Екатерина Скоробогачева

Виктор Васнецов

Свеча жизни

Мое искусство – это свеча, зажженная перед ликом Божьим[1].

В. М. Васнецов

© Скоробогачева Е. А., 2023

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2023

Введение

И свет во тьме светит, И тьма не объяла Его.

Евангелие от Иоанна (1:5)

В тишине майских московских переулков, близ Сухаревой башни и подворья Троице-Сергиевой лавры, из дома художника Виктора Михайловича Васнецова разливались музыкальные аккорды, звучал неповторимый голос Федора Ивановича Шаляпина, который, приехав в гости к известному автору сказочных, религиозных, исторических картин, не мог отказать ему в просьбе – выступить с импровизированным концертом. Его слушали хозяин дома, его семья: супруга и дети, многочисленные гости: семьи Третьяковых, Поленовых, Мамонтовых, а также живописцы Илья Репин, Василий Суриков, Валентин Серов, Константин Коровин.

Прохожие останавливались послушать у настежь открытых окон, ибо творческие «четверги» Васнецовых славились в округе с конца 1890-х годов. Ныне, когда прошло более столетия, все так же сохраняется «сказочный» дом Виктора Васнецова, хранящий воспоминания о яркой личности его хозяина, старине Руси и «взлете» отечественного искусства на рубеже XIX–XX столетий.

Виктор Михайлович Васнецов – северянин, родился и вырос на северных землях и хотя в юные годы учился в Петербурге, путешествовал по Европе, жил в Москве. При этом во многом оставался все тем же северянином, выходцем из древней Вятской земли, вобравшим в свою жизнь характер, мировоззрение, ее традиции и предания, исконную веру и духовные основы, суровость долгих зим в соединении с радостной многокрасочностью летней поры, во многом определявших смысловую наполненность и колористический строй его произведений. Он был художником Севера и всей России – вдохновенным, тонким и сильным глубинами своего сложного внутреннего мира, отражающего вековой опыт поколений, историческую память, духовные, художественные достижения народа.

В многоречивом и шумном центре современной Москвы, если совсем немного отдалиться от Сухаревской площади и привычного гула Садового кольца, пройти по старинным извилистым переулкам можно увидеть причудливый деревянный дом Виктора Васнецова, подобный терему, напоминающий и о Севере, и о древнерусской старине, и о неорусском стиле рубежа XIX–XX столетий. Если он и не совсем «сказочен», то, бесспорно, неповторим, особенно поздней весной, переходящей в наряд летней поры, в окружении бело-облачных вишен и терпкого запаха черемух, резных орнаментов кленовой листвы и пестроты тюльпанов, дополняющих его убранство изысканностью мая, столь щедрого на контрасты и оттенки цвета.

Около столетия назад, каждый год именно в середине мая, дом-терем становился особенно многолюден – к 15 мая на празднование дня рождения его хозяина приезжали многочисленные гости. Здесь жил живописец и график, архитектор и мастер декоративно-прикладного искусства, бесконечно преданный искусству, своим близким, Отечеству и его многовековым традициям – выдающийся и вместе с тем бесконечно скромный художник Виктор Васнецов.

Впервые приехав в златоглавую столицу совсем юным человеком, он был поражен ее древними образами мечтал поселиться здесь и писал тогда: «Я как в Москву попал, понял, что некуда мне больше ехать… Москва, ее старина, ее архитектурные памятники учили меня чувствовать, понимать наше прошлое». Свою мечту со свойственными ему упорством и целеустремленностью он воплотил в жизнь. Спустя десятилетия, в 1894 году, по проекту Виктора Васнецова, завершилось строительство его дома – произведение искусств, памятник зодчества, вдохновенный образ его жизни, отразивший духовные богатства истинного художника, гражданина, а прежде всего, содержание достойного человека.

Глава первая

Северная заря жизни

Что такое добро и зло? Смерть и возрождение духа[2].

В. М. Васнецов

Васнецов – былинный богатырь русской живописи… В наше время его творчество еще драгоценней и необходимей…[3].

И. С. Глазунов

В золотистом мерцании свечи иконописные лики в красном углу казались особенно таинственными, почти живыми: Спаситель, Божия Матерь, Иоанн Предтеча, святитель Николай, Собор всех святых. На бревенчатые стены в доме Васнецовых, в северном селе Рябове близ древнего города Вятки, ложились причудливые узоры полутонов, отблески света играли на окнах, за которыми открывался вид на просторы вятских земель, подернутые пеленой сиреневых быстро сгущавшихся сумерек.

Виктору Васнецову исполнилось 10 лет. Он отошел от окна и вновь присел к столу за книгу – готовился к поступлению в Вятское духовное училище. В полумраке весеннего вечера читать становилось трудно, пришлось зажечь лучину, закрепленную в светце-поставце. Как сельский житель Виктор представлялся довольно необычным мальчиком: хрупкого сложения, с обостренной восприимчивостью окружающего мира, с ранимо-любящей душой. Обладая несомненным талантом к рисованию и живописи, он выбрал для себя путь духовного служения, следуя и советам отца, и семейной традиции: все Васнецовы по мужской линии принадлежали к церковным кругам. Не по годам рассудительный Виктор отличался прямотой нрава и исключительной силой духа – теми качествами, которые особенно ценились в их семье и не раз помогали ему в жизненных перипетиях.

Для семьи Васнецовых, из представителей которой наиболее известен ныне именно Виктор Михайлович, Русский Север, а также северное пограничье, древние заповедные земли, сыграли исключительную роль. По одной из версий, Вятский край – их родина. Род Васнецовых известен с древних времен. Возможно, их предками являлись новгородцы, переселившиеся на северо-восток, где проживали чудь, вотяки, черемисы. Здесь выходцев из Великого Новгорода называли ушкуйники (от слова «ушкуй» – большая ладья). В середине XV века они заложили на Севере три города: Котельнич, Орлов и Хлынов (Вятку). Возможно, что именно из Хлынова происходили предки Васнецовых, будучи уже коренными вятичами.

Виктор Васнецов связывал этимологию своей фамилии с именем Василий. Уже став известным художником, он рассказывал: «Происхождение моей фамилии совершенно русское – как и я сам. Жил-был в старые годы в нашей стороне Василий – по обычному сокращению Вася. Дети его и вообще домочадцы и родичи прозывались – по обычаю же – Васины. Главный в роде стал называться Васин. А его домочадцы и родичи звались Васинцы (Васинец – значит из дома или рода Васина…). Следующие поколения уже стали прозываться Васинецовы – фонетически правильно произнести, выбросив “и”, – Васнецовы»[4].

Также возможно, что этимология «Васнецов» основана на измененном произношении имени Василий: Васка – Васкец – Васкецов, и сначала звучала как Васкецов. Первое упоминание их фамилии в официальных документах относится к 1628 году. В XVII веке в селе Ошеть Хлыновского уезда Вятской провинции Казанской губернии в Спасской церкви служил дьякон Дмитрий Васнецов, после которого все мужчины этого рода становились священниками, как и отец Виктора Михайловича – Михаил Васильевич (1823–1870).

Известен также псаломщик вятского Успенского Трифонова монастыря Дмитрий Кондратьев сын Васнецов, который в 1678 году упомянут в числе других священнослужителей. Однако, согласно другой версии, корни их рода происходят из Перми Великой, где в переписной книге под 1678 годом среди жителей погоста Ныроб[5] Чердынского уезда упоминаются церковники Васкецовы. При этом в качестве родового гнезда вновь называется Вятская земля – село Ошеть Нолинского уезда[6]. Если этимология и биографические данные первых представителей их семьи не бесспорны, то, несомненно, что фамилия Васнецовы была широко распространена среди вятичей, в том числе среди вятских мастеров. Друг Виктора Васнецова журналист Владимир Людвигович Дедлов писал о сибирских вятичах-переселенцах: «…в одном из поселений встретились нам вятичи, любители и мастера строиться. Посреди села собрался многолюдный сход… В каждом вятском селе, должно быть, Чарушниковых, Васнецовых и Хохряковых много. Чарушниковы, Васнецовы и Хохряковы в живописи такие же искусники, как и в плотницком деле. Они просили позволения по-своему расписать иконостас, выкрашенный под дуб: “Мы сами сделаем. Весь мы его позеленим, как вот молодая трава бывает, а столбики розаном пустим”»[7]. Пройдут годы, и Виктор Васнецов с таким же воодушевлением будет расписывать цветочными мотивами клиросы храма Спаса Нерукотворного в Абрамцеве, ставшим одним из лучших образцов неорусского стиля и соборности творческой работы.

Отец будущего художника Михаил Васильевич Васнецов, следуя семейной традиции, в 1844 году после окончания семинарии служил священником в Троицкой церкви села Лопьял Уржумского уезда Вятской губернии, а также стал наставником сельского училища. Был Михаил Васильевич и пейзажистом: писал небольшого размера этюды родной Вятской земли. Образ Михаила Васильевича не сохранили ни фотографии, ни натурные портреты. Известна только зарисовка, выполненная по памяти Виктором Михайловичем уже после кончины отца – почти профильное изображение священнослужителя средних лет с несколько склоненной головой, вдумчивым спокойным взглядом, удлиненными, слегка волнистыми волосами[8]. Таким он и запомнился сыну – быть может, только что прервавшим чтение или работу над пейзажным этюдом. Будучи глубоко верующим православным человеком, Михаил Васильевич воспринимал творчество как служение Господу, произведения искусства – как явление Божьего мира людям, приобщение к нему, к его духовным смыслам, как подобие Сотворения мира. Годы спустя его выросшие сыновья во многом будут разделять его взгляды, будь то изобразительное искусство, которому «служили» Виктор и Аполлинарий[9], декоративно-прикладное творчество, чем занимался Аркадий, искусство слова, с которым была связана жизнь Александра и Николая или искусство возделывать землю и получать в непростых условиях высокие урожаи, чему посвятил свою деятельность Петр.

В 1845 году у него с женой Аполлинарией Ивановной Кибардиной родился сын Николай, а 15 (по старому стилю 3) мая 1848 года второй ребенок – Виктор. В метрической книге Троицкой церкви села Лопьял имеется соответствующая запись:

«По указу его Императорского Величества Вятская Духовная Консистория сим свидетельствует, что в метрической книге Уржумского уезда села Лопьяльского за тысяча восемьсот сорок восьмой (1848) год под № 46 значится родившимся и крещеным 6-го мая села Лопьяльского Троицкой церкви у священника Михаила Васильевича Васнецова и законной его жены Аполлинарии Ивановой, обоих православного исповедания, сын Виктор. Воспринимали: города Уржума купец Тимофей Андреевич Котенов и Нелинской округи села Талоключинского вдова священническая жена Ольга Александровна Васнецова; Таинство крещения совершал священник Андрей Григорьев Верещагин с диаконом Григорием Поповым и Причетниками Алексеем Чермных и Михаилом Скарданицким»[10].

Довольно необычное по звучанию для русского языка название селения – Лопьял – имеет марийское происхождение, означает «плоская равнина». Марийцы говорят на финно-угорском языке, сложном по написанию, очень самобытном фонетически. Когда Виктору было около двух лет, семья Васнецовых переехала в село Рябово, известное с 1754 года. Но и в середине XIX века село оставалось совсем небольшим: согласно спискам населенных мест 1859–1873 годов, здесь числилось всего шесть дворов. Центр Рябово по древнерусской традиции почитался православный храм, деревянный, возведенный в 1757 году и освященный в честь Рождества святого Иоанна Предтечи. Селение было окружено дремучими еловыми лесами, простиравшимися на многие версты. Рядом протекала речка Батариха, к живописной долине которой многократно будут обращаться в своих произведениях художники Виктор и Аполлинарий Васнецовы.

Всего в семье священника Михаила Васнецова было шестеро детей, все мальчики: Николай, Виктор, Аркадий, Петр, Аполлинарий и Александр. В исполнении Виктора Васнецова сохранились портреты брата Аполлинария (1878. Х., м. ГТГ; 1879. Х., м. ДМВ; 1871. Б., гр. кар. ДМВ)[11], братьев Аркадия (1919. Х., м. ДМВ) и Николая (1871. Б., гр. кар. ДМВ)[12] и некоторые другие.

Старший из братьев Васнецовых, Николай Михайлович (1845–1893) известен как учитель и как автор книги «Материалы для объяснительного Областного Словаря вятского говора», которая была издана в 1908 году Губернским статистическим комитетом.

Деятельность Петра Михайловича (1852–1899) была связана и со сферой образования, он также учительствовал, и с возделыванием родных вятских земель: всю жизнь Петр Васнецов провел на Севере, работая агрономом.

Помимо Виктора и Аполлинария, отношение к искусству имел и Аркадий Михайлович (1858–1924) – художник по мебели, писатель, многие годы работавший служащим городской управы. В Вятке у него была собственная мебельная мастерская, по рисункам Виктора и Аполлинария он создавал мебель в духе старины. Дочь Аркадия, Людмила[13], училась игре на фортепьяно в Московской консерватории, любила гостить в доме Виктора Михайловича в Москве и, как гласит семейное предание, именно ее внешность вдохновляла художника при создании образов сказочных царевен.

Александр Михайлович (1861–1927), младший из шестерых братьев получил признание как фольклорист. Окончив в 1876 году Вятскую земскую учительскую семинарию в ее первом выпуске, он получил звание народного учителя. Вместе с ним учился брат Петр; а в 1878-м здесь же завершил учебу Аркадий. Образ юного Александра известен благодаря живописному этюду кисти Виктора Васнецова, исполненному им по памяти в 1882 году[14]. Он изобразил брата в крестьянской красной подпоясанной кушаком рубахе, стоящим среди летнего луга, словно вспоминая о детстве и юности, о красоте столь любимых родных просторов и близости братьев к народным традициям. Александр Михайлович Васнецов служил народным учителем в селе Шурма Уржумского уезда Вятской губернии, женившись, переехал в село Лаж[15]. Александр Васнецов собрал и издал свыше 350 русских народных песен и причитаний Вятской губернии, составив из них классический сборник «Песни Северо-Восточной России» (1894), ныне ставший библиографическим раритетом. Именно им во многом были заложены современные основы изучения фольклористики.

Пройдут годы, и уже в конце XIX века современникам станет ясно, что из Васнецовых наибольшей славы, и, несомненно, заслуженной, достиг Виктор Михайлович. О себе художник писал скромно уже на закате жизни в «Автобиографии»: «Художник Виктор Мих. Васнецов родился в 1848 г. 3 мая в селе Лопьял Вятской губ. Сын священника. Образование получил в Вятской духовной семинарии»[16].

Аполлинарий Васнецов, следуя за старшим, Виктором, рано увлекся рисунком и живописью, и Виктор всячески помогал ему в этом. Учась в Вятском духовном училище, Аполлинарий в 1870–1871 годах брал уроки у художника Михала Эльвиро Андриолли. Работая в Вятке над росписью Троицкого собора, помогая в этом живописцу Андриолли, сосланному на Русский Север за участие в Польском восстании 1863 года, Виктор просил его об уроках для младшего брата. «Васнецов посещал Андриолли каждое воскресенье и приносил ему на отзыв рисунки, выполненные дома, а также рисовал у него с натуры вид из окна или копировал горные и лесные ландшафты швейцарского художника А. Калама»[17]. Так начинался путь в искусстве для двух братьев, которым суждено было стать известными живописцами России.

Художники Васнецовы жили на «переломном» этапе развития отечественной истории и культуры. Они застали императорскую Россию, революцию, Гражданскую войну, становление новой власти. Исторические процессы словно «вплетались» в искусство, насыщали его разнообразием стилистических направлений с переходами от реалистических традиций к новаторству стиля модерн, затем к экспериментам авангардистов. Их творческие биографии сопряжены и с расцветом истинно национального творчества в рамках неорусского стиля в период правления императоров Александра III и Николая II, и с активной интернационализацией культуры в раннее советское время, а затем вновь с возвращением к народным истокам.

Очевидно, насколько по-разному складывался жизненный путь каждого из братьев Васнецовых, но исток этого пути был одним – их семья и ее корни в древней северной Вятской земле. В округе Васнецовы славились талантами и трудолюбием, о чем упоминал Федор Иванович Шаляпин, вдохновенно рассказывая о Викторе Васнецове: «Этот замечательный оригинальный русский художник родился в Вятской губернии, родине моего отца. Поразительно, каких людей рождают на сухом песке растущие еловые леса Вятки! Выходят из Вятских лесов и появляются на удивление изнеженных столиц люди, как бы из самой этой древней скифской почвы выделанные. Массивные духом, крепкие телом богатыри. Такими именно были братья Васнецовы. Не мне, конечно, судить, кто из братьев, Виктор или Аполлинарий, первенствовал в живописи. Лично мне был ближе Виктор. Когда я глядел на его Божью Матерь с Младенцем, с прозрачными херувимами и серафимами, я чувствовал, как духовно прозрачен, при всей своей творческой массивности, сам автор. Его витязи и богатыри, воскрешающие самую атмосферу Древней Руси, вселяли в меня ощущение великой мощи и дикости – физической и духовной. От творчества Виктора Васнецова веяло “Словом о полку Игореве”. Незабываемы на могучих конях эти суровые, нахмуренные витязи, смотрящие из-под рукавиц вдаль – на перекрестках дорог… Вот эта сухая сила древней закваски жила в обоих Васнецовых»[18].

Возвращаясь к истокам этой семьи, к взаимоотношениям братьев Васнецовых нельзя не вспомнить об их детстве и тех традициях, которые были для них столь важны. В селе Рябове для семьи священника Васнецова был построен просторный деревянный дом по городским образцам – с мезонином, в пять окон[19]. Виктор Васнецов с ранних лет был покорен красотой и раздольем вятских просторов и навсегда запомнил местные обычаи: протяжные песни, задорные частушки, яркие праздничные наряды и, конечно, сами праздники.

В день престольного праздника Святителя Николая Чудотворца икону Николая Хлыновского везли по реке на лодке, украшенной разноцветными лентами. Вотяки поклонялись иконе Николая Мирликийского, по преданию, подаренной им императрицей Екатериной II. На праздник принесения иконы Николая Хлыновского вотяки приходили и из отдаленных мест, верили, что хотя Чудотворец ушел из земной жизни, чудесно является каждый год из Великой Реки[20].

Вятские земли издавна славились и народными мастерами, плотниками, художниками декоративной росписи, мастерицами-вышивальщицами. В сознании ребенка не менее яркий след оставил «Праздник свистуньи», глиняной игрушки-свистульки. Вятская дымковская игрушка, названная так по селу Дымково Вятской губернии, пестрая, радостная по цветовым сочетаниям, славилась, да и в наши дни известна, по всей России.

Виктору Васнецову Север с первых лет запомнился разговором деревьев-великанов, жаром печи в избе, народными сказаниями и ярким праздничным весельем. Известно, как в то время выглядел дом Васнецовых: обширная деревянная постройка с резными наличниками. Об этом позволяет судить гравюра, представленная в экспозиции одного из залов Дома-музея В. М. Васнецова в Москве[21]. В родном доме создавал юный Виктор свои первые художественные произведения: сначала детские рисунки, затем почти профессиональные работы. Рисовать он начал очень рано, с пяти лет. Писал в воспоминаниях, что рисовал часто, очень любил это занятие, и нередко делал изображения не только на бумаге и картоне, но даже на бревенчатых стенах родного дома углем, взятым около печки.

Аполлинарий, которому Виктор помогал в детстве, покровительствовал в юности, поддерживал во взрослой жизни, также восхищался красотой северных просторов. Многие годы спустя Аполлинарий Михайлович вспоминал: «Из окон нашего дома был виден большой лес, залегавший в верховья Рябовки… Лес находился всего в версте, даже меньше, и мы часто ходили сюда за грибами, а я – рисовать ели и пихты. Сохранился этюд масляными красками работы брата»[22]. Также как Виктор, словно вторя ему, Аполлинарий всю жизнь немало писал и рисовал с натуры на родных вятских землях.

Далеко не все северные работы Ап. М. Васнецова сегодня известны. Упоминания о них можно найти в неопубликованной переписке. Так, брат Александр Михайлович Васнецов писал ему: «Я, например, восхищался твоими картинами, которые ты рисовал французским карандашом, когда зимовал в селе Арханг.[23], и ты их забросил. Я до сих пор не могу забыть такого уголка, как Батариха, и ты ее, конечно, не воспроизведешь, так как она для тебя “мелка”»[24]. Вероятно, художник выполнил серию набросков, которые не переросли в картину. Его произведения соединяли прошлую и современную жизнь, сказочные и привычные мотивы, передавая облик стародавнего края. И для Виктора, и для Аполлинария Север, Вятская земля, явились «ступенью» в постижении старины, облика Руси, не только гранью творчества, но и одной из основ миропонимания, философии жизни.

«Я жил среди мужиков и баб, – писал Виктор Васнецов Владимиру Стасову, – и любил их не “народнически”, а попросту, как своих друзей и приятелей, слушал их песни и сказки, заслушивался, сидя на печи при свете и треске лучины»[25].

Достаток семьи Васнецовых был весьма скромным, к чему Виктор привык с детства. Берегли каждую копейку, зная, каким трудом она дается. Часто не хватало средств на покупку книг и журналов, и потому отцу Михаилу друзья присылали различные издания из Вятки. Глава семейства увлекался и искусствами, и науками, подавая пример детям, и получение таких подарков становилось радостным событием. Все рассаживались за столом, и начиналось чтение вслух, а дети, шестеро сыновей, с радостью принимали в этом участие, старшие также разбирали фрагменты текстов, младшие рассматривали картинки, а Виктор сразу же начинал рисовать. Наиболее интересные для всей семьи статьи и рассказы читали и бабушка – Ольга Александровна Васнецова (урожденная Вечтомова; 1807–1894), и отец, и их мать Аполлинария Ивановна, грамотная, глубоко верующая женщина.

Заканчивали чтение, и дети вместе с отцом отправлялись на вечернюю прогулку. Вокруг простирались холмистые пейзажи, пестрели поля, переходили в луговые равнины, перемежающиеся овражками, исчерченные быстрыми извилистыми речками, к которым подступали темной стеной суровые вятские леса. Михаил Васильевич уходил с сыновьями к кромке леса, шел по луговому разнотравью и говорил с детьми, вдыхая ароматы лета, слушая перепелов и коростелей. Отец рассказывал им о строении вселенной, показывал созвездия, и сыновья постепенно впитывали красоту и смысл Божьего мира, приобщались к ним. Благодаря отцу, «глубоко религиозному, философски настроенному» человеку, в их душах зарождалось, как писал Виктор Васнецов, «живое неистребимое представление о Живом, действительно сущем Боге!»[26]. Под впечатлением от таких прогулок Виктор выполнял свои первые натурные зарисовки, а затем и живописные этюды. Те же образы отчасти сказочных, отчасти реальных вятских пейзажей дали основу для решений пейзажного пространства многих его картин, прежде всего знаменитой «Поэмы семи сказок».

В дальнейшем, в годы учебы в Санкт-Петербурге, работы в Киеве и Москве, Виктор Михайлович всегда стремился при малейшей возможности вернуться в «милое сердцу Рябово». Вятская земля словно давала ему и силы, и душевное спокойствие, и новые творческие замыслы, и время для исполнения произведений. Самое раннее упоминание о его приезде в родные места относится к 1870 году. Тогда, будучи уже известным художником, он в очередной раз возвратился в вятский край, писал об этом Николаю Столпянскому[27]:

«Вятка, 4 августа, 1871 г.

Николай Петрович.

Наконец я добрался до Вятки и здесь намерен остаться на целый год для поправления своего здоровья. Это, конечно, нисколько не помешает мне продолжить сношения с Петербургом. Вы, вероятно, уже давно отправили письмо и деньги в Киев[28]. Денег теперь уже достаточно от Вас забирать – нужно уже приняться и зарабатывать, поэтому прошу Вас, насколько возможно, поскорее выслать мне дерево[29]. Адресуйте: в Вятку Александру Николаевичу Селенкину[30] с передачей В. М. Васнецову. Напишите мне – самый крайний срок работы – и я со своей стороны постараюсь не продлить его. Передайте почтение Вашей супруге.

Ваш Васнецов»[31].

Художник не забывал родной край, многократно возвращался туда, что подтверждают и эпистолярные свидетельства. Однажды Александр Михайлович Васнецов писал брату Аполлинарию о «скорейшем приезде Виктора в Вятку»[32], а в письме Константину Савицкому[33] Виктор Михайлович упоминал: «Иной раз и подумываю махнуть на дальний север, да дела не пускают»[34].

То же отношение к родной Вятской земле через всю жизнь пронес Аполлинарий Михайлович Васнецов. В одном из писем уже после переломных событий 1917 года Аполлинарий писал брату Аркадию:

«28 июля 1921 [?] года.

<…> Мой Вова[35] собирается после 1 августа недели на 2 в Вятку. Надоела ему Москва, хочется проветриться. Собирался и я с ним, но, во-первых, дорого, да и не хочется видеть Вятку в таком состоянии. Я помню ее милой, освященной воспоминаниями детства, и, Бог даст, если будет лучше, приеду будущей весной, конечно, все в руках Божиих. Вова частью может проводить время у Саши, частью у тебя, чтобы не обременять много. Как твое здоровье? Занимаешься ли огородом и столярством?

Ну, всего хорошего, а главное – здоровья. Мой привет Ольге Андреевне и всем твоим детям, пиши, твой Аполлинарий.

Никитская ул[ица], у Моста, д. 96,

Арк. М. В.»[36].

Шестеро братьев в семье Васнецовых каждый по-своему воспели северный край. Аполлинарий Михайлович как художник-пейзажист не стал робкой тенью старшего брата, а обладал вполне самобытным талантом, что подтверждают и его вятские пейзажи с образами деревенских построек, со стаффажными фигурами крестьян, отражающих неравнодушие автора к народным традициям.

Младший из братьев Васнецовых, Александр Михайлович о жизни в Рябове вспоминал так: «В окрестностях Рябова еще в значительной степени сохранялся старинный уклад жизни. Избы были черные. Оконные отверстия были затянуты обделанной коровьей брюшиной (пузырем). Никакого освещения кроме лучины крестьяне не знали. Употребления мыла не было известно. Посуда была преимущественно глиняная и деревянная… Из лиц, родившихся после 1855 г., некоторое количество было грамотных. О газетах в деревнях обычно даже не слыхивали»[37].

Виктор особенно любил летнюю пору. Тогда вятские приволья казались бесконечными, в рябовском храме по-особенному звучали колокола, и их «песня», то скорбная, то радостная, разносилась далеко окрест. Из соседней деревни Кузнецовки доносился перестук молотков – полным ходом шло строительство. И как весело было мальчикам собраться вместе после церковной службы и бежать всей гурьбой: играть в лапту, жмаканцы, чижи, или купаться в чистой воде извилистой речки Рябовки, или уходить в лес, собирать цветы, грибы, ягоды, придумывать на ходу и новые игры, и сказочные истории. Радость лета сменяли затяжные дожди осени с узорами золотисто-багряной листвы, а затем приходила суровая пора долгой северной зимы. Братьям Васнецовым гулять приходилось в морозы нечасто, по очереди – на шестерых был только один полушубок и пара валенок.

Несмотря на постоянную стесненность в средствах, семья отличались радушием. Особенно многочисленные гости в их просторном доме собирались на Рождество и Святки. Гости приносили с собой немало лакомств для детей: пряники, орехи, сушки. Об этом писал племянник Виктора Михайловича Всеволод Васнецов:

«Во тьме морозной северной ночи сияли окна дома, освещая снежные сугробы. Гости пели вятские песни, танцевали, устраивали игры и хороводы, грызли пряники, щелкали кедровые орешки – любимое лакомство северян. Приехавшие из отдаленных сел оставались ночевать.

Когда уставших от веселья гостей и хозяев начинало клонить ко сну, запевали “разъезжую” песню:

Кому спать, ночевать —

Тот ложись на кровать,

Кому ехать домой —

Тому конь ворон-о-о-о-й.

Это означало, что веселье кончается. Кто уезжал, те отправлялись запрягать лошадей, кто оставался – готовились ко сну, устраивались в гостиной на полу на войлочных кошмах, укрываясь тулупами и полушубками. Дом затихал, погружаясь по тьму до следующего праздника Рождества»[38].

В Святки не чурались старинных гаданий, играли «дружинками» и вновь немало пели. Песня сопутствовала и в будни, и в праздники, сопровождала любую работу, в ней отражались древнейшие поверья, каноны веры, обычаи и обряды русских, марийцев, удмуртов, татар, населявших вятские земли, и в целом, народное мировоззрение.

Виктор Васнецов перенимал традиции и постигал народное искусство не столько через музыкальную и песенную культуру, сколько посредством рисования, которым он увлекся с раннего детства – с пяти лет. Впервые, взяв уголь около печи, он попробовал еще неуверенной рукой что-то изобразить на бревенчатой стене дома, а затем стал рисовать много и увлеченно все, что видел вокруг, все, что было дорого его сердцу – лица родных, интерьеры родного дома, вятские пейзажи с рекой Великой.

В жизни взрослеющего Виктора все большее место занимало обучение. Подготовка к освоению предметов духовного училища давалась Виктору легко. Но все же искусство по-прежнему много для него значило, что неудивительно – в такой семье он рос. Прадед будущего художника, Козьма Иванович Васнецов окончил рисовальный класс духовной семинарии с похвальной грамотой. Его бабушка, Ольга Александровна рисовала и писала акварелью. Внуку она и запомнилась как «бабушка с красками». В семье бережно хранили альбом с ее работами. Вечерами при свете лучины бабушка рассказывала внукам сказки, основанные на древних легендах и сказаниях, сама сочиняла новые сюжеты и продолжения. Через несколько десятилетий ее рассказы нашли продолжение в «сказочном» живописном и устном творчестве Виктора Васнецова – он не только писал картины на темы сказок, но и придумывал для своих детей небывалые истории. Стремление к живописи братья Виктор и Аполлинарий унаследовали и от их отца[39].

Соединение православной веры и творческого начала было свойственно для поколений семьи Васнецовых на протяжении столетий. В ХХ веке известным художником стал их дальний родственник, Юрий Алексеевич Васнецов[40], сын вятского священника.

Но пока, в середине XIX столетия, заря творчества только-только всходила в жизни отрока Виктора Васнецова. Наступила осень 1858 года, и десятилетнего Виктора отправили из родного села в Вятку для обучения в Вятском духовном училище. (В те годы там еще экспонировались рисунки прадеда Козьмы Ивановича Васнецова.) История училища восходит к середине XVIII столетия. В 1735 году епископом Лаврентием (Горкой) была основана первая в Хлынове славяно-латинская школа, которая позднее преобразована в Вятскую духовную семинарию. В 1818 году на основе Вятской духовной семинарии было учреждено Вятское духовное училище. Его известными выпускниками, помимо Николая, Виктора и Аполлинария Васнецовых, стали писатель иеросхимонах Сергий (Святогорец), историк Александр Степанович Верещагин.

Обучение в Вятке, осознанное решение Виктора, стало началом его почти самостоятельной жизни, хотя сохранялись и близкое общение с семьей, и чуткая опека родителей, а также со стороны старшего брата Николая, который учился там же. У Вити, в отличие от отца, деда и прадедов, была возможность избрать для себя другой путь, так как в 1850 году при Николае I был принят закон, освобождающий детей священнослужителей от обязательного обучения в духовных школах. До этого придерживались предписания Петра I от 1714 года в обязательном порядке обучать детей духовенства в цифирных школах при архиерейских домах и монастырях. Уклонявшихся от учебы определяли в солдаты, а негодным в солдаты запрещалось жениться. Однако и при Николае I не проявлявшие рвения, «безместные» служители церкви, а также дети духовенства, не поступившие или исключенные из училища, считались «праздными», а потому подлежали лишению духовного звания и определения в солдатскую службу.

Ни Виктору Васнецову, ни другим членам его трудолюбивой семьи такие взыскания не грозили. К учебе он относился серьезно, прилежно посещал занятия, успешно выполнял все задания, а свободное время по-прежнему посвящал своему главному увлечению, со временем ставшему делом его жизни, его призванием и служением – искусству.

Обучение в духовных училищах продолжалось шесть лет, включало три двухлетних класса. В учебную программу помимо гуманитарных и богословских предметов входили физико-математические науки. В семинариях преподавали естественные науки, основы сельского хозяйства, медицины. Закономерно, что особое внимание уделялось библейской истории, катехизису – основам христианской веры в вопросах и ответах, патрологии – деяниям святых, полемическому богословию, церковной археологии, герменевтике – истолкованию древних текстов. Виктора Васнецова приняли сразу во второй класс училища, учитывая высокую степень его подготовки.

Особенно памятным для него осталось первое занятие, тем более что проводил его ректор. Представ перед вновь принятыми учениками, он, строгий, сдержанный, в неизменной черной рясе, сразу же задал вопрос, обратившись к одному из воспитанников:

– Скажи, что есть богослужение?

Глаза спрашиваемого наполняются ужасом. На шее у бедного вздрагивает, дергается жилка.

– Отчего такой страх? Вы же знаете это! Ректор тычет перстом в соседа.

Мальчик вихраст, одежда на нем сидит как-то боком, он и говорит, словно за ним гонятся:

– Богослужение, когда в колокола, да когда певчие, да когда батюшка, когда на Пасху, когда дьякон кадит…

Ректор бледнеет, но на лице его нет гнева и раздражения. Оно печально.

– Об истинах не гадают, истины знают. Кто ответит? Встало сразу двое.

– Ты! – указывает ректор на высокого тоненького мальчика.

– Богослужение есть богопочтение или благоугождение Богу, выражающееся в молитве и других священных действиях.

– Ответ похвальный. С таким учеником приятно беседовать, а потому не изволишь ли назвать нам святого, к кому ты расположен душою?

– Я часто молюсь князю Александру Невскому.

– Любопытно. А какие святые, я подчеркиваю, святые подвиги защитника рубежей Отечества тебе известны?

– Почитание благоверного князя началось сразу же по его погребении. Было чудо: святой сам протянул руку за разрешительной молитвой.

Лицо ректора озаряет улыбка. Впервые за целый час.

– Думаю, не ошибусь, предрекая тебе, отрок, большой успех на поприще священнослужителя. Как твое имя?

– Виктор Васнецов!

– Отлично, Васнецов![41]

Ректор не ошибся. При несомненных способностях мальчика ко всем дисциплинам, его любимым уроком в училище оставалось рисование. Как Виктор ждал этого часа, когда в класс неторопливой походкой войдет учитель Николай Александрович Чернышев. Говорил он негромко, смотрел только перед собой, будто не видя учеников, не слыша их гвалта, не замечая шалостей. Виктор, в отличие от остальных, был предельно внимателен на его занятиях, легко, верно выполнял все задания, и его рисунки приобретали все бόльшую точность построений, все бόльшую тонкость решения деталей – приближались к профессиональным произведениям. Иногда Виктор с горечью рассказывал Николаю, как невнимательны другие ученики к предмету Николая Александровича. Старший брат утешал его, советовал относиться к рисованию все также серьезно, чтобы учитель привлек Витю к иконописи. Так и произошло – пригласил в свою иконописную мастерскую, показывал старинные иконы, в том числе строгановского письма, давал посильные задания. Так, на практике Чернышев учил мастерству писания икон, знакомил с религиозной живописью Древней Руси и несомненно, что его наставничество во многом повлияло на дальнейший творческий путь и формирование личности Виктора Васнецова – художника, глубоко верующего человека, гражданина, в восприятии которого образы Господа Вседержителя, Богоматери, святых угодников были неотделимы от духовной жизни и истории Отечества.

Виктор и Николай жили на квартире, расположенной довольно далеко от училища. При напряженном графике занятий, обилии домашних заданий, учитывая длинный путь до дома, свободного времени у них почти не оставалось. К тому же с пяти до восьми часов вечера ученики могли быть подвергнуты инспекторской проверке – должны были находиться на месте проживания. Известна даже фраза, которую хозяева квартир по договоренности со своими постояльцами произносили в ответ инспекторам по поводу отсутствия воспитанников: «Пошли по ландкартам[42] да по лексиконам снискивать[43]!» Поэтому и парадоксально, и вместе с тем обоснованно, что, уже довольно долго живя в Вятке, братья Васнецовы почти не видели города. Наконец младший не выдержал:

– Когда же мы пойдем в город? – спрашивал он старшего брата. – Уж столько времени живем, а я его и не видел.

– Да ты поди сам! – разрешил Николай. – Держись Раздерихинского оврага и не заплутаешь. Выйди к Трифоновскому монастырю – оттуда на реку Вятку вид с птичьего полета. Чтоб к городу привыкнуть, надо одному ходить[44].

Такое стремление отрока видеть город было вполне понятно, тем более с учетом его пристрастия к рисунку и живописи, врожденного чувства зрительного постижения образов всего окружающего: людей, пейзажей, архитектуры, а особенно старинных построек: обителей, храмов, стародавних изб, которых в древней Вятке сохранилось немало. Виктор знал исторические вехи основания и становления города. Вятка, в старину Хлынов, относилась к древнейшим городам Русского Севера. В Х веке был основан Белозерск, в XII – заложены Тотьма (1137), Вологда (1147), Согласно «Повести о стране Вятской» (конец XVII века) город Вятка упоминается после 1181 года новгородцами. К этому времени они уже основали Никулицын[45] и Котельнич[46] и намеревались основать единый центр. Первое известие о Вятке или Вятской земле в общерусских летописях относится к 1374 году, связано с походом новгородских ушкуйников на главный город Волжской Булгарии – Булгар.

Виктор проходил по улицам старой части города с ее регулярной планировкой, разбивкой на правильные прямоугольники, характерной для многих древнерусских городов, но пробретенной в уже более позднее время. Его цепкий взгляд то и дело останавливался на столь разных фасадах: то приветливых, то сумрачных, неухоженных или, напротив, расписных, живописных. Постепенно мальчик начинал осваиваться в совершенно новом для него городском пространстве с его масштабом и многолюдностью, что так разительно отличалось от тихого Рябова, окруженного бескрайними лесами, полями и лугами с богатой палитрой трав.

Прогуливаясь по Вятке, он не мог не подойти к Успенской Трифоновой обители. Стоя под древними монастырскими стенами он, вероятно, вспоминал житие святого, которое в подробностях запомнил по рассказу ректора училища. Преподобный Трифон Вятский происходил из Архангельской губернии, служить Господу ушел на Каму, где принял монашество. В качестве послушания ему было назначено быть пекарем. Во время сильной болезни перед ним в видении предстал святитель Николай, исцелил и предрек ему подвижническую жизнь. Трифон, всегда носивший власяницу и тяжелые вериги, проповедовал среди пермяков, обращал в христианство остяков и вогулов. В Хлынове в 1580 году им был основан Успенский монастырь.

За монастырем Виктору Васнецову наконец-то открывалась привычная его взгляду картина – луговой да лесной простор с едва заметными у горизонта избами Дымковской слободы, образ столь характерный для северных вятских земель. Виды Вятки известны по пейзажам Аполлинария Васнецова: «Село Вятка» (1900), «Город Вятка» (1902), а также благодаря произведениям современника братьев Васнецовых, северянина, пейзажиста Аркадия Александровича Рылова, автора пейзажей «Вятка» (1900), «Вятка. Озимые поля» (1903), «Озеро. Вятка» (1906). Михаил Васильевич Нестеров поэтично и восторженно называл Рылова: «наш русский Григ»[47].

Быстро летели месяцы за напряженными и интересными учебными занятиями. В 1862 году Виктор, успешно окончивший духовное училище, был переведен в Вятскую духовную семинарию. Сохранилось «Свидетельство», датированное 10 июля 1862 года, позволяющее судить о его достижениях в учебе:

«Предъявитель сего, Вятского Духовного Уездного Училища высшего отделения ученик Виктор Васнецов, Вятской округи села Рябовского Священника Михаила сын, имеющий ныне от роду 13 лет, обучался в оном училище с 1858 года.

При поведении весьма хорошем,

способностях хороших

и прилежании ревностном

Пространному Катехизису с объяснением зачал

воскресных и праздничных Апостолов,

Священной истории,

Уставу Церковному,

Церковному пению ………………………………………….. Хорошо

Грамматике русской …………………………………………. Хорошо

[Грамматике] Славянской,

Языкам: Латинскому, Греческому,

Русской Истории,

Географии

и Арифметике ……………………………………. Довольно хорошо

Ныне, по окончании испытаний, бывших в июне месяце, обозревавшем Вятское Духовное училище Ректором Семинарии, Архимандритом Дионисием, переведен в низшее отделение Вятской Духовной Семинарии для продолжения учения.

Дано сие свидетельство, за надлежащим подписом, с приложением училищной печати. Июля 10 дня 1862 года…»[48]

Как и в училище, курс семинарии был разделен на три двухлетних класса – риторики, философии, богословия. Достаточно легко осваивая все обязательные предметы, Виктор Васнецов все свободное время посвящал рисованию, начинал осваивать и живописное искусство.

В 1863 году привычное течение жизни было прервано, на их семью обрушилось несчастье – ушла из жизни мать Аполлинария Ивановна в возрасте тридцати девяти лет. Отец отныне должен был и содержать всю семью на свой скромный доход, и вести хозяйство, и заботиться о детях. Виктор как семинарист по большей части жил в Вятке, но, приезжая в родное Рябово, как мог помогал отцу и справляться с делами, и присматривать за четырьмя младшими братьями.

Взрослея, Виктор все большее значение начинал придавать искусству и потому в 1867 году принял решение уйти из предпоследнего философского класса семинарии. Стремление посвятить себя искусству оказалось сильнее. На Севере начинающий юный художник работал над своими первыми произведениями: пейзажами, зарисовками сцен из крестьянского быта, портретами крестьян, жанровыми живописными сценками.

Образы родного северного края, хранящего старину, отголоски искусства Древней Руси, будут сопутствовать творчеству Виктора Васнецова, включая религиозные произведения, в течение всей жизни. Зрелым мастером он вновь посетит вятский Троицкий собор, где в юности подмастерьем работал над росписями, и Иоанно-Предтечинский храм села Рябова, в котором к тому времени и фрески, и иконостас померкли и облупились (с болью будет об этом писать).

Помня о некогда сияющих красочных интерьерах северных храмов, он создавал росписи и религиозные картины. В них он гармонично соединял художественные традиции Древней Руси, Византии, итальянского Возрождения, обретая тем самым самобытную живописную манеру, добиваясь собственного образного звучания произведений, в том числе исполненных для киевского собора Святого Владимира, Георгиевского собора в Гусь-Хрустальном, храма Александра Невского в Варшаве и т. д. Среди образов, созданных им во Владимирском храме Киева, присутствуют северные святители: Варлаам Хутынский, юродивый Прокопий Устюжский, изможденный монах Кукша Печерский, просветитель вятичей.

В 1866 году, еще учась в Вятской семинарии, он начал работать как профессиональный график и к 1868 году исполнил иллюстрации для издания Ивана Трапицына «Собрание русских пословиц»[49], увидевшего свет в 1870 году. Восемнадцатилетний Виктор Васнецов, не имевший еще специального художественного образования, верно и живо отобразил в графических композициях – сценах народной жизни – быт северян. Прикосновение к искусству помогало юному автору противостоять горю по ушедшей из жизни матери и облегчить груз заботы о братьях, особенно об Аполлинарии, тоже начинающем художнике. Семью в тот момент не миновали и финансовые трудности.

Несмотря на все душевные волнения, Виктор не оставлял занятий искусством. Уже в следующем, 1867 году он писал маслом свои первые станковые картины, получившие известность среди вятской интеллигенции: «Жница»[50] и «Молочница»[51]. На полученные от их продажи 60 рублей с разрешения отца, по его благословению, решил отправиться в Санкт-Петербург поступать в Императорскую Академию художеств.

Нелегко ему далось это решение – поехать в северную столицу, казавшуюся недавнему семинаристу неприступной. О тревогах и сомнениях начинающего художника могут напомнить скупые строки официального «Свидетельства» от 14 мая 1869 года, где было сказано следующее:

«Дано сие свидетельство из Вятской Духовной Консистории уволенному из высшего отделения Вятской Духовной Семинарии ученику Виктору Васнецову в том, что он вследствие поданного им прошения Вятским Епархиальным начальством уволен из духовного звания в Гражданское ведомство для образования в Санкт-Петербургской Императорской Академии художеств.

Мая 14 дня 1869 года»[52].

Так было положено начало осуществлению его мечты, во многом определившей всю дальнейшую жизнь художника.

