Ужасные истории

(Германия)

ХРУСТАЛЬНЫЙ КИНЖАЛ[1]

Я протестантский священник и последние двадцать лет своей жизни прожил среди добрых людей в городе Ф. В течение этого времени я обычно вел дневник, фиксируя события по мере того, как они случались. Некоторые главы этого дневника следует знать. Поэтому я взял на себя труд переписать около пятидесяти страниц. После того как я стал священником этого прихода, я часто испытывал меланхолическое удовольствие, вспоминая свои юношеские впечатления. Особенно много я думал о счастливых годах, проведенных в Д., где жил на очень скромный доход, но, к счастью, приобрел много добрых и сочувствующих друзей. По этой причине я проявлял большой интерес ко всем новостям, касающимся этого места. Однажды я пришел в ужас от следующего отрывка из письма, переданного мне другом, который, зная о моем прежнем местожительстве там, подумал, что эта новость заинтересует меня:

«Вся община повергнута в крайний ужас событием, каких в нашем мирном районе до сих пор никогда не случалось. Один из самых уважаемых и зажиточных жителей нашего города, известный и достойный статский советник фон С., был убит прошлой ночью в своем собственном доме. Это ужасное преступление было совершено при обстоятельствах, которые почти невероятны и не допускают даже предположительного объяснения. Наш оплакиваемый друг, которого уважали как добросовестного государственного служащего, гостеприимного хозяина и доброго мужа, вчера вечером, проводив свою супругу до кареты, которая должна была отвезти ее в столицу, около десяти часов заперся в кабинете, примыкающем к его спальне, намереваясь некоторое время спокойно писать. Сегодня утром, когда его старый камердинер в назначенный час зашел в комнату, он, к своему удивлению, обнаружил, что постель не застелена, а его хозяина не было видно ни здесь, ни в кабинете. Его шляпа и трость были на обычном месте. Входная и садовая двери были крепко заперты изнутри. Опасаясь, что произошло какое-то несчастье, мужчина собрал нескольких слуг и вместе с ними обошел комнаты. Их ужас не поддавался описанию, когда, открыв дверь комнаты хозяйки, уехавшей накануне вечером, они обнаружили, что пол залит кровью, а тело их хозяина, полностью одетое, лежит поперек кровати. Было замечено, что замок секретера в этой комнате был взломан. На полу, недалеко от тела, лежал сломанный кинжал с рукояткой из слоновой кости необычной работы, а рядом с секретером — золотые часы советника, на которые кто-то наступил. Стрелка показывала час ночи.

На теле имелась единственная рана, и кинжал, должно быть, сразу же попал в сердце. До сих пор не найдено никаких следов лиц, совершивших это ужасное деяние, но некоторые представители закона утверждают, будто кинжал хранился в кунсткамере в летнем дворце принца и, возможно, был взят оттуда. Без сомнения, отсутствие леди могло бы подтвердить предположение о том, что какие-то негодяи воспользовались возможностью совершить набег на пустые комнаты, но примечательно, что, похоже, ничего из имущества украдено не было. Остается также загадкой, как жертва была умерщвлена в этой комнате, поскольку нет никаких признаков того, что какие-либо двери в доме были взломаны.

Тем временем к несчастной вдове отправлен курьер, и мы с нетерпением ожидаем ее возвращения в надежде, что удастся получить какую-нибудь информацию, которая поможет нашим офицерам задержать преступника».

Листок выпал у меня из рук. В прежние годы я был близко знаком с тем человеком, о котором шла речь. Его первая жена была моей племянницей, и, хотя я видел нынешнюю леди всего раз или два, и она мало что знала обо мне, все же, по заведенному в доме обычаю, меня всегда называли «старым дядей Михаэлем».

Я немедленно решил написать председателю уголовного суда в Д., который также был моим знакомым, абсолютно честному, но суровому человеку, полностью лишенному, однако, тех высших дарований чувствительности и доброжелательности, без которых простое исполнение закона часто становится несовместимым с равноправием и абстрактной справедливостью. Я знал, что могу положиться на его правдивое изложение всех обстоятельств. Через несколько дней я получил краткое заявление, написанное рукой его секретаря, с несколькими строчками, добавленными самим председателем. Он сообщал, у него сложилось впечатление, что советник мог совершить самоубийство, и что вдова, по-видимому, придерживается того же мнения, поскольку, по-видимому, никакого ограбления совершено не было. Что касается кинжала, то было доказано, он украден из музея принца, но когда и каким образом, никто не знал. Хранитель мог только сказать, что несколько месяцев назад в вестибюле, примыкающем к музею, работали несколько плотников и что они находились в самом музее в те часы, когда он был открыт для посторонних.

В секретере ничего не было найдено, кроме бумаг.

«Есть одно обстоятельство, — добавил судья, — на которое я не могу не обратить внимания, поскольку, хотя само по себе оно и незначительно, но может привести к важным последствиям.

Во время осмотра помещения мы обнаружили небольшую потайную дверь, окрашенную под камень, в задней стене дома. Стена, примыкающая к саду, была частично закрыта фруктовыми деревьями. Вдова была удивлена, что никто раньше не замечал этой двери, и указала мне на обитую гобеленом дверь в кабинете, примыкающем к ее спальне, которая ведет в длинный узкий коридор, заканчивающийся лестничным маршем, спускающимся в сад. Старый слуга заверил меня, что этим отдельным входом уже давно никто не пользовался и о нем почти забыли. Вдова обратила мое внимание на то, что засов на садовой двери все еще был заперт изнутри, но при осмотре я обнаружил, что он очень легко двигается взад и вперед, и это плохо соответствовало утверждению слуги о том, что дверью никогда не пользовались. Я заметил также небольшую, возможно случайную, щель в дереве, через которую вполне можно было бы отодвинуть засов снаружи, но я никому ничего не сказал по этому поводу.

Одним из последствий этого открытия стало то, что я укрепился во мнении, — покойный не совершал самоубийства. Трудно представить, что тот, кто так наслаждался роскошью этого мира и в чьей власти было удовлетворить любое желание, мог подумать о самоубийстве».

Я полностью разделял мнение судьи, хотя и по совершенно иным причинам.

Через несколько дней пришло второе письмо от того же лица. В этом письме сообщалось, что среди бумаг покойного было найдено завещание, составленное несколько лет назад, в котором он назначил меня душеприказчиком. К этому завещанию было приложено дополнение, сделанное после его второй женитьбы, в котором предусматривалось содержание его жены. Председатель просил меня, если это возможно, взять отпуск на несколько недель, поскольку мое присутствие в Д. во многих отношениях было очень важным.

Он добавил, что вдова впала в такое душевное состояние, что все ее друзья были сильно озадачены и встревожены. Ее горе усугубилось скандальными сообщениями о том, в каких условиях она жила со своим покойным мужем. Люди настаивали на том, что покойный после своей второй женитьбы был подвержен сильным приступам ревности, что, по-видимому, было не лишено оснований, учитывая частые визиты принца Густава Бенно в его дом, и что, следовательно, у него было много ожесточенных ссор с женой, которые вызывали горечь и злоба с обеих сторон. Принц был отнюдь не молод и не любезен. В его внешности присутствовало что-то уродливое, так что я не мог предположить, чтобы он действительно завоевал расположение молодой и красивой женщины, которая в своей домашней обстановке имела столько причин быть довольной.

«Итак, — продолжал судья, — совершенно очевидно, принц очень часто бывал в их доме, и утверждается, что его последний визит туда стал причиной внезапной отправки леди в столицу. Ее чрезмерная подавленность, хотя прежде она казалась очень жизнерадостной, по-видимому, имеет еще какую-то причину, помимо смерти ее мужа. Было замечено, что внимание принца к ней теперь совсем прекратилось, так что его даже ни разу не подвезли к двери, чтобы засвидетельствовать свое почтение или выразить соболезнования.

Из всех этих обстоятельств люди склоняются к выводу, что советник покончил с собой, а в безмерном горе вдовы они видят лишь последствия нечистой совести, которая обвиняет ее в том, что она подтолкнула его к ужасному поступку».

Здесь письмо резко обрывалось, но с указанием даты следующего дня были добавлены следующие абзацы:

«Вчера, когда я собирался закончить свое письмо, произошло событие, которое, кажется, проливает некоторый свет на случившееся. Моя жена вошла в мою комнату, чтобы напомнить мне о подарке на день рождения, который я должен был сделать, и я сразу же отправился к ювелиру. Пока я был там и рассматривал разные товары, в лавку вошла старая, бедно одетая женщина и предложила владельцу небольшую серебряную вещицу на продажу. Он взял ее в руки, чтобы рассмотреть, а я случайно взглянул на нее. Это была грубо сделанная серебряная пуговица для рукава, и мне пришло в голову, что я где-то уже видел другую, похожую по описанию. Затем я вспомнил, что видел точно такую же в углу секретера в доме вдовы, где она лежала среди каких-то бумаг и привлекла мое внимание только из-за грубой работы, которая странно контрастировала с почти изысканной элегантностью, которой отличался советник.

Я подал знак ювелиру, чтобы он был настороже, и под предлогом того, что у него не было времени как следует рассмотреть серебро, он попросил женщину вернуться вечером, и тогда он будет готов заплатить ей стоимость серебра. Когда она ушла, я заставил его отдать мне пуговицу и поспешил с ней в дом вдовы, которая проводила меня в роковую комнату, которую я опечатал после первого обыска. Пуговица лежала в секретере так, как я ее оставил, и настолько точно соответствовала другой, которую я принес, что невозможно было усомниться, — они принадлежали одному владельцу. Вдова заявила, что никогда раньше не видела ни той, ни другой.

Затем я поспешил обратно к ювелиру. Вскоре появилась пожилая женщина, и на мой вопрос, как к ней попала пуговица, она подозрительно посмотрела на меня и ответила, что нашла ее. «Когда и где?» — спросил я. Она заплакала и заявила, что ни в какой краже не повинна, но ясного и решительного ответа дать не смогла. Я отдал приказ арестовать ее и держать в заключении до тех пор, пока она не заговорит; при дальнейших расспросах я выяснил, что она была прачкой, а также работала на бумажной фабрике. Через несколько часов мне предстоит еще раз допросить ее, и я прошу вас приехать сюда и помочь мне».

Я получил отпуск от своих обязанностей и вскоре снова увидел церковные башни Д.

Хотя я был прекрасно осведомлен о том, что вдова предоставила мне апартаменты в своем собственном доме, я счел за лучшее поселиться в гостинице. Когда я шел по городу к резиденции судьи, проходя через площадь перед тюрьмой, я увидел большую толпу людей, собравшихся у дверей этого здания, и на мой вопрос, в чем дело, один из них ответил:

— Они осматривают темницу, приготовленную для убийцы покойного советника.

— Так, значит, — сказал я, — злодей обнаружен?

— Так говорят, — ответил человек.

Через несколько мгновений я увидел, как мимо провели заключенного. Один взгляд — и как же я был огорчен, узнав Германа Роуза, моего любимого ученика, которому я преподавал как религию, так и элементарные науки около семи лет назад. Я был ошеломлен этим зрелищем. Придя в себя, я поспешил к дому судьи.

— Мы поймали убийцу, — воскликнул он.

— Герман Роуз? Это кажется мне невероятным!

— Вы знали его прежде?

— У вас есть все доказательства его вины?

— Пока нет, но скоро появятся.

У судьи были какие-то другие дела, и он направил меня к своему секретарю, который зачитал мне вслух записи различных допросов.

Пожилая женщина призналась, что несколько месяцев назад приобрела серебряную пуговицу у подмастерья краснодеревщика по имени Герман Роуз.

Тогда она не стала продавать ее, отчасти потому, что у нее еще не совсем закончились деньги, а отчасти потому, что надеялась найти вторую пуговицу, которую, по словам Германа, он, должно быть, потерял в ее доме. Когда ее спросили, почему она не объяснила этого сразу, женщина после долгих колебаний ответила, что боялась упоминать об этом обстоятельстве, поскольку Герман Роуз подарил ей пуговицу в обмен на то, чтобы она предсказала ему судьбу его самого и его жены; хотя такое гадание было обычным делом, законом оно категорически запрещалось. Женщину отвели обратно в тюрьму, а Роуза арестовали. Были наведены все возможные справки о его прежнем поведении и характере.

Единственный недостаток, которым он обладал, заключался в том, что иногда он был недоволен своей судьбой. Он жаловался на бедность, но тем не менее женился, хотя и не жил в таких хороших отношениях со своей молодой и красивой женой, как можно было ожидать, потому что часто отсутствовал в своем собственном доме и тем возбуждал ее ревность. Он работал в летнем дворце принца, а также в доме советника.

При осмотре он признал пуговицу от своей рубашки, добавив, что, по его предположению, он потерял другую пуговицу в доме старухи, но теперь понял, что, должно быть, потерял ее, когда работал в спальне у советника, переделывая секретер. Он не мог понять, как пуговица могла оказаться в нем. В то же время, если кто-нибудь в доме советника нашел кусочек серебра, он мог положить его в стол и запереть, не зная, откуда он взялся.

Судья показал ему кинжал, найденный рядом с телом, и спросил Роуза, знает ли он что-нибудь об этом. Тот казался смущенным, но ответил отрицательно.

— И все же у вас изменился цвет лица, — сказал судья.

— Возможно. Я знал советника, и вполне естественно, что содрогнулся при виде оружия, ставшего причиной его смерти.

— Без сомнения, — сказал судья, — особенно если внимательно прочесть этот девиз.

Затем он прочитал вслух слова, написанные черными буквами на рукояти кинжала из слоновой кости.

«Два с половиной дюйма длиной,

Пораженное сердце перестанет биться».

Как только судья произнес эти слова, взгляды всех присутствующих устремились на жену Роуза, которая с криком ужаса упала в обморок на пол.

Заключенного на некоторое время увезли, а как только его жена пришла в себя, ее и гадалку, на которую эти слова, очевидно, тоже произвели глубокое впечатление, подвергли строгому допросу. Их показания были следующими:

Несколько месяцев назад, еще до женитьбы Германа, его невеста уговорила его пойти с ней в дом старухи, которая, как она верила, могла точно предсказать, какие перемены судьбы ожидают их в этом мире, пообещав, что если он хоть раз пойдет навстречу ее склонности, то она больше не будет прибегать к предсказаниям, даже если бы они оказались неблагоприятны; она больше не станет возражать ни против немедленного замужества, ни против того, чтобы уехать с ним, как он теперь предлагал, жить в отдаленном городе за границей. Он согласился на ее просьбу, и мудрая женщина, заметив, что он склонен с большим презрением относиться к ее притворному искусству, испробовала все средства, чтобы возвысить его в его глазах. После того как он с недоверчивым, почти презрительным видом выслушал ее пророчества, она предложила ему поцарапать себе запястье шилом и капнуть несколько капель крови на раскаленную железную лопату, утверждая, что его будущее состояние будет ясно видно по тому, что появится на металле. Его невеста была в ужасе и не захотела слушать это предложение. Герман, однако, не стал дожидаться ее согласия, а сразу же задрал рукав, громко рассмеявшись над такой нелепостью, и слегка порезался ножом.

— Здесь достаточно крови, — сказал он. — Сколько вам нужно?

— Всего две с половиной капли, — ответила женщина. Эти слова, казалось, смутили его, и, пуская кровь по капле в соответствии с ее указаниями, он с торжественным нажимом произнес:

«Два с половиной дюйма длиной,

Пораженное сердце перестанет биться».

— Как раз в тот момент, когда я был близок к тому, чтобы обрести свое земное счастье, — сказал он со вздохом, — эти проклятые стихи встали у меня на пути, и все мои надежды рухнули.

Старуха предсказала ему судьбу, что его ожидает неожиданная удача и большая опасность. Сразу после этого Герман потерял пуговицу, и, несмотря на самые усердные поиски, ее так и не смогли найти. Жена добавила:

— Вскоре после этого, по правде говоря, стало казаться, что удача склонилась на сторону моего мужа. Он получил большие суммы денег, настолько большие, что смог открыть собственное дело. Откуда у него взялись деньги, я не в состоянии объяснить. Иногда он говорил, что их оставил ему кто-то из друзей.

Она была совершенно уверена, что Герман не получил это нечестным путем.

Женщин увели, а Германа снова пригласили. Когда его допрашивали, он рассказал о своем посещении дома гадалки почти так же, как рассказали женщины.

— Доказано, — сказал судья, — что вам знаком этот кинжал.

— Я уже сказал, что ничего о нем не знаю!

— Каким же образом вы могли повторить надпись на рукояти?

— С таким же успехом я мог бы спросить, — ответил Роуз, — откуда на нем такая надпись, потому что я знаю этот стишок с юности.

Затем его допросили о том, где он взял деньги, чтобы открыть свое дело и обставить свой дом.

— Значит, меня обвиняют в краже? — возмущенно спросил он.

— Я задержу вас, — сказал судья, — до тех пор, пока мы не выясним, как, во-первых, серебряная пуговица попала в секретер; во-вторых, откуда вам известна надпись на кинжале, который был взят из дворца принца, где вы работали рабочим, и каковой кинжал впоследствии стал орудием ужасного убийства, и, прежде всего, до тех пор, пока мы не выясним, кому вы обязаны своим внезапным возвышением в этом мире.

— Во имя Бога, — решительно ответил заключенный, — я сказал правду и не могу говорить иначе. И я не обязан давать дальнейших объяснений.

Затем его отвели в караульное помещение. На каждом последующем допросе он оставался непреклонен в своих показаниях, и судьи отчаялись, что смогут узнать от него что-то еще.

Так продолжалось до тех пор, пока однажды утром совершенно неожиданно не было объявлено, что ночью Герман Роуз совершил побег. Власти приняли меры, и вскоре он был схвачен. Он был одет по-другому, гораздо лучше, чем раньше, и в его кармане нашли расшитый кошелек с пятьюдесятью луидорами. Его бегство и деньги, обнаруженные при нем, не только подтвердили подозрения, которые уже возникли в отношении его вины, но и, казалось, неопровержимо доказывали, что у него были могущественные и изобретательные сообщники.

Когда его снова допросили, он отказался дать какой-либо отчет о найденных у него деньгах.

— Есть ли в этом городе кто-нибудь, — воскликнул он, — у кого пропала такая сумма и кто подозревает меня в ее краже?

Однажды мы с судьей обсуждали этот вопрос, и он сказал мне:

— Кстати, у вас есть возможность помочь мне. Мы очень мало говорили о несчастной вдове. Она ужасно страдает во время этого расследования. Каждое вновь открывшееся обстоятельство поражает ее, поскольку ей невыносима мысль о том, что даже величайший преступник погибнет на эшафоте. Я тщетно объяснял ей абсолютную необходимость наших действий, и ясно вижу, что мои визиты никоим образом не приветствуются в ее доме. Наш секретарь, который внимательно изучил луидоры, найденные при преступнике, считает, что он видел один из них раньше и что он заплатил им даме за карточным столом незадолго до совершения убийства. Это подтверждается тем обстоятельством, что на монете, хотя она и была недавно отчеканена, есть любопытная отметина на лице короля, которая, как заметил тогда один из присутствовавших, скорее усиливала, чем портила сходство. Спросите вдову, может ли она вспомнить это обстоятельство. Вот она, монета.

Я, не теряя времени, выполнил это поручение. Женщина, здоровье которой заметно ухудшалось, и которая была глубоко огорчена, приняла меня с искренней добротой и попросила, чтобы я приехал и поселился в ее доме. Я без колебаний принял ее предложение. Очевидно, не предполагалось, что ее горе привлечет внимание, и я не мог забыть, что мой долг — поддержать и предостеречь скорбящую. Я передал ей послание судьи и показал золотой луидор, который она внимательно осмотрела.

— Я не понимаю, — сказала она, — как это может нам помочь. Ибо, предположим, это та самая монета, что вряд ли можно доказать, но все же прошло много времени с тех пор, как я отдала то, что выиграла в карты, и кто может сказать, через сколько разных рук она могла пройти с тех пор?

После долгого перерыва Роуза снова вызвали на допрос. Он выглядел гораздо бледнее, чем раньше, и, казалось, был слаб здоровьем.

— Мы надеемся, — сказал судья, — услышать более ясные показания, чем те, которые вы дали в прошлый раз в суде.

— Пожалуйста, — сказал подсудимый. — Я достаточно ясно вижу, что намечен в качестве жертвы. Признаюсь в том, что это я взял деньги и заметил кинжал. И то, и другое лежало в секретере.

— Почему вы не признались в этом раньше?

— Вы бы мне не поверили, если бы я сказал правду.

— Давайте послушаем, что вы скажете дальше.

— Несколько месяцев назад, когда я был подмастерьем, мне было приказано осмотреть мебель в доме покойного советника и сделать кое-какой ремонт. Однажды (это было в тот самый вечер, когда я ходил со своей невестой к гадалке), меня наняли полировать секретер. Во время этой работы я чувствовал меланхолию и неудовлетворенность. Увы! — подумал я про себя, — если бы в моем распоряжении была хотя бы малая часть того богатства, которое было мне обещано, как бы я был счастлив! Я мог бы сразу же заняться делом, жениться на девушке, которую люблю, и всем страданиям пришел бы конец. Пока я размышлял таким образом и усердно тер дерево, чтобы придать ему блеск, замок от моих усилий так сильно расшатался, что начал открываться. Это показалось мне сверхъестественным событием. Передо мной заманчиво сверкали многочисленные ящики, полные драгоценностей и денег. Что касается замка, то я увидел, что он цел и невредим, и что я могу снова закрыть его так же хорошо, как и прежде. За всю свою жизнь я никогда не испытывал такого ужаса, как в тот момент. Мой взгляд случайно упал на хрустальный кинжал с рукоятью из слоновой кости. Я взял его в руки из чистого любопытства и прочел страшную надпись. Казалось, будто обнаженный меч — оружие мстителя — встал между мной и преступлением, которое я собирался совершить. Я задрожал всем телом, отложил кинжал и закрыл замок. Судьбе было угодно, чтобы моя пуговица от рукава упала в секретер, и все это зло обрушилось на меня. После этого я принял решение выполнить свою задачу без дальнейших искушений.

— Вы лжете, — сказал судья.

— Разве я уже не говорил, что вы мне не поверите? И все же в моей власти, если я захочу, привести свидетеля, который мог бы подтвердить, что я говорю правду.

— Свидетеля? Назовите его имя.

— Бог мне свидетель, — ответила Роуз после некоторого колебания.

— Но деньги — пятьдесят луидоров? Как они у вас оказались?

— Я взял пятьдесят монет в первый момент, почти не отдавая себе отчета в том, что делаю.

— Где были эти деньги, пока вы были в тюрьме?

— Я закопал их в углу своего сада, — был его ответ.

Ранее он отрицал, что в ночь своего побега даже на мгновение заходил домой, а его жена ни за что не призналась бы, что видела его.

Результат этого слушания был доведен до моего сведения, и я провел длительную консультацию с председателем.

— Заявление Роуза, — сказал он, — от начала до конца представляет собой сплошную ложь. Мне жаль, что из-за этих показаний ваша подруга, вдова, должна быть непосредственно вовлечена в наше разбирательство, чтобы мы могли доказать ложность утверждений этого человека, поскольку она отрицает, что что-либо знала о кинжале. Мы должны вызвать ее в суд, и вам лучше заранее ознакомить ее с этой необходимостью.

В соответствии с этим я описал ей все, что произошло, и она выслушала меня с молчаливым вниманием.

— Откуда, — внезапно спросила она, когда я закончил, — он взял, что кинжал был в моем секретере? Он что, безумен?

— Несмотря на ложь о кинжале, — сказала она, — я отрицаю, что когда-либо имела его при себе, и все же я не могу считать Роуза виновным.

Некоторое время она молчала. Затем вдруг, сильно разволновавшись, взяла мою руку в свои и запинаясь произнесла:

— Разве я не могу, дорогой друг, положиться на вас полностью и безоговорочно? Я умоляю вас о помощи, поддержке и покровительстве для несчастной женщины, которая в своем горе не знает, куда деваться. Умоляю вас, спасите несчастного человека, которого ложно обвинили.

— Как мы можем это доказать? — сказал я.

— Как? Выслушайте меня. Я знаю убийцу моего мужа. Это был… это был он сам.

— Он сам! — печально повторил я.

— Да, да. Роуз говорил чистую правду, когда сказал, что видел кинжал в секретере. Я отрицала, что знала об этом, потому что, если бы призналась, это означало бы, что мой муж покончил с собой. Это был мой долг. Разве я не знаю, что именно мне следует приписывать легкомыслие, толкнувшее его на этот поступок? На самом деле я совершил нечто большее. Именно от меня Роуз получил пятьдесят луидоров, которые я отправила ему через его жену за несколько дней до его побега. Он страдал незаслуженно, и теперь, как вы знаете, это было мучением для меня, и я спасаюсь бегством через границу правды.

— Я немедленно отправлюсь к председателю, — сказал я, — и поговорю с ним.

— Будьте осторожны, — сказала она, — не говорите ему ни слова больше, чем необходимо. Только постарайтесь помочь этому несчастному человеку и, ради Бога, не упоминайте, что я как-то вмешивалась в дела его жены. Я обязала ее хранить торжественное молчание и даже взяла с нее клятву, что она будет ее соблюдать.

Я сказал то, что, по моему мнению, должно было успокоить ее волнение, но про себя решил, — поскольку я полностью уверен в чести и неподкупности судьи, я свободно повторю ему историю в том виде, в каком она мне только что открылась.

— Так, значит, — разочарованно воскликнул он, — все обстоит именно так, как я предполагал вначале?

Он погрузился в молчаливое раздумье и наконец попросил меня зайти к нему на следующий день. Я так и сделал, и он принял меня с неожиданной веселостью.

— Из-за вашего вчерашнего сообщения, — сказал он, — я провел беспокойную ночь, но борьба противоречивых свидетельств теперь позади, и я полагаю, что леди сама себя обманула и что, доверившись ее рассказу, мы также были бы жестоко введены в заблуждение. Сознание вины, если эта вина заключалась только в юношеском легкомыслии, всегда побуждает благородный ум к самоистязанию. Обратите внимание, что секретер был взломан. Какова вероятность того, что ее муж совершил бы это, чтобы покончить с собой? Ради кинжала, который ему не принадлежал, а принадлежал музею принца?

Предположим, что луидоры, найденные при арестованном, были даны ему этой дамой, но как он мог задолго до этого получить средства к существованию, когда все знают, что он был беден? Мне кажется более чем вероятным, что он сам взял кинжал и другие ценные предметы, которые еще не были обнаружены. Впервые в жизни я узнал, до какой степени ложное и неуместное сострадание может ввести в заблуждение женский разум, принимающий простую догадку за верное доказательство; и я считаю, ее показания под присягой — это не что иное, как попытка спасти, во что бы то ни стало, человека, которого она считает невиновным, поскольку никогда не давала обвиняемому ни крупицы денег. Однако я в долгу перед этой ее историей за некоторые новые доказательства.

Сегодня рано утром я отправился к жене заключенного. Я сказал ей, мне уже известно, что деньги, найденные у заключенного, прошли через ее руки, и что она получила их от высокопоставленной дамы. Она уставилась на меня и заявила, она не понимает, что я имею в виду. До этого я был убежден, что история с пятьюдесятью золотыми луидорами была выдумкой вашей подруги-вдовы, которая, по правде говоря, даже в лицо не знала жену Роуза. Женщина, когда я начал угрожать ей, призналась, что ее муж в ту ночь, когда совершил побег, пришел в дом, где поспешно накинул плащ и попросил ее посветить ему на первом этаже, где, к ее удивлению, открыл небольшую дверь за деревянной панелью, где имелось хранилище, из которого он достал горсть золотых монет и положил себе в карман. Затем он обнял ее и ушел. Я не сомневаюсь в правдивости этого утверждения. Женщина показала мне потайное место в стене, и я обнаружил, что оно в точности соответствует ее описанию. В нем я нашел один луидор, который, как я полагаю, Роуз в спешке выронил. Когда я заговорил о знатной даме, то заметил, что щеки женщины вспыхнули. Я подумал о ревности, из-за которой, как говорят, был нарушен домашний уют Германа, и несколькими дальнейшими вопросами привел ее в такое замешательство, что она разрыдалась и призналась, ее муж имел обыкновение очень поздно уходить из дома и в ту роковую ночь после убийства отсутствовал несколько часов, и она не знала, где именно. Итак, каково ваше мнение обо всем этом?

Я был вынужден признать, что выводы судьи относительно поведения вдовы, вероятно, были вполне обоснованными — по крайней мере, в отношении золотого луидора; но я никак не мог предположить, что она притворилась, будто кинжал спрятан в ее секретере. Я также согласился с ним в том, что мы должны быть аккуратнее в общении с ней; он настаивал на том, чтобы я как можно осторожнее подвел ее к вопросу о том, как туда попал кинжал.

На коротком допросе в то же утро заключенный признался, что показания его жены относительно денег были в целом правильными.

Я выполнил свое новое поручение так тщательно, как только мог, объяснив вдове, что в таких случаях говорить правду — самый важный и необходимый долг. Я сказал ей, что, если она не сможет дать нам более удовлетворительного объяснения относительно кинжала, история, которую она нам рассказала, принесет заключенному больше вреда, чем пользы.

— Я знала, — ответила она, — что процесс примет такой оборот. Не могу сказать, как кинжал попал сюда. Не мог ли принц сам принести его? Он был здесь в ту злополучную ночь и с тех пор ни разу не переступал нашего порога. Мне не подобает появляться перед ним, но вы могли бы пойти во дворец и, возможно, передать ему письмо от меня. Помимо того, что вы передадите ему письмо, вы могли бы добавить описание того, что вы видели. Расскажите ему о моих слезах, моем горе, моей рассеянности.

Соответственно, на следующее утро мне вручили письмо, и с ним я явился на аудиенцию во дворец принца. Он, казалось, удивился, когда я сказал ему, от кого я был послан, поспешно сломал печать и прочитал письмо.

Затем он несколько раз прошелся взад и вперед, внезапно остановился и поклонился в знак того, что я должен удалиться, не дав мне больше произнести ни слова, пообещав, однако, что в тот же день он встретится с председателем.

Вечером я отправился к судье.

— Вы говорили с принцем? — спросил я.

— Да, я имел честь быть вызванным во дворец, — ответил он.

— И что дальше?

— Ну, он только просил меня как можно скорее покончить с этим делом, которое, по его словам, превратилось в скандал и доставило беспокойство двору и народу.

— И это все?

— Его высочество счел уместным упрекнуть меня, или, скорее, предложил вопрос, подразумевающий резкую отповедь, и это раздражает меня тем более, что, как вам должно быть известно, я прилагаю к этому делу все усилия. «Поскольку сейчас так много говорят об ограблении, — сказал он, — вам следовало бы поинтересоваться, нет ли у обвиняемого каких-нибудь ключей, подходящих к замкам в доме советника». Мне, конечно, и в голову не приходило, что от такого расследования может быть какая-то польза, но обвинение в небрежности меня глубоко задело.

— Разве принц не говорил о кинжале?

— Кинжал? Почему он должен был упомянуть о нем?

Я сообщил ему о предложении вдовы и о моей миссии к принцу.

— Я с трудом могу вынести дальнейшие известия о вдове, — сказал он. — Если бы принц знал о каких-либо обстоятельствах, которые могли бы оправдать обвиняемую, уверен, что он не стал бы этого скрывать, а ее намеки на обратное могли бы быть восприняты как серьезное оскорбление. Его высочество ни словом не обмолвился о кинжале.

В высшей степени подавленный, я отправился домой. Мне казалось, мое неосторожное добродушие и, возможно, незаслуженное сочувствие вовлекли меня в трудности, в которых я брел на ощупь в темноте, и что я даже не мог быть уверен в правильности своих собственных действий.

Вдова поспешила встретить меня в коридоре. Она прочла разочарование на моем лице и была бледна, испугана и встревожена. Я рассказал ей, что произошло.

На следующее утро я встал рано и, чтобы отогнать неприятные мысли, с таким усердием принялся за написание деловых писем, что мой слуга несколько раз постучал в мою дверь, прежде чем я услышал его. Он пришел сообщить мне, что председатель только что подъехал в своем экипаже к дверям. Я поспешно оделся и отправился в покои моей хозяйки, но судья уже ушел, а ее служанка сообщила мне, что вдове внезапно стало так плохо, что она не может никого принять.

Поэтому у меня не было другого выхода, кроме как отправиться к председателю. Он был в зале суда, назначив на этот день еще одно расследование. Слуги умоляли меня подождать его. Каким долгим показалось мне это время! Должно быть, произошло что-то решительное, и я почти потерял терпение, но, наконец, он появился с видом великого триумфа и бодрости.

— Пожелайте мне счастья, — сказал он. — Теперь все ясно: в конце концов, совершенно очевидно, что Герман Роуз — убийца.

— Значит, он сознался?

— Не прямо, но все равно что сознался. Я обязан вопросу принца и письму, написанному леди, чтобы спасти обвиняемого, тем, что это полностью раскрыло все. Я не посмел отказаться от предложения принца, хотя и не ожидал от него никакой пользы. Я выманил все ключи заключенного у его жены. Один из них привлек мое внимание тем, что кусочек его был отпилен. Его жена сказала мне, что муж сделал это, поскольку ключ не подошел к замку, для которого предназначался. С ключом в кармане я поспешил к дому вдовы. Ключ точно подошел к замку садовой калитки — я имею в виду железную калитку, а также к двери, ведущей из сада в дом. После этого я поспешил в суд и приказал привести подсудимого ко мне. При виде ключа он, по-видимому, пришел в большое замешательство. В то же время он признался, что ему это очень хорошо известно. Затем, когда я спросил его, как получилось, что ключ так точно подошел к замку садовой двери в доме убитого советника, он побледнел как привидение и только ответил: «Я умоляю вас, чтобы меня снова отправили обратно в тюрьму. Поступайте со мной, как хотите; я вижу, что моя участь предрешена». С этого момента он больше не настаивал на своем отрицании убийства, хотя и не признавался в нем открыто. На все вопросы он отвечал: «Поскольку я хорошо знаю, что не смогу убедить вас в своей невиновности, я твердо решил, что вы больше не услышите от меня ни слова». Таким образом, дело остается в силе, и улики, безусловно, достаточно веские, чтобы осудить его. Представляется вероятным, что, взломав секретер, Роуз был застигнут врасплох появлением советника, а затем, стремясь сбежать, убил его кинжалом.

Больше никаких доказательств получить не удалось. Время шло. Роуз был признан виновным и приговорен к смертной казни. Однако, благодаря милосердию принца, этот приговор был заменен на пожизненное заключение. Таким образом, мои худшие опасения подтвердились, ибо, по моему мнению, такая участь была даже хуже смерти. Я, не теряя времени, покинул город, который теперь вызывал у меня только самые тягостные ассоциации, и, к счастью, по возвращении домой у меня было много обязанностей, которые я должен был выполнить, уделяя им пристальное внимание, так что ухитрился избавиться от неприятных воспоминаний.

Прошло четырнадцать лет, когда вместе с газетой мне принесли письмо. Я уже собирался вскрыть его, когда мое внимание привлек абзац в газете. В нем содержалось следующее:

«Только что произошло ужасное происшествие, повергшее жителей города Д. в глубочайшую меланхолию. Вчера днем, около часа, поднялся сильный ураган, сопровождавшийся раскатами грома и выпадением крупного града. Наш возлюбленный государь, принц Густав Бенно, который, несмотря на преклонные годы, продолжал наслаждаться своими обычными физическими упражнениями и в то время ехал верхом из летнего дворца в город с небольшой свитой, был застигнут этой бурей. Он пришпорил коня, чтобы побыстрее добраться до места назначения, но, когда скакал по узкой улочке мимо резиденции покойного советника фон С., в которой все еще жила его вдова, и приблизился к ее дому, одна из ставен на окне второго этажа распахнулась, ее оторвало ветром, и она упала к ногам лошади. Животное испугалось и встало на дыбы, и, пока принц, бывший хорошим наездником, пытался заставить его двигаться дальше, его ноги поскользнулись на гладком плоском камне на пороге частной калитки, ведущей в сад. Принц был с большой силой сброшен, упал на железные прутья ворот и получил такие ужасные травмы, что скончался на месте».

Прочитав это, я справедливо предположил, что письмо, пришедшее в то же время, возродит все болезненные воспоминания, которые я давным-давно изгнал из своей головы. Оно было от вдовы советника, умолявшей меня навестить ее без промедления, поскольку ей нужно было сообщить что-то чрезвычайно важное. Я счел себя обязанным исполнить ее просьбу и снова оказался под ее кровом, сидя у ее постели, к которой она теперь была постоянно прикована.

— Вы должны, — сказала она слабым голосом, — приложить все усилия, чтобы спасти несчастного юношу, о невиновности которого я всегда знала, хотя и не осмеливалась говорить открыто. Теперь, я чувствую, завеса тайны может быть снята, и в моем распоряжении самые убедительные доказательства. Герман Роуз не совершал убийства. Прежде чем я умру, я должна освободить эту невинную жертву. Знайте же, что убийцей моего мужа был принц Густав Бенно.

— Боже мой! — воскликнул я. — И вы говорите об этом сейчас, после стольких лет, когда принц мертв!

— Да, — сказала она. — Но прежде чем вы вынесете приговор, выслушайте мою печальную историю. Я согрешила, я пала, как и многие другие, но мои страдания и наказание были такими, каким редко подвергался кто-либо.

Первые годы моей супружеской жизни на самом деле не были несчастливыми. Со временем у принца Густава Бенно вошло в привычку бывать в нашем доме. Вскоре он начал мучить меня изъявлениями своего восхищения и привязанности, на которые я не могла ответить ему взаимностью; мой муж также огорчал меня своей безграничной ревностью.

Визиты принца с каждым днем становились все более утомительными, а ревность моего мужа — все более мучительной и беспокойной. Это преследование заставило меня почувствовать такое одиночество, какого я никогда раньше не испытывала, мое недовольство усугублялось бесчисленными мелкими раздражениями, так что я не мог удержаться от желания отомстить своим мучителям. Таково было мое душевное состояние, когда однажды принц принес мне тот хрустальный кинжал из музея только для того, чтобы показать мне, потому что в разговоре о старинном немецком оружии и доспехах, который у нас состоялся незадолго до этого, он был описан и возбудил мое любопытство. Это была всего лишь одна из его обычных уловок, чтобы добиться свидания, и о кинжале вскоре забыли; но после того, как принц откланялся, я вспомнила, что, если его найдут в нашем доме, это даст моему мужу новую возможность высказать свои подозрения. Поэтому я заперла его в своем секретере, где также хранилось множество писем принца, которые он постоянно навязывал мне и от которых я не могла отказаться, не рискуя спровоцировать его сверх меры, как это случалось со мной во время его визитов. Я предполагала, что им двигало всего лишь желание подшутить.

Молодой человек, Герман Роуз, часто работал в нашем доме, и почти все отмечали его корректное поведение, изящество его фигуры и его образование, которое, очевидно, превосходило то, чего можно было ожидать от человека его скромного положения. Однако я едва ли обращала на него внимание до тех пор, пока однажды днем не сбежала с утомительной беседы с отвратительным принцем и от упреков моего мужа. В сильном волнении я вошла в свою комнату и, открыв дверь, увидела в зеркале, висевшем напротив, фигуру красивого юноши, полировавшего секретер. В тот момент я не могла объяснить себе, какие чувства вызвало у меня это видение. Я осознавала свою собственную невиновность, вопиющую несправедливость обвинений и подозрений, выдвинутых против меня, и больше, чем когда-либо, испытывала презрение и негодование по поводу поведения моих преследователей. Я не осознавала грозящей мне опасности и не могла удержаться, чтобы не остаться у двери, в молчаливом восхищении красивыми, спокойными и в то же время несколько печальными чертами лица юноши. В следующую минуту замок секретера распахнулся. Боже правый! Я была свидетельницей того, о чем он говорил, но которую он не рискнул вызвать. Все, в чем он признался на последнем слушании, дословно соответствует действительности, за одним исключением — я имею в виду обстоятельства кражи им золотого луидора. Несколько мгновений он с тревогой смотрел на соблазнительные сокровища, потом сжал руки, очевидно, испытывая сильную внутреннюю борьбу, и закрыл секретер, не притронувшись к его содержимому. Затем я подошла к нему, восхваляя его выдержку и самообладание, а также предостерегая его от подобных искушений в будущем. Сначала он был совершенно сбит с толку, но потом ответил с чувством и корректностью, которые казались невероятными для человека его ранга. Я не могу больше говорить на эту тему; достаточно сказать, что, измученная буйным нравом моего мужа и удрученная распутством принца, я нашла в этом юноше единственное существо, которое могла по-настоящему полюбить. Однако мы виделись очень редко. Я дала ему денег, и именно благодаря этому он смог обеспечить свою жену и начать торговать. У нас не было доверенного лица, и поэтому ему пришлось изготовить тот роковой ключ от садовой двери, чтобы иметь возможность войти в дом незамеченным, потому что я никогда не отваживалась взять нужный ключ из опасения, что мой муж обнаружит это.

Внезапно принц пришел к выводу, что его ухаживаниям мешает соперник. Однажды вечером он пришел ко мне без предупреждения, когда я сидела в комнате, примыкающей к моей спальне. Он упрекал меня с большой горечью и, казалось, не знаю почему, был слишком хорошо осведомлен об истине. Хотя он и не упоминал имени Германа, но говорил о ночных свиданиях со слишком удачливым любовником. Я набралась храбрости и ответила ему с презрением и негодованием; тогда он повел себя как сумасшедший и притворился, будто в отчаянии из-за того, что я отвергла его предложения. В этот момент я вспомнила о кинжале. Я достала его из секретера и вернула ему, сказав, что, если он решил умереть, то может воспользоваться этим оружием, как только пожелает. Он взял его и спрятал за пазухой. Затем он снял со стены ключ, поклявшись, что если в ту ночь дверь моей комнаты будет закрыта для него, то дверь моего мужа на следующее утро будет открыта. Он оставил меня наедине с этой мрачной и невысказанной угрозой. Я была в страшнейшем напряжении и волнении, не зная, хотел ли он внушить мне ужас или у него были реальные доказательства моего знакомства с Роузом.

Пока я размышляла о том, что произошло, в комнату ворвался мой муж, бледный от ярости. К моему великому удовлетворению, он, словно зная о планах принца, принял такие меры, которые должны были свести их на нет, потому что приказал как можно скорее приготовить карету, в которой я должна была отправиться в столицу, взяв только ту одежду, которая была необходима для моего личного комфорта и которую можно было собрать быстро. Остальные мои вещи, как он обещал, должны быть отправлены мне вслед. Когда я захотела открыть секретер под предлогом того, что в нем лежат мои драгоценности и деньги, он не позволил мне приблизиться к нему; на самом деле я хотела всего лишь забрать письма принца. В конце концов, однако, он уступил моей просьбе, но, хотя деньги были в моем распоряжении, он не позволил мне прикоснуться к самому маленькому клочку бумаги. Сердито и с вызовом в голосе я потребовала воск и свечу и приложила свою печать к замку. Он презрительно рассмеялся и спросил, не является ли эта печать талисманом, который не может разрушить никакая человеческая сила. Затем он проводил меня до кареты.

На этом мы расстались навсегда. Вечером следующего дня меня вызвали обратно известием об убийстве. Когда я вошла в роковую комнату, вид кинжала сразу же заставил меня заподозрить, что настоящим убийцей был принц, и эта мысль стала очевидной, когда я обнаружила, что секретер был взломан — несомненно, моим мужем, который оставил все остальное в обычном состоянии, за исключением писем принца. Письма отсутствовали. Хотя я не сомневалась в том, кем было совершено убийство, до самого последнего времени у меня не было доказательств мельчайших обстоятельств, сопутствовавших преступлению. Я даже сейчас не знаю, испытывал ли принц ненависть к моему мужу, и они поссорились, что, учитывая вспыльчивый характер обоих, не является невероятным, или же у принца, чтобы вернуть свои письма и спасти свою репутацию, не было другого выхода, но он был вынужден стать убийцей. Последнее предположение кажется более вероятным.

