Фергюс Хьюм

Дело о Флорентийце

(Из цикла «За прилавком ломбарда: Агарь, цыганка-детектив»)

…Мы не будем излагать здесь всю историю Агарь Стэнли и рассказывать, как она пришла из цыганского табора в Лондон и как вопреки своей воле вынуждена была взять на себя заботу о ломбарде и остальном имуществе Джейкоба Дикса, мужа своей покойной сестры. Именно «взять на себя заботу», хотя по условиям завещания все имущество Дикса переходило к ней. Старый Джейкоб (или, как его называли соседи и клиенты, «этот еврей Иаков», ошибочно полагая, что только представителям библейского народа подобает держать ломбард, а коренным англосаксам — одним из коих Дикс и являлся — это будто бы абсолютно несвойственно) в своей жизни совершил немало выгодных сделок. Но главной из них, как оказалось, стало решение принять на службу цыганку Агарь — «рабыню Агарь», как язвили те же соседи, опять-таки проводя библейские параллели. Агарь, с ее чувством долга и чести, сплошь и рядом заставляющим действовать вопреки собственным интересом. Агарь, которой оказался присущ деловой талант — да такой, что старый Дикс, даже задайся он этой целью специально, не сумел бы найти лучшей продолжательницы своего дела. Агарь, которой пришлось уйти из табора, спасаясь от преследований молодого рыжеволосого гиганта по прозвищу «Голиаф» — и по имени, как оказалось, Джимми Дикс, ибо он был родным сыном Джейкоба Дикса. Агарь, которая, несмотря ни на что, отказалась признать себя владелицей ломбарда — но сочла своим долгом сохранить имущество и дело Дикса-отца до той поры, пока не отыщется пребывающий в нетях Дикс-сын, которому можно будет наконец все это передать и вернуться к вольной цыганской жизни…

Но обо всем этом, как уже было сказано выше, мы повествовать не будем.

Тем более что Джимми Дикс, он же Голиаф, отыскался далеко не сразу. А тем временем Агарь, девушке-цыганке, пришлось, не выходя из-за ломбардного прилавка (точнее, все-таки выходя, но так уж принято говорить), стать участницей нескольких поистине детективных историй.

Вот первая из них.

* * *

Стояли июньские сумерки. Молодой человек громким стуком вызвал Агарь в помещение ломбарда: он хотел заложить книгу, которую держал в руках. Был он высоким, тощим, с умным и внимательным лицом, озаренном узкими, мечтательными синими глазами. Агарь, опытная физиогномистка, сочла это чертами неплохого человека — и, что важнее, человека красивого.

— Я… — лицо его окрасилось румянцем смущения, — я хотел бы получить деньги. За эту книгу. Не могли бы… можно ли…

Вконец застеснявшись, он молча протянул книгу, и Агарь так же молча приняла ее.

Издана она была в четырнадцатом веке, довольно известным книгопечатником, а автором был не кто иной, как Великий Флорентиец, сиречь Данте Алигьери[1]. Короче говоря, то было второе издание «Божественной комедии», невероятно редкое и невероятно дорогое.

Агарь, которую «старый Иаков» (воспользуемся тут этим прозвищем) многому научил, мигом распознала, сколько оно может стоит; однако природное деловое чутье, легко взявшее верх над минутной симпатией, подсказало ей занизить цену.

— Старая книжка? Но мы не берем букинистику. Почему вам не обратиться в книжный магазин?

— Потому что я не желаю продавать ее. Но, как вы можете заметить, мне нужны деньги; потому дайте мне пять фунтов под залог.

— Пять фунтов? Ни за что. — Она с громким стуком положила Данте на прилавок. — Она столько не стоит.

— Ваши слова, милочка, выдают ваше невежество! Это редкое издание знаменитого итальянского поэта, оно стоит сотни фунтов!

— Так что ж вам не продать его тогда? Если эта книга такая дорогая?

— Потому что я не хочу ее терять. Пять фунтов, пожалуйста.

— Четыре, и это максимум.

— Четыре десять! — взмолился тот.

— Или вы берете четыре фунта, — Агарь была неумолима, — или… — И она пальчиком подвинула книгу к посетителю.

Поняв, что больше он все равно не получит, молодой человек со вздохом смирился.

— Что ж, четыре так четыре, — мрачно сказал он. — Следовало ждать, что племя Сионово обдерет до нитки!