Глава вторая

В «храме искусств» северной столицы

Вступил в академию как в некий храм…

И. Н. Крамской

В вечернем полумраке здание Санкт-Петербургской Императорской Академии художеств на Васильевском острове выглядело пустынным, только из дальних окон мастерских едва пробивался тусклый свет. То время было далеко не простым для России. В 1855 году ушел из жизни самодержец Николай I, эпоха царствования его сына, императора Александра II, только начиналась, сопровождаясь нарастанием массовых волнений, усилением студенческих протестов. Этому способствовало и поражение России в Крымской войне в 1856 году. Усиление революционных настроений в обществе вызвало проведение новых реформ, во многом определивших характер царствования Александра II, которое завершилось в 1881 году, когда император был убит при очередном покушении на его жизнь. Исторические события не могли не отразиться на культурной жизни страны, столь бурной в 1860-е годы, и затронули, в том числе Академию художеств. И в связи с изменением некоторых программ после отмены крепостного права 19 февраля (3 марта) 1861 года, и в связи с «Бунтом 14-ти» во главе с Иваном Крамским – протестом четырнадцати выпускников академии 9 (21) ноября 1863 года, их отказом писать картину на заданную тему из скандинавской мифологии «Пир во Валгалле». В 1867 году, когда Виктор Васнецов приехал в Северную столицу, память о «Бунте 14-ти» была еще очень свежа.

«Его превосходительству господину ректору Императорской Академии художеств

Федору Антоновичу Бруни

Конкурентов на первую золотую медаль

Прошение.

8-го октября мы имели честь подать в Совет Академии прошение о дозволении нам свободного выбора сюжетов к предстоящему конкурсу; но в просьбе нашей нам отказали… Мы и ныне просим покорнейше оставить за нами эти права; тем более, что некоторые из нас, конкурируя в последний раз в нынешнем году и оканчивая свое академическое образование, желают исполнить картину самостоятельно, не стесняясь конкурсными задачами»[53].

Завершали прошения подписи авторов-бунтарей: «А Морозов, Ф. Журавлев, М. Песков, И. Крамской, Б. Вениг, П. Заболотский, Н. Дмитриев, Н. Шустов, А. Литовченко, А. Корзухин, А. Григорьев, К. Лемох, Н. Петров».

Среди конкурсантов был также Константин Маковский, а Петр Заболотский, уже подписав прошение, просил освободить его от конкурса по семейным обстоятельствам, но к молодым живописцам сразу же примкнул скульптор Василий Крейтан.

Кем же они были? Как возник их дружеский круг? Говоря об этом, нельзя не уделить внимание Ивану Крамскому – одному из центральных представителей, главному идеологу «бунта». Все начиналось еще в 1858 году, когда Крамской, удостоенный второй серебряной медали за рисунок с натуры, чтобы отметить значимое событие, пригласил друзей не в трактир «Золотой якорь» по академической традиции, а к себе в съемную квартиру в 8-ю линию Васильевского острова. Их сборы стали почти ежедневными, после вечерних академических классов. Молодые художники рисовали, много читали вслух современную литературу, спорили об искусстве. Так вырабатывался их новый философский, эстетический взгляд на современное творчество, его цели, темы, решение образов. В изобразительном искусстве они хотели выражать идеи, созвучные новым произведениям литературы, публицистики, новым политическим воззрениям общества.

В 1867 году, когда Виктор Васнецов приехал в Северную столицу и впервые взошел на парадную лестницу «храма искусств», вспоминая о тех, кто раньше него вступил здесь на стезю обучения, чтобы обрести мастерство и служить искусству.

Как известно, «много званых, а мало избранных» (Мф. 20:16). Сколько известных художников с конца XVIII века и по сей день прошли по академическим коридорам! Сколько тех, чьи творческие судьбы не состоялись, а имена канули в водоворот времени, немало и других – высоко «взлетевших» в годы учебы и не выдержавших испытаний самостоятельной жизни. Но были и те немногие, кто заслуженно стал гордостью академии, оставив своим творчеством значимый след в истории культуры России.

Виктор Васнецов хорошо знал славные имена тех, о ком помнили стены «храма искусств», едва ли не священные для девятнадцатилетнего вятича. История Императорской Академии художеств восходит к эпохе императрицы Елизаветы, дочери Петра I. В период ее правления Иван Иванович Шувалов, представитель российского знатного рода и фаворит императрицы, предложил ей учредить по европейским образцам Академию художеств, указ об этом был ей подписан в 1757 году. Семь лет спустя, уже в период правления Екатерины II, началось строительство величественного здания на Васильевском острове. С первых лет своего существования академия приобрела заслуженную известность. Ее история нерасторжимо связана с громкими именами отечественного искусства и науки – М. В. Ломоносова, А. П. Лосенко, Д. Г. Левицкого, Г. И. Угрюмова, А. А. Иванова, К. П. Брюллова, Ф. А. Бруни и многих других.

Под академическими сводами для Виктора последовали вступительные экзамены, напряженная длительная работа в мастерской над постановками, постоянное недовольство собой, своим профессиональным уровнем, неудовлетворенность выполнением графических и живописных заданий. В результате столь строгой самооценки он даже не пришел, чтобы узнать результаты вступительных экзаменов, те оценки, которые дала ему комиссия педагогов-художников. Начинающий живописец вынес сам себе строгий «приговор», решив, что пока недостоин учиться в академии. Сам Виктор Михайлович вспоминал об этом инциденте через много лет в семейном кругу Праховых:

«Пойти в канцелярию проверить я не решился. Уж очень важными особами казались мне тогда все эти чиновники, и даже простые служители и сторожа, все в расшитых золотом мундирах! Не знал, куда приткнуться, где искать работу. Да неожиданно встретил на Невском проспекте старого вятского знакомого, инженера-топографа В. А. Красовского. Он мне указал на картографическое заведение А. И. Ильина, куда сам повел и познакомил с хозяином. У Ильина я проработал всю зиму, одно время даже жил у него на всем готовом и давал уроки рисования его детям, за что получал 25 рублей в месяц…»[54]

При этом, несмотря на все материальные и бытовые затруднения, Виктор Васнецов не отрекся от своей мечты. Со свойственной ему требовательностью к себе он продолжил трудиться, осваивая художественное мастерство, считая, что недостаточно подготовлен к освоению академических программ. Оставшись в Санкт-Петербурге, усиленно готовился к новому поступлению в академию через год, а пока стал учиться в Рисовальной школе общества поощрения художников на Бирже. Посещал вечерние классы Ивана Николаевича Крамского, замечательного портретиста и выпускника академии, ставшего наставником не только Виктора Васнецова, но и целой плеяды молодых талантливых живописцев, включая Илью Ефимовича Репина.

Итак, молодой провинциал встал на путь постижения классики, академической художественной школы, словно начал подниматься по символической лестнице мастерства, где каждая новая ступень и давалась ему непросто. В Рисовальной школе Виктор занимается в течение 1867/68 учебного года, после чего наконец он достигает цели приезда в Санкт-Петербург и поступает в Академию художеств.

Однако, чтобы приблизиться к этой цели, как решил сам Виктор Васнецов, ему предстояло работать, не жалея себя, работать постоянно, все более ужесточая требования к самому себе, чтобы достичь того уровня профессионализма, с которым, по его мнению, он будет достоин учиться в академии. В этой подготовке важную роль, несомненно, сыграла его встреча и общение с Иваном Крамским. Личность уже уверенно стоявшего на ногах, громко заявившего о себе молодого художника, главы им же созданной Санкт-петербургской артели, не могла не привлечь внимания начинающего Васнецова.

Жизнь и творчество Ивана Крамского, выдающегося представителя отечественного искусства, казалось бы, широко известны и детально изучены. Однако насколько контрастные оценки давались его взглядам и деятельности, истолкованию идей его произведений в XIX, ХХ столетиях и ныне. Исследователи представляли Крамского то едва ли не придворным художником, приближенным к императорской семье, то бунтарем, отвергающим не только академическую школу, но и политические, социальные устои государства. Множество публикаций о прославленном портретисте, полярные суждения о нем также свидетельствуют о его значимости и незаурядности.

Попытаемся взглянуть на произведения и общественную деятельность Ивана Крамского с позиций Виктора Васнецова и непредвзято оценить самобытность человека, бесспорно, находившегося под духовно-историческим влиянием своей эпохи, современной ему культуры, но и сумевшего отчасти преобразовать художественную жизнь страны. Важно увидеть Крамского и глазами его современников, и сквозь призму наших дней, без налета идеологических приоритетов и преходящих вкусов, увидеть художника, увлеченного жаждой свершений, всепоглощающим служением искусству, увидеть человека с его сомнениями и противоречиями, со всеми перипетиями его жизненного пути.

Иван Крамской – человек, художник, мыслитель – сложен, неоднозначен, порой непоследователен, но вместе с тем как в XIX веке, так и ныне он не может не привлекать внутренней силой, талантом, светлой волей к созиданию. Его личность раскрывается в сотнях произведений, в переписке, статьях, общении с окружающими. Столь разные люди служили натурой для его портретов. К кому-то из них он оставался равнодушен, с другими шел рядом по жизни, помогая и поддерживая, третьих отталкивал, не считая возможным изменять своим принципам. Немаловажное влияние на формирование гражданской позиции художника оказала эпоха перемен второй половины XIX столетия и Санкт-Петербург, образ и философия города. Крамской стал петербуржцем и художником Северной столицы. Во многом именно так можно объяснить содержание и идейный смысл его произведений. Жизнь и культура города, мир Академии художеств нашли отражение в творчестве Ивана Николаевича. Даже когда он обращался к народной теме, близкой и Васнецову, он оставался художником Санкт-Петербурга, его художественной школы.

В биографиях Виктора Васнецова и Ивана Крамского немало сходства, как во многом подобно и начало их жизненного и творческого пути. Оба происходили из провинции, их семьи, крепкие и достойные, нельзя было причислить к зажиточным, оба с детских лет увлеклись рисованием и могли рассчитывать только на свои силы. Оба многого добились своим талантом, трудом, упорством, были целеустремлены и с юности ответственны. Уже в детстве, как и у Виктора Васнецова, в его душе проснулась любовь к искусству, стремление «вырваться» из привычно однообразной тихой жизни провинции.

У Крамского, как и у Виктора Васнецова, рано выработался твердый, сильный характер, что не раз помогало в жизни, позволило ему, несмотря на все преграды, стать профессиональным художником. Для обоих важнейшим жизненным рубежом стало поступление в Санкт-Петербургскую Императорскую Академию художеств. После «Бунта 14-ти», с 1862 года, Иван Николаевич состоял преподавателем в Рисовальной школе Общества поощрения художеств, подготовил нескольких талантливых учениц, вынужденных заниматься в школе, а не в академии, куда в те годы художниц еще не принимали. В 1860-е годы им был исполнен ряд высоко профессиональных портретов, уже нисколько не ученических, характерных и для его дальнейшего творчества. Именно к этому периоду относится знакомство, начало и профессионального, и дружеского общения двух выдающихся художников, сильных личностей, достойных, самобытных людей, у которых было так много общего – Ивана Крамского и Виктора Васнецова.

Прошел год. И молодой вятич решил вновь держать вступительные экзамены в Академию художеств. Направился вторично подавать документы. Со свойственной ему скромностью наконец решился подойти к секретарю. С этим, казалось бы, тревожным для каждого абитуриента событием связан анекдотичный эпизод. Секретарь канцелярии, принимавший у него бумаги, удивленно спросил: «Так зачем Вам еще раз держать экзамены? Ведь Вы выдержали все в прошлом году! Вам надо только получить от нас студенческий билет и аккуратно посещать все занятия»[55].

Так в 1868 году сбылась мечта начинающего художника, для осуществления которой он отдал так много душевных и физических сил, эмоций, времени. Он был зачислен штатным учеником в Императорскую Академию художеств Санкт-Петербурга. Согласно уставу 1859 года здесь был введен шестигодичный курс общеобразовательных наук, лекции по которым читались с 8 до 11 часов утра, далее, до вечера, продолжались занятия по творческим дисциплинам – рисунку и живописи. Программа на всех курсах обучения оставалась насыщенной, сложной, освоить ее были способны далеко не все студенты. Виктор Васнецов, отличавшийся предельно серьезным отношением к занятиям и требовательностью к себе, ранним утром, еще затемно, приходил на 4-ю линию Васильевского острова. Издалека открывался вид на строгое монументальное строение, историю возведения которого вскоре узнал Васнецов.

Здание Академии художеств строилось с 1764 по 1788 год по проекту Жана Батиста Валлен-Деламота и Александра Кокоринова, крупнейших мастеров раннего классицизма в России. На территории между 3-й и 4-й линиями Васильевского острова находились три деревянных дома, принадлежавших разным владельцам. Одна из построек на углу набережной и 3-й линии – Головкинский дом по распоряжению императрицы Елизаветы в 1759 году был передан Академии художеств. Чуть позже учебному заведению предоставили соседний дом Вратиславского, а здание, где первоначально располагалась морская аптека (угол набережной и 4-й линии), было присоединено в 1763 году. Инаугурация каменного строения и освящение нового храма Святой великомученицы Екатерины проходили 7 июля 1765 года еще в комплексе деревянных сооружений, объединенных лишь общим фасадом.

Входя в академию, Васнецов привычно поднимался по полутемной винтовой лестнице к гардеробу, где уже, несмотря на ранний час, было довольно людно, где уже «кипела» оживленная студенческая жизнь. Затем шел, едва ли не ощупью пробираясь, по длинным и темным академическим коридорам, глаза щипало от едкого дыма печей и, наконец, находил нужный класс. О себе он писал: «Был я тогда малый, довольно усердный к работе, а к работе с натуры относился с особым почтением и посещал классы аккуратно до наивности (и хорошо, конечно, делал)»[56].

О первых впечатлениях Виктора Васнецова от академических мастерских и классов также ясно позволяют судить подробно и красочно написанные воспоминания его современника – Ильи Репина, также студента Императорской Академии художеств, но начавшего учиться здесь четырьмя годами раньше: «Кого только тут не было! Были и певучие хохлы… мелькали бараньи шапки, звучал акцент юга. Попадались и щегольские пальто богатых юношей, и нищенские отрепья бледных меланхоликов, молчальников, державшихся таинственно в темных нишах. Посредине, у лампы, слышен громкий литературный спор, студенческая речь льется свободно: это студенты университета, рисующие по вечерам в Академии художеств. По углам робкие новички-провинциалы с несмелым шепотом и виноватым видом. А вот врываются изящные аристократические фигурки, слышатся французские фразы и разносится тонкий аромат духов»[57].

Васнецов занимался успешно, за год выполнил все задания в классе гипсов – первом в академической программе, в 1869 году перешел в следующий класс, где уже рисовали с натуры, что было особенно важно для студентов. Подобные впечатления от натурного класса описывал Илья Репин:

«У двери рисовального класса еще за час до открытия стояла толпа безместных, приросши плечом к самой двери, а следующие – к плечам товарищей, с поленьями под мышками, терпеливо дожидаясь открытия.

В пять часов без пяти дверь отворялась, и толпа ураганом врывалась в класс; с шумным грохотом неслась она в атаку через препятствия, через все скамьи амфитеатра вниз, к круглому пьедесталу под натурщика, и закрепляла за собой места поленьями.

Усевшись на такой жесткой и низкой мебели, счастливцы дожидались появления натурщика на пьедестале. Натурщиц тогда еще и в заводе не было. Эти низкие места назывались “в плафоне” и пользовались у рисовальщиков особой симпатией. Рисунки отсюда выходили сильными, пластичными, с ясностью деталей… На скамьях амфитеатра полукругом перед натурщиком сидело более полутораста человек в одном натурном классе. Тишина была такая, что скрип ста пятидесяти карандашей казался концертом кузнечиков, сверчков или оркестром малайских музыкантов. Становилось все душнее. Свет от массы ламп наверху, освещая голубоватой дымкой сидевшие в оцепенении фигуры с быстро двигавшимися карандашами, становился все туманнее. Разнообразие стушевывалось общим тоном»[58].

Несомненно, что такое стремление начинающих художников поступить в Императорскую академию, преодолевать сложности заданий каждого класса было обоснованно, поскольку именно академическая образовательная система, восходящая к эпохе Античности, давала ту школу высокого мастерства, которая столь необходима для обретения истинного профессионализма.

В Древней Греции академией называлась философская школа, основанная в 387 году до н. э. Платоном по образцу пифагорейского братства. Она получила название от священной рощи на северо-западе от Афин, где, по преданию, был похоронен древнегреческий герой Академ. В роще, обнесенной стеной, находились гимназия, алтарь муз, святилище Зевса и Афины. Ученики черпали знания, беседуя на прогулах со своим учителем Платоном в тени деревьев. В эпоху Ренессанса во Флоренции в 1459 году была открыта Платоновская академия с целью изучения греческой философии.

Об истории академий художеств Виктор Васнецов узнавал на лекциях, которые аккуратно посещал. С первых месяцев занятий среди робких провинциалов его выделяли исключительная целеустремленность, преданность искусству и уверенность в правильно выбранном для себя жизненном пути. Несомненно, что ему были близки и такие высказывания, воспоминания Ильи Репина:

«Но я был в величайшем восторге и в необыкновенном подъеме. Должен признаться: самую большую радость доставляла мне мысль, что я могу посещать и научные лекции настоящих профессоров и буду вправе учиться всем наукам.

В Академии, в инспекторской, я сейчас же списал расписание всех лекций по всем предметам и горел нетерпением поскорей услышать их. Лекции были не каждый день (об этом я уже жалел) и располагались: по утрам от восьми до десяти с половиной часов (еще темно было – при лампах) и после обеда от трех до четырех с половиной часов. Особенно врезалась мне в память первая лекция. Я на нее попал случайно: читалась начертательная геометрия для архитекторов.

Пришедши почти ночью с Малого проспекта при горящих фонарях и добравшись по едва освещенным коридорам до аудитории, где читалась математика, я был поражен тишиною и полутьмою. Огромная камера не могла быть хорошо освещена двумя висячими лампами: одна освещала кафедру, профессора и большую черную доску, на которой он чертил геометрические чертежи, другая освещала скамьи. Я поскорее сел на первое свободное место – слушателей было немного, и это еще более увеличивало тишину и темноту…

Я страстно любил скульптуру и по окончании лекции пошел в скульптурный класс. Было уже совсем светло, и в огромном классе, окнами в сад, было совершенно пусто – никаких учеников.

– А мне можно лепить? – спрашиваю я у заспанного служителя.

– Так ведь вам надо все приготовить. Что вы будете лепить? – отвечал он с большой скукой.

– Да вот эту голову, – указал я на кудрявую голову Антиноя. Разумеется, я ни минуты не верил, что вот так сразу я и лепить могу…»[59]

Столь же неравнодушен к искусству скульптуры был и Виктор Васнецов. В перерывах между занятиями вместо отдыха он заходил в мастерские, чтобы увидеть работы студентов и оценить их мастерство. Часто бывал и у скульпторов, где познакомился с Марком Антокольским[60], об исключительном таланте которого уже много говорили в академии. Годы спустя Виктор Михайлович вспоминал: «Как ни был я тогда юн и неопытен, а художественный инстинкт подсказывал мне и указывал нечто особенное в работах этого сухощавого, темнобородого и скорее интересного, чем красивого еврея. Становился я поодаль за его спиной и внимательно следил: как из-под его пальцев появляются носы, глаза, руки, ноги и проч. – совсем удивительно!»[61] Их знакомство оказалось и полезным для становления в профессиональном искусстве, и увлекательным. Приходя в гости к Антокольскому, Васнецов заставал там многих художников и с неизменным интересом слушал их споры об искусстве, в которых поначалу не решался участвовать. С особым воодушевлением, помимо самого Марка Антокольского, дискутировали Илья Репин и Генрих Семирадский. (В 1884 году, когда оба уже известных автора будут вместе работать в Абрамцеве, Васнецов напишет выразительный профильный портрет Марка Матвеевича[62].)

Постепенно молодой северянин преодолел смущение и стал высказываться все более и более свободно. Он обменивался с Антокольским суждениями о произведениях искусства и, помимо прочего, выражал свое восхищение его работами «Спор о талмуде» и «Еврей-портной». С улыбкой и с душевным волнением Виктор Михайлович вспоминал многие годы спустя:

«С этого первого вечернего знакомства в классах Академии начались у нас с Антокольским самые дружеские, теплые отношения, хотя ближе всех к нему, кажется, был Репин…

Нравилась мне в Антокольском его необычайная любовь к искусству, его нервная жизненность, отзывчивость и какая-то особая скрытая в нем теплота энергии. Любил он говорить, кажется, только об одном искусстве, или, по крайней мере, всякие отвлеченные рассуждения и философствования сводились в конце концов к тому же искусству, о котором говорилось у нас так много, а спорили мы и того больше. В спорах он, как, впрочем, и все мы, был горяч, но всегда стремился каждую мысль определить и формулировать»[63].

В академические годы не меньшее значение для Виктора Васнецова имело общение с Ильей Репиным. Они познакомились в 1869 году. Тогда на Илью Ефимовича произвел сильное впечатление графический эскиз Васнецова «Гомер», выполненный как обязательное ежемесячное композиционное задание, сохранившийся до наших дней. Репин, со свойственной ему эмоциональностью и энергией, долго объяснял кому-то из студентов свое понимание васнецовского эскиза, его подлинно эпическое звучание, которое не могла заглушить ни условность академических требований, ни пока еще недостаточный профессионализм художника: многофигурная композиция была убедительно решена. Вокруг графического листа собралось немало заинтересовавшихся происходящим студентов и наконец к Репину скромно подошел высокий юноша с продолговатым лицом, спокойно-глубоким взглядом и светлыми волосами – автор «Гомера».

Виктор Васнецов и Илья Репин сразу же смогли оценить друг друга, первое знакомство стало и началом их крепкой дружбы, сохранившейся на многие годы. Репин всегда (а в молодости особенно) отличался импульсивностью, эмоциональностью, много и возбужденно говорил. Больший контраст, чем являл ему тихий, молчаливо-скромный, несколько скованный Васнецов, было трудно представить. Тем не менее они относились друг к другу с теплотой и уважением, вместе снимали комнату на 5-й линии Васильевского острова, в доме Шмидта.

Их сближали и преданность искусству, и понимание таланта друг друга. Во многом они были очень разными, в том числе в манере работать. Репин всегда оставался открытым, мог неоднократно писать и переписывать свои произведения в присутствии друзей и коллег. Вятич предпочитал работать только уединенно, никому не показывал незавершенных произведений, хотя в ответ на настойчивые просьбы Ильи Репина мог все же сделать исключение: «Не хотел я тебе свою безделку показывать, да разве от тебя отвяжешься…»[64]

Виктор Михайлович позднее без всякого преувеличения замечал: «Считаю долгом сказать, что Репин имел на меня самое большое влияние как мастер…»[65] Действительно, Илья Ефимович давал Васнецову советы в отношении его учебных заданий, а, отправившись в пенсионерскую поездку в Париж, присылал другу письма с ценными рекомендациями по технике живописи. Со временем молодой северянин все более осознавал значимость для себя былинных образов, во многом созвучных традициям родного Вятского края, и стремился к их образной интерпретации. И в этом новаторском начинании друга Илья Ефимович сыграл весьма заметную роль, о чем Васнецов позже писал: «Сильное впечатление оставили чтения былин на вечерах у Репина»[66]. Народные сказания, любимые с детства, теперь воспринимались как живительный исток будущего творчества, отражались пока только в быстрых набросках и эскизах, а через несколько лет станут основой первым произведениям былинно-сказочного цикла.

Васнецов и Репин немало общались с талантливым лингвистом Мстиславом Праховым[67], с которым познакомились у Марка Антокольского, вспоминавшем о Мстиславе Викторовиче так: «Я жадно слушал его; он говорил увлекательно, точно читал из книги. Бывало, придет к нам с Репиным и начнет рассказывать о чем бы то ни было: об истории, об искусстве. О поэзии… Все слушаешь с одинаковым интересом, не силясь запомнить как на лекциях, а речь его, точно мягкая рука, ласкает сознание… Мстислав Прахов посещал нас часто и снабжал нас книгами, преимущественно поэтическими. “Не засушивайте ваш ум слишком, развивайте чувство, орошайте его поэзиею, давайте ему простор, и оно само подскажет вам, что делать”, – говорил он. В это время он собирался писать историю литературы и накупил массу книг. Читал много и русского, в особенности из Пушкина и Лермонтова. Прочитал он мне и свой замечательный труд о “Слове о полку Игореве”, к сожалению, не конченный. Так мы проводили наши вечера… Он был не от мира сего…»[68]

Рассказы Прахова, несомненно, и на Васнецова, и на Репина, отличавшихся не меньшей остротой восприятия, производили неизгладимое впечатление, что в дальнейшем не могло не сказаться на замыслах произведений обоих художников.

Также часто они общались со студентом Академии художеств Архипом Куинджи, будущим выдающимся пейзажистом и талантливым педагогом, которого почитали студенты академии. Он тогда жил в меблированных комнатах Мазановой. Здесь трое друзей проводили вместе вечера, а нередко и спорили до двух-трех часов ночи. Именно к этому периоду относится мастерски выполненный Васнецовым портрет Куинджи, емко отражающий импозантную внешность и незаурядную личность этого человека, силу его характера, энергию, интеллект и талант.

Воспоминания Ильи Репина содержат ценные сведения о напряженном графике занятий в Академии художеств, распорядке его учебного дня. Студентом Репин, как и Виктор Васнецов, полностью посвящал себя освоению профессии, что, несомненно, дает право думать, что их впечатления в целом одни и те же. «Я встал в семь часов утра и после своего чая с черным хлебом был сыт на весь день… Поднявшись во второй этаж, я увидел на одной двери надпись – значилось, что здесь читается, и – и, следовательно, сейчас начнется – лекция всеобщей истории. Я вошел с благоговением. Амфитеатром поднимающиеся скамьи были уже полны сидящими учениками, человек около ста…»[69] Так начиналось утро. Позже, с пяти до семи часов вечера, проходили занятия в рисовальном классе:

«У двери, пока ее отворят, самые прилежные стоят уже прижавшись к ней, чтобы первыми войти к своим номерным местам. Дождались, занял и я после других какое-то место – уже после 150 номеров.

Стояла голова Александра Севера. Ученики всех трех классов, разместившись на круглых амфитеатрах поднимающихся скамеек, сидели полных два часа так тихо, что отчетливо был слышен только скрип карандашей (ну, точно кузнечики трещат), да шумели, разве когда кто-нибудь вместо тряпки стряхивал с рисунка уголь своим же кашне с собственной шеи.

Ну, вот и класс кончен, за пять минут до семи звонят, все бросаются к сторожу, стоящему у выходной двери с большим полотенцем у огромной чашки воды; моют черные от карандашей руки и быстро вытирают грубым полотенцем: скоро оно стало уже темно-серым и мокрым. Еще бы! – вместо мыла берут кусочек серой глинки, которая тут же положена на черепке предусмотрительным сторожем.

Полон счастья и тепла, вдыхая свежесть улицы, я выхожу на воздух. Вот дивный день: от семи часов утра и до семи часов вечера я был так полно и так разнообразно занят любимыми предметами»[70].

По утрам в академических мастерских было полутемно – горел фотоген[71], дававший лишь тусклое освещение, электричество тогда еще не использовалось. В 1868-м, в год поступления, вероятно, в утреннем полумраке мастерской Виктор Васнецов исполнил графический автопортрет – с листа бумаги на зрителя смотрит юноша с тонкими чертами чуть вытянутого лица, с задумчиво-серьезным взглядом, углубленным в себя и в то же время острым. Тем же годом датируются два сохранившихся рисунка: «Монах-сборщик»[72] и «Люций Вер. Рисунок гипсовой головы»[73]. Вероятно, обе штудии относятся к учебным работам – задание по композиции и рисунок, выполненный с натуры, с чем Васнецов блестяще справился.

Для него было важно завершить каждое задание обязательной учебной программы, выполнить все требования педагогов, восходящие к классике академизма, к лучшим традициям западноевропейского искусства, к урокам «старых мастеров», прежде всего к итальянской живописи. Из лекций по истории искусства молодой вятич узнал, что первая Академия художеств была основана около 1585 года в Болонье известными художниками: братьями Карраччи, Доменикино и Гвидо Рени.

Болонья, расположенная на севере Италии, в долине реки По считалась городом спокойных, уравновешенных и рассудительных людей. Стендаль[74] описывал характер болонцев сложнее: «У жителей Болоньи… больше ума, пыла и самобытности, чем у миланцев, мы находим там сочетание страстного чувства и богатого воображения»[75]. Болонья – это и один из центров средневековой учености. В конце XI века в городе открыт университет. После великих прозрений искусства Ренессанса именно Болонья стала местом, где осуществилась попытка канонизировать и систематизировать достижения других художников. «Для образованного путешественника или любителя искусства XVIII и первой половины XIX века Болонья была одним из самых важных художественных центров Италии… Великий английский портретист Рейнольдс отвел в своих путевых заметках больше места Болонье, чем Флоренции… Во всех художественных историях тогда рассказывалось, что после Микеланджело и последних венецианцев искусство в Италии быстро склонилось к упадку и что честь его нового возрождения принадлежит художнику из Болоньи, Лодовико Карраччи»[76]. В 1585 году Лодовико вместе с братьями Агостино и Аннибале Карраччи сумел преобразить местную школу, возглавляемую Д. Кальваром, и простую цеховую корпорацию живописцев в «Академию вступивших на правильный путь» (Accademia degli Incaminati). При этом подразумевался «путь благовоспитанных молодых людей», что положило начало академической традиции преобладания этических и идейных ценностей искусства над художественными.

Обращаясь к истории Болонской академии художеств, столь тесно связанной с системами высшего образования по всей Европе, Виктор Васнецов вспоминал фрагмент итальянского сонета, приписываемого Агостино Карраччи, об особенностях академического искусства, который воспринимал как подобие практического руководства для себя:

Кто стремится и хочет стать

Хорошим живописцем,

Тот пусть вооружится рисунком Рима,

Движением и светотенью венецианцев

И ломбардской сдержанностью колорита.

Манеру мощную возьмет от Микеланжело,

От Тициана – передачу натуры,

Чистоту и величие Корреджиева стиля

И строгую уравновешенность Рафаэля.

От Тибальди – достоинства и основу,

От Приматиччо – ученость компоновки

И немного грации Пармиджанино…[77]

Месяцы упорных занятий Виктора Васнецова в академии принесли свои плоды: в 1868 году молодой художник был удостоен двух наград – малых серебряных медалей ИАХ. Следующий 1869 год принес ему еще две малые серебряные медали. Благодаря своему несомненному таланту, исключительному трудолюбию, тщательности, с которой подходил к освоению учебных программ начиная с 1869 года, когда не прошло еще и двух лет с момента его официального поступления в Академию художеств, он стал представлять свои произведения на заметных выставках в Петербурге. Последовало одобрение и профессуры, и широкого зрителя. Виктор Васнецов обрел наконец бóльшую уверенность в себе, а его творческие работы становились все более самостоятельными по остроте трактовки замыслов и индивидуальности художественного языка. Однако ни напряженная учеба, ни насыщенная, полная разнообразными событиями художественная жизнь Петербурга, не могли заменить его родного края. Он скучал по Вятской земле, по родному селу и семье, при первой возможности возвращался туда, хотя бы совсем ненадолго.

1870 год оказался наполнен событиями как светлыми, так и скорбными. Он вновь получил награду – большую серебряную медаль ИАХ и, что было для него не менее важно и отрадно, познакомился с выдающимся педагогом Павлом Петровичем Чистяковым, совсем недавно вернувшимся из-за границы. Ранее он преподавал в Рисовальной школе Санкт-Петербурга, но с 1870 года начал педагогическую деятельность в Императорской Академии художеств, где ему было суждено обрести признание студентов и коллег, а также создать собственную педагогическую методику и ныне известную как «система Чистякова», актуальную для современной школы художественного мастерства. Виктор Васнецов так писал о методах преподавания своего учителя: «В основу ее [манеры] Чистяков клал изучение формы предметов в связи с рисунком, светотенью и колоритом… Чистяков шел в этом деле не от рисунка, а именно от формы. Он настаивал, чтобы она выражалась художником с одинаковой свободой, с какой бы точки зрения ни писался предмет. Он говорил: “Если художник пишет, например, голову в профиль, то должен делать так, чтобы чувствовать и другие ее части”»[78].

Павел Петрович стал наставником целой плеяды блистательных живописцев, очень разных, но вышедших из одного академического класса – класса Чистякова. Их имена по сей день занимают центральное место в истории отечественного реалистического искусства: Илья Репин, Михаил Врубель, Борис Кустодиев, Валентин Серов, Виктор Васнецов. Учитель чутко и безошибочно умел понять талант каждого из своих воспитанников и, жестко требуя освоения художественной «грамоты», бережно сохранял их индивидуальность. Требовательный наставник со свойственной ему иронией сравнивал студентов со щенками, впервые брошенными в воду, чтобы научить их плавать и заключал, что выплывают немногие, но уже если выплывут – живучи будут.

Столь резкие высказывания не противоречили его глубоко уважительному и доброжелательному отношению к ученикам, и потому закономерно, что у Васнецова каждая встреча с Павлом Петровичем отставляла ощущение душевного тепла, ясности и спокойствия: «Много тепла и света внесли в мою жизнь разговоры с Павлом Петровичем Чистяковым»[79]. То же подтверждают слова Владимира Стасова о взаимоотношениях умудренного жизненным и художественным опытом Павла Чистякова и только начинающего тогда свой путь в искусстве Виктора Васнецова: «П. П. Чистяков до такой степени был не педант и не академик по натуре своей, что не стал долее принуждать Васнецова к классичности, не стал требовать с него условных совершенств и хождения по академической струнке, – стал помогать ему идти вперед и развиваться, но вовсе не по рутинным, близоруким, беспощадным требованиям классной педагогики»[80].

Знакомство Виктора Васнецова с Чистяковым состоялось, что закономерно, в Академии художеств. Однажды в будний день 1870 года Павел Петрович, всегда живо интересовавшийся студенческими работами, особенно отметил графическую композицию «Княжеская иконописная мастерская»[81] и, внимательно изучив ее, спросил, кто автор? Студенты назвали фамилию, пока ему не знакомую: «Васнецов». Именно этот рисунок Васнецова, в настоящее время почти неизвестный, среди его ранних произведений особенно высоко оценивал критик Владимир Стасов, говоря, что в нем чувствуется «что-то необыкновенно русское, глубоко русское… И князь с благородным лицом и осанистой фигурой, стоящий, опершись на палку, в широкой шубе, с тяжелым крестом на груди и с изящной шапочкой на голове; и два боярина по сторонам: один из них – важный и величавый, другой – тонкий, хитряк и лисица; все трое стоят они перед громадною иконой… и другие бояре, рассматривающие другие иконы в углу; и мальчишка-ученичок, из страха перед князем залезший на верх лестницы под самый потолок; и монахи, и попы, и отроки-иконописцы – все это чрезвычайно исторично, национально и верно»[82].

Несомненно, что Павел Чистяков отметил профессионализм построения композиции и выразительность решения персонажей, как и убедительность звучания образа в целом. Так началось общение педагога и студента, ставшее основой многолетней дружбы, глубокого уважения к таланту и суждениям друг друга.

Первое из сохранившихся писем Виктора Михайловича к наставнику, датировано 1880 годом, позволяет судить о доверительных отношениях между ними, а также о великом почитании искусства Васнецовым:

«Москва, 22 апреля 1880 г.

Уважаемый и дорогой Павел Петрович,

не вините меня за долгое молчание, не равнодушие было тому причиной, а я был так взволнован Вашим письмом, что на первых порах решительно не нашелся, что Вам ответить. Хотелось Вам многое, многое написать, хотелось всю душу излить… а между тем теперь вот чувствую, что ничего толком не выскажу и не умею, и трудно высказать то, что внутри души копошится и волнуется, и до слез иногда, и других бы заставил плакать, как бы сила да мощь! Да вот – в словах да мечтах это легко, а в картинах – тяжко-тяжко, трудно! Хотя бы малую искорку Духа Божия отразить в картине – и то великое счастье; хоть только не оскорблять нашего великого и святого искусства своим утлым мараньем и то уже ослабление адских мук бессилья!

Что я должен был почувствовать, когда узнаю, что есть человек, который угадал самое сокровенное моей картины[83], о чем я только втихомолочку мечтал… есть, Павел Петрович, в Вашем письме такие местечки, что хоть и стыдно – я плакал!.. не мне бы читать их.

Вы меня так воодушевили, возвысили, укрепили, что и хандра отлетела и хоть снова в битву…

Желал бы назваться Вашим сыном по духу.

В. Васнецов»[84].

Насколько значима заключительная строка письма – «желал бы назваться Вашим сыном по духу». Им и стал Виктор Васнецов с первых лет учебы в академии, им и оставался всю жизнь – в искусстве, в общественных делах, в общении с семьей и друзьями. Виктор часто приходил домой к наставнику, как и другие студенты, чтобы показать свои новые работы и получить очередные задания. По словам Стасова, одним из таких учебных упражнений, которое Чистяков просил его выполнить, был этюд масляными красками с головы Аполлона Бельведерского. Но молодой вятич в тот день никак не мог справиться с поставленной перед ним задачей – этюд остался незавершенным.

Вероятно, уже в то время в студенте и начинающем жанристе, близком передвижникам, Павел Чистяков смог как никто другой увидеть будущего самобытного новатора, человека с чутко-ранимой, чистой душой, беззаветно преданному своему делу – искусству и так глубоко его понимающему. Васнецов же, в свою очередь, «отплатил» ему, сохранив благодарность к учителю на всю жизнь. Многие годы спустя к юбилею Павла Петровича Виктор Васнецов писал наставнику:

«Вы первый заставили меня смотреть на искусство как на самое важное, как на дело, требующее самого серьезного и нравственного к себе отношения и самых больших жертв… Обнимаю и целую Вас крепко, дорогой учитель, Павел Петрович…

Любящий Вас сердечно и почитающий В. Васнецов»[85].

В том же 1870 году, когда начиналось дружеское общение с Павлом Чистяковым ушел из жизни горячо любимый отец Виктора Васнецова Михаил Васильевич, ему было 47 лет. Отец всегда был для него, как и для братьев, непререкаемым авторитетом. Это скорбное событие и побудило Виктора Васнецова к очередному приезду в родной край. Невосполнимая утрата нестерпимой болью отозвалась в душе молодого художника. Виктору было трудно справится с обрушившимся на него душевным потрясением, сказывалось накопившееся переутомление, он с трудом выдерживал затянувшуюся разлуку с семьей, с родным домом и, получив официальное разрешение, наконец, на время уехал на родину. Пройдут годы, и братья, вместе собрав необходимые средства, установят памятники на могилах отца, матери и деда Ивана Тимофеевича Кибардина в селе Рябово, о чем сохранились сведения в одном из писем 1899 года Аполлинария Аркадию Васнецову: «Виктор тебе посылает 100 [рублей] остальных на памятники в Рябово. Хотелось бы мне побывать следующим летом у вас»[86].

Именно в период жизни в Вятке, в 1870 году, Виктор Васнецов познакомился с ссыльным польским художником Эльвиро Андриолли, благодаря которому состоялся первый опыт работы Виктора в сфере религиозного монументального искусства в Вятском кафедральном соборе. В течение года Виктор жил в Вятке для поправления здоровья, здесь же, стремясь отвлечься от тяжелых мыслей с помощью работы, занимался иллюстрированием «Солдатской азбуки» и «Народной азбуки» Николая Столпянского, затем возвратился в Петербург, пригласив приехать в Северную столицу брата Аполлинария.

В 1872 году Аполлинарий Васнецов окончил Вятское духовное училище и по настоянию брата Виктора сразу же переехал в Петербург, где жил на протяжении трех лет. В том же году Виктор Васнецов исполнил графический портрет младшего брата, тонко передав и внешнее сходство, и уловив его душевный настрой, создав образ вдумчивого серьезного юноши, который только-только начинал свой самостоятельный жизненный путь. В Северной столице Аполлинарий начал приобщаться к той творческой среде, которой жил его брат, сильное воздействие на становление его мировоззрения оказали художники-передвижники, он увлекся живописью, однако, в силу ряда обстоятельств, так и не получил художественного академического образования.

Постигать азы живописи Аполлинарий Васнецов стал, прежде всего, через общение и произведения Виктора Васнецова и его друзей: Ильи Репина, Марка Антакольского, Василия Поленова, Михаила Нестерова. Совместная работа с талантливыми начинающими художниками стала для юного Аполлинария Васнецова великолепной школой изучения живописного искусства. Он попытался взять от каждого самое лучшее и ценное. Благодаря Виктору Аполлинарий получил «пропуск» в мир искусства и немалые возможности, но вскоре нашел свой путь в творчестве, уникальный и весьма плодотворный. Именно в этот период Александр Бенуа так описывает его в воспоминаниях: «Наружностью Аполлинарий Михайлович напоминал брата; такой же высокий рост, та же узость в фигуре, то же вытянутое, несколько скуластое лицо. Но в нем общие семейные черты были сильно смягчены, а в нежном румянце его щек и в его по-детски сложенных губах было что-то женственное. И говор у Аполлинария был хоть и с характерным вятским оттенком, однако мягкий, певучий. Весь же он был как “красная девица”: поминутно краснеющий, робкий и в то же время доверчивый и удивительно наивный. В целом он производил необычайно милое впечатление»[87].

Ныне Аполлинарий Михайлович Васнецов известен как выдающийся живописец и авторитетный историк, археолог и неподражаемый график, создатель собственной техники рисунка и основоположник нового жанра в станковой живописи – исторического пейзажа-реконструкции, а также теоретик искусства. Его картины хранятся в музеях и художественных, и исторических – принадлежат одновременно к достояниям и искусства, и науки, учитывая ту историческую, археологическую, топографическую точность, с которой он создавал свои живописные и графические реконструкции.

Однако предвидеть такое развитие его таланта и становление художественной карьеры было практически невозможно, когда в 1875 году Аполлинарий отказался поступать в Академию художеств, чем вызвал закономерное неодобрение старшего брата Виктора. Такой неожиданный шаг молодого художника был связан прежде всего с влиянием народнического движения, с широким распространением тогда «хождения в народ». Аполлинарий со всей юношеской пылкостью увлекся идеями Николая Чернышевского, Александра Герцена, Николая Огарева, думая, что в народническом служении и заключается его призвание как представителя довольно привилегированного сословия, которое обязано сделать все возможное для помощи простолюдинам и крестьянам. Под воздействием друзей молодого Аполлинария все более захватывали идеи «просвещения народа».

Руководствуясь этой утопической идеей, он сдал экзамен на звание народного учителя, уехал работать в село Быстрица Орловского уезда Вятской губернии и целый год преподавал в школе, не прислушиваясь, вопреки обыкновению, к мнению брата Виктора, который не разделял его взглядов. Но уже вскоре он разочаровался в народнических идеях, поняв, что такая деятельность непонятна и не нужна крестьянам. Как начинающий учитель Аполлинарий Михайлович тяжело переживал крах своих начинаний, что привело к серьезному нервному срыву. В 1878 году Аполлинарий покинул деревню, уехал к брату в Москву, твердо решив наконец посвятить себя искусству, но со своими прежними воззрениями он до конца так и не расстался.

По этой причине он вновь отказался от поступления в Императорскую Академию художеств и в результате не получил никакого художественного образования, за исключением частных уроков у Андриолли и Виктора Васнецова, что не мешало его успешному творчеству. Несколько позже Виктор Михайлович ввел его на равных в круг и художников-передвижников, и в Абрамцевское художественное объединение, где общение с коллегами также позволило Аполлинарию Васнецову продолжить самообразование, в дальнейшем успешно участвовать в выставках Товарищества передвижных художественных выставок (ТПХВ) и Союза русских художников (СРХ), у истоков которого он стоял. Уникальным фактом является и то, что Аполлинарий Васнецов – художник, по сути, не имеющий профессионального образования, в 1900 году был удостоен звания академика Санкт-Петербургской Академии художеств за свои заслуги в сфере культуры, в первую очередь в живописи.

Итак, 1870-е годы стали значимым творческим этапом для обоих братьев-художников. Уже в этот период Виктор Васнецов успешно участвовал во многих выставках, в том числе его произведения экспонировались в Обществе поощрения художеств, о чем он сообщал в одном из писем своему другу – художнику Василию Максимову[88]:

«Вятка, 16 декабря 1871 г.

