разговоре.

В общем, выработали тактику и стратегию сманивания беглого инженера в нашу развивающуюся компанию. Не скажу, что получилось это у меня легко, но справился. Не без помощи порученца, конечно.

Заняли столик в ресторане, заказали по стакану чая. Мне сладкого, а Тринклеру, по-моему, всё равно было. Ну и ему, значит, сладкого.

– Для мозга полезно, – объяснил ему свой выбор. – Глюкоза весьма способствует умственной деятельности, знаете ли.

Тянуть с разговором в ожидании заказа не стал, слишком мало у нас времени до отправления поезда осталось.

Сразу пошёл с козырей, сыграл на обиде и уязвлённом самолюбии изобретателя. Уговаривал его остаться, сманивал рассказом о своём собственном производстве самолётов, не зависящим ни от какого Самсонова. Тринклер, само собой, усомнился в правдивости моих слов, потому что видел перед собой не аристократа, а зелёного юношу, молоденького юнкера. И то, что я представился честь по чести, никакой роли в данный момент не играло.

Неужели из-за такого пустяка спор проиграю и, более того, останусь без дипломированного инженера? Ни за что! Пора вводить в бой тяжёлую артиллерию. Обернулся, кивком головы подозвал к нашему столику государева порученца.

– Да, Николай Дмитриевич? – наклоняется к нам полковник.

– Константин Романович, молодой человек не верит в серьёзность моих слов. Подтвердите, прошу, мои полномочия, – прошу офицера.

Офицер подтвердил…

И уселся на свободный стул, глянул на официанта, а тот уже с поклоном ему чай в серебряном подстаканнике на подносе протягивает, а второй поверхность стола накрахмаленным полотенцем натирает до блеска.

Изотов ленивым движением руки отправил обоих прочь, на протёртую столешницу положил свою фуражку с бирюзовой тульей, одёрнул треугольные обшлага кавалерийского кителя. Тоненько прозвенели накаблучные винтовые шпоры, столкнувшись друг с другом.

Представляю прекрасно, как эта картина со стороны выглядит. Юнкер, почти мальчишка, и целый полковник, государев порученец, жандарм. То-то Тринклер сидит тихо, спинку выпрямил, словно кол проглотил, глаза выпучил, опасается не то что слово лишнее произнести, а вздохнуть лишний раз боится. А ведь только что хорохорился, доказывал мне свою значимость и объяснял всю полезность своего непризнанного изобретения. Хорошо ещё, на судьбу не жаловался и на Самсонова, мол, этот «нехороший человек» молодого инженера загнобил.

А я ещё и газетку с моим портретом на первой странице якобы ненароком на стол положил. Как я и рассчитывал, Тринклер тут же обратил на газету своё внимание. Сначала бросил беглый рассеянный взгляд, потом сообразил, что именно он увидел, и вгляделся более пристально. Подхватывать со стола не стал, но всё-таки не удержался, уточнил:

– Скажите, ведь это о вас тут пишут?

– Где? – сделал удивлённое выражение лица. – Ах, это. Да, обо мне.

Такой вот я весь из себя скромный молодой человек.

– Понимаете, государь лично заинтересован в том, чтобы мы, – я специально выделил это «мы», вроде бы как Тринклер уже согласился сотрудничать, – как можно быстрее начали строить свои самолёты. Распорядился выделить производственные мощности. Я бы даже сказал, что получил неограниченное финансирование на свои проекты, но боюсь сглазить.

Чем ещё можно заинтересовать? Окладом, конечно. Ну я и заинтересовал…

– Как-то всё это слишком сказочно звучит, чтобы быть правдой, – всё ещё хмурится сомневающийся Тринклер. – Зачем его императорскому величеству столько аэропланов?

А времени до отправления поезда совсем не осталось! И Густав Васильевич молчит, согласия не даёт, всё раздумывает. Дежурный по вокзалу уже в колокол отправление бьёт! Да решайся же ты уже! А сам отвечаю спокойно, словно никуда не тороплюсь. Ещё и чаёк маленькими глоточками пью.

– Самолётов, – поправил Густава Васильевича. – Привыкайте к новому, к русскому, названию сразу. А зачем ему столько, вы узнаете, когда к работе приступите.

Окончательно сломал сопротивление и разрушил последние сомнения, когда клятвенно пообещал помочь с продвижением его собственного мотора, но с одним непреложным условием – я помогаю довести двигатель до ума. И я уже знаю, куда мы новый движок будем ставить.

– Хорошо, я согласен, – наконец-то с важным видом кивает Густав. Поворачивает голову в сторону окна, а там медленно проплывают вагоны уходящего поезда. Вскакивает на ноги и в панике восклицает: – Мои вещи!

– Да здесь ваши чемоданы, – успокаивает Тринклера Изотов. – Вон они у входа стоят.

Повернул голову не только инженер, но и я не выдержал, глянул в сторону входа. И точно, стоят там какие-то угловатые недоразумения, незаслуженно называемые здесь чемоданами. А чтобы этому явно фанерному, обтянутому клетчатой тканью, багажу не приделали «ноги», рядом замер в расслабленной позе унтер из местного жандармского полицейского управления. Заметил наши заинтересованные взгляды, переступил с ноги на ногу, на груди отражённым светом бликанула большая бляха. Полицейский тяжко вздохнул и выпрямился, принял позу стойкого оловянного солдатика. Понятно, почему так тяжко вздыхает. Через натёртое до блеска дверное стекло можно было разглядеть, как в это же время его напарник усердно проверяет в вокзальном буфете качество продуктов методом проб…

* * *

Испытания нового самолёта проводил на лётном поле воздухоплавательного парка. Фюзеляж поместили в деревянный контейнер и надёжно закрепили. Туда же определили крылья. Перевозили ценный и дорогостоящий (по расчётам бухгалтерии только затраты на строительство самолёта составили почти двадцать пять тысяч рублей) груз по железной дороге до станции спецпоездом прямо из завода до платформы. Там контейнер перегрузили на два автомобиля, надёжно скреплённых жёсткой сцепкой кузов к кузову, и тихим ходом доставили к арендованному ангару. Разгружали возле ворот с помощью того же крана.

Но ангаром это деревянный сарай я бы не стал называть. Сарай, он и есть сарай, только большой. И ворота широкие, как раз крылья должны пройти. Не я договаривался насчёт аренды этого сооружения, Паньшин постарался. Надеюсь, не слишком дорого он казне обойдётся.

Нет, нужно обязательно что-то своё сооружать. Если новый аппарат меня не подведёт, и задачу, поставленную государем, удастся выполнить, то я обязательно вернусь к идее постройки собственного завода по производству самолётов. Пусть даже под патронажем императора, это не страшно, так оно лучше и проще будет…

Местный персонал, как водится, любопытничал, курсанты-офицеры Учебного воздухоплавательного парка тоже набежали, по молодости лет шуточки отпускать принялись. Но, нужно отдать им должное, сразу же опознали и меня, и Паньшина, поэтому шуточки отставили и принялись помогать со всем своим усердием. Но, честно сказать, больше мешали. Пришлось его высокоблагородию полковнику Изотову навести порядок и отогнать прочь от объекта посторонних.

Жандармского офицера не то чтобы побаивались, но опасались. И недолюбливали, это хорошо было видно. Настоятельную просьбу отойти и не мешаться под ногами нехотя выполнили, но при этом начали бросать в нашу сторону презрительные взгляды. Мол, с охранкой работаем…

– Где начальник Учебного парка? – привычно проигнорировал и недовольство толпы, и презрительные взгляды Изотов.

– Ваше высокопревосходительство, – приложил руку к фуражке подошедший буквально через несколько минут стройный офицер, беглым, но цепким взглядом пробежался по нам и стоящему на колёсах фюзеляжу без крыльев, машинально, а, может, и нарочно, прикоснулся пальцами к нагрудному знаку воздухоплавательных частей. Вновь посмотрел на жандармского полковника. – Чем обязан?

– Ваше высокопревосходительство, – отзеркалил приветствие Изотов. – Александр Матвеевич, почему курсанты не на занятиях?

– Они как раз на занятиях и находятся, – подполковник оглядел собравшихся вокруг и моментально замолчавших офицеров. – По плану у нас тут практические занятия на лётном поле.

– Да? – вроде бы как удивился жандарм. – Мешать нам, именно это вы называете практическими занятиями? Прикажите немедленно очистить площадку!

Начальник парка спорить не стал, козырять на этот раз не козырнул, но огладил ладонью свою роскошную бороду и молча развернулся. Ещё раз оглядел собравшихся, и офицеры тут же вняли молчаливому приказу и рассосались по сторонам, словно никого и не было.

– Больше вам никто своим вниманием докучать не будет, – начальник парка удалился вслед за своими курсантами.

– Что замерли? Работаем! – обернулся к нам Изотов. А сам с непонятным выражением на лице проводил взглядом удаляющегося прочь начальника парка…

Кованько ошибся. Буквально на второй день испытаний нового самолёта к нам обратились первые желающие научиться управлять такой техникой. Но это будет потом, а пока мы ставим крылья на место, проверяем надёжность соединений, работу органов управления, делаем пробные запуски и тестируем работу мотора.