— Я не из племени Сионова, а из племени фараонова[2]. — Агарь выписывала квитанцию.

— Цыганка? — Он уставился на нее во все глаза. — Но что ромалка забыла за еврейской конторкой?

— Это мое дело, — сухо ответила Агарь. — Имя, адрес?

— Юстас Лорн, Кэсл-роад, 4. — Жил он, видимо, поблизости. — Но нет! Если ты и правда ромалка, ты и говорила бы на романи-шиб!

— На своем языке я говорю со своим народом, не с гадже.

— Но я цыган, ром!

— Я не дура, молодой человек! Ромалы не живут в больших городах.

— Но и ромалки не сидят за конторкой в ломбарде, милочка!

Не обратив на эту колкость внимания, Агарь спокойно протянула деньги:

— Четыре фунта золотом. Ваша квитанция, номер 820. Можете выкупить книгу в любое удобное время, по курсу шесть к одному. Доброй ночи.

— Но послушайте! Мне надо… правда надо с вами поговорить! — воскликнул тот, спрятав в карман деньги и квитанцию.

— Доброй ночи, — жестко повторила Агарь и ушла во внутренние комнаты, скрывшись в темноте.

Юстас Лорн был раздражен ее неласковостью и ее исчезновением, но делать ему было нечего, потому он покинул ломбард, мысленно воскликнув сперва: «Какая красавица», а потом: «Сущая чертовка!»

Агарь же убрала Данте и, поскольку час был уже поздний, закрыла ломбард и ушла в задние комнаты — поужинать сухим хлебом с сыром, запить его водой и подумать о встреченном молодом человеке.

Ее обычное самообладание предохраняло ее от впечатлительности; но что-то в нем было — что-то, что заставляло думать о Юстасе Лорне (имя сохранилось на корешке квитанции) снова и снова.

А ведь она ничего о нем не знала, если подумать. Из их краткого разговора можно было понять только, что он беден, горд, довольно рассеян; если судить по тому, как быстро закончился торг, — скорее слабохарактерен… И все же его лицо, его добрые глаза, мягкие губы ей так понравились!

И все же… и все же он был только одним из клиентов ломбарда, и она видела его в первый и — если тот не решит выкупить книгу — в последний раз. Осознав это и призвав на помощь здравый смысл, Агарь решительно выкинула Лорна из головы.

Хотя это и оказалось куда сложнее, чем она думала.

* * *

Вспомнила она о нем только неделю спустя, когда около полудня в ломбард зашел незнакомец — невысокий, немолодой, крепко сбитый и дурно воспитанный. Он был в странном возбуждении и не следил за словами, что выяснилось, когда он положил на прилавок квитанцию № 820 и грубо проорал:

— Эй ты! Неси сюда ту книжку, на которую квиток выписан!

— Вы от мистера Лорна? — припомнила Агарь.

— Ну да. Он просил забрать его книжку. Вот деньги. Давай пошевеливайся!

Агарь не тронулась с места, даже не взяла денег. Вместо этого она строго посмотрела в грубую физиономию гостя и уточнила:

— Мистер Лорн болен? Почему он не может забрать книгу самостоятельно?

— Нет, он здоров, но я выкупил у него этот номерок. Тащи книгу!

— К сожалению, это невозможно, — ответила Агарь.

Она не доверяла незнакомцу. А еще она очень хотела снова увидеть Юстаса Лорна.

— А, чтоб тебя! С чего это?

— Дело в том, что Данте заложили не вы; а поскольку это весьма ценная книга, у меня могут быть неприятности, если я отдам ее кому-то, кроме мистера Лорна.

— Но, черт дери, у меня есть бумажка!

— Я вижу. Но откуда мне знать, как вы ее получили?

Тот нахмурился.

— Сказано: Лорн мне ее дал. Неси Данте уже, ты!

— Увы, вынуждена вам отказать. — Агарь совершенно уверилась, что дело нечисто. — Никто, кроме мистера Лорна, ее не получит. А поскольку он, по вашим словам, здоров — пусть придет и заберет свою книгу самостоятельно.

Незнакомец окончательно потерял терпение и разразился руганью — на что, впрочем, Агарь не сочла нужным обратить внимание.

— Можете покинуть помещение, — сообщила она холодно. — Поскольку я не имею права выдать вам книгу. Вопрос закрыт.

— Я вызову полицию!