Ну, Василий Максимович, самое сердечное тебе спасибо за твое письмо! Оно подействовало на меня самым освежающим образом. Несмотря на мою ленивую молчаливость, несмотря на мою кислую брюзгливость ты меня не забываешь! добрый ты! Но мерзости жизни берут свое – желал бы тебе сейчас же отвечать на твое задушевное письмо, а и не могу – мысли заняты мелочами и потом – тороплюсь – с этой почтой должен отправить три письма – это не безделица! Поэтому прежде всего седлаю тебе шею просьбами (поделом – не будь добр!) – узнай, сделай милость, что требуется для уездного учителя рисования – да поподробнее – не для меня.

Потом – я, кажется, на твое имя буду высылать рисунки пером, там и на выставку – и в кассу[89], и к Беггрову[90] и Григоровичу[91]»[92].

Следующие два года, помимо учебы в Академии художеств и участия в выставках, были насыщенны иллюстративной работой. Постепенно Васнецов становился известен как профессиональный художник-иллюстратор. Уехал в Киев для выполнения заказа – иллюстрирования повести Н. В. Гоголя «Тарас Бульба», а также подготовил рисунки «Русской азбуки для детей» В. И. Водовозова, которая в 1873 году была издана в Санкт-Петербурге, получив широкое признание, что подтверждают два ее переиздания, в 1875 и 1879 годах.

В целом период 1870-х годов стал одним из первых, но уже очень ярких «взлетов» таланта Васнецова, когда он работает много и вдохновенно, в том числе обращаясь к народной жизни, фольклору, истории, словно постепенно и неторопливо, но все ближе и ближе подступая к настолько дорогим для него образам русских сказок, легенд, к житиям святых.

Именно в это десятилетие он активно сотрудничал с Товариществом передвижных художественных выставок, регулярно посылал картины для экспозиций, участвовал в собраниях, о чем сообщал Ивану Крамскому, с которым в 1877–1879 годах особенно много переписывался, и тон этих писем остается неизменно дружеским и доверительным:

«[Москва], 12 марта 1879 г.

Иван Николаевич, добрейший,

теперь тоже немного запоздал ответом, но уже по другим причинам – все было некогда – работаю. Чувствую, что изобидел Вас пресильно письмом, не понял, т[ак] сказать, интимной стороны Вашего поступка. Вы были правы и за Вашу решительность – Вам мое спасибо. А за мою ретивую горячность простите. Хотя все-таки скажу: только балластом членом я быть не желаю, и как только достаточно осязательно почувствую это, и Товарищество начнет рассуждать о принятии или непринятии моих картин на выставку, то быть членом сочту для себя предосудительным.

Сейчас получил приглашение от правления на общее собрание. Быть, конечно, я не могу и голос свой передаю Куинджи, а если сей обременен уже другими разными голосами, то пускай мой голос возьмет Мясоедов, а если его нет, то Иван Иванович Шишкин. По отношению к выбору членов я желал бы (если это допустимо по нашим правилам), чтобы мой голос подал непременно Куинджи, так как по этим предметам я ему напишу инструкцию и он в таком случае будет не по-своему усмотрению подавать мой голос, а выразит, т[ак] сказать, мое непосредственное мнение за моим личным отсутствием. По остальным вопросам пускай так и будет, как всегда, т. е. член, имеющий мой голос, располагает им по своему усмотрению. К выбору новых членов, по-моему, нам нужно относиться наивозможно серьезнее, личный состав для нашего Товарищества имеет самое преобладающе важное значение – особенно в будущем, конечно, если Товарищество не потеряет своего исключительного значения. Я даже, мне помнится, Вам говорил перед своим выбором, что я для себя признаю только единогласное избрание. Конечно, при теперешнем составе такая мера невозможна. Но положим такая суровость в выборе и непрактична и несвоевременна, а все же и простое большинство недостаточно решает необходимость выбора в действительные члены баллотируемого художника. [Две] трети все-таки решительнее[93]. Впрочем, вопрос этот когда-нибудь должен быть поднят»[94].

Заслуженно высокую оценку творчеству Виктора Васнецова, еще во многом связанному и с традициями академизма, и ТПХВ в 1870-х годах, давал Владимир Стасов, в статье 1898 года отмечая следующее:

«Окидывая одним общим взглядом все работы Васнецова 70-х годов, приходишь к заключению, что и картины и рисунки его – это отрывки той народной жизни, которую он всего лучше знал, которая многие годы билась и неслась перед его глазами в Вятке и в Петербурге и для изображения которой ему не надо было ничего изобретать, ничего выдумывать. Васнецов вместе со всеми тогдашними талантливейшими своими товарищами выполнял в России, ничего не зная о Курбе и его революционном художественном творчестве, то, что этот истинный сын народа и своего времени ставил в то время целью и задачей настоящего, современного искусства. “Быть в состоянии передавать в своих творениях нравы, идеи, внешний облик моей эпохи на основании моей собственной оценки; быть не только живописцем, но еще и человеком, одним словом, создавать живое искусство – такова моя цель… Выставляя на сцену наш характер, наши нравы, наши дела и действия, художник спасется от презренно ничтожной теории ‘искусства для искусства’, на основании которой современные творения не имеют ровно никакого смысла; он убережется от фанатизма ‘предания’, осуждающего его вечно повторять все только старые идеи и старые формы, и забывать свою собственную личность…” Но как бы исполняя, неведомо для самих себя, этот завет великого французского художника-реформатора, Васнецов с юными своими друзьями и товарищами, тоже неведомо для самих себя, выполняли завет другого нынешнего художника, еще в сто раз более высокого и глубокого, чем француз, – художника русского: Льва Толстого самого. “Как подумаешь иной раз, говорит он, сколько лжи нагромождено в наших книгах, то и не знаешь, где ее больше: в жизни или в книгах? И возьмешься иногда за перо, напишешь вроде того (пример)… И вдруг станет совестно, и бросишь перо. Зачем врать? Ведь этого (что ты изображаешь) не было. Зачем же ты прибегаешь к неправде? Пиши о том, что было, что ты действительно видел и пережил. Не надо лжи. Ее и так много…” Новая русская художественная школа словно стремилась воплотить своею кистью эти мысли. Она не хотела врать, она не хотела лгать. Она от всей светлой своей души, от всего чистого, потрясенного своего сердца писала лишь то, что «видела и пережила». От этого все лучшие ее творения имеют значение не для одних нас, современников, но для всех времен. Это мало-помалу стала наконец видеть даже сама Европа и аплодировать нам издали. Между художниками «толстовского направления», если можно так сказать, Васнецов тоже играл в 70-х годах немалую роль.

Поэтому-то и лучшая часть русской публики, и лучшая часть русской журналистики с самого же начала деятельности Васнецова стали относиться к нему с большой симпатией, хотя иной раз тоже и с порицанием»[95].

Итак, Владимир Васильевич Стасов дал весьма лестные отзыв об искусстве Виктора Васнецова, сумевшего, по мнению критика, воплотить заветы и француза Густава Курбе, и великого писателя России Льва Толстого, в чем немаловажна роль наставников Васнецова, включая Ивана Крамского и Павла Чистякова.

Культура, социальная и философско-религиозная среда Северной столицы, атмосфера Академии художеств отразились в творчестве Виктора Васнецова, но не стали камертоном его звучания. Многое из академической программы становилось ему все менее близким, многое, освоив, он не принимал для себя. Однако успешно справляясь с заданиями, он все выше поднимался по лестнице мастерства.

Уже завершая академический курс, Виктор Васнецов как-то зашел в мастерскую к Павлу Чистякову, чтобы вновь «поучиться». Павел Петрович сразу же предложил ему выполнить рисунок постановки – ноги Гудона. Васнецов, как прилежный студент, принялся за дело, не отрывался от рисунка несколько часов, но наконец поняв, что все его старания тщетны, обратился к учителю:

«– Павел Петрович, помилосердствуйте! Не могу больше – не получается.

– Скверно, но не отчаивайтесь, мой друг, – лукаво усмехнулся Чистяков, оценив работу ученика. – Вы уже давно сложившийся художник, идите своим путем»[96].

Осваивая академические программы, Виктор Васнецов относился к ним все более критично, и наконец порывает с академией, получая официальное свидетельство.

«Из Императорской Академии художеств бывшему ученику оной Виктору Васнецову в том, что с 1868 г. он состоял в числе учеников Академии, при отличном поведении оказывал весьма хорошие успехи в живописи; за что награжден двумя малыми и одной большой серебряной медалями. В удостоверении чего Правление Академии художеств свидетельствует с приложением печати

С. Петербург. Февраля 4 дня 1875 года»[97].

Отныне он мог писать картины, не оглядываясь на академические требования. Его привлекала знакомая с детства русская старина, реалистическое искусство, правдиво, порой остро отражающее действительность. На таких приоритетах сказалось и его общение с Иваном Крамским, и наставления Павла Чистякова. Васнецова все более интересовали достижения художников Товарищества передвижных художественных выставок. Он посещал их экспозиции, анализировал темы и сюжеты произведений, отчасти под их влиянием разрабатывал свои композиции. И потому закономерно, что в 1874 году на 3-й выставке передвижников он представил жанровую картину «Чаепитие в трактире»[98], вполне соответствующую духу передвижников.

И все же вряд ли подобные произведения полностью отвечали его стремлениям, масштабу его дарования, тогда еще недостаточно раскрытым. И потому закономерно, что далеко не все критики давали и дают ныне положительные оценки подобным произведениям Васнецова: «После мелкотемья социально-сентиментальных жанровых картинок, от “Преферанса” и “С квартиры на квартиру”, в душе художника произошел мощный взрыв…»[99].

В 1870-е годы, после первых робких живописных опытов решения жанровых фигур на фоне пейзажа – «Жницы» и «Молочницы» конца 1860-х – Виктор Васнецов написал ряд живописных композиций жанрово-исторического звучания в духе передвижников, которые неизменно решал в сдержанной серо-охристой цветовой гамме: «Книжная лавочка» (1876. Х., м. ГТГ), «С квартиры на квартиру» (1876. Х., м. ГТГ), «Военная телеграмма» (1878. Х., м. ГТГ), наконец, «Преферанс» (1879. Х., м. ГТГ), отличающийся более динамичным композиционным построением, тональными контрастами, большей цветовой насыщенностью, но сохраняющий все ту же общую сероватую гамму.

Сам автор о картине «Преферанс» упоминал в одном из писем Ивану Крамскому:

«[Москва], 9 февраля 1879 г.

Уважаемый Иван Николаевич,

посылаю я нынче на выставку[100] три своих вещи: одну большую картину “Преферанс” и две малых – этюды: “Женская головка” (портрет г-жи С.) и “Мужик” (“С просьбой”). Высылаю свои картины вместе с картиной Репина[101]. Цену я не желал бы выставлять на картинах – пускай они будут только в списке дежурного. За “Преферанс” – 1000 р., за “Мужика” – 200–150 р., “Головка” не продается»[102].

Напротив, положительно оценивал бытовую живопись Виктора Васнецова Игорь Грабарь, отдавая ей предпочтение при сравнении с его храмовыми произведениями: «Заваленный церковными заказами и с увлечением отдававшийся им, художник и сам недооценивал свой замечательный дар психолога и бытописателя, между тем такие произведения, как “С квартиры на квартиру” в Третьяковской галерее или “Преферанс” бывшего Румянцевского музея, и такие портреты, как “Т. А. Рачинская в детстве”, свидетельствуют о том, что в лице Васнецова русское искусство имело совершенно исключительного мастера, далеко не давшего всего, что было в его силах. Небольшая картина “С квартиры на квартиру” (1876 г.) по силе чувства – ровня самым сильным произведениям Перова и вызывает в памяти скорбь “Бедных людей” Достоевского. “Преферанс” (1879 г., ныне в Третьяковской галерее) – тонко продуманная и отлично написанная вещь, с прекрасно переданной игрой двойного освещения – от луны и свечей»[103].

Михаил Нестеров писал об им исполненных живописных сценах и том резком контрасте звучания, который они составили васнецовским былинным образам: «Когда-то, в юношеские, ученические годы, когда Васнецов резко порвал с “жанром”, так своеобразно им показанным в его картинах “Чтение военных телеграмм” (1878), “Преферанс”, столь не похожих на Перова, еще меньше на Вл. Маковского[104], когда Виктор Михайлович пришел к сказкам, былинам, написал свою “Аленушку” (1881), когда о нем заговорили громче, заспорили, когда он так ярко выделился на фоне “передвижников” с их твердо установившимся “каноном” – тогда новый путь Васнецова многим, в том числе и мне, был непонятен…»[105]

Действительно, Виктор Васнецов, как некогда Иван Крамской и его единомышленники, все более противопоставлял себя, свое творчество и передвижникам, и академии художеств, с которой он, о чем уже говорилось, расстался. Истинная причина ухода их академии была не в задолженности экзаменов по общеобразовательным предметам, а намного глубже – ее раскрывают слова самого художника: «Они (руководство ИАХ. – Е. С.) не разрешили мне перенести на будущий год экзамены по общеобразовательным предметам, а я не хочу из-за этого сидеть второй год на том же курсе. Меня совсем не удовлетворяют все эти “классические” и “библейские” программы. Мне хочется совсем другого – писать картины на темы из русских былин и сказок»[106]. Именно в этих словах Виктор Михайлович Васнецов лаконично и прозорливо раскрыл в 1875 году кредо своего будущего творчества, то важнейшее содержание своего искусства, которое отчасти созвучное идеям Федора Достоевского, Льва Толстого, Василия Перова, Гюстава Курбе, во многом определило развитие и отечественного реализма, и неорусского стиля, как самобытной составляющей русского модерна, и национальное мировоззрение рубежа XIX–XX веков, и яркие страницы вневременной отечественной культуры.

Глава третья

Уроки Парижа – через Европу к Отечеству

Нельзя сказать, что Васнецов не любит Запада, но он боится его, не за себя боится, а за тех слабых, которых, по его убеждению, «загубит Запад». Да это и понятно.

С. П. Дягилев[107]

Всякое истинное живое искусство национально, космополитического искусства нет. Все великое в искусстве, ставшее общечеловеческим, выросло на национальной почве.

В. М. Васнецов[108]

Очевидно, что после разрыва с Академией художеств, Виктор Васнецов не мог рассчитывать на возможность участвовать в конкурсе написания картины на большую золотую медаль. Следовательно, не мог быть удостоен пенсионерской поездки – особой награды, когда лучшие выпускники академии за ее счет – пенсион (пансион) – отправлялись в долгосрочную зарубежную поездку, как правило, в Италию, для совершенствования мастерства.

Художник остался в Петербурге и продолжил, что было ему свойственно, целенаправленно работать, строил планы в том числе, чтобы побывать в Париже для ознакомления с классическими образцами в музеях и с современным искусством Франции, зачастую новаторским, даже бунтарским. Это была давняя мечта Васнецова, к ее воплощению он готовился, обсуждал свои планы с друзьями и коллегами. Илья Репин, уехавший в Париж в пенсионерскую поездку в 1873 году, стал для Виктора Михайловича в тот период непререкаемым примером. Илья Ефимович, дружески расположенный к Васнецову, писал ему:

«Дорогой мой Виктор!

Вот тебе мой совет, чтобы не забыть: копи теперь деньгу, сколько можешь, к маю месяцу приезжай сюда (годичная выставка здесь). Если успеешь по дороге посмотреть что – хорошо, и не успеешь – ладно (только в Париже узнаешь цену и значение всему). Приезжай прямо к нам, содержание тебе ничего не будет стоить, только на проезд разорись. Выводим тебя везде по Парижу, пока тебе не надоест – с Богом домой. Таким образом ты все заморское узнаешь сразу и пойдешь смелей и сильней в 10 раз и не будешь неопределенно предаваться тоске по неизвестному. Нечего и говорить о пользе, которое приносит подобное путешествие: на все открывает глаза. А главное, ты обрадуешься, что ты русский человек, во многом; а может, и опечалишься, это глядя по вкусам»[109].

Образ молодого целеустремленного художника, серьезно воспринявшего совет друга, помогают нам представить его «Автопортрет»[110] и фотографии – худощавое усталое лицо, прямой взгляд, плотно сжатые губы, довольно напряженная поза всегда собранного, подтянутого, много работающего человека. Сознавая всю значимость для себя знакомства с европейским искусством, а прежде всего с французской живописью, он стал собираться в дорогу, о чем узнаем и из письма его учителя Павла Чистякова знаменитому коллекционеру Павлу Третьякову, в котором писал о Викторе Васнецове следующее: «…собирается ехать за границу ради поправления здоровья; ну да и посмотреть. Я радуюсь этому, не знаю только, на какие деньги он поедет. Эх, если бы этот художник да поучился немножко. Какой бы он был молодец!»[111].

В 1876 году Виктором Васнецовым была завершена картина «С квартиры на квартиру», пронзительная по звучанию, одна из наиболее удачных, среди его жанровых произведений 1870-х годов. После высокой оценки полотна и коллегами, и критиками, в марте 1876 года он решился предпринять поездку, о которой думал давно – конечно же, в Париж, только в Париж.

Столица Франции вызывала неизменный интерес русских художников, который, быть может, в конце XIX века даже превосходил стремление к путешествиям по Италии и приобщению к итальянскому искусству. В конце 1770-х годов во французской живописи постепенно происходили те перемены, которые в 1880-е привели к расцвету импрессионизма, сменившего во многом новаторские для своего времени произведения художников барбизонской школы. Влиятельные коллекционеры и маршаны – торговцы картинами Поль Дюран-Руэль и Амбуаз Воллар – поддерживали новые веяния в искусстве: барбизонцев, импрессионистов, постимпрессионистов. Но вместе с тем и знатоки, и обыватели столицы Франции всегда оставались весьма неравнодушны к различным стилям, в том числе к классике, к произведениям реалистического звучания.

Приехав в Париж в марте 1876 года, Виктор Михайлович поселился здесь у Ивана Крамского, с кем сохранял дружески почтительные отношения со времен ученичества. Сразу же Виктор Васнецов, с нетерпением ожидавший первых художественных впечатлений от Франции, поспешил «встретиться» со знаменитыми памятниками архитектуры и центральными музеями города, расположенными в зданиях-символах Парижа – Лувр[112], Люксембургский дворец[113], где тогда располагалось собрание современного французского искусства, прежде всего импрессионизма. Их картины не принимались в Лувр, кроме прочего по той причине, что были еще слишком современны. В коллекцию Лувра произведение могло поступить в том случае, если, помимо множества других критериев, со времени смерти его автора прошло не менее десяти лет[114].

Тогда же в столице Франции жили многие отечественные живописцы, уже успевшие приобрести известность на родине: Илья Репин, Василий Поленов, Константин Савицкий, Александр Беггров, Алексей Боголюбов, Павел Ковалевский. К их дружескому кругу примкнул и Виктор Васнецов, довольно быстро освоился в незнакомой обстановке, стал неплохо ориентироваться на расходящихся «лучами» улицах Парижа. Русский художник с северных вятских земель полюбил прогуливаться по живописным берегам Сены, откуда открываются панорамные виды на город с его выразительными архитектурными доминантами. Среди них – всемирно знаменитый парижский собор Богоматери – Нотр-Дам, который так привычно, но все же ошибочно и в наши дни нередко именуют собором Парижской Богоматери, словно следуя названию знаменитого романа Виктора Гюго.

Прожив в Париже всего две недели, Виктор Михайлович писал друзьям, что «чувствует себя здесь как в Питере на Васильевском острове»[115]. В письмах он особенно подробно делился своими довольно противоречивыми впечатлениями с художником Василием Максимовым. Их связывали доверительные дружеские отношения, о чем ясно свидетельствует тон посланий.

«Париж, март – апрель 1876 г.

Василий Максимович,

вот ровно две недели вчера, как я в Париже. Первые впечатления от новой жизни уже пережиты, т[ак] что я уже начинаю также себя чувствовать, как и в Питере на Вас[ильевском] о[стро]ве. Побывал я в Люксембурге и Лувре. И признаюсь, не знаю, что тебе написать о них – наш Эрмитаж неизмеримо выше по выбору картин. Рембрандт у нас лучше, Ван Дейк, Рубенс, Веласкес, Мурильо и пр[очее] не хуже, только Рафаэль полнее и вообще отделы Итальянской живописи гораздо полнее нашего. Веронезе очень много вещей, хотя не из пущих, на мой взгляд, – впрочем, я еще не присмотрелся. Количество французских работ, разумеется, обширнее всего, – да и скучища же в ихних старых картинах!

Я, конечно, исключаю Делароша, его я видел только “Елизавету” (сама Елизавета прекрасна, одна из самых сильных фигур в картинах Делароша) и “Детей Эдуарда”. Первая – осевая хороша, а последняя очень впечатлительная и написана лучше. Наш “Кромвель” лучше обоих их[116]. О французах я, впрочем, еще не вправе говорить – нужно внимательнее рассмотреть. В новых художниках, что мне удавалось видеть по магазинам, много жизни и своеобразного непринужденного отношения к искусству, но только со стороны живописн[ого] мастерства, вкуса и тому под[обное]. Ну, довольствуйся покуда этим, я и сам еще мало видел…»[117]

Виктор Михайлович оставался во Франции около двух месяцев, по май 1876 года, и обилие его художественных впечатлений за такой довольно краткий срок не может не поражать. Для него знакомство со столицей Франции, ее обликом в целом и ее искусством, стало бесценным художественным опытом. С воодушевлением писал о парижской художественной жизни Василий Поленов, друг и единомышленник Виктора Васнецова: «Как французы много, однако, работают, страсть. Несмотря на огромное количество магазинов, где каждую неделю выставляют новые картины, у них постоянно появляются выставки, одна за другой. Не успела закрыться выставка акварелей, на которой находилось много прелестных вещей, как уже открывается новая выставка масляных картин, и на этой чудесные вещи. А через полмесяца откроется Салон (Годичная выставка), на котором бывает, как говорят, до трех тысяч нумеров. Ну, просто завидно»[118].

Однако, в отличие от Поленова, Васнецова в Париже многое разочаровывало, что очевидно из его писем – в современной ему французской живописи он не находил той глубинной идейной наполненности, которая присутствовала в отечественном искусстве со времен Древней Руси, к которой, отчасти еще неосознанно, он стремился.

Важным, долгожданным событием французского путешествия для Виктора Михайловича стало открытие выставки «Салон Елисейских полей» 1 мая 1876 года, проводимой в Большом дворце, как правило, ежегодно, с середины XIX века. Истоком этих выставок послужили «Салоны» Лувра, устраиваемые еще при Людовике XIV. В экспозиции показывались произведения ведущих художников Франции академического направления, и потому понятен повышенный интерес к ним Васнецова. Противопоставлением «Салонам» лишь с 1890-х годов стали так называемые «Салоны Марсова поля», на которых выставлялись молодые французские художники.

На «Салоне Елисейских полей» были представлены произведения самых разнообразных жанров, тем, сюжетов и манер исполнения, объединенных одним – академическим направлением, или стилем «академизм», многообразным и довольно противоречивым в своих трактовках. Термин «академизм» принято определять как консервативные тенденции в искусстве, художественные течения, школы, объединения мастеров, догматически следующие правилам, канонам, авторитетам, классическим образцам искусства прошлого, художественная ценность которых считается абсолютной, непревзойденной, не зависящей от места и времени. «Вневременной идеал» красоты является при этом эстетической нормой академического искусства.

Достаточно заметное место в экспозиции «Салона Елисейских полей» занимали картины русских художников, встреча с которыми, конечно, особенно волновала Виктора Михайловича. По поводу открытия «Салона» 1876 года он писал своим друзьям Михаилу Горшкову[119] и Василию Максимову, очень подробно, обстоятельно, вместе с тем эмоционально, излагая художественные впечатления и оценки экспозиции:

«Pari, 9 мая 1876 г.

Михаил Николаевич и Василий Максимович,

пишу Вам сразу обоим, так как интерес письма будет общий – т. е. художественный, наконец, 1 мая открылась здесь выставка так мною ожидаемая! Ну, братцы, я удивлен и порадован! И как Вы думаете чем – а тем, что мы воображали себе, какую-то особенно высокую степень искусства в Париже и вообще за границей и оплевывали свое; а между тем мы сравнительно вовсе не так дурны.

Не знаю, как в других странах, а здесь, в Париже, на выставке, и вот к чему я пришел, рассматривая ее. На 2000 всего с лишком картин 5, которые положительно нравятся. 10–15 тоже нравятся, а остальные почти все такая условщина, рутина – скука, что, право, совестно за свои прежние увлечения.

Правда, общий уровень техники всей этой массы картин лучше, чем у нас, т. е. рисунки и вообще техника выработаннее, но ведь это и не мудрено.

Тут каждому сколько-нибудь порядочному художнику является масса подражателей. Ну, подражать, во-первых, легче, а потом подражают – подражают, да и доработаются кой до чего для глаза приличного. Был Фортуни – нынче их чуть не 10, Невиль явился – опять 15 Невилей рождается. Коро – сто Короновых и т. далее. А у нас ведь всякий старается из всех сил именно непоходить на другого.

Из картин мне понравилась 1-го Детайля картина. Это из войны Франц[ии] в предместьях Парижа в глухой улице, между глиняными заборами идут войска и, как видно, ожидают столкновения с пруссаками – маленькие стычки уже были; на первом плане улан прусский упал вместе с лошадью и видно, что тот и другая при последнем издыхании, мальчишка показывает передовым французам, куда пошли пруссаки. Картина производит сильное впечатление, на всех лицах есть этот скрытый ужас столкновения, а бьющийся на земле улан и солдатик французский, обегающий его со страхом – видно еще молодой – просто делают мороз по спине! – картина превосходная, написана и нарисована прекрасно, хотя и неколоритно. Потом две картины поляка Хельмонского изображают просто зиму, хаты, польских лошадей и толпу деревенцев – праздно любопытных – прелесть картинки – живы, не условны и типичны – рисованы немного неисправно, да это прощаешь, тройка лошадей на одной картине, только что приехали, валит от них пар, и они, видимо, вздрагивают!

Потом, воротом тянут рыбаки неводы на берегу моря – тоже живая сцена и написана ловко, только лица мазилковаты, на первый взгляд как будто и типичны, а потом рассмотришь, так просто мазки. Потом Мункачи картина – его собственная мастерская, перед картиной – он и жена. Написано ловко, сильно и оригинально – все достоинство картины в ловком красивом письме и тонах – хотя же в письме натуральном немножко сбито местами. А потом уже пошли и второстепенные, о которых я писать покуда не буду, разве в следующем письме. Бонна знаменитый выставил таких поджаренных борющихся Иакова с ангелом – что удивляешься, за что он знаменит, говорят, прежние его картины лучше. Пейзажа ни одного настоящего нет. Все, разумеется, нацарапаны ловко, в некоторых и много правды – да как-то все в одном роде – скучно. Есть один сажени в три – вид города какого-то – как холста-то жаль! Харламова портрет Тургенева, на мой взгляд, просто дрянь, груб тоном, не колоритен.

Все наши тоже не отличились: ни Репин, ни Поленов, никто. Репина – “Негритянка”, Поленова – “Одалиска”, Дмитриева[120] – “Молотят” – все так незначительно. А Дмитриев плох, хотя от него и требовать лучшего нельзя. А некоторые, хотя и не признаются, досадуют, что поставили вещи незначительные. Вот Вам в общих чертах первые впечатления от выставки. Я был даже лучшего мнения о французах, т. к. видел в магазинах очень хорошие картины, по технике напр[имер], “Рыбы” Воллона. Это мастер здоровый, хотя пишет только рыб и вообще то, что здесь называют Nature morte. <…> Впрочем, еще пойду, может быть, изменю свое мнение. Правда, нынче нет ни Мейссонье, ни Жерома, ни Невиля, ни Бретона и многих хороших. Но, в конце концов нам все-таки много нужно работать, чтобы сравняться с ними в технике, особенно в рисунке – колористы они не Бог знает какие – засим всем кланяйтесь, прощайте и отвечайте, а я Вам еще напишу и выставлюсь.

Ваш Васнецов»[121].

Остановившись в Париже у Ивана Крамского, Виктор Васнецов с ним также вел долгие беседы об искусстве, в том числе делился своими оценками экспозиции «Салона». Их мнения в основном совпадали. Так, Крамской о современных ему произведениях французов замечал, что в них «контуров нет, света и тени не замечаешь, а есть что-то ласкающее и теплое, как музыка. То воздух охватит тебя теплом, то ветер пробирается даже под платье, только человеческой головы с ее ледяным страданием, с вопросительною миною или глубоким загадочным спокойствием французы сделать не могли и, кажется, не могут, по крайней мере, я не видал»[122].

В те годы у Ивана Николаевича особенный интерес вызывало именно искусство Франции, становление импрессионизма, который он лишь отчасти принимал для себя. Бытовые проблемы, постоянная необходимость писать заказные портреты ради содержания семьи, болезни детей, разочарованность в некоторых представителях его художественного круга, в целом в современном ему обществе, привели к тому, что склад мыслей, жизненные установки художника во многом изменились. В одном из писем Павлу Третьякову, с которым они продолжали близко общаться, Крамской задавал риторические вопросы: «Причем же эта наша хваленая цивилизация, если она не способна обуздать человека от желания сохранить грош во что бы то ни стало? Если наука и все успехи знания не вытравили до сих пор ни одного кровожадного дикаря из современного человека, то толки об успехах гуманности, цивилизации и прочего просто шарлатанская проделка, и мы ничем не отличаемся от первобытных разбойничьих шаек. Прежде темперамент, теперь расчет…»[123]

От тяжелых раздумий Крамской уходил в сферу творчества. Его все более захватывает замысел картины «Хохот». В 1876 году Иван Николаевич решил на некоторое время уехать за рубеж. Он остановился в Париже, писал пейзажи, такие как «В роще Медон близ Парижа», «Деревенский дворик во Франции», изучал современное искусство, посещал выставки, которые нередко его разочаровывали, как и Виктора Васнецова, например экспозиция французского «Салона», где, по его мнению, из двух тысяч картин внимания заслуживали всего пятнадцать. Более высокую оценку Иван Николаевич давал живописи импрессионистов. На улице Лепелетье в 1876 году выставляли свои произведения Моне, Ренуар, Дега. Однако и атмосфера французской жизни, и сосредоточение на искусстве не давали ему душевного отдохновения, но и не лишали чуткости ни к людям, ни к искусству в том числе к пытливому молодому живописцу-вятичу.

На основе суждений Ивана Крамского об искусстве, о назначении и смысле художественного произведения четко сложилось его понимание особой эстетики французской живописи с ее легкостью, тонким чувством мимолетных настроений пейзажа. Слабой стороной этой живописи была, по его мнению, неспособность к убедительной передаче драматизма или трагизма событий, сути религиозно-философского содержания, духовной глубины образов. Именно такие задачи, а точнее сверхзадачи, также ставили перед собой единомышленники Ивана Крамского, что, несомненно, было близко Виктору Васнецову, хотя к французской жизни северянин привыкал довольно нелегко, о чем свидетельствует одно из его писем Василию Максимову:

«Медона, 20 августа 1876 г.

Василий Максимович,

давно я не получал от тебя писем, на мое последнее ты не ответил, но я считаться не буду, а благо есть бумага и время – напишу капельку. Ты, конечно, [по] приятельству не будешь от меня требовать непременного интересного письма, а что под перо попадет, то и ладно. Живу я теперь уже не в самом Париже, а недалеко от него, в Медоне. Живу себе ни шатко, ни валко, ни на сторону; ни скучно, ни весело! – больше работаю, что иногда и спасает от неожиданных ураганов грусти и скуки самой тяжелой, самой отчаянной! Среди чуждой жизни вдруг иногда почувствуешь, что кругом тебя просто одно пустое пространство с фигурами без людей, с лицами без души, с речью без слыша! Сердце ни к чему не может прирасти: один, один и один!

<…> Но тут-то вот канцелярская аккуратность хождения на этюд немного и помогает. Теперь, впрочем, этюды уже оставил – тоже надоело, занялся кой-чем дома.

Наши теперь все уехали домой, остался один Крамской, но так [как] он в Париже живет, то и с ним приходится редко видеться.

Ну, вот и приходится тянуть лямку, может быть, до ноября или декабря. – Ты об этом, наверно, сообщил Ярошенко. Писем я теперь решительно ни от кого не получаю. А если и получишь, так непременно ругательное – отчего я не пишу или отчего мало…»[124]

В целом, очевидно, что парижская поездка была полезна Виктору Васнецову, дала не только новые знания и впечатления, которые существенно расширили его представления о европейском искусстве, но и позволила объективно анализировать искусство Франции и России, помогла несколько иначе оценить самобытность отечественной культуры, поверить в свои силы. Виктор Михайлович все чаще обращался к замыслам новых картин, они, естественно, были направлены к отечественным традициям, но отчасти и к французским впечатлениям. Так, именно в Париже он выполнил беглый набросок «Поленов на лошади»[125] для одного из самых знаменитых своих полотен – «Три богатыря», или «Богатыри»[126], как называл его сам автор, и эскиз того же полотна, в котором уже ясно просматривалась итоговая композиция, намечены характеры персонажей. Отметим, что первый беглый набросок «Богатырей», где еще только фрагментарно читается композиционное решение, Васнецов исполнил пятью годами ранее, в 1871 году, ознаменованном, помимо прочего, поездкой художника на Украину.

Известна история создания парижского эскиза «Богатырей». Васнецов, которого, по воспоминаниям современников, несколько стеснял довольно суровый, требовательный к себе и другим характер Ивана Крамского, пришел в мастерскую к Василию Поленову, где быстро исполнил эскиз знаменитой картины и подарил его хозяину. Однако Василий Дмитриевич сразу дар не принял, сказав, что оставит эскиз «Богатырей» у себя только тогда, когда Васнецов напишет картину. Оба сдержали слово, и в 1898 году, когда полотно наконец было завершено, а работа над ним длилась довольно долго – с 1881 года, Василий Дмитриевич с радостью забрал предназначенный ему эскиз к «Богатырям», через 12 лет после его создания в парижской мастерской. Кроме того, немаловажна деталь, что Поленов позировал Васнецову для центрального персонажа картины – конной фигуры Ильи Муромца.

Но пока эскиз «Богатырей» оставался только эскизом, его автор переехал в Мёдон под Парижем, сосредоточился на работе над живописным холстом на сюжет «Балаганы в окрестностях Парижа»[127], основанном на натурных наблюдениях и мимолетном впечатлении художника. Устав от столичного шума и суеты, он остановился в пригороде, решив пожить у крестьянина. Здесь много писал этюды с натуры, работал на пленэре. Однажды, возвращаясь после работы над этюдами в Мёдон, Виктор Васнецов в сгущавшихся вечерних сумерках увидел выступление уличных актеров в ярких одеждах, где особенно четко под яркими лучами фонарей выделялся белый костюм Пьеро. Вернувшись к себе, художник сделал несколько эскизов и зарисовок фигур, а затем исполнил жанровую живописную сцену «Балаганы в окрестностях Парижа» (1876–1877), которая стала этапным произведением в его творчестве с точки зрения понимания цвета и его роли в выражении эмоционального и смыслового решения картины.

Как продвигалась работа, узнаем из письма Виктора Васнецова его неизменному чуткому другу и доброжелательному наставнику – Ивану Крамскому.

«Медона, 1876 г.

Иван Николаевич,

картина моя еще только в угле и подвигается очень тихо за недостатком рис[унков] с натуры, которые уже начал делать. Да, кроме того, случилась недохватка в деньгах. Если Вы имеете возможность закончить свой добродетельный поступок относительно 200 р., то я бы Вас попросил, или приготовить их к понедельнику веч[ером] или же, если Вы имеете нужду подышать свежим воздухом, привезть их в Medon. Только, если Вы вздумаете быть у меня послезавтра (воскрес[енье]), то приез[жайте] в субботу веч[ером], так как в воскресенье мы с худож[ником], о котором я говорил (он оказывается прекрасным малым и даже как художник больше, чем я ожидал, хотя…), отправляемся в далекое путешествие и Вы составите нам компанию, т. к. места чрезвычайно интересные и уже не город совсем. В продолжении дня мы бы сделали прекрасную прогулку с альбомами или без оных. Впрочем, если дождя не будет. Если же дождь, то я остаюсь дома и рисую с оного же художника для картины. Итак, или я Вас жду до понедельника вечера, или я к Вам приеду.

Засим желаю Вам здоровья и прочего побольше.

Ваш, пренахально Вас обирающий, В. Васнецов»[128].

Вскоре их общение ненадолго прервалось из-за тяжелых личных обстоятельств Ивана Николаевича. В Париже, на него «обрушилась» трагическая весть – скончался старший сын Марк. Иван Николаевич сразу же вернулся в Россию. Пережить трагедию ему помогла семья, прежде всего душевная сила его супруги Софьи Николаевны Крамской, атмосфера любимого им Петербурга, ставшего для Ивана Николаевича почти родным городом, и, конечно, творчество. Начиная с 1876 года и на протяжении трех последующих лет Крамской работал над портретом, заслуженно выделяемый исследователями среди его произведений – образом Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина. Портрет был заказан Павлом Третьяковым, который горячо желал иметь такую картину в своей галерее, не раз писал художнику: «Иван Николаевич, не упустите Салтыкова!» В тот же, столь непростой для него период Крамской переписывался с Васнецовым, еще остававшимся во Франции. В одном из писем Виктор Михайлович рассказывал:

«[Париж], 23 марта 1877 г.

Добрый Иван Николаевич,

вчера, в четверг, доски и лак отосланы на Ваше имя, неделя потребовалась для приготовления досок. Приказано мною было все так, как Вы писали. Стоит все с пересылкой 220 р., каковые и взяты из Ваших денег у Боголюбова. Предприятие Ваше офортное[129] мне очень по душе, тем более, что я о подобном уже мечтал и даже с Вами говорил по этому поводу. Только, по-моему, заправление делом должно быть непременно в одних руках, сообразно нашим монархическим привычкам, иначе оно не надежно, впрочем… До мая месяца у меня будет время свободно, и я займусь офортом – авось что-нибудь выйдет и для Вас. Картину свою я начну вдвое больше Вашего большого формата, поэтому она и не будет Вам годиться; а Вам я сделаю что-нибудь помельче. Ковалевского я непременно заставлю с собой работать. Он хуже даже, чем я – без бича совсем не хочет. Ну-с, картину я кончил и послал в салон вместе с «Чаепитием» – одни страдания кончились – картина родилась, теперь начинаются другие страдания – ожидание или refus или fiasko. А впрочем, все это не стоит никаких волнений! …Мне ужасно жаль, Иван Николаевич, что Вы ничего не прислали в салон, жаль не в Ваших видах, а в моих личных!

А как Вы поживаете? Вы мне ничего не писали о себе; я слышал, что Вы были не здоровы – за что похвалить Вас, разумеется, нельзя.

Поклонитесь от меня Софье Николаевне и всем малым Крамским.

Будьте все здоровы.

Ваш В. Васнецов»[130].

Виктор Михайлович в письме, не давая точного названия, упоминает свою картину «Балаганы в окрестностях Парижа», которую вместе с композицией «Чаепитие в трактире» представил на французском «Салоне» 1877 года. На следующий год им было написано и полотно «Карс взяли»[131], в котором художник откликнулся на злободневные события Русско-турецкой войны 1877–1878 годов, отразил восприятие известия о падении турецкой крепости Карс. Отныне, во многом благодаря парижской поездке, его художественный «почерк» сильно изменился: более контрастными стали тональные решения, более насыщенными, звучными колористические сочетания, именно через тон и цвет художник во многом выражал теперь настроение, образное решение, идеи картин.

Виктор Васнецов был неизменно строг к себе в отношении качества творческих работ, также взыскательно оценивал и произведения других художников, о чем узнаем из его письма Ивану Крамскому:

«Париж, 18 апреля 1877 г.

Добрейший Иван Николаевич!

Вы совсем не добры – как бы хоть словечко не написать о себе и о делах своих. Вы, может быть, сердитесь на меня за то, что я не исполнял часто Ваши поручения. – Я забыл совсем тогда Вам написать, что магазин, в котором Вы покупали ящик, – закрыт, и кому передал свои вещи – неизвестно. Пускай Ваши завистники закажут ящики дома; это по теперешним деньгам будет стоить дешевле (за рубли уже ничего не дают). Картины мои обе прошли на выставку (о Ковалевском, конечно, знаете от него самого). Утешения большого в этом нет… Как кончил я свою картину? Вы увидите сами в Питере, и боюсь, что не похвалите. Офортом я не занялся, т. к. получил от Водовозовой приказание рисовать ей рис[унки] на дереве и времени не останется совсем. Я знаю – Вы на это зло-презло улыбнетесь и поставите в моем аттестате: “бесхарактерен совсем и слова своего не выдерживает!” – ну и Бог с Вами!..»[132]

У обоих художников, несомненно, было немало общего – помимо единой сферы деятельности и повышенной требовательности к самим себе, очень близкие взгляды на искусство, и, наверное, именно поэтому Иван Крамской просил подробно рассказать о парижском «Салоне» 1877 года, где не смог присутствовать, именно Виктора Васнецова, что тот с присущей ему обстоятельностью сделал:

«Париж, 4 мая 1877 г.

Иван Николаевич,

сейчас получил письмо Ваше и по свойственной мне аккуратности, сейчас же отвечаю. Салон открыт, и каждый день почти я устаю там до последней степени. Картин с акварелями и рис[унками] более 3000 и странно! – интересных вещей по количеству меньше, чем в прошлом годе, хотя по качествам есть лучше. Лучшая картина – Невиля, перестрелки – из вагонов на железной дороге стреляют французы, а из ближайшего дома пушки – пропасть жизни, по живописи они светлее “Пленных” – толпа. Детайль – проходящим пленным пруссакам французы, на лошадях, умно расставленных, отдают честь (какая тонкость воображения и вежливость какая), может быть, исправнее Невиля в рисунке, но тупые и безжизненные – толпа.

Лоранса – смерть какого-то генерала: сочинено просто и недурно величиной – лица murra – толпа. Бонна – портрет Тьера хорош – рельефеп, похож и просто взят – лицо только жестко и не тонко рисовано (я знаю, как Вы относитесь к моим критикам рисунка! – Soit) – черный сюртук по тону – совершенство – я первую вещь его вижу такую хорошую – толпа. Огюст-Дюран просто плох. Мейссонье “Портрет Дюма”. < …> – рисовано, как рисует Мейссонье – и тона его же – фигура длинна (я видел Дюма в натуре). Сходство не достаточно. Если бы не Мейссонье, то, вероятно, такой толпы не было бы около этого портрета. Фирмен Жирар – медведь пляшет на улице и кругом толпа. Достоинства и недостатки те же, что и в прошлом годе, только еще жестче и тяжелее написано – особенно дома, которые совсем убивают толпу своими коричневыми пятнушками, – вещь хорошая – есть толпа. Хельмонского знаете: около корчмы пляшут – чернее прошлогодней-то сцена, живее и связнее – бывает и толпа.

Ну и еще что? Много вещей, кусками написанных и рисованных. Много имен – есть Бретон – женщина со снопами на голове – коричневая и неважная. Альма Тадема – маленькая вещь – выход должно быть какого-то консула Римского – мраморы старые – хорошо написаны и вся картина вкусное пятно – оно хорошо! Толпы потому нет, что рядом “Тьер” Бонна.

Масса холстов громадных и часто смешных – французы поклоняются и почитают. Масса пейзажей, поразительных нет, хороших есть, но немного, и масса скверных. Пропасть жанров испанских, французских в шелковых костюмах, арабских и проч. и почти ничего из обыкновенной французской жизни.

Вначале не соберешься. Фортунисты просто надоели. Есть боннисты, невилисты, детайлисты, ниттишоты, добиньисты и пр. Да, есть Добиньи неподдельный, вроде, что у Боголюбова – но не ахти! Есть Мункачи, Брандт – вкусный, как шоколадный конфект, – и много-много знаменитостей, которых и не упомнишь. О низах, девицах и сладких классических жанрах и не говорю – до объеденья! От натюрмортов желудок болит! От тазов и котлов медных шум в ушах! И из всего этого лично доставляет удовольствие искреннее и непосредственное только Невиля картина, пожалуй, «Тьер», да один этюд «Крестьянин» в натуру, на мой взгляд, с сильными жизненными достоинствами, хотя и груб – Вам он, пожалуй, и не понравился бы. По подробном рассмотрении салона, конечно, и еще кой-что найдется»[133].

