Бертрам Флетчер Робинсон

Красным по белому

— Фью, фью-у, фьюти-фью, — пищала флейта этажом выше.

— Сил моих больше нет! — яростно дернул я за сонетку. — И я не намерен долее это терпеть!

Меня зовут Джеймс Филлипс, и я снял комнаты в первом этаже, очарованный тем, сколь тихим и уединенным местом была Кейбл-стрит: основной поток уличного движения разбивался о Вестминстерское аббатство, словно о волнолом, и расходился на два рукава, северный и южный, оставляя наш дом покачиваться на сонных волнах тихой заводи.

Сами комнаты были обставлены весьма старомодно — единственной уступкой современности была мастерская, в которую можно было попасть из гостиной. Идеальное обиталище для человека искусства, скажете вы; но нет! Два дня назад я въехал, и уже два вечера сосед сверху мучил меня своими потугами научиться играть на флейте. Непростительное вторжение в частную жизнь — вот как я такое называю.

— Вы звонили? — просунул голову в дверь Хендри.

Джек Хендри, бывший пехотный сержант, а нынче помесь лакея, горничной и кухарки, был само совершенство: поддерживал мою одежду в идеальной чистоте, поджаривал мне мясо и между делом занимался ужасно нехудожественной резьбой по дереву.

— Чьих рук дело эти адские звуки? — вопросил я.

— Вы про флейту, сэр?

— В точку, Хендри.

— А-а, он с Ярда, сэр.

— С какого еще ярда?!

— Так, это, Скотленд-Ярда, — произнес он с той многозначительностью в голосе, которую многие считают приличествующей разговорам о полиции. — Пис его зовут, инспектор Аддингтон Пис. О нем еще в газетах пишут.

— Не читал.

— А вот когда вы жили в Париже и когда в Риме, я газеты выписывал, — доверительно сказал Хендри. — И там что ни номер, так все о нем да о нем. Прыткий он парень, сэр, очень прыткий!

— Кем бы он ни был, он должен прекратить издавать эти звуки, — ответил я. — Более того, Хендри, сейчас я пойду и скажу это ему.

На лице старого служаки написалась искренняя тревога; кажется, он вообразил, что я намереваюсь совершить нападение на сотрудника полиции и на пару месяцев отправиться в ближайший участок, поставив крест на своей репутации.

Я же ринулся вверх по лестнице с той скоростью, с которой идет на подвиг благородный муж, когда кровь кипит в его венах. Инспектор Аддингтон Пис мог быть самым всемогущим детективом из всех живых и вымышленных романистами, но играть на флейте по вечерам он не будет, пока Джеймс Филлипс остается его соседом снизу.

Я постучал в дверь. Звуки прекратились.

— Входите! — сообщил приятный голос.

Инспектор Аддингтон Пис сидел перед камином, озарявшим серый декабрь светом гостеприимства. Он был невысокого роста, гладко выбрит, румяный и кругленький, как куропатка по осени. Что до возраста, то ему было от тридцати до сорока — точнее по виду не скажешь.

Он не стал вставать, но приветливо глянул на меня своими ярко-голубыми глазами поверх очков в золотой оправе. И как утюг заглаживает складки на ткани, так этот взгляд сгладил мое напряжение.

Нельзя ругать человека, который принимает вас как дорогого гостя, — даже если он плохой музыкант. Потому я стоял в дверях, молчал и переминался с ноги на ногу.

— Ваше негодование совершенно обосновано, мистер Филипс. — Пис грустно улыбнулся флейте, которую все еще сжимала его пухлая рука. — Мои труды не спешат увенчаться успехом.

— Но откуда… — начал я.

— Тц-тц, сэр! — прервал тот. — Сперва вы обрывали шнур звонка, потом хлопнули дверью и пронеслись вверх по лестнице. Кем вы еще можете быть и что еще могло вас сюда привести?

Я рассмеялся в ответ: мне нравилось его чувство юмора. Он предложил мне отличную сигару, я ее раскурил, уселся в кресло — и вскоре забыл все свои печали за приятной беседой. Час пролетел незаметно, и, собираясь уже уходить, я спросил, не согласится ли тот отужинать со мной, когда я вернусь из Клаудшема в Норфолке, где собирался провести Рождество. Пис ответил, что это было бы замечательно, а затем, наклонившись прикурить от уголька, спросил:

— Собираетесь остановиться у барона Стина?

— Да.

— А почему?

— Почему? — эхом ответил я.

— У вас есть родственники? Друзья?

— Мой единственный родственник — дядюшка, старый сморчок, что живет близ Карлайла и до сих пор ругает меня последними словами за то, что я отказался зарыть в землю данный мне талант и заняться цифирью в прокуренной конторе. Что же до друзей — я довольно богат, инспектор, потому в друзьях недостатка не испытываю. А вы имеете нечто против барона Стина?

— О нет, ничего, — ответил тот в свою флейту, отчего его слова прозвучали странно и загадочно.

— Я знаю, он довольно дерзко сыграл на бирже, и те, кого он обыграл, теперь на него злы… но сложно найти второго такого понимающего друга. Потому — да, завтра я еду в Клаудшем.

Мы тепло пожали друг другу руки и расстались — он провожал меня улыбкой, пока я спускался к себе.

— Не забудьте об ужине! — крикнул я. — Увидимся после Нового года.

— Если не раньше, — со странным смешком ответил тот. — Если не раньше.