— Будьте добры. Участок в пяти минутах ходьбы отсюда.

Ее спокойствие, кажется, смутило незнакомца — он сгреб с прилавка квитанцию, развернулся и в ярости вылетел вон.

А Агарь взяла Данте и задумалась. Что-то несомненно шло не так, и Юстас определенно попал в беду — иначе зачем бы ему присылать за столь драгоценной книгой какого-то чужака? В любом другом случае она не задумываясь отдала бы заложенный товар, благо закон это на самом деле позволял. Но Юстас Лорн — она сама не знала почему — был у нее на особом счету, и она отчего-то желала защитить его интересы.

Потом, незнакомец был неприятным человеком и выглядел если не преступником, то мошенником.

Откуда этот тип взял квитанцию, мог сказать только ее владелец; потому, еще немного поразмыслив, Агарь известила Лорна о происшедшем.

Получив письмо, тот явился в ломбард после закрытия.

Агарь прождала его весь вечер, нетерпеливо поглядывая на дверь и ругая себя за это нетерпение, — как всякая девушка, она бывала непоследовательна в своих чувствах.

Саму себя она убеждала, что ей руководит простое любопытство, желание узнать решение загадки; но в душе она отлично понимала, что это не так, что на самом деле она просто жаждет видеть его, говорить с ним, просто побыть с ним рядом.

А надо сказать, что хотя Агарь выросла без родительского присмотра, хотя за ней не следила строгая дуэнья, у нее были определенные понятия о должном и недолжном — и весьма строгие. И с точки зрения этих понятий ее нынешние мысли были непристойны и не подобали незамужней особе.

Потому когда в девять вечера Юстас наконец явился, она была с ним столь резка, что это граничило с грубостью.

— Кого вы послали за книгой? — жестко спросила она, стоило Юстасу присесть.

— Явис Тридл. Я не мог прийти, поэтому попросил его. Почему вы не отдали ему Данте?

— Потому что мне не понравилось его лицо и я подумала, что он мог украсть квитанцию. И потом… — она помедлила, не желая говорить, что просто хотела повидать молодого человека, — я сочла, что этот человек вам не друг.

— Вполне вероятно, так оно и есть, — пожал плечами Юстас. — У меня нет друзей.

— Это печально. — Агарь вглядывалась в его мягкие, нерешительные черты. — Ведь вам нужны друзья. Хотя бы один — но с твердым характером, верный и надежный.

— А может ли таким другом женщина быть? — спросил он, удивленный тем, какое неожиданное участие проявляет к нему эта странная цыганка. — Например, вы?

— Если может, то она даст вам один не очень приятный совет, мистер Лорн.

— Какой же?

— Не доверяйте этому Тридлу, которого вы послали ко мне. Вот ваш Данте, молодой человек; внесите плату и заберите его.

— Не могу. У меня нет денег — нынче я нищ, как праведный Иов, хотя мне сильно недостает его терпения.

— Разве вы не передавали их мне через этого мерзкого типа?

— Вовсе нет! — простодушно ответил Юстас. — Только квитанцию. Он хотел выкупить книгу за свои собственные средства.

— Вот как? Но зачем? — удивилась Агарь. — Он не похож на человека ученого, в отличие от вас.

— Он хотел разгадать загадку.

— Загадку? Которая скрывается в книге?

— Ну да. Там скрыта загадка, которая может принести богатство.

— Вам или мистеру Тридлу?

— Любому, кто ее найдет и разгадает, — пожал плечами Юстас. — Но не думаю, что это когда-нибудь случится, и всяко это не светит мне. Может, Явис окажется более удачлив.

— Да, если удачу считать плодом хитрости и коварства, удачлив он будет. Он опасен для вас, мистер Лорн. Определенно, есть некая интересная история, касающаяся этого томика Данте, которая известна Тридлу и которую он желал бы обратить против вас. И если эта история может принести богатство — расскажите ее мне, может быть, я помогу вам поправить ваши дела. Пусть я и молода, жизнь меня многому научила, и, быть может, я смогу преуспеть там, где вы потерпели неудачу.

— Сомневаюсь, — мрачно ответил Лорн. — Но с вашей стороны очень мило проявлять такую заботу о незнакомом человеке. Я вам очень обязан, мисс…

— Просто Агарь. Я не приучена к формальностям, — поспешила та пояснить.