То и дело кошусь на небо, фиксирую образование облаков и отмечаю направление ветра. Это у меня, да и не только у меня, а у всех лётчиков вообще в привычку вошло ещё с курсантских времён.

Затем плотный обед тут же у самолёта, и я занимаю место в пилотской кабине, где первым делом накидываю привязные ремни. Правда, перед этим совместными усилиями разворачиваем самолёт носом в поле. Так выкатываться будет проще. Ну и за хвостом нет никаких строений. И ещё один момент. Достал из контейнера свои вещи, распаковал тюк с лётной формой и тут же переоделся в свой старый комбинезон. Оглядел выпучивших от удивления глаза соратников и довольно улыбнулся. Уже не зря день прошёл. С таких мелочей и зарождаются традиции.

Мои соратники недоумевают, но выполняют команду, дружными усилиями ставят машину носом в поле. Изотов чуть в стороне держится, выглаженный чистый мундир опасается испачкать, вид делает, что ему всё давно известно и понятно. А вот Тринклер не выдерживает, ему на правах старшего можно разные вопросы задавать.

– Николай Дмитриевич, а для чего мы так сделали?

– Ветер куда дует, Густав Васильевич? – отвечаю вопросом на вопрос. Ну а что? Пусть думает, а не получает готовые ответы.

– Куда? – в первый момент недоумевает Тринклер. Потом соображает, и ясная довольная улыбка озаряет самым чудесным образом его длинное лицо. – Я понял! Пыль!

– Конечно, – улыбаюсь в ответ и краем глаза вижу, как довольно щурится полковник. Похоже, тоже сообразил, что к чему.

Про взлёт против ветра пока говорить не нужно, рано ещё…

Во второй кабине мешок с песком заменяет мне пассажира. Начинать буду с руления, с пробежек. Потом коротенькие подлёты, ну а потом и… Потом будет потом, чтобы не сглазить. Сейчас лучше промолчать и не загадывать ничего. Есть такая примета…

Запуск у нас ручной, от воздушного и электрического стартёров пришлось отказаться. Это лишний вес, и с существующими сейчас моторами подобную роскошь мы себе позволить не можем. Мы и так вынужденно используем автомобильные моторы с редукторами вместо ротативных и лёгких «Гномов». Да и нет пока ещё этих «Гномов» в реальности, вроде бы эти моторы только-только начинают придумывать. И охлаждение у нас водяное, а не воздушное, поэтому и считаем каждый килограмм.

Тринклер проворачивает винт раз, другой, отступает на шаг и кричит во весь голос первую заранее выученную команду:

– Контакт!

– Есть контакт! – тут же отвечаю. Уже открыт топливный кран и включено зажигание проворотом рукоятки магнето. Рука привычно ложится на рычаг управления газом, пальцы сжимаются вокруг округлой рукояти.

– От винта! – надрывает голос Густав, дисциплинированно шагает вперёд и двумя руками рывком проворачивает пропеллер.

Прогретый и хорошо отрегулированный мотор схватывается сразу, без чихов и всяких там обратных вспышек. Из выхлопных патрубков выбрасывается клуб синего дыма, масло и бензин ещё того качества, и движок начинает ровно тарахтеть. Пропеллер жадно загребает лопастями воздух и отбрасывает его назад, самолёт начинает подрагивать, он ёрзает на месте, упирается колёсами в колодки, чуть ли не подпрыгивает от нетерпения, так ему хочется движения!

Вижу, как буквально все находящиеся сейчас на лётном поле люди обернулись на звук работающего двигателя.

Вслушиваюсь в работу мотора и контролирую, стоят ли на нуле стрелки приборов. Ещё раз проверяю работу рулей, хуже не будет, да и положено так. Тринклер, а мы с ним подробно изучили процесс подготовки самолёта к полёту, уже успел отбежать за законцовку крыла и сейчас старательно показывает мне ладонью отклонение стабилизатора и руля направления. Элероны я и сам отлично вижу. Стоит только задрать голову и вот они, прямо у меня над головой находятся.

Поднимаю вверх ладонь, помощники из мастеровых тут же вытягивают за тросы упорные колодки из-под колёс. Густав внимательным взглядом следит за ними, и как только те оттаскивают колодки в стороны, тут же заученным движением подносит руку к матерчатому подобию шлемофона и резким движением выбрасывает её вперёд. Разрешает мне движение и указывает направление руления. Ну и что, что я и сам отлично вижу, куда мне рулить! Просто так положено и нужно с самого первого раза начинать привыкать к дисциплине. Расхожей в моём мире фразы «Там, где начинается авиация, там заканчивается порядок» здесь не должно быть!

Самолёт хоть и радуется свободе, но с места не трогается, тяги не хватает. На грунте сопротивление качению совсем другое, чем на искусственной твёрдой поверхности лётного поля. Тут приходится аккуратно увеличивать обороты, чтобы двинуться вперёд.

Не забываю оглянуться. Очень уж мне самому интересно, сколько пыли за мной поднимется? Ишь, какое серое облако клубится! И я ещё чуть-чуть толкаю вперёд рычаг управления газом.

Наконец-то сдвинулись с места. Колёса выскакивают из продавленной ими же ямки, самолёт слегка подпрыгивает, покачивается на дутиках и мягко катится вперёд, набирает скорость. Сразу же убираю газ, замедляемся, машу рукой сопровождающим самолёт Густаву с помощниками, сжимаю кулак с отставленным вверх большим пальцем, и они прекращают бежать, тут же и останавливаются.

Пыли за нами на рулении становится всё меньше и меньше, медленно катимся вперёд. Поле пусть и утоптанное, но для нас неровное, схожее своей волнистой поверхностью со стиральной доской. И дутики с подпружиненными стойками здесь не очень помогают. Стоит лишь немного увеличить скорость, как зубы начинают выбивать чечётку от тряски. Сжимай их, не сжимай, а всё равно то и дело лязгают при особо высоком подпрыгивании. И никуда не денешься, другого лётного поля поблизости нет, а увеличивать скорость руления приходится. Вот сейчас и проверим, как наша система подачи топлива работает, не накроется ли она медным тазом от тряски и вибрации?

Докатился потихонечку до конца поля, развернулся плавным разворотом. Пыли, как я и говорил, было мало, так что назад возвращался в почти комфортных условиях. Даже те её крохи, что ещё витали в воздухе, успели осесть на землю. А вот тряска никуда не делась. Чем дольше рулил, тем увереннее себя чувствовал в кабине. Уже начал привыкать к ручке, к педалям, даже слегка увеличил обороты и приподнял хвост самолёта. Так, ненамного, оторвал задний костыль от земли, и достаточно. Кстати, тряска сразу уменьшилась, и вибрация почти пропала. Но зато подпрыгивания стали выше и продолжительнее, что ли? До зависания в воздухе дело ещё не дошло, но ещё немного и здравствуй, свободный полёт! Заодно проверил, как машина слушается рулей. Поработал педалями, пошевелил элеронами. Ну а про рули высоты я уже знаю, что они отлично и эффективно работают, только что поднятый хвост тому подтверждением!

На скорости и поле быстрее закончилось, пришлось сбрасывать обороты до минимальных и докатываться по инерции до нашей площадки. На заключительном десятке метров взял чуть в сторону, чтобы с ходу развернуться на обратный курс. За счёт этого самолёт окончательно потерял скорость в процессе разворота и остановился, не завершив манёвр.

Перекрыл подачу топлива, повернул рукоять зажигания и заглушил мотор. Какое-то мгновение посидел в кабине, проживая заново и анализируя поведение машины в эти считанные минуты руления.

– Ну как? – набежали соратники, загомонили одновременно.

Но общий смысл вопросов один и тот же – всё ли в порядке? Да не со мной, с самолётом! Видно же, что я цел и невредим. Подумаешь, прокатился туда-сюда…

Выдохнул, улыбнулся всем одновременно и никому в частности, снова поднял большой палец вверх, выбрался из кабины и спрыгнул на землю. И только тогда чётко ответил:

– Пока всё отлично. Готовимся к первому полёту!

– Есть готовить самолёт к полёту! – удивительно непривычно и по-военному чётко отчеканил неимоверно серьёзный Густав Васильевич.

А Константин Романович, незаметно подобравшийся со спины, спросил:

– А не торопитесь ли вы, Николай Дмитриевич? Вы же про подлёты говорили, насколько я помню?

– Ничуть, – развернулся лицом к собеседнику. – Погода отличная, грех такую упускать. Самолёт на рулении показал себя самым замечательным образом. Он превосходно слушается рулей, мотор работает без сбоев. И сам я прекрасно себя чувствую. Так что нет, не тороплюсь. Уверен, что обойдёмся без подлётов.

Ну а что? Это проверенный самолёт!