* * *

Вечером двадцать четвертого декабря я сошел с поезда на крохотной станции Клаудшем. Только что выпал снег, и с болот дул пронизывающий холодный ветер. Вдалеке четырежды ударили часы; мы как раз проехали под украшенной гербом аркой ворот и взбирались на горку по парковой дорожке, мимо одиноких оборванцев-дубов и согбенных бурей елей, черными пятнами уродовавших девственную белизну лужаек.

На вершине холма дорога резко вильнула. Подо мною лежало поместье Клаудшем, а за ним до самого туманного горизонта простиралась хмурая равнина, сливаясь вдалеке с серым сумраком Северного моря.

Сам дом располагался в широкой долине, по форме напоминающей гигантскую пригоршню, — только со стороны моря в эту чашу, подобно зубам, впились темные утесы. Сам дом фасадом выходил на лужайку и полукруг мрачного леса, где смешались дубы и ели. От полумесяца главного здания отходили два флигеля, к одному из которых была пристроена церковь. Позади здания до самых утесов тянулась неровная еловая аллея, к ней с обеих сторон примыкала аллея тисовая и обсаженные лаврами клумбы.

С высоты холма дюжина человек и мальчик-почтальон верхом на пони, взбиравшиеся мне навстречу, казались черными пигмеями, затерянными в бесконечной белизне.

Наш холостой хозяин был в отлучке, когда меня проводили в большой зал, куда спустились к чаю все собравшиеся гости. По природе своей я стесняюсь незнакомцев, особенно когда их много, потому я был очень рад увидеть Джека Таннана, седеющего циника из Академии художеств, устроившегося в уголке подальше от сквозняков и женской болтовни.

— Филипс! Срочная нужда в деньгах настигла?

— О чем вы?

— Ой, вот только этого не надо! Я здесь, чтобы написать портрет старины Стина, и взамен хочу пятнадцать сотен. Лорд Томми Ретфорд — вон он, знаешь его, да? — хочет избавиться от старой мебели. Ну, эти его комнаты на Пикадилли. Меблированы дельцом с Бонд-стрит, и Томми получит двадцать пять процентов с каждой сделки по продаже, которую сумеет заключить. Дама, которая с ним беседует, — миссис Тальбот Слингсли. Милашка, в Нью-Йорке попала в беду и на уста всей Америке, а здесь в Лондоне в один ход завоевала свет и сердце Слингсли. Странное дело, скандалы никогда не пересекают Атлантику — соленая вода легко отстирывает любое грязное белье. У огня — старый лорд Блейн. Очень уважаемый, втихую дает деньги в рост. Ну, знаешь: «Анонимное лицо даст вам деньги под расписку». На софе — это красотка миссис Билли Блейд. Изображает, что безнадежно влюблена в Стина, но наш веселый кобель для нее слишком умен. Тот долговязый — ее муженек. Полюбуйся, как он ползает по зале. Небось думает, как бы половчее стянуть серебряную пепельницу или вроде того. Ну красота же, а, Филипс?

— И это — высший свет?! — воскликнул я.

— О! — Таннан усмехнулся, с горьковатым весельем глядя на собравшихся. — Ты не прав. Это сливки общества — возлюбленная журналистами и критиками блистательная толпа нищебродов, благослови их Бог. Отличная компания, чудесные друзья — главное, успеть подальше спрятать все ценное, прежде чем с ними подружиться.

Я допил чай, он затянулся с видом глубокого удовлетворения.

— Небось хочешь посмотреть дом? — предложил он. — Пойдем, буду тебе экскурсоводом. Хочу прогуляться немного перед ужином.

Экскурсия, несомненно, удалась. Мы переходили из комнаты в комнату, любуясь резными дубовыми панелями, изумительными портретами, мебелью от Шератона, витринами со старинным фарфором, доспехами, гобеленами… Дом был полон семейных сокровищ де Лунов, у которых, собственно, барон его снимал.

И хотя нынешний глава рода де Лун — всего лишь старый пьяница, живущий на восемьсот фунтов годовой ренты в крохотном домишке в Истборне, род этот некогда бывал и знаменит, и славен, и оставил след в английской истории.

В торце гостиной, над камином, висел портрет в дубовой раме. Рейнольдс[1], и притом отличный. Мальчику на картине было не более пятнадцати лет, но во взгляде его была та отстраненная серьезность, которая обычно присуща людям, прожившим долгую и нелегкую жизнь.

Присмотревшись внимательнее, я заметил, что в нижнем правом углу картину реставрировали или перерисовывали, и обратил на это внимание Таннана, спросив, не знает ли он, в чем дело.

— А-а, они убрали с картины волка. И были на то причины, я скажу, — ответил тот.

— Волка?

— Услышал бы старик де Лун, что я об этом рассказываю, — вышвырнул бы меня вон, Богом клянусь. Но дом нынче не его, а Стина, так что я в безопасности. Только при дамах об этом не заговаривайте, ясно?

— Ясно, ясно… — Меня снедало любопытство. — Так что же?

— Дамам вредны такие истории, они пугают их, — пояснил Таннан. — Так вот, Филипп, шестой граф де Лун, был нашим послом в Санкт-Петербурге примерно году в тысяча семьсот девяностом. Как-то раз на охоте он подстрелил волчицу, отказавшуюся покинуть свое логово, и обнаружил, что она защищала своих детенышей. Один из них был совсем белый — видимо, альбинос. Граф не дал собакам порвать волчонка и увез его к себе. Вскоре он вернулся в Клаудшем — с женой, ребенком (единственным сыном) и этим волчонком. Говорят, сперва тот был совсем ручной, но с годами становился все злее, и наконец его пришлось держать на цепи в конюшне.