Столь подробный рассказ художника ясно показывает, насколько и для него, и для Ивана Крамского была важна объективная оценка французских произведений, не менее значимо и их сравнение с образцами отечественной живописи, представленных на том же «Салоне». И потому далее в письме Виктор Михайлович продолжал:

«Теперь о нас и обо мне.

Харламова “Головка”, Вы знаете, достойна Европы. Леман учкварил портрет дамы в атласном белом платье, и атлас белый написан, ей-Богу, лучше Дюрана – совсем хорошо, – даже голова, по-моему, лучше, хотя… О Доливо… Татищеве молчу. Дмитриев написал полустанок на железной дороге – бабы несут и торопятся продавать разный продукт нам, т. е. Боголюбову, Татищеву, Беггрову, Ковалевскому и др. Мне какая-то дура девка даже морковь предлагает – ей-Богу, никогда не ем моркови сырой – хорошо… но кто его знает? Ковалевского “Перевозка жернова” принята… 1-го разряда, а повешена на самом верху и при своих маленьких размерах совсем потеряна, а он[а] и интересна именно своим рисунком, который все художники в жюри заметили. Мейссонье и Невиль обещали после перевесить, да видно забыли. Просто досадно! Ну, не подлецы? А преинтересна, знаете, была сцена моего познакомления с де Невилем чрез Боголюбова. Картина! Вы бы заплакали от умиления, если бы видели. Представьте только: одному страсть как хочется познакомить, другому страсть как не хочется знакомиться, а третьему страсть как хочется провалиться сквозь землю! Отпускаются узаконенные фразы, поправляется, якобы для изображения поклона шляпа, глаза прыгают по посторонним предметам – фигура в профиль, рука не подается – я тоже не осмеливаюсь. Да вообразите при этом мою бесконечную фигуру трагическую с повязанной щекой (черная повязка мне к лицу), и картина закончена – нечто вроде исторического жанра. И Вас я думаю разнежить!

Представьте себе – у моих картин толпы нет и в обморок никто не падает. Появляются изредка фигуры в профиль и в пол-оборота к картине. Отчего это? Я объясняю тем, что высоко повешены во 1-х, а публика любит смотреть только первый ряд. Потом она добросовестна и смотрит залы в порядке алфавитном; по каталогу моя буква W в конце – ну она и устанет – кроме того, что такое публика? – толпа! – где же ей понять! Не правда ли, ведь это настоящие причины того, что никакая шельма… Пожалуй, Вы скажете, что есть и другие причины равнодушия этой толпы. Да я-то не хочу этого знать! А то, пожалуй, будешь думать, думать… и додумаешься до чертовщины! Жаль, что Вы не приедете, но зато я к Вам скоро приеду. Денег вот только нет. Куинджи мне писал, что моя «Картинная лавочка» за 400 р. продалась, и если деньги получены или могут быть получены, то нельзя ли мне сейчас же выслать руб[лей] 150 с переводом на какой-либо банк – без этого я не могу ехать. Куинджи если уплатили, то из этих 400 и себе возьмите. Если можно выслать, то сейчас же по получении письма и распорядитесь высылкой – спасете от лишнего пребывания в Париже! Офортов не делаю – не могу!

До свидания.

Ваш W. Wasnetzof»[134].

Содержание письма позволяет судить, насколько освоился Виктор Васнецов в Париже, насколько досконально изучил современное французское искусство, особенно представленные на «Салоне» произведения. Вряд ли, его серьезно огорчало невнимание посетителей выставки к его картинам, о чем он пишет с легкой иронией, а между строк читается его усталость от заграничной поездки, от напряженного материального положения, желание как можно быстрее вернуться в Россию. Иван Крамской, как и прежде, не оставил без внимания просьбу друга, и возвращение Виктора Васнецова состоялось в мае 1877 года. Именно тогда в жизни и творчестве Виктора Васнецова открывалась новая «страница», вновь насыщенная контрастными событиями, новыми встречами, творческими свершениями.

Глава четвертая

«Спасение» в Москве

Я как в Москву попал, прямо спасен был. Все стены допрашивал – вы видели, вы слышали, вы – свидетели…

В. И. Суриков

В ноябре 1877 года, во время недолгого возвращения в Санкт-Петербург, произошло одно из важнейших событий в жизни Виктора Васнецова, во многом повлиявшее на его дальнейший и личный, и творческий путь – женитьба на Александре Владимировне Рязанцевой (1850–1933), о чем узнаем из официального «Свидетельства».

«Петербург, 19 октября 1912 г.

На основании ст. 925 Св. Зак.[135] [о состояниях] изд. 1899 года, дано сие, с приложением казенной печати, в удостоверение того, что в метрической книге церкви С.-Петербургского Семеновского Александровского военного госпиталя, за 1877 г., части 2, о бракосочетавшихся в статье под № 4, записано: “тысяча восемьсот семьдесят седьмого года ноября одиннадцатого повенчаны: сын священника Вятской епархии, потомственный почетный гражданин Виктор Михайлович Васнецов, православного вероисповедания, первым браком, 29 лет и дочь потомственного почетного гражданина г. Вятки Владимира Рязанцева, девица Александра Владимировна, православного вероисповедания, первым браком, 27 лет. Таинство брака совершил Протоиерей Иоанн Лекторов с псаломщиком Николаем Иконниковым. Причитающийся гербовый сбор уплачен”»[136].

Их совместная жизнь, счастливо длившаяся почти 50 лет, начиналась с переезда в Москву с более чем скромным достатком – общим капиталом в 48 рублей. Александра Владимировна происходила из купеческого сословия, из вятской семьи Рязанцевых. Ее отец являлся совладельцем и занимал должность директора Косинской бумажной фабрики, был потомственным почетным гражданином Вятки. Александра Владимировна получила прекрасное для того времени медицинское образование: закончила первые врачебные курсы Медико-хирургической академии при Николаевском военном госпитале в Санкт-Петербурге, стала одной из первых в России профессиональных женщин-врачей. Виктор Михайлович Лобанов рассказывал о ней так:

«Александра Владимировна Рязанцева, составившая счастье Виктора Михайловича… была дипломированным врачом. Редкость для России необычайная. Она дипломант первого выпуска женских врачебных курсов Медико-хирургической академии, то есть одна из самых первых русских женщин-врачей.

К сожалению, ничего не известно о материальном положении ее семьи… О вятских купцах Рязанцевых известно, что в селе Мухино, в 100 километрах от Вятки, у них была писчебумажная фабрика, но мы не знаем, легко ли была отпущена на учебу в Петербург Александра Владимировна, от больших ли денег или, наоборот, по малому состоянию, в надежде на оклад врача. Фабрика принадлежала не семье – роду, и доход мог быть очень и очень невелик.

Скорее всего семья была небогата, потому и не противилась браку с бедным художником. Можно и другое предположить: сильная, волевая Александра Владимировна, переломив сопротивление семьи, получила диплом врача, жениха выбрала по любви и венчалась с ним вопреки родительской воле и, стало быть, без приданого»[137].

Выйдя замуж, Александра Владимировна полностью посвятила себя семье, заботе о детях, о небольшом в начале совместной жизни хозяйстве, и, несомненно, что особую атмосферу в их семейном кругу, наполненную душевным светом, доброжелательностью, спокойствием, создавала именно она. Михаил Нестеров, многие годы близко общавшийся со всеми членами семьи Васнецовых, писал, что она «всю жизнь была другом и тихим, немногоречивым почитателем таланта своего мужа»[138].

Известен портрет супруги, исполненный Виктором Васнецовым в 1878 году[139] – на нем предстает сдержанная скромная женщина с серьезным выражением глаз, со спокойно сложенными на коленях натруженными руками, в скромно-неброском повседневном клетчатом платье, украшенном лишь шейным платком, отложным белым воротничком и такими же белоснежными манжетами. В то время молодая семья Васнецовых уже переехала в Москву, они жили на съемной квартире в 3-м Ушаковском переулке[140] на Остоженке. Такой и была она в жизни, такой изобразил ее художник, и потому легко представить Александру Владимировну трудолюбивой и спокойной хозяйкой дома, окруженную детьми и поглощенную домашними заботами, которым нет и нет конца. В январе 1879 года Илья Репин оставил позитивный отзыв об этом портрете: «Васнецов хорошо стал работать, портрет жены своей написал необыкновенно живо, просто и, главное, не избитым приемом, а совершенно свежо»[141].

На портрете ее поза несколько скованна, как можно предположить, от того, что Александра Владимировна, человек деятельный и энергичный, всегда поглощенная делами, не привыкла позировать. В сдержанном по цвету, тонально насыщенном фоне картины не намечены детали интерьера, но угадывается фрагмент полотна Виктора Васнецова «После побоища Игоря Святославича с половцами»[142]. Следовательно, портрет был написан в его мастерской, где и позировала художнику супруга.

В московском Доме-музее В. М. Васнецова об образе Александры Владимировны позволяет судить сохранившаяся обстановка ее комнаты – скромная, светлая, лаконичная и в то же время очень характерная в каждой своей детали. Словно отражение внутреннего мира своей далеко незаурядной хозяйки – будь то красный угол с теплящейся лампадкой, изящный деревянный столик, ларец для рукоделия, сдержанное многоцветье портьер, кадки с фикусами и, конечно, картины на стенах: «Автопортрет»[143] Виктора Михайловича, портреты их детей и внуков, жанровые сцены загородной жизни, которую она так любила, предпочитая все свободное время, а было его всегда немного, проводить в саду, ухаживая за деревьями и цветниками.

Такую же узнаваемую характеристику создал в быстром живописном этюде Иван Крамской, как предполагаем, писавший именно Александру Владимировну и, вероятно, с натуры. В каталогах это произведение значится как «Женский портрет» 1880-х годов. Черты лица очень близки трактовке Виктора Васнецова в «Портрете А. В. Васнецовой». Известно, что в этот период оба художника регулярно общались, кроме того, в 1874 году Крамской исполнил графический образ Виктора Васнецова[144] и логично предположить, что затем могла последовать работа над портретом супруги художника-«сказочника». Поэтому представляется возможным уточнить атрибуцию: «Женский портрет» 1880-х годов становится, таким образом, «Портретом Александры Владимировны Васнецовой», созданный, предположительно, в период с 1874-го по начало 1880-х годов[145].

Не менее выразительны, жизненны образы детей Васнецовых, которых писал их отец. Ныне портреты Татьяны, Михаила и Владимира экспонируются в Доме-музее художника. Сын живописца Алексей рассказывал в воспоминаниях, как занимался с ними отец, как представлялся им добрым и высоким «сказочником».

«Например, я помню довольно ясно, как отец несет меня куда-то на руках, я стараюсь освободиться, верчусь, кричу и стараюсь схватить его за бороду, сердце мое полно злости – вероятно, я что-нибудь напроказил. Лицо отца в этот момент запечатлелось отчетливо в моей памяти: доброе, смеющееся (не соответствующее совсем моему гневному настроению), – хорошо запомнилось, как движением головы он старался спасти свою бороду от моих ручонок. М[ожет] б[ыть], в первый раз в жизни я внимательно и сознательно рассмотрел его лицо так близко. Почему-то мне кажется, что это было до Киева, в Москве, т. е. когда мне было не более 2-х лет»[146].

Итак, с 1878 года, времени переезда семьи Васнецовых в Москву, художник, словно окрыленный начавшимся светлым периодом в личной жизни, а также встречей с древней златоглавой столицей, приступил к воплощению давней мечты, настолько важной для него – «писать картины на темы из русских былин и сказок», начал работать над монументальным живописным полотном «После побоища Игоря Святославича с половцами», первым в его сказочно-былинном цикле. Уже в этом произведении он «в самой жизни сумел разглядеть то, что приобрело сказочный характер в его больших холстах»[147].

Он нашел в русской старине необъятный мир образов для осмысления и художественной интерпретации. Отказавшись от обыденности жанровых трактовок, обратился, по выражению Александра Бенуа, к «дивному миру народной фантастики»[148], искал выражение национальной духовности, которое, по его мнению, невозможно без обращения к традициям, к историческим корням, к извечным народным понятиям. Несомненно, что возвышенно-эпическое живописное звучание полотна, близкое ритму и образам древнерусской поэмы «Слово о походе Игоревом, Игоря, сына Святославова, внука Олегова» – не случайность. Тон, цвет и настроение картины также связаны с текстом поэмы: «Тогда Игорь взглянул на светлое солнце и увидел, что от него тенью все его войско прикрыто. И сказал Игорь дружине своей: “Лучше убитым быть, чем плененным быть; так сядем, братья, на своих борзых коней да посмотрим на синий Дон…” <…> А вот уже ветры, Стрибожьи внуки, веют с моря стрелами на храбрые полки Игоря. Земля гудит, реки мутно текут, пыль поля покрывает, стяги вещают: “Половцы идут!» – от Дона, и от моря, и со всех сторон обступили они русские полки. Дети бесовы кликом поля перегородили, а храбрые русичи перегородили червлеными щитами»[149].

Эта работа не оказалась для него особенно легкой, что подтверждает и немалый срок написания полотна – два года[150]. Однако Васнецов посредством композиции и колористического строя, через пластику и трактовку каждого образа смог добиться новаторского звучания картины «После побоища…» – поэтичного, отчасти сказочного, словно музыкального. Лиричность и вместе с тем реалистическая убедительность пейзажа основаны на натурных этюдах родных вятских просторов. Достоверность деталей ясно свидетельствует о глубинных знаниях художника древнерусских костюмов и вооружения.

Николай Адрианович Прахов[151] вспоминал, что художник, бывая у них в гостях, любил слушать музыку, пение, для него это было важно:

«Иногда по вечерам играли у нас на рояле – моя мать, иногда кто-нибудь из знакомых музыкантов… В таких случаях Виктор Михайлович весь как-то сосредотачивался, уходил в себя и слушал внимательно. Оторванный от реальной жизни звуками. Поглощенный всецело творческой работой в соборе, первое время после приезда в Киев В. М. Васнецов не мог часто и подолгу оставаться у нас после обеда. Работа утомляла и не позволяла засиживаться до позднего часа, когда собирались знакомые музыканты, а без музыки он тосковал…

Музыка была необходима Виктору Михайловичу для поддержания в нем творческого огня. Музыкой он действительно лечился от приступов душевной усталости, изредка нападавшей и на него, такого сильного духом до последнего дня своей жизни»[152].

Письма самого художника также ясно свидетельствуют о той роли, которую музыка играла в его жизни. Ощущением того душевного отдохновения, которое давали ему классические музыкальные произведения, чем он делится с супругой в одном из писем:

«Вчера были на 9-й Симфонии. Исполнена была прекрасно. Давно я не испытывал такого высокого духовного наслаждения.

Немножко только Эмилия Львовна мешала со своими навешиваниями на шею разных ненужных обязанностей, ну, да ничего – музыка все-таки свое взяла. В воскресенье, кажется, должен буду делать визит Игнатьеву, прислал письмо в собор и жалеет – отчего Я его забыл. Не насчет ли живых картин? <…> Работаю “Крещение Руси”. Бог даст, может, и окончу к Пасхе. “Страшный суд”, конечно, только после Пасхи подмалюется, значит, поездка неизбежна»[153].

Васнецов писал полотно «После побоища…» неравнодушно, вкладывал в него дорогие ему воспоминания о близких людях и детстве, о почитании родной стороны, свое понимание гармонии Божьего мира, явленного в каждой травинке. Он наконец позволил себе написать то сокровенное, что в душе хранил многие годы, что не мог высказать ни словом, ни языком живописи. И наверное, потому так сильно и трогательно зазвучала его картина, продолжает звучать и ныне. Но, к сожалению, самобытность и глубина художественного решения встретили и непонимание, и резкую критику современников. Сам автор рассказывал об этом в письме Павлу Чистякову:

«Не страшны и зверье всякое, особенно газетное. Меня, как нарочно, нынче более ругают, чем когда-либо – я почти не читал доброго слова о своей картине. В прежнее время – сознаюсь, испорченный человек – сильно хандрил от ругани газетной, а нынче и в ус не дую, как комар укусит, посаднеет и пройдет.

До Вашего письма начал было здорово хандрить… а теперь – Бог с ними, пущай пишут и говорят – не в этом дело.

Одно вот меня мучает: слабо мое уменье, чувствую иногда себя самым круглым невеждой и неучем. Конечно, отчаиваться не стану, знаю, что если смотреть постоянно за собой, то хоть воробьиным шагом да можно двигаться. Согласен с Вами, Павел Петрович, что общий тон следовало бы держать сумеречнее, это было бы и поэтичнее, да, сознаюсь, с самого начала не сумел, хоть и желал, а при конце картины притереть какой-нибудь одной краской и не хотел и не умел, да и не люблю. За рисунок, я ждал, что Вы меня сильно выбраните – знание формы у меня очень и очень шатко.

Вот я о чем мечтаю, Павел Петрович, – Ваша теплая широкая душа, на все отзывчивая, подскажет Вам что-либо великое, радостное и воодушевляющее из русской истории, и Вы, уже не торгуясь, отдадите всего себя и свою жизнь до конца великому и святому художественному труду, и сила Божия будет с Вами!

Дела мои денежные сильно поправились. Третьяков купил «Поле битвы» за 5 т[ысяч], а Солдатенков – спасибо Вам – купил “Карты”[154] за 500 р[ублей] – торговали очень, но я рад, что картины обе пристроены в хорошие руки. Вашей семье поклон и желаю всего доброго…»[155]

Такие заключения художника были обоснованы. Картина «После побоища Игоря Святославича с половцами» вызвала много самых разных отзывов, в том числе критических.

В одной из заметок газеты «Московские ведомости» отмечалось: «В “Побоище” Васнецова заметен несомненный талант к характеристике. Лица русских витязей полны строгого спокойствия, все они точно спят. Очевидно, что это люди, бившиеся и павшие за высокую цель, за “русскую землю”, в противоположность диким хищникам половцам. Фигуры написаны тщательнее, нежели это обыкновенно делает г. Васнецов. Есть талант к группировке. Заметно желание навеять на всю картину поэтический колорит. Вокруг мертвецов поднимаются полевые цветы, на небе светит луна; в природе тишина и спокойствие; темная летняя ночь, и среди этой ночи “пир докончили храбрые Русичи: сваты напоиша, а сами полегоша за землю Русскую”. Отчего же картина Васнецова производит отталкивающее впечатление? Отчего зрителю нужно преодолеть себя, чтобы, так сказать, путем рассудка и анализа открыть картине некоторый доступ к чувству? Оттого, что в картине отведено слишком большое место “кадаверизму”[156]. Оттого, что художник, избрав сюжет более или менее фантастический, поэтический, отвлеченный, вы можете назвать его как хотите, не воспользовался при его изображении теми средствами, которыми живопись обладает для передачи такого рода сюжетов точно так же, как обладает такими средствами народный язык»[157].

Отзыв, приведенный в «Русской газете» был явно противоречив: «Васнецов выставил две картины, доказывающие, что этот художник двигается гигантскими шагами вперед. Разрабатываемому им сказочному миру трудно сочувствовать в наш реальный век…»[158]. Отрицательно отнесся к картине и Владимир Стасов и некоторые художники-передвижники во главе с Григорием Мясоедовым, выступившие против экспонирования «Побоища» на VIII Передвижной выставке.

Однако по прошествии времени тонко, доброжелательно характеризует новаторское полотно Васнецова Игорь Грабарь: «Когда москвичи увидали в 1880 г. его картину “После побоища Игоря Святославич а с половцами” они впервые почувствовали, что от этого искусства действительно Русью пахнет»[159]. Сказки для Васнецова, в том числе его живописные сказки, явленные на листах и холстах, становились особой реальностью духовного мира, во многом противопоставленному миру окружающему, наделялись символичностью, иносказательными подтекстами. Через сказочные, былинные образы он доносил до зрителя свое понимание мира добра и гармонии, наделенного в восприятии Виктора Михайловича высшей ценностью, а потому свои задачи художника трактовал в приложении к достижению высшей цели искусства – преображении души человека.

Положительных оценок его творчества звучало немало. Многие художники разделяли точку зрения Павла Чистякова на необычное полотно Васнецова. Илья Репин назвал картину «После побоища…» «вещью прекрасной, поэтической и глубоко национальной»[160]. Крамской писал Репину: «…трудно Васнецову пробить кору рутины художественных вкусов. Его картина не скоро будет понята. Она то нравится, то нет, а между тем вещь удивительная»[161].

Художника поддерживали коллеги, друзья и, конечно, его семейный круг, в том числе братья. В 1878 году Виктор Васнецов написал портрет Аполлинария. На полотне предстает еще совсем молодой человек с серьезным, несколько аскетичным лицом, задумчивым взглядом, утонченной наружностью, с фолиантом в руках. Александр Бенуа писал об Аполлинарии Васнецове:

«Мне нравились его довольно наивные, и все же убедительные затеи “возрождения” прошлого обожаемой им Москвы и его попытки представить грандиозность и ширь сибирской природы. Познакомившись с ним поближе, я поверил в абсолютную чистоту его души, а также в тождество его духовной природы и его искусства.

Да и наружность у “Аполлинаши” удивительно соответствовала его творчеству. Что-то девичье-чистое светилось в его несколько удивленном взоре, а его довольно пухленькие “ланиты” (слово это как-то особенно сюда подходит) рдели таким румянцем, какого вообще не найдешь у взрослых людей и у городских жителей… Прелестен был и его “сибирский” говор, еще более дававший впечатление чего-то истинно русского, нежели говор москвичей»[162].

Слова Александра Бенуа полностью приложимы к портрету кисти Виктора Васнецова. В такой трактовке живописного образа уже словно предугадывается увлечение брата историей Древней Руси, стариной Москвы, и прежде всего ее архитектурой, что отразилось в решении центральных картин – исторических композициях Аполлинария Михайловича.

Младший брат не стремился копировать старшего – становившегося знаменитым художника-«сказочника», отличался несомненной яркой индивидуальностью. Молодого художника интересовал более остальных жанр пейзажа. Его ранние произведения 1880-х годов еще не были свободны от влияний коллег, а несомненным свидетельством преодоления ученического уровня и признания живописца стало приобретение Павлом Третьяковым с 9-й выставки ТПХВ картины «Серенький день» (1883), которая и ныне находится в постоянной экспозиции Третьяковской галереи. Это событие стало важной вехой в творческой жизни Аполлинария Михайловича. Опираясь на поощрение Виктора, он начал много путешествовать, будучи убежден, что пейзажисту это необходимо, что он должен писать на пленэре. В основном создавал небольшие по размеру произведения, часто писал в Крыму, которым восхищается, создавал целые циклы: уральский, московский, крымский, кавказский. Помимо ныне широко известных картин, посвященных старой Москве, уральский цикл живописных композиций Аполлинария Васнецова стал наиболее востребован, сразу же после начала работы над ним художника. Аполлинарий, как и старший Виктор, писал много, вдумчиво, подолгу. В одном из писем брату Аркадию он лаконично сообщал: «О себе скажу, что принялся за работу: мои картины меня поглощают всего, хотя разочарование в них отнимает еще больше времени…»[163]

Именно его уральские пейзажи регулярно показывались на выставках, он получал все новые заказы, хотя хотел отображать не суровые северо-уральские виды, где краски приглушены и солнечного света немного, а просторы лучезарного Крыма, хотел созвать яркие солнечные полотно. Но крымские виды тогда писали много художников, а Урал – значительно меньше. Уже были известны уральские пейзажи Ивана Шишкина, но от Аполлинария Васнецова ждали иных произведений – образов былинного Урала, которые воспринимались как исконные земли, овеянных славными свершениями древнерусской истории, народными сказами, богатырскими битвами. Он написал около тридцати таких видов – монументальных, эпических, сдержанно-суровых. Их приобретали и Павел Третьяков для своей галереи, и императорская семья для Музея Александра III[164], и известный коллекционер фон Мекк, что свидетельствовало о несомненном успехе, о признании художника. Как Виктор Михайлович не мог пренебрегать заказами на храмовую живопись, так и Аполлинарий Михайлович – картинами уральского цикла, которые щедро оплачивали, что было немаловажно для художников – они должны были содержать свои семьи.

Наиболее значим среди них уральский цикл, над произведениями которого Аполлинарий Васнецов работал с начала 1890-х годов и до конца жизни – уже в начале 1930-х годов им были исполнены две гравюры, вновь обращенные к образам уральской природы. В основном уральский цикл составили пейзажи монументального характера, и именно как художник-монументалист Аполлинарий Васнецов вошел в историю отечественной пейзажной живописи.

Действительно, столь самобытных живописцев, как Аполлинарий Васнецов, в русской живописи конце XIX – начале XX века известно немного. Он стал самобытным мастером монументально-эпической пейзажной картины, посвятившим свои образы природе Урала, Сибири, Вятского края, и в первую очередь древней Москве. Одной из основных тем в его живописи стала московская архитектура XVII века: «Улица в Китай-городе. Начало XVII века»[165], «Москва конца XVII столетия. На рассвете у Воскресенских ворот»[166], возможно, навеянная вступлением к опере Мусоргского «Хованщина», эскизы декораций к которой незадолго до этого также исполнил «певец» старой Москвы. Младший брат, как и старший, с первого приезда не переставал восхищаться древней златоглавой столицей.

Возвращаясь к событиям 1878 года в жизни Виктора Васнецова, нельзя не отметить, насколько непросто было начинать молодому художнику самостоятельную семейную жизнь в Москве, о чем узнаем из его эпистолярного наследия. В одном из посланий Ивану Крамскому, с которым велась регулярная переписка, он сообщал:

[Москва], 28 июня 1878 г.

Уважаемый Иван Николаевич,

выставка наша кончена 1-го июня в Москве и картины мои в целости остались – никто не купил ни одной. Дашков, которому я рисовал известные Вам портреты, уехал до конца августа, кажется, за границу. Работ других никаких. Следствие всего этого – сижу без денег и даже взаймы негде взять. Прибавьте еще к этому настоящее кризисное время… если у Вас, Иван Николаевич, есть лишние 200 р. – то не откажитесь ссудить меня ими. Портреты Дашкова я буду продолжать, из них буду уплачивать Вам без обману. Хотелось бы с Вами поговорить вообще и о другом, но на душе такая скверность, что лучше уж ни о чем не говорить…

Разумеется, Вы знаете, что Ваш отказ меня нисколько не оскорбит. Обращаюсь я к Вам просто в состоянии метания из стороны в сторону…

Желаю Вам всего лучшего.

В. Васнецов»[167].

Однако ни начало семейной жизни, ни бытовые и материальные трудности, ни напряженная творческая работа не стали препятствием для по-прежнему активной общественной деятельности целеустремленного художника, о чем узнаем из других его писем к Ивану Крамскому.

«Москва, 18 сентября 1878 г.

Уважаемый Иван Николаевич,

я только третий день вернулся из Вятки и поэтому только сейчас могу Вам ответить на Ваше письмо от Правления Товарищества. Я совершенно согласен принять Волковского на изложенных в письме условиях, так как нам крайне нужен подобный человек; выбора нет; и, наконец, рекомендует его человек знающий его, Ив[ан] Иванович. Из Москвы Вам писали, что предварительно не мешало бы предложить эти же условия г-ну Чиркину, в виду того, что он уже человек опытный и нам человек известный (лично я его не видал). Это, по-моему, резонно, если только удобно и место жительства известно.

Выставка наша должна непременно продолжаться. Я свои картины уже взял, но куда укажете – представлю. “Витязя” только оставлю у себя, ибо намерен окончить.

Итак, соглашаясь в принципе с предложением москвичей относительно Чиркина, я, в видах возможных неудобств, совершенно согласен принять г-на Волковского на означенных Вами условиях, к которым я покуда не нахожусь ничего добавить.

В. Васнецов»[168].

Образы старой Москвы заняли особое место в творчестве многих выдающихся живописцев. Постепенно постигал великую историю златоглавой столицы и Алексей Саврасов, и ученики его пейзажной мастерской в Московском училище живописи, ваяния и зодчества: Константин Коровин[169], Исаак Левитан[170], Сергей Светославский[171], отражая в произведениях образы московского Кремля, древнего городского центра, шумных улиц и тихих переулков, величественных монастырей и старинных камерных храмов, приволья Москвы-реки и прихотливого движения извилистых троп на окраинах, садов и скверов, разнотравья лугов и тишины леса, начинающегося тогда уже в московских Сокольниках. Василий Суриков с восторгом писал: «Я как в Москву приехал, прямо спасен был. Все стены допрашивал – вы видели, вы слышали, вы – свидетели…»[172] Им словно вторил в своих картинах и воспоминаниях Виктор Васнецов, утверждая, что когда попал в Москву, то понял, что дома оказался, что некуда ему больше ехать, и заключал: «Москва, – вспоминал он много лет спустя, – ее старина, ее архитектурные памятники, ее народ научили меня, иногда по самым, казалось бы, малозначительным предметам угадывать, видеть, осязать прошлое. Бродя по Кремлю, я как бы видел Грозного. В узких лестничных переходах храма Василия Блаженного слыхал поступь его шагов, удары посоха, его властный голос. В Новодевичьем ясно, еще до картины Ильи Ефимовича, видел Софью, а прообраз Ильи Муромца отчетливо ясно увидел у Дорогомиловского моста, среди ломовых извозчиков, одного из них тогда же привел к себе в мастерскую, чтобы сделать этюд»[173].

В этот период он работает много, исключительно упорно, плодотворно. В 1879 году написал картину «Преферанс», одну из своих живописных «жемчужин» времени «передвижничества».

В 1879–1880 годах состоялось его знакомство и сближение с домами Павла Третьякова и Саввы Мамонтова[174]. Продолжалось и его общение и переписка со старыми друзьями, коллегами, в числе которых частым адресатом оставался передвижник Василий Максимов. Отвечая на одно из подобных посланий Максимова, Виктор Михайлович писал:

«Москва, [апрель 1880 г.]

Василий Максимович, хороший человек,

твоя картина[175] поставлена, и так как я помнил свет в твоей мастерской, то и поставил по свету с правой стороны, т. е. как ты сам пишешь мне. Картина освещается хорошо, только в правом углу воздух немного пестрит от блеску, но как мы ни поворачивали, блеск не исчезает, толпа же осветилась отлично.

Жухлые места все будут притерты. У нас покуда посетителей мало, а продажа идет.

О твоей картине: общий тон мне нравится очень – есть натура и гармония, некоторые лица – прекрасны, только тот, который руку поднял, все-таки в этюде лучше. Об общей сцене я тебе уже говорил – мне кажется, что ты твоими максимовскими художественными средствами мог драму событий сделать сильнее – в разделке “эта сторона взята сильнее гораздо”. Но картина славная и нравится мне неизмеримо больше прошлогодней[176], я бы даже и сравнивать их не хотел – содержание я не беру в расчет никогда, а беру только как взята картина и что выполнено. На правду – не сердись – ты хотел знать, да, кроме того, возьми в расчет односторонность и ограниченность моего мнения – я часто ошибаюсь. Об успехе не заботься – оба мы его нынче не получим, постоянно слышишь, что на нынешней выставке ничего нет выдающегося, и, разумеется, больше всего сожалеют, что нет опять “Русалки”[177]. Разве вот “Ночь” Крамского[178] выставлена, а то публика недовольна…»[179]

С началом жизни художника в Москве имя Виктора Васнецова, его произведения завоевывали все больший авторитет в художественных кругах, к нему все чаще обращались за советом, просили высказать свои суждения. Так начиналась слава московского вятича.

Глава пятая

Магия Абрамцева

Слишком тяжелый труд вынес сам он на своих плечах… чтоб не бояться за свою голубку Снегурочку.

С. П. Дягилев[180]

Середина 1880-х годов в жизни и творчестве Виктора Васнецова связана, а во многом и определена магией усадьбы Саввы Мамонтова Абрамцево. Сюда Виктор Михайлович приехал впервые, будучи уже довольно известным художником, сложившейся личностью, отцом семейства. Николай Прахов так описывал его внешность: «Яркий облик великого русского художника-классика неразрывно связан с добрыми серо-голубыми глазами, длинной, сходящейся “долотом” светло-русой бородой, с огромной полукруглой палитрой, широкими кистями, муштабелем и длинным – когда-то синим, а теперь полинялым халатом, живописно замазанным неотмывающейся масляной краской»[181].

Таким запомнился Васнецов и хозяевам, и многочисленным гостям абрамцевского имения. В истории отечественной культуры середины XIX – начала ХХ века усадьба Абрамцево занимает особое место как центр возрождения национальных традиций в искусстве, литературе, духовной жизни. В Абрамцеве под Москвой, в художественном круге Саввы Мамонтова, с конца 1870-х – начала 1880-х годов объединившем художников, было положено начало неорусскому стилю, обращенному к возрождению древних национальных традиций. Именно здесь Виктор Васнецов впервые «открыл» важнейшие темы и образы своего творчества. В этом подмосковном имении ему работалось и спокойно, и плодотворно, в том числе в весьма непростой период подготовки к выполнению столь масштабного заказа в Киеве – стенописи собора в честь равноапостольного князя Владимира. Значение усадьбы и художественного объединения Абрамцева в жизни Виктора Михайловича, в эволюции его художественного мировоззрения сложно преувеличить. Сам художник объективно судил об этом. В 1898 году он писал Владимиру Стасову:

«Встреча и знакомство с Мамонтовыми в Москве придали еще более атмосферы для того, чем жилось и дышалось в Москве. Я для Мамонтова написал “Ковер-самолет”, “Три подземных царевны”, “Битва скифов”, “Витязь на распутье” и еще многое. Для него же [Мамонтова] нарисовал “Снегурочку” в декорациях и костюмах. В первый раз проснулся во мне орнаментщик тоже у них в имении, в Абрамцеве, – когда мы строили там церковь с Поленовым, где участвовал также и Репин и даже Антокольский (барельеф головы Иоанна Крестителя из камня). Впервые там почувствовал сладость архитектурного творчества. В Абрамцеве… (прежде имение Аксаковых – бывал там даже Гоголь) есть мастерская, расписанная Гартманом, баня – Ропета, словом, это уголок, где художник чувствует себя не меж чужими. Скажу, впрочем, откровенно: архитектура Гартмана и Ропета меня не удовлетворяла – я был увлечен Кремлем и московскими церквами, впоследствии – ярославскими и ростовскими. Ну, вот что отчасти действовало на меня извне»[182].

Хозяин имения Савва Мамонтов известен как меценат и покровитель представителей художественно-артистических кругов. В дружеско-профессиональном объединении единомышленников, созданном в Абрамцеве, успешно работали известные художники: «баловень судьбы» и «очаровательный враль», как в шутку именовал его однажды Александр Бенуа, восхитительный колорист, мастер пейзажного жанра Константин Коровин, непревзойденный рисовальщик и портретист Валентин Серов, «богатырь» исторической живописи Василий Суриков, пишущий «пораненным сердцем» Михаил Нестеров, художник-мистик Михаил Врубель, представители блистательной художественной плеяды Василий и Елена Поленовы[183], передвижник Николай Неврев, утонченный живописец Мария Якунчикова-Вебер[184]. К авторитетным мнениям Васнецова, Репина, Поленова прислушивались, неподдельный интерес сопровождал экспериментальные работы Врубеля, в том числе в технике майолики, не могли не вызывать отклик глубинные воззрения на искусство Антокольского, а «душой» их компании неизменно оставался Коровин – Костенька, как его именовали друзья едва ли не до сорока лет за легкий веселый нрав, за подвижность ума, доброжелательность суждений, светлый талант.

Именно таким, в раскованной позе, в привычной обстановке мастерской, на портрете его изобразил в 1891 году Валентин Серов, даже несколько изменив при этом свою художественную манеру, сделав ее более динамичной, этюдной, с ярко выраженным пастозным мазком, что всегда так свойственно было живописи самого портретируемого. Константин Коровин писал и автопортреты, а один из наиболее выразительных своих образов создал в виде графического наброска-иносказания. Однажды друзья увидели, что «Костенька» что-то быстро рисует линиями – оказалось, что изображение ствола старого могучего дуба, от которого отходят в разные стороны два ростка. Один из них – жизнерадостный, задорно тянущийся вверх, к солнцу, другой – тонкий, наклоненный вниз, качающийся на ветру. Коровина спросили, что означает его рисунок, на что художник невозмутимо отвечал, что дуб – это образ главы пейзажной мастерской Московского училища живописи, ваяния и зодчества Алексей Саврасова, а два побега – его ученики: жизнерадостный побег – это он, Константин Коровин, сгибающийся к земле – его друг Исаак Левитан. Мимолетный набросок живо и точно раскрывал и характеры, и мироощущение всех троих художников.

В 1882-м, в период совместной работы и дружеского общения в Абрамцеве Виктор Васнецов исполнил графический портрет Василия Поленова. Именно в этом году они приступили к воплощению в жизнь своего общего творческого новаторского проекта – к разработке рисунков, чертежей и к строительству храма Спаса Нерукотворного в Абрамцеве. При столь явно выраженных индивидуальностях членов абрамцевского круга, одной из самых ярких личностей, обладающей к тому же неизбывной энергией, являлся хозяин усадьбы Савва Мамонтов, о котором друзья говорили, что его главный талант, при всей многогранной одаренности, заключался в умении пробуждать таланты других. Тому же способствовала легкая, дружеская обстановка, царившая в мамонтовской усадьбе. Однажды Савва Иванович написал шуточное стихотворение, посвятив его друзьям-художникам абрамцевского круга, а особенно выделил в нем Виктора Васнецова.

Кто Вам более нравится:

Аполлинарий пейзажист

Или Врубель демонист?

Отв. Пейзаж дает природы много черт;

А Демон Врубеля – на кой мне черт?

Когда мы оба поумнеем?

Отв. С вопросом не туда попали Вы…

И виден в том вопрос невежды,

Хоть об стену разбей мы оба лбы,

А поумнеть нам – нет надежды!

Какой художник Вам более всех нравится?

Отв. Мне больше всех приятен Васнецов.

Хоть скромен с виду,

Акафист прочитать всегда готов

И твердо знает панихиду[185].

Основная направленность деятельности Саввы Мамонтова – прокладывание железнодорожных путей. В 1890-е годы он вел строительство Северного железнодорожного сообщения, продолжая дело Федора Чижова[186] и своего отца Ивана Федоровича Мамонтова, вкладывавшего в это строительство немалые средства. В начале 1890-х годов, когда и Иван Айвазовский начинал осуществлять свой проект по устройству новых транспортных магистралей, и железнодорожных, и морских, на юге России, в том числе в родной Феодосии, правление Московско-Ярославской железной дороги приняло решение о продолжении строительства от Ярославля до Архангельска, что было необходимо для хозяйственного освоения земель европейского севера России, чем и руководил Савва Иванович.

В 1897-м строительство дороги Москва – Архангельск было закончено. Через два года, в сентябре 1899 года, Мамонтов, не сумевший расплатиться с кредиторами, был подвергнут юридическому преследованию, обыску, арестован и заключен в Таганскую тюрьму. На его имущество был наложен арест, затем началась распродажа.

Яков Минчинков[187], очевидец тех скорбных событий, так рассказывал об этом: «В 90-е годах в Москве с аукциона распродавалось имущество Саввы Мамонтова, известного мецената искусства, обанкротившегося в своих железнодорожных и заводских предприятиях. В числе других вещей продавалась и его картинная галерея. По поручению Музея[188] на аукцион приехал и Брюллов[189] с Лемохом[190], чтобы приобрести картину В. Васнецова “Скифы”. На приобретение картины было отпущено пять тысяч рублей. На аукцион являлись коллекционеры и спекулянты, продававшие за границу картины известных художников по высокой цене. У них было намерение во что бы то ни стало купить “Скифов”, хотя бы и за большие деньги. Картина могла не достаться музею»[191]. Однако, благодаря находчивости Павла Брюллова торги завершились для Музея Александра III успешно, и полотно Васнецова было приобретено для его экспозиций.

Во время тюремного заключения в одиночной камере Савва Мамонтов занимался лепкой. Надзиратели соглашались служить ему моделями. Художники абрамцевского круга, в том числе и Виктор Васнецов, сочувствуя ему, не оставляли Савву Ивановича без поддержки, направляли ему дружеские письма. Константин Станиславский адресовал ему записку: «Есть множество людей, которые думают о Вас ежедневно, любуются Вашей духовной бодростью»[192]. Валентин Серов, в то время писавший портрет Николая II, просил императора об освобождении Саввы Ивановича. Летом 1900 года суд, на котором Мамонтова защищал адвокат Федор Никифорович Плевако, его оправдал, однако тот был фактически разорен.

В истории отечественного искусства он по праву остается блистательным деятелем, которого современники полушутя-полусерьезно называли «Саввой Великолепным» по аналогии с Лоренцо Великолепным, знаменитым на весь мир меценатом Флоренции эпохи итальянского Ренессанса Лоренцо Медичи. Саввой Мамонтовым, помимо многих других успешных начинаний, была основана Московская частная русская опера. Именно он во многом «открыл» широкому зрителю незаурядный дар Федора Шаляпина, служившего солистом этого театра во второй половине 1890-х годов. Савва Иванович стоял у истоков целого ряда значимых новаторских начинаний в сферах культуры и общественной жизни, как, например, с 1899 года вместе с княгиней Марией Тенишевой[193] финансировал петербургский журнал «Мир искусства», став причастным к обращению в русской культуре не только к отечественной, но и к западноевропейской ретроспекции.

Именно в «Мире искусства» один из центральных представителей одноименного общества Сергей Дягилев опубликовал статью к открытию в 1899 году персональной выставки Виктора Васнецова в залах Санкт-Петербургской Императорской Академии художеств, дав его творчеству исключительно высокую оценку.

«Как со временем будут выделять и сопоставлять типичные для настоящего времени имена Левитана, Нестерова и Серова, так и теперь в нашем представлении тесно объединились крупные имена Сурикова, Репина и Васнецова. Это та группа, которая определила течение всей современной русской живописи. В нашем искусстве так мало мощных дарований, крупных индивидуальностей, живопись русская так молода, что следует особенно оценить всю важность сделанного почти на наших глазах тремя талантливыми и убежденными русскими художниками. Никогда в русском искусстве национальное самосознание не проявлялось так сильно, как в творчестве названных мастеров. И начиная с прелестного Левицкого до скучного Крамского все наше искусство затуманено влиянием Запада и большей частью вредно онемечено. Покуда Запад казался далеким обольстительным краем, где развивалось неизведанное и гигантское искусство, о котором доносились лишь отрывочные голоса, русские художники ловили каждую крупицу и стремились делать, “как там”. Им совершенно некогда было думать о самих себе, когда они мнили, что знают, где истина, и только тянулись, чтобы достать ее. Гордости не было в них и в этом было их несчастье.

Первая и наибольшая заслуга Сурикова, Репина и, главное, Васнецова в том, что они не убоялись быть сами собой. Их отношение к Западу было вызывающее, и они первые заметили весь вред огульного восторга перед ним. Как смелые русские натуры, они вызвали Запад на бой и, благодаря силе своего духа, сломали прежнее оцепенение. Но они дерзнули и смогли это сделать только с помощью одного и неизбежного условия – близкого и осязательного знакомства с тем же враждебным Западом. Когда Васнецов гулял по Ватикану или в Париже всматривался с интересом в творения Берн-Джонса,[194] он не хотел покоряться, и, наоборот, именно тут в момент преклонения перед чарами чужеземного творчества он понял всю свою силу и ощутил с любовью прелесть своей девственной национальности.

С тех пор как спала с глаз завеса, мы начали осматриваться вокруг себя, и в этом – главная заслуга трех наших учителей. Они – примитивы возрождения нашего искусства в национально-русском духе. Путь указан, и разносторонний, намечены суровый образ Морозовой и милый облик Снегурочки…»[195]

Образ «Снегурочки» Виктора Васнецова, рождение которого во многом связано с Абрамцевом, о которой пишет Сергей Дягилев, был особенно дорог самому автору – художнику-«сказочнику», о чем узнаем и из его писем. Об этом он пишет как о светлом, дорогом его сердцу незабвенном воспоминании Вере Саввишне Мамонтовой в 1897 году:

«Москва, 28 декабря 1897 г.

Верушка, дорогая,

спасибо Вам, что вспомнили нас в Вашем прекрасном далеке. Поздравляю и Вас с праздником и Новым Годом! Желаю Вам самого большого счастья, о каком Вы только можете мечтать! Вас мы вспоминаем часто. Вспоминаем и наши прошлогодние волнения. Вспоминать следует, конечно, только хорошее. Пережитые дивные художественные иллюзии останутся в душе навсегда.