– Вам решать, – согласился полковник. Зачем тогда спрашивал? Хотел, чтобы мои слова все окружающие услышали? И тем самым чётко обозначил свою и мою позиции? Случись что, и он ни при чём? Да, наверное, так и есть. И что? Винить за эту подстраховку полковника нельзя. Тут каждому своё, а ему, если не дай бог что, перед государем ответ держать…

– Константин Романович, прошу вас, проследите за тем, чтобы поле для взлёта и посадки оставалось свободным. А то, посмотрите, уже появилась любопытная парочка, которая не нашла ничего умнее, чем расположиться почти по центру.

– Не беспокойтесь, Николай Дмитриевич, сейчас всё сделаю, – полковник поправил фуражку, натянул её поглубже и быстрым шагом пошёл в сторону нарушителей, придерживая на ходу рукой шашку.

А я полез на рабочее место. Ремни застегнул, поёрзал на подушке сиденья, привычно пожалел, что не успели к началу испытаний парашют дошить, и начал готовиться к полёту…

Запуск! Колодки убраны, Тринклер даёт отмашку на руление, вижу, как волнуется инженер, и я сам тоже… Да ничего не тоже, нет у меня никакого волнения, уверен я в себе и в машине!

Короткий взгляд на поле, нарушителей на нём уже нет, полковник на краю стоит, одинокий ориентир собой изображает. За ним большая толпа курсантов Учебного парка. Их и на рулении много набежало, а тут, такое впечатление, что вообще все учащиеся и служащие парка сбежались. Понятно, Изотов о первом пробном полёте рассказал. Что же, секрета в этом никакого нет, зато ходить и бегать по полю не будут. А смотреть пусть смотрят.

Ветер? Не поменялся. Облачность? Слабая кучевая, ничего страшного. Мотор? Обороты устойчивые, движок работает ровно, без перебоев. Стрелки приборов на нуле, за исключением показаний тахометра. С Богом! Поехали!

Рычаг управления двигателем, сокращённо РУД, вперёд до упора, ручку от себя, педали пока держу в нейтральном положении. Эх, как без тормозов тяжко! А всё забота о весе виновата. Уже и тормозные барабаны выточили, и колодки сделали, и сам механизм полностью собрали, и даже работу проверили. И, более того, Паньшин в патентное бюро заявки подал. Пусть там сами разбираются, что уже запатентовано, а что нет. И решили пока без них обойтись, без тормозов то есть. Посчитали максимальный взлётный вес с полной заправкой, с двумя пилотами, с бомбовой нагрузкой на четырёх пилонах и прослезились. Не потянем в жаркой, а работать нам предстоит в пустынной и, даже более того, в горной местности, такого веса…

Разбег очень короткий, показалось – только что толкнул рукоятку газа вперёд, а уже основные стойки от земли оторвались!

Разгоняюсь, потихонечку ручку управления отдаю от себя, продолжаю держаться на высоте около метра какое-то время. Самолёт становится устойчивее, уже не делает попыток завалиться на какое-нибудь крыло, перестаёт рыскать по курсу, идёт ровно. Можно чуть-чуть прибрать и обороты. Немного, на комариный… Волос…

Впереди здание какого-то склада, именно напротив него я разворачивался. И оно всё ближе и ближе. Ладно, пока полёт нормальный, можно и повыше залезть. РУД вперёд, ручку на себя…

Нет, не так. Какое там «ручку на себя»! Это слишком сильно сказано. Просто чуть ослабил руку, и самолёт сам вверх полез. Пять метров, десять, пятнадцать. Показания высотомера сверяю со своими собственными навыками. Они у меня на таких высотах больше метра ошибки не дают.

Промелькнул и ушёл под капот сарай, впереди железка со столбами. На всякий случай лезу ещё выше, метров до тридцати. И за железку ни ногой! Плавно, очень плавным пологим разворотом возвращаюсь на обратный курс. Проплывает подо мной железнодорожная платформа, немногочисленные пассажиры задирают головы на необычный здесь рокот авиационного мотора и провожают глазами необычную птицу.

Заход с прямой, и посадка с ходу. Мудрить и что-то придумывать ещё не стал. Всё уже отработано когда-то до мелочей. Но и расслабляться нельзя. Пусть самолёт управляется отлично, рулей слушается тоже на «пять», но в авиации мелочей не бывает, поэтому никакой расслабленности до полной остановки мотора!

Снижение сразу после прохода сарая, касание земли в центре лётного поля и пробег. На грунте и тормозов не нужно, так что, может, и зря я сетовал на их отсутствие? Пробежал совсем немного, потерял скорость, и дальше даже пришлось подгазовывать, чтобы до своей стоянки докатиться.

На месте! Выключил двигатель, откинулся на спинку сиденья, разжал пальцы на ручке управления и поднял большой палец вверх…

Глава 20

– Он и впрямь летает! – не сдерживает своего восторга Тринклер. А то всё сомневался, что у нас с первого раза что-то толковое получится.

Рассказывал мне как-то в порыве откровенности в самом начале нашей совместной с ним работы, что он и на Комендантскую дачу не ездил, авиашоу на ипподроме не смотрел. Над своим изобретением всё работал и, как оказалось, впустую. А вот самолёт в небе над городом видел. Но это всё далеко было, и подробности он не рассмотрел. Силуэт необычный, и всё. И даже тарахтения мотора не слышал. Потом самолёт упал, и смотреть оказалось уже не на что…

– Летает, летает, – вылезаю из самолёта, спрыгиваю на землю, стягиваю шлем с головы и тут же откидываюсь назад, опираюсь спиной на прохладный борт фюзеляжа.

«А хорошо, что у нас рядный мотор стоит, не ротативный, а то была бы сейчас вся спина в масле», – успел ещё подумать.

Это у нас охлаждение принудительное, водяное, а там мотор вокруг колена вращается, из-за центробежной силы масло на стенках цилиндров не задерживается, стекает. Потому и ресурс у них такой небольшой. Для улучшения смазки и повышения этого самого ресурса масло в бензин добавляют, так оно эффективнее получается. Вот только масло касторовое, а оно не горит, выбрасывается наружу вместе с выхлопом. И весь борт в масле…

А дальше, пока ещё есть возможность, и не набежали помощники с расспросами, просто на мгновение расслабился, постарался ни о чём не думать. Шутка ли, первый взлёт и первый полёт на только что построенном аппарате. Бодрит необычайно, по нервам до сих пор как будто слабые электрические разряды бегают…

Недолго длилось моё спокойствие, даже отдышаться не успел. Набежали не только мои помощники, но и персонал парка, не обращая никакого внимания на мои возмущённые вопли, тут же подхватили на руки и подбрасывать в воздух принялись. Восторг свой проявляют. Но зачем на мне-то?

– Господа, господа, только не уроните! – ору в притворном ужасе. Подыгрываю этим энтузиастам-воздухоплавателям.

Но, честно скажу, приятного в этом подбрасывании мало и, что самое поганое, от меня лично в этом действе ничего не зависит. Только что с неба спустился, а они меня туда обратно норовят закинуть. И без парашюта! До чего же высоко подлетаю. И опасение некоторое присутствует, а ну как не поймают? Или не удержат и уронят? А мне в последнее время, да что там в последнее, мне вообще не нравится о землю шмякаться.

– Да он высоты боится! – под общий смех резюмировал кто-то из толпы этих фанатов-любителей аэронавтики.

И меня тут же поставили на ноги. Правда, постарались сделать это по возможности осторожно. В общем, те, кто не испытывал на себе ничего подобного, сказали бы, что я отделался лёгким внутренним испугом. Побывали бы на моём месте, так посмотрел бы я на них…

– Разойдитесь, разойдитесь, – монотонно-привычно бормочет Изотов. Нарезает вокруг меня расширяющиеся круги вместе с несколькими своими подчинёнными, отодвигает восторженную толпу дальше и дальше от нашего аппарата. Спаситель! Золотой человек!

– Самолёт в сарай закатываем, – первым делом озаботился о сохранности нашей техники. А то сердце кровью обливается, когда вижу перед собой любопытных, тянущих свои хваткие ручонки к нашей новой технике. – Пусть лучше идут шары свои лапают.

– Уф, Николай Дмитриевич, как-то это у вас двусмысленно прозвучало, не находите? – хмыкнул Изотов.

Я что, вслух это сказал? И офицеры из местной школы, то есть учебного парка вон как на меня уставились. Пока ещё не поняли, что именно я сказал, но уже что-то почувствовали, какое-то несоответствие.

– Руки! – стараюсь, чтобы голос у меня звучал как командный, а сам давлюсь от смеха. – Руки от самолёта прочь, а то залапаете, и он летать не будет. Вон шары свои воздухоплавательные трогайте сколько хотите!

На руках закатили самолёт в сарай, ангаром у меня язык не поворачивается его называть, ворота оставили открытыми и приступили к послеполётному осмотру и обслуживанию.

– На сегодня полётов больше не будет, – проинформировал свою команду. – Продолжим испытания завтра с утра. Если погода будет подходящей.