В Сочельник, на закате, граф ехал верхом по парковой дорожке, возвращаясь с охоты. Он услышал жуткий крик со стороны утесов — там уже тогда были сады. Он пришпоривает лошадь, и вот он уже несется по мрачной еловой аллее. Вдруг лошадь замирает, сбрасывает его и уносится прочь. Граф встает — по счастливой случайности он цел — и видит: над растерзанным трупом его единственного сына стоит белый волк с оборванной цепью на шее…

Говорят, граф был настоящий гигант, и притом человек горячий, с буйным темпераментом. Он бросился на зверюгу и, хотя тяжко пострадал, все же одолел ее голыми руками — Бог знает, как ему это удалось. Наследовали ему уже предки нынешних владельцев, боковая линия. Жутенькая история, а?

— Но почему ее не стоит рассказывать при дамах?

— Потому что волк доселе бродит по поместью. Ни один слуга в Норфолке не согласится вечером идти в нижний сад — особенно в Сочельник.

— Но, Таннан, милейший… Неужели вы можете верить в подобное?

— Не знаю, не знаю — но если у меня есть возможность не ходить сегодня вечером к утесам, я туда не пойду. Только представь, Филлипс: ели отбрасывают синие тени на снег, и среди них крадется белая зверюга с окровавленной пастью… бррр! Идем, стоит выпить пару коктейлей до…

— Прошу прощенья, — прервали нас. — Барон просил передать, что ждет вас у себя. Вас, сэр, особенно, — поклонился слуга в мою сторону.

Мы пошли за ним; Таннан шепотом пояснил, что этот малый — большой умница, личный камердинер барона Хендерсон.

Сам барон — толстый, краснолицый и добродушный — поприветствовал нас с той чистосердечной радостью, которую вызывает в хозяине хорошо принятый гость.

Он был очень интересный человек, этот барон. Любой, кто с ним разговаривал, подпадал под его ошеломительное обаяние и вскоре терял всякое собственное мнение.

Но, что ни говори, а он был настоящим ценителем искусства. Очень мило с его стороны было похвалить мои акварели.

Ужин тем вечером был превосходный и прошел за приятной и остроумной беседой. Наш холостой хозяин был в превосходном настроении, шутки в свой адрес он встречал взрывами смеха. На другом конце стола сидел тощий и грустный молодой человек, секретарь барона. Моя прелестная соседка сказала, что его зовут Терри, он должен был стать священником, но неудачная игра на бирже разорила семью, и родители пристроили сына к барону. С улыбкой она добавила, что секретарь очень предан своему хозяину — что и неудивительно, ведь благодаря ему утраченное богатство понемногу возвращается в семью.

Я не слишком азартен и отдаю предпочтение тем играм, в которых надо думать, — а потому рулетка быстро мне наскучила, и, проиграв те несколько фунтов, что у меня были при себе, я предпочел далее наблюдать за тем, как отражается на лицах игроков их переменчивая удача.

Незадолго до одиннадцати барон, утративший немалую сумму денег, но не свое отличное настроение, нас покинул, и я, не дожидаясь, пока все снова вернутся к игре, тоже отправился к себе в спальню, где меня ждало куда более приятное общество: любимая трубка и несколько интереснейших книг.

Спальня моя была довольно велика, отлично обставлена и располагалась на первом этаже в самом конце правого флигеля. Окна выходили на нижний сад, под ними проходила дорожка, ведшая от главной подъездной аллеи к черному ходу.

Паровое отопление нагрело воздух в спальне, от гобеленов и тяжелого балдахина над моей огромной кроватью пахло затхлой сыростью. Как в лавке тканей в жаркий июльский день! Я вскочил, отдернул занавески и, открыв окно, высунулся наружу, жадно глотая свежий зимний воздух.

Была тихая безлунная ночь, освещенная мириадами созвездий, блиставших на черном небосводе. Несмотря на сугробы, было довольно тепло — не больше двух градусов мороза. Вдалеке над утесами колыхалось туманное покрывало, серебристое и невесомое, как лунный свет, но тисы и древние лавры ярко выделялись на белом снежном ковре. Тьма залегла в еловой аллее, поделившей сад пополам.

Тишину нарушил бой часов: прозвонило четыре четверти, затем раздалось одиннадцать мелодичных ударов.

Часы были в часовне по правую руку от меня; но как я ни высовывался из окна, ее скрывал от взгляда угол здания.

* * *

То, что я намерен рассказать дальше, несомненно, превратит меня в посмешище. Но я могу лишь описать то, что видел, — а что до умозаключений, то многие люди, куда более мудрые, чем я, пришли к тем же выводам. В любом случае, это было нечто жуткое.

Я как раз переодевался, решив сменить халат на домашнюю куртку, когда услышал крик — еле слышный, но исполненный такого ужаса, что в зеркале я едва узнал собственное вмиг перекосившееся от страха и побледневшее лицо.

Крик раздался еще раз, и еще — и вдруг все стихло.

Я ринулся к окну, вглядываясь в ночную тьму.

Сады спали в глухой темноте. Было тихо. Ничто не двигалось — только с утесов наползали рваные полосы тумана, словно души погибших моряков покинули ставшую им могилой отмель и тянулись к жилью.

Была ли то игра воображения? Или — к этой мысли я склоняюсь сейчас — то было воспоминание о трагедии, случившейся много лет назад?

Как бы то ни было, я увидел ЭТО.