Герман больше не приходил в наш дом, но его прогнал не угрожающий призрак убитого человека, а отвращение к порочному общению, в которое его втянули, и его решимость вести лучшую жизнь. Однако впоследствии я не раз разговаривала с ним.

Что касается серебряной пуговицы, найденной в секретере, я никогда не думала, что она может принадлежать ему, и тщетно пыталась объяснить, почему она там оказалась, пока председатель не прочитал мне показания пожилой женщины и не упомянул имя Германа Роуза. Тогда я встревожилась и в тот же вечер, переодевшись, как могла, вышла, намереваясь предупредить его о необходимости немедленного бегства, ибо только так я могла спастись от позора. Я случайно встретила его у дверей его собственного дома. Узнав меня, он побледнел и отступил на несколько шагов. Было очевидно, что он не хотел больше меня видеть. После того, как я разговорилась с ним, он объяснил, что в ночь убийства в обычное время был в саду. Он ничего не знал о моем внезапном отъезде, но, поскольку не увидел условленного сигнала в окне и поскольку в моей комнате не было света, отступил и спрятался в кустах. Внезапно железная калитка распахнулась, мимо него торопливо прошел маленький человечек, закутанный в серый плащ, отпер потайную дверь в дом и вошел. Почти в тот же момент он заметил свет за занавесками на окнах моей комнаты, после чего, решив, что заходить в дом небезопасно, покинул свой пост в кустарнике и поспешил прочь.

Мне больше почти нечего рассказать. Я передала Герману луидоры, которые были найдены при нем.

Каких усилий стоило и ему, и мне сохранять молчание! Мое здоровье и сами жизненные силы на исходе.

На следующее утро после смерти принца его старый доверенный камердинер принес пакет, который его хозяин доверил ему несколько лет назад, с приказом передать мне, если я переживу его. Я открыла его со страхом и трепетом и обнаружила в нем все письма, которые хранились в секретере. На внутренней стороне пакета были написаны следующие слова:

«Спасен ценой собственной души!»

Среди прочего я нашла наполовину разорванную записку, которую вы когда-то передали ему, и в которой я заклинала его, во имя его собственного спасения, спасти несчастного человека, находящегося под судом, сообщив председателю, что мой муж получил кинжал от него. Он написал на чистом листе моего письма:

«Я дал торжественную клятву, что с помощью кинжала, о котором здесь говорится, убью этого никчемного распутника. Мое молчание в данный момент оправдывает мое слово».

А теперь оставьте меня наедине с моим горем, которому никогда не будет конца в этом мире. Поспешите в столицу и освободите несчастную и ни в чем не повинную жертву угнетения и обмана.

Относительно меня, я был совершенно убежден, что теперь она сказала правду, но какими средствами можно было добиться освобождения Германа? Я решил в первую очередь обратиться к коменданту крепости. Я покинул вдову в уверенности, — скорая смерть станет для нее единственным утешением, которого теперь можно ожидать, поскольку врач придерживался мнения, что без каких-либо экстраординарных изменений она через несколько недель умрет от неизлечимой болезни — разбитого сердца. Сознавая, что мы больше не встретимся, я дал ей свое последнее благословение и удалился, горя желанием исполнить ее желание, которое, в случае его исполнения, скорее всего, могло принести ей утешение.

То, каким мне описали коменданта крепости, в которой содержался несчастный, подпитывало мои надежды, но чем дольше я размышлял, тем больше мне становилось не по себе. Прерогативы высокого положения, взаимоотношения различных классов в обществе, нарушения закона наполняли мой разум отвращением и негодованием. Наконец я приблизился к желанным укреплениям. Я пересек гремящий подъемный мост и прошел под длинной аркой в город, который показался мне одной огромной тюрьмой. Комендант принял меня очень любезно. Я сказал ему, что у меня есть дело к молодому человеку по имени Герман Роуз, который был осужден за грабеж и убийство.

— Герман Роуз, — сказал он, припоминая. — Герман Роуз! Вы ни о чем не сможете поговорить с ним. Он умер и похоронен три года назад.

МЕРТВАЯ НЕВЕСТА[2]

Лето выдалось на редкость погожим, и воды были переполнены пестрой компанией, но все же общественные залы редко оказывались заполнены. Дворянство и военные общались только с людьми своего ранга, а горожане довольствовались тем, что обсуждали тех и других. Так множество малых разногласий неизбежно оказывались препятствием для общего и единого собрания.

Даже публичные балы не собирали бомонд вместе, поскольку владелец купален появлялся там, украшенный знаками рыцарского звания; этот блеск, добавленный к чопорным манерам семьи этого великого человека, и племя лакеев в великолепных ливреях, постоянно сопровождавших его, заставляли большую часть собравшейся компании молча соблюдать правила, предписанные им в соответствии с их различными рангами.

По этим причинам балы постепенно стало посещать все меньше людей. Были организованы частные вечеринки, на которых старались сохранить очарование, которое с каждым днем уменьшалось на публичных собраниях.

Одно из этих обществ собиралось обычно два раза в неделю в комнате, которая в то время обычно не была занята. Там они ужинали, а затем наслаждались, либо гуляя на воздухе, либо оставаясь в комнате, прелестями безудержной беседы.

Члены этого общества уже были знакомы, по крайней мере, по именам; но итальянский маркиз, недавно присоединившийся к их компании, был им неизвестен, как, впрочем, и всем собравшимся на водах.

Титул итальянского маркиза казался тем более странным, что его имя, согласно записи в общем списке, казалось, указывало на его северное происхождение и состояло из такого большого числа согласных, что никто не мог произнести его без труда.

Его лицо и манеры также являли много необычного. На его вытянутом и бледном лице, в его черных глазах, в его властном взгляде было так мало привлекательности, что все, несомненно, избегали бы его, если бы он не обладал запасом занимательных историй, рассказы которых оказались превосходным противоядием от скуки: единственным недостатком против них было то, что в целом они требовали слишком большой доли доверчивости со стороны его слушателей.

Однажды компания только что встала из-за стола и обнаружила, что не склонна к веселью. Они все еще были слишком утомлены балом предыдущего вечера, чтобы наслаждаться прогулкой, хотя и были приглашены сделать это при ярком свете луны. Они даже не могли поддерживать никакой разговор; поэтому неудивительно, что они больше, чем обычно, ждали приезда маркиза.

— Где он может быть? — воскликнула графиня нетерпеливым тоном.

— Несомненно, все еще за столом для игры в фараон, к немалому огорчению банкиров, — ответил Флорентин. — Сегодня утром он стал причиной внезапного отъезда двух из этих джентльменов.

— Невелика потеря, — заметил другой.

— Для нас, — ответил Флорентин, — но не для владельца купален, который запретил азартные игры только затем, чтобы ими можно было заниматься с большей жадностью.

— Маркизу следовало бы воздержаться от подобных достижений, — сказал шевалье с таинственным видом. — Игроки мстительны и, как правило, имеют выгодные связи. Если то, что шепчут, верно, и маркиз, к сожалению, замешан в политических делах…

— Но, — спросила графиня, — что же тогда маркиз сделал с банкирами за игорным столом?

— Ничего, кроме того, что он ставил на карты, которые почти неизменно выигрывали. И что делает это довольно странным, он сам едва ли извлек из этого какую-либо выгоду. Другие игроки не были столь щепетильны.

Графиня уже собиралась задать другие вопросы, когда вошедший маркиз сменил тему разговора.

— Наконец-то вы здесь! — воскликнули несколько человек одновременно.

— Мы, — сказала графиня, — очень беспокоились о вашем обществе, и как раз сегодня вы отсутствовали дольше обычного.

— Я задумал важную экспедицию, и она осуществилась в соответствии с моими пожеланиями. Надеюсь, к завтрашнему дню здесь не останется ни одного игрового стола. Я переходил из одной игорной комнаты в другую, и там не хватает почтовых лошадей, чтобы увезти разорившихся банкиров.

— А не могли бы вы, — спросила графиня, — научить нас вашему замечательному искусству всегда побеждать?

— Это было бы трудной задачей, моя прекрасная леди; ведь для того, чтобы выполнить ее, нужно обеспечить счастливую руку, поскольку без этого ничего нельзя было бы сделать.

— Ну, — ответил шевалье, смеясь, — никогда я не видел такого счастливого человека, как вы.

— Поскольку вы еще очень молоды, мой дорогой шевалье, вам предстоит увидеть много нового.

Произнеся эти слова, маркиз бросил на шевалье такой пронзительный взгляд, что тот вскрикнул:

— Вы готовы составить мой гороскоп?

— Только не сегодня, — вмешалась графиня, — ибо кто знает, подарит ли ваша будущая судьба нам такую забавную историю, как та, которой маркиз два дня назад обещал нас порадовать?

— Я не сказал «забавную».

— По крайней мере, полную экстраординарных событий: мы нуждаемся в чем-то подобном, чтобы выйти нас из летаргии, одолевавшей нас весь день.

— С большой охотой: но сначала я хотел бы узнать, знает ли кто-нибудь из вас что-нибудь об удивительных вещах, связанных с Мертвой Невестой.

Никто не помнил, чтобы слышал о ней.

Маркиз, казалось, хотел добавить что-то еще в качестве предисловия, но графиня и остальные гости так открыто проявили свое нетерпение, что маркиз начал свой рассказ следующим образом.

— Я давно планировал посетить графа Лиеппу в его поместьях в Богемии. Мы встречались друг с другом почти в каждой стране Европы: нас влекло туда легкомыслие юности, дабы насладиться всеми удовольствиями, какие только могли представиться, но привело сюда, когда возраст благоразумия сделал нас более спокойными и уравновешенными. Наконец, в нашем более преклонном возрасте мы страстно пожелали перед концом жизни еще раз насладиться прелестями воспоминаний о моментах восторга, которые пережили вместе. Со своей стороны, мне не терпелось увидеть замок моего друга, который, согласно его описанию, находился в чрезвычайно романтической местности. Он был построен около ста лет назад его предками, и их преемники сохранили его с такой тщательностью, что он все еще сохранял свой внушительный вид, в то же время, предоставляя удобное жилище. Граф обычно проводил там большую часть года со своей семьей и возвращался в столицу только с приближением зимы. Будучи хорошо знаком с его передвижениями, я не счел нужным объявлять о своем визите; я прибыл в замок однажды вечером именно в то время, когда знал, что он будет там; и когда я приблизился к замку, то не мог не восхититься разнообразием и красотой окружавших его пейзажей.

Сердечный прием, оказанный мне, однако, не мог полностью скрыть от моего наблюдения тайную скорбь, написанную на лицах графа, его жены и их дочери, прелестной Иды. Вскоре я обнаружил, что они все еще оплакивают потерю сестры-близнеца Иды, которая умерла около года назад. Ида и Хильдегарда были так похожи друг на друга, что их можно было отличить только по небольшой родинке в виде земляники, видневшемуся на шее Хильдегарды. Ее комната и все вещи в ней были оставлены точно в том же состоянии, в каком они были при жизни, и семья имела обыкновение посещать ее всякий раз, когда они хотели предаться печальному удовлетворению, размышляя о потере любимого ребенка. У двух сестер было одно сердце, один разум, и родители не могли не предвидеть, что их разлука будет недолгой; они боялись, как бы Ида не была отнята у них.

Я делал все, что было в моих силах, чтобы развлечь эту замечательную семью, развлекая их смешными анекдотами о моей молодости и направляя их мысли на менее грустные темы, чем та, которая сейчас полностью занимала их. Я с удовлетворением обнаружил, что мои усилия не остались безрезультатными. Иногда мы гуляли по местности вокруг замка, украшенной всеми красотами лета; в другое время мы осматривали различные помещения замка и были поражены их прекрасной сохранностью, в то же время развлекаясь обсуждением жизни прошлых поколений, чьи портреты висели в длинной галерее.

Однажды вечером граф говорил со мной по секрету о своих планах на будущее: среди прочего он выразил беспокойство, что Ида (которая уже, хотя ей было всего шестнадцать лет, отказалась от нескольких предложений) должна быть счастлива в браке; как вдруг садовник, совершенно запыхавшийся, пришел сказать нам, что он видел призрака (как он полагал, старого капеллана, принадлежащего замку), появившегося столетие назад. Несколько слуг последовали за садовником, и их бледные лица подтвердили тревожные вести, которые тот принес.

— Я верю, что скоро вы будете бояться собственной тени, — сказал им граф. Затем он отослал их, желая, чтобы они больше не беспокоили его подобными глупостями.

— Это действительно ужасно, — сказал он мне, — видеть, до каких пределов суеверия могут довести людей такого уровня жизни; невозможно полностью вывести их из заблуждения. Из поколения в поколение время от времени распространяется абсурдный слух о том, будто призрак старого капеллана бродит по окрестностям замка и что он служит мессу в часовне, а также другие досужие истории подобного рода. Эти слухи затихли с тех пор, как я вступил во владение замком; но теперь мне кажется, что они никогда не будут полностью забыты.

В этот момент был объявлен герцог де Марино. Граф не помнил, чтобы когда-либо слышал о нем.

Я сказал ему, что довольно хорошо знаком с его семьей и что недавно присутствовал в Венеции на помолвке молодого человека с таким именем.

Пока я говорил, вошел тот самый молодой человек. Я был бы очень рад его видеть, если бы не заметил, что мое присутствие вызывает у него явное беспокойство.

— Ах, — сказал он довольно веселым тоном после того, как мы отдали дань обычным формам вежливости, — то, что вы оказались здесь, мой дорогой маркиз, объясняет мне случай, который, к моему стыду, вызвал у меня чувство страха. К моему немалому удивлению, в соседнем районе знали мое имя; и когда я поднимался на холм, ведущий к замку, то услышал, как оно было произнесено три раза совершенно незнакомым мне голосом: и еще более отчетливым тоном этот странный голос приветствовал меня. Однако теперь я прихожу к выводу, что это был ваш.

Я заверил его (и это было правдой), что до тех пор, пока его имя не было объявлено за минуту до его появления, я не знал о его прибытии и что никто из моих слуг не знал его, поскольку камердинера, сопровождавшего меня в Италию, сейчас со мной не было.

— И прежде всего, — добавил я, — в такой темный вечер было бы невозможно обнаружить экипаж, как бы хорошо он ни был известен.

— Это меня удивляет, — воскликнул герцог.

Граф очень вежливо сказал:

— Голос, который сообщил герцогу, что ему рады, по крайней мере, выразил чувства всей семьи.

Марино, прежде чем сказать хоть слово о мотиве своего визита, попросил у меня личной аудиенции; и доверился мне, сказав, что он прибыл с намерением просить руку прекрасной Иды; и что, если он сможет получить ее согласие, то должен потребовать ее у ее отца.

— Значит, графини Аполлонии, вашей избранницы, больше нет в живых? — спросил я.

— Мы поговорим об этом позже, — ответил он.

Глубокий вздох, сопровождавший эти слова, привел меня к выводу, что Аполлония была виновна в неверности или каком-то другом преступлении по отношению к герцогу; и, следовательно, я подумал, что мне следует воздержаться от любых дальнейших вопросов, которые, казалось, разрывали его сердце, уже и так ощутимо раненное.

И все же, когда он умолял меня стать его посредником с графом, чтобы получить согласие на брак, я в ярких красках изобразил опасность союза, для заключения которого у него не было иного мотива, кроме желания стереть память о дорогом и, без сомнения, еще более нежно любимом предмете. Но он заверил меня, он далек от того, чтобы думать о прекрасной Иде из столь достойных порицания побуждений, и что он был бы счастливейшим из людей, если бы она только оказалась благосклонной к его желаниям.

Его выразительный и проникновенный тон голоса, когда он говорил это, унял беспокойство, которое я начинал чувствовать; я пообещал ему, что подготовлю графа Лиеппа к тому, чтобы выслушать его мольбы, и дам ему необходимую информацию относительно состояния и семьи Марино. Но в то же время заявил, что ни в коем случае не должен торопить завершение дела своим советом, так как у меня не было привычки брать на себя такую большую ответственность, как неопределенный исход брака.

Герцог выразил свое удовлетворение тем, что я сказал, и заставил меня дать (что тогда показалось мне несущественным) обещание, — я не буду упоминать о прежнем браке, который он собирался заключить, так как это обязательно повлечет за собой череду неприятных объяснений.

Желание герцога увенчалось успехом с быстротой, превосходящей его самые оптимистичные надежды. Его стройная фигура и сверкающие глаза разгладили пути любви и познакомили его с сердцем Иды. Его приятная беседа обещала матери любезного зятя, а познания в сельском хозяйстве, которые он проявлял по мере возможности, заставляли графа надеяться на полезного помощника в его обычных занятиях, ибо с первого дня приезда герцога ему не давали заниматься ими.

Марино с большим рвением воспользовался этими преимуществами, и однажды вечером я была очень удивлен известием о его помолвке, так как мне и в голову не приходило, что дело так близко к завершению. За столом они говорили о некоторых приготовлениях к свадьбе, о которых я упомянул как раз перед прибытием герцога в замок; и графиня спросила меня, был ли этот молодой Марино близким родственником того, кто в тот самый день был помолвлен с ее дочерью.

— Достаточно близко, — ответила я, вспомнив о своем обещании. Марино посмотрел на меня с видом смущения.

— Но, мой дорогой герцог, — продолжал я, — скажите мне, кто упомянул вам о милой Иде; или это был портрет, или что-то еще, что заставило вас подумать о том, чтобы искать красавицу, выбор которой делает столько чести вашему вкусу, в этом отдаленном уголке; ибо, если я не ошибаюсь, вы только вчера сказали, что намеревались путешествовать еще шесть месяцев; когда внезапно (я полагаю, находясь в Париже) вы изменили свой план и запланировали поездку целиком и исключительно для того, чтобы увидеть очаровательную Иду?

— Да, это было в Париже, — ответил герцог, — вы очень правильно информированы. Я отправился туда, чтобы посмотреть и полюбоваться великолепной галереей картин в Музее; но едва я вошел в нее, как мои глаза оторвались от неодушевленных красот и были прикованы к даме, чьи несравненные черты лица были подчеркнуты атмосферой меланхолии. Со страхом и трепетом я приблизился и только осмелился последовать за ней, не заговорив. Я все еще следовал за ней после того, как она покинула галерею; и я отвел ее слугу в сторону, чтобы узнать имя его хозяйки. Он рассказал мне об этом, но когда я выразил желание познакомиться с отцом этой красавицы, сообщил, что это почти невозможно, находясь в Париже, так как семья собиралась покинуть этот город; более того, вообще покинуть Францию.

— Однако, возможно, — сказал я себе, — мне еще может представиться какая-нибудь возможность. — И я повсюду искал леди, но она, вероятно, воображая, что ее слуга следует за ней по пятам, продолжала идти и совершенно скрылась из виду. Пока я оглядывался в поисках ее, слуга тоже исчез из поля моего зрения.

— Кто была эта прекрасная леди? — спросила Ида удивленным тоном.

— Как? Вы действительно не заметили меня тогда в галерее?

— Я! Моя дочь! — воскликнули в тот же момент Ида и ее родители.

— Да, вы сами, мадемуазель. Слуга, которого, к счастью для меня вы оставили в Париже, и с которым я познакомился неожиданно в тот же вечер, как мой ангел-хранитель сообщил мне; так что после короткого отдыха у себя дома, я смог прибыть прямо сюда.

— Что за басни! — сказал граф к своей дочери, которая изумленно молчала. — Ида, — добавил он, обращаясь ко мне, — никогда еще не выезжала за пределы своей родной страны; что касается меня, то я не был в Париже эти семнадцать лет.

Герцог посмотрел на графа и его дочь с одинаковыми знаками удивления, заметными на их лицах; разговор был бы полностью окончен, если бы я не позаботился о том, чтобы затронуть другие темы.

Не успела закончиться трапеза, как граф отвел герцога в нишу окна; и хотя я был на значительном расстоянии и, казалось, полностью сосредоточил свое внимание на новой люстре, я слышал весь их разговор.

— Какой мотив, — спросил граф с серьезным и недовольным видом, — мог побудить вас придумать эту странную сцену в галерее Парижского музея? Ибо, по моему мнению, это никоим образом не могло принести вам пользы. Поскольку вы стремитесь скрыть причину, побудившую вас просить мою дочь выйти за вас замуж, по крайней мере, вы могли бы прямо сказать об этом; и хотя, возможно, вы могли бы почувствовать отвращение при таком заявлении, существовали тысячи способов сформулировать свой ответ, без необходимости таким образом скрывать реальность.

— Господин граф, — ответил герцог, сильно задетый, — я молчал за столом, думая, что, возможно, у вас были причины желать сохранить в тайне поездку вас и вашей дочери в Париж. Я молчал только из соображений благоразумия; но необычность ваших упреков заставляет меня придерживаться того, что я сказал, и, несмотря на ваше нежелание верить правде, заявить перед всем миром, что столица Франции была местом, где я впервые увидел вашу дочь Иду.

— Но что, если я докажу вам не только свидетельствами моих слуг, но и свидетельствами всех моих арендаторов, что моя дочь никогда не покидала своего родного места?

— Я все равно буду верить в увиденное собственными глазами и ушами, которые имеют власть надо мной.

— Что вы говорите, очень загадочно, — ответил граф и более торжественным тоном сказал: — Ваш серьезный подход убеждает меня — вы оказались в плену какой-то иллюзии, и видели какого-то другого человека, которого приняли за мою дочь. Поэтому извините меня за то, что я так горячо взялся за это дело.

— Другого человека! Что же тогда, я не только принял другого человека за вашу дочь, но и тот самый слуга, о котором я упомянул и который дал мне такое точное описание этого замка, был, согласно тому, что вы говорите, каким-то другим человеком!

— Мой дорогой Марино, этот слуга был каким-то мошенником, который знал этот замок и который, одному Богу известно, по какой причине, говорил вам о похожей на мою дочь леди, будто она и вправду моя дочь.

— Я, конечно, не хочу противоречить вам, но черты лица Иды точно такие же, как те, которые произвели на меня такое глубокое впечатление в Париже и которые мое воображение сохранило с такой скрупулезной точностью.

Граф покачал головой, и Марино продолжил.

— Что еще более важно (но прошу прощения за упоминание небольшой особенности, которую ничто, кроме необходимости, не вытянуло бы из меня) — в то время как в галерее я стоял позади леди, и носовой платок, покрывавший ее шею, был немного распущен, я отчетливо заметил родинку в виде маленькой клубники.

— Еще одна странная тайна! — воскликнул граф, побледнев. — Похоже, вы решили заставить меня поверить в удивительные истории.

— У меня есть только один вопрос, который я хочу задать: у Иды есть такая отметина на шее?

— Нет, мсье, — ответил граф, пристально глядя на Марино.

— Нет! — воскликнул тот в крайнем изумлении.

— Нет, говорю вам, но сестра-близнец Иды, которая была очень похожа на нее самым неожиданным образом, имевшая на шее упомянутый вами знак, уже с год покоится в могиле.

— И все же это только несколько месяцев назад я видел ее в Париже!

В этот момент графиня и Ида, державшиеся в стороне, охваченные беспокойством, не зная, что думать о разговоре, который, по-видимому, носил столь важный характер, приблизились; но граф повелительным тоном приказал им немедленно удалиться. Затем он отвел герцога совсем в дальний угол окна и продолжил разговор таким тихим голосом, что я больше ничего не мог расслышать.

Мое удивление было крайне велико, когда в тот же вечер граф отдал приказ вскрыть могилу Хильдегарды в его присутствии, но заранее кратко рассказал о том, что я только что рассказал вам, и предложил мне помочь герцогу и ему во вскрытии могилы. Герцог извинился, сказав, что сама эта мысль заставляет его дрожать от ужаса, потому что он не может преодолеть, особенно ночью, свой страх перед трупом.

Граф умолял, чтобы он никому не рассказывал о сцене в галерее, и, прежде всего, чтобы избавить чрезвычайную чувствительность обрученной невесты от пересказа разговора, который у них только что был, даже если она попросит сообщить об этом.

Тем временем пономарь прибыл со своим фонарем. Мы с графом последовали за ним.

— По-человечески невозможно, — сказал мне граф, когда мы шли вместе, — чтобы в отношении смерти моей дочери можно было сыграть какую-либо шутку: обстоятельства, связанные с этим, мне слишком хорошо известны. Вы также можете с готовностью поверить, что любовь, которую мы питали к нашей бедной девочке, предотвратила бы риск того, что мы похороним ее слишком рано, но предположим даже возможность этого, и что могила была открыта некоторыми скупыми людьми, которые обнаружили, открыв гроб, что тело оживилось; никто ни на минуту не может поверить, что моя дочь не вернулась бы немедленно к своим родителям, души в ней не чаявших, вместо того, чтобы сбежать в далекую страну. Это последнее обстоятельство не вызывает сомнений: ведь даже если бы было признано правдой, что ее силой увезли в какую-то отдаленную часть света, она нашла бы тысячу способов вернуться. Однако мои глаза вот-вот убедятся, что священные останки моей Хильдегарды действительно покоятся в могиле.

— Чтобы убедить самого себя! — снова воскликнул он таким печальным, но в то же время громким голосом, что могильщик повернул голову.

Это движение сделало графа более осмотрительным, и он продолжил, понизив голос:

— Как я должен хоть на мгновение поверить, будто возможно, чтобы хоть малейший след черт моей дочери все еще существует, или что разрушительная рука времени пощадила ее красоту? Давайте вернемся, маркиз; ибо кто мог сказать, даже если бы я увидел скелет, что я отличу его от скелета совершенно незнакомого человека, которого, возможно, поместили в гробницу, чтобы занять ее место?

Он даже собирался отдать приказ не открывать дверь часовни (к которой мы только что прибыли), когда я сказал ему, что, будь я на его месте, мне было бы чрезвычайно трудно определить такую меру; но, зайдя так далеко, необходимо было выполнить задачу, изучив, на месте ли некоторые драгоценности, похороненные вместе с трупом Хильдегарды. Я добавил, что, судя по ряду общеизвестных фактов, не все тела уничтожались одинаково быстро.

Мои представления произвели желаемый эффект: граф сжал мою руку, и мы последовали за пономарем, который, судя по его бледному лицу и дрожащим конечностям, очевидно, показывал, что он не привык к ночным занятиям подобного рода.

Не знаю, бывал ли кто-либо из этой присутствующей компании когда-либо в часовне в полночь, перед железными дверями склепа, собираясь осмотреть череду свинцовых гробов, в которых покоились останки прославленной семьи. Несомненно, что в такой момент шум замков и засовов производит такое замечательное ощущение, что человек начинает бояться звука двери, скрипящей на петлях; и когда склеп открывается, он не может не колебаться хотя бы на мгновение, прежде чем войти в него.

Граф, очевидно, был охвачен чувством ужаса, которое я обнаружил по подавленному вздоху; но он скрыл свои чувства: несмотря на это, я заметил, что он не осмеливался довериться ни одному другому гробу, кроме того, в котором находились останки его дочери. Он сам открыл его.

— Разве я этого не говорил? — воскликнул он, увидев, что черты лица трупа были совершенно похожи на черты лица Иды. Я был вынужден помешать графу, охваченному изумлением, поцеловать в лоб бездыханное тело.

— Не нарушайте, — сказал я, — покой тех, кто покоится в смерти. — И приложил все усилия, чтобы немедленно вывести графа из этого мрачного жилища.

По возвращении в замок мы обнаружили тех людей, которых там оставили, в тревожном состоянии ожидания. Две дамы подробно расспросили герцога о том, что произошло, и не хотели признавать в качестве уважительного оправдания данное им обещание хранить тайну. Они также умоляли нас, но тщетно, удовлетворить их любопытство.

На следующий день им лучше удалось поговорить с пономарем, за которым они послали тайно, и который рассказал им все, что знал, но это только усилило их тревожное желание узнать предмет разговора, который вызвал это ночное посещение склепа.

Что касается меня, то всю следующую ночь мне снилось видение, которое Марино видел в Париже; я предполагал многое, о чем не считал нужным сообщать графу, потому что он абсолютно сомневался в связи высшего мира с нашим. При таком стечении обстоятельств я с удовольствием увидел, что это исключительное обстоятельство, если и не было полностью забыто, то, по крайней мере, упоминалось редко и незначительно.

Но теперь я начал находить другую причину для тревожного беспокойства. Герцог постоянно упорно отказывался объясняться по поводу своей предыдущей помолвки, даже когда мы были одни: и смущение, которое он не мог скрыть, всякий раз, когда я упоминал о хороших качествах, которыми, по моему мнению, обладала его невеста, а также о нескольких других маленьких особенностях, привело меня к выводу, что привязанность Марино к Аполлонии была впервые поколеблена в картинной галерее при виде прекрасной незнакомки; что Аполлония была оставлена из-за того, что он поддался искушению; и что, несомненно, она не могла быть виновна в разрыве столь торжественно заключенного союза.

Предвидя из этого, что очаровательная Ида никогда не сможет надеяться найти много счастья в союзе с Марино, и, зная, что день свадьбы близок, я решил как можно скорее разоблачить вероломного обманщика и заставить его раскаяться в своей неверности. Однажды мне представился прекрасный случай осуществить свои замыслы. Покончив с ужином, мы все еще сидели за столом; кто-то сказал, что беззаконие часто наказывается в этом мире: на что я заметил, что сам был свидетелем поразительных доказательств истинности этого замечания, когда Ида и ее мать попросили меня назвать один из этих примеров.

— При таких обстоятельствах, дамы, — ответил я, — позвольте мне рассказать вам историю, которая, по моему мнению, вас особенно заинтересует.

— Нас! — воскликнули они обе. В то же время я пристально посмотрел на герцога, который в течение нескольких прошедших дней явно не доверял мне; я увидел, что его совесть заставила его побледнеть.

— По крайней мере, таково мое мнение, — ответил я. — Но, мой дорогой граф, простите ли вы меня, если сверхъестественное иногда явится в моем повествовании?

— Охотно, — ответил он, улыбаясь. — Я буду довольствоваться выражением своего удивления по поводу столь многих вещей подобного рода, случившихся с вами, в то время как я никогда не испытывал какой-либо из них себе.

Я ясно понял, что герцог сделал знак одобрения тому, что он сказал: но я не замечал его, и ответил графу так:

— Возможно, многие в этом мире могли бы сказать то же самое.

— Может быть, — ответил он, все еще улыбаясь.

— Но, — сказал я ему тихим и выразительным голосом, — вы думаете, что неповрежденное тело в склепе — это обычный феномен?

Он казался ошеломленным, и я, таким образом, продолжил тихим голосом:

— Если на то пошло, это вполне возможно объяснить естественным образом, и поэтому было бы бесполезно спорить с вами на эту тему.

— Мы отклоняемся от темы, — сказала графиня немного сердито; она сделала мне знак начинать, что я, соответственно, и сделал, следующими словами:

— Место действия моей истории находится в Венеции.

— Тогда, возможно, я что-нибудь знаю об этом, — воскликнул герцог, у которого возникли некоторые подозрения.

— Возможно, и так, — ответил я, — но были причины держать это событие в секрете: оно произошло где-то около восемнадцати месяцев назад, в тот период, когда вы отправились в свое путешествие.

Сын чрезвычайно богатого дворянина, которого я буду называть Филиппо, будучи привлечен в Ливорно делами, связанными с его наследованием, завоевал сердце милой девушки по имени Клара. Он пообещал ей, а также ее родителям, что до своего возвращения в Венецию вернется и женится на ней. Моменту его отъезда предшествовали определенные церемонии, которые по своему завершению были ужасны: ибо после того, как двое влюбленных исчерпали все доказательства взаимной привязанности, Филиппо призвал на помощь духа мести в случае неверности: они молились даже о том, чтобы тому из влюбленных, кто окажется верным, не было позволено спокойно почить в могиле, но преследовать лжесвидетеля и заставить непостоянную сторону прийти к мертвым и разделить в могиле те чувства, которые на земле были забыты.

Родители, сидевшие рядом с ними за столом, вспомнили дни своей юности и позволили разгоряченному и романтическому воображению молодых людей свободно развиваться. Влюбленные закончили тем, что сделали проколы на руках и пустили свою кровь в бокал, наполненный белым шампанским.

— Наши души будут неразлучны, как наша кровь! — воскликнул Филиппо и, выпив половину содержимого бокала, отдал остальное Кларе.

В этот момент герцог испытывал сильную степень возбуждения и время от времени бросал на меня такие угрожающие взгляды, что я пришел к выводу, в его приключении имелась какая-то сцена подобного рода. Однако могу подтвердить, что я рассказал подробности, касающиеся отъезда Филиппо, как они были представлены в письме, написанном матерью Клары.

— Кто, — продолжал я, — после стольких проявлений столь неистовой страсти мог ожидать развязки? Возвращение Филиппо в Венецию произошло как раз в тот период, когда молодая красавица, до сих пор воспитывавшаяся в отдаленном монастыре, впервые появилась в большом свете: она внезапно явила себя как ангел, которого до тех пор скрывало облако, и вызвала всеобщее восхищение. Родители Филиппо часто слышали упоминание о Кларе и о предполагаемом союзе между ней и их сыном; но они думали, что этот союз был похож на многие другие, заключенные в один прекрасный день без ведома сторон, и разорванные на следующий день с таким же недомыслием; под влиянием этой идеи они представили своего сына родителям Камиллы (так звали молодую красавицу), чья семья была самого высокого ранга.

Они представляли Филиппо огромные преимущества, которые он получит от союза с ней. Карнавал, проходивший как раз в этот период, завершил дело, предоставив ему так много благоприятных возможностей побыть с Камиллой; и, в конце концов, воспоминание о Ливорно занимало очень мало места в его сознании. Его письма становились все холоднее и холоднее с каждым последующим днем; и когда Клара выразила, как остро она почувствовала перемену, он совсем перестал писать ей и сделал все, что было в его силах, чтобы ускорить свой союз с Камиллой, которая была, без сравнения, намного красивее и богаче. Муки, которые пережила бедная Клара, проявились в ее неразборчивом письме и в слезах, которые были слишком явно пролиты над ее письмами: но ни то, ни другое не оказало большего влияния на непостоянное сердце Филиппо, чем молитвы несчастной девушки. Даже угроза выйти, согласно их торжественному соглашению, из могилы, чтобы преследовать его и увлечь с собой в могилу, которая так скоро грозила заключить ее в объятия, мало повлияла на его разум, полностью поглощенный мыслью о счастье, которым он будет наслаждаться в объятиях Камиллы.

Отец последней (который был моим близким другом) пригласил меня заранее на свадьбу. И хотя многочисленные дела задерживали его в то лето в городе, так что он не мог, как обычно, наслаждаться прелестями сельской жизни, все же мы иногда ездили на его красивую виллу, расположенную на берегу Бренты; где свадьба его дочери должна была быть отпразднована со всей возможной пышностью.

Однако особое обстоятельство заставило отложить церемонию на несколько недель. Родители Камиллы, очень счастливые в своем собственном союзе, очень хотели, чтобы тот же священник, который обвенчал их, произнес брачное благословение над их дочерью. Этот священник, несмотря на свой преклонный возраст, обладавший крепким здоровьем, был охвачен медленной лихорадкой, приковавшей его к постели; однако со временем она спала, ему постепенно становилось все лучше и лучше, и день свадьбы был, наконец, назначен. Но, как будто какая-то тайная сила действовала, чтобы предотвратить этот союз, достойного священника в тот самый день, предназначенный для празднования их брака, охватила лихорадочная дрожь столь тревожного характера, что он не осмелился выйти из дома, и он настоятельно посоветовал молодой паре выбрать другого священника, чтобы обвенчать их.

Родители все еще настаивали на своем намерении, чтобы брачное благословение было дано их детям почтенным стариком, сочетавшим браком их самих. Они, несомненно, избавили бы себя от большого горя, если бы никогда не отступали от своей решимости. В честь этого дня были сделаны грандиозные приготовления; и поскольку их больше нельзя было откладывать, было решено, что они должны рассматривать это как церемонию торжественного посвящения. В полдень лодочники, одетые в свои великолепные наряды, ожидали прибытия компании на берегу канала: вскоре раздалась их радостная песня, сопровождавшая на виллу, теперь украшенную цветами, многочисленные гондолы, в которых находились лучшие компании.

Во время ужина, который длился до вечера, помолвленная пара обменялась кольцами. В тот самый момент, когда они это сделали, раздался пронзительный крик, вселивший ужас в грудь всей компании и совершенно повергший Филиппо в ужас. Все бросились к окнам: ибо, хотя становилось темно, каждый предмет был различим; но никого не было видно.

— Прервитесь на мгновение, — сказал мне герцог со свирепой улыбкой. Его лицо, часто менявшее цвет во время рассказа, свидетельствовало о сильных муках нечистой совести. — Я также знаком с этой историей о голосе, слышимом в воздухе; она заимствована из «Воспоминаний мадемуазель Клерон»; умерший любовник мучил ее таким совершенно оригинальным способом. За криком в ее случае последовали хлопки в ладоши: я надеюсь, мсье маркиз, что вы не пропустите эту деталь в своем рассказе.

— Но почему, — ответил я, — вы должны думать, что ничего подобного не могло произойти ни с кем, кроме этой актрисы? Ваше недоверие кажется мне тем более необычным, что оно, по-видимому, основывается на фактах, которые могут претендовать на веру.

Графиня сделала мне знак продолжать, и я продолжил свой рассказ следующим образом.

— Вскоре после того, как они услышали этот необъяснимый вопль, я попросил Камиллу, лицом к которой сидел, позволить мне еще раз взглянуть на ее кольцо, изысканной работой которого уже много восхищались. Но его не было на ее пальце: был произведен общий обыск, но не удалось обнаружить ни малейшего следа кольца. Компания даже поднялась со своих мест, чтобы поискать его, но все было напрасно.

Тем временем приближалось время вечерних развлечений: перед балом на Бренте был устроен фейерверк; компания надела маски и села в гондолы; но ничто не было так поразительно, как тишина, царившая во время этого праздника; никто, казалось, не собирался открывать рот; и едва было слышно слабое восклицание «Браво» при виде фейерверка.

Бал был одним из самых блестящих, какие я когда-либо видел: драгоценные камни и драгоценности, которыми были покрыты дамы на вечеринке, отражали свет в люстрах с удвоенным блеском. Самой великолепно одетой из всех была Камилла. Ее отец, любивший пышность, радовался мысли, что никто в собрании не сравнится с его дочерью в великолепии или красоте.

Возможно, чтобы убедиться в этом факте, он совершил обход комнаты и вернулся, громко выражая свое удивление, увидев на другой даме точно такие же драгоценности, какие украшали Камиллу. Он даже не нашел слов, чтобы выразить легкую степень огорчения. Однако утешал себя мыслью, что букет бриллиантов, который Камилла должна была надеть за ужином, сам по себе будет дороже всего, что на ней было тогда.

Но когда они собирались сесть за стол, и встревоженный отец снова огляделся вокруг, он обнаружил, что у той же дамы был также букет, какой казался в полной мере таким же ценным, как у Камиллы.

Любопытство моего друга больше нельзя было сдерживать; он подошел и спросил, не будет ли слишком большой вольностью узнать имя прекрасной маски? Но, к его великому удивлению, леди покачала головой и отвернулась от него.

В то же мгновение вошел слуга, чтобы спросить, не было ли после ужина каких-либо добавлений к вечеринке, так как приборов оказалось недостаточно.

Его хозяин ответил с недовольным видом, что гостей осталось прежнее число, и обвинил своих слуг в небрежности; но распорядитель все еще настаивал на том, что он сказал.

Был установлен дополнительный обеденный прибор: хозяин сам пересчитал их и обнаружил, что на самом деле их было на одного больше, чем он пригласил. Поскольку недавно у него из-за некоторых неосторожных выражений возник спор с правительством, он опасался, что какой-то шпион ухитрился проникнуть в компанию: но поскольку у него не было оснований полагать, что в такой день, как этот, будет произнесено что-либо подозрительного характера, он решил, чтобы быть удовлетворенным такой нескромной процедурой, как появление незваного человека на семейном празднике, просить всех присутствующих разоблачить его; но чтобы избежать неудобств, которые могут возникнуть в связи с такой просьбой, он решил не предлагать ее до самого последнего момента.

Все присутствующие выразили свое удивление роскошью и деликатесами стола, поскольку он намного превосходил все, что можно было увидеть в этой стране, особенно в отношении вин. Тем не менее, отец Камиллы все еще не был удовлетворен и громко сетовал, что с его красным шампанским произошел несчастный случай, из-за которого он не смог предложить своим гостям ни одного бокала.

Компания, казалось, стремилась развеселиться, ибо за весь день среди них не было заметно ничего похожего на веселье; но никто вокруг меня не разделял этой склонности, ибо одно любопытство, казалось, занимало все их внимание. Я сидел рядом с дамой, которая была так великолепно одета; и я заметил, что она ничего не ела и не пила; что она не обращалась и не отвечала ни на одно слово своим соседям, и что она, казалось, постоянно смотрела на обрученную пару.

Слух об этой странности постепенно распространился по комнате и снова помешал веселью. Каждый нашептывал другому тысячу предположений об этом таинственном персонаже. Но общее мнение склонялось к тому, что причиной такого необычного поведения была какая-то несчастная страсть к Филиппо. Те, кто сидел рядом с неизвестной, первыми поднялись из-за стола, чтобы найти более веселых собеседников, и их места были заняты другими, которые надеялись обнаружить какое-то знакомство в этой молчаливой даме и получить от нее более радушный прием; но их надежды оказывались столь же тщетны.

В то время, когда шампанское раздавали по кругу, Филиппо тоже принес стул и сел рядом с неизвестной. Она несколько оживилась и повернулась к Филиппо, что было больше, чем от нее мог добиться кто-либо другой; она предложила ему свой бокал, как бы желая, чтобы он выпил из него.

Сильная дрожь охватила Филиппо, когда она пристально посмотрела на него.

— Вино красное! — воскликнул он, поднимая бокал. — Я думал, что красного шампанского не было на столе.

— Красное! — сказал отец Камиллы с видом крайнего удивления, подходя к нему из любопытства.

— Посмотрите на бокал дамы, — ответил Филиппо.

— Вино в нем такое же белое, как и все остальное, — ответил отец Камиллы; и он призвал всех присутствующих засвидетельствовать это. Все единодушно заявили, что вино было белым.

Филиппо не выпил его, но встал со своего места, так как второй взгляд соседки привел его в крайнее волнение. Он отвел отца Камиллы в сторону и что-то прошептал ему. Последний вернулся в компанию, сказав:

— Леди и джентльмены, я умоляю вас по причинам, о которых сейчас расскажу, немедленно снять маски.

Поскольку в этой просьбе он лишь в какой-то степени выразил общее желание, маска каждого была снята так же быстро, как мысль, и каждое лицо было открыто, за исключением лица молчаливой леди, на которую был устремлен каждый взгляд, и чье лицо они больше всего хотели увидеть.

— Вы одна не снимаете маску, — сказал ей отец Камиллы после короткого молчания. — Могу я надеяться, что вы также снимете свою?

Она упрямо настаивала на своем решении остаться неизвестной.

Это странное поведение подействовало на отца Камиллы тем более ощутимо, что он узнал в других всех тех, кого пригласил на праздник, и без сомнения обнаружил, что молчаливая леди была той, кто превышал число приглашенных. Однако он не хотел заставлять ее снимать маску, потому что необычное великолепие ее платья больше не позволяло ему думать, будто эта дополнительная гостья была шпионом; и, считая ее также выдающейся личностью, он не хотел выглядеть лишенным хороших манер. Он подумал, что, возможно, она может быть кем-то из друзей семьи, которая, не проживая в Венеции, но обнаружив по прибытии в этот город, что он должен был устроить этот праздник, задумала эту невинную шалость.