Жандармы остались охранять сарай, мы же вернулись на завод. Составили коротенький отчёт и вручили его Изотову. Полковник сразу же уехал в Гатчину на доклад, причём для поездки воспользовался нашим легковым автомобилем. А мы, каждый своим ходом, разошлись по домам до завтра.

На извозчике добрался до Невского, остановились прямо напротив парадной. Рассчитался за проезд, вылез из коляски на брусчатку мостовой. Поднялся на этаж и был с ходу атакован Лизонькой. Здравствуйте, соскучилась мелкая по общению! Приехали! Мне бы сейчас на кровать завалиться и до утра глаз не открывать, а теперь хочешь не хочешь, а придётся развлекать сестричку.

Кстати, мачеха в талии заметно округлилась. Похоже, в семействе намечается пополнение. Отец вокруг молодой супруги круги нарезает, буквально на руках носит и в рот заглядывает, любые её желания, словно рыбка золотая, тут же исполняет. Со мной поздоровался, мимоходом о здоровье поинтересовался и снова всё своё внимание жене уделяет. О делах ни слова, как будто бы его ничего не интересует. Понятно всё с ним…

Кстати, а ведь с мачехой у меня сейчас вполне нормальные отношения. Не могу сказать, что душевные, но прежней видимой неприязни в них нет и в помине. Всё изменилось после моего выздоровления. Думаю, это наша авария на неё так повлияла.

Похоже, уверилась женщина, что ей отныне можно жить спокойно. С таким образом жизни я рано или поздно сам угроблюсь. Ну и зачем тогда себе, любимой, нервы трепать?

– Братик, а можно мне с картинками поиграть? – Лизонька сидит у меня на коленях и задирает головку вверх, старается заглянуть в глаза.

– Конечно, можно, – улыбаюсь девочке и спохватываюсь: – А какие картинки?

– Сейчас покажу, – сестрёнка спрыгивает с колен и уносится прочь из моей комнаты. Ненадолго, впрочем. Очень скоро возвращается и приносит в руках небольшую картонную коробку. – Вот, смотри!

Подхватываю Лизу, придерживаю рукой. Второй коробку ставлю на стол.

– Смотри, какие красивые картинки! – тянет ручонки внутрь коробки девочка.

– Да, красивые, – тихо соглашаюсь и перебираю картонки вместе с девочкой.

Это приглашения. И в коробке их очень много. Приглашения на бал, на ужин, на обед. Вижу даже приглашение на свидание от какой-то поклонницы. Наверняка в коробке ещё подобные имеются. А вот и открытка от Катанаевой. А я-то надеялся, что она от меня отстала…

И у меня проявляется вопрос – а почему мне никто не соизволил эти приглашения передать? Согласился бы я куда-то идти или нет, это другой вопрос. Нужно обязательно поговорить с… Кем? С мачехой? Только не с ней. Значит, с отцом!

* * *

На улицу вышел ранним утром, когда солнце ещё спало за горизонтом, когда полусонные дворники только-только начинали выползать из своих каморок, а вездесущие кошаки успешно прятались в тёмных тенях арок проходных дворов. Ни ветерка, воздух отсыревший и оттого густой и тягучий, им не дышать, его хлебать нужно.

Автомобиль меня уже поджидал у парадной. Первым делом открыл переднюю дверцу, приветственно кивнул шофёру. Именно что шофёру, а не шофэру, мне его так привычнее называть. В угоду высшему столичному обществу подражать иностранцам и коверкать свой язык подобным образом никак не хочу.

На сиденье поставил тяжёлую корзину с перекусом. Кухарка по моей просьбе нарезала горку бутербродов с мясом и колбасами, пока завтракал. И большую литровую бутыль утреннего парного молока выделила.

– Смотри, чтобы не опрокинулась, – настрожил нашего полусонного водителя. Тем самым заставил его зашевелиться и даже проявить инициативу, пододвинуть корзину поплотнее к спинке сиденья. – Аккуратно рули, резко не тормози.

Сам залез на заднее сиденье, потревожил там дремлющего Изотова и поздоровался:

– Утро доброе, Константин Романович! А Паньшин где?

– Доброе, – проснулся и выпрямился полковник, провёл ладонью по лицу, окончательно прогоняя дрёму. – Паньшин и сегодня не поедет. Говорит, дел очень много. Вы же новыми изобретениями его совсем загоняли. С его слов, он скоро жить в патентном бюро будет!

– Ну не поедет и не поедет, – не расстроился.

Скорее всего, не дела тому причиной, а нежелание напарника летать вообще.

После падения самолёта интерес Александра Карловича к небу значительно поубавился. Уверен, не обошлось тут без влияния Симы. Заметно было, что не по душе пришлись ей мужнины полёты. Да и ладно, не осуждаю, ведь бумажную работу тоже кому-то нужно делать. А небо явно не для нашего юриста…

– Завидую я вашей молодости, Николай Дмитриевич, – улыбается краем губ Изотов. – Уже успели отдохнуть и выспаться?

– Не завидуйте, ваше высокоблагородие, – улыбнулся в ответ. – Молодость быстро проходит. А отдохнуть и позавтракать успел.

– Вы правы. Только, к сожалению, проходит очень быстро, – посетовал полковник и деловито поинтересовался: – Какие на сегодня у нас планы?

– Летать, какие же ещё? – удивился вопросу, но тем не менее ответил подробно. – Осмотрим аппарат, проверим его на рулении, потом сделаем первый вылет. По его результатам будем думать о дальнейшей работе. Если всё пройдёт хорошо, а по-другому у нас и быть не может, то сегодня ещё нужно будет обязательно отметки на шкале указателя скорости поставить после пролёта контрольной дистанции. Я потому и поинтересовался насчёт Александра Карловича, это же он должен был сделать, риски наносить!

– Да это простое дело можно любому поручить, – легкомысленно посоветовал жандарм и тут же предложил своё решение проблемы: – Сам не возьмусь, не моё это дело, а вот кому-то из своих подчинённых приказать полететь с вами могу.

– Благодарю, сам справлюсь, – отказался от предложения и кивнул головой водителю: – Поехали.

Шофёр оглянулся на полковника, получил от него утвердительный кивок и только тогда запустил мотор. А я себе в уме пометочку сделал – обязательно сегодня же поговорить с водителем на эту тему. Не Изотов его нанимал, а мы с Паньшиным, и подчиняться он должен не ему, а нам! Моя молодость в этом случае ни на что не влияет.

– Доложили вчера государю? – поинтересовался у Изотова.

– Доложил, – подобрался офицер. – Его императорским величеством настоятельно рекомендовано не спешить с испытаниями, но и не медлить. Господа Вревский и Ионов нас уже давно с нетерпением ожидают.

– Так мы и не медлим, – внимательно слежу за дорогой. А то ещё выскочит сейчас откуда-нибудь из переулка экипаж с сонным извозчиком, и закончится наша поездка. – От техники всё будет зависеть и от погоды.

– Ну, погода пока радует, – поднял голову вверх Изотов и осмотрел небо над нами. – Ни единого облачка.

– Я бы не радовался преждевременно, осень всё-таки. А дождей давно не было.

– Тем более нужно торопиться.

– Поспешишь, людей насмешишь, – отмахнулся от собеседника. – Поверьте, тянуть не станем, можете не переживать. Сегодня отлетаем, если всё хорошо будет, то уже завтра можно пробовать практическое бомбометание. Надеюсь, площадка, которую мы с вами подобрали, охраняется всё это время?

– Да, конечно, – подтвердил полковник. – Вы уверены, что тем самым мы не привлечём к ней внимание? Может, всё-таки использовать для этого Лужский полигон?

– Константин Романович, вы опять за своё? Сколько раз спорили с вами на эту тему, вроде бы как пришли к согласию, не по одному разу все тонкости обговорили, и снова-здорово?

– Ну как два жандарма могут привлечь внимание к участку земли? И потом, мы ведь решили ссылаться на то, что место выделено под постройку небольшой фабрички, потому и огорожено заранее. Кому это может быть интересно? Да и нет там ни одной живой души в радиусе десяти вёрст. А в Луге, вы же и сами об этом прекрасно знаете, от иностранцев не протолкнуться. Они первым делом и самолёт новый срисуют, и бомбометание отметят. И тут же донесут эту новость своим хозяевам. Удержать в секрете не удастся, не надейтесь. Всё же лучше сделать так, как мы и решили.

– Да я и не надеюсь, – отмахнулся полковник. – Сам всё понимаю. Только это как-то необычно. Понимаете?

– Понимаю, – согласился. – Новое всегда необычно…

Почему сегодняшний день начинаем настолько рано? А чтобы на поле никто не мешал! Не понравилось мне вчерашнее столпотворение. Приходилось всё время за полем следить, чтобы вовремя среагировать на то и дело перебегающих туда-сюда воздухоплавателей. Вчера после позднего ужина поговорил с отцом, попросил его всё-таки разузнать насчёт возможности покупки земли под Пулковскими высотами. Если срастётся, будем оттуда летать.