— Что ж, Агарь, — ласково улыбнулся он, — Расскажу вам историю моего дяди Бена и его странного завещания.

Теперь улыбалась уже она: ей, как видно, сама судьба судила иметь дело с завещаниями — сперва Яков, теперь вот это. Но она отлично знала, когда лучше промолчать, и придержала язык — тем более что Юстас начал рассказывать.

— Мой дядюшка Бен, он же Вениамин Гурт, недавно скончался. Было ему пятьдесят восемь лет. С молодости он скитался по свету, а десять лет назад вернулся из Вест-Индии, где сколотил состояние.

— Большое? — Агарь всегда интересовало все, связанное с деньгами.

— Тут странное дело. Понимаете, дядюшка был ворчливый скупец, который никому не доверял, а потому никто не знал, насколько он, собственно, богат. Он купил домик в Уокинге и там прожил последние десять лет своей жизни. Единственной роскошью, которую он себе позволял, были книги — дядюшка знал множество языков, в том числе итальянский, и собрал великолепную библиотеку иностранной литературы.

— Что с ней сейчас?

— Пошла с молотка вместе с домом и землей. После дядиной смерти явился делец из Сити, предъявил права и все забрал.

— Кредитор, значит… А как же состояние?

— Я ведь начал рассказывать, Агарь, не перебивайте! — отмахнулся Юстас. — Так вот, дядюшка был редкий сквалыга. Все, что у него было, он держал при себе, не доверяя банкам и опасаясь куда-либо вкладывать. Моя маменька, его сестра, была бедна как церковная мышь, но он никогда не дал ей и пенни. А мне… мне он в приступе внезапной щедрости подарил Данте.

— Если судить по вашим словам, — рассудила Агарь, — он скорее преследовал некую одному ему ведомую цель.

— Так и есть, — кивнул Юстас, отметив остроту ее ума. — В этой книге скрыт ключ к его богатствам.

— Значит, он желал видеть вас своим наследником. А при чем здесь ваш приятель Тридл?

— Он бакалейщик из Уокинга, — пояснил Юстас. — Жаден до денег. Он знал, что дядюшка был богат, потому всеми силами пытался получить наследство. Ухаживал, льстил, дарил подарки, настраивал против меня — единственного родственника…

— Разве я не говорила, что он враг вам? Но продолжайте.

— Продолжать, собственно, и нечего. Дядюшка спрятал все свои деньги, а в завещании отказал их тому, кто сможет их найти. Ключ скрыт в этом томе Данте. Должен сказать, что Тридл приходил и требовал показать ему книгу. Я не возражал, но он не нашел ничего, что могло бы привести нас к спрятанному сокровищу. На днях он снова заходил, снова требовал книгу. Я объяснил, что ее пришлось заложить, он предложил выкупить ее, я дал ему квитанцию, и он направился сюда. Итог вам известен.

— Да, я отказала ему, — кивнула Агарь. — И была права, как теперь вижу, поскольку он враг вам. Мистер Лорн, похоже, вас ждет состояние — если вы сможете его найти.

— Ждет. Но я не могу! Во всей книге нет ни единой зацепки, ничего, что вело бы к наследству.

— Вы знаете итальянский язык?

— Да, неплохо — дядюшка научил меня.

— Это плюс. — Агарь положила книгу на стол. — Ключ может быть скрыт в тексте самой поэмы. Но посмотрим. Есть ли в книге пометки на полях?

— Ни единой. Посмотрите сами.

И в мрачной тени ломбарда две юные головки — светлая и темная — склонились над книгой. Юстас как слабейший полностью доверился Агарь. Она переворачивала страницу за страницей, но ни карандаш, ни чернила не замарали старинное флорентийское издание. От «Ада» и до «Рая» ничто не указывало на спрятанное богатство. На последней странице Юстас вздохнул и откинулся в кресле.

— Вот видите, ни единой. Вас что-то огорчило?

— Я просто задумалась, молодой человек, — ответила та. — Если ключ скрыт в книге, на него должно быть некое указание. Пока я его не вижу, но, быть может…

— Быть может? — нетерпеливо уточнил Юстас.

— Невидимые чернила!

— Невидимые чернила? — растерянно повторил тот. — Не понимаю.