Однако, во всяком случае, было сочтено правильным получить всю информацию, которую можно было получить от слуг: но никто из них ничего не знал об этой леди; здесь не было ее слуг; и те, кто принадлежали отцу Камиллы, не помнили, чтобы видели кого-либо, кто, казалось, принадлежал ей.

Что делало это обстоятельство вдвойне странным, так это то, что, как я уже упоминал, эта леди украсила свою грудь великолепным букетом бриллиантов только за мгновение до того, как села ужинать.

Шепот, занявший место разговоров, с каждой минутой становился все более и более громким; когда внезапно дама в маске встала и, подойдя к двери, поманила Филиппо следовать за ней; но Камилла помешала ему повиноваться ее знаку, так как долгое время наблюдала, с каким пристальным вниманием таинственная дама смотрела на ее предполагаемого мужа; она также заметила, что последний покинул незнакомку в сильном волнении; и из всего этого она поняла, что любовь заставила его быть виновным в какой-то глупости или другое. Хозяин дома, оставаясь глух ко всем увещеваниям своей дочери и охваченный самыми ужасными страхами, последовал за неизвестной (правда, на расстоянии); но не успела та выйти из комнаты, как он вернулся. В этот момент крик, который они слышали в полдень, повторился, но показался громче из-за ночной тишины и снова испугал всех присутствующих. К тому времени, как отец Камиллы пришел в себя, неизвестной нигде не было видно.

Слуги, ожидавшие снаружи дома, ничего не знали о даме в маске. Во всех направлениях вокруг были толпы людей; вдоль реки стояли гондолы; и все же никто не видел таинственную женщину.

Эти обстоятельства причинили столько беспокойства всей компании, что всем не терпелось вернуться домой, и хозяин дома был вынужден разрешить отправление гондол намного раньше, чем намеревался.

Возвращение домой было, как и следовало ожидать, очень печальным.

Однако на следующий день помолвленная пара была довольно спокойна. Филиппо даже принял мнение Камиллы о том, что неизвестная была кем-то, кого любовь лишила разума; а что касается ужасного крика, дважды повторенного, они были готовы приписать его некоторым людям, которые развлекались; они решили, что невнимательность со стороны слуг была единственной причиной того, что неизвестная исчезла, не будучи замеченной; и они даже, наконец, убедили себя, что внезапное исчезновение кольца, которое они не смогли найти, произошло из-за злого умысла кого-то из слуг, который его украл.

Одним словом, они изгнали все, что могло пойти наперекор этим объяснениям; оставалось только одно, что беспокоило их. Старый священник, который должен был даровать им брачное благословение, испустил свой последний вздох; и дружба, так тесно существовавшая между ним и родителями Камиллы, не позволила им из приличия думать о браке и развлечениях через неделю после его смерти.

В тот день, когда был похоронен этот почтенный священник, веселость Филиппо подверглась сильному потрясению, так как он узнал из письма матери Клары о смерти этой прелестной девушки. Согбенная тяжестью горя, причиненного ей неверностью человека, которого никогда не переставала любить, она умерла; но до последнего часа она заявляла, что никогда не будет спокойно лежать в своей могиле, пока лжесвидетель не выполнит обещание, которое он дал ей.

Это обстоятельство произвело на него более сильное впечатление, чем все проклятия несчастной матери, ибо он вспомнил, что первый крик (причину которого они так и не смогли установить) был услышан в самый момент смерти Клары; это убедило его, что неизвестная маска могла быть только духом Клары.

Эта мысль временами лишала его рассудка.

Он постоянно носил с собой это письмо и с отстраненным видом иногда доставал его из кармана, чтобы внимательно рассмотреть: даже присутствие Камиллы не останавливало его.

Поскольку было естественно заключить, что в этом письме содержалась причина необычной перемены, произошедшей в Филиппо, она однажды с радостью воспользовалась возможностью прочитать его, когда во время одного из своих припадков он выпустил его из рук.

Филиппо, пораженный смертельной бледностью и слабостью, охватившими Камиллу, когда она вернула ему письмо, сразу понял, что она его прочитала. В глубочайшем горе он бросился к ее ногам и заклинал ее сказать ему, как он должен поступить.

— Люби меня с большим постоянством, чем ты любил ее, — скорбно ответила Камилла.

Он обещал это сделать. Но его волнение становилось все сильнее и сильнее и достигло необычайной силы утром того дня, который был назначен для свадьбы. Когда он направлялся в дом отца Камиллы до наступления темноты (откуда должен был на рассвете отвезти свою невесту в церковь, согласно обычаю), ему показалось, будто он видит дух Клары, постоянно идущий рядом с ним.

Никогда не видели, чтобы пара собиралась получить брачное благословение с таким скорбным видом. Я сопровождал родителей Камиллы, которые попросили меня быть свидетелем: и продолжение произвело на меня неизгладимое впечатление о событиях того мрачного утра.

Мы молча направлялись в церковь Приветствия, когда Филиппо, по пути туда, часто просил меня убрать незнакомку от Камиллы, потому что у нее были злые намерения против нее.

— Какую незнакомку? — спросил я его.

— Во имя Бога, не говорите так громко, — ответил он, — вы не можете не видеть, как она постоянно оказывается между Камиллой и мной.

— Это химера, мой друг; есть только вы и Камилла.

— О небо, если бы мои глаза обманывали меня! Позаботьтесь, чтобы она не вошла в церковь, — добавил он, когда мы подъехали к двери.

— Она не войдет в нее, будьте уверены, — сказал я и, к великому удивлению родителей Камиллы, сделал движение, как будто хотел кого-то прогнать.

Мы нашли отца Филиппо уже в церкви; как только его сын увидел его, он простился с ним, словно собирался умереть. Камилла всхлипнула, а Филиппо воскликнул:

— Вот незнакомка, она вошла.

Родители Камиллы сомневались, следует ли при таких обстоятельствах начинать церемонию бракосочетания.

Но Камилла, всецело преданная своей любви, воскликнула:

— Эти химеры фантазии делают мою заботу и внимание еще более необходимыми.

Они подошли к алтарю. В этот момент внезапный порыв ветра задул восковые свечи. Священник, казалось, был недоволен тем, что не закрыли окна более надежно, но Филиппо воскликнул:

— Окна! Разве вы не видите, что здесь есть та, кто намеренно задул восковые свечи?

Все выглядели удивленными, и Филиппо воскликнул, поспешно высвобождая свою руку из руки Камиллы:

— Разве вы не видите также, что она отрывает меня от моей невесты?

Камилла упала в обморок в объятия своих родителей, и священник заявил, что при таких странных обстоятельствах невозможно продолжить церемонию.

Родители обоих объяснили состояние Филиппо психическим расстройством. Они даже предположили, что он был отравлен; мгновение спустя несчастный скончался в сильнейших конвульсиях. Однако врачи, вскрывшие его тело, не смогли обнаружить никаких оснований для этого подозрения.

Родители, которые, как и я, были проинформированы Камиллой об этих предполагаемых ужасах Филиппо, сделали все, что было в их силах, чтобы скрыть это приключение: однако, обсудив все обстоятельства, они так и не смогли удовлетворительно объяснить появление таинственной маски во время свадебного праздника. И что все еще казалось очень удивительным, кольцо, потерянное на загородной вилле, было найдено среди других драгоценностей Камиллы во время их возвращения из церкви.

— Это действительно удивительная история! — сказал граф. Его жена глубоко вздохнула, а Ида воскликнула:

— Она заставила меня вздрогнуть.

— Это именно то, что должен чувствовать каждый обрученный, кто слушает такие рассказы, — ответил я, пристально глядя на герцога, который, пока я говорил, несколько раз вставал и снова садился; и который, судя по его обеспокоенному взгляду, ясно показывал, — он боялся, что я буду противодействовать его желаниям.

— На пару слов! — прошептал он мне, когда мы ложились отдыхать, и проводил меня в мою комнату. — Я ясно вижу ваши благородные намерения; эта история, придуманная по случаю…

— Подождите! — сказал я ему раздраженным тоном: — Я сам был свидетелем того, что вы услышали. Как же тогда вы можете сомневаться в ее подлинности, не обвинив честного человека во лжи?

— Мы поговорим об этом позже, — ответил он шутливым тоном. — Но скажите мне честно, откуда вы узнали анекдот о смешивании крови с вином? Я знаю человека, из жизни которого вы позаимствовали эту идею.

— Уверяю вас, я взял ее не из чьей-либо жизни, а из жизни Филиппо; и все же могут быть похожие истории — например, о крике. Но даже этот необычный способ безвозвратного обручения мог представиться любым двум влюбленным.

— Возможно, и так! И все же в вашем повествовании можно проследить много черт, напоминающих другую историю.

— Это очень возможно: все любовные истории основаны на одном и том же происхождении и не могут отрицать этого.

— Не имеет значения, — ответил Марино, — но я желаю, чтобы с этого момента вы не позволяли себе никаких намеков на мою прошлую жизнь и тем более не рассказывали графу некоторые анекдоты. На этих условиях, и только на этих условиях, я прощаю вашу очень остроумную выдумку.

— Условия! Прощение! И вы смеете так со мной разговаривать? Это уже слишком. А теперь примите мой ответ: завтра утром граф узнает, что вы уже обручены.

— Маркиз, если вы осмелитесь…

— Ах! ах! Да, я осмелюсь это сделать; и я в долгу перед старым другом. Самозванец, который осмелится обвинить меня во лжи, больше не будет носить свою обманчивую маску в этом доме.

Страсть, несмотря на мои усилия, завела меня так далеко, что дуэль стала неизбежной. Герцог бросил мне вызов. Мы договорились на прощание встретиться на следующее утро в соседнем лесу с пистолетами.

В сущности, еще до рассвета каждый из нас взял своего слугу и отправился в лес. Марино, заметив, что я не отдавал никаких приказов на случай своей смерти, взялся сделать это за меня; соответственно он сказал моему слуге, что делать с моим телом, как будто все уже было решено. Он снова обратился ко мне, прежде чем мы пожали друг другу руки.

— Ибо, — сказал он, — борьба между нами должна быть очень неравной. Я молод, — добавил он, — но во многих случаях моя рука оказывалась твердой. Правда, я не убил ни одного человека, но неизменно поражал своего противника именно в ту часть, которую намеревался. В данном случае, однако, я должен в первый раз убить человека, так как это единственный эффективный способ помешать вам досаждать мне дальше; но если вы дадите мне честное слово не сообщать графу о каких-либо событиях моей прошлой жизни, в этом случае я согласен считать дело законченным.

Как вы, естественно, можете поверить, я отверг его предложение.

— В таком случае, — ответил он, — предайте свою душу Богу.

Мы подготовились соответствующим образом.

— Ваш выстрел первый, — сказал он мне.

— Я отдаю его вам, — ответил я.

Он отказался стрелять первым. Тогда я нажал на спусковой крючок и заставил пистолет выпасть из его руки. Он казался удивленным, но его удивление было поистине велико, когда, взяв другой пистолет, он обнаружил, что промахнулся по мне. Он целился мне в сердце; и у него даже не было возможности оправдаться; ибо он не мог не признать, что никакое чувство страха с моей стороны не заставило меня пошевелиться и помешать его выстрелу.

По его просьбе я выстрелил во второй раз; и снова прицелился в его пистолет, который он держал в левой руке: и, к его великому удивлению, тот тоже упал; пуля прошла так близко от его руки, что она была сильно ушиблена.

Его вторая пуля прошла мимо меня, и я сказал ему, что больше не буду стрелять; но, поскольку, возможно, крайнее возбуждение его ума заставило его дважды промахнуться, я предложил уладить дело.

Прежде чем он успел отказаться от моего предложения, граф, у которого были подозрения, что что-то не так, оказался между нами со своей дочерью. Он громко жаловался на такое поведение своих гостей и требовал объяснений по поводу причины нашего спора. Тогда я объяснил все это дело в присутствии Марино, чье явное смущение убедило графа в истинности упреков, которые делала ему его совесть.

Но герцог вскоре воспользовался привязанностью Иды и полностью изменил мнение графа, который в тот же вечер сказал мне:

— Вы правы; я, конечно, должен предпринять какой-то решительный шаг и выслать герцога из моего дома; но чем это может помочь Аполлонии, которую он покинул и которую никогда больше не увидит? Кроме того, он единственный мужчина, к которому моя дочь когда-либо испытывала искреннюю привязанность. Давайте оставим молодых людей следовать своим собственным склонностям: графиня совершенно согласна с этим мнением и добавляет, что ей было бы очень больно, если бы этого красивого венецианца выгнали из нашего дома. Сколько мелких измен и неосторожностей совершается в мире и оправдывается в силу особых обстоятельств?

— Но мне кажется, в данном случае эти особые обстоятельства отсутствуют, — ответил я. Однако, обнаружив, что граф настаивает на своем мнении, я больше ничего не сказал.

Свадьба состоялась без каких-либо помех, но все же на пиру было очень мало веселья, которое обычно в таких случаях носит великолепный и веселый характер. Вечерний бал был скучным, и только Марино танцевал с необычайным ликованием.

— К счастью, мсье маркиз, — сказал он мне на ухо, на мгновение прервав танец и громко рассмеявшись, — здесь нет призраков или духов, как на вашей венецианской свадьбе.

— Нет, — ответил я, поднимая палец, чтобы он не радовался слишком рано: страдание медленно в своей работе; и чаще всего не воспринимается нами, слепыми смертными, пока подкрадывается на цыпочках.

Вопреки моим намерениям, это никак на него не повлияло; результатом стала лишь удвоенная горячность герцога, когда снова начались танцы.

Графиня тщетно умоляла его беречь свое здоровье, и все, чего удалось добиться мольбам Иды, — это несколько минут отдыха, чтобы перевести дух, когда он больше не мог продолжать.

Через несколько минут я увидел Иду в слезах, которые, казалось, не были вызваны радостью, и она вышла из бального зала. Я стоял так же близко к двери, как и к вам в этот момент; поэтому ни на мгновение не мог усомниться, что это действительно Ида; но мне показалось очень странным, что через несколько секунд я увидел, как она снова вошла с как можно более спокойным выражением лица. Я последовал за ней и заметил, что она пригласила герцога на танец; и была так далека от того, чтобы умерить его пыл, что приняла участие и даже усилила его своим собственным примером. Я также заметил, что как только танец закончился, герцог попрощался с родителями Иды и вместе с ней исчез через маленькую дверь, ведущую в брачные покои.

Пока я пытался мысленно объяснить, как Ида могла так внезапно изменить свои чувства, у дверей комнаты между графом и его камердинером произошло совещание в приглушенном тоне.

Тема, очевидно, была очень важной, о чем свидетельствовали сильно разгневанные взгляды графа в сторону своего садовника, в то время как он, как оказалось, подтвердил то, что ранее сказал камердинер.

Я приблизился к трио и узнал, что в определенное время был слышен звук церковного органа, и что все здание было освещено изнутри до двенадцати часов, которые только что пробили.

Граф был очень зол на то, что они беспокоят его такой глупой историей, и спросил, почему они раньше не сообщили ему об этом. Ему ответили, что всем не терпится увидеть, чем это закончится. Садовник добавил, что старого капеллана снова видели; а крестьяне, жившие недалеко от леса, даже говорили, будто видели освещенную вершину горы, нависавшую над их долиной, и духов, танцующих вокруг нее.

— Очень хорошо! — воскликнул граф с мрачным видом: — Мертвая Невеста тоже, надеюсь, будет играть свою роль.

Камердинер, оттеснив садовника, чтобы тот не смог еще больше разозлить графа, сказал:

— Вы можете хотя бы выслушать, что они скажут, и узнать, что они будто бы видели.

— Они говорили о Мертвой Невесте? — спросил я садовника.

Он пожал плечами.

— Разве я не был прав? — воскликнул граф. — Итак, мы опять должны выслушать эту нелепую историю. Все эти нелепости бережно хранятся в памяти этих людей и постоянно создают сюжеты и фантомы для их воображения. Можно ли спросить, в какой форме на этот раз?

— Прошу прощения, — ответил садовник, — но она была похожа на покойную мадемуазель Хильдегарду. Она прошла рядом со мной в саду, а затем вошла в замок.

— О! — сказал ему граф, — прошу вас, в будущем быть немного осмотрительнее в своих фантазиях и оставить мою дочь покоиться в могиле, — затем он сделал знак своим слугам, которые вышли.

— Итак, мой дорогой маркиз! — сказал он мне.

— Да?

— Ваша вера в истории, конечно же, не заведет вас так далеко, чтобы поверить в появление духа моей Хильдегарды?

— По крайней мере, это могло показаться не только садовнику… Вы помните приключение в музее в Париже?

— Вы правы: это милая выдумка, которую я до сих пор не могу понять. Поверьте, я скорее должен был бы отказать в руке моей дочери герцогу за то, что он придумал такой вопиющий сюжет, чем за то, что он оставил свою первую любовь.

— Я вижу очень ясно, что мы не достигнем легко соглашения по этому вопросу; ибо, если мой убеждение кажется ли вам странным, ваши сомнения мне кажутся непонятными.

Общество, собравшееся в замке, постепенно удалилось; я остался один с графом и его супругой, когда Ида подошла к двери комнаты, одетая в свое бальное платье, и, казалось, была удивлена, обнаружив, что компания ушла.

— Что это может значить? — спросила графиня. Ее муж не мог найти слов, чтобы выразить свое изумление.

— Где Марино? — воскликнула Ида.

— Ты спрашиваешь нас, где он? — ответила ее мать. — Разве мы не видели, как ты выходила с ним через эту маленькую дверь?

— Этого не может быть, вы ошибаетесь.

— Нет, нет, мое дорогое дитя! Прошло совсем немного времени с тех пор, как вы танцевали с необычайной горячностью; а потом вы оба вышли вместе.

— Я! Что вы говорите?

— Да, моя дорогая Ида: как это возможно, что ты все забыла?

— Я ничего не забыла, поверь мне.

— Где ты была все это время?

— В комнате моей сестры, — сказала Ида.

Я заметил, что при этих словах граф несколько побледнел, и его испуганный взгляд встретился с моим; однако он ничего не сказал. Графиня, опасаясь, что дочь обманывает ее, сказала ей страдальческим тоном:

— Как могла такая странная фантазия овладеть тобой в такой день, как этот?

— Я не могу объяснить этого; и знаю только, что внезапно почувствовал тяжесть в сердце и вообразила, будто все, чего я хотела бы сейчас, — это увидеть Хильдегарду. В то же время я была твердо уверена, что найду ее в ее комнате, играющей на гитаре; по этой причине я тихонько прокралась туда.

— И ты нашла ее там?

— Увы! Нет: но страстное желание, которое я испытывала, увидеть ее, добавленное к усталости от танцев, настолько одолело меня, что я села в кресло и крепко заснула.

— Как давно ты покинула комнату?

— Часы на башне пробили три четверти двенадцатого, как только я вошла в комнату моей сестры.

— Что все это значит? — сказала графиня мужу вполголоса: — она говорит в связной форме; и еще я знаю, что часы пробили три четверти двенадцатого, я умоляла Иду в это самое время в этом самом месте танцевать более сдержанно.

— А Марино? — спросил граф.

— Я думала, как уже говорила, что найду его здесь.

— Боже милостивый! — воскликнула мать, — она бредит: но герцог — где же он тогда?

— Где же он тогда, моя добрая матушка? — спросила Ида с видом большого беспокойства, опираясь на руку графини.

Тем временем граф взял восковую свечу и сделал мне знак следовать за ним. Ужасное зрелище ожидало нас в брачной комнате, куда он повел меня. Мы нашли герцога распростертым на полу. В нем не было ни малейших признаков жизни, и черты его лица были искажены самым ужасным образом.

Представьте себе крайнее страдание, которое испытала Ида, когда услышала этот рассказ и обнаружила, что все хлопоты врачей были потрачены впустую.

Граф и его семья не могли прийти в себя от глубокого ужаса, который угрожал охватить их. Вскоре после этого события какое-то важное дело заставило меня покинуть их замок; и, конечно, я не жалел о предлоге, чтобы уехать.

Но прежде чем покинул этот округ, я не преминул собрать в деревне всю возможную информацию о Мертвой Невесте, история которой, к сожалению, переходя из уст в уста, претерпела множество изменений. Однако в целом мне показалось, что эта невеста жила там примерно в четырнадцатом или пятнадцатом веке. Она была молодой леди из благородной семьи и вела себя так вероломно и неблагодарно по отношению к своему возлюбленному, что он умер от горя; но потом, когда она собиралась замуж, он явился ей в ночь ее предполагаемой свадьбы, и в результате она умерла. Говорят, с тех пор дух этого несчастного существа бродит по земле во всех возможных формах, особенно в облике прекрасных женщин, чтобы сделать их возлюбленных непостоянными.

Поскольку ей не разрешалось появляться в облике любого живого существа, она всегда выбирала среди мертвых тех, кто наиболее сильно походил на них. Именно по этой причине она добровольно посещала галереи, в которых были развешаны семейные портреты. Сообщается даже, будто ее видели в галереях картин, открытых для всеобщего обозрения. Наконец, говорят, что в наказание за свое вероломство она будет скитаться, пока не найдет мужчину, которого тщетно будет пытаться заставить отказаться от его помолвки; и, похоже, добавляли они, пока ей это не удалось.

Поинтересовавшись, какая связь существовала между этим духом и старым капелланом (о котором я также слышал), я узнал, что судьба последнего зависела от молодой леди, потому что он помогал ей в ее преступном поведении. Но никто не смог дать мне никакой удовлетворительной информации ни о голосе, который назвал герцога по имени, ни о значении освещения церкви ночью; ни почему пели великую мессу. Никто также не знает, как объяснить танец на вершине горы в лесу.

— В остальном, — добавил маркиз, — вы должны признать, что предания превосходно приспособлены к моей истории и могут в определенной степени заполнить пробелы; но я не в состоянии дать более удовлетворительное объяснение. Я оставляю для другого раза вторую историю той же самой Мертвой Невесты; я услышал ее всего несколько недель назад: она кажется мне интересной; но сегодня уже слишком поздно начинать, и даже сейчас я боюсь, что слишком долго вторгался в досуг компании своим повествовании.

Он только что закончил эти слова, и некоторые из его слушателей (хотя все поблагодарили его за беспокойство, которое он взял на себя) выражали свое недоверие этой истории, когда в комнату торопливо вошел его знакомый и что-то прошептал ему на ухо. Ничто не могло быть более поразительным, чем контраст, создаваемый суетливым и беспокойным видом вновь прибывшего человека, разговаривающего с маркизом, и спокойным видом последнего, слушающим его.

— Поспешите, прошу вас, — сказал первый (который, казалось, совсем потерял терпение от хладнокровия маркиза). — Через несколько минут у вас будет причина раскаяться в этой задержке.

— Я признателен вам за вашу трогательную заботу, — ответил маркиз, который, взяв шляпу, казалось, больше занимался, как и все остальные, подготовкой к возвращению домой, чем каким-либо беспокойством о поспешном отъезде.

— Вы заблудились, — сказал другой, увидев, как в комнату вошел офицер во главе отряда военных, спросивший о маркизе. Последний мгновенно дал ему знать о себе.

— Вы мой пленник, — сказал офицер. Маркиз последовал за ним, с улыбкой попрощавшись со всеми присутствующими и попросив их не беспокоиться о нем.

— Не беспокоиться! — ответил тот, чьим советом он пренебрег. — Я должен сообщить вам, они обнаружили, что маркиз был уличен в связи с очень подозрительными личностями, и его смертный приговор можно считать подписанным. Я пришел из жалости, чтобы предупредить его об опасности, ибо, возможно, он мог бы тогда сбежать; но по его поведению я едва могу представить, что он в здравом уме.

Компания, на которую это событие произвело особое впечатление, строила тысячи предположений, когда офицер вернулся и снова спросил маркиза.

— Он только что вышел из комнаты вместе с вами, — ответил кто-то из компании.

— Но он вошел сюда снова.

— Мы никого не видели.

— Значит, он исчез, — ответил офицер, улыбаясь: он осмотрел каждый уголок в поисках маркиза, но тщетно. Дом также был тщательно осмотрен, но безуспешно; и на следующий день офицер отправился восвояси со своими солдатами, без своего пленника и очень недовольный.

ХОЗЯИН «СОЛНЦА»[3]

В истории человеческой натуры нет главы более поучительной как для сердца, так и для разума, чем та, в которой описаны наши ошибки. Всякий раз, когда совершается тяжкое преступление, в действие вступает пропорционально большая сила, и хотя тайная игра страстей может быть не видна в более бледном свете обычных чувств, все же в случае сильного возбуждения она становится яркой и заметной; и внимательный наблюдатель за человеческой природой, который знает, насколько мы можем полагаться на обычное проявление свободы воли и до какой степени заходить в рассуждениях по аналогии, извлечет много нравственных уроков из этой области науки о разуме.

Человеческое сердце настолько однородно и в то же время настолько сложно, что одна и та же склонность или желание может проявляться в тысяче различных форм и направлений, вызывать тысячу противоположных эффектов, проявляться в тысяче различных оттенков, и из этого могут возникать тысячи непохожих характеров и поступков, даже когда человек предполагает не что иное, как существование такой связи. Если бы в науке о человеке, как и в других областях естествознания, когда-нибудь появился Линней, классифицировавший бы людей в соответствии с их наклонностями и предрасположенностями, каково же было бы его удивление обнаружить многих, — чьи пороки в настоящее время подавляются в ограниченной сфере частной жизни и в узких рамках общества, — которых смело можно поставить в один ряд с печально известными Борджиа!

Принимая во внимание эти соображения, можно выдвинуть множество возражений против обычного подхода к истории, и я подозреваю, что именно здесь кроется причина, по которой до сих пор изучение ее оказывало столь незначительное влияние на частную жизнь. Между возбужденными чувствами человека, совершающего какое-либо действие, и спокойным состоянием читателя, перед которым это действие предстает, лежит такая огромная дистанция, что последнему трудно, а часто и невозможно, даже угадать связь между действием и состоянием души, в котором оно совершается. Между автором истории и читателем сохраняется дистанция, исключающая всякую возможность сравнения или извлечения выгоды и вызывает не тот здоровый страх, который предупреждает о вреде для здоровья, а только изумленный взгляд. Мы смотрим на несчастного, который в тот час, когда совершил свой поступок, а также в тот момент, когда искупил его, был таким же человеком, как и мы, — мы смотрим на него как на существо другого вида, чья кровь циркулирует иначе, чем наша, чья воля подчиняется иным законам. Мы мало сочувствуем его судьбе, ибо сочувствие всегда основано на смутном осознании сходства опасностей, а мы далеки даже от того, чтобы подумать о таком сходстве. Вместе с этим теряются и обучение, и связь; и история, вместо того чтобы стать образовательной школой, должна довольствоваться ничтожной способностью возбуждать наше любопытство. Если она хочет добиться чего-то большего и достичь своей великой цели, то должна выбрать между этими двумя методами: либо читатель должен быть поднят на высоту чувствительности героя, либо герой должен быть представлен таким же бесстрастным, как и читатель.

Я знаю, многие из лучших историков как современности, так и древности придерживались первого подхода и покоряли сердца своих читателей трогательными изложениями. Но такая манера является узурпацией со стороны автора и противоречит свободному духу республики литераторов, членам которой принадлежит право вершить правосудие. В то же время, это нарушение установленного закона о границах, поскольку данный метод принадлежит исключительно и специфически романисту и поэту. Только последний метод принадлежит историку.

Герой должен быть изображен таким бесстрастным, чтобы быть понятным читателем, или, что то же самое, мы должны познакомиться с ним до того, как он начнет действовать. Мы должны увидеть, как он не только совершит действие, но и что он при этом думает. В его мыслях содержится бесконечно больше информации для нашего наблюдения, чем в его действиях, и еще больше — в источниках его мыслей, чем в последствиях этих действий. Почва Везувия была исследована, чтобы выяснить причину его извержения. Почему мы должны уделять моральному явлению меньше внимания, чем физическому? Почему мы не придаем такого же значения характеру обстоятельств, в которых оказался конкретный человек, до тех пор, пока собранное топливо не разгорится внутри него пламенем? Энтузиаст, любящий чудесное, был бы очарован новизной и романтичностью такого исследования, но друг истины ищет причину поведанных ему фактов. Он ищет ее в неизменной структуре человеческой души и в изменяющихся обстоятельствах, изменяющих, в свою очередь, ее действие извне, и в них он находит ее с уверенностью. Его больше не удивляет, что на том же самом ложе земли, где прежде росли только полезные травы, расцветает ядовитый болиголов, и не вызывает удивления то, что мудрость и глупость, добродетель и порок спят в одной колыбели.

Хотя я и не говорил ни о каких преимуществах, которые наука о разуме извлекает из такого подхода к истории, он заслуживает предпочтения по той единственной причине, что искореняет жестокое презрение и гордую уверенность, с которыми неиспытанная и честная добродетель обычно смотрит свысока на падших; что он поощряет мягкий дух терпимости, без которого ни один беглец не вернется по своим следам, ни одно примирение между законом и преступником не может состояться, ни один запятнанный член общества не может быть спасен от полного уничтожения.

Имел ли преступник, о котором я сейчас собираюсь рассказать, право взывать к этому духу терпимости, или же он действительно был потерян для государства навсегда, — я не буду забегать вперед, а предоставлю решение читателю. Для героя наше снисхождение не может быть полезным, поскольку он умер от руки палача; но подробности его пороков, возможно, послужат уроком для некоторых и, возможно, просвещению самих отправителей правосудия.

Кристиан Вольф был сыном владельца гостиницы в деревне Т., и после смерти своего отца помогал матери, пока ему не исполнилось двадцать лет, в заботах о заведении. Постоялый двор посещался не часто, и у Вольфа было много свободных часов. Еще в школе он был известен как озорной мальчишка. Девочки возвращались домой с жалобами на его дерзость, а деревенская молодежь отдавала должное его проказливому гению. Природа мало что дала ему в смысле личности. Маленькая, нескладная фигурка, курчавые волосы неприятного темного цвета, широкий приплюснутый нос и припухшая верхняя губа, к тому же перекошенная лошадиным ударом, придавали его внешности отталкивающий характер, заставлявший женщин избегать его и дававшая богатый простор для остроумия товарищей.

Он был полон решимости получить то, в чем ему было отказано. Поскольку его не любили, он был полон решимости добиться любви. Он задумался и убедил себя, что влюблен. Девушка, которую он выбрал, плохо с ним обращалась. У него были основания опасаться, что его соперники более удачливы, чем он сам, но девушка была бедна. Сердце, которое оставалось закрытым для его просьб, могло бы, думал он, открыться для его подарков; но сам он был небогат, и тщетная попытка придать своим подаркам ценность поглотила даже то немногое, что он приобрел на своей работе. Слишком ленивый и легкомысленный, чтобы поддерживать свое исчезающее состояние делом, слишком гордый и в то же время слишком слабый, чтобы променять дворянина на крестьянина и отказаться от свободы, которую обожал, на ненавистное рабство, он видел перед собой только один путь, — путь, который избрали тысячи людей до и после него с большим успехом, — приобрести уважение воровством. Его родная деревня граничила с королевским лесом. Он стал браконьером, и деньги от его незаконного промысла добросовестно переходили в руки его возлюбленной.

Среди влюбленных в Аннет был Роберт, помощник егеря. Он рано заметил преимущество, которое получила над ним щедрость его соперника, и с завистью стал искать причину этой перемены. Он все чаще появлялся в «Солнце» — такова была вывеска постоялого двора, — и вскоре его зоркий глаз, обостренный завистью и ревностью, обнаружил источник, откуда текли деньги. Незадолго до этого был повторно издан суровый указ о борьбе с браконьерством, приговаривавший нарушителя к заключению в исправительном доме. Роберт был неутомим в своих попытках прокрасться тайными тропами своего врага, и в конце концов ему удалось поймать безрассудного браконьера на месте преступления. Вольф был арестован, и пожертвования всего его небольшого имущества едва хватило, чтобы собрать деньги на уплату штрафа, который позволил ему избежать назначенного наказания.

Роберт торжествовал. Его соперник был выбит с поля боя; а став нищим, потерял расположение Аннет. Вольф знал своего врага, и этот враг был его счастливым соперником. Гнетущее чувство нужды соединилось с оскорбленной гордостью. Нужда и ревность, объединившись, обрушились на него. Голод погнал его странствовать по белу свету. Месть и страсть крепко держали его. Он во второй раз стал браконьером, но удвоенная бдительность Роберта снова взяла верх. Теперь Вольф испытал на себе всю суровость закона, поскольку у него больше не было имущества, которое он мог бы продать, чтобы заплатить штраф, и его отправили в исправительный дом в столице.

Год его наказания закончился. За время отсутствия его страсть возросла, а смелость окрепла под тяжестью несчастья. Едва получив свободу, он поспешил в родные места, чтобы показаться своей Аннет. Он появился, но все стали избегать его. Грозящая нужда в конце концов сломила его гордость. Он обратился к местным богачам и охотно согласился служить им за дневное жалованье. Крестьяне пожимали плечами, глядя на слабого юношу. Мускулистые фигуры его конкурентов затмевали его в глазах тех, кто мог бы стать его покровителями. Он рискнул на последнюю попытку. Вакансия была свободной, это было последнее возможное место для него. Он предложил себя в качестве пастуха на деревенском пастбище, но крестьяне не доверили бы своих свиней такому никчемному негодяю. Разочарованный во всех своих проектах, отвергнутый всеми, он в третий раз стал браконьером, и имел несчастье в третий раз попасть в руки своего бдительного врага.

Повторение деяния усугубило его вину. Судьи изучили свод законов, но ни один из них не изучил образ мыслей или привычки обвиняемого. Закон о борьбе с браконьерством требовал сурового и образцового наказания, и Вольф был обречен на то, чтобы на его спине поставили клеймо в виде виселицы и на три года заключили в крепость.

Этот срок тоже истек, он вышел из тюрьмы, но, увы, как он отличался от того, каким был, когда попал туда! Началась новая эпоха в его жизни. Давайте послушаем его собственные слова, в чем он впоследствии признался своему духовному наставнику и перед судьями.

— Я вошел в крепость, — сказал он, — странником, сошедшим с пути добродетели, а покинул ее негодяем. Когда я вошел в нее, у меня все еще было кое-что в этом мире, что было мне дорого, и моя гордость съежилась от стыда. Когда меня привезли в крепость, меня заперли вместе с двадцатью тремя заключенными, среди которых было двое убийц, а все остальные — отъявленные воры и бродяги. Надо мной смеялись, когда я говорил о Боге, и заставляли повторять самые постыдные богохульства в адрес Спасителя. Они пели мне песни, которые даже я, беспутный мальчишка, слушал с отвращением и ужасом. Не проходило и дня, чтобы не рассказывались подробности какого-нибудь печально известного дела, чтобы не придумывался какой-нибудь еще более ужасный проект. Поначалу я избегал этого общества и держался в стороне от их разговоров, насколько это было в моих силах, но мне требовалось какое-нибудь существо, которое составило бы мне компанию, а варварство моих смотрителей привело к тому, что я отказался от общения даже с моей собакой. Работа была тяжелой и мучительной. Я был слаб телом. Мне требовалась помощь — нет, я открыто признаю это, мне требовалась жалость, и я был вынужден заплатить за это последними остатками своей совести. В конце концов я познакомился с самыми низшими из моих товарищей, и к концу последней четверти года превзошел своих учителей.

С тех пор я с нетерпением ждал дня своего освобождения. Я жаждал мести. Все люди причиняли мне боль, потому что все люди были лучше и счастливее меня. Я считал себя мучеником за естественные права и жертвой закона. Скрежеща зубами, я натягивал свои цепи, когда солнце всходило над горой, на которой стояла моя тюрьма, ибо далекая перспектива — это двойной ад для заключенного. Вольный ветерок, свистевший в вентиляционных отверстиях моей башенки, и ласточка, усевшаяся на железную стойку моего зарешеченного окна, казалось, дразнили меня своей свободой и делали мое заточение еще более ужасным. Тогда я поклялся в непримиримой ненависти ко всему, что отождествлялось с человечеством, и я честно сдержал свою клятву.

Моей первой мыслью, как только я увидел себя на свободе, была моя родная деревня. Хотя там я почти не мог рассчитывать на поддержку в будущем, все же моя жажда мести обещала многое. Мое сердце забилось сильнее, когда вдали, среди окружающего леса, показалась колокольня церкви. Это была уже не та искренняя радость, которую я испытал по возвращении. Воспоминания обо всех трудностях, обо всех преследованиях, которым я подвергался там раньше, разом нахлынули на меня. Мои раны снова кровоточили, каждый шрам открылся заново. Я ускорил шаг. Меня ободряло предвкушение удовольствия устрашить врагов своим внезапным появлением, и теперь я жаждал нового унижения так же сильно, как прежде трепетал перед ним.

Колокола призывали к вечерне, когда я добрался до центра рыночной площади. Люди стекались в церковь. Меня быстро узнали. Все, кто встречал меня, в ужасе отшатывались. С ранних лет я питал особую любовь к детям, и сейчас что-то невольно побудило меня предложить грош мальчику, игравшему рядом со мной. Мальчик пристально посмотрел на меня, а затем швырнул монету мне в лицо. Если бы кровь моя была чуть спокойнее, я, возможно, вспомнил бы, что борода, которую я привез с собой из крепости, уродовала черты моего лица до безобразия, но мое злое сердце отравило мой рассудок, и слезы, каких я никогда прежде не проливал, потекли по моим щекам.

«Этот мальчик не знает, кто я и откуда, — сказал я себе, — и все же он избегает меня, как хищный зверь. Значит, у меня на лбу есть отметина, или я перестал быть похожим на человека, поскольку чувствую, что больше не могу дарить кому-либо свою привязанность?» Презрение этого мальчика причинило мне больше боли, чем я когда-либо испытывал за все три года своего рабства, потому что я оказал ему услугу и не мог представить себе причин, по которым он мог бы испытывать ко мне личную ненависть.

Я присел на дворе напротив церкви. Я не совсем понимал, чего хочу, но знаю, что поднялся очень раздраженным. Из всех моих знакомых, которые проходили мимо, ни один не соизволил поприветствовать меня — ни один. Возмущенный, я покинул свой пост, чтобы поискать ночлег, когда, завернув за угол улицы, столкнулся с Аннет.

— Хозяин «Солнца», — воскликнула она, делая движение, как будто хотела обнять меня. — Ты снова вернулся, дорогой хозяин «Солнца»? Хвала Господу, что ты вернулся.

Ее платье говорило о нужде и страдании. На лице у нее было постыдно болезненное выражение, а взгляд выдавал, каким покинутым существом она стала. Я сразу догадался, что произошло. Несколько драгун принца, которых я только что видел, разместились в деревне.

— Солдатская девчонка! — воскликнул я и, рассмеявшись, повернулся к ней спиной. Я был счастлив, что нашлось существо, стоявшее ниже меня по рангу среди живых. Я никогда не любил ее!

Моя мать умерла. С моими кредиторами расплатились за счет продажи моего маленького домика. У меня не осталось ни друзей, ни имущества. Весь мир избегал меня, как чего-то ядовитого, но я, наконец, забыл, что такое стыд. Раньше я избегал взглядов мужчин, потому что презрение было для меня невыносимо. Теперь я радовался, когда мог кого-нибудь напугать. Я был рад, что мне больше нечего терять и не о чем заботиться. Я больше не требовал хорошего отношения, потому что от меня больше не ждали ничего хорошего.

Передо мной открылся весь мир. В какой-нибудь провинции я, вероятно, мог бы сойти за честного человека, но у меня не хватило духу даже притвориться таковым.

Отчаяние и стыд в конце концов овладели мной. Моим последним средством было научиться обходиться без чести, потому что я больше не смел на нее претендовать. Если бы мое тщеславие и гордость пережили мое унижение, я, должно быть, покончил бы с собой.

Что я собирался делать дальше, я сам еще не знал. Я хотел творить зло — о многом у меня сохранились смутные воспоминания. Я хотел заслужить свою судьбу.

«Законы, — думал я, — благотворны для мира, поэтому я полон решимости нарушать их». Раньше я нарушал их по недомыслию и необходимости. Теперь я поступал так по свободному выбору, ради собственного удовольствия.

Моим первым планом было опять стать браконьером. Охота в целом постепенно стала моей страстью, и, кроме того, я должен был жить. Но это было еще не все. Мне доставляло большое удовольствие насмехаться над указом принца и причинять вред моему государю, несмотря на все его законы. Я больше не боялся, что меня схватят, потому что теперь у меня наготове было ружье, и я знал, что мой выстрел достигнет цели. Я убивал всю дичь, которую видел. Большая часть осталась гнить там, где упала. Я жил экономно, чтобы иметь возможность оплачивать расходы на порох и дробь. Гибель крупной дичи стала печально известна, но на меня больше не пали подозрения. Мой вид не способствовал этому. Мое имя было забыто.

Я вел такой образ жизни в течение нескольких месяцев. Однажды утром, следуя своей обычной практике, я бродил по лесу, идя по следу оленя. В течение двух часов я напрасно изнурял себя и уже начал считать свой приз потерянным, как вдруг обнаружил его в пределах досягаемости выстрела прямо перед собой.

«Я убью его и унесу с собой», — подумал я. Вид шляпы, лежавшей на земле в нескольких шагах передо мной, внезапно привел меня в ужас. Я присмотрелся повнимательнее и узнал охотника Роберта, укрывшемуся за толстым стволом дуба и целившемся в оленя, которому предназначался мой выстрел. Смертельный холодок пробежал по моему телу при виде этого зрелища. Он был человеком, которого я ненавидел больше всего, и этот человек оказался в моей власти. В тот момент мне казалось, будто весь мир зависит от моего выстрела, и вся ненависть сосредоточилась на спусковом крючке, одним движением которого я мог совершить кровавое деяние. Невидимая страшная рука сжала меня. Перст моей судьбы безоговорочно указывал на этот мрачный момент. Моя рука дрожала, когда я позволял своему оружию сделать свой ужасный выбор. Мои зубы скрежетали, словно в лихорадке, а дыхание застыло в легких. Прицел моего ружья колебался с минуту… минуту, потом еще одну, потом еще. Совесть и месть боролись упорно и неуверенно, но месть победила, и охотник мертвым застыл на земле.

Мое ружье выпало при выстреле.

— Убийца, — медленно пробормотал я. В лесу было тихо, как на кладбище. Я отчетливо услышал, что произнес «убийца». Подойдя ближе, я увидел, что мужчина мертв. Долгое время я молча стоял возле трупа, но наконец у меня вырвался громкий смех.

— Неужели ты перестанешь рассказывать сказки, достойный друг? — спросил я, смело подходя к нему и повернув лицом к себе. Его глаза были широко раскрыты. Я мгновенно стал серьезным и молчаливым. Я почувствовал себя так, как никогда раньше.

До этого момента я совершал проступки в качестве компенсации за свой позор, теперь же случилось нечто, вину за что я еще не искупил. Час назад я думал, никто не смог бы убедить меня в том, что на свете нет кого-то хуже меня самого. Теперь я начал подозревать, что час назад мое положение было завидным.

Суд Божий не приходил мне на ум, а если и приходил, то только промелькнул у меня перед глазами, или что это было, я не знаю. Мой мозг был сбит с толку мыслью о веревке и топоре, а также о казни женщины за детоубийство, свидетелем которой я был школьником. Я подумал, что со мной должно произойти что-то особенно ужасное, потому что с этого момента моя жизнь была окончена. Я не думал ни о чем другом. Я желал только одного — чтобы охотник был жив. Я делал все, что было в моих силах, чтобы вспомнить о тех злых деяниях, которые он причинил мне, когда был жив, но тщетно. Моя память отказала мне. Я не мог вспомнить ни одной из тех причин, которые всего четверть часа назад доводили меня до безумия. Я не мог понять, как решился на это кровавое деяние.