Вот и парк. На поле тихо, лёгкая дымка над утоптанной травой дрожит, капли росы посверкивают, и ни одной живой души. Лишь вдалеке, у нашего сарая, наблюдаю какое-то шевеление. Подъезжаем ближе, и с удивлением различаю долговязую фигуру Тринклера. Ранняя пташка!

Заспанные жандармы докладывают Изотову о благополучном ночном дежурстве, слушаю их краем уха, а сам с Густавом здороваюсь:

– Доброе утро. И как это вы умудрились так рано приехать? Даже раньше меня.

– Так я никуда и не уезжал, – смущается инженер. – Я здесь ночевал, в этом сарае прямо под крылом самолёта.

– Не замёрзли? Ночи уже холодные?

– Ничего, я в углу чехлы старые нашёл, подстелил их. Знаете, давно так хорошо не спал, – проговорил Густав Васильевич. Повёл носом, принюхался и покосился на корзину в моих руках. – А это у вас что там?

– Это? – приподнял корзину. – Это мне кухарка перекус собрала. Чтобы было чем днём подкрепиться.

– А там не найдётся, чем мне сейчас подкрепиться? – с детской непосредственностью поинтересовался Тринклер.

– Найдётся, – улыбнулся и протянул ему корзину. – Разбирайтесь сами…

Пока инженер шуршал обёрточной бумагой и торопливо подъедал мои запасы, я распахнул створки дверей и обошёл вокруг самолёта, осматривая его со всех сторон. Мало ли что доложили ночные караульные? Лучше самому убедиться, что всё нормально. А то понадеялся уже один раз, так потом пришлось на вынужденную садиться.

– Да я уже всё осмотрел, Николай Дмитриевич, – порадовал меня Тринклер. – И масло проверил, и воду. И даже долил бензин в бак!

Густав Васильевич торопливо дожевал бутерброд, упаковал остатки и накрыл салфеткой. Осмотрел сарай, повертел в руках корзину:

– А куда её поставить? Боюсь, на полу её мыши погрызут.

– Тогда в машину на сиденье? – предложил.

Это хорошо, что инженер уже все технические предполётные процедуры провёл, но всё же…. Опять же контровку необходимо проверить. А то мало ли где резьбовые соединения отошли от вибрации? Всё-таки сделал я то, что давно задумывал, «придумал» гайки с ушками. Ну и параллельно с этим пришлось ещё и медные трубки для топливной системы начать вальцевать. От резиновых шлангов отказался, бывали случаи, когда при работающем моторе бензин в них начинал от тряски пениться, и появлялись перебои. И в тормозной системе медные трубки мне чуть позже пригодятся.

Закончил с осмотром, переоделся в лётное обмундирование, приказал выкатывать самолёт наружу. Сам слежу, чтобы обшивку крыльев при буксировке не повредили. Утро же раннее, солнце ещё не взошло, люди окончательно не проснулись.

Тишина стоит на поле, птички вдалеке еле слышно чирикают, городской шум не долетает, и даже паровозных гудков на железной дороге не слышно по раннему времени.

Залез в кабину, пристегнулся, уже привычно посетовал, что парашюта нет, и тут же забыл об этом. Пробежался взглядом по арматуре кабины, осмотрел скудную пока ещё приборную панель. Всё нормально!

Запустились. Была тишина и сплыла. Прогрел движок, погонял его на разных оборотах, на слух проверил работу. Поработал рулями, дал отмашку Тринклеру.

Убрали колодки из-под колёс, можно выруливать. Палец автоматически поискал на ручке управления кнопку переговорного устройства и закономерно её не нашёл. Что-то воспоминания накатили, захотелось в этот момент зажать тангенту и связаться с руководителем полётов, запросить разрешение на выруливание, послушать переговоры в эфире. М-да, нескоро мы ещё до этого дойдём. Но дойдём точно!

Перед тем, как поддать газку, огляделся по сторонам. Нужно же перед выруливанием убедиться, что никто не собирается мне под колёса прыгнуть?

Поле пустое, никого, можно в любом направлении взлетать. Ну, почти в любом. Налево нельзя, не успею высоту набрать, здание помешает. В общем, налево везде плохо…

Двинул вперёд рычаг управления оборотами, мотор басовито рыкнул, самолёт завибрировал всем корпусом, вздрогнул, подпрыгнул на месте, показалось даже, что от удовольствия махнул по-собачьи хвостом и радостно рванулся вперёд. И даже как-то неожиданно быстро покатился, так что пришлось тут же торопливо прибирать обороты, чтобы особо не разгоняться.

С ходу, со стоянки, взлетать не хочу, сначала немного по земле прокачусь, проверю технику на исправность после ночи. Одно дело визуальный осмотр, и совсем другое вот такая проверка на практике. Раз на молоке ожёгся, теперь на воду дуть буду.

Поле хоть и утоптанное, но до ровной поверхности искусственного покрытия ему ой как далеко. Пневматики, конечно, гасят какие-то неровности, но не все. Тряска через стойки передаётся на корпус, катимся, крыльями покачиваем и то подпрыгиваем, то в какую-нибудь впадину проваливаемся. Для воздухоплавателей это некритично, а для нас весьма неприятно, я вам скажу. Вчера день был сложный, на подобные мелочи внимания не обратил, а вот сегодня состояние лётного поля мне не нравится. Да ещё то и дело на пути попадаются глубокие колеи от колёс. То ли они тут на колясках разъезжали, то ли на телегах, очень уж следы узкие. Словно по шпалам скачем…

Прокатились недалеко, не захотелось больше зубами клацать на каждой кочке. Метров через сорок убрал обороты до малого газа, дождался, пока упадёт скорость, и плавно развернулся на девяносто градусов. Как раз на длинной оси поля и оказался. Ничего критичного в работе матчасти не заметил, буду взлетать!

Быстрый взгляд вперёд, на поле – чисто. Останавливаться не стал, сразу же плавным движением руки толкаю вперёд РУД, ручку управления от себя, и теперь всё внимание разбегу. Ох, как шустро запрыгали! Обороты максимальные, мотор ревёт, быстрый взгляд на приборную доску, дальше работу мотора контролирую на слух. Некогда отвлекаться, разбег короткий, самолёт поднимает хвост буквально через пятнадцать-двадцать метров. Ему сегодня легко, утро прохладное, воздух плотный, и в пассажирской кабине пусто. Мешок с песком остался в ангаре.

Ручка уже в нейтральном положении, просто придерживаю её легонечко пальцами. Скорость растёт, и самолёт перестаёт переваливаться с колеса на колесо, обретает устойчивость, идёт ровненько. И крыльями уже не машет, подобно подбитой чайке.

Подпрыгиваем упруго на очередной неровности, зависаем на мгновение в воздухе, валко покачиваем крыльями, и тут же опускаемся, колёса цепляют грунт – тук! Затрясло сильно, тут же от тряски под правой рукой внизу тоненько забренчал рычаг сброса бомб с внешних подвесок. Как будто крепления разболтались или тросовая проводка по борту шкрябнула.

А ведь вчера ничего похожего не было. Натяжка ослабла? После посадки нужно будет обязательно глянуть, что там с проводкой такое. И снова подпрыгиваем. И на этот раз уж точно летим! Басовитый рокот мотора сменяется на торжествующий, пропеллер весело тянет вперёд, под крыльями проносится истоптанная, изрезанная колёсами земля с кочковатыми пятнами пожухлой осенней травы, и плавно уходит вниз. Ручка управления становится тугой и перестаёт свободно болтаться. Тяну её на себя, даже не тяну, а слегка расслабляю мышцы руки, и самолёт тут же отзывается, вспухает, уходит вверх. Вертикальную скорость держу в пределах трёх метров, не больше. Но и этого на сегодняшний день больше чем достаточно. Насколько я знаю, за границей сейчас набирают высоту в основном за счёт кривизны земли. Нет пока нигде нормальных моторов, даже до авиационного «Гнома» ещё далеко. Летают на том, что есть, а есть лишь слёзы…

Метрах на тридцати ударило бы по глазам восходящее солнце, если бы не предусмотрел заранее такой момент. Прищурился, отвернулся в сторону. Кстати, а ведь наверняка можно в очки заказать затемнённые стёкла! И ещё одно – а почему бы в кабине не поставить козырьки от солнца? Или можно на боковые окна шторки повесить. Государь меня на юг отправляет, а там солнышко будет гораздо жарче…

Вот и граница поля. Промелькнула внизу редкая цепочка выставленного из жандармов оцепления, проплыло огромное величавое здание эллинга, ушла под капот ленточка железной дороги. Можно разворачиваться!

Метров сто высоты как раз и набрал к этому моменту. Выше пока не стал карабкаться, пошёл в горизонте по коробочке. Полёт нормальный, аппарат идёт ровно, ручку туда-сюда таскать не нужно. Второй разворот, третий…

Выполнил заход на посадку со снижением по визуальной глиссаде, но приземляться не стал, перед касанием толкнул вперёд РУД и ушёл на второй круг. Ещё успел засуетившемуся Тринклеру большой палец в боковое окошко показать. Надеюсь, если не он, то кто-нибудь ещё успел заметить мой успокаивающий жест. Нечего бегать и суетиться, у меня всё нормально! Поправил блокнот, в который я все режимы записывал, отмечал высоты и приблизительные скорости с оборотами мотора. Зачем? Так уже пора первую «Инструкцию по лётной эксплуатации самолёта» составлять!