Оно бежало по узкой обсаженной тисами тропинке, что вела из нижнего сада. Вдоль тропы была невысокая, примерно по грудь человеку, стена, но ветры пробили в ней несколько брешей, в которые виднелась зелень тисов и сама дорожка. И вот я уловил какое-то движение. Я вгляделся внимательнее — и сквозь следующую брешь в стене четко увидел: нечто тяжелой рысью бежало в мою сторону.

Нас разделяло не меньше пятидесяти ярдов, а звезды не давали достаточно света, но мне показалось, что это был зверь — около четырех футов в холке, грязно-белого цвета. Он ярко выделялся на фоне темной хвои и совершенно сливался со снежным фоном.

Вдруг он остановился, припал на задние лапы, словно прислушиваясь к чему-то.

Затем снова побежал вперед тяжелой неуклюжей рысью, то скрываясь за стеной, то вновь мелькая в прорехах между камней, и вскоре скрылся за углом.

Уверен, он свернул налево у часовни, пересек заснеженный парк и скрылся в лесу — где волкам и место.

* * *

Я все еще стоял у окна, зачарованный и напуганный прикосновением неизведанного, когда услышал легкие шаги на дорожке внизу. Из-за угла мелкими шажками выбежал человек, за ним ярдах в двенадцати следовали еще двое. Меня мало волновало в тот миг, что они здесь забыли, — я был слишком рад видеть живых людей.

Электрическая лампа у меня за спиной бросила яркий круг света на снег под окном, и когда первый из бегущих ступил в него и замер, видимо, глядя на меня, я ясно увидел его лицо.

То был инспектор Аддингтон Пис!

— Вы слышали крик? — резко спросил он, потом кивнул сам себе и, узнав меня, обратился уже по имени: — Мистер Филлипс, вы слышали крик?

— Да, кричали где-то в еловой аллее. — Я дрожащим пальцем указал направление. — Не понимаю… необъяснимо! Понимаете, я видел, как что-то пробежало меж тисами. Вы должны были видеть…

— Нет, нам ничего не встречалось. А что это было?

— Что-то вроде… собаки, — помедлив, ответил я, не смея говорить о своих соображениях на этот счет.

— Собаки… Занятно! Остальные тоже уже легли?

— Нет, они играют в рулетку.

— Отлично. Я вижу, тут есть черный ход. Не могли бы вы меня впустить, когда я проверю сад?

— О, разумеется.

— Если встретится кто-нибудь из ваших приятелей, не стоит говорить, что я здесь, хорошо?

Я кивнул, и он, развернувшись, побрел по газону прочь.

За ним следовали те двое.

* * *

Набросив пальто, я спустился по лестнице к заднему крыльцу. Из зала, где играли в рулетку, доносился звон монет и веселый гомон — всем явно было не до нас с инспектором. Открыв дверь, расположенную в самом центре здания, напротив парадной, я вышел в сумрак между колоннами.

Как я уже говорил, ночь была довольно теплая — так что если я и дрожал тогда, то не от холода, а от охватившего меня возбуждения.

Добрых двадцать минут я провел так, вслушиваясь и всматриваясь в ночную тьму, — и это были не лучшие двадцать минут в моей жизни. Нервы мои были на пределе, зрение обострилось от страха, и я обшаривал глазами сад, наполовину в испуге, наполовину в предвкушении некоего зловещего явления.

И оно не замедлило — показался инспектор Пис, во всей фигуре и в каждом шаге которого читалось: он несет дурные вести.

— Что случилось? — спросил я.

— Следуйте за мной, — вместо ответа велел он и направился обратно.

Мы обогнули правый флигель, прошли под моим окном и вышли к месту, где кончалась тисовая аллея. Каменные фавны, стоявшие у входа в нее, склонялись над нами в неверном звездном свете.

— Та… собака — когда она была здесь, вы могли ее видеть?

— Нет. Досюда мне из окна не видно — угол загораживает.

— Так… И она не возвращалась?

— Нет. Вот тут я уверен совершенно.

— Хорошо… Тогда смотрите: она не побежала дальше по дороге — в этом случае ее увидел бы я; не свернула на боковую тропинку — в этом случае она пробежала бы у вас под окном; остается предположить, что она бежала напрямик.

— Пожалуй…

Отвернувшись от фавнов, мы смотрели теперь на огромный снежный треугольник, лежавший перед нами, — его сторонами послужили часовня, стена дома и дорога, на которой мы сейчас стояли. Ни деревца, ни камня — скрыться было совершенно негде.

Вдоль стены бежала тропинка, ведшая к маленькой дверце одного из черных ходов.

В часовню попасть можно было только из дома.

— Итак, если тварь пропала где-то в этом треугольнике (а она пропала, ведь я ее не встретил), вариант только один: она каким-то образом попала в дом, — заключил инспектор. — Это единственное возможное объяснение. Постойте здесь, пожалуйста, мистер Филипс… Нам повезло, что выпал снег, — но, право, лучше бы дворники отнеслись к своим обязанностям с меньшей ответственностью…

Из кармана он достал электрический фонарик, включил его и, шаря перед собой лучом, направился к тропинке у стены. Склонившись в три погибели, он внимательно изучал все вокруг, направляя фонарь то на мерзлую землю тропинки, то на снег по ее сторонам. Не менее тщательно он осмотрел подоконники окон первого этажа и крохотное пространство перед дверцей. Он представлял собою забавное зрелище, этот маленький человечек, когда, припав к земле, вглядывался и всматривался — словно полный снежный зверек, напавший на след.

Своей охоты он не оставил до тех пор, пока не нашел добычу: что-то заставило его вдруг пасть на колени и испустить радостное восклицание — сродни птичьему воркующему кличу. Потом он поднялся, покачал головой, с опаской покосившись на окно, и медленно, склонив голову набок и глядя себе под ноги, побрел ко мне.