Я все еще стоял рядом с трупом, — я мог бы стоять так вечно, — когда щелчок кнута и скрип повозки, ехавшей через лес, привели меня в себя. Место преступления находилось всего лишь в четверти мили от большой дороги. Я подумал о безопасности.

Невольно я углубился в лес. По дороге мне пришло в голову, что у убитого были часы. Мне нужны были деньги, чтобы добраться до границы, и все же у меня не хватило мужества вернуться к тому месту, где лежал труп. Мысль о дьяволе и вездесущности Бога привела меня в ужас. Я собрал всю свою смелость и решил сразиться даже с силами ада. Я вернулся на то место. Я нашел то, что и ожидал, а именно, в зеленом кошельке — кое-что побольше доллара наличными. Как раз в тот момент, когда клал обе эти вещи в карман, я внезапно замер и задумался. Я не испытывал ни стыда, ни страха усугубить свое преступление грабежом. Я думаю, именно злоба заставила меня выбросить часы и оставить себе только половину денег. Я хотел, чтобы меня считали личным врагом убитого, а не его грабителем.

Потом я поспешил через лес. Я знал, что он тянется на север на четыре немецких мили и огибает границы княжества. До полудня я бежал, запыхавшись. Быстрота моего бегства облегчила мое душевное беспокойство, но оно вернулось с еще большей силой, когда мои силы иссякли. Тысячи ужасных образов встали передо мной и пронзили мое сердце, словно кинжалы. Теперь мне предстояло сделать ужасный выбор между жизнью, полной страха смерти, и самой насильственной смертью, и этот выбор должен был быть сделан немедленно. У меня не хватило духу покончить жизнь самоубийством, и все же я содрогнулся при мысли о том, чтобы остаться в этом мире. Зажатый между известными невзгодами жизни и неизведанными ужасами вечности, одинаково непригодный ни к жизни, ни к смерти, я завершил шестой час своего бегства, час, полный страданий, которые не смогло бы описать ни одно живое существо.

Погруженный в себя и усталый, бессознательно надвинув шляпу на лицо, словно это могло укрыть меня от глаз неодушевленной природы, я шел по узкой тропинке, которая вела меня через самую мрачную часть леса. Внезапно грубый голос окликнул меня: «Стой!» Голос раздался совсем рядом. Я поднял глаза и увидел человека свирепого вида, приближавшегося ко мне с большой сучковатой палкой. Его фигура казалась гигантской, — по крайней мере, так показалось мне с первого взгляда, — а кожа была желтоватого оттенка, как у мулата, на фоне которой пугающе выделялись белки прищуренных глаз. Вместо пояса у него была толстая веревка, дважды обмотанная вокруг зеленого шерстяного пальто, за которую были заткнуты широкий мясницкий нож и пистолет. Крик повторился, и сильная рука крепко схватила меня. Мужской голос наполнил меня ужасом, но вид злодея придал мне храбрости. В той ситуации, в которой я оказался, у меня были причины трепетать перед каждым честным человеком, но не перед грабителем.

— Кто ты? — спросил мужчина.

— Равный тебе, — был мой ответ, — если ты действительно тот, за кого себя выдаешь.

— Здесь нет дороги. Что ты здесь ищешь?

— Какое ты имеешь право спрашивать? — презрительно ответил я.

Мужчина дважды оглядел меня с головы до ног. Мне показалось, что он сравнивает мою фигуру со своей.

— Ты говоришь, как нищий.

— Может быть, и так. Вчера я был нищим.

Мужчина рассмеялся.

— Любой готов поклясться, — воскликнул он, — что даже сейчас ты не слишком-то отличаешься от него.

— Меня ждет кое-что похуже, но я должен идти дальше.

— Подожди, друг. Что заставило тебя пуститься в такой долгий путь? Неужели твое время так дорого?

Я на мгновение задумался. Не знаю, как эти слова сорвались с моего языка.

— Жизнь коротка, — медленно произнес я, — а ад вечен.

Он уставился на меня.

— Держу пари, — сказал он наконец, — что ты бежишь от виселицы.

— Возможно, я уже не так далеко от нее. Прощай, до новых встреч, товарищ.

— Подожди, товарищ, — остановил он меня, доставая из кармана жестяную фляжку, сделал большой глоток и протянул ее мне. Бегство и тревога отняли у меня силы, и за весь этот ужасный день я ни разу не произнес ни слова. Я боялся упасть в обморок в лесу. Я не мог надеяться на то, что на три мили вокруг меня найдется хоть капля прохладительного напитка. Можно догадаться, с какой радостью я взял предложенную мне фляжку. Благодаря освежающему напитку мои конечности обрели новую силу, сердце — новое мужество, появились новые надежды и любовь к жизни. Я начал думать, что, возможно, еще не вполне несчастен, — так много дал мне этот долгожданный напиток. Да, признаюсь, я снова почувствовал себя человеком, потому что, наконец, после тысячи обманутых надежд нашел существо, похожее на меня. В том состоянии, в котором пребывал, я бы согласился на общение с духами ада, лишь бы обрести собеседника.

Мужчина растянулся на траве; я сделал то же самое.

— Твой напиток пошел мне на пользу, — сказал я. — Нам следует познакомиться поближе.

Он развел огонь, чтобы раскурить трубку.

— Ты давно занимаешься этим делом?

Он сурово посмотрел на меня.

— Что ты имеешь в виду, спрашивая это?

— Это уже было в крови? — кивнул я на нож у него за поясом.

— Кто ты? — свирепо спросил он и отложил трубку в сторону.

— Такой же убийца, как и ты, только начинающий.

Мужчина строго посмотрел на меня и снова затянулся трубкой.

— Ты не из наших краев, — сказал он после паузы.

— Я жил примерно в трех милях отсюда. Хозяин «Солнца» в Т., если ты когда-нибудь слышал обо мне.

Мужчина вскочил как одержимый.

— Браконьер, Вольф? — воскликнул он.

— Он самый.

— Добро пожаловать, товарищ, добро пожаловать! — воскликнул он и с силой пожал мне руку. — Это замечательно. Наконец-то я встретил тебя, хозяин «Солнца». Много дней я думал о том, как бы мне найти тебя. Я очень хорошо тебя знаю. Я знаю все. Я давно рассчитывал на тебя.

— Ты рассчитывал на меня. Почему?

— Страна полна врагов. У тебя были враги, и среди них судебный пристав, Вольф. Ты был повержен в прах, но твои обиды взывают к небесам о возмездии. За то, что ты подстрелил нескольких диких кабанов, которых принц кормил на наших полях и желудями, они отволокли тебя в тюрьму, а затем в крепость. Они забрали твой дом и имущество. Они сделали тебя нищим. Неужели дошло до того, брат, что человек должен был стать не лучше зайца? Неужели мы не лучше скота на полях? И сможет ли такой парень, как ты, вынести это?

— Могу ли я это изменить?

— Это мы сейчас увидим. Но скажи мне, откуда ты пришел и какую цель преследуешь?

Я рассказал ему свою историю. Мужчина, не дожидаясь, пока я закончу, вскочил с радостным нетерпением и потянул меня за собой.

— Пойдем, брат, хозяин «Солнца», — сказал он. — Теперь ты созрел. Теперь я заполучил тебя таким, каким хотел. Следуй за мной.

— Куда ты ведешь меня?

— Тебе не придется долго оставаться в неведении. Следуй за мной.

Он с силой потащил меня прочь.

Мы прошли с четверть мили, и лес стал еще чаще и непроходимее. Никто не произнес ни слова, пока, наконец, свисток моего проводника не вывел меня из задумчивости. Я поднял глаза: мы стояли на неровном краю обрыва, который внизу переходил в глубокую пещеру. Из глубины скалы раздался двойной свист, и из бездны, словно сама по себе, медленно поднялась лестница. Мой проводник спустился вниз и крикнул мне, чтобы я подождал, пока он вернется.

— Сначала я должен посадить собаку на цепь, — сказал он. — Ты чужой, и она растерзает тебя.

С этими словами он исчез.

Я стоял один перед пропастью и прекрасно понимал, что я один. Невнимательность моего проводника не ускользнула от моего внимания. Мне стоило только проявить немного решимости, и я был бы свободен, мое бегство было обеспечено. Признаюсь, я думал об этом. Я посмотрел вниз, в глубокую пещеру, которая теперь была готова принять меня. Ее мрачность напомнила мне бездну ада, из которой нет выхода. Я начал содрогаться при мысли о пути, на который мне предстояло вступить. Только немедленное бегство могло спасти меня. Я решился на это и уже протянул руку к лестнице, как вдруг в моем ухе прогремело нечто, показавшееся мне похожим на презрительный смех ада.

«Чем может рисковать убийца?» — и моя рука бессильно упала вдоль тела. Мой поступок лежал позади меня огромной скалой, навсегда преградив мне путь к возвращению. В это же время появился мой проводник и велел мне идти. Выбора больше не было, и я спустился вниз.

Мы были всего в нескольких шагах от обрыва, когда площадка расширилась, и стали видны несколько хижин. Посреди них была круглая лужайка, на которой вокруг пылающего костра с углями лежали от восемнадцати до двадцати человек.

— Вот, товарищи, — сказал мой проводник и поставил меня в центр круга. — Вот наш хозяин «Солнца». Поприветствуйте его.

— Добро пожаловать, хозяин «Солнца»! — воскликнули все они разом, вставая и окружая меня, мужчины и женщины. Должен ли я признаться в этом? Их радость казалась искренней. Уверенность и даже уважение читались на каждом лице. Один из них пожал мне руку, другой придержал за одежду, все они вели себя так, словно встретились со старым знакомым, который был им дорог. Мое появление прервало их трапезу, к которой они только что приступили. Трапеза немедленно возобновилась, и от меня потребовали, чтобы я выпил приветственную чашу.

Ужин состоял из всевозможной дичи, а фляжка с вином постоянно переходила от соседа к соседу. Счастье и гармония, казалось, одушевляли всю компанию, и каждый соперничал с другим, чтобы выразить свою радость по поводу моего прихода.

Меня посадили между двумя женщинами, как мне показалось, на почетное место за столом. Я ожидал увидеть там отщепенцев своего пола, но каково же было мое изумление, когда я обнаружил под самым скромным одеянием самых красивых женщин, какие когда-либо попадались мне на глаза. Маргарет, старшей и самой симпатичной из двоих, едва ли можно было дать двадцать пять; она говорила очень свободно. Мария, младшая, была замужем, но сбежала от мужа, потому что он плохо с ней обращался. У нее была прекрасная фигура, но она выглядела бледной была менее красива, чем ее спутник. Однако изящество ее манер навсегда покорило мое сердце.

— Ты видишь, брат, хозяин «Солнца», — сказал человек, который привел меня туда, — ты видишь, как мы живем друг с другом, и у нас все дни похожи друг на друга. Не так ли, товарищи?

— Каждый день похож на настоящий, — повторили все.

— Поэтому, если ты считаешь, что тебе нравится наш образ жизни, тогда соглашайся стать нашим лидером. До сих пор им был я, но теперь уступаю тебе. Вы удовлетворены, товарищи?

Радостное «да» вырвалось из каждого горла. Голова моя горела, мозг был оглушен, кровь кипела от вина и страсти. Мир отверг меня, как будто я был поражен чумой. Здесь я нашел братский прием, утешение и почести. Какой бы выбор я ни сделал, меня ждала смерть; но здесь я мог, по крайней мере, продать свою жизнь подороже. Чувственность была моей главной склонностью; мое решение не стоило мне больших усилий.

— Я остаюсь с вами, товарищи, — сказал я громким и решительным голосом и шагнул в середину толпы. — Я остаюсь с вами, — снова крикнул я. Так я стал предводителем банды разбойников.

Следующую часть истории я вообще пропускаю. То, что просто ужасно, не содержит в себе ничего поучительного для читателя. Негодяй, опустившийся до такой глубины, совершил многое, что возмутило бы человечество; но он не совершал второго убийства, по крайней мере, так он сам заявил на эшафоте.

За короткое время слава о нем распространилась по всей провинции. На дорогах стало небезопасно. Ночные грабежи взбудоражили народ, и имя хозяина «Солнца» стало наводить ужас на сельских жителей. Правосудие разыскивало его, за его голову была назначена награда. Ему посчастливилось избежать всех расставленных ловушек, и он был достаточно хитер, чтобы воспользоваться суеверием доверчивых крестьян и обеспечивать себе свободу. Его сообщникам было приказано распространить слух о том, что он заключил соглашение с дьяволом и может использовать колдовство. Район, в котором он действовал, был тогда, как и сейчас, одним из наименее просвещенных в Германии. Этому сообщению полностью поверили, и его персоне ничто не угрожало. Ни один человек не проявил желания вступить в схватку с опасным существом, которого дьявол избрал себе на службу.

Он занимался грабежами в течение года, пока это не начало становиться для него невыносимым. Группа, во главе которой он встал, не оправдала его радужных ожиданий; соблазнительная внешность, в то время как у него кружилась голова от вина, ослепляла его. Теперь он с ужасом осознал, как жестоко ошибался. На смену изобилию, которым он был очарован, пришли голод и нужда. Очень часто ему приходилось рисковать своей жизнью ради единственного блюда, которого едва хватало, чтобы не умереть с голоду. Видимость братского согласия исчезла. Зависть, подозрение и ревность царили в сердцах этого заброшенного общества. Правосудие обещало награду любому, кто выдаст его живым, а если так поступит сообщник, ему предлагалось полное прощение — великое искушение для изгоев земли. Несчастный знал, что ему грозит. Честность тех, кто презирал Бога и людей, была слабым залогом его жизни. С тех пор он перестал спать. Вечная тревога, подобная смерти, терзала его покой. Куда бы он ни пошел, страшный призрак подозрения преследовал его по пятам, причинял боль, когда он бодрствовал, лежал рядом, когда он засыпал, и мучил его ужасными снами. Подавленная совесть в то же время вновь обрела голос, и вместе с этой бурей в его груди пробудилась змея раскаяния. Теперь вся его ненависть, обращенная против людей, со всей своей остротой обрушилась на его собственную голову. Он простил всех остальных и не нашел никого, кого можно было бы проклясть, кроме самого себя.

Порок довел несчастного до конца. Его природное здравомыслие в конце концов восторжествовало над меланхолическим наваждением. Теперь он почувствовал, как низко пал, и тихая грусть сменилась скрежещущим отчаянием. Со слезами на глазах он желал, чтобы прошлое вернулось; теперь он знал, что все пройдет совсем по-другому. Он начал надеяться, что еще сможет быть честным, потому что чувствовал в себе силы быть таким. В глубине своей порочности он был, вероятно, ближе к честности, чем когда-либо со времени своей первой ошибки.

Примерно в это время началась Семилетняя война, и сборы в армию были необычайно суровыми. Несчастный человек питал надежды, связанные с этим обстоятельством, и написал письмо своему государю, выдержку из которого я привожу здесь:

«Если ваша княжеская милость не испытывает слишком сильного отвращения, чтобы смотреть на меня свысока, если такой преступник, как я, не выходит за рамки вашей жалости, то окажите мне, светлейший принц, свое внимание. Я убийца и грабитель. Закон приговаривает меня к смерти. Правосудие ищет меня, и я с готовностью предлагаю сдаться, но в то же время обращаюсь к вашему престолу со странной просьбой. Я ненавижу свою жизнь и не боюсь смерти, но для меня ужасно умереть, так и не прожив жизнь. Я бы хотел искупить вину за часть прошлого. Я хотел бы жить, чтобы искупить вину перед государством, которому причинил вред. Моя казнь послужила бы примером для всего мира, но не компенсацией за мои деяния. Я ненавижу порок и страстно стремлюсь к честности и добродетели. Я проявил способность причинять вред своей родной стране; я надеюсь, что у меня еще есть какие-то способности, с помощью которых я мог бы быть ей полезен.

Я знаю, что прошу на неслыханного. Я лишен жизни, и в мои намерения не входит заключать сделку с правосудием. Я не предстаю перед вами в цепях и оковах. Я все еще на свободе, и тревога за себя не имеет ни малейшего отношения к моему ходатайству.

Я умоляю об одолжении. Даже если бы у меня была такая возможность, я бы не стал пытаться воспользоваться правом на правосудие. И все же я мог бы напомнить моим судьям кое о чем. Список моих преступлений начался с приговора, который навсегда лишил меня чести. Если бы правосудие раньше было менее суровым по отношению ко мне, я бы сейчас не нуждался в милосердии.

Пусть ваше милосердие, мой принц, встанет на место справедливости. Если в вашей суверенной власти спасти меня от правосудия, то даруйте мне жизнь. Отныне я буду служить вам. Если вы сможете это сделать, сообщите мне о своем великодушном решении в газетах, и я, по вашему королевскому слову, появлюсь в столице. Если вы решите по-другому, то пусть правосудие выполняет свою часть работы, а я должен выполнить свою».

Это прошение осталось без ответа, так же как и второе, и третье, в которых проситель умолял принять его в кавалерию принца. Его надежды на помилование полностью исчезли, и поэтому он решил бежать из страны, поступить на службу к королю Пруссии и умереть как храбрый солдат.

Он разогнал свою банду и отправился в путь. Дорога вела его через небольшой городок, где он хотел заночевать. Только что по стране были разосланы строгие указы о суровом досмотре всех путешественников, поскольку правитель, принц империи, принимал участие в войне. Такой приказ, в частности, получил привратник этого города. Он сидел на скамейке перед воротами, когда подъехал хозяин «Солнца». В облике Вольфа было что-то комичное и в то же время пугающее и дикое. Низкорослая лошадь, на которой он ездил, и нелепый выбор его одежды, которая свидетельствовала не столько о его вкусе, сколько о хронике его краж, странным образом контрастировали с выражением его лица, на котором отразилось столько же бушующих страстей, сколько можно было увидеть на лицах трупов, разбросанных по полю битвы. Привратник вздрогнул при виде этого странного всадника. Он поседел на службе, и сорокалетний опыт научил его узнавать всех путешественников по физиономии.

Зоркий глаз этой ищейки не упустил своего человека. Он немедленно закрыл городские ворота и потребовал у всадника его паспорт, а сам тем временем взял поводья его лошади. Вольф предусмотрел такой случай и взял с собой паспорт, который незадолго до этого отобрал у торговца, которого ограбил. Этого единственного признака было недостаточно, чтобы усыпить бдительность привратника и заставить оракула городской коллегии адвокатов отказаться от своих подозрений. Привратник верил собственным глазам, а не бумаге, и Вульфу пришлось проследовать за ним в офис судебного исполнителя.

Этот чиновник изучил паспорт и заявил, что все в порядке. Он был заядлым любителем новостей и особенно любил поговорить о последних временах за бутылкой. Судя по паспорту, его владелец прибыл прямо с театра военных действий. Он хотел выведать у незнакомца секретные сведения и поэтому отослал пристава обратно с паспортом и велел пригласить путешественника выпить с ним бутылку портвейна.

Тем временем хозяин «Солнца» оставался верхом на лошади перед домом, где его нелепая внешность собрала вокруг него все отбросы общества. Они перешептывались друг с другом, указывая то на лошадь, то на всадника. Распущенность людей в конце концов привела к полному смятению. К несчастью, лошадь, на которую все указывали, была украдена, и всадник вообразил, что ее могли описать на общественных плакатах и узнать. Неожиданное приглашение судебного пристава подтвердило его подозрения. Теперь он был уверен, что его выдал фальшивый паспорт и что это приглашение было всего лишь ловушкой, чтобы захватить его живым и без сопротивления. Нечистая совесть сделала его глупцом. Он пришпорил коня и поскакал вперед, ничего не ответив приставу.

Это внезапное бегство подхлестнуло толпу. «Негодяй!» — закричали все и бросились за ним в погоню. Казалось, что для всадника дело идет о жизни и смерти. Он уже опережал их. Его преследователи, затаив дыхание, следовали за ним по пятам. Он пытался убежать, но чья-то сильная рука невидимо остановила его. Час его судьбы пробил, неумолимая Немезида настигала его. Улица, на которую он рассчитывал, заканчивалась тупиком, и он был вынужден развернуться.

Тем временем тревога, вызванная этим событием, охватила весь город. К толпе присоединялись все новые преследователи. Все улицы были перекрыты. На него надвигалась толпа врагов. Он выхватил пистолет, и люди отступили. Он попытался пробиться сквозь толпу.

— Эта пуля, — воскликнул он, — предназначается тому дерзкому глупцу, который попытается остановить меня.

Страх привел к всеобщему замешательству, но отважный ремесленник в конце концов перехватил его руку сзади, сжал руку, в которой разъяренный мужчина держал пистолет, и вывернул ее из сустава. Оружие выпало. Беззащитного человека стащили с лошади и с триумфом потащили к дому судебного пристава.

— Кто ты такой? — спросил чиновник довольно грубым тоном.

— Человек, который решил не отвечать ни на один вопрос, пока с ним не будут обращаться более вежливо.

— Кто вы такой?

— Тот, за кого себя выдаю. Я объездил всю Германию, и нигде, кроме как здесь, меня не оскорбляли.

— Ваше внезапное бегство делает вас объектом подозрений. Почему вы пытались убежать?

— Потому что мне надоело быть предметом насмешек толпы.

— Вы угрожали убийством?

— Мой пистолет не был заряжен.

Оружие было осмотрено. Оно действительно не было заряжено.

— Почему вы носите с собой такое оружие?

— Потому что у меня с собой ценные вещи, а также потому, что меня предупредили о некоем хозяине «Солнца», который бродит по окрестностям.

— Ваши ответы многое говорят о вашей уверенности, но ничего — о вашей честности. Я даю вам время до завтра, чтобы посмотреть, не откажетесь ли вы от своих слов.

— Я буду придерживаться своего настоящего заявления.

— Пусть его отведут в тюрьму.

— В тюрьму? Господин полицейский, я надеюсь, в этой стране еще есть правосудие. Я буду требовать удовлетворения.

— Я дам вам его, как только с вас будут сняты подозрения.

Утром офицер решил, что незнакомец, возможно, все же невиновен, что властные слова не будут иметь силы над его упрямством, и что, следовательно, было бы лучше говорить с ним спокойно и сдержанно. Он собрал местный совет и приказал привести незнакомца.

— Простите меня, сэр, — сказал он, — если я вчера сгоряча обошелся с вами несколько опрометчиво.

— С удовольствием, раз вы так ко мне обращаетесь.

— Наши законы суровы, и ваше поведение вызвало тревогу. Я не могу предоставить вам свободу, не нарушив законов. Обстоятельства складываются против вас. Я хотел бы, чтобы вы сообщили мне что-нибудь, что могло бы снять с вас подозрение.

— А если я ничего не скажу?

— Тогда я должен буду сообщить властям о вашем задержании, и вы на некоторое время останетесь в заключении.

— А потом?

— Потом, если выяснится, что вы не тот, за кого себя выдаете, вам грозит опасность быть выдворенным через границу как бродяга или, если к вам проявят милосердие, вы будете отданы в распоряжение сержанта-инструктора по строевой подготовке.

Вульф несколько мгновений молчал, и казалось, что он переживает серьезный душевный конфликт. Затем он внезапно повернулся к офицеру и сказал:

— Могу я остаться с вами наедине на четверть часа?

Члены совета переглянулись, не зная, что делать, но после многозначительного кивка своего председателя удалились.

— Итак, чего вы желаете?

— Ваше вчерашнее поведение, господин офицер, никогда не заставило бы меня признаться, ибо я презираю насилие. Однако скромная осмотрительность, с которой вы сегодня обошлись со мной, внушила мне уважение и доверие. Я верю, что вы благородный человек.

— Что вы хотите мне сказать?

— Я вижу, вы благородный человек. Я давно мечтал встретиться с таким человеком.

— Что все это значит?

— У вас седая и почтенная голова. Вы давно живете на свете. Вы, вероятно, много страдали, не так ли? И в результате стали более человечными.

— Ну, сэр, и к чему все это приведет?

— Вы стоите всего в шаге от вечности. Скоро, очень скоро вам потребуется жалость от вашего Бога. Неужели вы откажете мужчине в подобной жалости? Вы ничего не подозреваете? С кем, по-вашему, вы разговариваете?

— Что все это значит? Вы меня удивляете.

— Вы еще ничего не подозреваете? Напишите своему принцу, расскажите ему, как вы нашли меня и как я, по собственной воле, предал вам самого себя. Пусть Бог однажды будет так же милостив к нему, как сейчас ко мне! Помолитесь за меня, старик, и пролейте слезу, когда будете писать свое послание. Я хозяин «Солнца».

СУМАСШЕДШИЙ ПОЛГЕЛЛЕРА[4]

В 17… году молодой немецкий купец по имени Рихард случайно посетил Венецию, широко известный центр торговли. В то время в Германии шла Тридцатилетняя война, и вся страна в то время была охвачена раздорами. Поэтому неудивительно, что молодой купец, бывший галантным кавалером, более склонным к пирам и роскоши, чем к ратным подвигам, не был сильно недоволен тем, что его дела призвали его на некоторое время в Италию, где все выглядело не так враждебно и где, как он слышал, не было недостатка ни в самых изысканных винах, ни в самых вкусных фруктах, ни в красивых женщинах. Вскоре он поддался всевозможным излишествам и продолжал ежедневно предаваться пирушкам в обществе веселых людей. Во всей компании отважных кавалеров, с которыми он в конце концов постоянно общался, было только одно мрачное лицо. Это был испанский капитан, который, хотя никогда не упускал случая присутствовать при этих сценах беспорядков, редко произносил хоть слово в адрес компании, а его смуглое лицо казалось еще более мрачным из-за явного беспокойства, читавшегося на нем. И все же, его присутствие терпели, потому что он был человеком знатным и богатым, а также из тех, кто легкомысленно относился к расходам на угощение своих друзей из вечера в вечер.

Тем временем Рихард, хотя и был не так щедр в средствах, как вначале, обнаружил, что его финансы стремительно сокращаются, и с немалой печалью подумал о том, что такой радостной жизни скоро придет конец. Его приятели не замедлили заметить его меланхолию и догадаться о ее причине, — это был далеко не первый случай такого рода в их обществе, — и не скупились на насмешки, так что наш кавалер был рад поделиться с ними последними драгоценными остатками своего кошелька. Пока все шло таким образом, однажды вечером испанец отвел его в сторону и с неожиданной любезностью попросил сопровождать его за границу, после чего отвел в уединенное место. Поначалу юноша был несколько встревожен, но успокоил свои опасения, рассудив, — его спутник прекрасно знает, что у него с собой нет ничего, кроме собственной шкуры, и твердо решив, что ни в коем случае не позволит проделать в ней дырку, не ответив на комплимент тем же.

Испанец, поначалу сам усевшись на развалинах старого здания, заставил своего спутника сделать то же самое и, обращаясь к нему, сказал:

— Не могу отделаться от мысли, мой юный друг, вы очень нуждаетесь в том, что давно стало для меня обузой, а именно в возможности раздобыть любую сумму денег, какую пожелаете, и когда вам заблагорассудится. Этой властью, какой бы она ни была, я готов поделиться с вами за ничтожную плату, не считая некоторых других преимуществ в придачу.

— Что заставляет вас, — спросил Рихард, — расстаться с этой властью, вместо того, чтобы пользоваться ею единолично?

— Дело обстоит так, — ответил капитан. — Не знаю, знакомы ли вы с некими маленькими духами, которых называют бутылочными бесенятами. Это маленькие черные дьяволята, заключенные в маленький пузырек. Тот, кто обладает одним из них, может распоряжаться любым земным имуществом, которого он больше всего желает, особенно изобилием золота. В обмен на эти услуги душа человека, в которого вселился бес, становится собственностью в том случае, если он умрет, не избавившись от него предварительно, и это может быть сделано только в том случае, если он получит меньшую сумму, чем та, которую он сначала заплатил за дух. Мой обошелся мне в десять дукатов, за девять он ваш.

Пока юноша размышлял над этим необычным предложением, испанец продолжал.

— Я мог бы, если бы захотел, легко избавиться от этой вещи, подсунув ее кому-нибудь в качестве любопытного сувенира; именно таким образом один мошенник уговорил меня купить ее, но я не хочу, чтобы тяжесть такого дурного поступка лежала на моей совести, а потому честно и порядочно поступаю, ознакомляя вас с условиями сделки. Вы еще молоды и полны сил, и у вас не будет недостатка в возможностях избавиться от своей покупки, когда бы вы ни устали от нее так же, как я сейчас.

— Сэр, — сказал Рихард, — если вы не обидитесь на меня, я мог бы рассказать вам, как часто меня уже обманывали в этом славном городе Венеции.

— Ах вы, глупец, — воскликнул испанец, — вам стоит только вспомнить, как я славно развлекался вчера вечером, чтобы решить, стал бы я обманывать вас на жалкие девять дукатов.

— Кто много тратит, тот многого хочет, — заметил молодой человек, — и у самого длинного кошелька, который мы знаем, есть дно, и оно не золотое.

— Если я не наказываю вас за эту дерзость, то только потому, что все еще надеюсь, вы поможете мне избавиться от моего бутылочного чертенка, и, право же, я бы не хотел причинять вам вреда.

— Не могу ли я получить какой-нибудь образец того, на что способна эта вещь? — спросил осторожный торговец.

— Каким образом? — ответил другой. — Она ни у кого не останется и никому не поможет, кроме того, кто честно купил и заплатил за нее.

Юноша не мог не испытывать некоторой тревоги при мысли о том, что он станет обладателем такого духа, но, несмотря на свои опасения, его воображение рисовало себе удовольствие, которое было бы в его власти, если бы он оказался таковым. Он решил попытаться заполучить его, по возможности, подешевле.

— Какой же ты глупый! — воскликнул испанец со смехом. — Ради тебя и ради тех, кто будет после тебя, я требую самую высокую сумму, какую только могу, чтобы как можно дольше оттянуть то время, когда эту вещь можно будет купить за самую малую монету, и душа покупателя неизбежно погибнет, потому что он не сможет продать беса по более низкой цене.

— Что ж, — сказал Рихард, — давайте его мне. Уверяю вас, я не очень-то горю желанием расстаться со своей покупкой в спешке. Поэтому, если бы я мог получить его за пять дукатов…

— Мне все равно, — ответил испанец, — но помните, что вы приближаете минуту, когда злой дух предъявит свои права на последнего несчастного обладателя.

С этими словами он передал своему спутнику в обмен на золото маленький стеклянный пузырек, в котором Рихард едва мог разглядеть при свете звезд что-то темное, подпрыгивающее вверх-вниз.

В порядке эксперимента он потребовал, хотя и мысленно, чтобы в его правой руке оказалось вдвое больше той суммы, которую он только что потратил. Он тут же почувствовал, как ему в ладонь легли дукаты. В приподнятом настроении он вернулся в таверну, и компания, которая все еще пировала там, была немало удивлена, увидев, какие веселые лица теперь у тех, кто совсем недавно пребывал в таком меланхолическом настроении. Испанец быстро удалился, не дожидаясь банкета, который, несмотря на позднее время, Рихард приказал устроить.

Одной из первых вещей, к которой устремился молодой торговец, оказавшись обладателем такого богатства, было общество одной из тех прекрасных женщин, чьи чары впервые произвели на него впечатление, когда он прибыл в Венецию. Случилось так, что однажды, когда он сидел с Лукрецией в саду одной из своих вилл, она внезапно выхватила флакон, который Рихард постоянно носил за пазухой, прикрепленный к шее золотой цепочкой. Она схватила его прежде, чем он успел опомниться, и поднесла бутылочку к свету. Сначала ее очень забавляли ужимки маленькой черной фигурки, но в конце концов она вскрикнула.

— Ах! Это мерзкое создание — жаба! — Она швырнула цепочку, склянку и чертенка из бутылки в реку, и их тут же унесло течением.

Юноша постарался скрыть свое огорчение, чтобы его госпожа не стала расспрашивать подробнее. Как только смог, он оставил Лукрецию, чтобы обдумать, что ему теперь лучше всего делать. Он все еще владел своим дворцом и виллами, и, более того, в его карманах была немалая сумма в виде блестящих дукатов. Но как велика была его радость, когда, сунув руку в карман, когда он обнаружил там свой потерянный флакон! Цепочки на нем не было, и, вероятно, она осталась на дне реки, но флакон и его маленький черный обитатель преданно вернулись к своему владельцу.

— Ну вот, — воскликнул он в порыве восторга, — теперь я понимаю, что обладаю сокровищем, которого не может лишить меня никакая случайность, никакая земная сила.

Он поцеловал бы пузырек, если бы маленькая прыгающая черная фигурка не вызвала у него отвращения, настолько отвратительной она казалась.

Если раньше его поступки были достаточно дикими и безумными, то теперь они стали в десять раз хуже. Даже к королям и принцам он относился с презрительным состраданием, убежденный, что ни один из них не способен позволить себе такую роскошную жизнь, как он сам. Даже в Венеции, самом богатом торговом центре в мире, едва ли можно было найти достаточно деликатесов для его экстравагантных банкетов.

Если кто-нибудь из друзей, действовавших из лучших побуждений, намекал на неблагоразумие этих кутежей, он возмущенно отвечал:

— Мои богатства безграничны.

Часто в приступе неумеренного веселья он грубо подшучивал над безрассудством испанца, который отдал ему такую награду и, как слышал Рихард, удалился в монастырь.

Однако на этой земле нет ничего вечного. Вскоре, вследствие невоздержанности и сладострастия, в которые он погрузился, им овладела смертельная истома, несмотря на всю силу его склянки, которую он тщетно призывал на помощь. Он не только не выздоровел; наоборот, ему стали сниться страшные сны.

Однажды ночью, когда он лежал без сна в своей постели, ему показалось, будто один из флаконов, стоявших у его кровати, начал отплясывать дикий танец, яростно сталкиваясь с остальными. Посмотрев несколько минут, Рихард узнал в нем тот, в котором был заключен маленький дух, и воскликнул:

— Бутылочный дьявол, бутылочный дьявол, ты больше не помогаешь мне, а наоборот, разрушаешь то, что должно было помочь моему исцелению!

После чего маленькое черное существо запело хриплым голосом:

— Рихард, Рихард! Ты молишься напрасно,

Приготовься к вечной боли.

В ней ты должен пребывать и терпеть,

Потому что молитва не может исцелить.

Ни одно лекарство не может исцелить тебя,

И я чувствую радость, потому что ты мой.

Затем он совсем вытянулся и стал тонким; несмотря на то, что Ричард старался держать флакон закрытым как можно плотнее, он выскользнул между его большим пальцем и пробкой. Затем он превратилось в отвратительную фигуру и прижался грудью к груди Ричарда, а своей ухмыляющейся мордой к его лицу, так что юноше показалось, будто он сам превратился в это существо, и в дикой агонии он закричал, требуя зеркало.

Холодный пот выступил у него на лбу, когда он очнулся от ужасного сна, и ему показалось, будто он видит, как чудовищная черная жаба заползает к нему в постель. Но, опустив руку, он нащупал только пузырек, в котором лежала маленькая черная фигурка.

Каким ужасно долгим показался остаток этой ужасной ночи больному и обезумевшему несчастному! Он не смел снова погрузиться в сон, опасаясь, что ужасное видение повторится. Он пролежал в состоянии мучительного ужаса всю долгую тоскливую ночь, и этот ужас все усиливался, когда он думал, что если эта единственная ночь кажется ему почти вечностью ужаса, то какой же должна казаться вечная ночь ада, в которой никогда не наступит рассвет, — та ночь, в которой ужасные видения будут невыносимы? И этому не будет конца? Он решил во что бы то ни стало избавиться от рокового пузырька на следующее же утро.

Однако, когда наступило утро, он почувствовал, что его настроение улучшилось, и он начал спрашивать себя, достаточно ли заставил бутылочного беса раскошелиться. Дворца, и вилл, и всей роскоши, которой они были обставлены, казалось, было недостаточно. Поэтому он немедленно потребовал, чтобы ему положили под подушку большую кучу дукатов, и, мгновенно обнаружив их там, стал размышлять, как лучше распорядиться талисманом. Он знал, что его врач был великим натуралистом и очень интересовался чудовищами и всеми такими чудесными созданиями, о которых обычно вспоминают. Поэтому он надеялся, что ему удастся продать бесенка из бутылки ученому человеку, выдав его за курьез. Обман, конечно, вряд ли можно было назвать невинным, но нужда тонкостей не различает.

Соответственно, он предложил доктору маленького духа, которого ученый муж, желая изучить то, что он считал чудесным lusus naturae, согласился приобрести. Однако он согласился дать за него не более трех дукатов, и Рихард, опасаясь потерять своего клиента, в конце концов согласился на эту сумму, позаботившись, однако, о том, чтобы раздать эти деньги в качестве милостыни бедным. Деньги, которые лежали у него под подушкой, он хранил как накопления, от которых зависело его будущее богатство и процветание.

Тем временем его расстройство усилилось, и некоторое время он лежал в постоянном бреду. Наконец, ему постепенно стало лучше, а когда он пришел в себя, единственное, что, казалось, задерживало его выздоровление, — это беспокойство о дукатах, которых он не обнаружил у себя под подушкой. Сначала он не хотел спрашивать о них; но, когда он это сделал, никто не смог ничего сказать ему о них. Поскольку ему не удалось получить никакой информации о золоте, ему оставалось только подумать, как лучше продать свой особняк и виллы. Но и здесь он не учел всех обстоятельств, потому что явилась толпа кредиторов с различными претензиями на его имущество, и все они были должным образом подписаны им самим и скреплены его собственной печатью. Он вспомнил, что во времена своего безграничного процветания отдал эти бумаги Лукреции, чтобы она заполнила их так, как она сочтет нужным. Все, что он мог сейчас сделать, — это как можно быстрее уехать из Венеции с тем немногим, что ему удалось спасти от этих гарпий. Он остался почти нищим.

В этот момент появился его лечащий врач с выражением крайнего неудовольствия на лице.

— Доктор, — воскликнул молодой торговец, — если вы, как и все остальные члены вашего братства, пришли сюда с большим счетом, прошу вас, добавьте к этому счету еще одну сумму, на настойку опия или какое-нибудь столь же сильнодействующее лекарство, — ибо сейчас для меня выпекают мой последний кусок хлеба, потому что у меня нет денег, чтобы купить больше.

— Нет, нет, — ответил врач, — все еще не так плохо. Я не только готов отказаться от любых требований к вам, но и приготовил одно очень эффективное лекарство, которое быстро выведет вас из этого уныния. Все, что я прошу за него, — это два дуката.

— Я охотно заплачу, — ответил юноша; получив их, доктор вручил ему коробку и немедленно удалился. Рихард открыл коробочку, в которой ожидал найти сердечное укрепляющее средство, и каково же было его смятение, когда он обнаружил в ней всего лишь пузырек с маленьким дьяволенком. Вокруг пузырька была обернута бумага, на которой были написаны слова:

«Я старался исцелить от болезней твое тело,

Ты же захотел убить мою душу.

И все же мое искусство стоит выше твоего мастерства,

В чем ты вскоре полностью убедишься.

А сейчас я наношу ответный удар;

К тебе снова возвращается твоя судьба.

Прими назад своего грозного эльфа,

И да ощутишь ты его могущество в полной мере».

Поистине, велика была тревога Ричарда, когда он обнаружил, что выкупил свой флакон, да еще и по более низкой цене. Единственным утешением, которое ему оставалось, было использовать его как орудие мести своей вероломной любовнице, что он и осуществил следующим образом.

Собрав с помощью бесенка сумму денег, вдвое превышающую ту, которую потерял, он отнес ее ближайшему писцу, за исключением ста двадцати монет, с которыми, положив склянку в карман, отправился в дом вероломной Лукреции. Прием, оказанный Лукрецией, был именно таким, на какой он рассчитывал, благодаря своему золоту. Через некоторое время он показал Лукреции странный флакон, который, как он сообщил, был точно таким же, как тот, который она выбросила в реку. Ее это позабавило, и она захотела заполучить такую любопытную вещицу, а когда юноша шутливо попросил за нее дукат, она без колебаний отдала ему его. Совершив эту сделку, Рихард поспешил уйти так быстро, как только мог, и отправился к писцу, у которого оставил свои деньги. Однако теперь он обнаружил, что золото так крепко прилипает к пальцам некоторых людей, что они не могут от него оторваться. Честный человек уставился на него в крайнем изумлении, горячо заявляя, что никогда раньше не видел его. Этот достойный образец честности написал расписку в получении внесенной суммы чернилами, полностью исчезнувшими в течение нескольких часов; и когда Рихард предъявил расписку, то обнаружил, что у него всего лишь лист обычной бумаги. Таким образом, он внезапно оказался в бедности и действительно стал бы нищим, если бы у него не оставалось еще тридцати дукатов из того, что он имел, отправившись к Лукреции.

Тот, кто лежит на слишком короткой кровати, вскоре должен подтянуть ноги. Тот, у кого нет кровати, должен спать на полу. Тот, кто не может позволить себе ездить верхом, должен ходить пешком. Так было с торговцем, который теперь был готов стать разносчиком.

Для этой цели он запасся подходящим лотком. С каким тяжелым сердцем он впервые надел его, чтобы занять свое место с мелкой утварью на тех самых улицах, по которым всего несколько недель назад проезжал с великолепной свитой. Однако вскоре он немного смирился с этим новым занятием, поскольку недостатка в клиентах у него не было.

«Если я буду продолжать в том же духе, — подумал он, — то, возможно, снова стану преуспевающим человеком, и это произойдет в недалеком будущем. Затем я вернусь в свою родную Германию, где буду чувствовать себя более комфортно, чем когда-либо, после того как побывал во власти проклятого бутылочного дьявола и вырвался из его лап благодаря своему собственному мастерству и ловкости».

С такими мыслями он подбадривал и утешал себя, удаляясь на ночь в малоизвестную гостиницу. Когда он снял свой лоток, несколько гостей, движимые любопытством, начали рассматривать различные товары, лежавшие в нем.

— Мой добрый друг, — воскликнул один из этих любопытных джентльменов, — что это за странное животное у вас в этом флаконе, которое так быстро прыгает?

К своему великому ужасу, Рихард только сейчас понял, что вместе с другими предметами в своем лотке он приобрел рокового бутылочного дьявола. Он тут же предложил его за ничтожную сумму, но никто не смог вынести вида этого отвратительного существа, а Рихард не мог сообщить им, что от него есть какая-то особая польза. Тем не менее он продолжал так изводить их своими просьбами купить его, что в конце концов они вышвырнули его вместе с его товаром на улицу.

В отчаянии он вернулся к человеку, который продал ему лоток, и стал настаивать, чтобы тот забрал флакон обратно. Однако парень, весьма недовольный тем, что его побеспокоили в столь неурочный час, и не склонный становиться торговцем столь странными товарами, велел ему убираться восвояси и отнести свои безделушки Лукреции, поскольку именно она недавно продала ему множество безделушек, среди которых была и эта странная вещица, похожая на пузырек.

Не дожидаясь продолжения, Рихард бросился к Лукреции так быстро, словно им управлял дьявол, а не сам он нес бесенка. Он застал ее в компании двух джентльменов. Сначала они осудили грубияна-разносчика за то, что он осмелился вторгнуться к ним, но потом скупили почти все его товары, потому что Лукреция узнала кое-что из своих старых ценностей, а также их нынешнего продавца. Вид его в таком состоянии, казалось, нисколько не омрачил ее веселья. Что же касается бутылочного чертенка, то его никто не захотел покупать, поскольку Лукреция заявила, что не может смотреть на это безобразие.

— Не говорите так, — возразил Рихард, — моя прекрасная невнимательная собеседница. Позвольте мне только шепнуть вам на ушко о некоторых его достоинствах, и я уверен, вы больше не будете колебаться.

Она отошла с ним немного в сторону, и он раскрыл ей все могущественные оккультные качества своего маленького бутылочного чертенка.