Прекрасная Весна, Снегурочка, Купава… все это чудная сказка, на момент промелькнувшая в действительности. Так хорошо нам грезилось наяву… Зима у нас стоит какая-то нерешительная, ни хороших морозов, ни снегу настоящего – ни то ни се. Я начинаю подозревать уже: не загрустил ли старый Мороз по Весне красной.

Ушла она в стороны южные и где-нибудь там, у Вас, гуляет в Италии златой. Затих совсем старый. Не тешат его вьюги с перевеями, не стучит он по углам в ночи ясные, не разливается сполохами по небу полуночному. Не гуляется Красноносому – не убраться ли, думает, в тундры сибирские, а то и на самый полюс?

Там ему покойнее, там он дома и не боится, что его ледяное сердце начнет опять таять от вешнего тепла. <…> Очень представляю, как у Вас там хорошо: море, воздух, небо, цветы… – хорошо! Отдыхайте там под теплым светлым солнышком, запасайтесь силами, энергией и возвращайтесь все домой укрепленными. Дома дела много, а делателей мало. Счастлив всякий, кому удастся посадить и вырастить хоть маленькое семечко добра и красоты в родной земле. Свое прекрасное, родное, выросшее и расцветшее полным цветом, даст плоды и для всего человечества – тоскует теперь Русская душа по добру и красоте!..»[196]

Поэтичное сказание о Снегурочке сопровождало жизнь Виктора Васнецова с 1880-х годов, но многое для него значил и успех других театральных постановок у Саввы Мамонтова, о чем он восторженно говорил и годы спустя:

«В Иосифе-прекрасном[197] снова перед Вами совершенно новый характер поэзии, веет чем-то древне-библейским, поэзией детской чистоты! Недаром дети играли эту пьесу и чудно играли Саула[198], к сожалению, я не видел, но читал, это опять целое законченное художественное произведение (Сергея Саввича Мамонтова совместно с Саввой Ив[ановичем]). Первое, что я здесь видел, было “Два мира”[199]. Поразила меня художественная целостность общего. Поставлена была пьеса так, как только здесь могут ставить. Не знаю, может быть, газетный критик придрался бы к разным ненужным подробностям сценического шаблона, может быть, некоторую наклонность не пренебрегать услугами суфлера, но зато едва ли часто можно встретить и на большой сцене такую художественную целостность и такие моменты совпадения на сцене красоты и истинной поэзии – помимо, конечно, великих драмат[ургов] и великих актеров, игра которых сторицей выкупает бездарность других актеров и сухую бутафорность обстановки.

Мороз и Весна-красна. Эскизы костюмов к «Снегурочке» А. Н. Островского. В. М. Васнецов. 1885 г.

Сказка об Алой Розе[200], так оригинально рассказать и поэтически показать эту сказку на сцене! Разве можно забыть сцену в саду над умирающим чудовищем Принцем! Эта воскрешающая слезинка истинной любви, как она памятна! Исполать актрисе, да и не актрисе, а просто Сопо Мамонтовой[201], племяннице дяди Саввы. А еще исполать и Поленову! Его декорации к Алой Розе – гениальные декорации, говорю это смело при таких свидетелях, как, например, Репин. Надо быть волшебником, чтобы перенести нас в эти сказочные сады и дворцы. Искорка! Эг и Ась, один из них, увы – проблестал перед нами искоркой[202]…»[203]

Итак, имение, принадлежавшее в середине столетия Аксаковым, а затем – Мамонтовым, стало творческим пристанищем не только для художников, но и для писателей, поэтов, скульпторов, зодчих. В усадьбе в разные годы часто гостили: писатели Николай Гоголь и Иван Тургенев, философы Александр Хомяков и Петр Киреевский, вдохновенный поэт Федор Тютчев, имение которого – Мураново – находилось сравнительно недалеко от абрамцевских земель, тонкий скульптор Марк Антокольский, деятели науки и культуры, отец и сын, Адриан и Николай Праховы.

В малоизвестных стихотворных строках в несколько шутливом тоне описывал Абрамцево ее первый знаменитый хозяин – Сергей Тимофеевич Аксаков:

Вот наконец за все терпенье

Судьба вознаградила нас:

Мы наконец нашли именье

По вкусу нашему, как раз.

Прекрасно местоположенье:

Гора над быстрою рекой,

Заслонено от глаз селенье

Зеленой рощею густой.

Там есть и парк, и пропасть тени;

И всякой множество воды;

Там пруд не лужа по колени,

И дом годится хоть куды!

Вокруг чудесное гулянье,

Родник с водою ключевой,

В пруду, в реке – везде купанье,

И на горе, и под горой[204].

Именно здесь, на абрамцевских землях с их особыми образами пейзажей, с их умиротворенным настроением, Сергей Тимофеевич Аксаков создал свои центральные литературные произведения: «Записки об уженье», а затем трилогию «Семейная хроника». В начале 1840-х годов, вскоре после приобретения усадьбы, он писал с явным воодушевлением: «Бегу сейчас на реку, разложу свои удочки, закурю сигару и сяду, – и где сяду, и что стану думать, чувствовать, – не знаю, но чувствую жажду к этому нравственному состоянию»[205].

Виктора Васнецова, впервые оказавшегося в этих местах, они поразили. Он словно в храм вступил в сень весеннего лесного мира, близкого к Москве, но и столь далекого от нее по своему духу, настроению, тому живительному спокойствию, которое словно разлито в гармонии природы и даровано каждому. Он шел по узкой лесной тропинке, обрамленной, как драгоценной рамой, синими и белыми первоцветами, смотрел на светло-зеленые огоньки – молодые побеги елей, почти одинаковые и на вековых могучих деревьях, и на молодой весело-пушистой поросли. Здесь пахло хвоей, землей, напоенной талыми водами, пахло его детством. Вслед за чащей и оврагами, прудами и болотцами, поросшими камышом да осокой, тропинка вдруг вывела его на неоглядный луговой простор. Здесь солнце слепило глаза, ковер трав едва колыхался под свежим ветерком, а вдали текла по равнине извилистая речка Воря, отражая небо – вековечный русский простор. Так увидел Васнецов абрамцевские земли, и закономерно, что именно здесь ему работалось исключительно легко и свободно, именно здесь он написал многие из своих вдохновенных творений, овеянных все тем же «духовным ароматом» вековечной Руси – пейзажи и этюды цветов и, конечно, картины былинно-сказочного, историко-религиозного содержания: «Св. Сергий Радонежский» (1882. Икона. Музей-заповедник «Абрамцево»), «Богатыри», «Аленушка» (1881. Х., м. ГТГ), «Три царевны подземного царства» (1879. Х., м. ГТГ), «Избушка на курьих ножках» (1870-е гг. Х., м. Музей-заповедник «Абрамцево»), «Затишье» (1881. Х., м. ГТГ) и другие.

Среди перечисленных полотен художника-«сказочника» исключительный общественный резонанс вызвало полотно «Три царевны подземного царства», работа над которым началась в 1881 году. Михаил Нестеров так рассказывал об этом: «…я, как и все те, кто любил его “Преферанс”, сожалел о потере для русского искусства совершенно оригинального живописца-бытовика, а появление его “Трех царевен подземного царства” (1884 г.) с одинаковым увлечением поносили как “западники”, так и “славянофилы”. Ругал их и неистовый Стасов и горячий патриот Иван Сергеевич Аксаков в своей “Руси”. Стасов кричал: “Так и Василий Петрович Верещагин напишет”. (Василий Петрович Верещагин был малодаровитый профессор Академии художеств, писавший на темы былин и русской истории.) Злополучные “Царевны” были выставлены на одной из “Передвижных выставок”, но в Москве бывали всегда в нашем Училище живописи, и мы, ученики, на правах “хозяев”, фланировали по выставке до ее открытия и, конечно, критиковали “Царевен” беспощадно. Вот в это-то время я впервые и увидел Васнецова. На него показали мне приятели, говоря: “Вон пошел твой злодей”. По анфиладе выставочных зал, в ее “музыкантский” конец быстрыми шагами удалялась высокая фигура, похожая, как мне тогда казалось, на “масляничную козу” с мочальным цветом волос. Это и был Виктор Михайлович Васнецов, с которым в будущем мне пришлось не только работать, но и быть многие годы, несмотря на большую разницу лет, в самых близких отношениях»[206].

При обилии негативной критики, напротив, высокую оценку полотну «Три царевны подземного царства» дал один из самых строгих рецензентов Виктора Васнецова Сергей Маковский[207]:

«“Жили да были старик со старухой. У них было три сына. Младшего звали Иваном. Стали братья невест искать. Старший пошел – не нашел, середний пошел – не нашел. Пошел младший брат; дошел до заветного камня. Отвалил его, а там дыра в землю. Спустился Иванушка на ремнях под землю и увидел три царства: золотое, изумрудное и алмазное, и из каждого царства вывел по царевне…” Из всех произведений В. Васнецова, навеянных народной сказкой, эти “Три царевны подземного царства” – наиболее живописны и впечатляющи. В их неподвижности, в волшебных отливах ожерелий, в длинных складках парчовых одежд, во всей картине – красивый аккорд. Достаточно этого холста, чтобы признать в Васнецове дар сказочника, несмотря на плохую, дешевую сказочность знаменитых “Богатырей”… Не будучи колористом в высшем значении слова, Васнецов обладал наитиями декоратора-фантаста. Отсюда – его огромное влияние на современников. Это чувствуется даже в его столь неудачных иконах. Несмотря на вульгарность “общего тона”, иногда и в них пленительны декоративные сочетания. Почти ни один цвет не повторяется»[208].

Если Москва не всегда доброжелательно встречала художника-новатора, то в Абрамцеве Виктор Васнецов всегда мог рассчитывать на понимание единомышленников и доброжелательность хозяев, на их заинтересованность и его творчеством. В 1881 году художник вдохновенно написал полотно «Затишье» – полусказочное, полуреальное, пронизанное тем неповторимым ароматом седых столетий, который так тонко он умел чувствовать и передавать в своем искусстве. Выдающийся писатель Владимир Гиляровский, известный автор книги «Москва и москвичи», обращал к «Затишью» стихотворные строки:

Дремлют сосны. Дремлют дали.

Отдыхая, дремлет лес.

В воды тихие упали

Отражения небес.

Под сосной сижу я в думах…

И затишье, и покой —

И в шептанье хвой угрюмых

Радость жизни предо мной[209].

Наконец, после всевозможных сомнений, «пламенный» критик Владимир Стасов также дал в целом положительную оценку сказочно-былинному и театральному творчеству Виктора Васнецова:

«“Гусляры”, “Три витязя” Васнецова, даже его “Богатырь на распутье” (молодого времени художника) и его изумительные по народному духу и вместе по творческой фантазии декорации и костюмы для постановки оперы “Снегурочка” Римского-Корсакова на сцене у Саввы Ивановича Мамонтова – все это настоящая русская, оригинальная, самостоятельная, ни откуда не заимствованная, историческая национальная живопись. Эти, покуда еще немногочисленные, но крупные и превосходные образчики заставляют ожидать в нашем будущем многих столько же важных и драгоценных продолжателей этого дела.

Они, впрочем, начинают уже и теперь появляться, но только, так сказать, с маленького конца и через маленькую дверь: это те театральные постановки, декорации и костюмы, в национально-народном духе, которые, по примеру Виктора Васнецова и вслед за ним, стали сочинять для театра С. И. Мамонтова К. Коровин, Аполл. Васнецов, С. В. Малютин, А. Я. Головин, М. А. Врубель – сочинения, мало ценимые и мало понятые толпой, но заключающие много художественности и значения на художественных весах. <…> …нельзя не указать, как на нечто истинно превосходное, на орнаментацию Владимирского собора в Киеве, созданную с величайшей, чудесной фантазией и вкусом по византийским и древнерусским образцам самим Виктором Васнецовым. Это нечто, можно сказать, совершенно единственное в своем роде. Далеко нельзя того же сказать про религиозные картины в том же соборе как самого Васнецова, так и подражателя его Нестерова. <…>

Русско-волшебные сочинения Виктора Васнецова: “Иван-царевич с Еленой Прекрасной”, “Ковер-самолет”, “Три царевны подземного царства”, “Сирины и Гамаюны”, все это – неудачные выдумки и слабо написанные картины. “Аленушка” – плаксивая, уродливая и сентиментальная фигура, вовсе не свойственная таланту Васнецова. Зато созданные им сцены “Каменного века” на стенах московского Исторического музея как изображение из доисторической истории племен, обитавших в древней России, – произведение превосходное, истинно монументальное во всех частях и подробностях. Никто в России еще никогда не писал что-нибудь приближающееся к этому громадному ряду сцен и картин, плоду великой творческой фантазии и глубокого научного изучения седой древности»[210].

Все же с мнением Владимира Стасова далеко не всегда представляется возможным согласиться, хотя бы в оценке картин Виктора Васнецова, посвященных легендарным фантастическим птицам Сирину, Алконосту, Гамаюну. На персональной выставке 1899 года в Академии художеств полотно «Сирин и Алконост. Песнь радости и печали» [211] приобрел у автора великий князь Сергей Александрович. Следуя заветам северян, художник изобразил на фоне райского дерева мифические существа с женскими головами, с оперением, подобным сказочным одеждам. Он дал фантастическим птицам новый облик, соединив народное решение с приемами реалистического искусства: композиция его картины строго построена и уравновешена, фигуры птиц выступают на передний план из глубины пространства. Фон за ними, образованный переплетающимися ветвями райского дерева, написан более плоскостно и обобщенно, а лица объемны.

На рубеже XIX – ХХ столетий образы Васнецова вдохновляли представителей Серебряного века. Его композиции «Сирин и Алконост. Песнь радости и печали» и «Гамаюн, птица вещая»[212] вдохновили Александра Блока на создание стихотворных строк одного из его ранних стихотворений «Птицы радости и печали».

Густых кудрей откинув волны,

Закинув голову назад,

Бросает Сирин счастья полный,

Блаженств нездешних полный взгляд.

И, затаив в груди дыханье,

Перистый стан лучам открыв,

Вдыхает все благоуханье,

Весны неведомой прилив…

И нега мощного усилья

Слезой туманит блеск очей…

Вот, вот, сейчас распустит крылья

И улетит в снопах лучей!

Другая – вся печалью мощной

Истощена, изнурена…

Тоской вседневной и всенощной

Вся грудь высокая полна…

Напев звучит глубоким стоном,

В груди рыданье залегло,

И над ее ветвистым троном

Нависло черное крыло…

Вдали – багровые зарницы,

Небес померкла бирюза…

И с окровавленной ресницы

Катится тяжкая слеза…[213]

Образы фантастических полуптиц-полуженщин, были заимствованы на Руси из мифологии Древнего мира – Греции и Востока и прочно соединились с нашими сказками, песнями, народным изобразительным искусством, на рубеже XIX–XX столетий с поэзией Серебряного века, в ХХ столетии и с искусством кинематографа – экранизацией народных сказок. И вновь обратимся к строкам Александра Блока, которому творчество Виктора Васнецова было особенно близко поэтичностью звучания, музыкальностью цвета, множественностью иносказательных смыслов, что так свойственно символистам и что присуще живописно-поэтичному Гамаюну и Васнецова, и Блока:

На гладях бесконечных вод,

Закатом в пурпур облеченных,

Она вещает и поет

Не в силах крыл поднять смятенных

Вещает иго злых татар,

Вещает казней ряд кровавых,

И трус, и голод, и пожар,

Злодеев силу, гибель правых…

Предвечным ужасом объят,

Прекрасный лик горит любовью,

Но вещей правдою звучат

Уста, запекшиеся кровью!..[214]

На абрамцевских землях, неподалеку от Сергиева Посада и Радонежа, будто оживали древние сказания, находили новые интерпретации в творчестве. Начиная с 1870-х годов в Абрамцеве, прежде всего, благодаря Савве Ивановичу и Елизавете Григорьевне[215] Мамонтовым царила особая атмосфера – дружеская, творческая, столь импонировавшая часто гостившему здесь Виктору Васнецову. Хозяин усадьбы был не только успешным предпринимателем и прекрасным организатором, но и творческим человеком, что во многом объяснялось происхождением и семейными традициями.

Первое упоминание их рода относится к 1716 году: в переписной книге Мосальского уезда, в селе Берне, при дворе помещика С. Е. Шиловского значилась семья приказчика Кондратия (сына) Мамонтова. Он не имел фамилии и был записан по отчеству. Его сын Никита служил в армии в одном полку с С. Е. Шиловским. В середине XVIII века Мамонтовы, по воле их владельца, были освобождены от крепостной зависимости, поселились в Мосальском посаде и занялись торговой деятельностью. В 1767 году Иван и Анисим Никитовичи Мамонтовы вместе с другими мосальскими купцами подписали депутатский наказ в комиссию, созданную Екатериной II для выработки нового «Уложения». Сын Ивана Никитовича, Федор Иванович Мамонтов (1760–1811), мосальский 3-й гильдии купец – отец Ивана Федоровича Мамонтова, достойным сыном которого и был меценат Савва Иванович.

Иван Федорович Мамонтов (1802–1869) – предприниматель, чистопольский, затем московский купец 1-й гильдии, коммерции советник, московский потомственный почетный гражданин (1853). Иван Федорович был женат на Марии Тихоновне, урожденной Лахтиной (1810–1852), дочери мосальского купца. В их семье выросли семеро детей[216].

Дело отца продолжил и развил Савва Мамонтов, он обращался и к искусствам. В Абрамцеве рождались и были воплощены в жизнь многие художественные идеи, над которыми работали вместе хозяева и гости усадьбы, и каждый вносил свою лепту в общее дело. При этом творческие начинания Виктора Васнецова неизменно были особенно важны и заметны.

Здесь создавались произведения искусства, ставшие образцами неорусского стиля – новаторского направления в отечественной культуре рубежа XIX–XX веков. Виктор Васнецов работал над своими знаменитыми «сказочными» картинами: «Богатыри», «Три царевны подземного царства»[217], «Каменный век», «Иван-царевич на Сером Волке»[218]. Аполлинарий Васнецов начал писать образы старой Москвы. Михаил Врубель увлекся техникой майолики и исполнил в ней ряд скульптур. Вслед за Виктором Васнецовым к старине Руси и народному творчеству обратились Михаил Врубель, Константин Коровин, Елена Поленова[219], Наталья Давыдова, Мария Якунчикова[220]. С художниками абрамцевского кружка связано появление абрамцево-кудринской резьбы по дереву.

Обращаясь к неорусскому стилю, Виктор Михайлович создавал произведения в самых разных видах искусства: живописи, графике, архитектуре, декоративно-прикладном творчестве. О декоративной графике художника, в которой самобытно интерпретированы древнерусские орнаменты, напоминают оформленные им меню[221] по императорским заказам, над которыми он трудился, прерывая свои работы по подготовке к росписи киевского собора Святого Владимира. Узнаем об этом из его письма Василию Поленову:

«Киев, 2 ноября 1886 г.

Милый и дорогой Василий Дмитриевич!

Еще один лишний пример моей бесхарактерности: приехал Прахов и уговорил меня сделать меню; уже послана телеграмма Оболенскому[222]. Придется отнять от собора дня два-три. <…>

Ах, как бы хорошо бы было, если бы и тебя он, хитроумный, мог уговорить, прибыло бы тогда нашего полку бесхарактерных людей, а искусство бы выиграло.

Укрепляешься ли ты телом и духом? – помоги тебе Бог! Глубокий поклон Наталье Васильевне[223] и всем. Будьте все здоровы.

Твой В. Васнецов»

Абрамцевское содружество, одним из активных представителей которого нельзя не назвать Василия Поленова, тогда представляло собой благодатную почву для развития самых разнообразных творческих начинаний, в том числе обращенных к северным образам, к древним истокам национального творчества, поискам в русле неорусского стиля и шире – стиля «модерн». Что же представляло собой тогда Абрамцево? Усадьба, расположенная неподалеку от Троице-Сергиевой лавры и монастыря в Хотьково, где в середине XIX столетия Сергей Тимофеевич Аксаков писал свои литературные труды, с 1870 года принадлежала Мамонтовым. Савва Иванович и Елизавета Григорьевна, решив приобрести имение в окрестностях Москвы, остановили свой выбор именно на Абрамцеве, оценив тенистый усадебный парк, пейзажи родины преподобного Сергия Радонежского – стародавние леса, луговое раздолье, извилистые речки.

Виды усадьбы и ее окрестностей отражены в произведениях Виктора и Аполлинария Васнецовых, Василия Поленова и Василия Сурикова, Исаака Левитана и Михаила Нестерова, Валентина Серова и Константина Коровина, Ильи Остроухова[224], Александра Киселева. Каждый из образов по-своему правдив и поэтичен, свойственен их времени, нашим дням. Их пейзажи словно обращены и к Древней Руси, что особенно характерно для тонко написанных проникновенных этюдов Михаила Нестерова. Безоглядные дали и задумчивые аллеи, пышное разноцветье лета и кристальная строгость осени с ярким обрамлением листвы – завораживающие картины природы, которые во многом определяли образ усадьбы, сохранившийся и сегодня.

Старый господский деревянный дом, серый, сумрачный, словно покрытый патиной столетий, напоминал об эпохе первой половины – середины XIX века о прежнем хозяине – известном писателе и общественном деятеле Сергее Тимофеевиче Аксакове и его трилогии «Семейная хроника», включая наиболее известные «Детские годы Багрова внука». Философ и публицист Иван Ильин говорил: «Чтобы почувствовать и узнать Россию, необходимо обратиться к русской литературе»[225]. Справедливость его слов подтверждают и труды Сергея Аксакова.

Сохраняя образ усадьбы, Мамонтовы сразу же начали расширять старый дом, который не мог вместить их большую семью, многочисленных гостей. Вскоре, к 1873 году, появились другие постройки: мастерская, баня в русском стиле, лечебница, немного позднее, по замыслу Елизаветы Григорьевны, была построена школа для крестьянских детей. Наталья Поленова, частый гость усадьбы, так характеризует жизнь в Абрамцеве 1870—1880-х годов: «Основавшись на развалинах старой помещичьей жизни, Мамонтовы с глубоким уважением к прошлому, связанному с именем Аксакова, взяли из него любовь к деревне, к русской природе, всю его духовную сторону и поэзию, известную патриархальность… Шестидесятые годы воодушевили их к активной работе на пользу народа. Ко всему этому они присоединили красоту и художественную одухотворенность, которые животворным началом прошли через всю их жизнь и дали Абрамцеву почетное место в истории развития русского искусства»[226].

В 1882 году Виктор Васнецов с семьей по-прежнему жил в Москве, но с приходом теплой весны все чаще задумывался о возможности скорого переезда на летнее время в усадьбу гостеприимного Саввы Ивановича. Апрель выдался для художника насыщенным: он писал картины, вел активную переписку, занимался общественной деятельностью. Одно из его писем, ясно свидетельствующее об этом, адресовано его учителю, выдающемуся педагогу Императорской Академии художеств Павлу Чистякову:

«[Москва], 25 апреля 1882 г.

Дорогой Павел Петрович!

Благодарю Вас, что Вы доставили мне удовольствие услужить Вам. Поручение Ваше мне не стоило решительно никаких хлопот. Анатолий Ив[анович] Мамонтов[227] согласился с удовольствием, и картина Ваша уже на выставке.

Гораздо труднее оказалось: вовремя ответить Вам, и я, как видите, ответом запоздал, за что и прошу великодушно простить меня.

Работа на выставке кипит, и М. П. Боткин[228] работает до изнеможения, и действительно: распределить такую массу картин – дело не шуточное: и соображения, и труда нужно немало.

Из моих картин будут: “Витязь в раздумии перед прямой дорогой” (исправленный и увеличенный), “Аленушка” (тоже немного исправленная) и “Акробаты”[229].

Хорошо бы поставить мою теперешнюю картину, да не окончена – торопиться не стану[230]. Картина моя: Богатыри Добрыня, Илья и Алешка Попович на богатырском выезде – примечают в поле, нет ли где ворога, не обижают ли где кого? Фигуры почти в натуру – удачнее других кажется мне Илья. Хотелось бы Вам показать начало – исполнять такую картину – ох, дело не легкое! Хотелось бы делать дело добросовестно, а удастся ли? <…> Я не видел Вашего портрета матери Вашей, а многие видевшие его очень хвалят – хорошо бы было его увидеть на выставке.

Многое бы поговорить с Вами надо, да голова теперь не в порядке, готовлюсь к выставке и к выезду на дачу. <…>

Поленов приехал из Палестины и Египта[231] и вывез массу этюдов, есть между ними прекрасные вещи, особенно между палестинскими. Дай Бог ему успеха!»[232]

Сравним мнение Виктора Михайловича о его картине «Богатыри» со сторонней оценкой. Художник Иван Селезнев, видевший картину, писал Чистякову 10 декабря 1881 года:

Дорогой Павел Петрович!

Вчера я был у Васнецова – видел его картину, вещь прекрасная; типы богатырей замечательные, в особенности хорош Илья Муромец. В живописи он тоже сделал успехи. Васнецов Вам очень кланяется и очень хотел бы видеть Вас в Москве и слышать Ваше мнение о картине»[233].

При всей искренности и объективности слов Селезнева, письмо Васнецова Чистякову, столь подробное, логично построенное, помимо констатации фактов ценно для нас авторским взглядом – его суждениями о собственных картинах, например, тем, как он трактует и название, и смысловое звучание ныне знаменитого, а тогда далеко не всеми понятого и принятого полотна «Витязь на распутье». По словам Васнецова, его название – «Витязь в раздумии перед прямой дорогой». Так художник выразил многозначность идеи – в живописи создан иносказательно-обобщенный, но вместе с тем предельно ясный образ человека, стоящего перед нравственным выбором на жизненном распутье.

Языком живописи автор полотна обращает зрителя также к духовной сути древних сказаний, в частности, напоминая легенду о витязе на перекрестье трех дорог и о его выборе, характерном именно для национального фольклора, для многовековых духовных заветов. Основой решения сюжета стала былина «Илья Муромец и разбойники». Насколько данная тема была значима для автора, позволяет судить и тот факт, что первые эскизы и наброски композиции полотна он сделал еще в начале 1870-х годов. В 1877-м им был написан этюд «Воин в шлеме с кольчужкой», в том же году исполнен первый вариант полотна, представленный на 4-й передвижной выставке, тогда как окончательный вариант картины был создан в 1882 году для Саввы Мамонтова. Меценат, восторженно отозвавшийся о картине Васнецова, захотел иметь такое же полотно в своем собрании. Продумывая написание композиции для Саввы Ивановича, художник выбрал больший холст, что усилило монументальность решения образов. Полотно сразу же было замечено и широким зрителем, и знатоками искусства, хотя в его адрес раздавались далеко не только восторженные отзывы. Так, резко негативно высказался Александр Бенуа, упрекавший Виктора Васнецова в неопределенности композиции, спорном рисунке и непонятном замысле. Однако известность картины все более нарастала, и именно этот факт привел к продолжению работы художника над ее вариантами.

Напротив, высоко оценил «Витязя на распутье», наряду с другими былинно-легендарными полотнами Виктора Васнецова, критик Сергей Глаголь: «Написав несколько жанров из быта маленьких людей, Васнецов вдруг удивил всех своим “Витязем на распутье”, “Полем битвы с половцами” (из “Слова о полку Игореве”). Эти картины были первым шагом постепенного поворота русской живописи в сторону от правоверного реализма. Русский художник уже перестал стремиться к изображению окружающей или прошлой жизни в целях произнесения над ними какого-либо суждения. Он просто хотел грезить о прошлом и рассказывать о своих грезах»[234].

В настоящее время известно десять вариантов картины «Витязь на распутье»[235] Виктора Васнецова, из них сведения о местонахождении четырех вариантов утрачены, наиболее известные трактовки живописной композиции принадлежат собраниям Дома-музея В. М. Васнецова, Государственного Русского музея, Екатеринбургского музея изобразительных искусств, Государственного музея искусств Грузии в Тбилиси.

Через живописную структуру картины – решение центрального персонажа, трактовку деталей, сумрачно-насыщенные колористические сочетания драматического звучания – Виктор Михайлович четко раскрывает и свой взгляд на идею произведения: должно выбрать именно прямую дорогу, несмотря на риск, сложность, непредсказуемость этого выбора, несмотря на неизбежность приложения волевых усилий, необходимость духовных преодолений. Вспоминаются понятия, употребляемые отцами православной церкви – «умное делание»[236], «исихазм»[237], приверженцем которого был среди прочих великий художник и мыслитель Феофан Грек. Виктор Васнецов, как воцерковленный человек, сын священника, изучавший богословие и в семинарии, и в духовном училище, в течение всей жизни высоко поднимал для себя самого «нравственную планку» и потому очевидно, насколько такие вопросы были для него важны, постоянно сопутствовали его внутренней жизни, были неотрывны от размышлений художника, от замыслов его произведений. При этом сложнейшие религиозно-философские идеи переплетались с мудростью народных сказок, со звучанием и классического, и фольклорного искусства.

Переезд Виктора Михайловича с семьей в Абрамцево на лето 1882 года состоялся. Именно в подмосковном имении Мамонтовых он работал наиболее плодотворно, легко, здесь рождались замыслы новых произведений, а уже поставленные задачи обретали удачные художественные решения. Именно здесь им была написана ныне знаменитая «Аленушка», которая словно привиделась Васнецову на берегу верхнего абрамцевского пруда, хотя и в измененном виде, но сохранившегося до наших дней. Однако трогательный образ грустной крестьянской девушки, полусказочной-полуреальной было трудно по достоинству сразу же оценить современникам Виктора Михайловича. Об этом, в частности, свидетельствует его письмо Павлу Третьякову:

«Абрамцево, 1 июня 1882 г.

Уважаемый Павел Михайлович,

моя “Аленушка”[238] до сих пор не продана, что сильно влияет на мои денежные дела. Мне очень бы хотелось знать: как она Вам кажется в теперешнем ее виде на выставке.

До сих пор я, конечно, не имею повода думать, чтобы она Вам нравилась настолько, чтобы Вы решились приобрести ее для галереи: но знать Ваше мнение на этот счет для меня желательно очень…

Если бы затруднение оказалось не в самой картине, а в цене, то я, конечно, сделал бы значительную уступку (на Передв[ижной] выставке цена назначена была 2000), цену же необидную предоставил бы назначить Вам, т. к. сам решительно не знаю, сколько следует назначить.

Если же картина совершенно не отвечает Вашим требованиям, то разумеется, ни о каком с моей стороны предложении не может быть и речи. Мне, при теперешних моих затруднительных денежных обстоятельствах, хочется быть в определенном положении к Вам, как единственному нашему серьезному приобретателю картин.

Если Ваше мнение благоприятно для меня, то я бы очень просил Вас известить меня поскорее; если же нет, – то Ваше молчание будет мне ответом.

Остаюсь навсегда искренне Вас уважающим —

В. Васнецов»[239].

В Абрамцеве талант Виктора Васнецова раскрывался в самых разных сферах творчества – в станковой масляной, монументальной живописи, иконописи, декоративно-прикладных, театрально-декорационных произведениях. Он вновь обращался к храмовому искусству, как некогда в Вятке, а также пробовал свои силы в сфере архитектуры – разрабатывал вместе с Василием Поленовым проект храма Спаса Нерукотворного, а также полушутя-полусерьезно, в основном для детских забав, подготовил рисунок «Избушки на курьих ножках», которая была построена на границе усадебного парка и леса, сохранилась до наших дней, и в ее образе и ныне словно звучит чуть ироничная мудрость художника-сказочника, знающего, тонко чувствующего, беззаветно преданного духовно-художественной красоте Древней Руси и народного творчества.

Исключительный дар Виктора Васнецова – умение достигнуть убедительного сплава реальности, вымысла, стародавних традиций – проявился и в картине «Избушка на курьих ножках», напоминающей о ее архитектурном сооружении на абрамцевских землях, а также о северных деревнях и охотничьих лабазах, которые и сейчас можно видеть в лесах далекого края. В Абрамцеве вслед за Виктором Васнецовым к старине Руси через архитектурный мотив обращались в этюдах Аполлинарий Васнецов («Яшкин дом». 1880–1886, «Избушка на курьих ножках». 1883), Илья Остроухов («Церковь в Абрамцеве», «Внутренний вид абрамцевской церкви». 1883), Василий Поленов («Верхний пруд в Абрамцеве». 1882). Отражение образов зодчества в значительной степени влияло на строй живописных произведений, придавало им иной оттенок идейно-смыслового звучания – по-новому свидетельствовало об интерпретации традиций старины.

Велико то влияние, которое Виктор Васнецов оказывал на художников абрамцевского круга, особенно его младших современников: Михаила Нестерова, Михаила Врубеля, Елену Поленову. Особо значимую роль во многих сферах деятельности кружка сыграла Елена Дмитриевна Поленова. Считая своим главным учителем Павла Чистякова, обучавшего ее рисунку и живописи, Елена Поленова также отмечала значительное влияние на ее творческие интересы произведений Виктора Васнецова, замечая, что: «…у Васнецова я не училась в прямом смысле слова, т. е. уроков у него не брала, но как-то набиралась около него понимания русского народного духа»[240]. Действительно, связь с васнецовскими образами заметна даже в иллюстрациях Елены Поленовой. В них нет прямого подражания стилистике художника, однако присутствует подобное поэтическое понимание духовной составляющей сказочных сюжетов.

Желая по-настоящему понять «русский народный дух», Елена Дмитриевна обнаружила неподдельный интерес ко многим разнообразным проявлениям фольклора. Как писал о художнице Александр Бенуа, «долгое время старалась она усвоить себе чисто русское, держащееся еще в народе понимание красоты, но когда она почувствовала, что достаточно прониклась им, то отложила и эту последнюю указку и совершенно отдалась свободному творчеству»[241]. В Абрамцеве художница руководила столярной мастерской, создав для нее с 1885 по 1894 год более ста проектов предметов мебели, формы которой были вдохновлены древнерусским искусством и его интерпретацией Виктором Васнецовым, а также большое количество эскизов для росписи посуды, вышивок, обоев и т. д. Абрамцевские мастерские были также местом бесплатного обучения крестьянских детей, что особо способствовало сохранению ремесел.

С увлечением знатока Елена Поленова, подобно Виктору Васнецову, собирала коллекцию предметов народного творчества, в которую входили расписная деревянная посуда и игрушки, а также узорчатые вышитые ткани. Ее путешествия по деревням Ярославской, Владимирской и Ростовской губерний, в которых художницу часто сопровождала близкая подруга, Елизавета Григорьевна Мамонтова, походили на настоящие научные экспедиции. Елена Поленова внимательно изучала и подробно зарисовывала предметы быта, орнаменты, покрывавшие резные стены деревянных храмов и изб, костюмы местных жителей, записывала со слов крестьян народные песни и сказки. Так рассказывала об этом сама художница: «Веду рядом работу по живописи и те этюды по народной литературе, о которых говорила тебе. Недавно стала ходить в деревню с этой целью. Сначала заставила болтать ребят, а теперь попала на старика, который упросил меня написать его портрет. Я согласилась. Во время сеанса он сидит, как манекен, так старается, а во время отдыха я заставляю его сказывать сказки, а сама записываю. Это очень увлекательно»[242].

Отношение к народной сказке в обществе всегда было несколько противоречивым. Оно, как и отношение к детской литературе в целом, менялось в зависимости от тенденций времени. С одной стороны, в деревнях даже в конце XIX века сказка занимала особое место в повседневной жизни, так как считалась одной из важных частей бытового уклада, часто имевшей обрядовое значение и связанной с сельскими праздниками. Она, так или иначе, сопровождала человека на разных этапах его взросления, поэтому ритуал рассказывания сказки, превращавшейся порой в настоящее событие, объединяющее всех членов семьи, что отразил, например, Василий Максимов в своей картине «Бабушкины сказки» (1867). В городской культуре, где человек зачастую оказывался оторванным от своих деревенских корней и народных традиций и где складывался собственный фольклор, сказка воспринималась иначе, независимо от быта, что было особенно заметно в образованных кругах.

Дискуссии, касающиеся положения сказки среди литературных произведений, а также ее педагогической ценности, начались еще в XVIII веке, когда ориентация на западноевропейскую культуру способствовала несколько пренебрежительному отношению к исконно народным литературным формам, в частности, к лубочной литературе. Так, поэта и драматурга Александра Сумарокова особенно возмущало, что «первоначальное обучение детей не обходится без Бовы и Петра – Золотых ключей»[243]. В первой половине XIX века критик Виссарион Белинский теоретически попытался обосновать важное воспитательное значение сказки, что совпало с пересмотром взглядов на все детское чтение того времени.

Однако уже во второй половине XIX века у сказки появились новые «противники», такие как педагоги Ф. Г. Толль и А. П. Ленский, писатели Е. М. Феоктистов и П. В. Засодимский. Они рассуждали о ее «антипедагогичности», вредности, считали сказку задерживающей умственное развитие детей, пугающей, формирующей в ребенке грубые инстинкты[244], в то время как другая сторона говорила о ее поучительности и увлекательности, необходимой ребенку. Заметим, что среди сторонников сказки, пытавшихся создать для этого жанра особую нишу в литературе, были писатели Иван Тургенев и Лев Толстой. В означенных дискуссиях находили косвенное выражение полемичные взгляды западников и славянофилов, следовательно, отражались основные философские, политические тенденции времени, сказывались контрасты мировоззрений.

В конце XIX века, на подъеме интереса к традиционным видам искусства, начавшимся не в последнюю очередь благодаря деятельности членов Абрамцевского сообщества, сказку стали считать еще одним не менее важным и интересным проявлением народного творчества, источником для интерпретации традиций старины.

Страница издания «Песни о вещем Олеге» А. С. Пушкина с иллюстрациями В. М. Васнецова. 1899 г.

Внимание Виктора Михайловича к книжному искусству во многом было обусловлено характерным для эпохи стремлением возродить традиции древнерусской иллюстрированной рукописной книги, с ее вдумчивым отношением к орнаментике и организации пространства страницы, как в изданиях: «Русские пословицы и поговорки в рисунках Виктора Михайловича Васнецова»[245], «Песни о вещем Олеге» А. С. Пушкина (1899), иллюстрации для которых создал Виктор Васнецов. Вероятно, такому стремлению художника способствовала и идея о художественном превосходстве предметов, созданных ручным способом, над теми, что были изготовлены с помощью механизированных станков. Такую идею в России поддерживали художественные круги Абрамцева и Талашкина, в Англии – движение «Искусства и ремесла», вдохновленное Джоном Рескиным (Раскином) и Уильямом Моррисом.

Другой исключительно яркой, значимой в истории отечественного искусства сферой творческой деятельности Виктора Васнецова в Абрамцеве стало искусство театра. Мамонтовские спектакли начались еще в 1878 году с «живых картин», поставленных Василием Поленовым и Адрианом Праховым[246] под Новый год (31 декабря 1878 года) в московском доме Мамонтовых. Поленов повторил в них свои парижские театральные опыты кружка Алексея Боголюбова[247]: «Демон и Тамара», «Русалка», «Апофеоз искусства». Адриан Прахов поставил живую картину «Юдифь и Олоферн», где Олоферна изображал Константин Станиславский.

Подлинным новатором оформления театрального спектакля стал Виктор Васнецов. Впервые он обратился к работе в театральной сфере в начале 1880-х годов, во многом под влиянием Саввы Мамонтова, который давал художникам своего кружка полную свободу творчества, способствовал раскрытию их талантов в полной мере. Тогда Виктор Васнецов уже жил в Москве, получил первое признание как живописец русского эпоса, и, бесспорно, что для него и интересно, и важно было перенести эти столь значимые темы и образы в новую творческую сферу – в театральное искусство.

Итак, в 1881–1882 годах на сцене в московском доме Мамонтовых состоялась премьера любительского драматического спектакля «Снегурочка». Одним из основных образов декораций стали постройки русской деревни, вполне реалистично поданные, но и преображенные некоторой долей стилизации, повышенным декоративным звучанием. Удачный опыт был повторен уже на сцене Мамонтовской частной оперы. И потому закономерно, что именно Виктор Васнецов в 1885 году исполнил декорации и костюмы для оперы «Снегурочка», которая шла в Частной опере. Известен фотографический портрет Виктора Михайловича, датированный 1885 годом, где и в выражении лица, и в позе живописца отражены его неизбывная требовательность к себе, увлеченность творчеством, напряжение постоянной работы, что позволяет наиболее ясно представить облик художника в это время.

Исключительную роль в трактовке декораций и костюмов Виктор Васнецов придавал цвету и свету, во многом объясняющим магию его театральных работ, при этом исключительно важным стало их тонкое соответствие эпохе, образам сказки, убедительному звучанию фольклорных мотивов. Именно в этом состояли отличия театрально-декорационных произведений Виктора Васнецова и его последователей от более ранних сценических работ – усредненных, достаточно шаблонных решений декораций и костюмов. Весенняя сказка Александра Островского, основанная на повествовании одноименной русской народной сказки, но и значительно его расширяющая, стала первым полноценным спектаклем мамонтовского кружка, новаторским по сценографии, кульминацией, подобием запоминающихся своей мощью и насыщенностью звука музыкальных аккордов в симфонии отечественной театральной живописи того времени.

Высокую оценку этой работе Виктора Васнецова дал Игорь Грабарь: «Исполненные им вскоре вслед затем рисунки к постановке “Снегурочки” на домашней сцене С. И. Мамонтова окончательно определили этот стиль, которому художник остался верен до гроба. Рисунки к “Снегурочке”, находящиеся в Третьяковской галерее, в смысле проникновенности и чутья русского духа не превзойдены до сих пор, несмотря на то, что целых полстолетия отделяют их от наших дней, изощренных последующими театральными постановками К. Коровина, Головина, Билибина, Стеллецкого и других»[248].

Игорю Грабарю в своем отзыве во многом вторил Сергей Маковский: «Поэзия национальной красочности наиболее ярко выражена в архитектурных проектах Васнецова и особенно – в постановке “Снегурочки”. Здесь – на просторе ничем не стесненного вымысла – он показал себя почти волшебником. Все эти пестрые церкви, игрушечные дворики и терема с замысловатыми крылечками, узорные костюмы бояр, царских гонцов, скоморохов, гусляров, “игрецов на гудке и на сопели” – вводят нас в новый сказочный мирок. Никто еще не выражал с такою смелостью экзотическое великолепие забытой берендеевской старины. Вообще не было открытий в этой области, если не считать иллюстраций гр. Ф. Соллогуба к “Золотому петушку”. Васнецов создал стиль. Пусть даже – не прочный и не жизненный, как это казалось недавно, пусть даже – только “курьезный” стиль. Все-таки он бесконечно ближе к народной красоте, милее, интимнее, правдивее, чем “петушиный” стиль, воспетый Стасовым.

Быстро меняются общественные вкусы. Теперь, после сказочных композиций Поленовой, Якунчиковой, Малютина, после театральных постановок Коровина, Головина, Ап. Васнецова, после иллюстраций Билибина, после вышивок Давыдовой, Линдеман, после кустарных изделий Мамонтова и талашкинских работ кн. Тенишевой, теперь, когда русский экзотизм не кажется больше какой-то самодовлеющей задачей нашего искусства и утомляет обычностью, – легко “отрицать” Васнецова. Но его декоративные предвидения, его околдованность прошлым России, влюбленность в народное творчество – вклад в сокровищницу русского искусства. Картины Васнецова умрут, Васнецов останется»[249].

Вторая половина XIX века явилась временем бурного развития театрально-декорационного искусства, периодом утверждения в нем реализма, а затем и традиций фольклора. Оформление Виктором Васнецовым «Снегурочки» многие критики ставили и ставят ныне в один ряд с его центральными произведениями: «Его картины “После побоища Игоря Святославича с половцами”, “Аленушка” с ее неизреченной грустью, буйная красота языческой Руси в декорациях и костюмах к гениальной опере Н. А. Римского-Корсакова “Снегурочка” – все это потрясло русское общество, указав нашему искусству новые самобытные национальные пути»[250].