— Собака, вы сказали… Почему именно собака?

— Ну, оно было похоже на крупную собаку, — пояснил я и, набравшись храбрости, уточнил: — Или на волка.

— Что ж… зверь это был, человек или и то и другое — но убийца сейчас скрылся в доме.

Я вздрогнул, изумленный.

— Убийца?! Кого убили?

— Барона Стина. Мы нашли его на скалах, всего израненного.

— Но… но это невозможно! — возразил я. — Он оставил рулетку всего за четверть часа до того, как я увидел вас!

— О, он был железный человек. На него это похоже — до последней минуты веселиться как ни в чем не бывало. Меж тем у меня в кармане ордер на его арест по подозрению в мошенничестве в особо крупном размере. Кто-то предупредил его — у берега пришвартована яхта, а лодка ждала барона на берегу. Времени терять нельзя. Идемте!

* * *

У осененного колоннами садового крыльца ждали те двое. Инспектор отвел их в сторонку, с минуту они шепотом совещались — и двое скрылись в ночи, а инспектор зашел в дом.

Что они сделали с телом барона? Спрашивать я не смел.

Тихо ступая, мы вошли в прихожую, и Пис, схватив меня за рукав, сказал:

— Вы потрясены, что неудивительно, мистер Филлипс, но… признаться, мне необходима ваша помощь. Сможете собраться и принять участие в расследовании?

— Постараюсь быть полезен, — ответил я.

— Тогда проводите меня в вашу комнату.

На цыпочках мы поднялись по лестнице, очень удачно избежав встречи с гостями и слугами. Там инспектор сразу же нажал кнопку электрического звонка, но прошло не меньше четырех минут, прежде чем на его зов откликнулись и в дверях показался красный растрепанный лакей, ошалело уставившийся на меня и моего гостя.

— Уж извини, что помешал вашим танцам, — улыбнулся ему Пис, ласково глянув поверх очков.

— Ох… простите, сэр, вы меня прямо напугали… да, мы там, у себя, танцы устроили, хотя Бог видит, не знаю, откуда вы…

— Очень скользкий пол, посыпан мелом…

Лакей посмотрел на свои испачканные мелом ботинки и понимающе ухмыльнулся.

— Итак, все слуги сейчас на танцах?

— Почти все, сэр, нет только Эдварда, который прислуживает гостям, да мистера Хендерсона.

— А Хендерсон где?

— Он личный камердинер барона, сэр, — ходит, где хочет, никто не смеет за ним следить. Простите, сэр, я так понимаю, вы останетесь ночевать?

— Это мой друг, — вмешался я. — И он останется на ночь, хотя тебе не следует об этом волноваться.

— Такой сметливый парень, конечно, знает, когда стоит держать язык за зубами, — одобрительно кивнул головой Пис, — и не будет бегать по всему дому и счастливо вопить, что его посвятили в тайну, не так ли?

— Уж конечно, не буду, — ответил тот. — Даю слово!

И инспектор рассказал ему о случившемся: о запланированном аресте, об убийстве, о том, что он — инспектор полиции. С каждой фразой парень все больше бледнел, но лицо его оставалось внимательным и сосредоточенным.

— Чем могу быть полезен, сэр? — спросил он наконец. — Барон был хорошим хозяином; может, плохим человеком — но хозяином хорошим. Если я могу чем-нибудь помочь в поимке того негодяя и убийцы, только скажите!

— В этой комнате устроено паровое отопление. А в остальных спальнях? В коридорах?

— То же самое, сэр. Открытый огонь лишь в комнатах для приемов. Когда в том году барон проводил ремонт, камины оставили, но только для красоты — их никогда не топят. Хотя нет! На первом этаже топят иногда.

— И где сейчас горит огонь?

— Так, в столовой недавно погас… — Слуга начал загибать пальцы, — В большом зале горит, в библиотеке, где поставили рулетку, в малой гостиной… еще в кабинете барона. Вроде все.

— А в кухне?

— Ох, ну да, конечно: еще в кухне и у нас в людской.

— Теперь точно все?

— Да, сэр. Теперь точно.

Аддингтон Пис довольно вздохнул и с легкой улыбкой уставился в потолок.

— Дальше. Ванные комнаты.

— Ванные комнаты?

— Именно.

— Ну, их по две в каждом крыле. Но некоторые джентльмены предпочитают принимать ванну у себя в комнатах[2].

— Что ж, отлично. Представление о доме я получил. Теперь вот что: гости ведь не разойдутся в ближайшее время?

— О нет! Еще часа два не разойдутся, сэр.

— Отлично. Тогда вот что, мистер Филлипс, отправляйтесь-ка попытать удачу. Сейчас половина двенадцатого, в четверть первого жду вас здесь. Я пока прогуляюсь по дому с нашим новым другом. Полагаю, у барона был секретарь?

— Да, его зовут Терри.

— Отлично, возьмете его с собой: мне надо с ним поговорить. Все ясно?

Я сказал «да», и мы расстались.

Зайдя в библиотеку, я с минуту простоял, глядя на игроков, как деревенский простак на пантомиму. Было что-то невероятно театральное, нереальное в звоне золота, блеске драгоценностей, в раскрасневшихся от азарта лицах, в криках крупье, вращающего колесо…

Как можно так веселиться, когда на утесе еще не остыла кровь гостеприимного хозяина, когда неведомый ужас крадется сквозь снег, — как можно так веселиться в подобное время, если только ты не играешь роль весельчака! Странный у меня был вид, должно быть. Хорошо, что меня никто не заметил: все были слишком заняты игрой и даже не заметили, что дверь открылась и кто-то зашел.