— Покойный хозяин этого ломбарда, — бесстрастно пояснила Агарь, — вел дела с ворами, бродягами и всяческой швалью. Разумеется, у него хватало секретов — и порой, по воле обстоятельств, ему приходилось доверять эти секреты бумаге. Разумеется же, что он не хотел разоблачения этих секретов; потому, если ему доводилось писать, скажем, о краденом товаре, он использовал лимонный сок.

— Лимонный сок?! Зачем?

— Невидимые чернила. Стоило письму высохнуть, оно превращалось в чистый лист. Никто его не мог прочитать, понимаете? Потому что, как ни посмотри, читать было нечего.

— А если посмотреть вооруженным взглядом? — иронично уточнил Юстас.

— Ничего. Но если вооружить свой разум, кое-что может и получи́ться, молодой человек, — парировала Агарь. — Тот, кому письмо предназначалось, должен был просто нагреть лист на огне — и строки вмиг проступали, черные и вполне отчетливые.

— Бог ты мой! И вы думаете…

— Я думаю, ваш покойный дядюшка мог поступить так же, — закончила она. — Но не уверена. В любом случае, скоро увидим. — Она рассеянно перелистнула страницы. — К огню ее подносить нельзя, она слишком ценная, страшно испортить… Впрочем, способ есть.

Уверенно и спокойно улыбнувшись, она вышла из комнаты и вернулась с утюгом, который поставила нагреваться. Юстас тем временем любовался своей изобретательной знакомой.

Она была не только умна — она была красива, и это никак не меньше привлекало молодого человека. Он даже замечтался, представляя, как эта внезапная и странная дружба прекрасной цыганки из ломбарда перерастет в нечто большее, в нечто глубокое, нежное… но со вздохом оборвал себя: оба они были бедны, а следовательно, глупо было бы…

— Начнем мы не с начала, — прервала его размышления Агарь, берясь за утюг, — а с конца.

— Зачем? — непонимающе спросил Юстас.

— Ну, — утюг был отставлен, — дело в том, что всегда, когда я ищу какую-нибудь статью, я нахожу ее, только пролистав уйму ненужных мне вещей. И потом, с начала мы ведь уже искали — так теперь попробуем с конца, и, может быть, секрет быстрее откроется. Считайте это пустой причудой, но мне хотелось бы проверить, права я или нет.

Он не стал возражать, и Агарь, положив на последнюю страницу лист оберточной бумаги (чтобы не испортить лист), провела по ней утюгом.

Весело тряхнув головой, она перевернула страницу и повторила операцию.

Стоило убрать оберточную бумагу, и Юстас, заинтересованно следивший за ее действиями, изумленно ахнув, подался вперед. Ему ответило довольное восклицание Агарь: посредине листа одна из строк была отмечена, а рядом на полях была написана дата.

Получалось вот что:

Oh, abbondante grazia ond’io presumi

Ficcar lo viso per la luce eterna | 27.12. 38.

Tanto, che la veduta vi consumi!

— Смотрите, мистер Лорн! — радостно указала Агарь. — Я угадала, решив начать с конца. И про чернила тоже угадала!

— Вы чудо! — искренне ответил Юстас. — Но я по-прежнему теряюсь в догадках. Вот пометка, вот дата — двадцать седьмое декабря, по-видимому, тысяча восемьсот тридцать восьмого года. Не вижу в этом никакого смысла…

— Не спешите, — мягко сказала Агарь. — Мы сделали первый шаг, сможем продвинуться и дальше. Не могли бы вы перевести этот стих?

— Ну, примерно вот так. — И он зачитал: «О преизобилующая благодать, с помощью которой я дерзал смотреть в предвечный свет так долго, что потерял зрение!»[3]

— А дата?

— Тридцать восьмой год… а сейчас идет девяносто шестой. Получается пятьдесят восемь лет назад. А дядюшка, как я и говорил, скончался как раз в пятьдесят восемь. Должно быть, это день его рождения.

— Дата рождения и строки из Данте… — пробормотала Агарь. — Поди пойми, что тут к чему… и тем не менее я уверена, эти буквы и цифры — код, указывающий путь к наследству.

Юстас сдался сразу:

— Попробуйте его расшифровать, если хотите; я не сумею.

— Имейте терпение! Рано или поздно, а ответ мы найдем. Нельзя ли посмотреть дом вашего дяди в Уокинге?

— Да, конечно. Он еще не перешел в чужие руки, так что мы можем там ходить сколько угодно. Но неужели вы готовы ради меня предпринять такое путешествие?