Набрал ту же высоту, выше позже полезу, заложил левый вираж с небольшим креном. Визуально градусов десять-пятнадцать, если по горизонту смотреть. Потом вывод, и сразу же вираж вправо. Скорость небольшая, это да, но оттого и радиус разворота тоже невеликий. Поэтому времени это много не заняло. Раз, два и уже крутнулся на триста шестьдесят, как говорят, «на пятке». Сделал необходимые записи в блокнот. Дальше можно и увеличить крены, что и проделал. И снова потянулся за карандашом.

Потом пошли обязательные змейка, горка, снижение и набор с разной скороподъёмностью. На этих простейших фигурах пилотажа решил пока остановиться, остальное буду делать там, где любопытных глаз нет. Да и, пожалуй, на сегодня достаточно. Всё, что мне было нужно, я выполнил. Конструкция планера известная, проверена временем и войнами. Мотор вот только свой, ну да это ещё одна причина беречь ресурс. Сейчас заберусь повыше, посмотрю, как он себя на высоте поведёт.

Так называемую высотность проверю и мотора, и топливной системы. Про охлаждение промолчу, про это или чуть позже, или вообще зимой говорить нужно. А пока за бортом тепло, осень радует погодой и солнечными деньками, воздух днём прогревается до плюс двадцати. Так что, на сколько бы я вверх ни забрался, а минусовых температур мне не видать. Почему? Каждый километр высоты «съедает» шесть с половиной градусов тепла. Вот и считайте, сколько километров высоты по сегодняшним условиям набрать нужно, чтобы за бортом минус поймать?

Встал в круг над парком, пошёл с набором высоты по коробочке. Залез на километр, полёт нормальный. Самолёт ведёт себя отлично, рулей слушается хорошо, управляемости не теряет ни на процент. И мотор поёт свою монотонную песню уверенно. Можно и повыше вскарабкаться…

Есть два километра! Поле подо мной на салфетку похоже, ангары и эллинг на кубики, узкой тонюсенькой ниткой железка вьётся. На востоке город во всей своей утренней красе раскинулся. Купола церквей на солнце золотом отсверкивают, печные трубы, словно паровозы, повсеместно чёрным дымом исходят. Даже вроде бы как Неву с заливом сумел в утреннем тумане разглядеть! Но тут не уверен, сливается земля с небом на краю видимости. Туман же, говорю. Вот чуть позже земля прогреется, и туман разойдётся, исчезнет, словно его и не было. И видимость наладится. Хотя вряд ли. Вместо тумана от прогрева дымка появится, и видимость лишь ненамного лучше станет…

Выше не полез, ни к чему пока. Мотор на этой высоте работает ровно и устойчиво, поведение и управляемость самолёта никаких нареканий не вызывает. О чём я в блокнотик и записал. Можно снижаться…

Глава 21

Обороты на малый газ, ручку даже не трогал – самолёт сам нос опустил и вниз заскользил. Мне лишь остаётся направление этого снижения выбирать и в нужный момент подворачивать на требуемый курс. Так с ходу и сел. На пробеге заглушил двигатель, перекрыл подачу топлива, выключил зажигание. По инерции докатился до нашего ангара и даже развернулся на сто восемьдесят. Остановился. Помощники тут же подбежали, колодки под колёса пихнули. Ну и курсанты местной школы уже тут как тут, не протолкнуться у самолёта. И куда только жандармы смотрят?

Тринклер поддержал за руку, помог с крыла на землю спуститься. Ничего на это говорить не стал, да и куда мне самому в этакой тесноте было спрыгивать?

– Константин Романович, почему у самолёта столько посторонних? – выговаривал чуть позже Изотову.

– Да какие же это посторонние? – удивился полковник. – Все офицеры, к тому же слушатели Воздухоплавательной школы!

– Вот именно что слушатели школы, а не наши с вами подчинённые, – разозлился на подобное головотяпство со стороны жандарма. Сколько ни говорю с ним про бдительность, а всё бесполезно.

– Вот, Николай Дмитриевич, сами смотрите, – Изотов подтянул свою сумку, раскрыл, достал из неё тонкую пачечку исписанной бумаги и протянул мне. – Прошу вас. Берите, берите!

– Что это? – читаю верхний листок и удивляюсь. Это же рапорт о переводе из Школы воздухоплавания в наше, то есть моё, подчинение! Поднимаю глаза на Изотова и уточняю: – Они все такие?

– Все до одного! – кивает Константин Романович.

– Откуда они у вас? – спрашиваю, потому что знаю, не могли все эти офицеры отдать свои рапорты жандарму. Не дружат армейцы с этим ведомством.

– Подполковник Кованько передал. Завалили его слушатели с самого утра обращениями о переводе. Что с ними делать, он не знает, вот и передал мне. И что теперь нам с ними делать прикажете?

– Все рапорты рассмотрим обязательно, – после короткого раздумья отвечаю. Немного преждевременно в свете моего скорого отъезда, но никуда не денешься, придётся намекать государю об организации Лётной школы. Пусть думает и принимает решение, пока я в командировке буду находиться. – Но позже. А пока все они для нас являются посторонними лицами. А что это значит? А значит только то, что находиться здесь, рядом с самолётом, не имеют никакого права. Командуйте, ваше высокоблагородие…

* * *

Утро следующего дня началось с ожидания…

Лежу на брезентовом чехле под крылом, гляжу на облака и вспоминаю вчерашний день. Точнее, вторую его половину. Изотов не взял на себя смелость лично доложить его императорскому величеству о моём предложении со школой, решил спрятаться за моей широкой спиной. Пришлось самому ехать в Гатчину и самому же обо всём докладывать. И о проведённых лётных испытаниях, конечно же, тоже.

Кроме государя в кабинете присутствовали великий князь Александр Михайлович и новый военный министр Куропаткин.

Нет, сначала я доложил об испытаниях, а уже потом обо всём остальном. И вот тогда-то и началось самое интересное. Как для меня лично, так и для будущего всей Империи, надеюсь.

Государь сначала не понял, с чего бы это я так озаботился созданием нового учебного заведения, ведь по молодости лет мне о подобном вообще думать рановато, но выложенная на стол кучка офицерских рапортов заставила его по-новому взглянуть на этот вопрос.

Александр Александрович ознакомился с каждым рапортом, ни одного не пропустил. Впрочем, ничего страшного бы не случилось, если бы и пропустил. Они все словно под одну копирку написаны.

– Ознакомьтесь, прошу, – передвинул пачку великому князю и министру, молча подождал. пока они просмотрят каждую бумагу и только тогда спросил: – Что вы на это скажете?

– Предложение открыть Лётную школу здесь, в Гатчине, интересное, – как и ожидалось, первым высказался великий князь. – Вон сколько желающих появилось! Но меня интересуют несколько вопросов. Кто будет их учить? Чему? Потребуются учебные пособия, а где их взять? И на чём слушатели школы будут учиться летать?

Думаете, государь ответил на все эти вопросы? Как бы не так! Все трое тут же перевели взгляды на меня. И даже Изотов за моей спиной, я это чувствовал, буровил своими глазами мой затылок…

Пришлось вдумчиво, но коротко отвечать на каждый из этих вопросов:

– Учить лётному делу придётся мне…

Сказал и тут же услышал тихое хмыканье и последующее резкое возражение Куропаткина:

– А не слишком ли вы молоды, чтобы преподавать офицерам сию науку? Не скрою, каким-то чудесным образом вам удаётся строить замечательные самолёты. А что с теорией? Насколько я знаю, вы же только что надели юнкерские погоны и ещё ни на одно занятие в училище не ходили? Откуда у вас появятся эти знания?

Возраст, чтоб его! Очень уж я молодо выгляжу. Да и не только выгляжу, я и на самом деле очень молод. И пока нигде не учился. Значит, по мнению всех присутствующих, и знаний у меня быть не может! А ведь наверняка знают и о сданных мною вступительных экзаменах в училище лично Валевачеву, и о приезде по мою душу Жуковского. И о последующем от него приглашении в Москву тоже им известно, я в этом просто уверен. Так что отвечать?

– Пригласите преподавать Жуковского. Уверен, он вам не откажет.

– Уже не раз профессора, – усмехнулся и выделил голосом звание Жуковского государь, – приглашали. Уж сколько раз предлагали ему перебраться в столицу, и всё впустую. За всё время он из своей Москвы только один раз и выбирался. Да и то лишь ради встречи с вами, князь. Кстати, с его слов, он был очень сильно удивлён столь высоким уровнем ваших знаний. Настолько, что даже сам предлагал вам перебраться к нему в Москву, не правда ли?