Я прошел к камину, закурил и стал смотреть на игроков, постепенно успокаиваясь под веселый шум голосов. Здесь собрались все — и мужчины, и женщины, беспечные гости на празднике.

Все — кроме одного человека. Того, что лежит там, на утесе, под зимним небом.

Прошло полчаса, прежде чем я сумел заставить себя принять участие в игре и поставил на красное. Ставка выиграла, и я грустно рассмеялся — должно быть, несколько нервно и надтреснуто: молодой человек, склонившийся над столом прямо передо мной, удивленно оглянулся, и я увидел, что это Терри, секретарь.

И снова мне везло!

— Что-то случилось, мистер Филлипс? — поинтересовался тот. — Вы плохо выглядите.

— Не стоит волноваться, право. Но я хотел бы перемолвиться с вами парой слов. Наедине.

— О, сейчас. Дайте мне пару минут…

Время ему понадобилось, чтобы собрать немалый выигрыш и разложить его по карманам. Соверен выскользнул у него из пальцев и покатился по полу — кажется, Терри и не заметил.

— Я должен кое-что вам рассказать. Не могли бы вы подняться ко мне?

Тот помедлил, с сожалением глядя на игорный стол, за которым ему так широко улыбнулась Удача.

— Дело очень важное, — добавил я, и секретарь молча пошел за мной.

Я тоже молчал — только когда мы поднялись по лестнице и прошли коридор, ведший к моей комнате, я счел возможным заговорить.

Терри сидел на кровати, зябко ежась и завернувшись в балдахин, как в одеяло, а я рассказывал, все по порядку, с начала и до конца, ничего не утаив, даже своей уверенности в сверхъестественной природе виденного мною зверя.

Молодой человек выслушал, не шелохнувшись, только все бледнел и бледнел, так что к концу рассказа на меня из теней смотрела белая гипсовая маска, а не живое лицо.

В какой-то момент он выкрикнул: «Боже мой!» — и упал на постель, сотрясаясь в припадке истерических рыданий. Я попытался помочь, но был с такой силой отброшен, что предпочел дать ему выплакаться и не вмешиваться больше.

Когда Пис зашел, секретарь барона все еще тихо вздрагивал, давясь всхлипами, но пока я объяснял Пису, что случилось, успокоился, сел, ухватившись за столбец балдахина, и теперь внимательно смотрел на нас.

— Это инспектор Аддингтон Пис, — представил я своего знакомца. — Можете ему что-нибудь рассказать?

— Не сегодня… — Тот снова всхлипнул. — Не сегодня, умоляю. Господа, вы не представляете, что для меня это известие… не представляете… Может быть, завтра…

И он снова упал на постель, пряча лицо в ладонях, — беспомощное, несчастное создание, чьи невзгоды в тот миг глубоко затронули мое сердце.

— Вам надо хорошенько выспаться, вот что, — сказал я, погладив его по плечу. — Дайте руку.

Терри уцепился за меня, благодарно кивнув, и мы с инспектором проводили его до спальни — к счастью, она была в том же крыле и идти было недалеко. Он поблагодарил, и мы в молчании — его боль передалась и нам — вернулись назад.

— Скажите мне, Пис, — начал я, когда дверь моей спальни закрылась за нами, — что мне явилось там, в тисовой аллее?

Инспектор сидел в кресле и тщательно протирал очки большим фланелевым платком.

— Мне кажется, ответ вам известен, — добродушно улыбнулся он.

— Хотите посмеяться над моей наивностью?

— Ничуть. Ваша вера опирается на семейную легенду де Лунов, которую я тоже знаю. Странно ли поверить в то, что волк — призрак?

— Но я жду, что вы убедите меня в обратном.

— А я не намерен этого делать. Весь ход дела указывает на вашу правоту.

Я, распахнув глаза, уставился на него, чувствуя, как страх поднимается по жилам. Я был почти напуган — напуган до обидного. Пис же, откинувшись в кресле, отсутствующим взглядом смотрел на противоположную стену.

Когда он заговорил, мне показалось, что он беседует более с самим собой, чем с кем-то еще.

— Итак, барон Стин встретил смерть на открытом месте между небольшим утиным прудом и беседкой, — сказал он. — Он отчаянно боролся за жизнь, сцепившись с врагом не на шутку, катаясь по земле… Четыре или пять рваных ран на шее, все обильно кровоточили… Теперь что касается убийцы — кем или чем бы он ни был. Он не мог сбежать вниз к морю: там в лодке ждали матросы, и они мгновенно прибежали на крики. Я немедленно расспросил их — нет, они ничего не видели. Он не сворачивал ни вправо, ни влево — хотя дорожки были тщательно выметены (несомненно, по приказу самого барона — он явно не желал, чтобы его могли выследить), снег по сторонам был нетронут. Единственный путь отступления, который ему остается, — тисовая аллея, причем он не выходил за пределы изгороди, о чем нам опять же говорит нетронутый снег. Итак, чем бы ни был тот или то, что вам явилось, оно убило барона Стина, и — помните, мы говорили об этом — оно не могло скрыться нигде, кроме как в самом доме. — Он помолчал и продолжил: — Предположим, вы обознались в темноте и это на самом деле был человек. В таком случае его одежда должна быть насквозь мокрой от крови. Нельзя так яростно бороться и остаться вовсе… незапятнанным. Сжечь одежду он не мог — огонь горит только внизу, и в комнатах полно народа. Выстирать ее он тоже не мог — ни одна ванная, ни одна раковина не использовалась. Я обшарил сундуки и шкафы — пусто. Насколько я могу судить, исходя из той немногой информации, что у меня есть на данный момент, все в этом доме — кроме двух человек — имеют надежное алиби.