— Мошенник! — воскликнула недоверчивая девушка. — Неужели ты думаешь ввести людей в заблуждение такими прекрасными историями, как эта? Если бы это было правдой, уверена, ты бы сначала позаботился о том, чтобы обзавестись чем-нибудь получше этих грязных тряпок. Убирайся вон, негодяй! Убирайся, или я объявлю тебя колдуном и распространителем черной магии, и тогда и ты сам, и твой дьявол будете сожжены вместе.

Оба кавалера приняли участие в стычке и пинками спустили несчастного разносчика и его товар с лестницы. Не в силах вынести такое унижение и в ужасе от мысли, что его сожгут на костре как колдуна, Рихард поспешил покинуть Венецию со всей возможной поспешностью; на следующий день он покинул территорию, которую теперь считал землей всех своих несчастий.

Между тем он не забывал о более близкой причине своего несчастья и, вытащив из кармана маленького смуглого чертенка, закричал:

— Ах ты, нечестивый дьявол! Если я еще раз обращусь к тебе за помощью, то только для того, чтобы избавиться от тебя навсегда.

Излив таким образом горечь своих чувств, он немедленно пожелал получить сумму, гораздо более значительную, чем предыдущая, и затем, едва не падая под ее тяжестью, отправился в следующий город. Здесь он купил великолепный экипаж, нанял многочисленную свиту и отправился в Рим, уверенный, что там он скоро сможет найти кого-нибудь, кому не постесняется сбыть с рук своего нежеланного маленького спутника. Всякий раз, тратя дукат, он требовал, чтобы бес заменял его другим, чтобы, продав свой флакон, у него оставалась та же сумма. Это казалось ему не более чем справедливой компенсацией за те ужасы, которые он постоянно терпел, потому что, в дополнение к ночным визитам ужасного призрака, которые больше не прекращались, он видел также бутылочного дьявола, постоянно резвящегося внутри сосуда с самым жутким ликованием, как будто теперь он был совершенно уверен в том, что его ждет добыча.

Едва его богатство и положение, которое он занимал, обеспечили ему доступ в высшие круги общества, как постоянный страх не позволил ему дождаться подходящего случая, чтобы освободиться от своего мучителя. Он постоянно предлагал свой пузырек каждому встречному, требуя за него три гроша немецкими деньгами; вскоре на него стали смотреть как на сумасшедшего, и все над ним смеялись. Деньги поднимают настроение, а вместе с ними появляется много хороших друзей. Так было и с Рихардом, но как только он доставал свой пузырек и заговаривал о трех грошах, присутствующие были рады избавиться от его назойливости.

В конце концов его отчаяние стало так велико, что он больше не мог оставаться в Риме и решил испытать свою судьбу на войне, надеясь, что там, по какой-то случайности, он сможет хотя бы избавиться от причины своих страданий. Он слышал, что два небольших итальянских государства вовлечены в военные действия, и был готов поддержать одну из сторон. Облаченный в богатую золотую кирасу, украшенную змеиным гребнем из перьев, вооруженный превосходно закаленным мечом и двумя прекрасными кинжалами, он отправился в путь верхом на благородном испанском скакуне в сопровождении трех человек, каждый из которых был великолепно экипирован.

Столь отважный доброволец не должен напрасно предлагать свои услуги. Таким образом, Рихард вскоре оказался в отряде храбрых товарищей и вел в лагере такую веселую жизнь, с выпивкой и пением, что его страхи перед смертью и ночные видения постепенно начали покидать его. Усвоив урок из того, что пережил в Риме, он теперь был осторожен, выставляя на продажу свои странные изделия, стараясь не настаивать на их покупке с такой подозрительной настойчивостью. На самом деле он почти никому не говорил об этом, надеясь таким образом получить возможность встретиться с кем-нибудь, кто не отказался бы от этого, если бы оно было предложено совершенно неожиданно и с кажущимся безразличием.

Однажды утром, когда Ричард играл в кости с несколькими товарищами, их внезапно призвал на битву сигнал тревоги, поданный трубой. Тотчас же раздался крик: «По коням!» — и он радостно вскочил в седло; конь заржал и ударил копытом о землю. Военачальники подбадривали свои войска. Был подан сигнал к бою. Отряд вражеской кавалерии выступил вперед, очевидно, с целью помешать атаке, но вскоре отступил под натиском своих противников, и Рихард со своими товарищами были не последними среди преследователей. В воздухе засвистели пули, многие всадники упали с коней, обливаясь кровью, и покатились по земле. Несмотря на свое личное мужество, Рихард не мог без содрогания думать о непосредственной опасности, которой подвергался, опасаясь, что какой-нибудь роковой снаряд может в одно мгновение отдать его во власть ада. Едва он выразил желание скрыться с опасного места, как конь унес его в лес, находившийся неподалеку. Он так сильно пришпорил животное и заставил его мчаться, что, когда оно, наконец, остановилось, то было совершенно обессилено. Затем он спешился, так как и сам был очень утомлен, расстегнул кирасу, снял меч и сбрую с коня и, улегшись на траву, сказал:

— Война — всего лишь опасная работа, но она гораздо опаснее, когда у тебя в кармане сам дьявол.

Теперь он начал обдумывать, как ему лучше поступить, и, незаметно для себя, погрузился в глубокий сон.

После того как он предавался отдыху в течение нескольких часов, его разбудили звуки голосов и приближающихся шагов. Он молчал в надежде, что его не заметят, но вскоре понял, что попытка не увенчалась успехом, потому что раздался голос, не слишком дружелюбный и мелодичный:

— Хо! Парень, ты уже мертв или нам выпадет честь убить тебя?

Услышав это невежливое обращение, несчастный Рихард поднял глаза и увидел направленный ему в грудь мушкет. Человек, который держал его, был пехотинцем разбойничьего вида, а некоторые из его товарищей уже захватили коня и снаряжение в качестве трофеев. Охваченный ужасом, Ричард самым искренним образом взмолился о пощаде, но добавил, что, если они решат застрелить его, то пусть кто-нибудь из них сначала купит маленький пузырек, который был у него в кармане.

— Какой же ты глупец, — с усмешкой воскликнул один из парней, — если думаешь, что мы здесь будем что-то покупать. Мы просто заберем у тебя все.

С этими словами он схватил склянку и сунул ее себе за пазуху.

— Во имя Господа, — воскликнул Ричард, — замечательно, если ты сможешь оставить ее себе, но этого ты не сможешь сделать, пока сначала не купишь ее.

Солдаты рассмеялись, услышав эти слова, и, подумав, что он лишился рассудка, оставили его и пошли прочь.

Порывшись в кармане, Рихард нашел там пузырек, после чего, подняв его так, чтобы они могли его видеть, окликнул солдат.

— Разве я не говорил тебе, — сказал он печально, — что он недолго пробудет у тебя? Заплати мне ту мелочь, которую я требую, и он твой.

— Фокусник, — сказал солдат, — ты думаешь обмануть меня своими трюками?

Он снова взял склянку в руки и побежал прочь, чтобы догнать своих товарищей. Однако внезапно резко остановился, с проклятием воскликнув, что склянка снова исчезла. Пока он искал ее на земле, Рихард снова окликнул его.

— Возвращайся, мой добрый друг, потому что она у меня в кармане.

Убедившись, что это действительно так, солдат еще больше захотел завладеть столь любопытной и удивительной вещью. В таких случаях маленький дух всегда проявлял больше живости и проворства, зная, что такие сделки ускоряют окончание срока его службы.

Однако три гроша все равно показались солдату слишком большой суммой.

— Ну что ж, раз тебе так не хочется расставаться со своими монетами, пусть это будет один грош, и можешь забрать свою покупку.

Сделка была заключена, деньги уплачены, и маленький бутылочный дьявол передан своему новому хозяину. Пока солдат и его товарищи рассматривали существо и забавлялись его выходками, Рихард размышлял о своей будущей судьбе. На сердце у него стало совсем легко, но, к сожалению, кошелек его был так же легок, как и сердце, и он не знал, что делать дальше, потому что не рискнул бы вернуться к своему отряду, хотя оставил там не только своих людей и вещи, но и деньги. Отчасти ему было стыдно за свое позорное бегство, отчасти он боялся, что, если вернется, его могут казнить как дезертира. Ему пришло в голову, что было бы не лишним предложить присоединиться к этим солдатам, поскольку из их разговора он понял, они принадлежат к другой партии, среди которой он наверняка останется неизвестным. Теперь, потеряв все свои деньги и избавившись от своего маленького дьявола, он чувствовал, что к нему вернулась часть его мужества, и был отнюдь не прочь еще раз рискнуть своей жизнью в надежде обрести какую-нибудь ценную добычу. Он высказал свои пожелания, и, поскольку его предложение было принято, немедленно отправился в путь со своими новыми товарищами. Капитан был не слишком щепетилен, принимая на службу такого высокого и хорошо сложенного молодого человека, как Рихард, которого посчитал вполне подходящим для них. Однако тот все еще был недоволен своей участью, поскольку со времени последней битвы обе армии оставались совершенно бездеятельными, не предпринимая никаких нападений и обсуждая мирный договор. При таких обстоятельствах опасность получить ранения была невелика, но в то же время было очень мало возможности разжиться добычей. Вместо этого, войскам приходилось довольствоваться походной едой и скудным жалованьем. Вдобавок к этому, в то время как его товарищи обогатились на предыдущих предприятиях, Рихард, некогда богатый торговец, был почти единственным нищим среди богатых соседей. Поэтому вполне естественно, что такая жизнь ему наскучила, и однажды, получив свое ежемесячное жалованье, — слишком незначительное для его потребностей, но в то же время слишком большое, чтобы он не попытался что-то с ним сделать, — он решил пойти в торговую лавку и посмотреть, не принесут ли ему кости больше, чем принесли уличная торговля или война.

Удача, как обычно, была переменчива. То он выигрывал, то проигрывал, и так продолжалось до поздней ночи, когда карты повернулись против него, и он проиграл все, что у него было. Он предложил поставить на кон свои патроны, поскольку больше ему нечего было предложить. Предложение было принято, и когда уже готовился бросок, Ричард понял, что солдат, принявший ставку, был тем самым человеком, который купил бутылочного дьявола, с помощью которого он, несомненно, был уверен в победе. Он с удовольствием крикнул бы «Стоп!», но игральные кости уже решили судьбу его противника. Проклиная свою злую судьбу, он покинул компанию и в темноте удалился в свою палатку. Товарищ, которому так же не повезло в игре, но чей мозг был менее разгорячен вином, взял его за руку, и, когда они вместе пошли дальше, он спросил, есть ли у него в палатке еще патроны.

— Нет, — яростно возразил Рихард. — Если бы они у меня были, они послужили бы мне для той же цели.

— В таком случае, — сказал его спутник, — тебе следовало бы запастись новыми, потому что, если комиссар придет проверять их и обнаружит, что их у тебя нет, он прикажет тебя расстрелять.

— Это, конечно, плохо, но у меня нет ни патронов, ни средств, чтобы их раздобыть.

— Тогда твое положение плачевно, — ответил тот, — потому что комиссар приезжает завтра.

Это известие в какой-то степени отрезвило Рихарда, и он пошел спросить у своих товарищей, не одолжит ли ему кто-нибудь немного патронов. Все, однако, посмеялись над ним, как над безумцем, и посоветовали не беспокоить их всякими глупостями. В сильнейшем страхе, что на следующий же день его прикажут расстрелять, он обшарил все вокруг в надежде найти какую-нибудь мелочь, но нашел не более пяти геллеров. Несмотря на поздний час, он перебегал от палатки к палатке в надежде найти кого-нибудь, кто продал бы ему патроны. Одни смеялись над ним, другие оскорбляли, но никто не давал ему того, чего он хотел. Наконец он подошел к палатке, в которой, как он обнаружил, находился тот самый солдат, который совсем недавно, играя, лишил его патронов.

— Товарищ, — воскликнул Рихард в сильном волнении, — если кто-то и должен помочь мне в этой крайней ситуации, так это ты. Только что ты выиграл у меня все мои патроны, и не в первый раз в моей жизни оказался причиной моих несчастий. Завтра сюда приедет комиссар, и, если я не смогу предъявить свои патроны, он, несомненно, отдаст приказ о моем расстреле. Ты должен либо дать мне патроны, одолжить их или продать.

— Что касается дарения или взаймы, то я давно отрекся от этого, но, чтобы облегчить твое горе, я соглашусь продать тебе немного. Сколько у тебя есть денег?

— Пять геллеров, — меланхолично ответил Рихард.

— Что ж, — сказал солдат, — чтобы показать, что я готов оказать тебе дружескую услугу, вот тебе пять патронов за пять геллеров. А теперь иди отдыхать и больше не тревожь ни меня, ни моих соседей.

На следующий день войскам был устроен смотр, и Рихард прошел его с пятью патронами, после чего на какое-то время почувствовал себя в высшей степени счастливым, несмотря на все выпавшие на его долю несчастья. Радость его, однако, была очень недолгой, потому что, вернувшись в свою палатку, он обнаружил, что вынужден ужинать грубым хлебом, к которому не было подано ничего лучшего, чем его собственные размышления.

— Чего бы я только не отдал сейчас, — вздохнул он, — если бы у меня был хотя бы один из тех дукатов, которые я так бессмысленно растратил в дни своего безумия!

Едва он успел загадать это желание, как — о чудо! — в его руке оказался прекрасный сверкающий золотой дукат. Мысль о дьяволе в бутылке, мгновенно промелькнувшая у него в голове, затмила все удовлетворение, которое он мог бы испытывать, обнаружив, что стал обладателем столь ценного куска золота.

В этот момент в палатку с озабоченным видом вошел товарищ, у которого он купил патроны, и сказал:

— Друг, я не нашел флакончик с маленьким черным существом. Ты, должно быть, хорошо его помнишь. Это тот самый флакончик, который я когда-то купил у тебя. Не случилось ли так, что я по ошибке продал его тебе за патрон, потому что я завернул его в бумагу и он лежал рядом с ними?

Дрожащей рукой Рихард порылся в своей коробке с патронами и первым, что ему попалось под руку, оказался роковой пузырек.

— Ха! — воскликнул солдат. — Все в порядке. По правде говоря, каким бы уродливым ни было это создание, мне бы не хотелось его терять, потому что я почему-то не могу отделаться от мысли, что оно приносит мне удачу. Итак, товарищ, забери у меня один из моих геллеров и верни мне мой флакон.

Рихард с готовностью согласился на это предложение, и солдат ушел не менее довольный.

Бедняге Рихарду стало не по себе после того, как он снова встретился со своим бутылочным дьяволом и заполучил его в свои руки. Он не мог отделаться от мысли, что видит, как дьявол ухмыляется ему сквозь складки палатки, и что он задушит его во сне. Как ни хотелось ему подкрепиться, он отшвырнул от себя монету, и в конце концов его страх, что проклятое существо снова вернется, пока он будет там оставаться, достиг такой силы, что он убежал из лагеря и забрался в густой лес, где, измученный тревогой и усталостью опустился на землю в безлюдном месте.

— Ах, — воскликнул он там, задыхаясь, — если бы у меня была походная фляга с водой, чтобы не умереть от слабости! — И бутылка с водой оказалась рядом с ним. И только после того, как он выпил изрядный глоток, ему пришло в голову спросить себя, каким образом она сюда попала. Ему в голову пришла мысль о бутылочном дьяволе, когда, сунув руку в карман, он нащупал там пузырек. Охваченный внезапным ужасом, он упал в глубокий обморок.

Пока он пребывал в таком состоянии, к нему вернулся прежний ужасный сон, в котором он увидел, как маленький бутылочный чертенок вытягивается все длиннее и длиннее и наконец, отвратительно ухмыляясь, устраивается у него на груди. Он начал спорить с чудовищем, утверждая, что оно ему больше не принадлежит, но существо ответило глухим смехом:

— Ты купил меня за геллер, поэтому должен либо продать меня дешевле, либо сделка не состоится.

Рихард в ужасе вскочил, и ему показалось, что он снова видит ужасную фигуру, возвращающуюся в пузырек в его кармане. В состоянии мучительного оцепенения он швырнул пузырек вниз по крутому склону, но сразу же после этого снова почувствовал его у себя в кармане.

— Увы мне, увы! — завопил несчастный. — Каким счастливым я когда-то считал себя, обнаружив, что, как бы далеко ни забросил пузырек, он всегда возвращался ко мне! То, что он так поступает теперь — мое несчастье, да, мое вечное несчастье!

Он бросился бежать сломя голову сквозь заросли, натыкаясь в темноте на стволы деревьев и обломки скал и слыша при каждом шаге, как позвякивает склянка в его кармане.

К рассвету он добрался до открытой равнины, которая, по-видимому, была хорошо обработана. Несколько воодушевленный открывшейся перспективой, он начал надеяться, что все его переживания были всего лишь сном, и что флакон окажется не более чем обычной бутылкой. Он вынул его и поднес к солнцу. Увы! Он все еще видел, как маленькое черное чудовище приплясывает на месте и, как обычно, протягивает к нему свои маленькие уродливые ручки, словно хочет схватить его. Издав громкий крик боли, он уронил пузырек на землю, но сразу же почувствовал его у себя в кармане.

Теперь ему предстояло сделать крайне важное дело — повсюду разузнать о какой-нибудь монете, стоимость которой была бы меньше геллера. Нигде он не мог раздобыть таких денег, так что в конце концов, отчаявшись когда-либо избавиться от чудовища, которое теперь грозило неминуемо стать его хозяином, он больше не думал прибегать к его услугам. Растущий ужас не позволял ему думать ни о чем, кроме своего жалкого положения. Он бродил здесь и там, питаясь милостыней, и так как у него был дикий, безумный вид, и он постоянно выпрашивал у всех какую-нибудь монету меньше геллера, его сочли сумасшедшим и прозвали «Полоумный Полгеллера», под каковым прозвищем он вскоре стал известен повсюду.

Говорят, иногда стервятник вцепляется когтями в спину молодого оленя и таким образом затравливает бедное животное до смерти, которое, убегая в агонии, тащит за собой своего свирепого безжалостного врага. Так было с Рихардом и бесом во флаконе.

Однако вместо того чтобы сопровождать его в его непрекращающихся и неизменных страданиях, давайте пропустим значительный промежуток времени и перейдем к важному событию.

Однажды он заблудился в дикой скалистой местности и присел отдохнуть у небольшого ручья, журчание которого, казалось, выражало сочувствие к его несчастью. Раздался громкий топот лошадиных копыт по каменистой поверхности земли, и на большом черном коне дикого вида появился человек гигантских размеров и чрезвычайно устрашающего вида. Он был одет в темно-кроваво-красную одежду и подъехал к тому месту, где сидел Рихард.

— Отчего ты так печален, юный незнакомец? — спросил он, обращаясь к юноше, который невольно вздрогнул от его голоса, словно от смутного предчувствия чего-то дурного. — Я бы принял тебя за торговца. Стало быть, ты заключил невыгодную сделку? Ты купил что-нибудь по слишком высокой цене?

— Увы, нет! Скорее, по слишком низкой, — дрожащим голосом ответил Рихард.

— Да, я и сам так думаю, — с мрачным смешком ответил всадник. — У тебя, значит, есть на продажу существо, которое называют бутылочным бесенком? Или я ошибаюсь, полагая, что ты и есть тот самый Сумасшедший Полгеллера?

Бедный юноша едва мог ответить, так велик был его ужас, ибо он каждую минуту ожидал, что мантия призрака развернется в широкие крылья, его конь примет еще более ужасный призрачный вид, и, изрыгая из ноздрей адское пламя, чудовище унесет его в преисподнюю, область вечных страданий.

Но страшный всадник сказал несколько более мягким голосом и с менее устрашающим выражением лица:

— Я понимаю, за кого ты меня принимаешь, но успокойся, ибо я — не он. Я скорее явился, чтобы спасти тебя, если это возможно, от его власти, поскольку уже несколько дней ищу, чтобы стать покупателем твоего флакона. По правде говоря, друг мой, ты заплатил за него ужасно маленькую сумму, и я даже не могу сказать тебе, где можно найти монету меньшего достоинства. Слушай и повинуйся мне. По другую сторону этой горы живет молодой принц, который представляет собой молодого распутника. Завтра, когда он будет возвращаться с охоты, я сначала уведу его подальше от сопровождающих, а потом напущу на него чудовище. Подожди здесь до полуночи, а затем, как только луна поднимется над той зазубренной скалой, отправляйся в ущелье слева, не торопясь, но и не мешкая. Итак, ты прибудешь на место как раз в тот момент, когда чудовище схватит принца. Нападай на него без боязни, ибо оно неизбежно уступит тебе, и столкни его с крутого обрыва в море. Тогда, в награду за то, что ты спас его, потребуй от принца, чтобы он отчеканил для тебя два полгеллера, и отдай их мне, чтобы я мог купить твоего бутылочного дьявола на один из них.

Так сказал всадник и, не дожидаясь ответа, медленно поскакал в лес.

— Но где я найду тебя, когда получу эти полгеллера? — воскликнул Рихард.

— У Черного источника, о котором каждая старая карга в округе сможет рассказать тебе, — и затем торжественным, но широким шагом ужасный конь унес прочь своего не менее ужасного всадника.

Тот, кто уже потерял почти все, не рискует больше ничем. Поэтому Рихард, поскольку его положение было столь отчаянным, решил последовать совету незнакомца.

Наступила ночь, и вскоре над скалистыми вершинами скал, на которые ему указали, показалась восходящая луна. Бледный странник, дрожа, поднялся и вошел в темное ущелье. Все там казалось безрадостным и мрачным. Бледный лунный луч редко пробивался над высокими пропастями. Узкий проход, казалось, был затянут темным, гнетущим туманом. В остальном здесь не было ничего особенно ужасного. Рихард чувствовал, что ему вовсе не хочется задерживаться в мрачной долине; но, следуя строгому предписанию таинственного всадника, он не ускорил шага, твердо решив не обрывать сразу ту единственную тонкую нить, которая еще связывала его со светом и надеждой.

По прошествии нескольких часов красные полосы рассвета осветили его путь. Освежающий ветерок коснулся его лба. Как раз в тот момент, когда он собирался выбраться из глубокой долины и насладиться лесным пейзажем и лазурными водами моря, раскинувшимися неподалеку от него, его потревожил пронзительный крик отчаяния. Оглядевшись, он увидел, что чудовище напало на юношу в великолепном охотничьем костюме, и свалило его на землю. Первым побуждением Рихарда было немедленно броситься на помощь незнакомцу, но мужество покинуло его, когда он ясно разглядел чудовище и увидел, что оно напоминает огромного ужасного бабуина с оленьими рогами на лбу; и, несмотря на крики несчастного о помощи, он был готов повернуть назад. Однако, вспомнив все, что сказал всадник, и вдохновленный страхом своей вечной участи, он поспешил напасть на чудовище с сучковатой дубиной как раз в тот момент, когда оно схватило несчастного охотника своими когтями, чтобы подбросить его в воздух, а затем поймать его ветвистыми рогами, когда он будет падать вниз. При приближении Рихарда оно выпустило свою добычу и с отвратительным, наводящим ужас криком бросилось бежать. Он преследовал его, пока, прыгнув с обрыва в море, оно не обратило на него свой страшный лик и не скрылось затем под волнами.

Воодушевленный успехом, юноша с триумфом вернулся к охотнику, которого только что спас и который, как и ожидал Рихард, объявил себя принцем этой территории. После восхваления храбрости своего спасителя принц предложил Рихарду смело просить у него все, что тот пожелает.

— Все? — воскликнул Рихард в порыве радостной надежды. — Вы серьезно? Дадите ли вы мне свое королевское слово, что выполните все, что я попрошу у вас?

Принц подтвердил свое обещание, заверив его самым торжественным образом, что с радостью выполнит любую его просьбу.

— Тогда умоляю вас, ради всего святого, распорядитесь, чтобы для меня немедленно отчеканили несколько полугеллеров, хотя бы всего два.

Пока принц с нескрываемым изумлением разглядывал своего странного просителя, подошли несколько человек из его свиты, и, когда услышали о приключении и о необычной награде, которую за него просили, один из них узнал в просителе бедного Безумного Полгеллера.

Принц расхохотался, в то время как Рихард, обхватив руками колени, самым трогательным образом заклинал его, заявляя, что, если он не получит полгеллера, его душа обречена на вечную погибель.

На это принц ответил, продолжая смеяться:

— Встань, мой друг. Я дал свое королевское слово, и, если ты будешь настаивать на своей просьбе, я обязуюсь снабдить тебя половинами геллеров, сколько душе угодно. Если тебя устроит монета еще меньшего достоинства, я могу предложить ее тебе и без помощи моего мастера по чеканке, поскольку все соседние провинции утверждают, что мои геллеры настолько легкие, что их требуется три, чтобы сойти за один обычный.

— Если бы это было действительно так… — начал Рихард.

— Ты первый, — ответил принц, — кто когда-либо усомнился в этом. Однако, если после испытания они окажутся неподходящими для твоей цели, обещаю, что прикажу отчеканить для тебя что-нибудь менее ценное, если это будет возможно.

Сделав это, он приказал, чтобы Рихард сначала получил целый мешок геллеров. Последний немедленно помчался в соседнюю провинцию, где был чрезвычайно обрадован, обнаружив в первой же гостинице, что люди не желают обменивать один геллер на три, которые он предложил им.

Тогда он стал спрашивать, как пройти к Черному фонтану, когда несколько детей, услышав его, с испуганными криками убежали прочь, а хозяин не без содрогания сообщил ему, что это зловещее место, которое вряд ли когда-либо посещали смертные. Однако он прекрасно знал, что вход в него находится недалеко, через пещеру, возле которой растут два полусгнивших дуба, так что Рихард не мог ошибиться в том, что нашел ее; но Боже упаси, чтобы он или любой другой христианин когда-либо искал ее.

Услышав это, Рихард снова сильно встревожился, но, будь что будет, он должен попытаться, и поэтому отправился на поиски этого места. Даже на расстоянии пещера имела самый мрачный и устрашающий вид. Казалось, дубы замерли от ужаса при виде страшной впадины, у входа в которую, когда он приблизился к ней, оказался странный камень. Казалось, он был сплошь покрыт мрачными лицами, некоторые из которых напоминали бабуина-чудовище на морском берегу, но, если смотреть без страха и внимательно, можно было понять, что это просто неровный камень. Не без трепета Рихард прошел мимо него. Теперь бутылочный чертенок так потяжелел у него в кармане, что, казалось, хотел помешать ему двигаться дальше. Это обстоятельство придало ему смелости продолжать, «ибо, — подумал он, — мне надлежит сделать то, чего это существо не хочет, чтобы я делал».

Когда он углубился в пещеру, темнота стала такой густой, что он не мог различить никаких ужасающих очертаний. Теперь он продвигался с предельной осторожностью, нащупывая дорогу палкой, чтобы не свалиться в какую-нибудь пропасть, но под ногами у него не было ничего, кроме мягкой, поросшей мхом земли. Наконец он добрался до выхода из пещеры и очутился в мрачной лощине, окруженной крутыми холмами. По одну сторону он увидел черного коня таинственного покупателя фиала, который стоял неподвижно, словно бронзовая статуя. Напротив него из скалы бил источник, и в нем мрачный всадник мыл лицо и руки. Но этот ужасный поток был чернильного цвета и окрашивал все, к чему прикасался, и когда гигантская фигура повернулась к Рихарду, тот заметил, — его лицо стало похожим на лицо мавра, что создавало ужасный контраст с его кроваво-красными одеждами.

— Не дрожи, — воскликнул таинственный незнакомец. — Это всего лишь одна из церемоний, которые я обязан совершать. Каждую пятницу я обязан мыться таким образом в знак презрения к Тому, кого вы называете своим Богом. Я также вынужден заново пачкать свои одежды кровью. Это то, что придает им такой смертоносный блеск. Есть и другие церемонии, которые я обязан выполнять. Я заключил столь прочное соглашение с силами тьмы как телом, так и душой, что теперь для меня совершенно невозможно добиться искупления на любых условиях. И на каких, по-твоему, условиях я продал себя? За сто тысяч в год. Несмотря на мое собственное отчаянное положение, я все же готов услужить тебе, купив беса, которого ты носишь в своем флаконе, и таким образом предотвратить окончание его долгого служения. Твое спасение из ада приведет их в такую ярость, что, не обращая внимания ни на что другое, я сделаю это. Как будут звучать их бессильные проклятия под глубокими сводами! Ха! ха! ха!

Он расхохотался так, что скалы отозвались эхом, а черный конь, который до сих пор стоял неподвижно, казалось, съежился от ужаса при этом звуке.

— Ну, друг, — спросил он, — принес ли ты мне полгеллера?

— Ничто не поможет тебе, дьявол! Сопротивление напрасно. Поэтому в знак твоего повиновения дай мне немедленно столько золота, сколько сможет унести мой сильный конь.

Не успел он отдать приказание, как огромное животное замерло, тяжело дыша под золотой ношей. Затем кроваво-красный всадник взобрался ему на спину и вместе со своим конем, казалось, исчез на склоне холма, — исчез навсегда.

Рихард несколько минут стоял, как вкопанный, в оцепенении от изумления и радости, но воздух в этом месте казался тревожным и тяжелым, а глухой голос, доносившийся из темных вод Черного фонтана, воскликнул:

— Итак, все наши усилия напрасны, ибо тот, кто, будучи обречен на гибель, смог спасти другого, может быть, даже и сам будет спасен.

Пораженный ужасом от этого звука, но ликуя от важности услышанного, Рихард бросился через пещеру, чтобы снова ощутить атмосферу рая.

Теперь он был уверен, что навсегда избавился от своего злого врага, и снова взглянул на лик природы с чувствами, которые долгое время были чужды его сердцу. Бросившись на траву, он в экстазе восторга смотрел на чистое, спокойное, солнечное небо, и поток теплых слез выражал ту благодарность, для которой он не находил слов. Молодой торговец испытывал облегчение и стал веселым, как невинный мальчик, но в нем уже не было ничего похожего на его прежнее легкомыслие. С тех пор он посвятил себя служению небесам и вскоре преуспел благодаря честному труду.

Всякий раз, когда впоследствии он рассказывал своим охваченным благоговейным страхом внукам о приключениях своей юности, после произнесения благочестивой молитвы за упокой души своего избавителя, он добавлял в качестве морали к своему рассказу:

— Не стремитесь, мои дорогие дети, к богатству, нажитому нечестным путем. Это дух, который ведет нас к гибели.

ДЕВИЦА СКЮДЕРИ[5]

Рассказ из времен Людовика XIV

На улице Сент-Оноре стоял небольшой домик, подаренный благосклонностью Людовика XIV и госпожи де Ментенон известной писательнице Мадлен де Скюдери.

Однажды поздней ночью, осенью 1680 года, послышался внезапно сильный стук в дверь упомянутого домика, громко отозвавшийся по всему помещению. Батист, исполнявший в скромном хозяйстве Скюдери должность повара, лакея и привратника, отлучился в этот день, с позволения своей госпожи, в деревню, на свадьбу сестры, так что из всей домашней прислуги в доме оставалась только горничная хозяйки Мартиньер. Услыхав этот необычный стук и вспомнив, что Батиста не было дома, а значит, что они с госпожой в доме одни, без всякой защиты, Мартиньер сильно испугалась; ей пришли на ум все случаи грабежей и убийств, беспрестанно происходивших в то время в Париже. Мысль, что там, внизу, была толпа убийц, привлеченных уединенным положением дома и решившихся во что бы то ни стало ограбить его обитателей, овладела ею до того, что она, не смея пошевелиться, сидела дрожа в своей комнате, внутренне проклиная Батиста вместе со свадьбой его сестры. Между тем удары становились все сильнее и сильнее, и вскоре к ним присоединился громкий, умоляющий голос: «Отворите! Отворите ради Бога!» Мартиньер, как ни была испугана, зажгла, однако, свечу и решилась выйти в сени. Там поразивший ее голос уже совершенно ясно говорил: «Отворите ради Христа, отворите!» — «Неужели так говорят разбойники? — невольно мелькнуло в голове Мартиньер. — Уж не просит ли, наоборот, кто-нибудь защиты от них, наслышавшись о добром сердце моей госпожи? Но только надо быть осторожными!» Говоря так, отворила она окошко и громко спросила, нарочно стараясь говорить низким голосом, чтобы придать ему сходства с мужским, кто это стучит там так, что перебудил весь дом? При слабом мерцании лунного света, прорвавшего как раз в эту минуту облака, увидела она высокую, закутанную в светло-серый плащ фигуру, с широкой, надвинутой на глаза шляпой и, испугавшись вдвойне при этом виде, закричала еще громче, призывая несуществующую прислугу:

— Клод! Пьер! Батист! Ступайте вниз и посмотрите, что за мошенник ломится к нам в дом!

Но незнакомец, услышав это, поднял голову и сказал самым ласковым, умоляющим тоном:

— Ах! Милая госпожа Мартиньер, как ни стараетесь вы говорить чужим голосом, но я узнал вас тотчас, и я также знаю, что Батист уехал в деревню и что кроме вас и вашей госпожи в доме никого нет. Отворите, прошу, мне без всякого страха дверь. Мне надо, во что бы то ни стало, сию же минуту поговорить с вашей хозяйкой.

— Да вы, кажется, сошли с ума, — ответила Мартиньер, — вообразив, что госпожа моя станет говорить с вами среди ночи. Она давно спит, и я ни за что на свете не пойду тревожить ее первый, сладкий сон, который так необходим в ее годы для подкрепления сил.

— Полноте, — перебил незнакомец, — я знаю хорошо, что госпожа ваша только что отложила в сторону свой роман «Клелия», над которым работает так усердно, и теперь сочиняет стихи для прочтения их завтра у маркизы де Ментенон. Умоляю вас, будьте милосердны, отворите мне дверь! Знайте, что дело идет о спасении от гибели несчастного, чья жизнь, честь и свобода зависят от одной минуты разговора с вашей госпожой! Подумайте, как рассердится на вас она сама, узнав, что вы, жестокосердно меня прогнав, тем самым погубили горемыку, пришедшего умолять ее о помощи!

— Ну что за просьбы в такой поздний час! — возразила, все более и более теряясь от изумления, Мартиньер. — Приходите завтра утром.

— Разве судьба останавливает свои быстрые как молния удары? — перебил ее незнакомец. — Разве она подсчитывает часы и минуты? Пропустить минуту — значит сделать спасение невозможным. Отворите же мне дверь! Не бойтесь бедняка, покинутого всем светом, преследуемого немилосердной судьбой и пришедшего умолять вашу госпожу о спасении его от надвигающейся гибели!

Мартиньер расслышала, что незнакомец, произнеся эти слова, горько зарыдал, и при этом голос его показался ей кротким и тихим, как голос ребенка. Она почувствовала жалость и, не думая больше, быстро повернула ключ в замке.

Едва дверь отворилась, незнакомец в плаще, ворвавшись в комнату, закричал диким голосом невольно отшатнувшейся Мартиньер:

— Веди меня к своей госпоже!

Мартиньер в испуге, осветив его поднятой вверх свечой, увидела бледное, искаженное лицо еще совершенно молодого человека. Но каков же был ее ужас, когда из-под распахнувшегося плаща незнакомца вдруг увидела она блестящий стилет, за рукоятку которого схватился он, угрожающе сверкнув глазами. Бедная женщина чуть не лишилась чувств от страха, а молодой человек крикнул ей еще пронзительнее:

— Говорю тебе, веди меня к твоей госпоже!

Мысль об опасности, угрожавшей ее любимой госпоже, которую давно привыкла она почитать за добрую, нежную мать, мелькнула в душе верной горничной и воспламенила в ней храбрость, на какую она в другой раз сама бы не сочла себя способной. Быстрым движением захлопнула она отворенную дверь во внутренние комнаты и, встав перед ней, отвечала решительно:

— Не очень-то вяжется твое теперешнее поведение с жалобным видом, которым ты таки сумел меня смягчить, стоя на улице. Но, во всяком случае, госпожи моей ты не увидишь. Если у тебя точно нет ничего дурного на уме и если ты не боишься дневного света, то приходи завтра поутру и объясни, что тебе нужно, а теперь изволь убираться вон!

Незнакомец, выслушав это, тяжело вздохнул и, сверкнув своим страшным взглядом на Мартиньер, снова схватился за стилет. Она же, безмолвно поручив свою душу Богу, смело смотрела ему в глаза, загородив собою дверь, через которую должен был пройти этот человек, чтобы попасть к ее госпоже!

— Еще раз повторяю тебе: веди меня! — крикнул он.

— Можешь делать что тебе угодно, — отвечала Мартиньер, — я не тронусь с места! Убей меня, если хочешь, но тогда не избежать тебе самому смерти на Гревской площади, вместе с подобными тебе злодеями!

— О-о! Ты в самом деле права! — перебил незнакомец. — Вооруженный таким образом, я действительно похож на разбойника, но только товарищи мои еще не осуждены! Нет, нет… не осуждены!

И с этими словами выхватил он стилет из ножен, бросая яростные взгляды на смертельно испуганную женщину.

— Милосердный Боже! — прошептала она, готовясь к смерти, но тут вдруг стук копыт и звон оружия послышались за окном.

— Стража! Это стража! — воскликнула Мартиньер. — Помогите! Помогите!

— Ты хочешь меня погубить, злая женщина! — прошептал незнакомец. — Так будь же что будет!.. На!.. Возьми! Отдай это твоей госпоже сегодня же или, если хочешь, завтра! — и с этими словами он, вырвав из рук Мартиньер свечу и быстро ее задув, сунул ей в руки маленький ящичек.

— Отдай это своей госпоже, если только тебе дорого спасение твоей души! — крикнул он еще раз и затем быстро выбежал на улицу.

Мартиньер, упавшая от страха на пол, с трудом поднялась и, ощупью добравшись в темноте до своей комнаты, в бессилии опустилась в кресло. Звук поворачиваемого ключа, который она оставила во входной двери, долетел до ее слуха. Затем дверь заперли, и вслед затем тихие шаги раздались у дверей ее комнаты. Лишившись последних сил, сидела она неподвижно и приготовилась ко всему, но, к счастью, новый посетитель, вошедший с ночником в дверь, был не кто иной, как честный, преданный Батист. Он был бледный как смерть и в страшном смятении.

— Ради всех святых, — заговорил он прерывающимся голосом, — скажите, что у вас случилось? Не знаю почему, но какой-то страх не отпускал меня на свадьбе весь вечер. Я ушел раньше и поспешил домой, думая, что Мартиньер спит чутко и уж, наверно, впустит меня, услыхав, что я тихо стучу в дверь. Вдруг навстречу мне попадается дозор, пеший и конный, вооруженный с ног до головы, и окружает меня со всех сторон. К счастью, дозором командовал мой знакомый лейтенант Дегре. Сунув мне под нос фонарь, он меня тотчас узнал и крикнул: «Да это Батист! Что ты шатаешься по ночам вместо того, чтобы стеречь дом? Здесь неспокойно, и мы надеемся сегодня на славную добычу». Можете себе представить, до чего испугали меня эти слова! Без памяти вбежал я по лестнице, как вдруг навстречу мне вырвался из дверей какой-то человек со сверкавшим стилетом в руке и со всех ног пустился бежать по улице. Смотрю — дом отворен! Ключ торчит в замке! Скажите, ради Бога, что все это значит?

Мартиньер, оправясь немного от испуга, рассказала ему обо всем случившемся. Затем они прошли в сени и нашли там потушенную, брошенную незнакомцем свечу.

— Нет никакого сомнения, — заговорил Батист, — что госпожу нашу хотели ограбить, а то и убить. Негодяй этот знал, что вы в доме одни и что госпожа наша сидит еще за работой. Это, наверняка, один из тех мошенников, которые умеют проникнуть в любой дом и хитро выведывают все, что нужно для их дьявольских дел. А маленький ящичек, я полагаю, следует нам, не отворяя, бросить в Сену, где поглубже. Кто знает, не скрыто ли там что-нибудь, что может злодейски отправить на тот свет нашу добрую госпожу. Очень может быть, что, открыв ящичек, она упадет замертво, как старый маркиз де Турне. Вы же знаете, что с ним случилось, когда он открыл поданное ему каким-то неизвестным письмо?

Посовещавшись, верные слуги решили, однако, все рассказать на следующее же утро своей госпоже, причем вручить ей и таинственный ящичек с тем, чтобы открыть его с величайшими предосторожностями. Оба, припоминая все подробности появления подозрительного незнакомца, пришли к убеждению, что тут кроется какая-то тайна, о которой они не вправе были умолчать и разгадку которой должны были предоставить своей госпоже.

Опасения Батиста имели серьезные основания. Как раз в это время Париж стал местом совершения гнусных преступлений благодаря недавно открытому адскому способу, с помощью которого их можно было осуществлять.

Некто Глазер, немец-аптекарь и вместе с тем лучший из современных химиков, занимался, как все люди его ремесла, алхимическими опытами, стараясь отыскать философский камень. В опытах ему помогал один итальянец, по имени Экзили, которому, впрочем, старания добиться возможности делать золото служили только предлогом для совершенно иных целей. Он изучал лишь способы варить, смешивать, перегонять ядовитые вещества, с помощью которых надеялся достичь благосостояния; наконец ему удалось приготовить яд, что не имеет ни запаха, ни вкуса, убивает сразу или постепенно и не оставляет никаких следов в человеческом организме, вводя в заблуждение самых искусных ученых, врачей, которые, не подозревая об отраве, приписывают смерть какой-нибудь естественной причине. Но как ни осторожен был Экзили в этом деле, все-таки навлек он на себя подозрение в торговле ядовитыми веществами, за что и был заключен в Бастилию. Скоро затем в тот же каземат был посажен капитан Годен де Сент-Круа, находившийся долгое время в любовной связи с маркизой де Бренвилье. Муж маркизы не особенно сокрушался о позоре, нанесенном женой его имени, но зато отец ее, кавалер Дре д'Обре, был так возмущен ее поведением, что добился приказа об аресте капитана, и тем самым разлучил преступную пару. К несчастью, поступок этот принес еще более горькие плоды. Сам Экзили не мог бы выбрать себе лучшего сообщника, чем этот малодушный, бесхарактерный, не имеющий никаких убеждений и привыкший с детства к всевозможным порокам человек — капитан Годен де Сент-Круа, горевший, сверх того, жаждой мести и желанием истребить всех своих врагов, на что адское изобретение Экзили годилось ему как самое надежное средство. Сделавшись ревностным его учеником, Сент-Круа скоро превзошел своего учителя и, выпущенный наконец из Бастилии, вышел оттуда готовый действовать и без всякой на то посторонней помощи.

Бренвилье была всегда решительной женщиной, но влияние Сент-Круа сделало ее совершенным чудовищем. По его наущению отравила она сначала своего родного отца, к которому нарочно переселилась, лицемерно уверив его, что хочет заботиться о его старости, потом своих двух братьев и, наконец, сестру. Отца отравила она из мести, а остальных — из-за богатого наследства.