– Правда, ваше императорское величество, – вздохнул я.

– Не расскажете, откуда у вас это всё? – как бы между делом поинтересовался государь. – Настолько высокий уровень знаний, что даже из Московского университета к вам профессор приезжает? Аэропланы, или, как вы их почему-то называете, самолёты? Которых тоже нигде в мире нет? Откуда у вас эти знания?

Тишина в кабинете настала просто замечательная. Слышно было, как в закрытое окно монотонно одинокая муха стучится! Изотов за спиной даже дышать перестал!

– Не знаю, – развёл руки в стороны. – Вот как с крыши сарая упал да головой о землю приложился, так с тех пор откуда-то всё это и знаю. Порой новые знания словно само собой из ниоткуда всплывают!

– Чертовщина какая-то! – Выпрямился Куропаткин. И тут же спохватился, повинился перед государем: – Прошу прощения за несдержанность, ваше императорское величество.

– Константин Романович докладывает, – после короткой паузы перевёл разговор на другую тему Александр Александрович, – вы требуете от него соблюдения прямо-таки драконовских мер безопасности на заводе. Почему? Вы настолько не доверяете своим партнёрам?

– Я не доверяю иностранцам, – скривился.

– Почему?

– Шпионят! А потом оказывается, что все изобретения русских умельцев уже давно ими используются с превеликой выгодой для своих стран. А мы остаёмся, извините, в… – всё-таки спохватился я, не стал договаривать, поправился: – Позади всех. Плетёмся потом в хвосте! Так хоть тут немного опередим.

– Всего лишь немного? – удивился государь. – Мне докладывали, что у них и в помине нет ничего подобного!

– Пока нет. И как раз из-за принятых мной на заводе мер. Зато у них, в отличие от нас, есть моторы. Да им даже подробных чертежей не нужно будет, чтобы скопировать примерную схему планера и установить на него подходящий по мощности движок! И полетят, никуда не денутся. Мы их опережаем пока только потому, что до подобного у них никто ещё не додумался. Знаний им не хватает…

– А у вас, выходит, хватает, – скривился военный министр. – Однако судить о себе самом подобным образом это слишком самоуверенно, молодой человек, не находите?

– Отнюдь, – ответил чуть резче, чем рассчитывал. Задолбал!

– Это не самоуверенность, а уверенность в себе и своих знаниях, – всё-таки пришёл мне на помощь великий князь. А я уже думал, он тут для интерьера находится. Высказался в самом начале разговора и надолго замолчал. Наверное, присматривался и делал для себя какие-то выводы. Судя по этим словам, положительные для меня.

– Пусть будет уверенность, – скривился Куропаткин. – Я и не отрицаю этого. Но каким образом вы объясните офицерам то, что они будут обязаны подчиняться безусому мальчишке, простому юнкеру, мне в голову не приходит.

– А нам и не нужно будет никому ничего объяснять, – бесцеремонно перебил открывшего было рот для ответа великого князя. – Захотят учиться лётному делу, сами будут подчиняться. А если нет, то зачем нам в авиации нужны подобные идиоты?

– В какой такой авиации? – тут же уточнил государь.

– Авиация, это самолёты и всё, что связано с ними и небом, – сжато объяснил. И тут же добавил: – Вот так у меня и происходят все мои открытия. Откуда ни возьмись всплывают в голове новые для меня и всех окружающих слова!

И ещё сказал, специально для военного министра. А то уж больно подозрительно он на меня посматривать стал.

– И в церковь я регулярно хожу, и исповедовался не раз…

– Знаю, – кивнул головой государь.

Брошенный им мельком взгляд за мою спину показал, откуда он всё это знает. Стучит Изотов! Ну, не стучит, а докладывает, так оно точнее будет. И правильнее. По мне так и пусть докладывает, если это идёт на пользу делу.

– Тогда вернёмся к вашему предложению. С обучением понятно. А на чём, кстати, вы слушателей обучать станете? Сколько они будут обучаться? Что с ними будет после выпуска?

– Придётся построить несколько учебных самолётов и уже на них летать. По окончанию обучения выдавать слушателям дипломы определённого образца об успешном окончании курсов и разрешении продолжать службу в авиаотрядах в должности пилотов.

– А вы уже и здесь всё знаете и обо всём за нас подумали! – не преминул уколоть Куропаткин.

– Что за авиаотряды? – пропустил слова военного министра мимо ушей государь и живо поинтересовался у меня ещё одним новым словом.

– Авиаотряды, это подразделение, на вооружении которого будут находиться несколько боевых самолётов, способное выполнять любую задачу своего военного командования, – тут же ответил я, и Куропаткин, уже открывший рот для очередной ехидной отповеди, тут же его захлопнул. Он же и есть это самое командование. – Несколько авиаотрядов будут составлять авиароту и так далее…

– Это же сколько нам тогда понадобится обучить пилотов, – задумчивым голосом произнёс великий князь. – А сколько нужно будет построить самолётов?

– Это новые штаты, службы обеспечения и сопровождения, – поддакнул военный министр и мечтательно прищурился. – Финансирование, в конце-то концов!

– «Народ, не желающий кормить свою армию, будет кормить чужую», – повторил удивительно к месту пришедшиеся слова французского императора.

– Я уже ничему не удивлюсь после таких слов, – поднял обе руки вверх военный министр…

* * *

Воспоминания о вчерашнем дне пришлось прервать – наконец-то закончилось ожидание, с завода в сопровождении отделения конных жандармов привезли на крытой повозке первые в этом мире авиационные бомбы. Немного, всего-то четыре штуки на один-единственный вылет.

– Почему так долго? – первым делом начал выговаривать начальнику отделения Изотов.

– Так ведь бомбы, ваше высокоблагородие! – вытянулся усатый прапорщик и с опаской покосился сначала в сторону повозки, а потом перевёл взгляд на меня. – Их светлость господин юнкер вчера отдельно приказывал везти груз со всей бережливостью к оным и великой аккуратностью. Так мы и расстарались…

В общем, винить, кроме себя, некого. А себя зачем виноватить? Правильно, незачем! Особенно перед вылетом.

Выпрягли из телеги лошадей, вручную подогнали её к самолёту и тогда уже лично подвесил все четыре бомбы на установленные под крыльями пилоны бомбодержателей. Предварительно освободили бомбы от транспортировочной деревянной реечной рубашки.

А сколачивали её на гвоздях, надёжно чтобы было. И гвозди из брусков пришлось с помощью гвоздодёра выдирать. Со скрежетом и треском. Оглянулся, а за спиной никого. И вокруг тоже пусто и безлюдно. Испугался народ, разбежался. Подальше от греха, так сказать. И смех, и грех…

Самые любопытные из-за угла сарая, тьфу ты, ангара, выглядывают. Это хорошо, что разбежались, просто замечательно!

Подвешивал не один, помогали Густав и Изотов. Густав болванки на руках поддерживал, пока я проушинами в пазы замков держателей попадал, а Константин Романович любопытствующих прочь отгонял. Паньшин же… Александра Карловича и сегодня не было. Вчера времени не хватило к нему домой съездить, проверить, всё ли с ним в порядке. Сегодня тоже вряд ли получится, а вот завтра? Нет, и завтра ничего не выйдет. В общем, если и завтра адвокат не появится, то придётся откладывать в сторону все насущные дела и в срочном порядке навещать поверенного…

Болванки подвесили, пришла пора взрыватели вкручивать. Кивнул головой Изотову, жандарм тут же назад попятился. Ещё и Густава за рукав ухватил, за собой следом потянул. С Константином Романовичем подробно все его действия обговорили, так что полковник прекрасно знает, что ему дальше делать. И никого постороннего он к самолёту не подпустит. И непостороннего, кстати, тоже.

Ещё раз в кабину заглянул, убедился, что в ней никого, а рычаг сброса в нижнем положении зафиксирован. Ну и что, что в кабине и быть никого не должно, но мало ли что в этой жизни бывает? Лучше лишний раз убедиться в этом, чем потом откуда-нибудь с небес сожалеть о своей лени…

Подцепил и выкрутил ключом заглушку из донца. Из сумки один дистанционник вынул, вкрутил в освободившееся отверстие, прутком зафиксировал вертушку. Потом вторую бомбу к практическому использованию подготовил, за ней и остальные. Всё, можно лететь на бомбометание.

Скинул куртку, что-то жарко стало на улице. Давно я лично подобными делами не занимался. Хорошо, что навыки прежние никуда не делись, и теоретические знания о конструкции сохранились. Благодаря им у меня пока всё, тьфу-тьфу, получается.

Махнул рукой полковнику, мол, можно подходить. Изотов Тринклера окликнул, оба в мою сторону направились. Пока дотопают, можно куртку скинуть, чтобы хоть немного остыть…

Выпускать в полёт меня один Густав будет, всех остальных Изотов так и будет в отдалении держать. И поле уже очистили. Ну мало ли? Всё-таки первый раз с бомбами взлетать буду. Лучше перестраховаться.