Постановка осуществилась именно в новаторском ключе, на столь высоком художественном уровне благодаря сподвижникам Саввы Мамонтова, из которых одним из самых увлеченных и деятельных был Виктор Васнецов. Он разработал эскизы декораций и костюмов, участвовал в написании монументальных декорационных задников, постоянно присутствовал на репетициях и даже успешно исполнил роль Деда Мороза. «Снегурочка» Островского была впервые поставлена на мамонтовской домашней сцене 6 января 1882 года. Эскизы к «Снегурочке» Виктора Васнецова: «Пролог», «Палаты царя Берендея», «Ярилина долина», «Улица слободки Берендеевки», «Дед Мороз», «Мизгирь», «Царь Берендей», «Лель», «Купава», «Бобыль», «Бобылиха» – его первая работа для театра – стали и самостоятельными произведениями[251].

Наталья Поленова вспоминала о премьере «Снегурочки»: «Васнецов почувствовал простор своему творческому чутью и создал эскизы, которые были откровением, перенося зрителей в живую, глубокую старину… Было решено одеть хор и некоторых солистов в настоящее русское платье… Васнецов набросал костюмы для главных действующих лиц, Елена Дмитриевна занялась подыскиванием подходящей материи, кройкой, отделкой и руководством вышивок, рисунки которых брала со старых образцов. Впечатление получилось грандиозное. Помнится, как художник Суриков, присутствовавший на первом представлении, был вне себя от восторга. Когда вышли бобыль и бобылиха и с ними толпа берендеев с широкой масленицей, с настоящей старинной козой, когда заплясал бабец в белом мужицком армяке, его широкая русская натура не выдержала и он разразился неистовыми аплодисментами, подхваченными всем театром»[252].

Критик Владимир Стасов тонко, глубоко понявший мир образов «Снегурочки» Виктора Васнецова оставил восторженный отзыв о них в статье «Царь Берендей и его палата»:

«Чудные у нас иногда дела творятся. Люди смотрят – и не видят, слушают – и не слышат! Да ведь чего иногда не видят, чего не слышат – вещей самых необыкновенных, самых изумительных, самых талантливых, на которых, казалось бы, ничьей радости, ничьего восхищения, ничьего любования не должно было бы достаточно хватать.

В настоящую минуту я хочу указать только на один такой пример – и именно, как долго вся Москва, все московские люди остаются слепы и глухи к таким проявлениям, великолепным проявлениям таланта и художеств, о которых, пожалуй, впору и камням закричать, коль скоро люди молчат.

Есть теперь в Москве – и изрядно давно там живет – один талантливый человек, художник крупный, который, кроме своего прямого дела, картин и фресок, иной раз возьмет да сотворит вдруг что-то как будто вовсе и не принадлежащее к рамкам и задачам его деятельности, но что-то поистине значительное, великое, высокое. Что ж, казалось бы, все должны прийти в восторг и восхищение от его чудного дела, поднять его на щиты. Ничуть не бывало. Все ходят, шевелят глазами и губами, что-то жуют, бормочут себе в бороду, но на том все и кончилось. Ни отзвука радости, ни восклицания сочувствия, ни горячей передачи другим, кому только можно, светлого и обрадованного чувства. И ежедневная жизнь продолжает переливаться мирно, кротко, невозмутимо, как будто ничего нового, необыкновенного не сотворилось перед глазами всех, как будто ничего дорогого, неожиданного не прибавилось в общую казну.

Это я говорю по поводу Васнецова и его изумительных декораций и костюмов для “Снегурочки” Островского и Римского-Корсакова.

У нас в последние 35–40 лет много было даровитых художников, декораторов и костюмеров, которые своими “иллюстрациями” на театральной сцене словно в драгоценную оправу вставляли драмы и оперы наших значительных драматических и музыкальных талантов. Так у нас были поставлены на сцене “Борис Годунов” Пушкина, “Смерть Ивана Грозного” А. Толстого, “Руслан” и “Жизнь за царя” Глинки, “Рогнеда” и “Юдифь” Серова, оперы Римского-Корсакова, Бородина, Мусоргского и других – все это факты, которые навсегда останутся крупными и значительными в истории русского искусства. И природное дарование, и серьезная наука, и глубокое изучение, и глубокое чувство живописности и красоты, знание народного быта, склада и жизненных форм соединились для того, чтобы дать на сцене блестящие, ярко сияющие результаты.

Но все эти прекрасные, чудесные, отрадные результаты, способные возвеличивать нашу справедливую гордость, сильно меркнут в сравнении с двумя созданиями этого рода, явившимися на свет – одно в начале 70-х, другое в середине 80-х годов.

Первое из этих созданий – постановка “Руслана” с декорациями и костюмами покойного Гартмана в 1871 году; второе – постановка “Снегурочки” с декорациями и костюмами здравствующего (по счастью) и в полной силе В. М. Васнецова…»[253]

Эта статья была написана Стасовым под впечатлением от оперы Римского-Корсакова «Снегурочка», поставленной Частной оперой Мамонтова в Петербурге в 1898 году. К вопросу о постановке «Снегурочки» с костюмами и декорациями Виктора Васнецова Владимир Стасов обратился в третьем номере журнала «Искусство и художественная промышленность», где он писал: «…ничего подобного я еще не видел на русской сцене, даром, что у нас бывало, на моем веку, немало истинно талантливых, истинно замечательных художников-декораторов»[254].

В отношении собственного метода работы, реалистического подхода к оформлению, исторически верному в трактовке костюмов, декораций, игры актеров, образу спектакля в целом, у Виктора Михайловича, конечно, были предшественники, о которых он не мог не знать и сознательно опирался на их опыт. В 1863 году в Мариинском театре Санкт-Петербурга, города, с которым Васнецова связывало многое, состоялась премьера оперы Александра Серова[255] «Юдифь» в оформлении архитектора Николая Набокова[256], который с археологической точностью воссоздал костюмы ассирийцев, обращаясь к образцам искусства Ассирии[257]. Во многом по его стопам пошел в 1865 году архитектор Василий Прохоров[258], который для того же Мариинского театра создал эскизы к опере Александра Серова «Рогнеда», пользуясь в качестве источников рукописями и фресками Древней Руси. Через два года, воссоздавая постановку той же оперы, Николай Эллерт копировал фрески в соборе Святой Софии в Киеве.

На новый этап развития театрально-декорационное искусство поднялось в театральный сезон 1866/67 года, когда в Праге была осуществлена постановка «Руслан и Людмила», в которой было достигнута целостность решения декораций, костюмов и бутафории. Ту же направленность продолжило оформление оперы «Жизнь за царя» Михаила Глинки[259] вновь в исполнении чешских актеров, но дирижировал при этом композитор Милий Балакирев[260], а в качестве художника был приглашен архитектор Иван Горностаев[261]. Отчасти Виктор Васнецов исходил из опыта передвижников в их работе для театра. Так, например, на него могло повлиять сценографическое решение Алексея Саврасова, исполнившего декорации «Ипатьевский монастырь» к опере Глинки «Жизнь за царя».

Оформленная Васнецовым постановка «Снегурочки» явилась одним из ярких художественных событий того времени. 18 января 1893 года Василий Поленов писал об этом своей супруге Наталье Поленовой: «Вчера Виктор передал мне все свои рисунки к “Снегурочке”. Что за дивная вещь “Певцы”! Мы все под этим высоким настроением. Головин как в чаду ходит»[262]. Постановка “Снегурочки” повторялась на домашней сцене Мамонтовых 29 декабря 1883 года, 3 января 1886-го и 6 января 1897-го, что свидетельствовало о ее безоговорочном успехе.

Несомненное признание в театральной сфере, та близкая ему, доброжелательная атмосфера, которая неизменно была свойственна дружескому кругу Мамонтовых, вызвала яркий творческий подъем у художника. Васнецов был полон замыслов, работал много, воодушевленно в разных жанрах. В 1884 году им был написан и яркий образ дочери Тани Васнецовой. В творчестве Виктора Михайловича обращение к портретному жанру всегда было связано с жизнью его семьи. Художник не писал портретов на заказ, изображал только родственников и близких ему людей. И потому созданная им портретная «галерея» немногочисленна, но тем более ценны ее составляющие произведения: графический портрет отца Михаила Васильевича Васнецова, исполненный по памяти, братьев Николая, Александра, Петра, Аркадия, Аполлинария, образ супруги Александры Владимировны Васнецовой, ее матери Марии Ивановны Рязанцевой (урожденной Караваевой), портреты детей художника – Татьяны, Алексея, Михаила, Владимира, Бориса, значивших для него так много. В письмах Александре Владимировне, он постоянно спрашивал о них, интересовался мельчайшими новостями их жизни. Когда художнику задавали вопрос, кого из детей он любит больше всего, он неизменно отвечал одной и той же по смыслу фразой – говорил о том, что у него пятеро детей, как пять пальцев на руке, и все ему одинаково дороги.

И все же одним из главных содержаний его жизни всегда оставалось искусство, каждый год он неустанно привносил новые художественные свершения, проекты, замыслы, часто новаторского характера, которые оказывались значимы и для самого Васнецова, а нередко и в развитии отечественного искусства в целом на протяжении нескольких десятилетий. В 1883–1884 годах, сотрудничая с художественным кружком Саввы Мамонтова, Виктор Васнецов работал над оформлением пьесы Саввы Мамонтова «Алая роза» по сюжету «Аленького цветочка» Аксакова. Сначала в 1883 году была осуществлена драматическая постановка, а уже через год в жанре оперы с музыкой Николая Кроткова[263]. Виктор Васнецов написал к «Алой розе» декорацию «Внутренность замка»[264] и исполнил эскиз афиши[265].

Также в 1884 году Виктором Михайловичем был разработан эскиз афиши к спектаклю «Черный тюрбан»[266]. На домашней сцене Мамонтовых решили задействовать многих абрамцевских художников, а в образе хана Намыка Савва Иванович видел самого себя:

Мечеть была чтоб образцова.

Взять живописца Васнецова.

Мой бюст чтоб был великолепен,

Илья его Вам слепит Репин.

Для пейзажа, так и быть,

Илью[267] другого не забыть.

Передвижных взять лучших членов,

Чтоб непременно был Поленов.

Для исторического рева

Взять почтенного Неврева.

Слова чувствительные эти

Попомните, Намыка дети![268]

Среди художников мамонтовского круга актерским дарованием комика отличался Валентин Серов. В пьесе Саввы Мамонтова «Черный тюрбан», поставленной в 1884 году в Абрамцеве, а в 1887-м – в Москве, он играл комическую роль муллы Абдерасула, танцующего перед ханом в чадре красавицы Фатимы. Он же работал над декорациями к этой пьесе вместе с Ильей Остроуховым. Валентин Серов исполнял также роль купца Израильтянского в шараде «Самсон» и черкеса в пьесе Саввы Мамонтова «На Кавказ».

Мамонтовские спектакли продолжались до 1897 года[269]. Новаторские, с одной стороны, но и опирающиеся на традиции театрального искусства – с другой, художественные решения Виктора Васнецова были важны не только в период 1880—1890-х годов, но повлияли на дальнейшее развитие театрально-декорационного искусства вплоть до нашего времени. Одними из наиболее явных продолжателей васнецовской традиции в театрально-декорационном искусстве стали Александр Бенуа в оформлении балета Игоря Стравинского «Петрушка» (1911) для антрепризы Сергея Дягилева, а также член мамонтовского кружка Константин Коровин, с 1900-х годов сотрудничавший с императорскими театрами: Большим театром в Москве и Мариинским в Санкт-Петербурге. Им в 1928 году, уже после кончины Виктора Михайловича, была оформлена опера Римского-Корсакова «Снегурочка» в том же фольклорно-декоративном ключе с повышенной звучностью цвета. О значении своих театральных опытов Виктор Васнецов с присущей ему скромностью и не предполагал, не согласился бы, наверное, с восторженными мнениями ни коллег-художников, ни критиков. Однако в наши дни можно сделать однозначные заключения – Виктор Михайлович смог утвердить новую роль художника театра как сорежиссера спектакля. В таких начинаниях и трактовках его всецело поддерживал Савва Мамонтов. Именно Васнецовым на сцене были созданы цельные по живописному и смысловому звучанию, визуально отражающие, дополняющие образ спектакля художественные решения. Они были взяты за образец большинством отечественных театров, в том числе Московским Художественным, главным художником которого служил Виктор Симов[270].

Не менее плодотворной и во многом новаторской стала деятельность Виктора. Васнецова в сфере храмового искусства, начало которой было положено также в Абрамцеве. Храм Спаса Нерукотворного, возведенный в 1881–1883 годах по проектам Василия Поленова и Виктора Васнецова архитектором Павлом Самариным, стал духовным сосредоточием округи, одной из вершин творчества абрамцевских художников. Созданный по образцу церкви Спаса на Нередице в Новгороде, он представляет собой центрическую трехапсидную однокупольную постройку – распространенный тип в древнерусской архитектуре, идейное, символичное решение которого восходит к византийской традиции, к постижению архитектурного пространства как сакрального, как воплощение высшего замысла совершенной красоты и осмысления места человека в мире. Храм Спаса Нерукотворного отличает гармоничное камерное решение экстерьера и интерьера, лаконизм линий и композиции. При этом детали, уместное введение декоративной резьбы и росписи не нарушают цельности, но создают синтез художественных и религиозных традиций, сближают сакральную символику с народным искусством. Здесь было найдено самобытное выражение православных понятий добротолюбия, истины, получивших особое значение в культуре России. Вместо аскетизма и суровости, привнесенных в зодчество Руси из Византии, образ храма пронизан теплотой, задушевностью и открытостью, которые придали его решению Виктор Васнецов и Василий Поленов.

Символично, что храм был возведен недалеко от Троице-Сергиевой лавры и Хотькова, на землях, где родился Сергий Радонежский, основал монастырь и своими деяниями свидетельствовал, что устроение земной жизни возможно как воплощение догмата о Святой Троице. Такое значение для Виктора Михайловича как для православного художника, несомненно, имело особое значение. Из этих земель уходила дорога на Ярославль и Русский Север, где ученики Радонежского Чудотворца, «отца северного монашества», основали многие обители, как во времена Древней Руси, так и сегодня остающиеся воплощением православных заветов.

Строительство Спасского храма в Абрамцеве показательно и для своего времени, конца XIX века, когда достиг расцвета неорусский стиль как обращение к искусству Древней Руси, фольклору, как их творческая переработка и развитие в русле новых веяний эпохи, как утверждение вневременных основ, образных решений и смысла национальной культуры и мировоззрения. Над проектированием церкви увлеченно работали Виктор Васнецов, Василий Поленов, Илья Репин. К ним примкнули Валентин Серов и Константин Коровин, Николай Неврев[271] и Михаил Врубель, семья хозяев усадьбы, включая детей. В творчестве Виктора Васнецова возведение Спасского храма явилось первым обращением в зодчестве к религиозной тематике. Для Василия Поленова этот труд также был особенно значим: он рисовал десятки эскизов, набросков, изучал орнаменты, для чего уезжал в Ростов Великий, Ярославль, привозил из этих поездок произведения народного искусства, которые предполагал использовать как образцы для декоративного убранства храма. Валентин Серов, тогда совсем молодой художник, подолгу жил в Абрамцеве, и благодаря общению со столь незаурядными людьми, а прежде всего, с Виктором Васнецовым, благодаря общей творческой атмосфере креп его талант.

Замысел постройки церкви впервые возник у Мамонтовых в 1878 году. Они переехали из Москвы на абрамцевские земли ранней весной, до Пасхи. Из-за половодья не смогли добраться к заутрене до приходского храма ближайшего села Ахтырка, и провели службу у себя, в усадебном доме. С тех пор встречали Христово Воскресение в своем загородном имении. В 1880 году вновь сильно разлилась речка Воря, и потому на Пасху гостями Абрамцева стали многие крестьяне из ближайших деревень, и дом уже не вмещал всех молящихся. Тогда Савва и Елизавета Мамонтовы заговорили о постройке часовни, а Василий Поленов сразу же предложил несколько ее эскизов, основой которых им были избраны олонецкие лесные часовни. Такой выбор Василия Дмитриевича не был случаен: он, как и Васнецов, родился и вырос в северном крае, в Олонецкой губернии, в Петрозаводске окончил гимназию.

Однако к этой идее Мамонтовы вновь обратились только год спустя, после многолюдной Пасхальной заутрени, которую служили в доме. В 1881 году они решили строить уже не часовню, но более просторную церковь во имя Спаса Нерукотворного. Задумали возвести ее по образцам Древней Руси. Василий Поленов предложил взять за основу новгородский храм конца XII века Спаса-Нередицы (Спаса на горе Нередице). Сразу же к работе присоединился Виктор Васнецов, «загоревшийся» этой идеей, и едва ли не все гости Мамонтовых. Дом стал подобием мастерской, где кипела работа. В гостиной на столе были разложены издания по зодчеству, книги по истории и археологии, увражи, альбомы Поленова с архитектурными зарисовками. По вечерам за чайным столом обсуждали преимущественно предстоящее строительство. Василий Поленов и Виктор Васнецов неустанно работали над проектами храма и иконостаса, зарисовывали архитектурные фрагменты.

Разрабатывая рисунки деталей Спасской церкви, члены абрамцевского кружка ездили по окрестным селениям и городам, изучали местное зодчество, изразцы, народную резьбу по дереву, говорили с крестьянами. Немало натурных набросков, использованных при строительстве храма, сделал тогда Василий Поленов. Осенью того же года из поездки в имение его брата в Саратовской губернии он привез в подарок хозяйке имения три валька с геометрической резьбой, сделанных мельником. Это приобретение положило начало в дальнейшем широко известному и отчасти сохранившемуся до нашего времени музею и столярной мастерской Абрамцева. Так, в трактовке деталей храма, орнаментах резьбы и росписи сказалась и фольклорная традиция. Произведения народного искусства, увиденные в Ярославле, Ростове, привезенные с Волги, служили немаловажной основой образных решений Спасской церкви, а также произведений живописи, графики, декоративно-прикладного искусства, созданных в Абрамцеве Виктором Васнецовым и его сподвижниками.

В конце мая 1881 года, еще до получения официального разрешения, началось строительство храма как воплощения традиций старины, в том числе Северной Руси. Елизавета Григорьевна писала тогда: «Василий Дмитриевич Поленов весь ушел в интересы церкви и меня также увлек в эту сторону. Сегодня почти весь день сидели над проектом иконостаса. Проект мне ужасно по душе. Образа скоро начнут писать»[272].

Во второй половине XIX – начале XX века многие деятели культуры обращались к образам Русского Севера в своем творчестве. Север явился для них хранителем заветов стародавней Руси, православных святынь. Каждый по-своему передавал жизнь и облик северной стороны, а ее образы определили художественный язык, выразивший содержание искусства. На этом языке, удивительно богатом и звучном, они говорили об историческом пути России, о религиозных и философских взглядах, о самобытности края и своем преклонении перед ним. Художники воспевали корни родной культуры: древние предания, искусство и быт северян, выражавшие стародавние понятия о мире, самобытность северных пейзажей.

В северном крае на рубеже XIX–XX столетий по-прежнему оставались центры древнего народного искусства. И потому художникам именно здесь удавалось прикоснуться к старине. Для одних Север стал эпизодом в творчестве, для других – той необходимой основой, с помощью которой были созданы их центральные произведения. Но, чтобы постичь суть северного края, нужно было жить им, его древними заветами, его искусством, трудом северян, осознать закат северной культуры, переживать его свидетельства и препятствовать гибели. Постигая духовную жизнь Севера, художники отчасти уподоблялись древним мастерам, создавали национальные произведения. Неслучайно многие из них, как в старину, работали в нескольких художественных областях. Виктор Васнецов – мастер станковой картины, театральной декорации и костюма, декоративно-прикладного искусства, иконописец, архитектор. Константин Коровин – художник-пейзажист, интерпретатор северных образов в театре. Елена Поленова успешно работала в области иллюстрации, станкового пейзажа, декоративно-прикладного искусства.

Примером воплощения северных традиций стал тябловый иконостас Спасской церкви, разработанный Василием Поленовым. Для его творчества – это редкий пример столь определенного следования искусству Севера. В таком решении иконостаса возможно предположить влияние и Виктора Васнецова, который явился одним из главных вдохновителей и создания храма, и обращения к народным традициям членами абрамцевского кружка. Васнецовым для Спасской церкви были написаны иконы: «Богоматерь с Младенцем», «Св. Сергий Радонежский» и несколько малых образов. Очень близкое решение иконостаса, в частности его декорирование орнаментами, значительно позже[273] Виктор Михайлович применил в Георгиевском соборе в Гусь-Хрустальном близ города Владимира, а кроме того, для внутреннего пространства этого храма написал монументальные полотна: «Распятие», «Воскресение. Сошествие во ад», «Страшный суд», в которых сумел объединить традиции живописи Древней Руси, академизма и реализма[274].

Обращаться к подобным сюжетам, в сотнях и тысячах вариантах, известным в мировом искусстве, особенно сложно и ответственно для каждого художника, ибо необходимо не впасть в компилятивность, но найти индивидуальное решение, новое, актуальное прочтение образов, что, несомненно, удавалось Виктору Васнецову. В многофигурной композиции «Распятие» традиционно крест с образом распятого Иисуса Христа становится главным центром живописного повествования. Надпись в оглавье креста, данная аббревиатурой, в соответствии с древней христианской традицией, напоминает об изречении: «Иисус Христос Сын Божий». Склоненная голова Спасителя обращена к людям, его раскинутые руки словно обнимают землю. Так свою веру в возрождение Отечества художник передавал зрителям, воплощал в зримых вневременных образах. За Распятием следовало Воскресение, и также, возможно, Воскресение нашего Отечества. Идея картины, занимающей одно из особых мест в его творчестве, становится определяющей и в мировоззрении Виктора Васнецова: художника, историка, философа, гражданина. Та же идея о возрождении древних православных традиций была воплощена им в Спасской церкви Абрамцева.

С начала ее строительства не только художники, но и хозяйка усадьбы Елизавета Мамонтова заботилась о религиозной стороне их общего дела. Церковный обряд закладки храма состоялся 1 сентября 1881 года, в день рождения Елизаветы Григорьевны. Первые камни были положены на месте будущего алтаря священником, супругами Мамонтовыми и Виктором Васнецовым. Так началось строительство 1881 года, а в следующем году, с приходом весны, уже велись работы по отделке деталей и установка купола.

Василием Поленовым было сделано несколько эскизов купольного пространства храма, рисунки для решеток иконостаса, запрестольного креста, паникадила, подсвечников, церковной утвари, хоругвей. Орнаменты Царских дверей и киотов должны были напоминать, по его замыслу, новгородскую резьбу. Под куполом следовало расположить пояс расписных изразцов. Найти такие не удалось, и тогда художники Абрамцева сами расписали особыми красками, предназначенными для керамики, обычные белые изразцы, выписанные из Москвы.

Художественными вдохновителями этих работ по праву следует назвать нескольких художников. Наталья Поленова в своих воспоминаниях акцентировала роль мужа в разработке проекта и деталей убранства храма. Всеволод Мамонтов, повествуя о строительстве церкви, напротив, главенствующее значение придавал работам Виктора Васнецова, в частности, замечал: «Когда возник разговор о постройке в Абрамцеве церкви, Виктор Михайлович отдался этому делу всем своим существом. Мысль соорудить новую церковь в типе новгородского храма Спаса Нередицы подал Поленов, но детальный проект выработал Васнецов. Он неутомимо и безотказно работал над выполнением этого сооружения»[275]. Очевидно, что вклад обоих художников значим, а воплощение их замыслов было бы невозможно без кипучей энергии и поддержки Саввы Мамонтова.

Виктор Михайлович стал в то время завсегдатаем Абрамцева. Как рассказывает в своих воспоминаниях Всеволод Саввич Мамонтов, первое лето, когда их семья жила здесь, Васнецовы поселились неподалеку, в селе Ахтырка, и часто приходили к Мамонтовым пешком, а в следующие годы летом останавливались уже в самой усадьбе.

Икону «Св. Сергий Радонежский» Васнецов начал писать, отложив работу над картиной «Богатыри», над которой работал в том числе и в усадьбе Мамонтовых. Выразительный, острый по характеристике образ Радонежского Чудотворца, изображенного в рост на фоне трогательного пейзажа, отчасти близок иконе, отчасти – картине, пронизан той глубокой и искренней верой, восхищением русской стариной, которые отличают лучшие произведения художника. В автобиографии Виктор Михайлович писал: «Религиозной живописью я занимался ранее, даже до Академии; но серьезно и художественно занялся иконописью только с начала 80-х годов и прежде всего в абрамцевской церкви…»[276] Проектирование и оформление здесь храма, написание икон для него явилось первым серьезным опытом Васнецова в области религиозного искусства.

Во многом именно под влиянием его произведений, а также благодаря образу этих земель – окрестных лавре, где и проходила жизнь Радонежского Чудотворца, Михаил Нестеров задумал цикл картин, посвященный Св. Сергию, «радетелю и печальнику о земле русской», как пишут о нем летописи. В то время Нестеров уже бывал в Абрамцеве, восхищался местными пейзажами, писал их тонко, как, быть может, никто другой, и сделанные этюды помогли ему в решении замысла картин: «Юность Сергия», «Видение отроку Варфоломею», его триптиха, посвященного трудам Святителя из Радонежа. Здесь сама природа, казалось, была наполнена памятью ушедших веков, народными преданиями о деяниях преподобного Сергия и его учеников, притчами и былями, сказками и поверьями, которые приобретали новое звучание, иной смысл среди темных лесов, живописных холмов и прихотливого рисунка речных излучин.

В 1882 году каждый из членов абрамцевского круга, словно чувствуя свою сопричастность истории и преданиям этой земли, принимал участие в общей воодушевленной работе по строительству Спасской церкви, все жили одним интересом, одним делом. Елизавета Мамонтова и Наталья Поленова вышивали иконы Спасителя, Богоматери, архангелов на хоругвях, подбирая кусочки шелковых тканей. Илья Репин заканчивал трудиться над иконописным образом Спасителя. Его жена завершала икону «Вера, Надежда, Любовь и матерь их София», Николай Неврев писал святителя Николая Чудотворца, Василий Поленов – Благовещение на Царских вратах. Елизавета Григорьевна, врач Петр Спиро[277] и дети Мамонтовых собственноручно высекали по подготовительным рисункам орнаменты на стенах.

Встал вопрос о том, каким должен быть пол в храме. Савва Мамонтов предлагал сделать обычные цементные полы либо выложенные чугунными плитами, но Виктор Васнецов настоял на том, чтобы пол должен быть также художественным, мозаичным, сделал рисунок стилизованного цветка и помогал мастерам выкладывать мозаику, подбирая камни по тону и цвету. Всего за несколько дней до освящения церкви неудачно окрасили клиросы сине-зеленой краской. И вновь Виктор Михайлович исправил положение. По просьбе художника дети принесли ему букеты собранных здесь же, в Абрамцеве, цветов, и Васнецов, глядя на них, расписал клиросы декоративным цветочным орнаментом, да так, что они стали украшением храма.

При содружестве художников-«соборян» очевидна исключительная роль Виктора Васнецова в новаторском архитектурном решении неорусского стиля. Игорь Грабарь писал: «Архитектура тоже не случайность в васнецовском творчестве. В 1870–1880-х годах в Москве процветала необычайная страсть к “русскому стилю” в архитектуре, почему-то особенно усердно культивировавшемуся архитекторами-немцами, работавшими в России. Набрав различные мотивы, встречающиеся в древнерусском зодчестве, строители московских особняков, дач, выставочных павильонов, часовен проглядели за вычурными деталями основной смысл русских архитектурных форм – их простоту и ясность, любовь к большим гладям стены и чувство меры в применении декоративного убранства. Васнецов ясно видел всю бесплодность их исканий и дал первую подлинно русскую постройку новейшего времени в Абрамцевской церкви, выдержанной в новгородско-псковских формах. В те дни она казалась целым откровением. Васнецов таким образом не только вдохновитель всех последующих искателей Древней Руси в живописи, но и истинный отец того течения в архитектуре, которое нашло свое наиболее яркое выражение в искусстве Щусева. Уже это одно говорит об огромной роли, выпавшей на долю Виктора Васнецова в истории русского искусства недавнего прошлого»[278].

Работы по убранству храма Спаса Нерукотворного были завершены вовремя, и в июле 1882 года состоялось его освящение. Издавна на Руси строили всем миром, так и в Абрамцеве продолжалась эта традиция, а в последующие десятилетия здесь был возрожден ряд промыслов, начало которым дало храмовое строительство.

Для некоторых членов абрамцевского круга возведение Спасского храма стало рубежом в творчестве или жизненной вехой. Особенно ценила это начинание, как и Виктор Васнецов, Елизавета Мамонтова, глубоко верующий человек, по отзывам современников отличавшаяся отзывчивостью и мягким характером. Храм был открыт и для крестьян, что к великой радости Елизаветы Григорьевны еще более сблизило ее с жителями ближайших селений. 18 апреля 1883 года она писала: «Как много церковь прибавила хорошего Абрамцеву, как охотно всю Страстную народ ходил молиться…»[279]

Во время постройки храма и после ее окончания во многом благодаря Елизавете Мамонтовой, были осуществлены и другие проекты: быстро пополнялось собрание абрамцевского музея народного искусства, были открыты столярная, а затем гончарная мастерские. Крестьянские женщины и девочки, с подачи хозяйки усадьбы и Елены Поленовой, занялись вышивкой, кружевоплетением, ткачеством пестряди. Продолжала работать школа. Позднее Елизавета Григорьевна открыла в усадьбе библиотеку, где крестьянские ребята не только читали, но слушали лекции, занимались пением. Здесь же, в усадьбе, под руководством Елены Поленовой они участвовали в росписи предметов мебели кустарного производства, которая, как и другие произведения народного творчества, сделанные в Абрамцеве, получила признание в Москве, а затем по всей России. Так, усадьба приобретала все большую заслуженную известность, а храм Спаса Нерукотворного оставался ее духовным сосредоточием.

Особое значение Спасская церковь имела для семьи Мамонтовых. Когда после продолжительной болезни скончался сын Саввы Ивановича и Елизаветы Григорьевны, молодой художник Андрей Мамонтов, Виктор Васнецов разработал проект часовни у храма. Возвели ее быстро. По решению хозяев усадьбы в часовне прорубили две двери, чтобы Пасхальный крестный ход направлялся к алтарю через нее. Позднее здесь была предана земле также рано ушедшая из жизни их дочь Вера[280], известные портреты которой написаны Виктором Васнецовым, Михаилом Врубелем, Николам Кузнецовым[281], Валентином Серовым. В 1908 году здесь же похоронили Елизавету Григорьевну. И ныне в Абрамцеве, у часовни храма, находится семейное захоронение Мамонтовых.

В наши дни в Музее-заповеднике «Абрамцево» сохраняются все те же сооружения, обращенные и к Древней Руси, и к эпохе конца XIX века, и к вневременным фольклорным традициям. Запоминающимися деталями самобытного образа усадьбы воспринимаются старый парк, картины прославленных ныне живописцев, среди которых особое место занимают произведения Виктора Васнецова, а также предметы убранства времени Аксаковых и Мамонтовых. В них раскрывались «основные начала древнерусской образованности», о которых призывал вспомнить Иван Киреевский, тот «живой закон единения», «внутренняя правда жизни», о которых писал Алексей Хомяков, которые были раскрыты в произведениях Александра Пушкина и Федора Достоевского, Ивана Шмелева и Ивана Ильина. Так соборная духовность и умное делание – наследие религиозно-философской мысли Византии, трудов Святых Отцов Церкви, столь важных в православии, нашли подтверждение в укладе жизни и творческих устремлениях абрамцевского круга.

В 1884 году Виктор Васнецов работал исключительно много и плодотворно, о чем позволяют судить и его письма, обращенные к родным, в том числе к братьям Николаю и Александру. Виктор Михайлович писал, как всегда, с неподдельной теплотой, искренностью и спокойной мудростью человека, уверенного в верности своих убеждений и избранного жизненного пути.

«Н. М. и А. М. Васнецовым.

Москва, 14 февраля 1884 г.

Милые мои Николай и Саша!

Какое спасибо-то я вам говорю за то, что вы меня вспомнили! Вы лучше меня много-много. Что я постоянно собирался к вам писать, в этом будьте уверены. И к Николину дню хотел писать, и [с] Рождеством, и с Новым годом поздравлять хотел, и все перо от рук убегало. С одной стороны, это просто лень, а с другой – усталость. Работать днем много приходится, а вечером отдыхать хочется; ну вот день за днем и тянешь – собираешься все. Ну да уж так и быть простить меня надо.

Эту цидулку не считайте за письмо, т. к. теперь я очень тороплюсь оканчивать картины к выставке,[282] то потолковее-то и некогда писать. А потом, как хлопоты этим великим постом поулягутся, тогда я вам и напишу по-настоящему письму и Аркадию тоже, что он, бедный, хворает – напиши ему, Саша, от меня самый, самый теплый поклон. Как вы-то, здоровы? А ты, Николай, как здоров, не хромаешь ли? – смотри не хромай. Мы ведь с тобой, кроме братства, еще и старые друзья, т. к. друг другу были товарищами – помнишь ли все? А другие-то братья ведь мелюзга были, Саша например, просто был сопляк тогда. Теперь, конечно, у них есть перед нами некоторые преимущества – молодость напр[имер], ну, да и они ведь когда-нибудь постареют. <…> Ты, Саша, бодрись – я за тебя радуюсь, что ты нашел к чему душу привязать. Бывают в жизни страшные минуты тяжелой пустоты, вот тогда-то твоя муза нет-нет – и шепнет словечко – и утешит. Бог дай тебе удачи на первых порах; но если и не так, то ничуть не унывай, а еще больше крепни. Ведь больше одной жизни на земле не дадут, ну так и старайся хоть ногтем да оставить после себя черточку на земном шаре. Ну, а как повесишь нос, так кроме висячего носа ничего не будет! Так ли говорю?»[283]

Давая советы брату Александру, сам Виктор Васнецов мог им следовать, умел не придаваться унынию. Наиболее значимые творческие задачи в период 1884–1885 годов вновь решались им именно в Абрамцеве. Здесь, в имении Мамонтовых, Виктор Михайлович «отдыхал душой», по его словам, общался с единомышленниками, воплощал свои многочисленные творческие начинания, в том числе работал над масштабным и необычном заказом для Исторического музея в Москве: писал монументальную фризовую картину о жизни первобытных людей «Каменный век», которая и в наши дни украшает один из центральных музейных залов. Исторический музей был заложен в 1875 году по инициативе археолога, коллекционера и благотворителя графа Алексея Уварова (открыт в 1885-м). Он и предложил Виктору Васнецову написать сцены из каменного века для музея, определив темы живописных композиций: добывание огня, разделка шкур, охота на медведя и т. д. Васнецов писал этот фриз на холсте маслом с 1882 по 1885 год. Владимир Стасов отмечал, что в «Каменном веке» «Васнецов превзошел все, что делано было до тех пор по этой части…»[284] 24 октября 1885 года Павел Третьяков сообщал в письме Виктору Васнецову: «“Каменный век” на месте на всех товарищей произвел огромное впечатление, кажется, все без исключения были в восторге»[285]. В письме Владимиру Кеменову Михаил Нестеров также с восхищением отмечал: «Выше “Каменного века” Васнецов в своем творчестве, быть может, не поднимался»[286]. Неравнодушный отзыв посвятил фризовой композиции и Игорь Грабарь: «Одним из наиболее ярких примеров драгоценного дара проникновения в древний мир может служить и серия Васнецовских панно “Каменный век”, исполненных для Исторического музея, – единственная в европейской живописи композиция, заставляющая верить в подлинность этих первобытных людей. Как бесконечно далек от нее условный академический “Каин” Кормона[287], столь прославленный некогда рядом поколений и висящий на почетном месте в Люксембургском музее в Париже! И снова Васнецов добивается своей цели не при помощи точных археологических подробностей, а исключительно путем интуитивным – археологической зоркостью художника. Васнецовские панно, несмотря на свой живописный, вполне реалистический характер, выдержаны в декоративном стиле, отвечающем их прямому назначению – украшать залы музея. Художник счастливо избежал в них соблазнительной, столь модной тогда во Франции, стилизации. “Каменный век” – одно из самых вдохновенных его созданий»[288].

Но наиболее подробно о творческих свершениях и им предшествующих замыслах художника узнаем из письма хозяйке абрамцевской усадьбе Елизавете Мамонтовой.

«Москва, 28 марта 1884 г.

Дорогая и уважаемая Елизавета Григорьевна,

не сомневайтесь, что я уже давно решил Вам написать, хотя так поздно привожу в исполнение свое решение. Не думайте также, что мы Вас забываем, но я теперь так погружен в свой «Каменный век», что немудрено и забыть современный мир, да и стоит его забыть… так он беспокоит, так мучает, так тяжело и грустно за него!

Было ли, впрочем, на земле когда-нибудь веселей и будет ли?!

В Италии у Вас[289], конечно, весело – дивная природа, солнце великое прошлое, могучее старое искусство!

А как бы мне хотелось посмотреть ваших могучих стариков авось, Бог даст, когда-нибудь и увижу!

Живете Вы там прекрасно, и дай Вам Бог… Видел Ваши фотографии – весело смотреть. Что делает Поленов, начал ли свою картину? А боюсь я за них, опять, пожалуй, на следующую зиму укатят в Рим. Да и мы что-то увлеклись и просрочили. Теперь решили после Пасхи вернуться, a – дальше? Нет уж, извольте к маю быть в Москве, а у нас тут Вас совсем нет.

Зимой я благодаря Третьяковым много слушал музыки: лекарство для больной души. Старики и в музыке могучи. Боже мой, какие мы лилипуты перед ними.

Живем мы – слава Богу. Александра Владимировна тоже собирается Вам писать.

В Москве скоро будет наша выставка. Репин, конечно, премирует. Его картина – «Возвращение в семью» (сюжет, Вы, вероятно, знаете) приводит образованных людей в восторг. Да и нельзя иначе – он в ней возвышает семейное начало, т. е., что только в семье найдет успокоение современный страдающий интеллигент!

Не заживайтесь, не заживайтесь, Елизавета Григорьевна: Вашей Прекрасной Италии и нас северных варваров вспомнили.

Ну, дай Вам Бог всего хорошего и скорого благополучного возвращения в Россию, где между прочим живу и я»[290].

Здесь же, в Абрамцеве, не без влияния хозяев усадьбы и всей атмосферы их художественного круга, Виктор Васнецов принял важнейшее решение, во многом повлиявшее на его жизненный путь, ставшее рубежом в творчестве и значимой страницей в истории отечественного православного искусства: дал согласие работать над росписью интерьеров собора Святого равноапостольного князя Владимира в Киеве[291], взял на себя титанический труд, который продолжался на протяжении более десяти лет. С таким предложением к нему обратился гостивший в Абрамцеве в конце декабря 1884-го – в первых числах января 1885 года Адриан Викторович Прахов, возглавлявший Комиссию по внутренней отделке Владимирского собора. «“Сказочник” Васнецов, – писал Александр Бенуа, – представлялся в 80-х годах единственным поэтом среди непроглядной прозы русского искусства. <…> Поэтому вполне понятно, что, когда профессору Прахову, человеку очень прозорливому и обладающему истинно эстетическим чутьем, пришлось выбрать кого-либо для расписывания Владимирского собора в древнерусском духе, выбор его пал на Васнецова»[292].

В последующие годы художник будет не раз обращаться к храмовой стенописи и к созданию станковых картин для православных церквей, например для Георгиевского собора[293] в Гусь-Хрустальном близ Владимира, для собора Святого Александра Невского[294] в Варшаве, для храма Святой Марии Магдалины[295] в Дармштадте в творческом содружестве с выдающимся архитектором Леонтием Бенуа[296], для храма Воскресения Христова, или Спаса-на-Крови[297] в Санкт-Петербурге, вдохновенного творения в неорусском стиле архитектора Альфреда Парланда, возведенного на месте покушения на императора Александра II. Однако именно монументальная живопись Владимирского собора в Киеве осталась центральной, наиболее масштабной и проникновенной в его монументальном религиозном искусстве.

Виктор Михайлович уже с середины 1880-х годов осознавал, насколько важно для него попробовать себя в этой сфере религиозного творчества. И все же ему было непросто решиться на столь масштабную роспись. Сначала, испугавшись соперничества со «старыми мастерами», решил отказаться, но затем все же принял предложение профессора Прахова. Тот, вероятно, еще до личного знакомства с Васнецовым слышал о нем от своего друга Павла Чистякова. А познакомившись с произведениями Виктора Васнецова, он увидел в нем несомненный талант религиозного художника-монументалиста и настойчиво добивался его согласия. Владимирский собор, по замыслу Прахова, должен был своей стенописью свидетельствовать о возрождении великих традиций и Византии, и Древней Руси. Поэтому он предложил Виктору Васнецову, как позднее и Михаилу Врубелю с Михаилом Нестеровым, посетить Италию, увидеть мозаики собора Сан-Марко в Венеции, храмов Равенны.

Васнецов говорил тогда в Абрамцеве Адриану Прахову: «Знаешь, когда я отказался от твоего предложения и ты ушел к Мамонтовым, в Большой дом, я долго думал об этом предложении и не мог заснуть… Мои все уже давно легли спать, а я все думаю и по привычке хожу по комнате взад и вперед. Шатаюсь как маятник. Нарочно даже сапоги снял и мягкие туфли надел, чтобы не шуметь и не разбудить детей. Хожу и все думаю, стараюсь только не попадать на те половицы, которые, знаю, скрипят под ногой. Все думаю: “Хорошо ли сделал, что отказался? Конкуренции старых европейских мастеров испугался!” – хожу и думаю: “Как бы можно так сочинить Богоматерь, чтобы ни на кого не была похожа? Ни на итальянцев, ни на знаменитого испанца, ни на кого из других прославленных европейских художников?..” Вспомнил, как однажды весной Александра Владимировна вынесла в первый раз на воздух Мишу[298], еще младенца, и он, увидав плывущие по голубому небу облачка и летящих птичек, от радости всплеснул обеими ручонками, точно хотел захватить, прижать к своему сердцу все, что увидел в первый раз в своей жизни!.. Вот тут и представилось ясно, что так надо сделать. Ведь так просто никто еще не писал!..»[299]

Вскоре последовал отъезд Виктора Михайловича в Киев, и члены абрамцевского кружка устроили художнику особые проводы, ждали его возвращения, о чем в одном из писем рассказывала Едена Поленова: «Эти дни были заняты проводами Васнецова… В Киеве его ждет колоссальная худ[ожественная] работа. Проводы были самые трогательные. Это был один из членов кружка, в кот[ором] более, чем в других, выражался самобытный, оригинальный характер, совсем особое, своеобразное художественное миросозерцание, поэтому всякий из нас мог черпать что-нибудь новое. Богатство внутреннего содержания в этом человеке поразительное. А теплотой своего отношения к людям и жизни он привлекал к себе всех художников»[300]. Писатель Владимир Гиляровский об отъезде Васнецова сказал в форме поэтического тоста:

Пью за то, чтоб за часом разлуки

Час свиданья скорее б настал:

Пью за то, чтоб собраться нам снова

И чтоб я повторить снова мог:

«За счастливый возврат Васнецова

В этот сплоченный дружбой кружок»[301].

Уже приехав в Киев, Виктор Васнецов, словно мысленно оставаясь в Абрамцеве, продолжая жить художественными заботами их кружка, направляет письмо своему другу и единомышленнику Василию Поленову:

«[Киев], 2 ноября 1885 г.

Дорогой Василий Дмитриевич.

Только что собирался отправить к тебе письмо, как получил от милейшего Ильи Семеновича письмо и билеты на проезд в Москву. Очевидно, дело без пари не обошлось, и я теперь раздумываю, заставить его проиграть пари или уже не вводить приятеля в изъян и доставить ему случай выиграть. <…>

Дело в том, что я опять погрузился в эскизы, но в то же время очень соблазняет повидаться со всеми вами и посмотреть, что вы там работаете, да и самому встряхнуться не мешает. От Арцыбушева, Елены Дм[итриевны] и Неврева я узнал, что ты уже начал писать картину. Я этому очень радуюсь, я боялся, что ты еще будешь откладывать. Ты умеешь серьезно готовиться к серьезному делу, и как бы я желал для себя хоть немного иметь этого уменья. Судя по твоим эскиз[ам] в красках, картина будет и колоритна и поэтична. Поэтичность картины едва ли не более всего заключается в тоне и красках.