Судьба многих отравителей дает страшный пример того, как совершенные им преступления превращаются в непреодолимую страсть. Без всякой цели, ради одного удовольствия, подобно химикам, производящим свои опыты, отравители часто убивали людей, чья смерть не могла принести им ровно никакой пользы. Внезапная смерть нескольких бедняков в богодельне возбудила впоследствии подозрение, что хлеб, посылавшийся туда еженедельно Бренвилье в качестве благочестивой благотворительности, был отравлен. По крайней мере, доказано вполне, что она однажды отравила за завтраком нескольких из своих гостей паштетом. Кавалер дю Ге и многие другие пали жертвами этого адского угощения. Долго скрывали Сент-Круа, его сообщник Лашоссе и Бренвилье свои преступления в величайшей тайне, но то, что могла скрывать коварная людская хитрость, было наконец обнаружено праведным небом, решившим еще на земле воздать должное злодеям за их преступления. Яд, приготовляемый Сент-Круа, был до того страшен, что если его порошок (который отравители называли «poudre de succession»[6] лежал открытым во время приготовления, то было достаточно вдохнуть малейшую его частицу, чтобы мгновенно отравиться самому. Поэтому Сент-Круа всегда надевал во время своих манипуляций стеклянную маску. Однажды, когда он только что собирался всыпать в склянку приготовленный ядовитый порошок, маска сползла, и он, вдохнув тонкую ядовитую пыль, в то же мгновение упал замертво. Так как он умер без наследников, то судебная власть явилась немедленно для опечатывания его имущества. При описи нашли не только ящик с целым арсеналом смертоносных ядов, употреблявшихся Сент-Круа, но и письма к нему Бренвилье, не оставлявших никакого сомнения в ее злодеяниях. Бренвилье бежала в Льеж и скрылась в одном из монастырей. Дегре, офицер полиции, был послан с приказанием арестовать ее во что бы то ни стало. Переодевшись монахом, Дегре явился в монастырь и после долгих стараний успел склонить ужасную женщину на любовную с ним связь, назначив местом свиданий уединенный сад, расположенный за городом. Придя туда, Бренвилье была немедленно окружена сыщиками Дегре, сам же предполагаемый любовник, сбросив монашеское платье, внезапно превратился в офицера полиции и заставил ее сесть в карету, стоявшую наготове у садовых ворот; Бренвилье была немедленно доставлена, окруженная стражей, в Париж. Лашоссе был обезглавлен еще раньше, и вслед за ним та же участь постигла и Бренвилье. Тело ее после казни было сожжено, и прах его развеян по ветру.

Парижане вздохнули свободнее при известии, что чудовище, готовое всегда отравить и друга и врага, получило возмездие за свои преступления. Но вскоре оказалось, что страшное искусство Сент-Круа оставило после себя наследников. Подобно невидимому коварному призраку, смерть прокрадывалась даже в самый тесный круг, основанный на родстве, любви, дружбе, и быстро и уверенно хватала несчастную жертву. Тот, кто был еще вчера цветущим и здоровым, завтра внезапно заболевал и умирал в муках, и все искусство врачей не могло спасти его от смерти.

Богатство, видная должность, красивая или слишком молодая жена — были достаточными причинами, чтобы навлечь на себя преследования и пасть их жертвой. Самое страшное недоверие разрушало священнейшие узы. Муж боялся жены, отец — сына, сестра — брата. Боялись есть за обедом, пить за дружеской беседой, и там, где прежде царили веселье и шутка, люди испуганно искали взглядом скрытого под личиной убийцу. Можно было видеть, как отцы семейств в отдаленных улицах закупают припасы и сами в какой-нибудь грязной харчевне приготовляют себе пищу, боясь адского предательства в собственном доме. И несмотря на это, часто оставалась напрасной самая предусмотрительная предосторожность.

Наконец, король, видя необходимость положить предел злодействам, все более распространявшимся, учредил специальный суд с исключительной целью преследовать и наказывать такого рода преступления. Это была известная, так называемая chambre ardente[7], заседавшая недалеко от Бастилии и имевшая своим президентом Ла-Рени. Долго оставались тщетными все усилия Ла-Рени что-либо открыть, несмотря на всю энергию, с какой принялся он за дело. Хитрому Дегре было поручено докопаться до самого источника злодеяний.

В это время в предместье Сен-Жермен жила одна старая женщина по имени Ла-Вуазен, занимавшаяся гаданием и заклинанием духов и умевшая при помощи своих двух подручных Лесажа и Ле-Вигуре повергать в страх и изумление даже людей, которых нельзя было назвать слабыми и легковерными. Но деятельность ее не ограничивалась этим. Ученица Экзили и Сент-Круа, умела она готовить не хуже их тот страшный, не отставлявший следов яд, с помощью которого помогла она уже многим преступным сыновьям ускорить получение богатого наследства, а некоторым женам обвенчаться с более молодыми мужьями. Дегре успел проникнуть в ее тайну. Она призналась во всем, и была, по приговору chambre ardente, сожжена живой на Гревской площади. У нее нашли список все тех лиц, кто прибегал к ее помощи, и, таким образом, вскоре не только потянулись длинной вереницей, одна за другой казни, но тяжелое подозрение пало даже на лиц высокопоставленных. Так, подозревали, что кардинал Бонзи с помощью Ла-Вуазен отравил в короткое время всех тех, кому он, как архиепископ Нарбоннский, должен был выплачивать пенсион. В сообщничестве с той же ужасной женщиной были обвинены герцогиня Бульонская и графиня Суассон и только на том основании, что имена их найдены были в этом списке, и, наконец, не был пощажен даже Франсуа Анри де Монморанси, Будебель, герцог Люксембургский, пэр и маршал королевства, также обвиненный страшной chambre ardente. Он сам явился по требованию суда в Бастилию, где ненависть и злоба Лувуа и Ла-Рени заключила его в темницу, длиной в шесть футов. Месяцы прошли, прежде чем невиновность герцога стала ясна, причем оказалось, что упавшее на него подозрение было основано только на том, что он поручил Лесажу составить свой гороскоп.

Излишнее, слепое рвение привело президента Ла-Рени к мерам насильственным и жестоким. Суд, под его председательством, превратился в настоящую инквизицию, для которой малейшего подозрения было достаточно, чтобы бросить подозреваемого в ужасную тюрьму, и нередко один только счастливый случай спасал невинно осужденных от позорной казни. Ла-Рени был сверх того страшно некрасив собой, груб в обращении, так что скоро заслужил ненависть даже того самого общества, для защиты которого был призван. Герцогиня Бульонская, допрашиваемая им, на вопрос, видела ли она черта, ответила: «Я вижу его сейчас перед собой».

Между тем как на Гревской площади лилась кровь виновных и подозреваемых, а случаи смерти от тайной отравы стали все реже и реже, объявилась напасть иного рода, вызвавшая новое замешательство. В Париже составилась какая-то шайка грабителей, поставивших себе задачу овладеть всеми украшениями из драгоценных камней, какие только были в столице. Богатые уборы, едва купленные, исчезали непостижимым образом, с какими бы предосторожностями их не хранили. Но еще хуже было то, что всякий, решившийся выходить ночью, имея при себе бриллианты, бывал непременно ограблен, а иногда и убит — все равно, на открытой улице или в узких переходах домов. Оставшиеся в живых рассказывали, что все обыкновенно начиналось внезапным, как молния, ударом кулака в голову, после чего владелец драгоценностей падал без чувств и, очнувшись, находил себя ограбленным и лежавшим совершенно в другом месте. У убитых (а их находили по несколько человек каждое утро) была одинаковая смертельная рана — удар кинжалом прямо в сердце, удар, по мнению врачей, столь быстрый и верный, что раненый должен был упасть, даже не вскрикнув. Известно, что при великолепном дворе Людовика XIV не было ни одного придворного, которому не случалось, завязав тайную любовную связь, красться в поздний час к возлюбленной, а порою же нести ей и богатый подарок. В этих случаях разбойники, казалось, были в союзе с нечистой силой, открывавшей им всегда, где и как можно было поживиться. Часто несчастный владелец бриллиантов был умерщвляем не только перед самым домом, где думал найти наслаждение и счастье, но иногда даже на пороге комнаты своей возлюбленной, с ужасом находившей окровавленный труп.

Тщетно приказывал министр полиции Аржансон брать под стражу всех и каждого из черни, кто возбуждал хоть малейшее подозрение. Напрасно свирепствовал Ла-Рени, думая пыткой вырвать признание у обвиняемых. Усиленные дозоры разъезжали по всему городу и все-таки не могли ничего обнаружить. Только те, кто выходил вооруженным с головы до ног, а, кроме того, приказывал нести перед собой факел, успевал иногда уберечься от злодеев, но и тут случалось, что внезапно брошенный из-за угла камень оглушал сначала лакея, несшего свет, а затем убивали и грабили самого господина.

Замечательно было и то, что при строжайших обысках, сделанных во всех местах, где только могли бы продаваться драгоценности, оказалось, что ни одна из украденных вещей не была предлагаема к продаже, так что даже и в этом случае не было возможности за что-либо ухватиться для дальнейшего расследования. Дегре был в настоящем бешенстве при мысли, что даже его прославленное искусство не могло ничего поделать. Кварталы города, в которых производил он свои поиски, делались на это время спокойны, но в то же время в остальных, где прежде не случалось ничего, новые убийства следовали одно за другим. Дегре придумал хитрость одеть и загримировать несколько сыщиков совершенно подобно себе. Походка, фигура, манеры, лицо были скопированы ими до того верно, что даже сами полицейские агенты иногда ошибались, принимая за Дегре этих подставных лиц. Между тем сам он, отваживаясь на все и подвергая опасности собственную жизнь, бродил по самым темным закоулкам, следя как тень то за тем, то за другим из своих же сыщиков, раздав им предварительно бриллиантовые уборы. Но ни одно из таких выставленных для приманки лиц ни разу не подверглось нападению, так что, по всему было видно, злодеи нашли средство проведать и про эту хитрость. Дегре был в совершенном отчаянии.

Однажды утром Дегре явился к президенту Ла-Рени, бледный, расстроенный, вне себя от бешенства.

— Что с вами? Какие новости? — воскликнул тот. — Или вы напали на какие-нибудь следы?

— Ха! — ответил Дегре, чуть не скрежеща зубами от ярости. — Вчера ночью, недалеко от Лувра, маркиз де Ла-Фар подвергся нападению на моих глазах!

— Возможно ли! — воскликнул Ла-Рени с радостью. — Значит убийцы в наших руках?

— Постойте и выслушайте дальше, — продолжал, горько усмехнувшись, Дегре, — я стоял около Лувра, раздумывая о нашем деле, и внутренно проклинал негодяев, умевших надувать до сих пор даже меня! Вдруг увидел я человеческую фигуру, тихо и осторожно прокрадывавшуюся мимо и, по всему было видно, меня не замечавшую. При свете луны я тотчас узнал маркиза де Ла-Фар, тем более, что знал хорошо, зачем он тут был и к кому пробирался. Но едва успел он сделать десять или двенадцать шагов, как вдруг словно из земли вырос один из этих негодяев, кинулся на маркиза, как тигр, и в один миг свалил его на землю. В восторге от мысли, что убийца наконец попадет в мои руки, я выскочил с громким криком из своей засады и бросился на злодея, но тут словно бес попутал меня зацепиться за мой плащ, и я во весь рост растянулся на земле. А между тем негодяй, вижу я, бросился бежать, словно у него выросли крылья. Я живо поднимаюсь с земли и со всех ног пускаюсь за ним в погоню; по дороге кричу, трублю в свой рожок; свистки полицейских отвечают мне издали, весь квартал приходит в движение, топот лошадей, стук оружия раздаются отовсюду. «Сюда! Сюда! Дегре! Дегре!» — кричу я на всю улицу, и все бегу, и все вижу, при лунном свете, моего разбойника перед собой шагах в двадцати; вижу, как он, думая меня обмануть, нарочно кидается из стороны в сторону. Так добежали мы до улицы Никез, где, показалось мне, силы начали ему изменять; я удваиваю свои; каких-нибудь пятнадцать шагов оставались между нами…

— И затем вы его схватили! Передали страже! — воскликнул с радостным лицом Ла-Рени, схватив Дегре за руку, точно тот сам был убийцей.

— Пятнадцать шагов оставалось между нами, — унылым голосом продолжал Дегре, тяжело вздохнув, — как вдруг, кинувшись в сторону, злодей исчез сквозь стену!

— Исчез сквозь стену? Вы бредите? — воскликнул Ла-Рени, невольно подавшись назад и всплеснув руками.

— Можете говорить, если вам угодно, что брежу, — продолжал Дегре, в отчаянии схватившись за голову как человек, которого проследуют нелегкие мысли, — называйте меня, пожалуй, духовидцем, но тем не менее дело было так, как я вам рассказал. Ошеломленный виденным, остановился я перед стеной, туда же подошла и толпа моих сыщиков, а с ними и маркиз де Ла-Фар, который с обнаженной шпагой прибежал, задыхаясь, к тому же месту. Мы зажгли факелы, перещупали всю стену сверху до низу! Ни малейшего следа двери, окна или какого-либо отверстия не оказалось. Это была толстая каменная стена, отделявшая двор дома, в котором живут люди, против которых невозможно возбудить никакого подозрения. Сегодня утром я провел еще более точное расследование и тоже не нашел ничего! Право, я сам начинаю думать, что во всей этой истории нас водит за нос сам дьявол!

История Дегре скоро стала известна во всем Париже. Везде только и речи было, что о колдовстве, о связи с дьяволом Вуазен, Ле-Вигуре, известного священника Лесажа, а так как человеческая натура очень склонна подозревать в загадочных вопросах вмешательство потусторонней силы, то скоро почти все твердо уверовали в то, что Дегре высказал только в минуту недовольства и озлобления, а именно — что сам дьявол защищает и скрывает злодеев, продавших ему за то свои души. Можно себе представить, с какими украшениями и прибавлениями передавался молвой рассказ о приключении с Дегре! На всех углах продавался листок с картинкой, изображавшей, как страшная фигура дьявола исчезла сквозь землю перед испуганным до смерти Дегре. Словом, дело дошло до того, что не только народ, но даже сами полицейские сыщики были так напуганы, что едва смели показываться по ночам на отдаленных улицах, и то еще не иначе как оглядываясь, дрожа и обвешав себя предварительно всевозможными, окропленными святой водой амулетами. Аржансон, видя, что даже усилия chambre ardente не могли ничего сделать, решился просить короля учредить другое, облеченное еще более широкими полномочиями судилище, которое преследовало бы и карало этих новых преступников. Но король, без того пораженный количеством казней, состоявшихся по приговору Ла-Рени, и убежденный, что даже chambre ardente иной раз действовала чересчур сгоряча, безусловно, отказал исполнить этот проект.

Тогда придумали другое средство заставить короля согласиться на просьбу Аржансона.

В комнатах госпожи де Ментенон, где король часто проводил время до поздней ночи, работая со своими министрами, было передано ему стихотворение, написанное от имени запуганных любовников, жаловавшихся королю на то, что они не могут сделать безопасно ни одного дорогого подарка своим возлюбленным. Как ни честно и славно, говорилось в стихотворении, пролить кровь за ту, которую любишь, на поле чести, но совершенно иное — погибать от руки подлых, тайных убийц, не имея даже возможности защититься. Король Людовик, который, как звезда, покровительствует всему, что касается любви, обязан рассеять своим светом мрачную ночь, под покровом которой совершалось преступление, и разрушить козни злодеев. Божественный герой, победивший своих врагов, сумеет обратить свой меч и в другую сторону и, подобно Геркулесу, поборовшему Лернейскую гидру, или Тезею, убившему Минотавра, сразит, конечно, страшное чудовище, вооружившееся против радостей и утех любви и облекавшее в печальный траур всякое счастье и наслаждение.

Благодаря ужасу, действительно, испытываемому всеми, немалое место было отведено в стихах описанию и того страха, который должны были ощущать любовники, прокрадываясь к предметам своей страсти, страху, убивавшему в зародыше самое чувство любви. Все это было описано в самых замысловатых, остроумных метафорах, а в конце стихотворения помещен панегирик Людовику, так что, по-видимому, не оставалось ни малейшего сомнения, что королю это доставит непременное удовольствие. Людовик, прочитав про себя стихотворение, обратился, не поднимая глаз от бумаги, к Ментенон и, прочтя стихи еще раз ей вслух, спросил, весело улыбнувшись, что же следовало делать с просьбой бедных, испуганных любовников? Ментенон, верная принятому ею раз и навсегда тону безукоризненной добродетели, отвечала, что, по ее мнению, запрещенные, безнравственные сети любви не заслуживают покровительства и защиты, но что для пресечения ужасных преступлений, действительно, следовало принять самые строгие меры. Король, недовольный этим двуличным ответом, сложил бумагу и хотел уже выйти в соседнюю комнату, где его ожидал государственный секретарь, как вдруг, внезапно оглянувшись, увидел Скюдери, бывшую тут же и сидевшую недалеко от Ментенон на маленьком кресле. Подойдя к ней с прежней, игравшей на его губах улыбкой, исчезнувшей после ответа Ментенон, Людовик остановился и, перебирая в руках бумагу, сказал тихо:

— Маркиза мало знакома с сердечными похождениями наших кавалеров и видит в них одни запрещенные вещи. Но вы, милейшая Скюдери! Каково ваше мнение об этой поэтической просьбе?

Скюдери почтительно встала и с легким румянцем, вспыхнувшем на ее бледном, немолодом лице, тихо ответила, опустив глаза:

Un amant qui craint les voleurs

N'est point digne d'amour.[8]

Король, пораженный рыцарственным смыслом этих слов, уничтожившим в его душе впечатление всего бесконечно длинного стихотворения, воскликнул весело:

— Клянусь святым Дионисием! Вы совершенно правы! Не хочу и я жестоких мер, при которых правый может пострадать вместе с виноватым! Пусть Аржансон и Ла-Рени действуют как знают, по-прежнему!

Описав предварительно живейшими красками ужасы, волновавшие весь Париж, Мартиньер, дрожа, передала на другой день своей госпоже загадочный ящичек и рассказала ей ночное происшествие. Затем оба, и она, и Батист, стоявший в углу и перебиравший в руках с испуганным, бледным лицом свой ночной колпак, принялись умолять свою госпожу открыть ящичек не иначе как с величайшими предосторожностями. Скюдери, выслушав их и взвесив таинственную посылку на руке, отвечала, невольно улыбнувшись:

— Вы, кажется, оба сошли с ума! Разбойники знают также хорошо, как и вы, что я небогата, и потому меня не стоит убивать с целью грабежа. Вы сами сказали, что они умеют предварительно выследить нужный им дом. Значит, им нужна только моя жизнь, а я не думаю, чтобы кому-нибудь нужна была жизнь семидесятитрехлетней старухи, которая и злодеев-то преследовала только в сочиняемых ею романах, и еще писала стихи, не возбуждавшие ничьей зависти. От меня ничего не останется, кроме титула старой девы, иногда бывавшей при двору, да нескольких дюжин книг с золотым обрезом. Потому, какими бы страшными красками ты, Мартиньер, ни описывала появление того незнакомца, я все-таки не хочу верить, чтобы у него было что-нибудь дурное на уме! Значит…

Тут Мартиньер с невольным криком ужаса отскочила шага на три, а Батист почти упал на колени, когда их госпожа, храбро надавив блестящую пуговку ящика, заставила с шумом отскочить крышку. Но каково же было изумление всех троих, когда оказалось, что в ящичке лежали два великолепных золотых браслета, богато украшенных бриллиантами, и не менее драгоценное бриллиантовое ожерелье! Скюдери вынула вещи, и, пока она с удивлением рассматривала прекрасное ожерелье, Мартиньер, схватив браслеты, не переставала изумленно восклицать, что таких бриллиантов не было даже у чванной Монтеспан.

— Но что же это такое? Что это значит? — невольно задавала себе вопрос Скюдери.

Вдруг заметила она, что на дне ящичка лежала небольшая сложенная записка. В надежде найти в ней разрешение занимавшей ее загадки Скюдери прочла записку, но вдруг, задрожав, уронила ее на пол и, подняв умоляющий взгляд к небу, опустилась в бессилии в кресло. Мартиньер и Батист в испуге бросились к ней.

— О Боже! — воскликнула Скюдери, заливаясь слезами. — Какой стыд!.. Какое оскорбление!.. И это в мои годы!.. Как могла я, подобно глупой девочке, сделать такой необдуманный поступок? Вот к чему привели слова, сказанные полушутя! Я, прожившая всю жизнь, незапятнанная ничем с самого раннего детства, обвиняюсь теперь в сообщничестве с самым адским злодейством!

И она, горько рыдая, прижимала к глазам платок, между тем как Мартиньер и Батист, теряясь в догадках, решительно не знали, чем и как ей помочь в ее горе. Наконец, Мартиньер, заметив на полу роковую записку, подняла ее и прочла:

«Un amant qui craint les voleurs

N'est point digne d'amour.

Ваш острый ум, сударыня, избавил от тяжелых преследований нас, пользующихся правом сильного для присвоения себе сокровищ, отнимая их из рук низких и трусливых душ, способных только на мотовство. В знак искреннейшей нашей благодарности, просим мы вас принять этот убор. Это — драгоценнейшая из всех вещей, какие нам удалось добыть в течение долгого времени, хотя вы, милостивая сударыня, заслуживали бы украшения лучшие, чем эти. Просим вас и впредь не лишать нас вашего расположения и хранить о нас добрую память.

Невидимые».

— Возможно ли! — воскликнула Скюдери, придя в себя. — Возможно ли, чтобы до таких пределов могла дойти дерзость и наглость!

Между тем солнце, проглянув в эту минуту сквозь красные шелковые оконные занавески, осветило разложенные на столе бриллианты пурпурным отблеском. Скюдери, увидя это, закрыла в ужасе лицо и немедленно приказала Мартиньер спрятать украшения, на которых, казалось ей, видит она кровь убитых жертв. Мартиньер, укладывая вещи обратно в ящичек, заметила, что, по ее мнению, следовало бы представить вещи в полицию, рассказав вместе с тем и о таинственном появлении молодого человека в доме и вообще о всей загадочной обстановке, при которой бриллианты были вручены.

Некоторое время Скюдери медленно, в раздумьи прохаживалась по комнате, теряясь в предположениях, что следовало делать. Наконец, приказала она Батисту приготовить портшез, а Мартиньер помочь ей одеться, объявив, что немедленно отправляется к маркизе де Ментенон.

Скюдери знала, что в этот час застанет она маркизу наверняка одну в своих комнатах. Садясь в портшез, взяла она с собой и ящичек с убором.

Можно себе представить удивление Ментенон, когда вместо спокойного, полного достоинства и доброжелательства лицо, какое она всегда привыкла встречать у Скюдери, как это и соответствовало ее летам, увидела она на этот раз бедную старую женщину бледной, расстроенной, приближавшейся к ней неверными, дрожащими шагами. «Что случилось, во имя самого Господа?» — воскликнула Ментенон, поспешив навстречу почтенной особе, огорченной до того, что с трудом смогла она дойти до середины комнаты и опуститься в подвинутое маркизой кресло. Придя, наконец, в себя, прерывистым голосом рассказала она Ментенон недостойную шутку, сыгранную с ней благодаря тем немногим словам, которые сказала она в насмешку над трусливыми любовниками. Ментенон, выслушав все, прежде всего постаралась успокоить бедную Скюдери, уверив ее, что она уж слишком близко к сердцу принимает это приключение, что никогда злая насмешка не может оскорбить или запятнать благочестивую душу и, наконец, в заключение попросила показать ей бриллианты.

Скюдери подала ей открытый ящичек. Крик изумления невольно вырвался из груди маркизы, едва она увидела действительно поразительное богатство убора. Взяв ожерелье и браслеты, подошла она с ними к окну, заставила играть камни на солнце, переворачивала их во все стороны, рассматривала тончайшие золотые скрепления цепочек и не могла налюбоваться поразительной чистотой и тонкостью искусной работы. Кончив этот осмотр, Ментенон обратилась к Скюдери и сказала решительно:

— Убор этот, уверена я твердо, мог сделать только Рене Кардильяк.

Рене Кардильяк был тогда искуснейшим парижским ювелиром и в то же время одной из оригинальнейших личностей в целом городе. Маленького роста, широкоплечий, крепко и мускулисто сложенный, Кардильяк, хотя имел уже около пятидесяти лет, сохранил при этом всю силу и подвижность юноши. О силе этой свидетельствовали и его жесткие, рыжие волосы, без малейшей седины и вообще все коренастое сложение. Не будь Кардильяк известен во всем Париже за честнейшего, бескорыстнейшего, с открытой душой и всегда готового помочь человека, то вся его фигура и в особенности взгляд зеленых, всегда глядевших исподлобья глаз, наверно, навлекли бы на него подозрение в злобе и коварстве. Как уже сказано, Кардильяк был искуснейшим ювелиром не только в Париже, но и вообще одним из самых замечательных представителей этого ремесла в свое время. Глубокий знаток достоинства и свойств драгоценных камней, умел он шлифовать их и группировать с таким неподражаемым искусством, что часто убор, ничем прежде не замечательный, пройдя через руки Кардильяка, выходил из его мастерской решительно неузнаваемым по приобретенным блеску и красоте. Каждый заказ принимал он с горячей страстью истинного художника и всегда брал за свою работу крайне умеренную, сравнительно с ее достоинством, цену. Взяв заказ, Кардильяк уже не знал покоя ни днем, ни ночью. Без устали стучал он своим молотком, и часто случалось, что, окончив уже почти работу, вдруг находил, что какое-нибудь ничтожное украшение не соответствовало всей форме или что какой-нибудь бриллиант не так вправлен; этого было для него достаточно, чтобы бросить все в плавильный тигель и начать работу снова. Таким образом всякая вещь выходила из его рук чудом совершенства, невольно изумлявшим знатоков. Но была и неприятная сторона для тех, кто имел дело с Кардильяком. Заказчику стоило неимоверного труда выручить от него заказанную и готовую уже вещь. По целым неделям и месяцам оттягивал он под разными предлогами ее выдачу, обманывая всевозможными способами заказчиков. И даже когда, принужденный к тому почти силой, выдавал он сделанный убор владельцу, то делал это с таким отчаянием и даже затаенной яростью, что стоило взглянуть на его лицо, чтобы убедиться, какого горя стоило ему расстаться со своим произведением. Когда же ему приходилось отдавать какое-нибудь особенно богатое украшение, стоившее многих тысяч как по достоинству камней, так и по тонкости золотой работы, то он делался похож на помешанного: бранился, выходил из себя, проклинал заказчиков и свои труды. Но ежели случалось наоборот, что кто-нибудь приносил ему новую работу со словами:

— Любезный Кардильяк! Сделайте-ка хорошенькое ожерелье для моей невесты или браслеты для моей любезной, — и тому подобное, то Кардильяк мгновенно останавливался и, сверкнув маленькими глазами, говорил, потирая руки:

— А ну покажите, покажите, что у вас такое?

Когда же заказчик, вынув футляр, продолжал:

— Конечно, в этих камнях нет ничего особенного, но надеюсь, что под вашими руками… — то Кардильяк не давал ему даже закончить: быстро хватал бриллианты, действительно стоившие не очень дорого, встряхивал их перед светом и в восторге восклицал:

— Ого! Это, по-вашему, дрянь? Такие камни? Погодите, погодите! Вы увидите, что я из них сделаю. Если вы только не пожалеете лишней горсти луидоров, то я прибавлю к ним еще камешка два — и тогда убор ваш засверкает не хуже солнца!

— Извольте, извольте, господин Рене, — говорил заказчик, — я заплачу сколько вам будет угодно!

Тогда Кардильяк, не обращая внимания на то, был ли заказчик простого звания или важный придворный, бросался к нему на шею, целовал, называя себя счастливейшим в мире человеком, и обещал непременно кончить всю работу за восемь дней. Затем бежал он, сломя голову, домой, запирался в мастерской, начинал стучать и работать, и через восемь дней образцовое произведение было действительно готово. Но едва заказчик являлся получить свою вещь и заплатить условленную, умеренную плату, Кардильяк делался груб, дерзок и объявлял решительно, что не может отдать свою работу в этот день.

— Но подумайте сами, Кардильяк, — говорил изумленный заказчик, — ведь завтра день моей свадьбы.

— Какое мне дело до вашей свадьбы! — запальчиво возражал Кардильяк. — Приходите через две недели.

— Убор готов, вот деньги, и я его беру, — говорил заказчик.

— А я, — отвечал Кардильяк, — говорю вам, что должен кое-что в нем переделать и сегодня вам его не отдам!

— Так знайте же, что если вы не соглашаетесь отдать убор, за который я готов заплатить вам вдвое, то через четверть часа я возвращусь со стражниками Аржансона.

— Ну берите! И пусть сам сатана вцепится в вас своими калеными когтями, да вдобавок привесит к убору гирю в три центнера, чтобы она задавила вашу невесту!

И с этими словами Кардильяк, сунув убор в карман жениху, так бесцеремонно выталкивал его из дверей, что тот иной раз пересчитывал собственными боками ступеньки лестницы, а Кардильяк со злобным смехом смотрел в окно, как несчастный, зажав лицо платком, старался унять кровь из разбитого носа. И никому совершенно не было понятно, почему Кардильяк, взяв с восторгом работу, потом вдруг со слезами, на коленях заклинал всеми святыми заказчика уступить вещь ему. Многие знатные особы добивались и сулили огромные деньги, чтобы только добыть какую-нибудь вещицу работы Кардильяка, но напрасно. А делать же что-нибудь для самого короля Кардильяк отказался решительно и на коленях умолял не принуждать его к этому. Точно также отклонял он постоянно заказы Ментенон и не согласился даже изготовить для нее маленький перстень, украшенный эмблемами искусства, который та хотела подарить Расину.

— Я держу пари, — сказала Ментенон, — что Кардильяк откажется ко мне прийти даже в том случае, если я пошлю за ним только для того, чтобы узнать, кому он делал эти уборы. Он непременно подумает, что я хочу что-нибудь ему заказать, а он не соглашается сделать для меня ни безделицы. Впрочем, я слышала, будто нынче он несколько смягчился, работает прилежнее и даже тотчас отдает вещь заказчикам, хотя все-таки не без кислой физиономии.

Скюдери, рассчитывавшая при свидании с Кардильяком узнать, кому принадлежали вещи, чтобы возвратить их владельцу, уверяла, что чудак, вероятно, не откажется прийти, если ему дадут слово, что здесь и речи не будет о каком-нибудь заказе, а просто попросят его сказать свое мнение о неких драгоценностях. Ментенон согласилась и приказала немедленно послать за Кардильяком, явившимся очень скоро, так что можно было подумать, не ожидал ли он этого приглашения сам.

Увидя Скюдери, Кардильяк остановился, точно пораженный чем-то неожиданным, и в смущении своем растерялся до того, что обратился с почтительным поклоном к ней прежде, чем к маркизе. Ментенон, указывая на украшения, сверкавшие на темном, покрытом зеленым сукном столе, тотчас же спросила, не его ли это работа? Кардильяк, бросив беглый взгляд на бриллианты, быстро их схватил и, спрятав обратно в ящичек, оттолкнул его от себя каким-то судорожным движением.

— Вероятно, госпожа маркиза, — заговорил он с неприятной улыбкой на красном лице, — очень плохо знакома с работой Рене Кардильяка, если могла хотя бы одну минуту подумать, что найдется другой ювелир в целом свете, который в состоянии сделать такой убор. Конечно, это моя работа.

— Если так, — продолжала Ментенон, — то скажите, для кого вы его делали?

— Для себя! — отвечал Кардильяк и затем, видя изумленное недоверие Ментенон и испуганное ожидание Скюдери, выразившееся на их лицах при этом ответе, продолжал:

— Вы можете, госпожа маркиза, находить это очень странным, но тем не менее я сказал вам совершенную правду. Я просто из любви к искусству обработал свои лучшие камни и работал при этом искуснее, чем когда бы то ни было. Но несколько дней тому назад украшения исчезли из моей мастерской непонятным для меня образом!

— Слава Богу! — воскликнула Скюдери и в восторге быстро вскочила, как молодая девушка, с кресла, на котором сидела, затем подбежала к Кардильяку и, положив свои руки на его плечи, сказала:

— Получите же обратно, господин Кардильяк, вашу собственность, украденную у вас бессовестными негодяями!

После этого подробно описала она ему, каким образом убор достался в ее руки. Кардильяк слушал ее молча, с опущенными глазами и только изредка прерывал рассказ невнятными восклицаниями: «Гм!.. Вот как!.. Ого!» — и при этом он беспрерывно то складывал руки на груди, то поглаживал подбородок, словно чувствуя себя крайне неловко.

Когда же Скюдери кончила, он долгое время стоял, точно под впечатлением какой-то борьбы и сомнения не зная как поступить; потирал себе лоб, вздыхал, тер глаза пальцами, как будто стараясь удержать готовые брызнуть слезы, наконец, схватил решительно ящичек, подаваемый ему Скюдери, медленно опустился перед ней на одно колено и сказал:

— Вам, высокоуважаемая сударыня, присудила владеть этой драгоценностью сама судьба. Не знаю почему, но только я постоянно думал о вас, когда занимался этой работой, и чувствовал, что работаю для вас! Не откажите же принять от меня и носить это украшение — лучшее из всего, что я до сих пор сделал!

— Полноте! Полноте, господин Рене, — полушутливо возразила Скюдери, — мне ли в мои годы думать об украшении себя такими драгоценностями? И кроме того, с чего это вы решили сделать мне такой дорогой подарок? Вот если бы я была красавицей и богата, как маркиза де Фонтанж, то, конечно, не выпустила бы этого убора из рук. А теперь! Руки мои исхудали, шея всегда закрыта, так зачем же мне все это суетное великолепие?

Но Кардильяк, поднявшись с колен и бешено сверкая глазами, продолжал, по-прежнему подавая ящичек Скюдери:

— Возьмите! Возьмите хоть из сожаления! Вы не можете себе представить, как глубоко чту я вашу добродетель и ваши заслуги! Возьмите же этот подарок в знак моего желания выразить вам те чувства, которые я к вам питаю!

Так как Скюдери все еще колебалась, то Ментенон, взяв ящичек из рук Кардильяка и обращаясь к ней, сказала:

— Что это вы все говорите о ваших годах? Какое нам с вами до них дело? Вы, точно молоденькая девушка, конфузитесь протянуть руку, чтобы взять то, что вам в самом деле нравится. Полноте! Отчего же вам и не принять от честного Рене подарка, который он дает вам по доброй воле, тогда как многие другие рады бы заплатить за него и деньгами, и просьбами, и мольбами!

Пока Ментенон, говоря так, почти насильно заставила Скюдери взять ящичек, Кардильяк вел себя совершенно как сумасшедший. Он то бросался перед Скюдери на колени, целовал ее платье, руки, стонал, вздыхал, плакал, вскакивал, то опять начинал бегать по комнате, и, наконец, задевая за стулья и столы, так что стоявшие на них фарфоровые и другие дорогие вещи задрожали, бросился вон из комнаты. Испуганная Скюдери невольно воскликнула: «Господи Боже! Скажите, что с ним сделалось?» На что Ментенон, лукаво улыбнувшись, что совершенно противоречило ее строгому характеру, отвечала:

— Разве вы не видите, что Кардильяк в вас влюблен и по заведенному порядку повел атаку на ваше сердце дорогими подарками?

Затем, продолжая шутку в том же тоне далее, стала она с комическим видом уговаривать Скюдери не быть слишком жестокой к несчастному воздыхателю. Скюдери, подстрекаемая сама этим шутливым тоном, начала отвечать множеством остроумных ответов: говорила, что если дело действительно зашло так далеко, то, пожалуй, она сама чувствует, что вынуждена будет объявить себя побежденной, показав таким образом свету невиданный пример семидесятитрехлетней невесты с незапятнанной репутацией. Ментенон бралась приготовить сама свадебный венок и обещала выучить новобрачную, как вести дом и все хозяйство, чего такое молодое и неопытное существо, конечно, не сумело бы сделать.

Когда Скюдери, наконец, встала, чтобы откланяться, прежний ее страх, несмотря на последние минуты веселости, возвратился снова, едва пришлось ей волей-неволей взять драгоценный ящичек.

— Дорогая маркиза! — сказала она. — Вы, конечно, хорошо понимаете, что я никогда не вздумаю воспользоваться сама этими драгоценностями! Что там ни говорите, все-таки уборы побывали в руках злодеев, предавших свои души вечной погибели. Мне страшно подумать о крови, которая, чудится мне, каплет с этих бриллиантов, а, кроме того, само поведение Кардильяка кажется мне в высшей степени странным и невольно наводящим ужас. Не скрою от вас, что внутренний, тайный голос постоянно шепчет мне, будто во всем этом непременно должна заключаться какая-то ужасная тайна, хотя, с другой стороны, я никак не могу себе представить, в чем эта тайна может состоять, особенно если предположить, что тут замешан такой честный и достойный человек, как Кардильяк, который не может быть в связи с чем-нибудь дурным. Во любом случае верно то, что я никогда не решусь надеть эти бриллианты.

Ментенон полагала, что Скюдери уже слишком преувеличивает значение всего дела, но на просьбу последней, сказать по совести, чтобы сделала бы она сама на месте Скюдери, маркиза ответила, что бросила бы скорее весь убор в Сену, чем позволила себе когда-нибудь его надеть.

На другой день Скюдери описала в очень милых стихах приключение свое с Кардильяком и вечером прочла их в комнатах Ментенон королю. Особе Кардильяка немало досталось в этих стихах при описании его шуточного сватовства к семидесятитрехлетней деве с незапамятной древностью рода, и вообще все произведение было проникнуто самым милым комизмом без малейшей примеси неприятного оттенка всей истории. Король от души смеялся, слушая чтение, и поклялся, что сам Буало должен уступить пальму первенства Скюдери, потому что во всю жизнь не написал ничего забавнее и остроумнее.

Через несколько месяцев случилось однажды Скюдери проезжать через Новый мост в карете со стеклами, принадлежавшей герцогине Монтансье. Кареты со стеклами были тогда только что изобретенной новинкой, и потому толпы зевак обыкновенно останавливались на улице поглазеть при всяком проезде подобного экипажа. Так и в этот раз густая толпа народа окружила на Новом мосту карету герцогини Монтансье, так что лошади почти не могли двигаться. Вдруг громкие крики и брань долетели до ушей Скюдери, и вслед за тем увидела она, что какой-то человек, расталкивая направо и налево людей кулаками, старался всеми силами пробиться к карете. Когда он подошел ближе, оказалось, что это был совсем еще молодой человек, с бледным как смерть лицом и пронзительным, отчаянным взглядом. Добравшись с трудом до кареты, внезапно вскочил он на подножку и, прежде чем Скюдери успела ахнуть, бросил ей на колени небольшую сложенную записку, а сам, мгновенно соскочив на землю, кинулся опять в толпу, в которой и исчез, пробивая себе дорогу по-прежнему локтями и кулаками. Мартиньер, сидевшая в карете со своей госпожой, едва увидела молодого человека, испустила крик ужаса и без чувств упала на подушки. Скюдери стала дергать шнурок, приказывая кучеру остановиться, но тот, напротив, почему-то еще сильнее ударил лошадей, так что они, рванувшись с пеной на удилах, в одно мгновение с громом и шумом пронесли карету по всему Новому мосту. Скюдери вылила чуть не всю свою скляночку спирта на лежавшую в обмороке Мартиньер, и когда та очнулась, вся бледная, с выражением прежнего ужаса на лице, то первыми словами, которые она произнесла, судорожно прижимаясь к своей госпоже, были:

— Ради небесной Владычицы, чего хотел этот ужасный человек? Ведь это был он! Он самый, который принес тогда ночью ящичек!

Скюдери старалась всеми силами успокоить бедную Мартиньер, уверяя, что ничего дурного не случилось и что, вероятно, узнают они все из брошенной в карету записки. С этими словами развернула она бумажку и прочла:

«Неумолимая судьба угрожает мне погибелью, которую вы одна можете отклонить. Умоляю вас, как только может умолять свою мать преданный, нежно любящий сын, возвратите Кардильяку ожерелье и браслеты под предлогом переделки, починки или чего хотите. От этого зависят ваше благосостояние и сама жизнь. Если вы не сделаете этого до послезавтра, то я проникну в ваш дом и убью себя на ваших глазах!»

— Ну, — сказала Скюдери, кончив чтение, — теперь ясно, что если этот загадочный человек действительно принадлежит к шайке злодеев и убийц, то против меня, по крайней мере, он не имеет никакого дурного умысла. Если бы ему удалось поговорить со мною в ту ночь, то кто знает, какие неожиданные обстоятельства могло бы это открыть и предупредить, тогда как теперь должна я напрасно теряться в догадках, что все это значит. Но что бы там ни было, я, безусловно, прислушаюсь к совету и рада буду сама отделаться от этого убора, который постоянно кажется мне чем-то вроде талисмана, непременно приносящего несчастье. Кардильяк же, получив его обратно, по своему старому обычаю, не так легко выпустит его из рук.

На следующий же день хотела Скюдери отправиться с бриллиантами к мастеру. Но как назло с самого утра была она осаждена самыми блестящими умами всего Парижа, явившимися кто со стихами, кто с трагедией, а кто с интересным анекдотом. Едва успел кончить чтение трагедии Лашапель, глубоко уверенный, что ничего подобного не написал бы даже Расин, как Расин сам внезапно явился в двери и уничтожил чтение своего соперника патетическим монологом какого-то короля. А там и Буало осветил черный трагический небосклон фейерверком своего остроумия, осмеивая то того, то другого, доказывая таким образом, что весело и умно болтать можно не об одной только вновь построенной архитектором Перро колоннаде Лувра.

После полудня Скюдери должна была ехать к герцогине Монтансье, и, таким образом, посещение Кардильяка было отложено до следующего утра.

Страшное беспокойство тяготило во все это время ее душу. Образ молодого человека постоянно рисовался перед ее глазами, и точно какое-то смутное воспоминание шептало ей, что она уже видела раньше эти черты. Ночью, посреди дремоты, вдруг с испугом просыпалась она под гнетом неотвязной мысли, упрекавшей ее совесть в том, что она поступила легкомысленно, отказав протянуть руку помощи несчастному, готовому погибнуть и взывавшему к ней о спасении, и все казалось ей, что сама судьба назначила ее предупредить и открыть ужасное преступление. Едва занялось утро, она быстро встала, оделась и, захватив с собой ящичек, немедленно отправилась к Кардильяку.

Приехав на улицу Никез, где жил Кардильяк, увидела Скюдери несущиеся к дому ювелира со всех сторон толпы народа. Слышались крики, вопли, шум. Полиция с трудом сдерживала любопытных, старавшихся проникнуть внутрь дома. Из волнующейся толпы доносились угрожающие восклицания: «Смерть!.. Смерть убийце!.. На куски его!». Наконец, показался Дегре с большим отрядом стражи, перед которыми толпа немедленно открыла проход. Двери дома отворились, и из них стражники почти вынесли на руках бледного молодого человека в цепях, встреченного бушующей толпой взрывом самых грозных проклятий и ругательств. В ту же минуту чей-то отчаянный, пронзительный крик долетел до слуха перепуганной и пораженной каким-то нехорошим предчувствием Скюдери. «Вперед! Скорее вперед!» — крикнула она вне себя кучеру, который ловким оборотом сумел наконец проехать, никого не задев, сквозь несметную толпу и остановиться вплотную подле дверей дома Кардильяка.

Выглянув в окно, увидела Скюдери Дегре и перед ним на коленях молоденькую, красивую девушку, с рассыпавшимися по плечам волосами, полуодетую, с выражением отчаяния на лице. Обнимая его колени, кричала она голосом, от которого разрывалось сердце: «Он невиновен! Невиновен!». Напрасно старался Дегре со своими людьми оттолкнуть ее прочь и поднять с земли. Наконец высокий, грубый стражник, схватив несчастную неуклюжей рукой, оторвал ее от Дегре и с такой силой толкнул в сторону, что она без чувств упала на каменную мостовую. Тут Скюдери не могла уже более выдержать.

— Ради самого Господа, что случилось? — воскликнула она и, отворив сильным движением руки дверцу, вышла из кареты.

Толпа с уважением очистила ей дорогу, между тем как две каких-то сострадательных женщины, подняв несчастную девушку, усадили ее на ступеньки крыльца и, стараясь привести в чувство, растирали ей лоб и виски. Скюдери, приблизясь к Дегре, с горячностью повторила свой вопрос.

— Ужасное происшествие! — ответил Дегре. — Сегодня рано утром Кардильяк найден убитым ударом кинжала. Убийца его собственный подмастерье Оливье Брюссон, и мы сейчас ведем его в тюрьму.

— А девушка! Кто она? — с живостью спросила Скюдери.