В кабине первым делом проверил установку прицела на двенадцать градусов от оси самолёта. Если рассказать, как мы всё это дело вымеряли и сколько времени затратили, никто не поверит. Ну и не нужно. Снял предохранительную чеку с ручки сброса, вздохнул и поднял руку – дал сигнал о моей готовности к запуску двигателя…

Четыре пуда это по весу будет чуть больше одного пассажира в простой летней одёжке. Ну или мешка с песком, или где-то вровень. От степени упитанности зависит. Или наполненности. Поэтому взлетел без проблем. Больше волновался и переживал за надёжность бомбодержателей, за крепление и подвеску бомб – а ну как какая-нибудь отвалится? В общем, когда взлетел, только тогда и выдохнул. Даже сам не заметил, как всё время взлёта дыхание задерживал.

Полёт до цели ничего нового не выявил, а вот над целью пришлось немного снизиться и выполнить небольшой вираж. Нужно же было убедиться, что дежурная пара жандармов покинула объект?

Дальше отошёл в сторону с набором высоты, развернулся на боевой курс и приготовился к сбросу. Сказать, что не волновался, значит, ничего не сказать. Ещё как волновался. Сейчас все расчёты на практике проверю, на своей собственной шкуре. Надеюсь, что нигде не ошибся. Да что там надеюсь, знаю точно, что всё верно!

И главное, от сегодняшней моей работы зависит вся дальнейшая жизнь. И не только моя жизнь, но и жизнь всех тех людей, кто так или иначе связан со мной. И, опять же, развитие авиации сейчас может или остановиться на неопределённое время или же пойти дальше огромными шагами.

Выложенный на земле крест всё ближе и ближе. Вот он уже касается капота… Пора!

Обороты на малый газ, ручку плавным движением руки отдаю от себя. Желудок подпрыгивает, предательски подкатывается к горлу, зависает там на какое-то мгновение и плюхается обратно. Выправляю машину, не позволяю ей проваливаться глубже, мне нужно не крутое, а пологое пикирование. Крутое мы сейчас не выдержим.

Выдерживаю направление на цель, приходится постоянно работать рулём высоты и элеронами. Педали пока вообще стараюсь не трогать. Одним глазом то и дело заглядываю в трубку прицела. Перехватываю ручку левой, правой тянусь к рычагу сброса и сам себя одёргиваю – рано!

Немного неудобно получилось, успевает проскочить мысль. Нужно было рычаг сброса устанавливать под левую, а не под правую руку. Не додумал. Ставил на свободное место, туда, где он мешаться не будет, а оказалось вот так. Ничего, переустановить его много времени не займёт.

А вот теперь пора, цель в прицеле! Мне в бочку попадать бомбой не нужно, мне бы для начала где-нибудь рядышком их уложить. Рву на себя рычаг, самолёт вздрагивает, подпрыгивает, цель тут же выскакивает из прицела.

Первым делом бросаю быстрый взгляд на пилоны, все ли бомбы ушли?

А что? Мало ли бывает, когда замок заедает или что-то не срабатывает? Поэтому первым делом в стопроцентном сбросе нужно визуально убедиться!

И сразу же РУД вперёд до упора, ручку на себя и в сторону, в сторону. Сейчас ка-ак рванёт! Под разлёт своих осколков попадать нет никакого желания…

Бабахнуло сильно. Даже самолёт тряхнуло. Развернулся на обратный курс, положил машину в вираж над целью. Сейчас дым рассосётся и можно будет зафиксировать получившийся результат. У меня для такого дела даже камера приготовлена. И плёнка заряжена. Государь распоряжение своему личному фотографу дал – выделить мне фотоаппарат для сегодняшней съёмки.

Четыре чёрных неровных пятна выброшенной из воронок земли, четыре сработавших бомбы. Это хорошо для первого раза. И даже отлично! А то, что не все бомбы легли точно в цель, так ничего страшного. Главное, что рядом. Да и не должны они были рядком лечь, у них же не только вес разный, но и оперение. Даже геометрия корпусов и то у каждой болванки своя. Литьё же. А оно никогда точным не бывает. Это я для простоты понимания говорю, что бомба пудовая. На самом деле вес каждой болванки колеблется в пределах плюс-минус килограмм друг от друга! Вот как-то так. Поэтому и будет такой разброс.

Зажал ручку управления коленями, сделал несколько фотоснимков и убрал фотоаппарат. Теперь можно и обратно возвращаться. Сейчас к месту разрывов уже наверняка спешат жандармы и подчинённые Куропаткина, будут фотографировать и фиксировать результаты бомбометания. А я ещё подсказал государю идею расставить на поле импровизированные манекены и проверить, что с ними после моей работы станется. Самому-то тоже интересно. Ну а государь тут же переправил моё предложение министру, благо все в одном кабинете находились. Надеюсь, за ночь с установкой манекенов справились, иначе государь сильно рассердится…

Садился в привычной мне манере, с ходу, с рубежа. Город обошёл по югу, нет у меня желания становиться мишенью для какого-нибудь решившего отличиться перед государем караула. Тех, сбивших меня, государь всё-таки соизволил наградить, сдержал своё слово. Нет, я так-то понимаю всё это, но снова подвергать свою шкурку опасности не желаю. Поэтому город облетаю стороной и начинаю снижаться, только когда пересекаю железную дорогу.

После осмотра закатываем самолёт в ангар, Изотов лично закрывает и опечатывает створки дверей. После чего выставляет оцепление вокруг и подхватывает меня под локоток, тащит самым буквальным образом к автомобилю:

– Поторопимся, Николай Дмитриевич! Государь распорядился сразу же после приземления нам с вами в Гатчину с докладом ехать. А государь, как вам известно, ждать не любит.

Буквально на бегу прошу Густава навести порядок на поле, прибрать оставленные нами вещи, отвезти их на завод. Как по мне, так испытания можно считать законченными. Причём законченными успешно. Так я и буду докладывать.

Здесь не там, на сегодня этого вполне достаточно, да и ресурс мотора не бесконечный. А в надёжности планера, его механизмов, я уверен. Какие-то отказы, конечно, возможны, но они везде случаются и никак от нас не зависят.

Рассчитывал на доклад, даже приготовил небольшую речь для государя и наверняка присутствующих в кабинете великого князя и военного министра, да действительность подкинула свой сюрприз!

– Подождите с докладом, – сразу остановил меня его императорское величество. – Сначала разберёмся с возникшей проблемой. Вот Александр Матвеевич рапорт подготовил.

И протягивает мне государь исписанную витиеватым крупным почерком бумагу:

– Прочтите вслух, чтобы Константин Романович тоже слышал, и скажите, что вы об этом думаете?

Зачитываю, как сказано, потом весело хмыкаю, поднимаю глаза и ловлю на себе удивлённые взгляды собравшихся в кабинете людей. Пожимаю плечами:

– Это только доказывает мою правоту. Нужно срочно создавать Школу подготовки лётного состава и авиационных специалистов!

Говорю и вижу, как у Кованько в самом буквальном смысле от удивления отвешивается нижняя челюсть. Куропаткин уже привык к моим умозаключениям, поэтому реагирует куда как сдержаннее. Он просто ждёт моих дальнейших объяснений. Изотов сопит где-то за спиной, великий князь скромно усмехается. Кстати, он же должен был быть там, на местности и лично освидетельствовать результаты бомбометания. Уже успел вернуться? Как так? А плёнка? Проявили?

Смотрю в серьёзные глаза императора и добавляю фразу, неожиданную для всех присутствующих:

– Начальником новой школы предлагаю назначить подполковника Кованько!

Нижняя челюсть Александра Матвеевича со стуком возвращается на место, великий князь уже откровенно смеётся, а государь всё молчит и молчит. Рассматривает меня с каким-то интересом, что ли? В его взгляде то и дело проскакивают искорки явного удивления.

– И не жаль вам отдавать в чужие руки своё дело? – после паузы интересуется его величество.

– У Александра Матвеевича есть так необходимый нам всем опыт в организации новой Школы. Имеется и заслуженный авторитет, чего уж точно нет у меня. Ему и руководить школой по праву. А я помогу, чем смогу. Например, буду строить новые самолёты, преподавать лётное дело и передавать его на практике, читать лекции по аэродинамике, конструкции самолётов и двигателей. Да там видно будет. А насчёт чужих рук так скажу – мы тут все одно дело делаем, на пользу Державе и Отечеству!

– Молодец! – сдержанно похвалил государь. – Да и некогда тебе будет всеми этими делами заниматься. Александр Михайлович рассказал мне о результатах твоей бомбардировки. Признаться, тем рассказом сильно впечатлил не только меня, но и Алексея Николаевича. А сейчас слушай мой приказ. Даю тебе неделю на сборы, и к утру понедельника будь готов убыть в распоряжение его высокопревосходительства генерал-лейтенанта Вревского Александра Борисовича, генерал-губернатора и командующего войсками Туркестанского военного округа. Он с нетерпением ожидает твоего приезда…

Content

Владимир Малыгин
Небо на ладони

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21