Содержание и композиция твоей картины[302] прекрасны. Дай только Бог тебе здоровья, а то у тебя есть привычка немного прихварывать. Впрочем, само дело дает бодрость. А я, брат еще более тяжелую задачу взвалил на себя. Вероятно, ты знаешь об этом от Прахова. Сначала я трусил брать на себя такую громаду дела, а потом махнул рукой и взял… Если бы удалось заручить тебя и Сурикова, зажили бы на славу так, как при Аскольде и Дире не живали[303].

Очень хотелось бы узнать о результатах ваших собраний[304]. Говорят, прошло все мирно и хорошо, и этому я очень рад: что иногда не говоришь, а хорошие отношения людские лучше всего. Просили здесь меня очень узнать, как решено на собраниях, будет ли нынешняя выставка[305] в Киеве и др. провинц[иях] или нет? Если нет, то здешние хотели сделать свою выставку»[306].

О событиях, связанных с началом работы во Владимирском соборе, и последовавшим за ними столь непростом периоде жизни и работы Виктора Васнецова в Киеве вспоминал сын Адриана Викторовича, Николай Адрианович Прахов, которому Васнецов представлялся неизменно с палитрой и кистями, мусштабелем в руках, в неизменном синем полинялом халате, испачканном красками.

«Таким помню его и на лесах Владимирского собора и у него дома на Владимирской улице перед картиной “Иван-царевич на Сером волке” и “Богатырями”, работа над которыми, начатая и законченная в Абрамцеве, продолжалась в Киеве как необходимая передышка в утомительной церковной работе.

Познакомился мой отец с Виктором Михайловичем Васнецовым незадолго до своей женитьбы и командировки за границу с ученой целью – у Ильи Ефимовича Репина в 1868 году. <…>

Настоящее знакомство, перешедшее потом через приятельские отношения в тесную дружбу, относится ко времени возвращения отца из заграничной командировки в конце 1873 года. <…>

С Киевом имя Виктора Михайловича Васнецова тесно связала его многолетняя работа по росписи Владимирского собора. <…>

Общее художественное руководство, как известно, было поручено моему отцу, исполнившему проекты на все мраморные и бронзовые работы, некоторые орнаментальные и мебельные. <…>

Естественно, было желание привлечь не каких-нибудь заурядных «богомазов», а настоящих художников, могущих и в этой области живописного искусства проявить свой талант. Первоначально были намечены три хорошо ему известных в то время мастера:

1) Виктор Михайлович Васнецов

2) Василий Иванович Суриков

3) Василий Дмитриевич Поленов[307].

Приглашение на работу отец начал с первого из них, к которому поехал из Киева в подмосковное мамонтовское имение – Абрамцево.

Жил тогда Васнецов со своей семьей в “Яшкином доме” – простой даче, построенной С. И. Мамонтовым для приема своих друзей-художников.

Здесь Виктор Михайлович писал “Каменный век” и “Богатырей”, а Илья Ефимович Репин – “Проводы новобранцев” и “Крестный ход в Курской губернии”.

Отец приехал в Абрамцево дневным поездом к позднему обеду, после которого пошел к Васнецовым.

Выслушав за вечерним чаем его предложение, Виктор Михайлович ответил решительным отказом.

“Меня, – говорил он, – совсем другие темы сейчас занимают: русские былины и сказки. А в этой области – сам знаешь, конкуренция уж очень большая. Трудно сказать что-нибудь свое, что не будет похоже ни на Рафаэля, ни на Мурильо – сейчас тебе критики на это сходство укажут”.

Пробовал отец убеждать, но красноречие не помогало. Васнецов оставался непреклонен.

Поздно засиделись за этим разговором, отец пошел в «большой дом» – пить чай и спать, а на следующее утро с первым поездом вернулся в Москву и прямо с вокзала поехал на извозчике к В. И. Сурикову.

По словам открывшей моему отцу дверь молодой горничной, он уехал на дачу в Сибирь.

Узнав об этом и спросив адрес, отец сейчас же прямо проехал на телеграф и послал Василию Ивановичу длинную, срочную телеграмму, а сам вечером того же дня поехал в Киев, где уже ждала его срочная телеграмма от В. М. Васнецова.

“Если Суриков откажется – оставь работу за мной”.

Василий Иванович Суриков отказался под тем предлогом, что начал уже большую работу, которая потребует несколько лет.

Васнецову отец тогда телеграфировал одно только слово: «приезжай».

Через несколько дней он приехал.

Работал он, что называется, «не покладая рук». В собор приходил аккуратно к десяти часам и оставался на лесах пока позволял свет»[308].

Прошло несколько лет и о уже воплощенном в живописи замысле Виктора Васнецова великий певец Федор Шаляпин, посетив собор, писал с восторгом: «Когда я глядел на его Божью Матерь с Младенцем, с прозрачными херувимами и серафимами, я чувствовал, как духовно прозрачен, при всей своей творческой массивности сам автор»[309]. Для Виктора Михайловича, столь остро и глубоко переживавшего образы и реального, и призрачного мира своей души, Богоматерь представлялась как духовной идеал Руси, как воплощение материнства и заступничества, недаром так часто в нашем народе ее называли «Нерушимой Стеной». Несомненно, что он вспоминал в своей художественной трактовке и образ «Сикстинской Мадонны» (1513–1514) Рафаэля Санти, столь им чтимый, также очевидно, что вкладывал в живописное решение и свои сокровенные личные переживания.

Параллели в трактовке с «Сикстинской Мадонной», быть может, не столь очевидны, но значимы для художника. Известно, что Рафаэль был одним из центральных титанов Ренессанса в понимании Васнецова. Неслучайно в дальнейшем в столовой его собственного дома в Москве находилась, сохраняется и ныне на одном из центральных мест гравюра «Сикстинская Мадонна», а в красном углу икона-картина, привезенная художником из итальянской поездки, представлявшая собой свободное повторение произведения Рафаэля «Мадонна в кресле» (1513–1514).

Виктор Михайлович читал о Рафаэле, изучал и историю создания его шедевров, что также вдохновило его на поиски собственной трактовки образа Приснодевы. «Сикстинскую Мадонну» Рафаэля Санти следует причислить к тем картинам, которые характеризуют не только конкретного автора или эпоху, но занимают центральное место в мировой истории искусства на протяжении столетий. Создание знаменитого полотна и его жизнь в веках связаны с историческими процессами и событиями культуры, его содержание приобретает вневременной философский смысл. В Дрезденской картинной галерее, известной также как «Галерея старых мастеров», культовая картина Рафаэля, уже отметившая ныне свое пятисотлетие, привлекает не меньшее внимание посетителей, приобретает в наши дни иную актуальность звучания, несколько иные оттенки духовных смыслов. И наверное, символично, что знаменитое живописное полотно представлено именно в Дрездене, городе, где столь многое свидетельствует об исторических и культурных взаимосвязях Италии, Германии, России, Саксонии, Чехии.

В 1512 году Рафаэлю был дан заказ: написать алтарный образ для бенедиктинского монастыря Сан-Систо (Святого Сикста) в Пьяченце. Название полотна связано также с тем, что главный алтарь монастырской церкви был посвящен святым Сиксту и Варваре, которых изобразил художник в картине по сторонам от Девы Марии. Это поручение Рафаэль получил от папы Юлия II, для которого ранее, в 1508 году, выполнил свои знаменитые росписи станц[310] Ватиканского дворца.

«Сикстинская Мадонна», одна из самых известных картин в наши дни, получила широкую известность лишь в XVIII веке, а мировое признание в XIX столетии[311], более чем через 300 лет после ее создания, на что была веская причина – картина принадлежала монастырскому собранию. В послании кардинала Валентини от 27 марта 1753 года говорилось: «Силой полномочий, данных нам Его Святейшеством Папой Бенедиктом IV, даем подателю прошения наше соизволение… на продажу знаменитой картины Рафаэля из Урбино…»[312] Итак, 21 января 1754 года «Сикстинская мадонна» покинула Пьяченцу, была перевезена через Альпы в Дрезден, а 1 марта 1754-го впервые выставлена в зале для аудиенций замка-резиденции. Это событие отразил художник Адольф фон Менцель в картине «Дорогу великому Рафаэлю!», созданной через столетие после описываемых событий. Согласно преданию, с такими словами сам Август III отодвинул трон, чтобы свет лучше падал на полотно, впервые представленное в Дрездене.

Для «Сикстинской Мадонны», как и для образа Богоматери Виктора Васнецова, характерны сценичность пространства, внутренняя динамика фигур при их внешней статики и симметрии композиции. Всего четыре года спустя после написание знаменитого полотна Рафаэлем те же художественные приемы в собственной интерпретации будет использовать не менее прославленный художник Ренессанса в одном из своих главных произведений: Тициан Вечеллио в «Ассунте»[313] или «Вознесении Марии» – алтарной картине, написанной для венецианской церкви Санта-Мария-Глориоза-деи-Фрари. Так, на примере ряда произведений наглядно раскрывается преемственность традиций и новаторство в искусстве Ренессанса и живописи России конца XIX века.

Виктор Васнецов напряженно обдумывал, как написать Богородицу, «чтобы не на кого похоже не было». Замысел был впервые им воплощен в Абрамцеве, в небольшой иконе для Спасской церкви «Богоматерь с Младенцем», позднее ставшей основой для его знаменитой росписи в алтаре киевского собора.

Только после этого он решился ответить Адриану Прахову кратким письмом, давая окончательное согласие выполнить столь масштабный заказ.

«[Москва, февраль – март 1885 г.][314]

Милый Адриан Викторович.

Прошу извинения, что несколько замедлил ответом на Baше письмо. Дело требовало с моей стороны очень серьезного размышления по огромности своей задачи и по тем исключительным условиям, в которых оно лично для меня поставилось. Поразмысливши, хотя с некоторым страхом, я решаюсь принять на себя серьезную задачу исполнить предлагаемый Вами труд»[315].

30 марта 1885 года Васнецов заключил первый контракт с Временным хозяйственным и строительным комитетом по окончании оформления Владимирского собора в Киеве. В договоре значилось:

«Тысяча восемьсот восемьдесят пятого года, марта тридцатого дня мы, нижеподписавшиеся, художник Виктор Михайлович Васнецов и Временный хозяйственный и строительный Комитет по окончанию Владимирского собора в г. Киеве заключили сие условие в том, что я, Васнецов, принял на себя расписание масляными красками стен главного алтаря Владимирского собора в г. Киеве лицевыми изображениями и орнаментами при готовой масляной подготовке, а также написание шести образов главного иконостаса и четырнадцати малых образов царских врат главного иконостаса на готовых цинковых досках, по программе профессора А. В. Прахова; причем позолота фонов и устройство лесов, удобных для живописи, не относится к моей, Васнецова, обязанности, но я обязуюсь поправить живопись, если бы она была попорчена при позолоте. Работу обязуюсь исполнить со своими помощниками и из своих доброкачественных материалов в течение двух лет со дня подписания сего условия»[316].

Подписание следующего контракта состоялось 9 октября 1885 года, когда, по всей видимости, Адриан Прахов отправил Виктору Васнецову письмо с предложением расписывать собор[317].

Так было положено начало плодотворному сотрудничеству и дружескому общению двух выдающихся людей своего времени, Виктора Васнецова и Адриана Прахова, что дало блистательный результат, значимый и в наши дни – привело к созданию самобытного памятника храмового искусства, которым заслуженно может быть названа стенопись собора Святого равноапостольного князя Владимира в Киеве, представляющая собой синтез стилей, сочетание традиций России и Италии.

Глава шестая

Italia mia

До сих пор самое милое, самое поэтичное и дорогое впечатление у меня осталось от Венеции. Это волшебное заснувшее царство[318].

В. М. Васнецов

По настоянию профессора Адриана Прахова, для изучения образцов монументальных росписей Византии и итальянского Возрождения, Виктор Васнецов до начала работ в Киеве должен был на один месяц отправиться в Италию. Он выехал весной 1885 года через Варшаву и Вену. Как человек «консервативный», домосед, преданный семье и привыкший к общению в семейном кругу, Васнецову было нелегко решиться на столь длительное зарубежное путешествие. Судить об этом позволяют его письма, прежде всего, Александре Владимировне. Уже находясь в столице Польши, он писал супруге:

«Варшава, 30 апреля 1885 г.

Шура, моя милая,

я вот уже в Варшаве, жду поезда на Вену с половины 4-го до 9.1/2 часа, скука ужасная, вообще ехать одному невесело. Послезавтра буду в Вене, а в пятницу ночью буду в Венеции. Мне эта мода мыкаться по белу свету не очень по сердцу; хотя, к сожалению, необходимо. <…>

Как ребятишки-то наши, перецелуй ты от меня всех их, и Мишутку, и Ошу, и Борю, и Таню, она чтобы не капризничала. Ох, как подумаешь, что нужно мыкаться по чужим сторонам целый месяц, так просто сердце захолонет. Впечатлений покуда нет никаких. Варшава очень чистый город и на первый взгляд совершенно европейский. <…>

Ну, Шура милая, до Вены, буду молчать. Из Вены буду писать, а из Венеции буду телеграфировать, а ты отвечай. Путешествовать удовольствие тяжелое.

А я в таком одиночестве, что хоть вой, с пассажирами терпеть не могу знакомиться»[319].

Следующее письмо супруге Виктор Михайлович, как и обещал, направил уже из Вены – величественной и помпезной столицы Австрии, которая по архитектуре центра города, живописности пригородов и по костюмам горожан произвела на художника сильное впечатление, о чем он поспешил сообщить:

«[Вена], май 1885 г.

Шура, голубушка моя,

я уже в Вене. Я по указателям просчитал день, т. е. выиграл и в Вене оказался днем ранее, это хорошо, конечно. Завтра, Бог даст, вечером буду в Венеции. Ох, как утомился. Дорога от границы до Вены была чудо какая живописная! Стоило терпеть три дня тяжелой скуки из-за такой прелести. Все время из вагона видны были громадные горы, всюду зелень, солнце… чудо как хорошо, и я несколько отдохнул душой. Из России в Австрию переезжаешь точно из каменного века. Вена опять какой прелестный город. Горожане и горожанки одеваются решительно красивее парижан. Какие красивые солдатики, просто залюбуешься, и синие, и голубые, и зеленые, и черные, ну, право, точно в театре, даже есть солдатики в трико. И убивать-то на войне таких жалко.

Стефан-собор[320]. Дивное впечатление от художественной старины и возвышенное вместе. Если бы я себя не обсчитывал в деньгах, то решительно чувствовал бы себя совсем хорошо, но все-таки уже не очень же много – от незнания языка скорее»[321].

Но наиболее сильное впечатление на Виктора Васнецова произвела все же Венеция. Этот уникальный город на воде, город-символ, воплощение традиций Италии, занимал и занимает особое место в искусстве, в философии творчества, мировоззрении отечественных деятелей самых разных сфер. Восприятие города во многом обусловлено спецификой венецианской архитектуры, что нашло многообразное выражение в литературных трудах, зодчестве, изобразительном искусстве, прежде всего в живописи и графике России. Образы Венеции в отечественной культуре отличаются как яркой узнаваемостью трактовок, так и фантастичностью восприятия, в том числе в отношении архитектурных образов города на воде. Достаточно фантастично и неожиданно на первый взгляд понятие «русская Венеция», предложенное младшим современником Васнецова публицистом, искусствоведом, поэтом и издателем Петром Петровичем Перцовым: «…прав был Платон, когда говорил о “врожденных идеях”… К числу таких врожденных идей Перцов относил и Венецию»[322], что во многом подтверждает восприятие города Виктором Васнецовым, о чем вновь позволяет судить одно из писем супруге:

«Венеция, 16 (4) мая 1885 г.

Мама[323] милая,

я, слава Богу, в Венеции. Пишу тебе покуда коротенькое письмо – некогда – надо ходить и смотреть. <…> Приехал в Венецию вчера в 1 час пополудни, мог приехать ранее – третьего дня ночью 11 1/2 часов, но со мной случилась маленькая история, задержавшая меня в дороге на 12 ч[аcов], причина та же – незнание языка. Я попал на одной станции на поезд, идущий: обратно в Вену, провезли меня лишка станцию, я ждал обратного поезда на этой станции 2 ча[са] с лишком. <…> Билет до станции остался действителен, поэтому я проиграл немного. А с другой стороны, это было и к лучшему, в Венецию я въехал днем вместо ночи, а это лучше. Впечатление города ни с чем несравнимое оригинальное и почти до слез поэтичное, так что все невзгоды и потери окупаются. Церковь одна Св. Марка[324] чего стоит, ах, как трогательно впечатление этого дивного византийского старика! Если прибавить Венского Стефана, да чудную и грандиозную дорогу по горам от самой Вены чуть не до самой Венеции, то все эти неприятности – трынь-трава. Представь себе, от Вены до злополучной станции дорога шла по горам и все подымалась вверх над самыми крутыми пропастями. Дикие гранитные скалы (штук 15), сурово и грандиозно, кое-где развалины замков. Специальные художественные впечатления, вероятно, опишу Ел[изавете] Григ[орьевне], она тебе прочитает»[325].

Виктор Михайлович со свойственной ему эмоциональностью, глубиной и тонкостью восприятия окружающего, расположенностью к эстетическим впечатлениям восхищался фантастичностью венецианского зодчества, решением внутренних архитектурных пространств, служащих прекрасным обрамлением и для стенописи, и для станковых живописных произведений.

Он прибыл в Венецию 15 мая 1885 года, в свой день рождения, и встреча с удивительным городом стала для него своеобразным подарком. Для Васнецова фантастичность венецианских образов во многом связана с восприятием стихии воды и ее гармоничным соединением со зданиями, улицами, мостами, с теми гармоничными образами, которые, как истинный живописец, он трактовал через линию, тон, цвет. Его заключения отчасти перекликаются со словами Иоганна Вольфганга Гёте, писавшего в «Итальянском путешествии»: «Венецию можно сравнивать только с Венецией же»[326]. Подобная мысль отражена графом Сергеем Семеновичем Уваровым, министром просвещения России, приехавшим в «призрачный» город в 1843 году. Уваров, по-видимому, первым из наших соотечественников положил начало традиции сопровождать свое путешествие по городу святого Марка написанием эссе с историческим оттенком[327]. Именно в этом соединении архитектуры города, его произведений искусства и воды заключается вневременная духовная суть удивительного города, которую именно так понимал Виктор Васнецов, выделив для себя настенную живопись собора Сан-Марко.

Но, пожалуй, не менее значимы для него оказались шедевры итальянской живописи эпохи Ренессанса, прежде всего, произведения Микеланджело Буонарроти в Сикстинской капелле Ватикана.

О своих итальянских впечатлениях Виктор Михайлович в письме рассказывал Елизавете Мамонтовой:

«Е. Г. Мамонтовой.

Рим, 28 мая 1885 г.

Дорогая Елизавета Григорьевна!

Вот уже несколько дней я живу в Риме. Хожу целые дни и смотрю, но приходится все рассматривать с птичьего полета, т. к. в одну неделю хорошо и подробно осмотреть Рим очень трудно. И вообще все мое путешествие слишком быстро и похоже на полет, хотя в этой быстроте есть, с одной стороны, и выгода – первое впечатление от каждого города не успевает стираться. До сих пор самое милое, самое поэтичное и дорогое впечатление у меня осталось от Венеции. Это волшебное заснувшее царство. Святой Марк меня сильно тронул и утешил. Дворец дожей снаружи неописуемо хорош, внутри – не совсем удовлетворителен, хотя роскошен[328], все, что я слышал о Маркс, осталось ниже того, что я видел. По приезде в Венецию я тотчас отправился на площадь и увидел нечто сказочное, но действительно существующее.

Внутренность церкви еще более охватывает душу глубоким художественным и религиозным настроением. В этих темных золотых сводах, так ласково с высоты обнимающих и так глубоко утешительно смотрящих своими маленькими окнами, есть что-то мистическое. Я, по крайней мере, был глубоко взволнован. Четыре дня я пробыл в Венеции и каждый день по два раза ходил к Марку и около Дожей. Один вечер мне остался особенно памятен, это было накануне, кажется, отъезда, я с ними, этими дорогими стариками, точно прощался, и так мне было жаль их покинуть. В тот вечер я было начал письмо к Вам, но увидел, что волновавшее меня художественное чувство другому не передаваемо. Из Венеции поехал ночью мимо уже совсем заснувших старых дворцов. <…> По дороге во Флоренцию заезжал в Равенну[329], пробыл в городе недолго, даже не ночевал, но видел многое, крайне интересное. Я видел там одни из самых древних мозаик христианских, очень хорошо сохранившихся. Самый город Равенна скучноват, но церкви его крайне интересны, хотя, по большей части испорчены современными вставками. Есть мозаики, поразительные и по исполнению, и по замыслу. В церкви Св. Аполлинария, напр[имер], по обеим сторонам базилики тянутся две громадные длинные мозаики, одна изображает поклонение волхвов Б[ого]м[атери] с младенцем, и, за волхвами, длинный ряд, девы в белых одеждах, с золотом, между девами – пальмы зеленые – удивительно поэтично, с другой стороны поклоняются Христу – Христос красавец, тоже длинный ряд мужских фигур (23–25) в белом, тоже очень оригинальная композиция.

Вообще впечатление от Равеннских мозаик удивительное, точно восход видишь. Во Флоренции я был дня три. Здесь я в первый раз узнал о Микеланджело. Его ложи Медичи[330] – живой камень, равный Антикам. В галерее очень много интересного, в церквях – тоже. Кафедральный собор невозможно скучен внутри, снаружи хоть пестр, но не без интереса, был в монастырях, где жил FraBeato Анд[желико], меня очень все там тронуло. Вообще же Флоренция особенно не привлекла. С прошлой субботы я в Риме. Насколько цельно впечатление от Венеции, настолько же раздроблено оно от Рима. То, что я представлял себе Римом – нужно искать по разным закоулкам, а современный Рим мне не особенно интересен. Старый Рим действует сильно. Живу я на Piegorianu у Феличи, она очень довольна посылкой[331] и всем показывает. Устал от путешествия очень, целые дни хожу и смотрю. Хоть и устал, но не жалею, что приехал. Теперь предстоит Неаполь. Поклон С. Ив. Мам[онтову] и Арц[ыбушеву].

Всегда глубоко Вас уважающий Васнецов»[332].

Итак, каждый город Италии живописец характеризовал по-своему, находя все новые точные и образные эпитеты. В тот же день – 28 (16) мая 1885 года – когда Васнецов рассказывал о своих художественных впечатлениях Елизавете Мамонтовой, он писал супруге Александре Владимировне, и тон его рассказа сильно изменился – художник скучал по семье, расспрашивал о детях и с нетерпением ждал возвращения в Россию, что звучало в его записях подобно рефрену:

«Рим, 28(16) мая 1885 г.

Милая Шура, голубчик,

получил сегодня твое письмо и очень обрадовался. Маловато оно опять, ну да и то слава Богу. Слава Богу, что Вы здоровы, а теперь, может, и в Абрамцеве. Я в Риме с прошлой субботы, т. е. почти уже неделю и, правду сказать, уже достаточно напутешествовался, и домой что-то очень потянуло. Хожу каждый день с утра до вечера, смотрю, что можно, и устал очень-очень. Жарища страшная, не знаю выдержал ли бы я здесь далее, очень душно и утомительно, хотя, конечно, интересно. Еще предстоит Неаполь, – ох, скоро ли и его осмотрю? В Палермо, вероятно, не поеду, и денег не хватит, и устал. Нет, путешествовать – тяжелая обязанность, особенно так скоро, как я путешествую. Я в прошлом письме к тебе из Флоренции[333] размечтался было когда-нибудь опять путешествовать и вместе, а теперь как представишь себе эту сутолоку и духоту железной дороги, это одиночество от незнания языка, то как-то и трудно опять решиться на всю эту каторгу. Впрочем, может быть, я оттого это так теперь думаю, что страшно устал. Ах, хоть бы дома немного отдохнуть, а то ведь опять на работу, опять на сутолоку! Как то Вы там теперь. Ты бы хоть поподробнее написала о ребятах, что Таня говорит, Боря? Как Алеша рассуждает? Смеется ли Михайло? Эх Вы, милые все мои! Как бы хорошо, если бы мне удалось дома отдохнуть и духом и телом – ах, устал!

Если Аполлинарий с Вами, то я этому ужасно рад – поклон ему, и даже поцелуй его, если он не отворотится. <…>

А Илья Семенович так и не был, значит, и «Аленушка» не перевезена[334]. Эх, он, неподатливый такой, а ты ему, если увидишь, поклонись, Елизавете Григорьевне – поклон глубокий и Савве Ивановичу, Арцыбушевым и всему Абрамцеву.

Твой Виктор»[335].

Подобное путешествие в Западную Европу, во Францию и Италию, отчасти по образцу Виктора Михайловича, уже значительно позже, в 1897 году, предпринял Аполлинарий Васнецов, о цели своей поездки лаконично сообщал в одном из писем брату Аркадию:

«23 сентября 1897 года.

Здравствуй, Аркадий!

Пишу почти накануне моего отъезда за границу: еду 28… Завтра получу заграничный паспорт и тогда – до свидания! Еду я, нельзя сказать чтобы с увлечением, но больше, т. к. по долгу службы нельзя художнику не видеть западное искусство. Еду в Париж, а затем в Италию. Напишу уж из-за границы о том, как и что и стоило ли ехать и хорошо ли там и т. д…»[336]

Итальянская поездка дала обоим братьям множество незабываемых эмоций, знаний, художественных образов. Вернувшись в Россию, уже живя в Абрамцеве у Мамонтовых, Виктор Михайлович писал об этом Адриану Прахову в 1885 году:

«Дорогой Адриан Викторович,

я с 28 мая живу в Абрамцеве. Пропутешествовал я ровно месяц. Видел Венецию, Равенну, Флоренцию, Рим, Неаполь… То, что я видел, дает мне достаточно впечатлений и материала для моего труда. Я чрезвычайно рад и счастлив, что удалось взглянуть на свет Божий. Конечно, месяц слишком короткий срок, но в видах моей работы будущей мне дольше и нельзя было оставаться за границей. Зато при кратком обзоре сила первого впечатления не успевала стираться и все, что я видел, в моем воображении осталось ярко и живо. Самое сильное художественное византийское настроение мне дала Венеция – Марк и Равенна – Св. Аполлинарий в городе и Апол[Аполлинарий] in Сlasse (церковь Св. Аполлинария в гавани. – Е. С.) и Св. Виталий. – Это материал для меня незаменимый. Я, разумеется, не упоминаю о могучем и широком искусстве Возрождения – не видеть в оригиналах Микеландело, Рафаэля, Тициана, Веронезе, Тинторетт, Рибейра, Веласкеса и др. – значит совсем не знать искусства – оно глубоко действует на душу и поучительно – я ужасно рад, что их видел. Физически от путешествия я устал страшно. Путешествие было для меня не отдых, а работа. Хоть я и устал, но с бодрым духом принялся за работу – композиции алтаря. Ради Бога, Адриан Викторович, закажите – хоть на мой счет – чертежи с точными размерами всех деталей алтаря и купола и пришлите мне в Абрамцево. Кроме того, Адриан Викторович, поторопитесь выслать мне хоть краткую программу пророков и святителей, хоть перечень лиц – это мне необходимо для композиций. Без основных композиций я в Киев не явлюсь. Теперь, Адриан Викторович, к Вам самая усиленная просьба моя: не тащите меня в Киев до августа или до половины – хоть – июля. Я серьезно устал и в Абрамцеве я немного бы отдохнул и спокойно бы занялся композициями. Будьте любезны, писните мне, можно ли это?

Еще просьба: нельзя ли эскизы делать небольшие, а то ведь, пожалуй, на одно исполнение красками масляными эскизов уйдет месяца три: да кроме того – я вначале сделаю только эскизы алтаря и купола (как мне с куполами-то?), – а иконостас я сделаю зимой – дело не ко спеху – хоть оно и не по контракту – а деньги рассчитаем как-нибудь. Итак, будьте любезны, не замедлите мне подробным ответом и высылкой программы и плана.

Всегда Вам друг В. Васнецов»[337].

В семейном архиве Праховых хранилось письмо, которое позволяет судить, насколько Васнецов восхищался и живописными шедеврами итальянского Возрождения, насколько глубоко и точно умел характеризовать их, насколько был эрудирован:

«…Видели ли Микеланджело во Флоренции? Видели ли в Ватикане Станцы Рафаэля? Капеллу Сикстинскую – потолки, “Страшный суд” Микеланджело? А вот что: старая, потрескавшаяся стена, заплесневелая синими и красноватыми пятнами. Смотрите на эти пятна, они начинают оживать… какие массы людей мятутся в ужасе, отчаянии и страхе! Все голы, как мать родила, перед вечной мировой правдой. Даже апостолы, даже мученики, и те в смятении, они не знают, они страшатся Его суда! Его, как лица, нет в картине, но есть принцип, есть один жест всей фигуры, страшный жест отвержения. Видите фигуру на облаке, схватившую себя в отчаянии за голову? Он уже на пути в ад кромешный. Он всю жизнь обманывал Бога, он думал, что все сойдет, но, увы, все стало ясно и совесть жжет, как огонь! Сколько разнообразия и в то же время единства во всей композиции – можно, пожалуй, сказать, что все чересчур массивно и громоздко, но эта массивность – признак страшной силы. Мороз подирает, когда войдешь во всю глубину мысли картины. Эта заплесневевшая стена – величайшая поэма форм, величайшая симфония на тему о вечной правде Божией – вот что такое “Страшный суд” Микеланджело… Всмотритесь также и в Рафаэля… Благородная гармония, красота, сила в композициях, красота в формах, позах, лицах и красках. От картин Рафаэля веет возвышенной гармонией, сравнить которую можно с настроением от музыки. Мне всегда хочется сравнить его с Моцартом, а Микеланджело – с Бетховеном. Храм Петра велик, но холоден и официален. Есть, впрочем, в нем одна вещь – это Богоматерь с умершим Христом на руках (“Pieta”) Микеланджело»[338].

Обстоятельные письма Васнецова свидетельствуют, насколько ответственно он относился к предстоящей стенописи в Киеве, насколько близки и понятны ему были увиденные шедевры живописи Византии и Италии, величественность их образов, та молитвенная духовность, которая заключена в византийских созданиях, та сила духа, жажда жизни и созидания, которой наполнены образы Ренессанса.

Столь же сильное впечатление искусство Западной Европы произвело годы спустя на Аполлинария Васнецова, о чем он рассказывал в письме брату Аркадию:

«15 ноября 1897 года. [Париж].

<…> Если за центр Парижа принять то, где ты живешь, то выйдет, что я жил бы примерно у Макарья или в Красном[339]. Но это место, где я живу, далеко еще не конец Парижа, до конца еще столько же – можешь себе представить, какова эта громадина, называемая Парижем. Работать свои картины я еще не начинал, ибо не имею пока ни мольберта, ни красок, ничего, что необходимо. Сегодня со знающим человеком пойду все это покупать и, Бог даст, через неделю примусь за картины, которые думаю выставить здесь на выставке. Мастерская хорошая. С хорошим светом: лучше, чем в Кокоревке[340], и работать поэтому весело. Есть одно еще неудобство моего жилища, это: близко вокзал жел[езной] дороги, и еще проходит другая подземная ж[елезная] дорога, так что поезда снуют, как челноки на станке, и свистят немилосердно день и ночь, а все это происходит чуть не под моими окнами.

<…> Париж привлекает своими худож[ественными] памятниками – статуями.

Здесь нет площади и улицы, где не было бы памятника кому-нибудь или фонтана с фигурами или изваяния из бронзы какого-нибудь зверя. Все это сделано так, как нам и не снилось, русским. А сады буквально переполнены статуями. Париж красив, особенно его площади. Ну, видел, конечно, и Эйфелеву башню, я проходил под ней, но пока не лазил: теперь там, наверху, холодно. Сооружение великолепное! Русских здесь много – хоть отбавляй, – и я пока не веду с ними знакомства за исключением пяти-шести художников, но надо скоро приступить к визитам.

Всем твоим кланяюсь, твой Аполлинарий»[341].

Однако сколько бы не восхищались братья Васнецовы европейскими музеями, памятниками зодчества и скульптуры, все же насколько ближе им была Россия, и оба стремились поскорее вернуться к семьям и близким из зарубежных поездок. Как некогда письма Виктора Васнецова были наполнены такими мыслями и настроениями, так в 1899 году и Аполлинарий адресовал подобные строки брату Аркадию:

«18 сентября 1899 года. Москва.

Здравствуй, Аркадий!

Как видишь, я пишу тебе из первопрестольной, а не какого-нибудь Берлина или Неаполя. Вот уж с половины июля я обретаюсь здесь и с месяц без малого как водворился в своей Кокоревке…»[342]

Так и Виктор Михайлович в 1885 году несказанно был рад возвращению из Италии в родные пенаты, спешил уехать с семьей в Абрамцево. Живя вновь в имении Саввы Мамонтова, художник со свойственной ему неизменной серьезность, даже с некоторой тревогой обдумывал выполнение предстоящего масштабного заказа в Киеве, торопил Адриана Прахова, понимая, как многое надо успеть сделать в весьма сжатые для такого начинания сроки. Адриан Викторович, как всегда занятый множеством дел, медлит с ответом, и художник с еще большей настойчивостью, беспокоясь, переживая о продвижении работы над эскизами росписей, обращался к нему:

«Абрамцево, 23 июня 1885 года

Голубчик Адриан Викторович!

Я давно уже Вам писал, сейчас по возвращении из-за границы, и просил Вас слезно выслать мне перечень пророков, которые должны быть написаны, и святителей западной и русской церквей – мне это теперь крайне необходимо. Я алтарь почти весь уже скомпоновал и задержка только в Вашей программе. Я думаю, что Святители будут: Василий Вел[икий], Григорий Богослов, Иоанн Златоуст и Николай Чудотворец, а русской церкви – Петр, Алексей, Иоанн, Филипп, Дмитрий Ростовский и еще, и думаю, не поместить ли Феодосия Печерского? Ради Бога, отписывайте скорее.

Кроме того, мне необходим чертеж планов и разрезов с точными мерами – устрой это, пожалуйста, на мой счет. Я, например, хотел рисовать «Евангелистов» для парусов, а без точных размеров это невозможно. Купол у меня уже готов, кроме «Рая». По получении письма, ради Бога, не молчите, отвечайте скорее. Мне необходимо решить все композиции в основе, как образов, так и орнаментов…»[343]

Итак, итальянская поездка, позволившая художнику «говорить» со «старыми мастерами» Византии и Ренессанса, помогла ему поверить в свои силы, о чем свидетельствует и несколько изменившийся тон его писем. Значение итальянского путешествия в творчестве, а отчасти и в мировоззрении Виктора Васнецова трудно переоценить. Воздействие атмосферы городов, памятников архитектуры, живописных произведений звучало для него то более явно, то завуалированно, то ярко проявлялось в создании конкретных композиций, как в стенописи киевского собора Святого равноапостольного князя Владимира, то уподоблялось ненавязчивому камертону, но постоянно продолжало присутствовать на жизненном пути художника, придавая особую одухотворенность и выразительность созданным им образам, особую причастность к вершинам мирового искусства.

Глава седьмая

Киев испытаний и свершений

Нет на Руси для русского художника святее и плодотворнее дела, как украшение храма[344].

В. М. Васнецов

Собор во имя Равноапостольного князя Владимира… занимает особое место в истории русской религиозной живописи XIX века[345].

И. С. Глазунов

Одной из вершин религиозного искусства Виктора Васнецова, бесспорно, является роспись Владимирского собора в Киеве, его грандиозный труд, продолжавшийся более десятилетия и сопоставимый с высшими живописными достижениями художников Византии, Древней Руси, титанов итальянского Ренессанса. Нельзя не согласиться со справедливостью слов тех критиков, кто считает, что «…привычную структуру канонической истории искусства раскачивают бурные ветры переоценок, возрождаются вычеркнутые из истории имена… Сейчас слишком легко увлечься новым, если не знать, что большая часть этого нового – просто неизвестное старое или – что совсем уж печально – элементарное и упрощенное повторение прошлого. Увлечение переоценками иногда заставляет забывать, что главное достоинство мыслящего человека – “свое суждение иметь”. Здесь есть лишь одно лекарство – знание. У Тютчева есть поразительная строфа: “Блажен, кто в наши дни победу / Добыл не кровью, но умом, / Блажен, кто точку Архимеда / Сумел сыскать в себе самом”. Именно в медлительном и серьезном проникновении в суть и структуру освященных временем художественных ценностей может современный человек найти нравственный и интеллектуальный фундамент для собственных независимых суждений, найти “точку Архимеда” в калейдоскопе сегодняшней культуры, вместе драматичной и суетной, где истинное так часто заслоняется мнимым»[346].

Эта объективная оценка происходящих в культуре процессов вполне приложима к «переломному» времени рубежа XIX–XX веков, наполненному поиском новых стилистических направленностей и духовных содержаний. Опираясь на традиции и трактовку образов и ушедших столетий, и современного ему искусства, Виктор Михайлович вдохновлялся ими и переосмыслял их, создавая произведения живописным языком именно конца XIX столетия.

Первоначально предполагалось, что весь объем стенописи в киевском соборе будет завершен через два года, но работа в соборе длилась почти 11 лет. Виктора Михайловича долго не покидали сомнения, правильное ли решение он принял, справиться ли с такой сложной возложенной на него художественной задачей, для него сложной вдвойне из-за того, что он обращался к масштабной храмовой стенописи впервые, и из-за религиозного чувства глубоко верующего православного человека, что накладывало на него еще большую ответственность. Своими тревогами Виктор Васнецов делился с другом – Василием Поленовым.

«[Киев], 31 декабря 1887 г.

Дорогой Василий Дмитриевич.

Много раз я собирался тебе писать, но благодаря своей малой склонности к писанию писем вообще все откладывал. Летом я даже уж написал письмо и хотел отсылать, но услышал, что ты едешь в Крым, а проездом намереваешься побывать в Киеве, в видах скорого личного свидания письмо не было отослано.

И стал я тебя поджидать с величайшим нетерпением. Помимо того, что я желал с тобой видеться как с человеком, наиболее мне близким и родным по духу, несмотря на различие характеров, я жаждал иметь в тебе серьезного критика, и затем я мечтал, что, увидевши собор наш, решишься взять на себя работу и будешь моим товарищем. Когда я услышал, что ты проехал обратно, минуя Киев, – мне было по крайней мере горько.

Мне очень важно, чтобы мою работу видел хоть один из серьезных художников, а тем более – ты, как знаток именно этого моего дела, которое едва ли кто-либо понимает ясно. Затем я услышал, что ты продолжаешь болеть и едва ли возьмешься за дело собора; эти слухи меня прямо обескуражили – это значит, что как будто я сам отказываюсь от большой части дорогой мне работы. Я мог представить товарищем своим только тебя. И если ты не можешь взять на себя эту работу, то для меня все равно, кто бы подле меня ни работал, хороши ли, дурны ли будут товарищи – меня уже трогать не будет, потому что дух человеческий в сильных своих проявлениях никогда не притворяется, и мне около себя нужен только такой, как ты – глубокий и серьезный. Я даже скажу решительнее – только ты можешь отнестись с должной и полной искренностью и вниманием к такому многозначащему делу, поэтому только тебя – и никого другого – я могу представить рядом с собой. Не считай мои слова самонадеянностью…

Ты, конечно, поймешь, что я не отвергаю искусство вне церкви – искусство должно служить всей жизни, всем лучшим сторонам человеческого духа – где оно может – но в храме художник соприкасается с самой положительной стороной человеческого духа – с человеческим идеалом…

Уговаривать тебя я не смею и считаю нецелесообразным и рискованным, так как брать на себя такое серьезное дело, хотя и увлекательное – должно совершенно самостоятельно; необходимо самому прежде всего обдумать все стороны и трудности дела и тогда решиться. Я только буду всей душой радоваться, если ты решишься взять на себя это трудное и святое дело – какое редко попадается в руки художника – и крепко буду печалиться, если взявшись за дело, ты в нем разочаруешься!

Я тебя еще не поздравил с успехом твоей картины, судя по всем отзывам, она необыкновенная! Я видел начало, по нему, – конечно, отчасти – могу представить, как это вышло сильно! Ни одна картина не вызвала в наше время таких серьезных рассуждений. Все, лично ее видевшие, передают свое впечатление восторженно. Дай Бог тебе всегда такого успеха!

Мне так хотелось бы побывать у Вас и повидаться со всеми вами, посмотреть твою картину, посмотреть другие работы.

Мне, вероятно, все покажется крайне новым. Я как-то совсем отстал от общей жизни, и художественной и всякой. По временам страшно хочется вырваться и полетать по Белу Свету. Дай Бог счастья и здоровья твоей прибавляющейся семье…

Уважающий, любящий тебя всего В. Васнецов»[347].

В период начала работы над киевскими росписями, в 1887 году Виктор Михайлович создал одно из необычных в своем творчестве произведений религиозной тематики – «Четыре всадника Апокалипсиса»[348]. На переднем плане полотна справа налево изобразил четырех мчащихся всадников, олицетворяющих поражающую своими стрелами все живое чуму, рубящую мечом войну и две иссохшие фигуры голода и смерти. Под копытами каждого из всадников разворачиваются символичные события: в правом нижнем углу – пораженные смертельной болезнью цари, левее – полчища идущих друга на друга людей с копьями и мечами, далее – мучающиеся от голода и пожирающие друг друга и в самом конце – мертвые тела.

Таково обращение Васнецова к «Откровению Иоанна Богослова». Одним из самых загадочных и в то же время бесконечно интерпретируемых сюжетов из Откровения можно назвать события, посвященные непосредственно карам Божьим на земле. Образ, открывающий целую серию казней человеческих, связан с фигурой Иисуса Христа, чья задача как Агнца-Спасителя, заключается в снятии семи печатей с Божественной книги.

Как гласит первый стих пятой главы Откровения: «И видел я в деснице у Сидящего на престоле книгу, написанную внутри и отвне, запечатанную семью печатями…» (Откр. 5:1), считается, что книга – это скорее пергаментный свиток, завернутый и запечатанный семь раз. Открывая первую печать, Агнец запускает процесс начала конца времен, первым ее предвестником будет белый конь, на котором восседает победитель (Откр. 6:2). Фигура всадника иногда представляется фигурой Христа, однако печати по большей своей части воспринимаются негативно: образ белого всадника закрепился за Антихристом, а нарицательным именем этого образа стала чума. Снятие второй печати представляет собой появление всадника на огненно-рыжем коне, в чьих руках показан меч. Он призван для взятия мира с земли (Откр. 6:4). Этот образ может быть трактован буквально, как воплощение предстоящей войны за счет разрушительного огненного цвета животного и атрибута воина – меча. Снятие третьей печати ознаменовало появление третьего всадника на вороном коне (Откр. 6:5). В руках у него мера, что олицетворяет его сущность – голод. «И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя “смерть”; и ад следовал за ним…» (Откр. 6:8).

Однако не видения Апокалипсиса, а образы Спасителя и Богородицы занимали центральное место в духовно-художественной системе стенописи собора. Когда Виктор Васнецов показал Прахову подготовленные эскизы алтарного образа Божией Матери, Адриан Викторович положил перед художником сделанный ранее набросок проступившего на штукатурке собора изображения. Адриан Викторович рассказывал, как был поражен Васнецов сходству обоих изображений. После нескольких минут молчания он произнес: «Это был заказ Божий»[349]. Два года напряженной работы потребовалось Виктору Михайловичу, чтобы написать центральную фигуру Богородицы. Вопреки его надеждам, ни Суриков, ни Поленов, каждый по своим причинам, не согласились работать над стенописью киевского собора. Виктор Васнецов с явным сожалением упоминал об отказе Василия Поленова в одном из писем, но на их дружеское общение эта размолвка никак не повлияла:

«[Киев], 29 мая 1888 г.

<…> Я по-прежнему жалею глубоко, что ты не будешь работать в соборе – да, жаль… но что делать!

К тебе у меня есть очень серьезная просьба, боюсь только утруждать тебя. Дело в том: мне нужны саккосы[350] митрополита Моск[овского] Алексия и Петра (пожалуй, и Иона и Филиппа), которых я пишу уже на стене, а рисунки одежд до сих пор не мог достать. Еще зимой с этой просьбой обращался к Арцыбушеву, а буде ему некогда, то не попросит ли он Илью Семеновича, но никакого ответа не получил. А теперь я уже должен писать и решительно не знаю, к кому обратиться за этим делом – решил к тебе, но, может быть, не найдет ли возможным помочь мне Елена Дмитриевна.