— Разумеется. Я жажду понять, что кроется за строками и датой, а в доме вашего дяди, может быть, найдется какая-нибудь подсказка. Данте остается у меня, и я пока подумаю над шифром. А в воскресенье зайдите ко мне после закрытия, и мы отправимся в Уокинг.

— Моя благодарность не знает…

— Благодарить будете, когда получите наследство и избавитесь от Тридла, — оборвала его Агарь. — Запомните: вы не при чем, я просто жажду удовлетворить свое любопытство.

— Вы ангел!

— А вы болван и несете чушь! — огрызнулась та. — Ваша шляпа и трость. Выйдете с черного хода, обо мне и так идет дурная слава, и новый скандал мне ни к чему.

— Но позвольте сказать…

— Не позволю!

Она пожелала ему доброй ночи и выпихнула вон, в душную июльскую ночь.

Сердце его часто билось, в крови горел огонь: они виделись только дважды, но он был молод, он спешил любить.

Его привлекали ее красота, ее доброе сердце и острый ум. Она была к нему столь внимательна, что, несомненно, тоже любила его.

Но она была процентщицей. Цыганкой из ломбарда.

У Юстаса не было ни денег, ни происхождения, но он не собирался так опускаться.

И все же… мать его умерла, он остался один в целом мире — и он был беден.

Но если Агарь поможет отыскать дядино наследство, он станет достаточно богат, чтоб искать себе жену. И разве брак — не то, что она будет ждать от него в награду за помощь?

И ведь она так хороша собой, так умна!

К тому времени, как Юстас достиг своего скромного жилища, он твердо решил: как только наследство перейдет в его руки, он женится на цыганке. По-другому выразить свою благодарность он не мог.

Поспешное решение, быть может; но юные сердца легко загораются любовью, молодая кровь легко играет. Юность и красота — как трут и огниво для факела Гименея.

* * *

В назначенный час Юстас — одетый до такой степени парадно, насколько это вообще было возможно в его положении — ждал у дверей ломбарда. Агарь с томиком Данте в руке уже ждала его.

Она была вся в черном: черное платье, черное пальто, даже шляпка. Этот мрачный цвет означал, что Агарь по-прежнему носила траур по Джейкобу Диксу. Она не желала тратить деньги Голиафа, законного наследника, но едва ли тот возражал бы против этого знака скорби по его отцу.

И потом как приказчица она ведь должна получать зарплату. Так почему бы ей не купить траурный наряд?

— Зачем вам Данте? — спросил Юстас, когда они прибыли на вокзал Ватерлоо.

— Он может пригодиться.

— Вы сумели расшифровать код?

— Не знаю. Я не уверена, — задумчиво ответила та. — Я пробовала считать строки на странице — ну, брать двадцать седьмую, двенадцатую, тридцать седьмую. Но все оставалось как прежде.

— Незнакомый язык?

— Нет, я купила у букиниста переводное издание, — спокойно ответила та. — И, считая строки там и здесь, поняла, что к чему.

— Но не нашли решения?

— Именно. Тогда я решила — может быть, это страницы? Взяла тридцать восьмую — нет, двенадцать — снова нет, двадцать семь — мимо. Сложная задачка.

— Неразрешимая, я бы сказал. — Юстас вновь был в отчаянии.

— Отнюдь; думаю, решение я нашла.

— Как? Как? Расскажите!

— Не сейчас. Это слово — но оно, видимо, не имеет значения. Во всяком случае, его не было в итальянском словаре, который я брала.

— Что за слово?

— Узнаете, когда мы прибудем в дом вашего дяди.

Тщетно Юстас ныл, пытаясь добиться ответа. Если уж в умную голову Агарь приходило какое-нибудь решение, то поколебать ее не могло ничто, а потому она раз за разом отказывалась отвечать до тех пор, пока они не окажутся в Уокинге, в доме дяди Бена.

Сам будучи человеком слабохарактерным, Юстас никак не понимал, почему она не поддается на уговоры, и в итоге решил, что он ей безразличен.

Это было ошибкой; он не просто нравился Агарь — она была влюблена в него.

Просто она решила научить его терпению — и потому молчала.

Прибыв в Уокинг, они направились за город, где располагался дом дядюшки. Когда они шли по пустырю, а вдалеке уже можно было увидеть крышу дома, Юстас наконец прервал молчание.