— А кто исключение? — жадно поинтересовался я.

— Хендерсон, личный слуга барона… ну и вы.

— Инспектор Пис!

— Тц-тц, друг мой. Я просто констатировал факт. И должен заметить, мистер Хендерсон меня интересует куда больше — хотя бы потому, что он сбежал.

— Сбежал? Но это все объясняет!

— Совсем не все. Думаю, в его случае дело скорее будет о краже, чем об убийстве.

Я молча смотрел на него — раздражающе невозмутимого, уютно обхватившего пухлыми руками колено.

— Пис, — я с трудом владел своим голосом, — что вы от меня скрываете? Неужели нечто воистину нечеловеческое, невероятное повинно в случившейся трагедии?

Тот потянулся, зевнул и ответил:

— Знаете, я полагаю, вам стоит лечь спать. Дверь не закрывайте: пожалуй, ближе к утру я бы хотел вздремнуть у вас на диванчике.

* * *

После завтрака собравшимся сообщили новость — вызвавшую несколько тихих истерик, панику среди горничных, спешно отряженных паковать вещи, и тщательно отрепетированную скорбь многочисленных должников барона.

В пестрой толпе ловко скользил инспектор Аддингтон Пис, исполненный понимания и сочувствия ко всем и каждому. Он смиренно извинялся за запертые двери уборных; он столь внимательно наблюдал за тем, чтоб огонь правильно разожгли, постели правильно заправили, а вещи правильно упаковали, что каждая горничная была свято уверена: он в нее влюбился.

Он сообщил, что мистер Хендерсон украл золотой сервиз и был пойман.

Гости, уже свято уверенные, что Хендерсон и есть убийца, вздохнули с облегчением.

Ближе к обеду в дом принесли тело барона, до того лежавшее в одной из беседок, и в наше общество вошла смерть, внушив мне отвращение к шуму и гомону, к шепотку и болтовне гостей над мертвым телом. Я искал единственного, кто искренне скорбел, — молодого секретаря Мориса Терри, — но никак не мог найти. Слуга сказал, что тот не покидает постели, не в силах оправиться от удара судьбы, и я поднялся наверх, желая утешить беднягу. Дверь была закрыта, на стук никто не ответил.

— Терри, это Филипс, — громко сказал я в замочную скважину. — Откройте дверь.

— У меня есть ключ, — мягко сообщили мне. — Если позволите, я им воспользуюсь.

За спиной стоял инспектор Пис.

— Но это недопустимо! Если человек желает остаться наедине со скорбью, не должно ему мешать.

— Человеку плохо.

— Почему вы так уверены?

— Я одолжил у садовника лестницу и заглянул в его окно. Терри без сознания — или был без сознания десять минут назад.

Инспектор ловко вытолкнул ключ из скважины и, с помощью дубликата открыв дверь, зашел. Я последовал за ним.

На кровати лежал бедняга Терри — полностью одетый, бледнее полотна простыней, тяжело дыша и силясь ослабить воротник дрожащей рукой. Жалкое и горькое зрелище!

— Я велю послать за доктором, — шепнул я, потянувшись к звонку, но инспектор остановил меня.

— Подойдите. Я должен кое-что вам показать.

Легким и по-женски аккуратным движением он расстегнул воротничок и запонки, помедлил — взгляд поверх золотых очков стал строгим и суровым.

— Если все окажется так, как я полагаю, мне потребуется понятой. Вы не против?

— Против, но возражать не буду.

— Отлично. — Он расстегнул жилет и рубашку.

На голой груди молодого человека, черным пятном по белому, тянулась полоса засохшей крови — темной, свернувшейся, спекшейся намертво с кожей.

— Мой бог! Срочно доктора, он ведь, должно быть, едва не истек кровью! — вскричал я.

— Не стоит, — сухо ответил инспектор. — Это кровь барона Стина.

* * *

Прошла неделя. Я скучал в своих комнатах на Кейбл-стрит, когда внезапно зашел инспектор Пис, держа на локте дорожное пальто.

— Наконец-то вы вернулись! — воскликнул я. — Что с Морисом Терри?

— Скончался. Несчастный. — В его голосе прозвучала искренняя печаль. — Но если подумать, то это лучший для него выход.

— А само дело? Как он это сделал? Зачем? — настаивал я.

— Пришлось потрудиться, но головоломку все же удалось собрать. Рассказать вам?

— Вы обещали, — напомнил я.

— Что ж, это было интересное дело, необычное. Хотя нечто общее есть с кильским делом 1889 года — делом Готтштейнов…

Он зажег трубку и уселся, снова глядя в никуда.

— Я был уверен, что убийца находится в доме. Туда он попал, несомненно, через боковую дверь, к которой прошел на ваших глазах. Я тщательно все осмотрел и обнаружил кое-что важное: Стин вышел через ту же самую дверь; более того, он кого-то опасался, потому что попытался запутать следы, свернув с дорожки и сделав круг по газону. Его широконосые ботинки я ни с чем не спутал бы — а значит, враг прятался в том же крыле. Но кто это был, вот в чем вопрос.