— Это Мадлон, дочь Кардильяка, — отвечал Дегре. — Злодей был ее любовником. Вон она плачет и воет, уверяя всеми святыми, что Оливье невиновен, но сама наверняка знает что-нибудь по этому делу, и сейчас я ее тоже отправлю в Консьержери.

Сказав это, Дегре бросил на бедное дитя такой злобный, свирепый взгляд, что Скюдери невольно вздрогнула. Между тем несчастная девушка пришла немного в себя и испустила слабый вздох, но все еще не была в состоянии двигаться и лежала без движения на крыльце, так что окружавшие ее не знали, следовало ли ее взять и внести в дом или оставить тут, пока она не опомнится. Глубоко тронутая страданием девушки и взволнованная грубостью Дегре и его помощников, Скюдери не могла сдержать невольных слез. Вдруг глухой шум послышался на лестнице, и вслед затем вынесли из дверей тело Кардильяка.

— Я беру девушку к себе, — решительно сказала Скюдери, — а вы, Дегре, можете позаботиться об остальном.

Тихий ропот одобрения послышался в толпе. Женщины подняли бедную девушку; сотни рук с готовностью бросились им помочь, и таким образом высоко поднятая в воздух, она была бережно перенесена в карету среди благословений, расточаемых всей толпой доброй заступнице, успевшей своим вмешательством спасти невинность от рук кровожадного правосудия.

Усилия Серона, лучшего из тогдашних парижских врачей, смогли привести в себя Мадлон, долгое время остававшуюся в совершенно бесчувственном состоянии. Скюдери довершила старания врача, ласково уговаривая девушку не отчаиваться, пока, наконец, ободренная этими кроткими попечениями, она не разрыдалась, облегчив тем самым стесненное дыхание. Получив возможность говорить, Мадлон рассказала, не переставая плакать, своей благодетельнице всю ужасную историю этого дела.

Около полуночи, по словам Мадлон, была она разбужена легким стуком в дверь и услышала затем голос Оливье, умолявшего ее встать, потому что отец ее — при смерти. В страхе выскочила она из постели и открыла дверь. Оливье, бледный, растерянный, с каплями холодного пота на лбу, со свечой в руке, привел ее, шатаясь, в мастерскую, где увидела она своего отца, простертого на постели, лежавшего в последней предсмертной агонии. С воплем отчаяния бросившись к нему, увидела Мадлон, что рубашка Кардильяка была вся окровавлена. Оливье затем отвел ее от умиравшего и, открыв рубашку, стал обмывать зиявшую на левой стороне груди рану, прикладывая к ней смягчающую мазь. Скоро раненый открыл глаза, перестал хрипеть и, взглянув с одушевлением на Мадлон и Оливье, взял их руки и соединил вместе. Оба упали на колени перед постелью умирающего, который между тем снова заметался с громким стоном и затем, подняв с усилием глаза к небу и глубоко вздохнув, скончался. Оба громко зарыдали. Оливье же ей рассказал, что, отправясь по приказанию Кардильяка с ним ночью по какому-то делу, подверглись они нападению разбойников и Кардильяк был смертельно ранен на его глазах, после чего он, с трудом взвалив тяжелое тело на плечи, принес его домой. С наступлением утра прочие жильцы дома, встревоженные слышимыми ими ночью стонами и плачем, поспешили в комнату Кардильяка и нашли обоих молодых людей, безутешно рыдавших на коленях перед его телом. Весть об убийстве распространилась; явилась полиция и, заподозрив в совершении преступления Оливье, повела его в тюрьму. Мадлон с плачем и отчаянием клялась в его невиновности; приводила примеры его добродетели и любви к убитому, которого он всегда почитал и уважал, как родного отца; рассказывала, как любил молодого человека сам Кардильяк, как готов был отдать ее за него замуж, несмотря на его бедность, руководясь в этом случае исключительно верой в его доброе сердце и трудолюбие. Все это передала Мадлон Скюдери с самой искренней печатью правды и уверенности и кончила словами, что если бы она собственными глазами видела, как Оливье проткнул кинжалом грудь ее отца, то и тут усомнилась бы в его виновности, подумав скорее, что это был принявший его образ дьявол, чем решилась обвинить доброго, честного Оливье в таком ужасном преступлении.

Скюдери, глубоко растроганная несчастьем Мадлон и склонная сама считать Оливье невинным, немедленно стала собирать справки, которые могли бы подтвердить ее рассказ, причем оказалось, что та часть рассказа Мадлон, в которой она говорила о дружеских, близких отношениях Оливье с Кардильяком, подтверждалась вполне. Прислуга, соседи — все единодушно подтвердили, что Оливье был всегда образцом честного, прилежного ученика; никто не мог сказать против него дурного слова, но едва речь заходила о том, кто же совершил злодеяние, все в сомнении качали головами и признавались, что во всем этом кроется какая-то страшная, непроницаемая тайна.

Оливье, приведенный на допрос в chambre ardente, твердо и прямо отрицал, как узнала Скюдери, возводимое на него обвинение, утверждая, что Кардильяк подвергся нападению на его глазах на улице и что он принес его еще живым домой, где он вскоре и умер. Таким образом, и это показание было совершенно согласно с рассказом Мадлон.

Скюдери беспрестанно заставляла Мадлон повторять для себя малейшие, какие только она могла припомнить подробности несчастного случая. Так выспрашивала она, не произошло ли в последнее время между Оливье и Кардильяком какой-нибудь ссоры, не был ли Оливье вспыльчивого характера, который иногда выводит из себя даже искренних и добрых людей, толкая их невольно на совершение тяжелых преступлений? Но чем живее описывала в ответ на это Мадлон постоянные мир и согласие, в которых жили они все трое, тем бледнее становилась в душе Скюдери тень подозрения на обвиняемого в подлежащем смертной казни преступлении Оливье. Допуская даже мысль, что, несмотря на все ею слышанное, убийцей Кардильяка был все-таки Оливье, Скюдери не могла отыскать ни одного предлога, побудившего его на совершение этого преступления, которое вместо всяких выгод расстроило бы, наоборот, его собственное счастье. И действительно: несмотря на то, что он был беден, хотя и трудолюбив, ему удалось приобрести расположение богатого хозяина, дочь которого он любил. Хозяин благосклонно относился к этой любви и счастье и довольство ожидали Оливье впереди! Если предположить даже, что увлеченный порывом гнева подмастерье точно убил своего благодетеля и будущего тестя, то какие же дьявольские должен он был иметь сердце и терпение, чтоб так упорно потом запираться во всем! Убежденная этими доводами окончательно в невинности Оливье, Скюдери дала себе слово спасти бедного юношу во что бы то ни стало.

Придумывая, как это сделать, пришла она к заключению, что прежде чем обратиться с просьбой о милосердии непосредственно к королю, следовало бы сначала поговорить с Ла-Рени и сообщить ему все обстоятельства, говорившие в пользу невиновности Оливье; этим, надеялась она, можно будет расположить его в пользу подсудимого, а затем подействовать через него и на судей.

Ла-Рени принял Скюдери с глубочайшим уважением, на что, впрочем, она, будучи высоко почитаема самим королем, имела полное право рассчитывать. Спокойно выслушал он все, что думала она о преступлении и характере обвиненного в нем Оливье, причем чуть заметная насмешливая улыбка была единственным вызванным в нем знаком внимания к патетическим словам Скюдери, которая красноречиво, со слезами на глазах распространялась по поводу того, что всякий судья должен быть не врагом обвиняемого, а, напротив, обращать внимание и на благоприятные для него стороны дела. Когда наконец Скюдери кончила, вытирая слезы, Ла-Рени повел свою речь так:

— Я прекрасно понимаю, — говорил он, — что ваше, милостивая сударыня, доброе сердце, тронутое слезами молоденькой, любящей девочки, верит всему, что она говорит и что вы даже не в состоянии вообразить себе возможности совершения подобного преступления. Но совершенно иначе должен рассуждать судья, привыкший срывать маску с гнуснейших притворств. Я не имею права открывать кому бы то ни было хода уголовных процессов. В этом деле исполняю я только свою обязанность и очень мало забочусь о том, что скажет о моих действиях свет. Chambre ardente не знает иных кар, кроме огня и крови, и злодеи должны трепетать перед ее приговорами, но перед вами, сударыня, я не желаю прослыть извергом и чудовищем, а потому объясню вам в коротких словах неоспоримость преступления злодея, который, благодарение небу, не избегнет заслуженного наказания. Ваш проницательный ум, уверен я, поймет тогда сам неуместность вашего заступничества, которое делает честь вашему доброму сердцу, но мной принято в соображение быть не может. Итак, я начинаю: утром того несчастного дня Кардильяк был найден мертвым, убитый ударом кинжала. Никого при этом с ним не было, кроме его подмастерья Оливье и дочери. При обыске в комнате Оливье найден между прочими вещами кинжал, покрытый свежей кровью и приходившийся как раз по мере раны убитого. Оливье уверяет, что Кардильяк был убит ночью на его глазах при попытке ограбления. Это не доказывается ничем. Напротив, естественно рождается вопрос, если Оливье был с ним, то почему же он его не защищал? Почему не задержал убийцу? Почему не кричал о помощи? Он объясняет, что Кардильяк шел перед ним в пятнадцати или двадцати шагах. «Почему так далеко?» — «Так хотел Кардильяк», — уверяет подсудимый. — «А что делал Кардильяк так поздно на улице?» Этого подсудимый не знает. «Но ведь прежде Кардильяк никогда на выходил позже девяти часов?» Вопрос этот приводит Оливье в видимое смущение; он начинает плакать, запинаться, снова принимается уверять, что в эту ночь Кардильяк в самом деле вышел и был убит. Но тут, заметьте это хорошенько, является новая улика: доказано положительно, что Кардильяк не думал выходить этой ночью из дома, и потому показания Оливье становятся очевидной ложью. Наружная дверь запиралась тяжелым замком, который, когда дверь отворяют или запирают, производил сильный шум, да и сама дверь поворачивалась на тяжелых петлях с таким скрипом, что, как доказал произведенный опыт, скрип этот был слышен в верхнем этаже дома. В нижнем этаже, как раз возле двери, живет старый Клод Патрю со своей экономкой, очень еще живой, веселой женщиной, несмотря на то, что ей почти восемьдесят лет. И он, и она слышали, как Кардильяк в этот вечер как обычно поднялся наверх ровно в девять часов, запер с обыкновенным шумом дверь, заложив ее засовом, потом спустился вновь, громко прочел свою вечернюю молитву и затем, насколько можно было судить по стуку дверей, прошел в свою спальню. Клод Патрю, подобно всем старым людям, страдает бессонницей и не мог сомкнуть в эту ночь глаз. Экономка показывает, что около половины десятого вышла она из кухни, зажгла свечу, села к столу с господином Клодом и стала читать старую хронику, между тем как старик то садился в свое кресло, то опять вставал и прохаживался по комнате, думая утомить себя и нагнать таким образом сон. По словам обоих, в доме царствовала невозмутимая ничем тишина до полуночи. Но тут вдруг послышались торопливые шаги, сначала на лестнице, а потом и в верхней комнате. Затем что-то тяжелое и мягкое вдруг глухо упало на пол, и вместе с тем послышался продолжительный жалобный стон. Страх и подозрение, что совершилось какое-нибудь злодейство, мигом запало в душу обоих. Наступившее утро доказало, что подозрение это было не напрасно.

— Но, однако, — возразила Скюдери, — скажите мне, ради всех святых, неужели после всего, что вам рассказала я, находите вы хотя бы малейший предлог, который мог бы побудить Оливье совершить это преступление?

— Ба! — ответил Ла-Рени. — Кардильяк, во-первых, был богат; его камни славились своей ценностью.

— Но ведь все это, — перебила Скюдери, — в любом случае досталось бы его дочери, а Оливье, вы знаете сами, должен был на ней жениться.

— Что ж за беда! — отвечал Ла-Рени. — Очень вероятно, что Оливье должен был с кем-нибудь поделиться добычей, а может быть даже и совершил убийство в сообщничестве с другими.

— Делиться!.. В сообщничестве с другими! — в ужасе воскликнула Скюдери.

— Знаете ли вы, — продолжал Ла-Рени, — что Оливье был бы уже давно казнен на Гревской площади, если бы мы не подозревали, что существует связь между его преступлением и теми злодействами, которые наводят в последнее время такой ужас на весь Париж? Оливье, по всему следует думать, принадлежит к той проклятой шайке грабителей, которым, несмотря на все наши труды и бдительность, удавалось до сих пор ловко нас дурачить, оставаясь при этом безнаказанными в насмешку над самим правосудием! Но через Оливье узнаем мы все! Рана Кардильяка совершенно такая же, какие оказывались у всех убитых и ограбленных, где бы ни случалось нападение — на улице или в доме. Но что всего более говорит в пользу моих предположений, так это то, что со времени ареста Оливье Брюссона убийства и грабежи совершенно прекратились, и теперь парижские улицы безопасны ночью точно также, как светлым днем. Достаточное доказательство, что Оливье, без сомнения, стоял во главе всей шайки. Он, правда, пока еще в этом запирается, но есть средства заставить его заговорить и против его собственного желания.

— А Мадлон! — воскликнула Скюдери. — Что будет с этой несчастной, невинной девочкой?

— Что до Мадлон, — ответил Ла-Рени, язвительно усмехнувшись, — то, признаюсь, я сильно подозреваю ее в сообщничестве с Оливье. Припомните, как она у тела убитого отца плакала только об арестованном любовнике!

— Что вы говорите! — воскликнула Скюдери. — Убить отца! Подозревать в этом такого ребенка!

— Вспомните Бренвилье! — холодно возразил Ла-Рени. — Во всяком случае, я должен вперед просить у вас прощение, если по дальнейшему ходу дела буду поставлен в необходимость взять эту девушку у вас в доме и отослать в Консьержери.

Скюдери была совершенно вне себя от этого ужасного подозрения. Ей казалось, что в сердце этого страшного человека не существует веры в привязанность и добродетель и что во всем видит он одни достойные свирепой казни преступления.

— Будьте хоть немного человечнее! — вот все, что могла она с трудом проговорить, вставая и покидая Ла-Рени.

Спускаясь по лестнице, по которой Ла-Рени почтительно и церемонно ее проводил, Скюдери вдруг остановилась под впечатлением внезапно сверкнувшей в ее уме мысли: а что если бы позволили ей видеть несчастного Оливье Брюссона? Не раздумывая долго, немедленно обратилась она с этой просьбой к президенту. Ла-Рени, со своей обычной, неприятной улыбкой, отвечал, пожав плечами:

— Вы хотите, не доверяя тому, что мы видели собственными глазами, и следуя внушению вашего внутреннего голоса, убедиться сами в виновности или невиновности Оливье? Пусть будет по-вашему, и если вы только не боитесь очутиться в гнезде разбоев и преступлений, если вам не противно будет своими глазами увидеть их во всем многообразии, то через два часа ворота Консьержери будут перед вами открыты. К вам приведут этого Оливье, чья судьба так сильно вас занимает.

Скюдери действительно далеко не была убеждена словами Ла-Рени в виновности молодого человека. Как ни сильны были говорившие против него улики, не заставившие бы поколебаться ни одного судью в мире для вынесения строгого приговора, все-таки, с другой стороны, картина семейного счастья, которую так живо изобразила Мадлон, рассеивала в глазах Скюдери всякое подозрение, и скорее готова была она совершенно отказаться от разгадки этой непроницаемой тайны, чем допустить предположение, против которого возмущалось все ее существо.

Она хотела заставить Оливье рассказать все события той роковой ночи и постараться взвесить и обсудить все подробности, которые, может быть, ускользнули от внимания суда, будучи сочтены ими за слишком ничтожные.

Когда Скюдери приехала в Консьержери, ее встретили и провели в большую, светлую комнату. Через несколько минут послышался звон цепей, и вслед затем явился Оливье Брюссон. Скюдери, едва на него взглянув, испустила крик ужаса и лишилась чувств, когда же пришла она в себя, то Оливье уже не было в комнате. Быстро вскочив со стула, потребовала она тотчас карету, не желая оставаться ни минуты долее в этом вертепе злодеев и преступников. Довольно сказать для объяснения, что в Оливье узнала она сразу молодого человека, который бросил в ее карету записку на Новом мосту, а следовательно, принес и таинственный ящик с бриллиантами. Все сомнения уничтожались этим обстоятельством, и ужасные заключения Ла-Рени приобретали полную вероятность. Значит Оливье точно принадлежит к шайке злодеев, и конечно, никто кроме него не мог убить своего хозяина! Но Мадлон? Тут Скюдери, никогда еще не обманутая так жестоко в лучших своих чувствах и убедившаяся, что зло действительно существует на земле в таких ужасных формах, готова была усомниться во всяком добре и чуть сама не заподозрила Мадлон в совершении ужасного преступления. И так как человеческая натура чрезвычайно бывает склонна, вообразив что-нибудь, раскрасить этот самый воображаемый предмет самыми яркими, подходящими красками, то и Скюдери, припоминая разные подробности рассказов и поведения Мадлон, стала во всем находить пищу для своих подозрений. Так многое, что до сих пор считала она знаком невинности и чистоты, стало казаться ей более похожим на признаки лжи и коварства. Слезы и отчаяние несчастной девушки, при мысли об ужасной судьбе угрожавшей ее жениху, готова она была счесть страхом Мадлон за собственную участь, страхом погибнуть от руки палача. «Нет! — решила, наконец, Скюдери. — Надо прогнать эту змею, которую я отогрела на своей груди!». Выйдя с этой мыслью из кареты, вошла она в свою комнату, где первой увидела Мадлон, в отчаянии бросившуюся перед ней на колени.

Казалось, сам ангел не мог бы смотреть в глаза с большим чистосердечием. Со слезами горя ломала себе руки бедная дитя, умоляя о защите и помощи. Скюдери, с трудом овладев собой, осталась все же верна прежнему настроению и сказала спокойно и холодно:

— Да, да! Проси за убийцу, которого ожидает справедливое возмездие за его злодейства! Молись лучше о себе, чтобы кровавая кара не пала и на тебя.

— Боже! Значит все потеряно! — воскликнула раздирающим голосом Мадлон и без чувств упала на пол.

Скюдери поручила ее заботам Мартиньер, а сама удалилась в другую комнату. Разочарованная в своей вере в хорошее, Скюдери почти что стала гнушаться жизнью. Горько обвиняла она судьбу, давшую ей прожить так долго с полной верой в доброе и затем с такой злобной насмешкой разбившая под конец жизни все ее лучшие убеждения, показав всю ничтожность взглядов, лелеянных ею в течение стольких лет.

Когда Мартиньер уводила к себе в комнату Мадлон, Скюдери услыхала ее тихие жалобы: «Ах! И ее тоже обманули эти жестокие люди! Несчастный Оливье! Несчастная я!» Тон, которым произнесла Мадлон эти слова, был до того искренен, что добрая душа Скюдери мгновенно смягчилась, опять почти готовая поверить в невиновность Оливье и склониться к мысли, что во всем этом крылась страшная, необъяснимая тайна. Подавляемая наплывом этих противоречивых чувств, в отчаянии воскликнула она: «И для чего только злой рока захотел вмешать меня в эту историю, которая, чувствую, будет стоить мне жизни!»

В эту минуту в комнату вошел Батист, бледный, испуганный, и объявил, что Скюдери желает видеть Дегре. Надо сказать, что со времени ужасного процесса Ла-Вуазен появление Дегре в любом доме считалось всегда предвестником какого-либо тяжелого обвинения, а потому страх Батиста был вполне понятен. Скюдери, однако, оказалась храбрее и, с улыбкой обратясь к нему, спросила: «Чего же ты боишься? Разве имя Скюдери также найдено в списках Ла-Вуазен?»

— Ах! Как можете вы так шутить! — возразил, дрожа всем телом, Батист. — Ведь это Дегре! Страшный Дегре! И пришел он с очень таинственным видом, объявив, что должен вас видеть немедленно.

— Введи же этого страшного человека, — отвечала Скюдери, — я, по крайней мере, не боюсь его нисколько.

— Меня послал к вам президент Ла-Рени, сударыня, — сказал Дегре, входя в комнату. — Он поручил обратиться к вам с просьбой, исполнение которой никто не имеет право от вас требовать, но, зная вашу доброту и мужество, президент надеется, что вы не откажетесь способствовать раскрытию кровавого преступления, не дающего покоя chambre ardente, тем более, что вы сами принимаете живое участие в его виновнике. Оливье Брюссон стал решительно неузнаваем с тех пор, как вас увидел. Он был почти готов во всем сознаться, а теперь начал опять клясться и уверять, что совершенно невиновен в смерти Кардильяка, хотя и пойдет с охотой на заслуженную им казнь. Заметьте, что последние слова явно намекают на иные совершенные им кроме этого преступления, хотя объяснить все в подробности он решительно отказывается даже под угрозой пытки. На все убеждения отвечает он одним, а именно — обещанием признаться во всем вам! Вам исключительно! Потому нам остается одно: просить вас не отказаться выслушать признание Брюссона!

— Как! — воскликнула вне себя Скюдери. — Вы хотите сделать меня орудием уголовного правосудия! Хотите, чтобы я, обманув доверие несчастного, своим словом отправила его на казнь? Нет, Дегре! Даже если Оливье Брюссон убийца, никогда не соглашусь я так коварно его обмануть. Ничем не заставите вы меня выслушать его признание, которое в любом случае осталось бы схороненным навсегда в моем сердце!

— Может быть, сударыня, — возразил Дегре, причем едва заметная усмешка скользнула по его губам, — может быть, перемените вы ваше мнение, выслушав признание Брюссона? Вспомните, что вы сами просили президента быть человечнее. Если он соглашается теперь на безумное требование Оливье, то единственно из уважения к этой просьбе, иначе Оливье был бы давно подвергнут пытке, к которой, по правде говоря, следовало бы уже приступить.

Скюдери вздрогнула, услышав эти слова; а Дегре продолжал:

— Будьте уверены, сударыня, что вас не заставят еще раз отправиться под мрачные своды тюрьмы, которые наводят на вас такой ужас. Нет! Напротив, Оливье Брюссон будет привезен к вам поздней ночью, чтобы не возбудить чьего бы то ни было внимания, и привезен, как совершенно свободный, частный человек. Стража останется невидимой, и таким образом, он сознается перед вами во всем без малейшего принуждения. За вашу личную безопасность отвечаю своей жизнью я. Оливье Брюссон отзывается о вас не иначе как с величайшим уважением и клянется, что злой рок, помешавший ему видеть вас прежде, виновен один во всем этом деле, грозящем ему незаслуженной смертью. В заключение скажу, что только от вас будет зависеть, открыть нам признание Брюссона или о нем умолчать. Согласитесь, что более снисходительной просьбы невозможно представить.

Скюдери задумалась. Ей казалось, что сама судьба заставляет ее принять участие в этом деле, оказав содействие в раскрытии ужасной тайны и что она не вправе была в этом отказать, как ни неприятна была такая обязанность. Решившись, сказала она с достоинством Дегре:

— Я готова! Приведите Оливье! Надеюсь, Бог поддержит и укрепит мои силы!

Поздно ночью, совершенно так, как это было в тот день, когда Оливье принес ящичек, раздался снова стук у дверей дома Скюдери. Батист, предупрежденный о ночном посещении, открыл дверь. Невольная дрожь пробежала по телу Скюдери, когда, по глухому шуму и тихим шагам, раздавшимся со всех сторон, догадалась она, что привезшая Оливье стража заняла все входы и выходы дома.

Наконец дверь комнаты, где была Скюдери, тихо отворилась. Вошел Дегре, сопровождаемый Оливье, освобожденным от цепей и одетым в приличное платье.

— Вот Брюссон, милостивая государыня! — сказал Дегре и, почтительно склонившись перед Скюдери, вышел из комнаты.

Оливье, оставшись наедине со Скюдери, встал перед ней на колени и отчаянно, со слезами на глазах поднял к небу сложенные руки.

Скюдери, бледная, безмолвно смотрела на молодого человека. Даже сквозь искаженные страданием черты просвечивало выражение чистейшей искренности, и, чем пристальнее она в него вглядывалась, тем сильнее казалось ей, что лицо Брюссона напоминает ей кого-то другого, давно виденного ею, любимого человека. Страх ее исчез совершенно и, позабыв самую мысль, что перед ней стоял на коленях, может быть, убийца Кардильяка, обратилась она к нему самым ласковым, доброжелательным тоном:

— Ну, Брюссон, что же хотите вы мне сказать?

Оливье, продолжая стоять на коленях, глубоко вздохнул и затем отвечал:

— Неужели, уважаемая сударыня, в вас исчезло всякое воспоминание обо мне?

Скюдери, вглядываясь в него еще внимательнее, ответила, что действительно, находит она в его чертах сходство с кем-то, кого, кажется ей, она когда-то горячо любила и что если говорит она теперь так спокойно с убийцей, то единственно благодаря этому сходству, которое помогает ей превозмочь невольное отвращение. Оливье, глубоко уязвленный этими словами, быстро встал с мрачным видом и сделал шаг назад. После некоторого молчания он сказал:

— Значит вы совершенно забыли имя Анны Гийо? Забыли и ее сына Оливье, которого так часто, еще ребенком качали на своих коленях? Оливье этот стоит теперь перед вами!

Услышав эти слова, Скюдери только воскликнула:

— О Господи! — и в бессилии опустилась в кресло, закрыв обеими руками лицо.

Для объяснения ее ужаса достаточно сказать, что Анна Гийо, бывшая дочерью одного обедневшего знакомого Скюдери, была воспитана ею с малолетства как собственная дочь. Когда Анна выросла, за нее посватался прекрасный молодой человек Клод Брюссон, искусный часовщик, очень успешно ведший свои дела в Париже. Так как Анна его тоже любила, то Скюдери и не думала ставить какие-либо препятствия браку своей названой дочери. Молодые люди устроились очень хорошо и жили долго в полном мире и согласии, заботясь о воспитании родившегося им на радость единственного сына, удивительно походившего на мать.

Маленького Оливье Скюдери просто боготворила. Целые дни проводила она с ним, лаская и балуя его всеми способами. Мальчик сам привязался к ней необыкновенно и любил ее не меньше, чем родную мать. Три года протекли в полном довольстве и покое для маленького кружка, но скоро потом конкуренция с многими поселившимися в Париже часовщиками уменьшила мало-помалу число заказчиков Брюссона до такой степени, что уже с трудом мог он зарабатывать даже на то, чтобы скудно прокормить свою семью. Это еще более подогрело его постоянное желание переселиться со всей семьей в его родную Женеву, что он и исполнил, несмотря на то, что Скюдери была решительно против этого и всячески уговаривала Брюссона остаться в Париже, обещая посильную помощь. Анна, после переселения, написала несколько писем своей благодетельнице, но затем постепенно переписка прекратилась, из чего Скюдери заключила, что, верно, вся семья жила настолько счастливо, что совершенно забыла свои прежние дни.

Двадцать три года прошло с того дня, как Брюссон покинул со своей семьей Париж и переселился в Женеву.

— Боже! Боже! — с неизъяснимой горечью воскликнула Скюдери, придя немного в себя. — Ты — Оливье? Сын моей Анны! И вот теперь!..

— Я хорошо понимаю, добрая моя благодетельница, — ответил Оливье, — каково вам видеть, что тот, кого вы любили ребенком как нежная мать, качали на своих коленях, баловали лакомствами, явился перед вами обвиненный в ужасном злодействе. Chambre ardente имеет полное основание считать меня преступником, но я клянусь вам, что если даже придется мне умереть от руки палача, все-таки умру я чистым и невиновным в преступлении, потому что не от моей руки погиб несчастный Кардильяк.

Слова эти Оливье произнес дрожа и едва удерживаясь на ногах. Скюдери молча указала ему на стул, стоявший в стороне, на который он опустился в полном изнеможении.

— Я имел время приготовиться к свиданию с вами, — так начал Оливье снова. — И постарался запастись спокойствием и твердостью, насколько мог, чтобы воспользоваться этой, выпрошенной мною милостью неба и рассказать подлинную историю моих несчастий. Будьте же милосердны и вы, выслушав меня терпеливо, а главное — спокойно, так как тайна моя такого рода, что может привести в ужас хоть кого своей неожиданностью. О, если бы мой несчастный отец, думаю я теперь невольно, никогда не уезжал из Парижа! Немногое, что я помню о нашей женевской жизни, сводится к воспоминаниям о горе и слезах, постоянно проливавшихся моими родителями. Уже позднее я осознал и понял, в какой страшной бедности мы жили, какие тяжелые лишения терпели. Отец мой обманулся во всех своих ожиданиях. Подавленный рядом неудач, скончался он, едва успев пристроить меня учеником к одному золотых дел мастеру. Мать моя часто говорила мне о вас, даже собиралась обратиться к вам с просьбой о помощи, но постоянно удерживалась робостью, всегдашней спутницей нищеты. Ложный стыд лишал ее сил исполнить это намерение, и через несколько месяцев после смерти моего отца последовала за ним и она в могилу.

— Анна! Бедная Анна! — в слезах воскликнула Скюдери.

— Нет не жалеть ее должно, — горячо возразил Оливье, — а скорее благодарить Бога за то, что Он допустил ее умереть прежде, чем увидела бы она позорную казнь своего сына! — при этом он с тоскою взглянул на небо.

В эту минуту шум раздался за дверями: то там, то здесь слышались мерные шаги.

— Ого! — с горькой усмешкой заметил Оливье. — Это Дегре осматривает свою стражу! Он, кажется, боится, что я могу убежать отсюда! Однако продолжу… Хозяин, которому отдали меня в ученье, обращался со мной сурово, несмотря на то что я делал быстрые успехи и скоро превзошел в искусстве его самого. Однажды какой-то незнакомец явился в мастерскую для покупки драгоценностей. Увидя ожерелье моей работы, он пришел в совершенный восторг и сказал, дружески потрепав меня по плечу: «Вот, молодой человек, поистине отличная работа! Я думаю лучше вас умеет делать золотые вещи разве только Рене Кардильяк, бесспорно считающийся первым ювелиром на свете. Вот к кому бы поступить вам в ученики. Он, уверен я, примет вас охотно, потому что кроме вас вряд ли кто-нибудь может быть ему настоящим помощником. Да и вы сами, если хотите чему-нибудь научиться, можете сделать это только у Кардильяка». Эти слова глубоко запали в мою душу. Непреодолимая сила гнала меня вон из Женевы. Наконец, удалось мне уйти от моего хозяина и приехать в Париж. Кардильяк принял меня очень холодно, но я не пришел в отчаяние и попросил поручить мне какую-нибудь работу, хотя бы самую ничтожную. Он дал мне сделать небольшой перстень. Когда я принес ему готовую вещь, то увидел, что глаза его засверкали, точно он хотел пронзить меня ими насквозь. «Ну! — заговорил Кардильяк. — Вижу, что ты умелый подмастерье и что, действительно, можешь быть мне хорошим помощником. Платить тебе буду я исправно и ты останешься мною доволен!» Слово свое он сдержал. Несколько недель прожил я у него, ни разу не видав Мадлон, которая гостила, если я не ошибаюсь, в деревне у своей кормилицы. Но, наконец, она возвратилась. Что почувствовал я, увидев этого ангела, я не берусь описывать. Никогда ни один человек не любил так, как люблю ее я! А теперь! О Мадлон! Мадлон!

Оливье не мог продолжать и, закрыв обеими руками лицо, рыдал как ребенок. Сделав невероятное усилие, успел он овладеть собой и продолжил:

— Мадлон почувствовала расположение ко мне с первого свидания. Все чаще и чаще стала она приходить в мастерскую. Как ни зорко следил за нами Кардильяк, но порой тихое рукопожатие и беглый взгляд делали свое дело. Союз был заключен без ведома отца. Я надеялся добиться независимого положение, а потом, пользуясь расположением к себе Кардильяка, попросить руки Мадлон. Однажды утром, в ту минуту, как я собирался приняться за работу, Кардильяк вошел ко мне в комнату с гневным взглядом и презрительно сказал: «Ты мне больше не нужен. Можешь сейчас же убираться вон из моего дома и прошу не возвращаться сюда более никогда. Причины моего решения объяснять тебе я не буду. Скажу одно, что для такой дряни, как ты, виноград, к которому вздумал ты протянуть руку, висит слишком высоко». Я хотел возразить, но он схватил сильными руками меня за плечи и вытолкал вон, так что я, скатившись с лестницы, больно расшиб себе руку и голову. Взбешенный донельзя, с растерзанным сердцем, покинул я дом и нашел приют у одного доброго знакомого, жившего в Сен-Мартенском предместье, радушно предложившего мне стол и свой чердак. С той минуты покой и мир оставили меня без возврата. Ночью прокрадывался я к дому Кардильяка в надежде, что Мадлон, услышав мои вздохи и слезы, может быть, покажется в окне своей комнаты и скажет мне два-три ободряющих слова. Тысячи сумасброднейших планов рождались в моей голове, на исполнение которых надеялся я склонить Мадлон. К дому Кардильяка на улице Никез примыкает старая стена с нишей, в которой помещена каменная статуя. Однажды ночью стоял я возле нее и смотрел на окно дома, выходившее во двор, находившийся за стеной. Вдруг увидел я свет, мелькнувший в окне мастерской. Была полночь. Кардильяк никогда не работал в это время, потому что привык ложиться в девять часов. Какое-те боязливое предчувствие охватило мне грудь. Не знаю почему, но мне казалось, что я буду свидетелем чего-то необычайного. Свет исчез. Я плотно прижался к стене, к одному из каменных изваяний. Но каков же был мой ужас, когда вдруг увидел я, что статуя, возле которой я стоял, начала двигаться. Мертвый камень повернулся. В ночном полусумраке увидел я ясно, что в стене открылась дверь, через которую прошла на этот раз уже, безусловно, живая темная фигура и направилась тихими шагами вдоль по улице. Я невольно отскочил от места, где стоял. Статуя приняла прежнее положение. Тогда, точно толкаемый невидимой силой, тихо пошел я вслед за загадочным незнакомцем. Он остановился ненадолго около статуи Богоматери, причем свет горевшей лампадки упал прямо ему в лицо. Это был Кардильяк! Неизъяснимый страх охватил мое сердце. Как завороженный, пошел я вслед за лунатиком, каковым счел его в ту минуту несмотря на то, что время полнолуния, когда эти несчастные имеют обыкновение бродить по ночам, уже прошло. Пройдя немного, Кардильяк вдруг исчез в тени, но по звукам его шагов я догадался, что он намеренно спрятался в воротах одного из домов. «Что это значит? Что же это может быть?» — тщетно спрашивал я сам себя. Остановившись у стены, я стал наблюдать за тем, что будет дальше. Вдруг послышался звон шпор, и вслед затем какой-то мужчина, беззаботно напевая, оказался на улице. Едва поравнялся он с воротами дома, как вдруг Кардильяк, выскочив из своей засады, как тигр, ринувшийся на добычу, напал на незнакомца и в тот же миг свалил его на землю. С криком ужаса бросился я вперед и увидел, что Кардильяк, нагнувшись к убитому, его обшаривал. «Хозяин! Что вы делаете?» — невольно вырвалось из моей груди. — «Проклятье!» — неистово крикнул Кардильяк, вскочив на ноги с быстротой молнии и исчез в темноте. Дрожа всем телом, вне себя от ужаса, приблизился я к человеку, поверженному на землю, встал возле него на колени в надежде, что успею еще, может быть, его спасти. В страхе я даже не заметил, как был окружен сбежавшейся стражей. «Опять убитый! — раздались голоса. — А ты молодой человек, что тут делаешь?.. Или ты тоже из их шайки?.. Взять его!» Потрясенный, едва мог я проговорить в ответ, что никогда не занимался такими злодейскими делами, что присутствовал при убийстве совершенно случайно и потому прошу отпустить меня домой. Тут один из стражников осветил мне лицо фонарем и, узнав кто я, воскликнул: «Да это же Оливье Брюссон! Подмастерье почтенного Кардильяка. Ну этот уж, конечно, не станет резать прохожих на улицах, да и по правде сказать, не в обычае мошенников причитать над трупом, чтобы их легче было словить. Рассказывай-ка, юноша, как это все было! Говори смело!» — «Как раз на моих глазах, — сказал я, — выскочил из ворот дома какой-то человек, напал на несчастного и скрылся быстрее молнии, услышав мой крик, а я подбежал посмотреть нельзя ли помочь раненому». — «Нет, сынок! — воскликнул один из поднимавших тело. — Помощь тут не нужна; он убит ударом прямо в сердце. Дьявол! Мы опять опоздали, как и третьего дня!». И они удалились, унеся с собой труп.

Оставшись один, я не знал, верить ли тому, что слышал и видел? Мне казалось, что мне приснился ужасный сон, от которого я каждую минуту жаждал проснуться и убедиться, что все это один тяжелый обман. Кардильяк, отец моей Мадлон — гнусный убийца! Оглушенный, подавленный этой мыслью, почти без чувств, сел я на ступени одного дома. Утро между тем начало заниматься. Вглядываясь, заметил я, что на мостовой, как раз возле меня, лежала офицерская шляпа, богато украшенная перьями; несомненное доказательство преступления Кардильяка было, таким образом, перед моими глазами. В ужасе убежал я прочь от страшного места.

Придя домой, долго просидел я на своем чердаке, все еще не будучи в состоянии собраться с мыслями. Вдруг дверь комнаты отворилась — и на пороге явился сам Кардильяк! «Что вам от меня надо, во имя самого неба?» — громко крикнул я, когда его увидел. Но он, на обращая никакого внимания на мой вопрос, приблизился ко мне со своей обычной, неприятной улыбкой, еще более усиливавшей мое к нему отвращение и, придвинув старую, поломанную табуретку, сел напротив меня. Я чувствовал, что не имею сил подняться и остался лежать на своем соломенном тюфяке. «Ну что, Оливье! — начал так Кардильяк. — Как поживаешь, бедняга? Признаюсь, я немного сурово поступил с тобой, прогнав от себя прочь, и теперь чувствую, что мне недостает тебя на каждом шагу. У меня как раз есть работа, с которой без тебя я никак не могу сладить. Что если бы ты согласился вернуться ко мне опять? Ты молчишь? Колеблешься? Впрочем, я знаю сам, что тебя обидел. Но что делать! Меня сильно взбесили твои шашни с моей Мадлон. Теперь, однако, я зрело обдумал этот вопрос и решил, что при твоем искусстве и трудолюбии мне незачем и желать лучшего зятя. Воротись же ко мне, мой славный малый, и постарайся заслужить Мадлон».

Слова Кардильяка пронзили мне сердце; до того был я поражен его злодейством и лицемерным хладнокровием. «Ты все еще колеблешься! — продолжал Кардильяк, вперив в меня пронзительный взгляд своих сверкавших глаз. — Может быть, у тебя другое на уме? Не собираешься ли ты вместо того, чтобы пойти со мной, отправиться к Дегре, Аржансону или Ла-Рени? Берегись, юноша! Смотри, чтобы тебе самому не попасть в яму, которую ты роешь другим, и не переломать кости!» Тут я не выдержал и воскликнул: «Пусть эти имена будут страшны тому, кто чувствует на своей душе какое-нибудь злодейство, но мне до них дела нет!» — «Совершенно так, — сказал Кардильяк, — ты уже за большую честь должен считать, что будешь принят подмастерьем в мастерскую такого искусного и притом глубоко уважаемого за свою честность хозяина, а потому всякая на него клевета упадет на голову самого клеветника. Что до Мадлон, то ты должен знать, что теперешней моей благосклонностью обязан исключительно ей. Бедняжка любит тебя до безумия, и я ничего не мог с ней поделать. Едва ты ушел, она бросилась к моим ногам, обняла мои колени и, обливаясь слезами, объявила, что не может без тебя жить. Я сначала думал, что это просто блажь влюбленной девчонки, готовой, подобно им всем, хоть сейчас же на смерть при первой улыбке смазливого паренька. Но, однако, Мадлон не унималась, а, напротив, начала худеть и чахнуть с каждым днем и в припадках лихорадки то и дело повторяла твое имя. Что оставалось мне тут делать, если я не хотел ее гибели? Наконец, вчера вечером решился я сказать ей, что на все согласен и сегодня же приведу тебя обратно. Посмотрел бы ты, как она после этого расцвела и похорошела за одну ночь и с каким нетерпением желает тебя увидеть!» Не знаю, проститься ли мне когда-нибудь мой поступок, но дело кончилось тем, что я, забыв себя, тотчас же побежал в дом Кардильяка; там встретил мою Мадлон, в восторге повторявшую только: «Оливье! Оливье! Милый мои Оливье!». Обняв, прижал я ее к своей груди, целовал без счета и, наконец, дал клятву всем святым, что только существуют на свете, никогда с ней не расставаться.

Расстроенный воспоминаниями, вызванными рассказом, Оливье должен был остановиться. Скюдери, пораженная открытием, что человек, которого считала она олицетворенной честностью и добродетелью, оказался таким презренным злодеем, могла только воскликнуть:

— Ужасно! Итак, Рене Кардильяк принадлежит к шайке грабителей, превративших наш Париж в вертеп разбойников!

— Что вы сказали? — прервал ее Оливье. — Шайке грабителей? Ее нет и никогда не было! Кардильяк один, один, без всяких помощников, не зная устали, совершал в городе все эти убийства. Потому становится понятной тщетность всех усилий поймать и обличить убийцу. Но позвольте мне продолжить, и тогда вы увидите сами, в какие тенета злой рок впутал меня, несчастнейшего из людей! Можно легко себе представить отношения, которые должны были возникнуть между мной и моим хозяином. Но шаг был сделан, и возвратиться назад я не мог. Иногда мне казалось, что я, скрывая эти ужасы, делался сам соучастником Кардильяка в его злодействах, и тогда одна любовь к Мадлон могла хоть несколько ободрить меня и утешить. Только в ее присутствии рассеивался немного тот вечный страх, под гнетом которого я жил. Работая с Кардильяком в мастерской, я не смел взглянуть ему в лицо.