— Если вы найдете для меня деньги, — просто сказал он, — что вы хотите в награду?

— Я думала над этим, — быстро ответила та. — Найдите Голиафа. Сына человека по имени Джейкоб Дикс.

Юстас смутился.

— Кто он? Вы любите его?

— Я его ненавижу! — вспыхнула Агарь. — Но он наследник ломбарда, сын покойного хозяина. Я там работаю, только пока он в отлучке. Стоит ему вернуться — и пропади пропадом как ломбард, так и он сам.

— Отчего не дать объявление в газету?

— Я это делала уже много раз, и Варк, мой поверенный, тоже. Но Джимми Дикс не отвечает. Он жил с цыганами в Нью-Форесте, и именно из-за него я бросила табор — так я его ненавидела. Он тоже ушел, и неизвестно, где он теперь. Хотите меня отблагодарить — найдите его и избавьте меня от постылой работы.

— Что ж, — тихо ответил Юстас. — Я его найду. Меж тем, вот и скромное убежище моего дядюшки.

То был крохотный домишко, кривой и обшарпанный, стоявший на клочке отвоеванной у болота земли. На этом же клочке теснились деревья — вишни, яблони, персики и сливы. Посреди нестриженой лужайки, лежавшей перед домом, торчало огромное фиговое дерево. Все выглядело заброшенным, забытым: стволы деревьев не были побелены, дорожки заросли травой, а тут и там сквозь нее торчали цветы, словно заплаты на старой одежке.

Да, все было заброшено — но вовсе не забыто, ибо стоило Агарь и Юстасу открыть калитку, со скамейки под яблоней поднялся мужчина. В руках он держал лопату, которой, видимо, рыл яму — о чем свидетельствовала горка отброшенной земли.

— Мистер Тридл! — возмутился Юстас. — Что вы здесь забыли?

— Деньжата покойника, — мрачно уставился на них бакалейщик. — И если я их найду, они мои. Бог ты мой, сколько же я потратил на старикана инжиру и всякого такого, и это не говоря о французском бренди, которое он выпивал по целой кварте зараз!

— Вам здесь делать нечего.

— Тебе тоже, — отмахнулся тот. — Если мне нельзя, то и тебе нельзя — дом-то общественная собственность, пока не перешел в другие руки. Ты ж притащил сюда эту Иезавель, чтоб деньгу найти?

Агарь, услышав в свой адрес ругательство, выступила вперед и не дала наглецу пощечину, но резко ударила его прямо в налитый кровью глаз.

— Может, это научит вас вести себя как следует, — сказала она, когда Тридл отступил перед нежданной атакой. — Присядьте, мистер Лорн, я все объясню.

— Данте! — Бакалейщик опознал книгу. — И она разгадала загадку! Увела мои денюжки!

— Не ваши. Они принадлежат мистеру Лорну как законному наследнику, — сдерживая ярость, ответила Агарь. — Молчите, пока я вас опять не треснула!

— Не обращайте на него внимания! Говорите! — нетерпеливо сказал Юстас.

— Я пока не уверена, что угадала правильно, — начала Агарь, открывая книгу, — но я тщетно пробовала угадать по строке, по странице и по числу. Тогда я решила взять по буквам, и сами судите, получается какое-то итальянское слово или нет.

И она зачитала отмеченные строку и число — Ficcar lo viso per la luce eterna, 27 декабря 1838.

— Если прочитать дату по цифрам, получится — 271238.

— Да-да, я понял, что дальше?

— Берем вторую букву слова ficcar… — продолжила Агарь.

— I.

— Затем седьмую букву от начала статьи…

— L. Я понял, я понял! Дальше первая — f, вторая — опять i, третья и восьмая — c и o.

— Отлично. — Агарь записала слово и показала его. — Вместе получается Ilfico, это итальянское слово?

— Я не уверен, — задумался Юстас. — Ilfico… нет, нет такого слова.

— Тоже образованный нашелся… — рыкнул Тридл, опиравшийся на свою лопату.

Юстас собрался бросить на него уничтожающий взгляд — и ненароком задержал его на дереве, раскинувшемся посреди лужайки. Мгновенно смысл загадки стал для него ясен.

— Il fico! — воскликнул он, вскочив. — Два слова, а не одно! Все правильно, Агарь! Инжир — это значит инжир, деньги зарыты под инжирным деревом![4]

Но он и шагу ступить не успел, как Тридл ринулся к дереву, взрывая землю и скашивая длинную траву.