Я не нашел в доме испачканной одежды, не обнаружил следов того, что одежду стирали или каким-то образом от нее избавились. Если верить тому, что мне сообщили, все гости (кроме вас) были за рулеткой, все слуги (кроме Хендерсона и человека, прислуживавшего гостям) — на танцах в людской. В ходе осмотра лакей, который показывал мне дом, обнаружил, что недостает золотого сервиза. Резонно было предположить, что вор — Хендерсон. Он вполне мог знать и о том, что хозяин намерен сбежать, и об ордере на его арест. Отличный момент для ловкой кражи, которую даже не заметят в поднявшейся суматохе. Но мог ли тот же человек быть и убийцей? Я решил, что нет. Как раз смерть хозяина разрушила бы его план.

Мне повезло побеседовать с фермером, который довез Хендерсона до Норбриджа. Он сказал, что подобрал того ровно в одиннадцать часов у конюшен, как и было уговорено. А это за целых пять минут до убийства — то есть камердинер из списка подозреваемых исключался.

Вернувшись с фермы, я еще раз внимательно осмотрел сад. У самого угла беседки, футах в пятнадцати от трупа, снег был испачкан в крови. Но как? Я терялся в догадках, пока не пришел к очевидному выводу: убийца пытался отмыть руки снегом, потому что вода в пруде замерзла. Но тогда и одежда должна была быть испачкана! Но вы видели совершенно белую фигуру… что же такое на ней было? Или — не было ничего?

Это была отличная идея, чрезвычайно продуктивная.

К счастью, я взял с собой пару человек на случай поимки Стина — это дало мне бо́льшую свободу действий. Они оба отличные ребята, так что я оставил их осматривать беседку и лавры в поисках спрятанной одежды, которую убийца скинул, осознав, насколько страшную улику та представляет. Я как раз возвращался в дом, когда все происшедшее живо встало у меня перед глазами.

С тисовой аллеи ясно видно подъездной путь, который как раз здесь делает поворот. Должно быть, убийца нас заметил — и что может быть разумнее в такой ситуации, чем встать на четвереньки и спрятаться за невысокой изгородью? Теперь понимаете, что именно вы увидели? Однако, подумалось мне, он должен был изрядно замерзнуть. И простудиться.

Несколько часов пришлось посвятить тому, чтобы опередить гостей, собиравшихся на поезд в одиннадцать тридцать. Уверен, ни один сундук не избежал моего внимания — и пусть кредиторы покойного барона будут мне благодарны за то, что несколько ценных вещиц, затерявшихся — по чистой случайности! — в дамском багаже, вернулись на место.

Когда началась шумиха, я отправился на поиски Терри и обнаружил, что тот не покидал своей комнаты. Что любопытно, его окна выходили как раз туда, где прошел, запутывая следы, барон. Интересный молодой человек, а? Против него было слишком многое. Милейший садовник и его лестница позволили мне заглянуть в окно, а посетив экономку, я обзавелся дубликатом ключа. Остальное вы знаете.

— Кроме мотива. Зачем Терри убил своего хозяина?

— Не думаю, что мы когда-нибудь это узнаем, — ответил инспектор. — Но, насколько мне удалось выяснить, Стин был ответственен за разорение его семьи. Возможно, получая место секретаря, молодой человек этого попросту не осознавал. В любом случае, он не принимал участия в побеге барона: в то время он был в постели.

— В постели?! — воскликнул я.

— Не перебивайте, пожалуйста. Полагаю, произошло следующее. Терри был в постели, когда заметил, что барон крадется у него под окном. Возможно, он услышал его шаги, выглянул и понял, что происходит. Возможно, правду об отце ему рассказал подлец Хендерсон. Или, возможно, барон пообещал ему некую финансовую компенсацию (а ведь Терри нужно было кормить мать и сестру), которую наряду с другими, куда более серьезными финансовыми обязательствами надеялся оставить при себе, сбежав. В любом случае, что бы это ни было — страсть, месть или чувство оскорбленной справедливости, оно охватило молодого человека. Он схватил первое попавшееся оружие — нож для бумаг в виде кинжала, премерзкая штука, не выношу их! — и ринулся в погоню. Когда произошло то, что произошло, Терри охватил ужас, который неизбежно охватывает впервые совершивших убийство. Он судорожно оттирал руки снегом, он сорвал с себя пижаму, зашвырнул ее вглубь беседки, спеша избавиться от следов преступления. Наутро ее нашли мои помощники. А Терри в своей первозданной наготе ринулся к дому. Он заметил, как мы спускаемся с холма, и припал на четвереньки, прячась за изгородью. Кто мы? Его заметили? Поверьте, мистер Филлипс, считал Терри себя правым или нет, все, о чем он думал в тот момент, — это виселица. В любой момент могла подняться тревога! Он не решился вымыться и ждал, пока кровь засохнет. Затем оделся, дрожа от холода или начавшейся лихорадки, и поспешил в место, казавшееся ему самым безопасным: к столу с рулеткой…

— Ему повезло, что он умер.

— Нам тоже, не пришлось тратиться на веревку, — мрачно кивнул инспектор.

Примечания

1

Джошуа Рейнольдс — знаменитый художник, фактически основатель английской школы живописи. Вообще-то даты его жизни (1723–1792) не позволяют ему считаться автором этого портрета, который, согласно сюжету рассказа, никак не мог быть написан ранее 1792 г. — когда Рейнольдс был еще жив, но уже год как полностью ослеп.

2

Переносные ванны, теплую воду для которых приносят слуги, — частая особенность богатых апартаментов вплоть до конца Викторианской эпохи.

Content

Бертрам Флетчер Робинсон
Красным по белому

Примечания