Неизъяснимый ужас сковывал мой язык при виде этого страшного человека, умевшего так лицемерно разыгрывать днем роль честного горожанина и нежного отца, а ночью совершать кровавые преступления. Мадлон, этот чистый, безгрешный ангел, любила отца до безумия, и я невольно содрогался при мысли, что будет с ней в тот день, когда откроется все и дьявольская пелена, заслонявшая ей глаза, спадет сама собой. Уже эта одна мысль способна была заставить меня молчать и сделаться укрывателем преступника. Хотя из слов стражников я мог догадываться о многом, но все-таки причина и способ совершения Кардильяком злодейств оставались для меня загадкой. Объяснение не заставило долго себя ждать. Однажды Кардильяк в противоположность своему всегдашнему веселому настроению, которым он, видимо, старался рассеять мое к нему отвращение, сделался вдруг серьезен и угрюм. Занятый работой, вдруг бросил он на стол молоток и отделываемые им вещи, так что золото и бриллианты рассыпались по полу, встал передо мной со сложенными на груди руками и сказал: «Оливье! Так больше не может продолжаться! Случай открыл тебе то, чего не могла открыть вся хитрость Дегре и его сыщиков. Ты застал меня за ночной работой, к которой влечет меня моя злая звезда, властвующая надо мной безгранично. Та же власть, уверен я, соединила нас теперь. Ты во многом похож на меня. Шаг твой, подобно моему, тих и неслышен, как у кошки, так что даже я, при моем чутком слухе и зрении, с которыми не хуже тигра слышу на улице малейший шорох и жужжание комара, не мог тебя заметить в ту ночь. Потому я повторяю, что одна общая наша судьба назначила тебя быть моим помощником. Изменить мне ты в теперешнем твоем положении не можешь, и потому я могу открыть тебе все». — «Никогда не буду я твоим помощником, проклятый злодей!» — так хотел я воскликнуть, но ужас, внушенный словами Кардильяка, сдавил мне горло. Невнятное восклицание было все, что я мог произнести. Кардильяк уселся в свое рабочее кресло, вытер пот, выступивший у него на лбу и, точно подавленный каким-то тяжелым воспоминанием, продолжил так: «Ученые люди рассказывают, что неожиданные внешние впечатления, полученные беременными женщинами, часто оказывают удивительное влияние на будущего ребенка. С моей матерью, когда она была на первом месяце беременности, случилось одно приключение. Однажды она в толпе зрителей присутствовала на одном великолепном придворном празднике в Трианоне, и вдруг ее взгляд упал на богато одетого красавца в испанском платье, с такой великолепной золотой цепью с бриллиантами, что блеск их и красота невольно приковали ее внимание. Когда она глядела на эти сверкающие камни, ей казалось, что в них заключается счастье и блаженство всей ее жизни. Испанец этот за несколько лет перед тем, когда мать моя еще не была замужем, сильно ею интересовался, но бесчестные его попытки были отвергнуты ею с презрением. Мать моя тотчас узнала его в этот вечер, и на этот раз в блеске сверкавших бриллиантов показался он ей каким-то высшим существом и олицетворением самой красоты. Испанец заметил произведенное им на мою мать впечатление и подумал, не будет ли он счастливее на этот раз. Подойдя к ней, сумел он отвлечь мою мать окружавших и увести с собой в уединенное место в саду. Оставшись наедине, вдруг неистово схватил он ее и заключил в свои объятия. Мать моя, потрясенная и не понимавшая сама, что делает, крепко схватилась за висевшую на его шее цепь. Но вдруг кавалер ее, пошатнувшись, упал и, падая, увлек в своем падении на землю и ее. Один Бог знает, что с ним случилось, но довольно сказать, что он умер в одно мгновение, словно пораженный каким-то ударом. Тщетно пыталась мать вырваться из окостеневших рук покойника. Холодный и мертвый лежал он с открытыми глазами, вперив их прямо в лицо моей матери. Пронзительный ее крик о помощи достиг, наконец, ушей гулявших в отдаленных аллеях зрителей праздника. Сбежавшиеся люди сумели освободить мою мать от объятий страшного любовника. Ужасное это приключение подействовало на нее до того сильно, что в тот же день слегла она в постель, и искуснейшие доктора долгое время думали, что, по крайней мере, для ребенка все было кончено. Однако мать моя не только выздоровела, но даже роды впоследствии прошли благополучнее, чем можно было ожидать. И все же страх, пережитый матерью в тот ужасный день, наложил свой отпечаток на меня. Злая моя звезда взошла в самый момент моего рождения и распалила во мне своими лучами губительную страсть. С самых юных лет блеск бриллиантов и золота стал производить на меня какое-то страшное и чарующее впечатление. Сначала думали, что это просто детское пристрастие к блестящим игрушкам, но годы отрочества доказали обратное. Я стал красть золото и камни, где только мог. С каким-то непостижимым инстинктом научился я сам собой отличать настоящие драгоценности от поддельных не хуже опытного знатока. Настоящее золото тянуло меня к себе еще издали, тогда как поддельное не оказывало на меня никакого влияния. Никакие меры строгости, употреблявшиеся моим отцом, не могли погасить во мне этой неодолимой страсти. Только для того, чтобы постоянно быть около золота, выбрал я ювелирное искусство своим ремеслом. Прилежание и труд скоро поставили меня в один ряд с первыми золотых дел мастерами в столице, и тут страсть моя, не удерживаемая более ничем, доросла до таких размеров, против которых уже ничего нельзя было сделать. Едва отдавал я заказчику оконченный мною драгоценный убор, как какая-то адская, невыносимая тоска, лишавшая меня покоя, сна и здоровья, овладевала всем моим существом. Точно призрак, стоял перед моими глазами днем и ночью в блеске моих бриллиантов человек, которому я их отдал, и какой-то ужасный голос шептал мне постоянно: «Возьми!.. Возьми!.. Они твои!.. Мертвым не нужны уборы». Подавляемый этим неодолимым влечением, стал я сначала воровать мои драгоценности. Имея благодаря своему ремеслу доступ в дома вельмож и богатых людей, скоро научился я пользоваться любыми обстоятельствами, чтобы овладевать их бриллиантами. Никакой замок не мог устоять против моей ловкости и искусства, и мало-помалу успел я таким образом возвратить большинство сделанных мной вещей. Но и это меня не удовлетворило! Прежний голос, точно издеваясь надо мной, опять стал звучать в моих ушах. «Хо! хо! — слышалось мне постоянно. — Уборы твои носят мертвые!» Страшная, неутолимая ненависть закипала в моей душе против всех, для кого я трудился. Каждого хотелось мне убить во что бы то ни стало и хотелось так, что иногда я сам ужасался этой возникавшей во мне тяги. Около этого времени купил я этот дом. Сделка сблизила меня с продавцом, и вот однажды вздумали мы отпраздновать покупку. Сидели мы в этой комнате за бутылкой вина. Наступила ночь, и я уже думал, что пора бы разойтись, как вдруг прежний владелец дома сказал: «Послушайте, Кардильяк, пока вы не ушли, я должен сообщить вам один секрет, касающийся вашего нового дома». И с этими словами отворил он этот, вделанный в стену шкаф, надавил пружину в задней доске, после чего она отворилась, и мы очутились в большой комнате со спускной дверью в полу. Он ее поднял, и оба мы, спустясь по узкой, витой лестнице, остановились перед потайной дверью, выходившей прямо во двор. Пройдя через него до каменной стены, отделявшей двор от улицы, бывший хозяин дома поднял небольшой, искусно скрытый в камне засов, при этом часть стены, вдруг повернувшись на петлях, открыла небольшой проход, достаточный, чтобы пройти человеку. Я тебе покажу эту лазейку, устроенную, вероятно, монахами, обитателями этого, бывшего прежде монастырем, здания для того, чтобы незаметно отлучаться по ночам для своих проказ. Дверь эта деревянная, и только была оштукатурена и выкрашена под камень, а снаружи прислонена к ней была тоже деревянная, сделанная наподобие каменной статуя, поворачивающаяся на петлях вместе с дверью. Открытие это меня поразило! Казалось, сама судьба устраивала все, чтобы дать мне возможность удобнее совершать мои тогда еще не вполне созревшие замыслы. Незадолго перед тем сделал я бриллиантовый убор для одного придворного, который предназначал его в подарок оперной танцовщице. Рой адских, невыносимых мук овладел моей душой, едва отдал я мою работу! Владелец убора стал преследовать меня в моих видениях, точно призрак! А страшный голос шептал прежние слова! Шатаясь, весь дрожа, возвращался я домой и бросался на постель. Но сон не приходил. Мне все чудился этот человек и как он ночью прокрадывается с моим украшением к своей танцовщице. Наконец, не выдержав, в бешенстве вскочил я однажды с постели, накинул плащ, спустился по потаенной лестнице и вышел на улицу Никез. Вижу, идет мой мучитель. Одним прыжком накинулся я на него и убил сразу ударом кинжала прямо в сердце. Сокровище было в моих руках. Неизъяснимый покой и счастье разлились в моей душе, едва кончил я это дело. Преследовавший меня призрак исчез, и проклятый голос перестал шептать свои дьявольские советы. Тут понял я, что мне оставалось или следовать по пути, который указывала мне моя злая звезда, или погибнуть. Теперь ты знаешь все, Оливье! Не думай, что принужденный к таким поступкам, я отказался совершенно от чувств сожаления и милосердия, присущих человеческой душе. Ты видел сам, как неохотно отдаю я мою работу и как упорно отказываюсь делать что-нибудь для лиц, чьей смерти я не желаю. Иногда даже, поборов жажду смерти, я стараюсь только оглушить моих врагов ударом кулака, лишь бы овладеть обратно моей драгоценностью». Кончив свою исповедь, Кардильяк свел меня в свою кладовую и показал собранные им драгоценности. Ручаюсь, что такого собрания нет у самого короля. К каждой вещи прикреплена у него бумажка с надписью, для кого вещь сделана, а также в какой день и каким способом — воровством, грабежом или убийством — возвращена назад. «В день твоей свадьбы, — сказал Кардильяк, обратясь ко мне глухо и мрачно, — должен ты будешь поклясться мне с рукой, положенной на Распятие, что после моей смерти превратишь все эти драгоценности в порошок с помощью средства, которое я тебе укажу. Я не хочу, чтобы кто-либо на свете, а всего менее Мадлон или ты, владели этими, купленными ценою крови вещами». Опутанный этой ужасной сетью злодейства, терзаемый чувствами любви и отвращения, счастья и ужаса, стал я похож на того приговоренного к вечным мукам, которому постоянно улыбался светлый ангел, в то время как сатана рвал и душил его своими калеными когтями, так что ангельская улыбка только отягощала его мучения. Мысль о бегстве и даже о самоубийстве часто приходила мне в голову. Но Мадлон!.. Вы можете строго порицать меня, сударыня, за мою слабость, за мое бессилие побороть страсть, приковавшую меня к такому ужасному преступлению, но разве я уже не наказан, и даже слишком жестоко, тем положением, в котором теперь нахожусь?..

Однажды Кардильяк вернулся домой в особенно веселом настроении духа. Он шутил с Мадлон, смотрел на меня с самым дружеским взглядом, выпил за столом бутылку хорошего вина, что позволял себе только в праздник, распевал песни, словом, казался счастливым и довольным вполне. После ухода Мадлон в свою комнату, я хотел пойти в мастерскую, но Кардильяк меня остановил, весело крикнув: «Сиди, юноша, сиди! Сегодня работы не будет; я хочу выпить вместе с тобой за здоровье достойнейшей и почтеннейшей особы в целом Париже!» Выпив с этими словами залпом полный стакан вина, Кардильяк продолжал: «Скажи-ка Оливье, как нравится тебе этот стишок:

Un amant qui craint les voleurs

N'est point digne d'amour?»

И затем рассказал он мне все, что произошло между вами и королем в комнатах маркизы Ментенон, прибавив, что с этой минуты стал он уважать вас более всех на свете, и что злая звезда не заставила бы его поднять против вас руку, даже если бы вы носили драгоценнейший из сделанных им уборов. «Слушай, Оливье, — продолжил Кардильяк, — что я решил. Давно уже заказаны были мне ожерелье и браслеты для Генриетты Английской из моих собственных камней. Работа вышла удачнее всего, что я делал до сих пор, но мысль расстаться с этим сокровищем моего сердца терзала и мучила меня невыразимо. Скоро потом принцесса была злодейски убита, и бриллианты остались, таким образом, в моем владении. Теперь хочу я поднести их в знак моего уважения госпоже Скюдери от имени преследуемой шайки грабителей. Этим думаю я угодить ей и в то же время посмеяться над Дегре с его сыщиками. Тебе поручаю я отнести к ней убор».

Едва Кардильяк назвал ваше имя, я почувствовал, что точно темная пелена спала с моих глаз и передо мной во всей живости и красоте восстали светлые годы моего детства. Луч радостной надежды, перед которым исчез мучивший меня тайный призрак, внезапно зажегся в моем сердце. Но Кардильяк по-своему понял выразившуюся на моем лице радость.

«Мысль моя, — сказал он, — кажется, тебе понравилась; я чувствую, что внутренний голос, побуждающий меня к этому поступку, далеко не тот, который, точно свирепый зверь, толкает меня на убийство. Со мной иногда бывают странные вещи. Порой какой-то тайный ужас, приносящийся, чудится мне, из какого-то нездешнего далека, овладевает всем моим существом, и в эти минуты кажется мне, будто моей душе может быть поставлено в вину то, что злая моя звезда совершает моими руками все эти злодейства, пусть даже помимо моей воли. Однажды пребывая в таком настроении духа, решился я сделать бриллиантовую корону и пожертвовать ее для статуи Богоматери в церкви святого Евстахия. Но намерение это только удвоило чувство того страха, о котором я говорил, и невольно пришлось мне отказаться от моей мысли. Теперь же кажется мне, что, подарив бриллианты Скюдери, я тем принесу очистительную жертву на алтарь добродетели и благочестия, замолив и мои собственные грехи».

Кардильяк был хорошо знаком с образом жизни, который вы ведете, и потому дал мне подробнейшие наставления, когда и как передать вам бриллианты, бережно положенные им в изящный ящик. Что до меня, то я был в полном восторге, восхищенный мыслью, что через преступного Кардильяка небо указывало мне путь к моему собственному избавлению из того ада, в котором я, закоренелый грешник, пресмыкался до сих пор. Я хотел во чтобы то ни стало видеть вас самих, хотя это и не входило в намерения Кардильяка. Мысль броситься к вашим ногам, назвать себя сыном Анны Брюссон, вашим воспитанником, во всем вам сознаться — овладела мной совершенно. Я знал, что из сочувствия к безгранично несчастной Мадлон, вы умолчали бы о преступлениях ее отца, открытие которых грозило бедой и ей; но в то же время был уверен, что утонченный ваш ум нашел бы средство пресечь дальнейшие злодейства Кардильяка, не предавая его в руки правосудия. Я не спрашивал себя, каким способом можно было это сделать, но довольно того, что верил твердо в то, что вы спасете меня и Мадлон! Верил, как верят в заступничество Богоматери. Вы знаете, что намерение мое в известную вам ночь не удалось, но я не потерял надежды быть счастливее в другой раз. Между тем заметил я, что Кардильяк стал внезапно опять молчалив и печален. Угрюмо бродил он по комнатам, ворчал себе под нос какие-то непонятные слова, беспрерывно размахивал руками, точно старался отстранить от себя невидимого врага, и вообще казалось, что ум его терзали недобрые мысли. Однажды, проведя в подобном настроении целое утро, сел он за свой рабочий стол, но вдруг вскочил, выглянул в окно и затем проворчал глухо и мрачно: «Очень бы мне хотелось, чтобы убор мой достался Генриетте Английской!»

Слова эти наполнили мне душу невыразимым страхом. Я догадался, что злой дух обуял его снова и что дьявольский голос опять стал нашептывать ему мысли об убийстве. Я видел, что жизнь ваша в опасности, но знал также, что вы спасетесь, если Кардильяку удастся получить обратно свои бриллианты. Между тем опасность росла с каждой минутой, и времени терять было нельзя. Тогда счастливый случай сделал так, что я встретил вашу карету на Новом мосту. Протолкавшись через толпу, бросил я в окно кареты записку, в которой умолял возвратить убор Кардильяку. Вы этого не сделали в тот день, а на следующее утро страх мой удвоился, так как Кардильяк только и говорил, что о своих бриллиантах, которые, по его словам, снились ему целую ночь. Слова его могли относиться исключительно к посланному вам убору, и я был убежден, что кровавый замысел, вполне созревший в его голове, будет им исполнен в эту ночь. Я решился вас спасти хотя бы ценой жизни самого Кардильяка.

Едва успел Кардильяк вечером прочесть по обыкновению свою молитву, я быстро спустился через окно во двор, прошел сквозь скрытую в стене дверь и притаился в тени дома. Вскоре увидел я Кардильяка, тихо кравшегося по улице, и незаметно пошел за ним. Он направился прямо к улице Сент-Оноре. Сердце во мне так и дрогнуло. Кардильяк между тем внезапно скрылся из моих глаз. Я решил забежать вперед и встать у дверей вашего дома, как вдруг на улице показался какой-то человек, весело распевавший, точь-в-точь как это было в ту ночь, когда случай сделал меня свидетелем преступления Кардильяка. Незнакомец, оказавшийся на этот раз каким-то молодым офицером, поравнялся со мной и прошел мимо, меня не заметив. Вдруг какая-то черная тень, выскочив из-за угла, бросилась прямо на него. Это был Кардильяк! В этот раз хотел я помешать убийству во что бы то ни стало и с громким криком бросился на место преступления, но, добежав, увидел, что на земле вместо офицера лежал раненный насмерть сам Кардильяк. Офицер бросил кинжал и, выхватив шпагу, приготовился защищаться, вероятно, сочтя меня за сообщника убийцы. Видя, однако, что я, не заботясь о нем, кинулся к телу, он оставил меня в покое и скрылся в темноте. Кардильяк еле дышал. Спрятав брошенный офицером кинжал, я взвалил раненого на плечи и с трудом, едва передвигая ноги под тяжелой ношей, успел притащить его через потайной ход в мастерскую. Остальное вам известно, и вы видите, что мое преступление состоит только в том, что я, не решаясь предать в руки правосудия отца моей Мадлон, умышленно умалчивал о его преступлениях. Сам я неповинен в пролитой крови, но повторяю, что никакая пытка не принудит меня обвинить перед судом Кардильяка. Я не хочу, чтобы злодейство отца упало черным пятном на голову невинной дочери, испортив всю ее будущую жизнь из-за того прошлого, в котором она неповинна! Не хочу, чтобы людская месть вырвала из земли мертвый труп и чтобы палач позорно сжег успокоившиеся уже кости! Пусть лучше та, которую я люблю, оплачет меня, как невинную жертву. Эту скорбь может еще унести время, но я буду знать, что вечный позор не покроет ее головы при воспоминании об адских злодействах отца.

Оливье замолчал. Неудержимый поток слез хлынул из его глаз, и, со стоном упав к ногам Скюдери, воскликнул он раздирающим душу голосом:

— Убеждены ли вы в моей невиновности?.. О скажите! Скажите!.. Сообщите мне что-нибудь о Мадлон!

Скюдери позвала Мартиньер, и через минуту Мадлон лежала в объятиях Оливье.

— Теперь все хорошо! Ты здесь, и я спокойна! Я знала, что она нас спасет! — так восклицала Мадлон, и, казалось, сам Оливье, слушая ее, забыл о своей страшной участи, утопая в блаженстве и счастье. Оба наперебой рассказывали друг другу, как тяжело страдали они во время разлуки, и оба плакали от радости, что им так неожиданно удалось свидеться.

Если Скюдери не была до сих пор убеждена в невиновности Оливье, то теперь, видя счастье и восторг обоих молодых людей, забывших все свое горе и несчастья, убедилась она в ней окончательно. «Нет! — невольно вырвалось из ее груди. — Так блаженно забываться могут только чистые души!»

Светлое утро, занявшись, проникло в окна. Дегре тихо постучал в дверь комнаты и напомнил, что настало время Оливье отправляться назад, так как позднее можно возбудить неизбежное внимание толпы. Несчастным молодым людям пришлось расстаться вновь.

Мрачные предчувствия Скюдери, появившиеся в ее душе с той минуты, как она увидела Оливье, претворились теперь в страшную действительность. Сын ее любимой Анны оказался невинно осужденным на позорную смерть — и не было почти никакого средства его спасти! Она преклонялась перед мужественной решимостью Оливье лучше умереть, чем спастись ценой признания, которое могло бы погубить его Мадлон. Но как ни напрягала она все свои способности изыскать средство вырвать Оливье из рук жестоких судей, средства не находилось! Однако мысль спасти его во что бы то ни стало, чтобы предотвратить вопиющую несправедливость, твердо запала в ее душу. Тысячи планов, один другого фантастичнее, придумывались ею один за другим и отвергались также быстро, как и создавались. Надежда становилась с каждой минутой слабее и слабее, и Скюдери готова была почти впасть в отчаяние. А Мадлон между тем с трогательным детским доверием была убеждена, что все идет хорошо, что скоро обнимет она оправданного возлюбленного; мечтала, как будет его счастливой, любящей женой, так что, глядя на нее порой, и Скюдери как будто воскресала вновь в своих надеждах.

Для того чтобы предпринять, наконец, хоть что-нибудь, написала Скюдери длинное письмо к Ла-Рени, в котором говорила, что Оливье Брюссон самым убедительным образом доказал ей свою невиновность в смерти Кардильяка и что только твердая решимость унести с собой в могилу одну тайну, которая могла бы разрушить покой и мир невинного существа, побуждала его так упорно скрывать перед судом признание, вполне достаточное, чтобы снять подозрение как в убийстве Кардильяка, так и в принадлежности к шайке злодеев. Письмо было проникнуто всем, что только могла придумать пламенная убежденность и мудрое красноречие, для того чтобы смягчить суровое сердце Ла-Рени. Через несколько часов был получен ответ последнего, в котором он писал, что сердечно радуется успеху, с которым Оливье успел оправдаться в глазах своей покровительницы; что же касается его геройской решимости унести с собой в могилу тайну, на которую Скюдери намекает, то Ла-Рени очень сожалеет, что chambre ardente не может принимать за добродетель подобную решимость и, напротив, собирается усиленными средствами ее побороть, чтобы допытаться этой скрываемой за ней тайны. В заключение Ла-Рени прибавил, что через три дня он во любом случае надеется вывести на свет Божий все таинственные подробности этого дела.

Скюдери очень хорошо поняла, на что намекал Ла-Рени, говоря об усиленных средствах, с помощью которых надеялся он побороть решимость Оливье. Не было сомнения, что несчастный Оливье будет в тот же день подвергнут пытке. В тоске отчаяния думала она о том, нельзя ли добиться хотя бы небольшой отсрочки, и потому решила посоветоваться с кем-нибудь, знающим все тонкости судебных дел.

Пьер Арно д'Андильи был тогда знаменитейшим адвокатом в Париже. Его честность и добросовестность вполне равнялись его глубоким познаниям и уму. К нему отправилась Скюдери и рассказала все, насколько это было возможно, чтобы не выдать заветной тайны Брюссона. Она надеялась, что д'Андильи горячо примется за дело, чтобы защитить невиновного, но надежду ее постигло горькое разочарование.

Д'Андильи спокойно выслушал все и затем ответил с улыбкой стихом Буало: «Le vrai peut quelquefois n'e tre pas vraisemblable»[9]. Далее доказал он Скюдери, что тяготевшее над Оливье подозрение имело слишком основательные улики и что решение Ла-Рени никак нельзя было назвать слишком поспешным или несправедливым, так как поступив иначе, он нарушил бы свою обязанность судьи, и что, наконец, он сам, д'Андильи, очень мало доверял показаниям Оливье, видя в них только желание отклонить минуту пытки. Ход дела, по его словам, мог измениться только в том случае, если Брюссон или во всем сознается, или, по крайней мере, расскажет такие подробности убийства Кардильяка, которые обнаружат достаточно новых фактов, чтобы направить расследование в другую сторону.

— Ну, если так, — вне себя, вся в слезах, возразила Скюдери, — то я брошусь в ногам короля и буду умолять его о милосердии.

— Ради Бога, не делайте этого! — воскликнул д'Андильи. — Поберегите это средство для другого, более подходящего случая. Подумайте о том, что если оно вам не поможет сейчас, вы никогда больше не сможете к нему обратиться! Никогда король не согласится помиловать преступника такого рода, потому что этим может быть возбужден справедливый ропот в народе. Предоставьте Брюссону самому позаботиться о себе, если только признание его может действительно направить подозрение в другую сторону. Вот тогда можно будет вам обратиться к королю, потому что в руках его будет хоть какое-то основание для того, чтоб отменить приговор суда и решить дело по собственному убеждению.

Скюдери поневоле должна была согласиться с советом многоопытного адвоката. С глубокой печалью возвратилась она домой, тщетно взывая о помощи к Богоматери и всем святым, прося наставить и научить ее, что делать для спасения несчастного Оливье. Поздно вечером сидела она в своей комнате, преследуемая все той же неотвязной мыслью, как вдруг вошедшая Мартиньер доложила, что граф Миоссан, полковник гвардии короля, желает видеть госпожу для того, чтобы переговорить по очень важному делу.

— Извините, сударыня, — так начал Миоссан, поклонившись с военной учтивостью, — если я бесцеремонно являюсь к вам в такое позднее время. Мы солдаты к этому привыкли, и потому, надеюсь, вы извините и меня. Я пришел к вам по делу Оливье Брюссона.

— Оливье Брюссона! — воскликнула, встрепенувшись Скюдери. — Этого несчастного? Скорее!.. Скорее! Говорите, что вы о нем знаете!

— Я угадал, — с торжественной улыбкой ответил Миоссан, — что стоит произнести это имя и мне сразу же будет обеспечен благосклонный прием. В виновности Брюссона уверен весь свет, но я знаю, что вы держитесь другого мнения, хотя мнение ваше, как мне сказали, основывается единственно на показаниях самого обвиняемого. Со мной же все совершенно иначе. Никто лучше меня не может засвидетельствовать невиновность Оливье в убийстве Кардильяка.

— О, говорите, говорите! — воскликнула с неизъяснимой радостью Скюдери.

— Старый золотых дел мастер, — продолжил Миоссан, — убит мной самим на улице Сент-Оноре, неподалеку от вашего дома.

— Вами?

— Мной, и я прибавлю, что достойно горжусь этим поступком. Знайте, что Кардильяк был величайший злодей и что все совершенные в городе по ночам и оставшиеся безнаказанными убийства были делом его рук. Не знаю почему, но подозрение против него зародилось у меня с той самой минуты, как он с самым злым, мрачным видом принес мне заказанный мной убор, причем стал самым подробным образом хитро допытываться у моего камердинера, кому предназначались эти бриллианты и в какое время имел я обыкновение посещать эту особу. Давно уже казалось мне странным, почему все жертвы ночных убийств всегда погибали от одной и той же раны. Ясно было, что убийца привык наносить удар, если мог убивать человека наповал. Беда требовала соответствующего лекарства, и я удивляюсь, как простая мысль надеть на себя кирасу и таким образом спастись от удара не пришла никому в голову. Выйдя ночью, я действительно применил это средство. Кардильяк напал на меня сзади. Удар его был страшен, но кинжал соскользнул по стальному нагруднику. Быстро обернувшись, напал я на него в свою очередь и поразил прямо в сердце кинжалом, который держал наготове.

— И вы об этом молчали! — вскрикнула Скюдери. — Вы не поспешили объявить об этом суду!

— Позвольте вам заметить, — прервал Миоссан, — что подобное объявление, сделанное без всякой нужды, могло бы впутать в неприятнейший процесс меня самого. Ла-Рени и без того видит везде одни преступления. Что же было б, если бы он вздумал обвинять меня в убийстве честного, по его мнению, Кардильяка, этого образца всевозможных добродетелей? Что если бы меч правосудия вдруг обратился против меня самого?

— Это невозможно, — возразила Скюдери, — ваше звание, ваше происхождение…

— О, — продолжал Миоссан, — вспомните Люксембургского маршала, посаженного в Бастилию по подозрению в отравлении только за то, что он просил Лесажа составить его гороскоп. Нет, нет! Клянусь святым Дионисием, ни одним часом моей свободы не хочу я пожертвовать для бешеного Ла-Рени, готового ежеминутно перерезать горло каждому из нас!

— Но ведь тогда невинный Брюссон погибнет из-за вас на эшафоте! — сказала Скюдери.

— Вы называете его невинным? — прервал Миоссан. — Невинным этого несомненного помощника и сообщника Кардильяка, сто раз заслужившего казнь! Нет, нет! Что касается его, то он, поверьте, умрет вполне справедливо и заслуженно! Если я открыл теперь вам все события в настоящем их виде, то, поверьте, сделал это только из глубокого к вам уважения и в надежде, что вы не захотите предать меня в руки chambre ardente, но, может быть, сумеете извлечь из моих показаний пользу для этого человека, которого вы взяли под свою защиту.

Скюдери, восхищенная тем, что невиновность Оливье доказывалась таким несомненным образом, не поколебалась ни на одну минуту просить графа отправиться с ней тотчас к д'Андильи. Ему хотела она под секретом открыть все и посоветоваться, что следует предпринять.

Д'Андильи, выслушав рассказ Скюдери, внимательно принялся расспрашивать все подробности дела и в особенности настаивал на вопросе, точно ли граф Миоссан уверен в том, что на него напал действительно Кардильяк, а также — узнает ли он в Оливье Брюссоне человека, унесшего труп?

— Я это подтверждаю безусловно, — отвечал Миоссан, — так как очень хорошо узнал при лунном свете старого ювелира, и кроме того, я видел у Ла-Рени кинжал, которым был убит Кардильяк. Кинжал этот принадлежит мне и отличается прекрасной резьбой на рукоятке. Лицо молодого человека, у которого, как теперь помню, свалилась шляпа, разглядел я также очень хорошо и, конечно, узнаю его с первого взгляда.

Д'Андильи подумал несколько минут, потупив взгляд, и сказал:

— Вырвать Брюссона из рук правосудия обыкновенным путем нечего и думать. Он в любом случае не захочет обвинить Кардильяка уже ради своей Мадлон. Да если бы он даже это и сделал, доказав справедливость своих слов и указав потайную кладовую Кардильяка, где спрятаны награбленные сокровища, то все-таки суд должен будет приговорить его к смертной казни как сообщника. То же самое будет, если сделает свое признание и граф Миоссан, рассказав, каким образом на самом деле произошло убийство Кардильяка. Единственный счастливый исход из этого дела может последовать только тогда, если граф, отправясь немедленно в Консьержери, попросит позволения видеть Оливье Брюссона и затем объявит Ла-Рени, что, проходя по улице Сент-Оноре, он видел совершенное убийство, после чего, когда он стоял над трупом, к убитому подошел другой человек, наклонился, увидел, что раненый еще жив, и унес его с собой. В этом человеке граф должен признать Оливье Брюссона. Это показание вызовет необходимость очной ставки Оливье с графом, и пытка будет отсрочена до нового расследования. Тогда можно будет обратиться с просьбой о помиловании к королю, что ваш утонченный ум, сударыня, уверен я, исполнит со всей необходимой осторожностью и тактом. По моему, было бы самым лучшим открыть королю всю тайну. Показание графа Миоссан подтвердит признание Оливье, а кроме того, к этой цели может привезти и тайный обыск в доме Кардильяка. Вообще не суд, а единственно решение короля, основанное на внутреннем чувстве, что милосердие должно требовать пощады там, где судья обязан карать, сможет распутать это дело.

Граф Миоссан в точности исполнил этот совет, и дело пошло так, как предсказал д'Андильи.

Пришла, наконец, пора обратиться к королю, и это оказалось труднейшей задачей во всем деле, так как в голове Людовика, насколько он слышал об этом процессе, сложилось безусловное мнение о виновности Брюссона, которого он считал единственным виновником злодейств, повергавших весь Париж в страх и ужас. Король не мог даже говорить о нем без сильного гнева. Ментенон, верная своему правилу никогда не говорить королю о чем-нибудь неприятном, отвергла все просьбы о ходатайстве за Брюссона, и участь его, таким образом, осталась окончательно в руках Скюдери. После долгого раздумья, что же ей делать, решилась она на одно предприятие, которое тотчас же привела в исполнение. Одевшись в черное шелковое платье и надев великолепный, доставшийся ей от Кардильяка убор, отправилась она к Ментенон как раз в такое время, когда там обыкновенно бывал король. Благородная ее осанка, удивительно выигрывавшая от великолепного наряда, возбудила невольное почтение даже в легкомысленной толпе челяди, наполнявшей дворцовые передние. Все перед ней расступились, и даже сам король, встав с кресла, на котором сидел, сделал ей навстречу несколько шагов. Сверкающие бриллианты браслетов и ожерелья невольно бросились ему в глаза, и он не мог удержаться от восклицания:

— Клянусь Богом, это бриллианты Кардильяка! — А затем, обратясь с веселой улыбкой к Ментенон, прибавил: — Смотрите, маркиза, как глубоко горюет наша прекрасная невеста о своем покойном женихе!

Скюдери, ухватясь за случай продолжить разговор в шутливом тоне, ответила:

— Неужели, ваше величество, думаете вы, что опечаленная невеста станет заботиться о нарядах? Полноте! Я бы давно перестала и думать о покойном ювелире, если бы порой перед моими глазами не возникала вновь ужасная картина — его труп, который проносят мимо меня.

— Как! — воскликнул король. — Вы видели этого беднягу мертвым?

В ответ на это Скюдери рассказала в коротких словах всю виденную ей сцену перед домом Кардильяка после убийства, умолчав, однако, из осторожности об имени Оливье. В трогательных, живых красках изобразила она отчаяние Мадлон, рассказала, как удалось ей спасти несчастную девушку из рук Дегре под восторженное одобрение всей толпы, а затем, с возраставшим мастерством, полился рассказ о последующих сценах с Ла-Рени, с Дегре и, наконец, с самим Брюссоном. Король, живо заинтересованный прекрасным поэтическим изложением дела, в том виде, как его подавала Скюдери, и, позабыв совсем, что речь шла о том самом отвратительном Брюссоне, имени которого он не мог до того даже слышать, превратился весь в слух и внимание, и прежде чем успел он опомниться и привести в порядок свои мысли, Скюдери уже была у его ног с горячей мольбой о пощаде для Оливье.

— Что вы делаете! — воскликнул король, схватив Скюдери обеими руками и пытаясь поднять ее и усадить в кресло. — Вы берете меня врасплох! Рассказ ваш поистине страшен! Но кто же поручится, что слова Оливье правдивы?

— Показания Миоссана… обыск в доме Кардильяка… наконец, внутреннее убеждение! Ваше величество, убеждение, основанное на благородстве души Мадлон, угадавшей такую же прекрасную душу и в Оливье!

Король хотел было что-то возразить, но в эту минуту дверь отворилась, и в ней показался с беспокойным, озабоченным лицом Лувуа, работавший в соседней комнате. Король встал и вышел вместе с ним. Обе, и Скюдери и Ментенон, увидели в этом очень дурной знак, потому что вряд ли можно было ожидать, чтобы король, один раз прерванный, заинтересуется этим делом в другой раз в точно такой же степени. Однако через несколько минут король возвратился и, пройдясь несколько раз по комнате, заложив за спину руки, остановился перед Скюдери и сказал тихим голосом:

— Я бы хотел видеть вашу Мадлон.

— О, ваше величество! — воскликнула Скюдери. — Какой высокой чести угодно вам ее удостоить! Тотчас, тотчас несчастное дитя будет у ваших ног!

И она с поспешностью, какую только позволяло тяжелое платье, бросилась к дверям и выкрикнула, чтобы немедленно позвали Мадлон Кардильяк, потом, возвратясь назад, уже окончательно разрыдалась от восторга и счастья. Надо объяснить, что Скюдери, точно по предчувствию, привезла Мадлон с собой и оставила ту в комнате одной из придворных дам с прошением в руках, написанным для нее самим д'Андильи. Мадлон, войдя, бросилась к ногам короля без сил что-либо вымолвить. Чувство страха, уважения, горести, безграничной любви, взволновали ее кровь до последней степени; щеки ее горели пурпурным румянцем, а на глазах блистали прозрачные жемчужины слез, которые одна за другой падали с шелковых ресниц на прекрасную лилейно-белую грудь. Сам король, казалось, был поражен ее ангельской красотой. Тихо поднял он ее с пола и в порыве чувства сделал такое движение, словно хотел ее поцеловать. Но затем отпустил, продолжая смотреть на прелестное дитя глазами, влажными от слез.

— Смотрите, — шепнула Ментенон Скюдери, — до чего она походит на Ла-Вальер, король весь погружен в сладкое воспоминание; теперь можно вас поздравить — ваше дело выиграно!

Как ни тихо были сказаны эти слова, но казалось, что король их понял; румянец вспыхнул на его щеках; быстро взглянув на Ментенон, взял он прошение Мадлон и прочел его.

— Я вполне верю, — мягко и ласково сказал он ей, — что ты, милое дитя, убеждена в невиновности твоего жениха, но сначала посмотрим, что скажет chambre ardente.

С этими словами знаком руки простился он с горько плакавшей девушкой. Скюдери с ужасом увидела, что воспоминание о Ла-Вальер, так благотворно подействовавшее на короля сначала, вероятно, было совершенно уничтожено, едва Ментенон произнесла ее имя. Может быть, король увидел в этом грубый намек на то, что он собирается пожертвовать законностью и правдой ради обаяния красоты, или, может быть, с ним случилось то же, что бывает с каким-нибудь мечтателем: если резко окликнуть его, сразу же улетучиваются прекрасные волшебные образы, только что казавшиеся ему осязаемым. Возможно также, что ему представилась не Ла-Вальер, какой она была некогда, a Soeur Louise de la Misericorde[10] (ее монашеское имя в Кармелитском монастыре), вызывавшая теперь в нем только досаду своей набожностью и покаянием. Во всяком случае, как бы ни обстояли дела, Скюдери оставалось одно: терпеливо дожидаться решения короля.

Показания графа Миоссана, сделанное им перед chambre ardente, скоро стали известны всем, и, как это бывает обыкновенно в подобных случаях, тот же самый народ, который недавно еще проклинал Оливье как величайшего злодея, и был готов разорвать его на куски по дороге на эшафот, теперь ударился в другую крайность и стал превозносить невинно оклеветанного, несчастную жертву варварской юстиции. Соседи наперебой рассказывали о прекрасном поведении Оливье, о любви его к Мадлон, о верности и преданности телом и душой старому ювелиру. Доходило даже до того, что толпы народа с угрожающим видом кричали под окнами дома Ла-Рени: «Подайте нам Оливье Брюссона, он невиновен!» — причем иногда даже камни летели в окна, так что Ла-Рени приходилось искать защиты у полиции от разъяренной черни.

Прошло много дней, в течение которых ничего не доходило до Скюдери о процессе Оливье. Печальная и грустная отправилась она однажды к Ментенон, но на все свои горячие настояния получила в ответ только то, что король ни слова более не говорит об этом деле; обращаться же с вопросами к нему было бы неловко и неудобно. Когда же Ментенон, как-то странно усмехнувшись, спросила, что поделывает маленькая Ла-Вальер, то Скюдери хорошо поняла, до чего неприятно подействовала на Ментенон сцена, возбудившая в легко увлекающемся короле воспоминания, власть над которыми ускользала из ее рук. Следовательно, надеяться на Ментенон было нечего.

Наконец с помощью д'Андильи удалось Скюдери узнать, что король имел длинный, секретный разговор с графом Миоссаном и что Бонтан, камердинер и ближайший поверенный короля, был в Консьержери, где разговаривал с самим Оливье, и затем в ту же ночь с многими людьми посетил дом Кардильяка, где провел довольно долгое время. Клод Патрю, живший в нижнем этаже, рассказывал, что стук и шум раздавались всю ночь над потолком его комнаты, причем, прислушавшись к голосам, он явственно слышал голос Оливье. Таким образом, несомненно было, что король лично от себя приказал провести расследование по этому делу, непонятной оставалась только медленность его производства. Скюдери невольно приходила к заключению, что, вероятно, Ла-Рени не щадил со своей стороны никаких усилий, чтобы удержать в своих когтях готовую вырваться жертву, и эта мысль убивала в зародыше все ее надежды.

Около месяца протекло в этих ожиданиях. Вдруг получила Скюдери приглашение от Ментенон приехать к ней вечером, потому что ее желал видеть король.

Сердце Скюдери сильно забилось. Она чувствовала, что участь Брюссона была решена, и сказала об этом Мадлон. Бедная девушка со слезами упала на колени, горячо моля Пресвятую Деву и всех святых, чтобы они внушили королю убеждение в невиновности Оливье.

Однако Скюдери сначала показалось, что король как будто позабыл о всем этом деле. Беззаботно шутил он с Ментенон и Скюдери, говорил о тысяче посторонних предметов и ни одним словом не обмолвился о бедном Брюссоне. Наконец вошел Бонтан и, приблизившись к королю, сказал ему несколько слов так тихо, что ни Скюдери, ни Ментенон их не расслышали. Скюдери вздрогнула. Король между тем встал и, подойдя к ней, сказал с самым довольным, веселым видом:

— Могу вас поздравить! Ваш Оливье Брюссон свободен!

Скюдери, у которой слезы потоком хлынули из глаз при этих словах, хотела броситься к ногам короля, но он удержал ее и продолжал в том же тоне:

— Полноте, полноте! Вам по праву следовало бы быть парламентским адвокатом и защищать мои собственные дела, потому что, клянусь святым Дионисием, перед вашим красноречием никто не может устоять. Впрочем, — прибавил он серьезнее, — если защищать что-нибудь берется сама добродетель, то мудрено ли, что обвиняемый останется прав не только перед chambre ardente, но и перед всяким судом на свете.

Скюдери не знала, в каких словах выразить свою благодарность, но король прервал ее, сказав, что дома ожидает ее еще более горячая благодарность, обращенная к ней самой, потому что в эту минуту счастливый Оливье, без сомнения, обнимает уже свою Мадлон.

— Бонтан, — сказал в заключение король, — выдаст вам тысячу луидоров, которые вы передадите от моего имени Мадлон как приданое. Пусть выходит она замуж за своего Оливье, который, по правде сказать, вряд ли заслуживает такого счастья, а затем оба они должны оставить Париж. Такова моя воля.

Мартиньер и Батист поспешили навстречу Скюдери с радостными лицами, они кричали в восторге: «Он здесь! Он свободен! О милые молодые люди!» Счастливая пара бросилась к ногам своей благодетельницы.

— О! Я знала! Знала, что вы одна спасете моего мужа! — восклицала Мадлон.

— Вера в вас, мою вторую мать, только она одна поддерживала меня! — перебил Оливье, и оба целовали руки Скюдери, покрывая их потоками горячих слез.

Затем снова бросались они в объятия друг друга, клялись, что блаженство этой минуты заставило их забыть все прошедшие горести, и давали слово не разлучаться до самой смерти.

Через несколько дней была свадьба Оливье и Мадлон. Оливье и без королевского приказания решился покинуть Париж, где все слишком живо напоминало ему о страшном времени Кардильяковых злодейств и где какой-нибудь случай, внезапно открыв истинную историю этого дела, мог бы навсегда разрушить мирное течение их жизни. Сразу же после свадьбы молодые супруги, напутствуемые благословениями Скюдери, отправились в Женеву. Жизнь их там потекла в довольстве и счастье, благодаря приданому Мадлон, искусству Оливье и их скромным требованиям. Тщетные надежды отца Оливье, сведшие его в могилу, полностью исполнились для сына.

Спустя год после отъезда Брюссона появилось публичное объявление, подписанное Арлуа де Шовалоном, архиепископом Парижским и адвокатом парламента Пьером Арно д'Андильи, гласившее, что один раскаявшийся грешник под тайной исповеди передал церкви добытое грабежом собрание золотых и бриллиантовых украшений. Лица, у которых были похищены воровством или открытым нападением на улицах драгоценные вещи до конца 1680 года, приглашались явиться к д'Андильи с подробным описанием украденных вещей, и в случае несомненного доказательства права собственности они могли получить их обратно. Многие, занесенные в Кардильякову опись как оглушенные ударом кулака, воспользовались этим объявлением и, обратившись к д'Андильи, получили, к немалому изумлению, назад свои похищенные драгоценности. Остальное было приобщено к сокровищнице церкви Святого Евстахия.

Примечания

1

Автор — Лауриц Крузе (Lauritz (также Laurids) Kruse, 1778–1840) — датский писатель, журналист, профессор. Автор детективных и исторических произведений. — Прим. книгодела.

2

Автор — Фридрих Лаун (Фридрих Август Шульце). — Прим. книгодела.

3

Автор — Фридрих Шиллер. — Прим. книгодела.

4

Автор — Фридрих де Ла Мотт Фуке. — Прим. книгодела.

5

Автор — Э. Т. А. Гофман, перевод А. Соколовского, 1885 г.

6

Порошок для наследников (франц.).

7

Буквально «пылающая (или огненная) комната» — название, вызванное тем, что заседания суда происходили в помещении, обтянутом черной материей и освещаемой только факелами.

8

Любовник, боящийся воров, недостоин любви (франц.).

9

Правда иногда может быть неправдоподобной (франц.).

10

Сестра Луиза от Милосердия (франц.).

Content

Ужасные истории
(Германия)

ХРУСТАЛЬНЫЙ КИНЖАЛ

МЕРТВАЯ НЕВЕСТА

ХОЗЯИН «СОЛНЦА»

СУМАСШЕДШИЙ ПОЛГЕЛЛЕРА

ДЕВИЦА СКЮДЕРИ

Примечания