— Если оно там, оно мое! И не подходи, башку раскрою лопатой! Я откармливал старикашку, как бойцового петуха, и нынче он мне заплатит за заботу!

Юстас не хуже него рванулся вперед и вырвал бы лопату, не удержи его Агарь.

— Пусть копает, — сказала она. — Ему достанется работа, вам — деньги. Я смогу доказать, что они ваши по праву.

— О! Как я смогу отблагодарить вас, Агарь?

Она отшатнулась, краска бросилась ей в лицо.

— Найдите Голиафа. Освободите меня от ломбарда.

В этот миг Тридл завопил от радости и, ухватив обеими руками, выволок из ямы большой жестяной ящик.

— Мое, мое, мое! — кричал он. — Наконец-то плата за все мои подарки, за все обеды, которые я ему задавал! Я творил добро — и вон оно наконец вернулось ко мне!

Хохоча и рыдая как сумасшедший, он отжал лопатой крышку.

Юстас и Агарь качнулись вперед, ожидая увидеть, как оттуда посыпятся золотые монеты… но вот крышка откинулась вовсе.

Ящик был пуст.

— Что?! — возопил Тридл. — Да что же это такое?!

Столь же пораженный, Юстас наклонился, желая увидеть все собственными глазами.

Пусто. Только лист грубой бумаги.

Не в силах что-то сказать, он молча передал бумагу пораженной Агарь.

— Да что ж за на хрен-то?! — повторил Тридл.

— Это многое объясняет, — пробормотала Агарь. — Похоже, этот ваш богатенький дядюшка был на самом деле нищим.

Оба мужчины испустили вопль изумленного разочарования.

— Вот, послушайте.

И она зачитала текст записки:

Когда я вернулся в Англию, меня сочли богачом, и все мои родственники и знакомые увивались вокруг в надежде получить крошки с моего стола. А у меня едва хватило денег на то, чтоб нанять себе скромное жилье, кое-как обеспечить годовое содержание и не нуждаться в самом необходимом. Роскошь обеспечивали мне те, кто надеялся получить мое наследство, поверив слухам, что я богат. Что ж, наследство я оставляю — золотое правило, верность которого я доказал на собственном примере: лучше считаться богатым, чем богатым быть.

Она передала письмо Юстасу, но тот выронил его. Тридл упал на землю, воя от злости и кро́я ловкого покойника последними словами.

Осознав, что все кончено и обещанное богатство растворилось в воздухе, Агарь взяла Юстаса за руку и повела прочь, оставив рыдающего и бранящегося бакалейщика позади.

Юстас следовал за ней словно во сне, изредка роняя пару слов и снова умолкая. Что он говорил, как она его утешала — значения не имеет. Но у дверей ломбарда Агарь подала ему томик великого Флорентийца и сказала:

— Я возвращаю это вам. Продайте и на вырученные деньги сколотите собственное состояние.

— Мы… Увидимся ли мы еще?

— Разумеется, мистер Лорн.

* * *

Да, им еще суждено было увидеться. Суждено было даже стать мужем и женой. Но это уже совсем иная история — и не в «Деле о Флорентийце» будет поведана она…

Сноски

1

Явная ошибка автора: в четырнадцатом веке книгопечатников не было не только «довольно известных», но и вообще еще никаких; соответственно, не было и понятия «издание» — каждая книга, рукописная, представляла собой уникальный объект.

2

Происхождение цыган долгое время не было известно, поэтому в Европе их традиционно считали выходцами не из Индии, а из Египта: английское слово «Gipsy» (цыган) фактически и означает «египтянин».

3

Трудно сказать, кто допускает ошибку, Юстас или автор, но в оригинале смысл текста почти противоположен: «О преизобилующая благодать, даровавшая мне возможность смотреть в предвечный свет, покуда я не утолил свой взор!» В классическом русском переводе эти строки Данте звучат так:

О щедрый дар, подавший смелость мне

Вонзиться взором в этот свет предвечный

И созерцанье утолить вполне.

4

Инжир — дерево из рода фикусов (в итальянском языке сохраняет название «Il fico», а в английском именуется уже трудноузнаваемо, «fig», что сродни русской «фиге»).

Content

Фергюс Хьюм
Дело о Флорентийце

Сноски