Мне нужно получить рисунок общий того и другого саккоса – рисунки узоров. <…>

Если существуют подлинные рисунки, то снять кальку и часть раскрасить настолько, чтобы понять цвета. Мне говорили, что есть в Промышленном музее на Мясницкой[351] икона «Житие митрополита Алексия» и на этой иконе, будто бы костюм хороший представлен. Затем на фронтоне Успенского собора[352] есть все эти митрополиты, и, наконец (если не ошибаюсь), в Патриаршей ризнице[353] есть какие-то саккосы, приписываемые Алексию или Петру»[354].

Вскоре к мужу в Киев переехала Александра Владимировна с детьми, их было пятеро – старшая дочь Татьяна, как и отец ставшая художником-живописцем, и четверо сыновей: Борис, Алексей, Михаил, Владимир. Об их облике позволяют судить живописные портреты, созданные отцом, высоко отмеченные тонким знатоком искусства Игорем Грабарем: «В Васнецовских портретах есть также свой стиль. Чаще всего это портреты членов семьи художника и его близких. Из других известен только превосходный портрет Антокольского, относящийся к 1880 г. и находящийся в Третьяковской галерее. В портретах дочери и сына, особенно том, который висит в Третьяковской галерее и написан в 1889 г., есть тот характерный, специфически Васнецовский взгляд больших, наивно открытых глаз, который вошел как составная часть в сложное целое, известное под именем “Васнецовского стиля”»[355].

Виктор Михайлович работал в этот период исключительно много, целеустремленно, самозабвенно. Отдавая основную часть времени стенописи, все же не мог оставить без внимания другие художественные проекты, которые были для него важны, как участие в выставках Товарищества передвижных художественных выставок, которое по-прежнему оставалось для него близким, значимым. Об этом позволяет судить одно из писем Виктора Васнецова художнику-передвижнику Константину Савицкому, с которым давно дружил, а потому теплый, доверительный тон письма вполне закономерен:

«[Киев, октябрь 1888 г.]

Милый Константин Аполлонович,

давненько-таки я с Вами не виделся, иной раз и подумываю махнуть на Дальний Север, да дела не пускают. Каждый год собираюсь окончить хоть одну из начатых картин, а все руки не доходят, – право, совестно даже перед вами, передвижниками. И ведь не от лености, а от дел. Я весь погружен в работы собора, да иначе и трудно что-либо сделать – взялся за гуж – не говори: не дюж, а все ж досадно, что свои картины стоят.

Все мы немножко постарели – поседели. У брата Аполлинария я видел фотографию – спор пейзажистов и жанристов – вот если бы можно было достать ее и прислать мне – был бы я очень Вам благодарен – стоимость и пересылку я уплачу. Хоть на фотографии буду с Вами видеться, а то как отрезанный ломоть – никого давно уже не вижу.

Насчет Парижской выставки[356] – конечно, дело хорошее, но очень ли уж дорого будет стоить пересылка и постановка? Все это, кажется, на наш счет и страх.

Скоро увижу Передвижную, не замедлит, вероятно, явиться и в Киев[357].

Желаю тебе здоровья, если поедешь на юг – не объезжай Киева.

Твой В. Васнецов.

P. S. Насчет моих картин я могу написать Третьякову и Мамонтовым[358], если это нужно. Брат мой тебе кланяется и слезно просит узнать: когда Выставка передвижная[359]?»[360]

Неравнодушный тон письма убеждает в заинтересованности художника, в его желании продолжать сотрудничество с ТПХВ, того объединения, которое с момента своего основания играло очень заметную жизнь в художественной жизни страны. Виктор Михайлович неоднократно вспоминал, как создавалось Товарищество в конце 1860-х годов, насколько сильный общественный резонанс имела его первая выставка. Многообразная творческая работа в 1869 году соединялась для Ивана Николаевича Крамского с энергичной общественной деятельностью – вместе с Григорием Мясоедовым он разрабатывал проект организации Товарищества передвижных художественных выставок. Деятельное участие в этой работе также приняли москвич, преподаватель Московского училища живописи, ваяния и зодчества Василий Перов, а также петербуржец Николай Ге. Уже тогда началась подготовка 1-й выставки Товарищества, открытие которой состоялось в залах Академии художеств в конце 1871 года. Иван Николаевич, со всей ответственностью и горячностью, самозабвенно работавший над длительным и непростым формированием экспозиции, остался доволен результатом. Он писал в Крым пейзажисту Федору Васильеву: «Мы открыли выставку с 28 ноября, и она имеет успех, по крайней мере, Петербург говорит весь об этом. Это самая крупная городская новость, если верить газетам»[361].

Виктору Васнецову по-прежнему импонировали и общественная позиция, и искусство Ивана Крамского, и мировоззрение этого неутомимого петербургского художника. Столь разных авторов как Крамской и Васнецов сближала, прежде всего, безграничная преданность своей профессии, искусству. Те же качества объединяли Виктора Васнецова с Павлом Третьяковым, о чем свидетельствовала их продолжающаяся переписка:

«[Киев], 21 февраля 1889 г.

Дорогой и многоуважаемый Павел Михайлович,

надеюсь, что наше обоюдное молчание не служит признаком изменения наших хороших отношений. Каждый день так устается от дневной работы, что к вечеру и рука отказывается писать и голова – связать мысль с мыслью. Я только что (20) отправил на выставку[362] своего “Ивана царевича на сером волке” – заставил-таки себя выделить из соборной работы хоть малость времени. Мне помнится, что Вы желали и интересовались знать, когда картина будет кончена.

По возможности я ее кончил, слава Богу, и послал в Петербург на Передвижную, где она, по всей вероятности, будет числа 22 или 28. Конечно, хотелось бы, чтобы картина нравилась, а достиг ли этого – увидите сами.

В соборе работа двигается и двигается вперед, в алтаре и куполе уже сделаны позолоты, отчего работа выиграла. К началу лета эти части будут, Бог даст, совсем окончены и леса будут сняты. Если Вы пожелаете узнать об этом, то я с удовольствием извещу Вас. Может быть, Вы тогда вздумаете посетить нас всей семьей, тем более, что Вера Николаевна еще при нас не была в Киеве, а приезд в Киев наших хороших друзей московских для нас всегда праздник.

Глубокий поклон и привет Вере Николаевне и всей Вашей семье от меня и Александры Владимировны.

Всегда Вас всех почитающий и любящий В. Васнецов»[363].

Несомненно, что заслуженны те высокие оценки, которые давали киевской стенописи знатоки искусства, как Сергей Маковский, один из самых строгих критиков, подчеркивавший в росписях «сказочность» мотивов:

«Но из всего созданного Васнецовым наиболее художественны, конечно, архитектурные и орнаментальные композиции. Об этом не раз уже говорилось. В киевском соборе Св. Владимира есть узоры, ласкающие богатством цветовой гаммы, остроумной изобретательностью рисунка. В этих орнаментах, как в заглавных рукописных буквах IX столетия, растительно-суставчатые формы преобладают над геометрическими; позолота сердцевин и окаймлений выделяет листву, и стебли небывалых цветов сплетаются в легкую сеть… Стены, столбы, арки собора словно увешаны гирляндами причудливо-нежных растений; их разводы на бронзоватом фоне – сказка неожиданных превращений. То голубые, лиловые листья распускаются в гроздья винограда; то вырастают из павлиньих перьев кресты и розовые флоксы; то белые маргаритки и кукуруза на тонких стеблях и колосья ржи превращаются в букеты пятилепестных лилий; то длинные стебли тюльпанов, окружив голову серафима, закручиваются в пеструю бахрому. Можно не соглашаться со многими деталями этой росписи, слишком пышной, слишком затейной для церковного убранства, – общее впечатление приятное. Красив местами подбор красок, чередование цветных пятен»[364].

О жизни семьи в Киеве многие годы спустя рассказывыл сын художника Алексей Васнецов, которому в тот период не исполнилось и трех лет. Ему запомнился переезд: обстановка вагона, мама, которая кормила детей холодными цыплятами. Отец тогда представлялся ему почти сказочным великаном, очень живым, добродушным, общительным. Младшие дети, включая Алешу, доставали ростом папе только до колен, его лицо было далеко. О высоких людях дети Васнецовых говорили: «Выше папы». По утрам Виктор Михайлович выпивал два стакана чаю со сливками (эту порцию сохранил до конца жизни), но ничего не ел. Потом уходил до вечера работать, в семье было принято говорить «в Собор», иногда он ненадолго возвращался к завтраку в 12 часов дня. Восприятие «Собора» детьми тоже довольно необычно – не только храм, а что-то особенное, собирательное место, величественное и несколько таинственное, где отец работал целыми днями, откуда иногда приходили за чем-нибудь его помощники: плотник Кудрин, сторож Яков, помощник Виктора Михайловича Науменко с большой бородой человек с необычной фамилией «Нога». Кухарка Васнецовых, впервые ее услышав, доложила: «Барыня, там какая-то нога пришла»[365].

Съемная квартира и «Собор» – два места, с которыми в основном была связана жизнь художника, – составляли мир детских образов. Храм Святого Владимира Алексею представлялся огромным, застроенным лесами, на которых где-то высоко угадывалась фигура отца в синей блузе, неизменно испачканной красками. Он сбегал с лесов навстречу гостям, неизменно бодрый и доброжелательный, как правило, с палитрой в левой руке. Часто останавливался на первой площадке лесов, сооруженных в конце храма, у изображения пояса «Богоматери», и прикладывал руку к руке им написанного Предвечного Младенца, чтобы показать детям, насколько рука Младенца Иисуса больше его руки. Та рабочая блуза и палитра Виктора Михайловича многие годы хранились в семье, а ныне – в Доме-музее художника. Чаще всего они представлены в его мастерской – палитра вместе с кистями на маленьком рабочем столике, блуза – повешенной на спинку стоящего рядом стула; кажется, что Виктор Васнецов вот-вот сюда вернется, чтобы продолжить работу над картинами. В Киеве Алеше было интересно наблюдать за отцом и другими художниками в соборе. Помощниками отца были братья Александр и Павел Сведомские[366], из-за частых поездок по Европе их называли «перелетными птицами», и Вильгельм Котарбинский[367].

Николай Прахов так характеризовал их: «Трудно себе представить двух родных братьев, так не похожих один на другого и по внешности, и по складу характеров, и в то же время так тесно связанных между собою неразрывными узами крепкой любви и товарищеской дружбы, какими были Александр и Павел Сведомские. Старший Александр – высокий и стройный, прозванный родным братом “Бароном” за множество “фантазий”, заставлявших его неожиданно бросать палитру и кисти и что-то изобретать в области механики и фотографии. Младший Павел – коренастый, низкорослый, плотно сложенный, с красивым лицом, слегка обезображенным натуральной оспой, и слегка горбатым носом, отдаленно напоминающим клюв попугая. За это сходство Барон дал ему кличку – “Попа” и “Попочка”. Эти клички крепко прилипли к братьям и в домашнем, семейном кругу и среди близких друзей – собратьев по искусству. “Джойя” по-итальянски – радость, или попросту “Джойка” – так звал Павел Александрович своего брата, когда говорил о нем или хотел окликнуть. Связали их на всю жизнь и детство, проведенное в деревенской глуши Пермской губернии, и увлечение искусством в юношеские и зрелые годы. Трудно решить, что больше…»[368]

В вечерних сумерках Виктор Михайлович возвращался домой, устало обедал и ложился отдыхать. Позже, собравшись всей семьей, пили чай, наступало время сна, и отец рассказывал детям сказки, которые сочинял сам, годами придумывал новые и новые их продолжения. Сначала Васнецовы снимали в Киеве совсем маленькую квартиру с двумя комнатками в доме Гурковского на Владимирской улице. Одна из комнат, проходная, узкая, использовалась отчасти как кладовка, поскольку здесь стоял умывальник, хранились холсты, подрамники, всевозможные художественные принадлежности. В другой, площадью около пяти квадратных метров, была спальня родителей, а помещались в ней только кровать и печка. Иногда именно здесь дети слушали сказки или истории из папиного детства.

Алексей Васнецов писал, что для сестры и братьев это были лучшие часы их жизни, связанные и со сказкой, и с реальностью. Рядом с отцом, в полумраке детям все казалось таинственным и поэтичным. Художник-«сказочник» говорил не спеша, придумывая фантастическую историю, иногда страшную, но обязательно со счастливым концом.

Их содержание не сохранилось в детской памяти Алексея Васнецова, кроме начала одной сказки, которое дала трещина на беленой печи в углу комнаты. Виктору Михайловичу представилось будто печка – это гора, на которой возвышается замок, а к нему взбирается рыцарь. Он давно покинул свой замок, сражался в Палестине с неверными и, наконец, возвращается в свое заброшенное жилище. Некоторые сказки были очень длинны и, рассказывая их много вечеров, художник, не успевал сразу придумать, чем они закончатся, иногда забывал, на чем остановился, и просил детей напомнить ему, что те с радостью делали. Одна из самых длинных сказок, продолжения которой их отец сочинял несколько лет, была названа им «Рыцарь “Железная рука”». В памяти Алексея Михайловича остался один из наиболее увлекательных ее сюжетов – рыцарь полз по узкому подземному ходу куда-то в замок.

Не менее талантливо Виктор Васнецов читал, да и во всех своих начинаниях оставался очень одаренным, увлекающимся, преданным делу человеком. Он не хотел читать детям книжки, предназначенные для их возраста, считая, что им будут интересны лучшие произведения мировой литературы. Уже в шесть-семь лет дети слушали в прочтении отца пьесы Уильяма Шекспира: «Король Лир», «Макбет». При этом художник переживал все повествование, искусством слова создавал яркий образ, что давало даже самым маленьким его слушателям поразительные, запоминающиеся впечатления. Однако последнюю сцену «Короля Лира» Васнецов не читал, считая ее не в меру жестокой. Алексей запомнил, как отец читал произведения Достоевского, Гоголя, Островского, Алексея Толстого, Пушкина, Лермонтова.

Став взрослыми, дети художника все также увлеченно слушали чтение отца, а он на склоне лет все чаще выбирал сочинения Гоголя – «Вечера на хуторе близ Диканьки» и «Мертвые души». Его трактовкой, его талантом чтеца восхищались многие. Сестра Константина Станиславского, Зинаида Соколова[369] была поражена его чтением «Песни про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова» Лермонтова. Не менее талантливо Виктор Васнецов исполнял театральные роли, словно находя в них продолжения и своих «сказочных» картин, и чтения. Например, он играл роль Деда Мороза во всех постановках «Снегурочки» на сцене в Абрамцеве и получал только положительные отзывы. Не учась музыке, он ее тонко чувствовал и любил слушать, имел голос, пел верно, знал много музыкальных произведений. Потому и его картины музыкальны (певучи), а сам Виктор Михайлович, определяя одну из задач творчества, говорил, что всякая картина, особенно историческая, «должна звучать как музыка, должна производить такое же впечатление, как оперы Глинки, Бородина, Даргомыжского, Мусоргского»[370].

Художник восхищался русским фольклором: песнями, сказками, поговорками, красотой родного языка. Превосходно рассказывая, он живо, вдохновенно создавал словесные образы, в то же время правильно «строил» предложения, и его речь была подобна той же песне или музыке, свободной мастерской линии или многокрасочному холсту. Рассказывал он свободно, совсем не думая, как это у него получится, какое впечатление он произведет на слушателей. Рассказ для него становился тем же творчеством, еще одной его гранью.

И потому неудивительно, что на различных собраниях Виктор Васнецов «был душой общества, всегда первенствовал в разговорах, спорах, при нем всегда было оживленно, сыпались анекдоты, шутки, слышался смех или шли горячие, шумные споры, разговоры на серьезные темы. Особенность его обаяния заключалась в том, что он не старался играть никакой роли, он всегда был самим собой в спорах, шутках, рассказах, чтении – простым, веселым, увлекающимся человеком. Отдавался тому, что делал, как ребенок, всей душой, была ли это его работа или веселый разговор. Оттого все у него выходило так привлекательно, интересно. Все любили с ним беседовать и общаться»[371].

И все же главным в его жизни неизменно оставалась художественная работа. Выполняя киевский заказ, проводя в соборе целые дни, он нередко и дома не позволял себе отдохнуть, выполняя эскизы росписей и картин, придумывая рисунки орнаментов. Так был написан им эскизный образ Христа для купола Владимирского храма, который находится в Третьяковской галерее, и рисунок углем к нему.

Чтобы понять, почему и Адриан Прахов, и Виктор Васнецов придавали столь важное значение этой стенописи, обратимся к истории основания киевской святыни. «Собор Святого Владимира в Киеве, живопись которого пользуется громкой известностью не только в России, но и за границей, построен по мысли киевского митрополита Филарета…»[372] – так начинал свое повествование о соборе одни из первых его исследователей Владимир Дедлов (Кинг). Храм был заложен на Бибиковском бульваре в Киеве 15 июля 1862 года в день памяти святого Владимира. Строительство под руководством архитектора Владимира Николаева завершилось в 1882 году. Весной 1885 года оштукатуренный изнутри собор был готов к началу стенописи. Владимир Дедлов писал так: «Владимирскому собору в Киеве, этому народному памятнику, грозила опасность быть расписанным какой-нибудь заурядной иконописной артелью или таковыми же отдельными художниками. Так было решено в канцеляриях и сметах… Нужна была вся неспособность профессора Прахова признать существование затруднений, чтобы поставить дело украшения собора на широкую ногу. Профессору по обыкновению это удалось, и он создал памятник не только крестителю России, но и самой России, русскому искусству»[373].

Насколько увлеченно и ответственно Виктор Васнецов подходил к росписи во Владимирском соборе позволяют судить и его искренние, глубоко пережитые высказывания, и график работы, часто беспощадный к себе самому. Стенописи он отдавал все свое время и силы на протяжении десяти лет, трудился над росписями с раннего утра и до позднего вечера, писал, пока позволял свет, поскольку искусственное желтое освещение, по его мнению, слишком сильно искажало колористические сочетания. В недавно построенном храме было холодно, сыро, и потому художник часто простужался, но не оставлял начатого. Из-за постоянной напряженной работы стоя, болела спина, несколько раз он падал с лесов, но, превозмогая боль и усталость, возвращался к росписи.

О масштабе работ, выполненных в соборе, позволяет судить несколько архивных фотографий, но одна из них наиболее выразительна. На ней художник предстает на лесах во время написания образа «Богоматерь с Младенцем» в конхе. Ясно читается соотношение его фигуры и лика Богородицы, раза в три превосходящего человеческий рост. Однажды Виктор Васнецов, работая на еще не полностью укрепленных лесах, во время работы попытался отойти подальше от стены, чтобы увидеть изображенное на расстоянии. Забыв, что леса еще не достроены, не закреплены, он упал примерно с высоты двухэтажного дома, чудом не разбившись. Его подняли без сознания, но получив множество ушибов, через несколько дней художник уже продолжал стенопись.

Николай Прахов рассказывал об этом: «О “технике безопасности” Строительный комитет не слишком заботился, да и сам Виктор Михайлович не придавал этому вопросу большого значения, поэтому, случалось, и падал. Один из таких полетов со значительной высоты чуть не кончился для Виктора Михайловича и для русского искусства трагически – его подняли без сознания. Крепкий, здоровый организм выдержал тяжелое испытание»[374]. Такую целеустремленность и способность не щадить себя объясняют взгляды живописца: он считал религиозную живопись важнейшим в своей жизни творческим начинанием, называл ее «путем к свету», говорил, что ради этого света следует забыть «всякие надавливания судьбы», все «жизни мелочные сны», свои личные силы и устремления. «Какое мне дело, велик мой талант или мал – отдавай все! Отдавала же Евангельская вдова последнюю лепту Богу – отдавай и ты»[375].

В одном из писем Василию Поленову Виктор Васнецов увлеченно, вдохновенно рассказывал о том, как продвигаются его работы в соборе, и лишь невзначай упоминал о произошедшем опасном падении, которое едва не стоило ему серьезных травм, а возможно, и жизни.

«Дорогой Василий Дмитриевич.

Приношу тебе великую благодарность за одолжение книги[376]. Все, что было нужно, – скопировано. <…>

Обрадовал меня Прахов, что ты и Суриков соглашаетесь работать в соборе. Дай Бог, чтобы это устроилось. Ты не можешь представить, как мне душно здесь, в особенности при моем неумении устраивать свои отношения к людям. Я или слишком уступаю, или резко прерываю. Малодушничать, впрочем, поздно.

В соборе работа идет – купол в орнаментах кончен, “Христос” подмалеван – перешел в алтарь и начал уже углем “Богородицу”[377], да принужден был немного приостановиться – нед[ели] на две – немного руку повредил по неосторожности»[378].

О кропотливом труде Виктора Михайловича над живописными композициями Владимирского собора свидетельствует и то, насколько тщательно он отрабатывал подготовительные рисунки каждой фигуры, продумывая, находя сначала на бумаге в быстро исполненных подготовительных набросках и эскизах их портретные образы, костюмы, мельчайшие детали, выверяя подлинность исторического звучания. Максимальная требовательность художника к самому себе, к качеству своего художественного труда сохранялась неизменной. Он был постоянно полон тревог и сомнений и при этом все более совершенствовал, словно «оттачивал», манеру письма. Об особенностях живописной техники Виктора Васнецова при работе подробно писал Николай Прахов.

«Палитра, на которую Виктор Михайлович накладывал свои краски, была двух размеров, средняя и большая, но обе полукруглые, с вырезами и противовесом. Краски он клал в зависимости от того, что писал. Мешать, как соус на палитре, не любил, зная хорошо, из чего составить нужный тон, брал основные краски, наскоро смешивал кистью, обычно щетинной и широкой, после чего клал мазок на холст или на стену. Проложив довольно гладко общий тон данного места, обычно протиркой, потом короткими ударами кисти с легким ее поворотом клал густые высветляющие мазки, стараясь при этом, чтобы начало и конец мазка плотно соединялись с подслоем. Для разведения красок употреблял маковое масло и скипидар, для сушки – сиккатив.

Так называемый в Академии репинский “устой”, сильно рельефный мазок, не одобрял и, глядя на то, как работала в Абрамцеве свою дипломную картину моя жена, Анна Августовна, указывал на то, что в такого рода мазки будет со временем забиваться пыль, а от нее картина грязнеть и при сворачивании холста для пересылки такой мазок будет отскакивать от грунта.

Мягкие колонковые кисти употреблял редко, когда надо было положить небольшой мазок – блик.

В ранних работах законченность техники еще не совсем уверенная, но школа И. Н. Крамского чувствуется в ней больше, чем П. П. Чистякова, как известно, учившего искать планы.

По мере роста и созревания таланта Васнецова растет и меняется его техническое мастерство, высшими точками которого являются “Аленушка”, “Богатыри” и “Иван Грозный”.

В работах последних лет – “Баян” и сказки – чувствуется уже усталость и годы, накладывающие свою тяжелую печать на технику, но не на воображение большого художника.

Что касается красок, которыми пользовался Виктор Михайлович Васнецов для работы во Владимирском соборе, сохранившееся в бумагах моего отца письмо из Абрамцева от 14-го июня 1885 года и список красок, составленный им, дают точный ответ на этот интересный для художника вопрос. <…>

Список красок, составленный А. В. Праховым

Белила цинковые Сиенна жженая

Неаполитанская желтая Мумия – Stiede grain

Ropal Haume brilliant \ Крапп-лак – светлый

Светлый хром Крапп-лак – темный

Кадмий светлый Кармин ехtехt

Кадмий темный Лак Робер

Кадмий оранжевый Зелень изумрудная

Охра светлая Зелень перманент светлая

Охра темная Зелень перманент темная

Охра золотистая Ультрамарин

Марс коричневый Кассельская коричневая

Сиенна натуральная Вандик коричневый»[379].

Грандиозное начинание Виктора Васнецова получило заслуженное признание, множество позитивных оценок критиков, восторженных отзывов зрителей. При этом еще до завершения стенописи в адрес и Виктора Михайловича, и его помощников – художников-«соборян» Вильгельма Котарбинского, Михаила Нестерова, Павла и Александра Сведомских – поступало немало негативных отзывов, в том числе от весьма сведущих в искусстве авторов, каким был Сергей Маковский. Вряд ли можно однозначно принять резкость его суждений и счесть их полностью объективными. О Васнецове он отзывался так:

«Упрямо отвернувшись от страшного “Запада” – он остался чужд лучшим поискам современных мастеров кисти; если же подчинился общим течениям европейского искусства, то невольно, бессознательно и потому неудачно.

Отсюда несерьезность его церковной живописи. На него повлияли и английские прерафаэлиты, и позднейшие символисты, но случайно, поверхностно, и эти непродуманные влияния, в соединении с навыками передвижничества и с подражанием византийским образцам, дали странно-незрелое сочетание. Модернизация византийских форм привела Васнецова к внешней, дешевой манерности, от которой бесконечно далеки величавые, полные грозной суровости лики нашей старинной иконописи и тем более – дивно-нереальные образы византийских мозаик…

Несмотря на только что сказанное мною против религиозной живописи Васнецова, я не могу отказаться вполне от этих замечаний. Верно ли понято художником возрождение византизма, жизнеспособна или нет его концепция – другой вопрос. Сделанная им попытка, попытка связать народно-фантастический элемент с церковным каноном, во всяком случае – интересное художественное явление. Васнецов действительно «расширил» рамки школьной иконописи, показал возможность “новых путей” для декоративного храмового искусства. Но он не справился с задачей.

Однажды он сказал одному французскому критику: “Je ne suis pas un peintre, Monsieur, je suis un artiste”[380]. Нельзя лучше определить самого себя. Да он не живописец, но все-таки – художник, баян народной красоты. Несильный, заблудившийся искатель “самобытности”, но искатель! И эта “внутренняя” сторона его творчества – бесспорная ценность. Мы можем любить Васнецова-поэта, забывая о Васнецове-живописце…»[381]

Однако тот же критик Сергей Маковский в другом высказывании высоко оценил именно Васнецова-«живописца»: «Пышные ткани княжеских одежд, темные ризы монахов, уголки пейзажей ласкают глаз оттенками. Мне вспоминается фигура Михаила Черниговского на фоне бледно-розового заката: темно-зеленый кафтан, рубиновый плащ, пояс золотой, с драгоценными камнями. У Михаила Тверского – белая шуба с голубыми разводами и лиловый кафтан в лилиях. Борис и Глеб – в светлом атласе на пунцовой подкладке: у одного алые, у другого изумрудные сапоги. На Алимпии – зеленовато-коричневая ряса, и сверху эпитрахиль темной лазури…»[382]

Несмотря на изнурительный график работы, Виктор Михайлович находил время для семьи, немало занимался с детьми, привносил в их жизнь и глубинную мудрость православных традиций, и многовековую красоту сказок. Детей Васнецовых, помимо сказок, также увлекала работа Виктора Михайловича в мастерской над новыми и новыми холстами, рисунками, «картонами», эскизами, набросками. Дети копировали его произведения цветными карандашами, играя, что пишут картины «вроде папы».

Особенно ждали Рождества, когда неизменно ставили и украшали елку. «Васнецовские елки» были известны в Киеве, а позднее и в Москве. Виктор Васнецов относился к праздничной подготовке увлеченно, серьезно, что всегда ему было свойственно. Из-за постоянного недостатка времени многое не успевал сделать сам, но делился замыслом, неустанно придумывал новые сценарии рождественского праздника. «Елки» не повторялись, сопровождались изготовлением новых игрушек, новыми декорациями, спектаклями, песнями. Так рождались произведения искусства, которые невозможно было сохранить, но в памяти присутствовавших они оставались ярким, ни с чем не сравнимым воспоминанием.

Неравнодушное участие в подготовке рождественских праздников принимал Аполлинарий Михайлович, часто гостивший в семье брата. Однажды вместе с детьми они поставили живую картину «Рождество Христово». Дети изображали пастухов и ангелов. Фон импровизированной декорации оформили с помощью синей бумаги, отверстие в которой освещалось позади сцены лампой, так и загорелась Вифлеемская звезда. Декорацию составили и вырезанные, вероятно, из плотного картона фигуры волхвов, которые были исполнены Аполлинарием Васнецовым. Они светлыми силуэтами выделялись на темном ночном фоне, и детям казалось, что эти люди, действительно, на их глазах идут поклониться Младенцу Иисусу.

Украшения елок в семье Васнецовых были всегда необычными, их большей частью клеили сами дети с помощью взрослых. «Например, однажды фрукты были заключены в толстых паяцев с короткими руками и ногами, смешной рожицей и огромным туловищем, в котором помещалось два апельсина. Как-то на ветвях, украшенных снегом, весело разгуливали канадцы, японцы и др. народы, очень искусно сделанные из цветной бумаги. Под елкой был снег – выше стояли замки с башнями, избушка на курьих ножках и т. п. Свечи помещались в разноцветных тюльпанах, всюду сияли золотые и серебряные звездочки, словом, все было необыкновенно красиво, таинственно, поэтично. Елка стояла и зажигалась дня 3–4 и убиралась, когда начинала осыпаться хвоя. Сама елка была произведением искусства. На елки собиралось много народу, устраивались игры. Но мы любили не шумное веселье игр, не подарки, а самую елку, настолько она была хороша, и когда зажигалась она без гостей, то не теряла своего обаяния. И так во всем, что делал отец, виден был его талант, его увлечение, его детская радостная душа»[383].

Летние дни в Киеве, когда художник имел возможность освободиться от работы и провести время с семьей, также оставались в памяти детей, были наполнены «путешествиями» по новым местам в окрестностях Киева, весельем, общими забавами и играми-сказками. Дважды, летом 1887-го и 1890-го, Васнецовы выезжали на дачу в имение ген[ерала] Былинского на берегу Днепра, в местечке Бровары Черниговской губернии. Виктор Михайлович, склонный к уединению, предпочитал проводить летний отдых на природе в семейном кругу. Выбранную им дачу в Броварах окружали леса, луга и большая роща с осушительными каналами и прудами, где они катались на маленькой плоскодонной лодочке, и радости детей не было предела. Алексей Васнецов вспоминал об этом так:

«Каналы, пересекаясь между собой, представляли целую сеть, образуя маленькие и большие островки. Были островки низкие, покрытые чудной травой, были – густо поросшие лесом. Запомнились мне два: один – в виде большого луга, посреди которого росла толстая старая плакучая ива, и другой – маленький, высокий, с крутыми берегами, обсаженный какими-то кустами (кажется, сирени), а в середине – старые полусгнившие скамейки и столик. На него можно было пройти по мостику. Назывался он у нас почему-то островом Робинзона. Вероятно, каналов и островов было меньше, чем нам казалось, но нам тогда представлялось, что их бесчисленное множество. Мы каждый раз открывали новые, неизвестные каналы и острова и давали им названия. Нас одних, конечно, на лодке не пускали. С нами катались или отец, или дядя Ап[оллинарий] Мих[айлович]. Канавки в самом деле были живописны со свисающими с берегов деревьями и кустами. Папа прибавлял своими рассказами еще больше таинственного очарования окружающему. С ним кататься было невыразимое наслаждение. Всему он отдавался как ребенок, увлекался не менее нас. В конце концов канавки впадали в пруд, где были большие лодки, там мы купались, ловили рыбу (карасей), чему папа тоже отдавался с увлечением. Не любил только надевать на крючок червяков и снимать с крючка рыб. Его мягкость и доброта и здесь сказывались. Неприятно было мучить кого бы то ни было. Этим обыкновенно занимался я или сестра, младший брат не умел этого делать по малолетству, а старший не любил ловить рыбу. На лодке отец сидел на корме и вел лодку одним веслом, а мы сидели на носу или в середине лодки. В лодке были уключины, но два весла не поместились бы в канаве и задевали бы за берега. Плыли медленно, наслаждаясь природой, наблюдали роскошных южных бабочек, тритонов, греющихся на солнце, которые падали в воду при приближении лодки, склонившиеся по берегам кусты ивняка, березняка и местами – акаций и сирени. (Отец рассказывал что-нибудь, придавая всему окружающему сказочный характер.)»[384].

Виктор Васнецов не мог позволить себе все лето проводить на даче и приезжал к семье только по воскресеньям. Дача была расположена на расстоянии около 20 верст от Киева, сообщение было только на лошадях. Приезжал Виктор Михайлович обычно поздним субботним вечером, иногда, когда уже наступила темная украинская ночь. Встретившись с детьми много им рассказывал, например, о том, как ехал в темноте по просторам полей, а вдали виднелись костры, будто бы сказочных разбойников.

Часто на даче у Васнецовых гостил Аполлинарий Михайлович, а летом 1890 года – Андрей Саввич Мамонтов, который, будучи живописцем, выпускником Московского училища живописи, ваяния и зодчества, также работал в храме Святого Владимира, помогая художникам-«соборянам». Навещал их и художник Горшков, известный своими чудачествами, которые удивляли всех, а особенно запомнились детям Васнецовых, о чем увлекательно рассказывал Алексей.

«Утром еще до чаю выскакивал он (чтобы не обеспокоить других) босой в окно и ходил гулять в деревню или лес, являлся, уже когда попили чай, ходил на голове и проч. Отец любил лежать на спине на земле, а мы возились вокруг него. И вот вдруг летит в него шишка, другая откуда-то сверху. Начинаем искать. Оказывается, Горшков залез на дерево и оттуда бомбардирует шишками отца. Отец отвечает ему, сгоняет с дерева, гонится за ним с палкой, тот удирает, а нам радость невыразимая, что большие дерутся, как мы.

Ближе всего мы были с семьей проф[ессора] Прахова. Кроме них ходили к нам художники: Ковалевский, Менк, Сведомский, Котарбинский, Светославский, который жил на горе под Киевом. Как-то мы ездили к нему на “гору Светославского”, как говорили. Помню, долго надо было подыматься вверх, где стоял дом, помню большую темноватую мастерскую, павлиньи перья на камине, а больше ничего не помню»[385].

Для Виктора Васнецова, да и для всей его семьи, тонко чувствовавшей красоту природы, было немаловажным соседство дачи с небольшим живописным лесом, который они называли «Генеральским». Поражали вековые раскидистые дубы на опушке, высокие сосны с охристо-оранжевыми стволами, на солнце казавшиеся золотистыми, и темной, почти черной хвоей. Дети часто прогуливались здесь с няней. За «Генеральским» лесом расстилалось поле, а за ним начинался огромный казенный лес, сохранившаяся часть древних Брынских лесов с соснами в три обхвата. Те живописные образы стали основой его полусказочного-полуреального полотна «Брынский лес»[386]. Как писал Алексей Михайлович Васнецов, «туда ходили с отцом или дядей – не дальше опушки. Раз зашли далеко и просились идти дальше, но нам сказали: “Вот лисья нора, а за ней будет волчья, надо возвращаться”.

Отец отдавался отдыху с такой же страстью, как и работе, – гулял, собирал грибы, ловил рыбу, катался на лодке, гулял с Горшковым (которого очень любил), с дядей. Стрелял в цель из пистолета и т. д. Но долго жить не мог – стремился в “Собор” к работе»[387].

О значении своей масштабной работы в Киеве он писал Стасову, уже по ее окончании. Этим важным посланием возобновилась после длительного перерыва их переписка. Васнецов и Стасов познакомились в Петербурге в 1869 году. Владимир Стасов положительно воспринимал жанровые произведения Виктора Васнецова, давал ему некоторые советы, в 1870-е годы они дружили и особенно активно переписывались, когда художник жил в Париже. Уже в следующем десятилетии, творчество Васнецова-«сказочника» оказалось непонятным для критика, и в 1890-е годы между ними произошел полный разрыв. К пятидесятилетию Виктора Васнецова, в 1898 году, Владимир Васильевич наконец позитивно взглянув и на новаторские «сказочные», и на исторические, и на религиозные произведения, приступил к статье «В. М. Васнецов и его работы». Двое выдающихся людей своего времени вновь стали общаться. Виктор Михайлович обратился к «пламенному» критику следующим образом:

«В. В. Стасову.

Москва, 5 мая 1898 г.

Глубокоуважаемый Владимир Васильевич,

удивлен был Вашим неожиданным письмом и искренне обрадован. Теперь я не жалею, что через Елизавету Меркурьевну Бем[388] даже огорчил Вас. Иначе я не получил бы от Вас такого славного и милого письма! Я помню то время – 25 лет назад – как в Ваших письмах ко мне в Париж попадались такие словечки; “Где-то Ваша русокудрая головушка”. Такие ласковые, милые слова не забываются! А потом – нечего греха таить – случилась между нами какая-то трещина. Вы ли меня не понимали, я ли не умел быть понятным, но только я чувствовал – мой художественный мир был для Вас чужд – а я только Русью и жил! Совершенно допускаю, что я слабо сумел выразиться. Что касается религиозной моей живописи, то также скажу, что я, как Православный и искренно верующий Русский, не мог хоть копеечную свечку не поставить Господу Богу. Может быть, свечка эта и из грубого воску, но поставлена она от души. В Православной церкви мы родились, Православными дай Бог и помереть. Ну а теперь письмо Ваше мне указывает, что я много ошибался в Вашем сочувствии моей художественной деятельности. Вы мне такой список моих работ написали, которые Вам нравятся, что и половины достаточно, чтобы дружески и с уважением протянуть друг другу руки и крепко пожать… А кто старое помянет – тому глаз вон! Впрочем – глаза нам еще пригодятся для работы.

Очень, очень радуюсь восстановлению старых добрых наших отношений. Дай Бог Вам многие лета здравствовать и энергично и бодро работать словом на пользу Русского Искусства.

Еще раз крепко жму Вашу руку, уважающий и преданный Вам В. Васнецов»[389].

Одним из самых неравнодушных очевидцев титанического труда художника в Киеве стал Николай Прахов, в 1880-е годы еще ребенок, десятилетия спустя он оставил подробные мемуары, да и в повседневной жизни нередко вспоминал яркие картины общения с художниками-«соборянами»: Виктором Васнецовым, Михаилом Врубелем, Михаилом Нестеровым. Однажды в частной беседе Николай Прахов сказал: «Мы заговорили о Врубеле…. но мне бы хотелось начать по старшинству, с Виктора Михайловича. Не будь его – и, разумеется, моего отца, – не было бы в Киеве ни Владимирского собора, ни отреставрированной Софии, ни росписей Кирилловской церкви»[390]. Николай Адрианович, как и его отец, был человеком всецело преданным своему делу – служению искусству. Во многом благодаря его общественной позиции в советские годы антирелигиозной пропаганды киевский Владимирский собор был спасен от разрушения. Когда в высших административных кругах возникла идея о сносе храма, Николай Адрианович Прахов, выражая свой протест, сказал, что снос недопустим, иначе архитектурный ансамбль «рухнет». Далекие от искусства чиновники поняли его буквально – опасаясь обрушения зданий, отказались от этого проекта[391].

После окончания росписей во Владимирском соборе споры вокруг монументальной живописи Виктора Васнецова не угасали, о чем свидетельствовали современники. Однако уже тогда для многих было ясно, что отразив свое время, произведения Виктора Васнецова приобрели вневременное звучание, расширив иконографический ряд значимых для отечественной истории и культуры персонажей. Когда сняли леса и в августе 1896 года в присутствии царской семьи и двора[392] собор был освящен, вокруг работы Васнецова разгорелись непримиримые споры.[393] «Его душа рвется к небу, но прикреплена к земле», – сказал о Васнецове его искренний почитатель отец Сергий Булгаков, безоговорочно принявший и давший высокую оценку его религиозной живописи. Успех васнецовских росписей был огромен. Им было посвящено множество научных исследований, публицистических статей, кратких заметок. В них видели начало возрождения русского религиозного искусства, а в Васнецове – «гениального провозвестника нового направления в религиозной живописи».

Даже один из самых строгих критиков художника, Сергей Маковский не мог отказать Виктору Васнецову ни в высоком профессионализме, ни в признании новаторства. «Новый дух прорывается везде в образах Васнецова. Он перетолковал художественные традиции по-своему со всей непокорностью самостоятельного таланта; совершил волшебство – узкие рамки школьной иконописи, мертвенной иконописи, как мертвенно все, что неподвижно веками, расширились. Открылись новые пути, невиданные области для религиозного воображения. Византийская живопись была до сих пор строго Церковной, в ней царило одно настроение беспорывной отвлеченности. Васнецов, соединив народный сказочный элемент с древними формами, вдохнул в византийское искусство новую жизнь. Наш народ – сказочник по натуре; он проникнут суеверием преданий и легенд, стремлением к чудесному. Глядя на образа Васнецова, понимаешь связь между русской сказкой и русской верой»[394].

Итак, при всей неоднозначности критических оценок стенопись киевского собора получила необыкновенную известность, неоднократно повторялась, копировалась и «перефразировалась» в конце XIX – начале XX века в храмах по всей России и за ее пределами. Во многом под влиянием росписей киевского Владимирского собора исполнена живопись московской церкви Рождества Иоанна Предтечи, что на Пресне, а также ряда других храмов златоглавой столицы. Сложно прийти к однозначному заключению, выполнял ли собственноручно Виктор Васнецов росписи в храме Рождества Иоанна Предтечи, разрабатывал ли эскизные решения. Эпистолярное наследие художника, как опубликованные, так и принадлежащие архивным собраниям письма, а также мемуары его современников не представляют фактических данных об этом.

Вместе с тем не подлежит сомнению, что в 1896 году Виктор Михайлович работал над эскизами монументальной живописи для Георгиевского храма Гусь-Хрустального. Вскоре им был написан для храма ряд полотен[395]. Трактовка образов обозначенных монументальных живописных композиций имеет много общего со стенописью храма Рождества Иоанна Предтечи. Следовательно, стенопись московского храма, бесспорно, исполнена под сильным и непосредственным воздействием искусства Виктора Васнецова, если и не им самим.

Предположительно, в стенописи церкви Рождества Иоанна Предтечи на Пресне были использованы эскизы Виктора Васнецова. На своде главного алтаря, в его центральной части, находится живописная композиция «Эммануил в силах». Первоначально исполненная на профессиональном художественном уровне, она была подвержена грубой записи в середине ХХ века. При этом предварительно не был укреплен красочный слой. В настоящее время после реставрационных работ – расчистки слоев авторской живописи, возможно сделать заключение, что это художественное решение близко композиции В. М. Васнецова «Единородный сын – Слово Божие», а также ее эскизному варианту «Бог-Слово»[396]. В стенописи четверике необходимо также выделить масштабные живописные композиции «Оплакивание» и «Господь Саваоф», размещенную на западной стене алтаря мозаику «Преддверие Рая», в которой нельзя не увидеть вариативное решение композиции Виктора Васнецова для Владимирского собора в Киеве. Трактовка «Оплакивания» звучит отголоском художественного решения плащаницы Васнецова.

Орнаментальные вставки в интерьере храма Рождества Иоанна Предтечи создают те небывалые, сказочные образы, которые столь известны в творчестве Виктора Васнецова. Орнаментов в храме – великое множество, они, словно причудливая вязь, дополняют композиционные построения на всех плоскостях стен, от панелей в нижней части до пят сводов в верхних ярусах. Фантастичны их сочетания. У пола проходит «лентой» греческий меандр, над которым фриз в виде плетеных кос словно развивает смысловую наполненность композиции, подводя ее к центру орнамента – белым диковинным цветам, подобным тюльпанам, и ягодам. В таких деталях явно выражен вектор влияния фольклорных традиций, как, например, сказаний и песен Русского Севера, знакомых художнику с детства, в которых упоминаются, «ягоды наливные, все изюмовые», в вышивке – «птицы-павы» «кутушки», а также мотив «деревами». В верхнем ярусе роспись в виде спиралевидных виноградных лоз с гроздьями ягод обращена к символическим религиозным смыслам. Виноградные лозы – общепринятый символ Христа и христианской веры, восходящие к библейской метафоре, к притче Спасителя о виноградной лозе: «Я есмь истинная виноградная лоза…» (Ин. 15:1). Виноград в трактовке христиан – воплощение евхаристического вина, крови Иисуса Христа. Подобное орнаментальное решение в церкви Рождества на Пресне показывает тот сложный синтез и обновление традиций религиозной живописи, которые свойственны искусству Виктора Васнецова, были известны ему с детских лет, были важны в семье священника Михаила Васнецова.

Настенные образы московского храма не копируют стенопись киевского собора, но «перекликаются» с ней. Виктор Михайлович не тиражировал точные повторения своих произведений, а разрабатывал несколько иные решения, свободные авторские повторения. Одним из косвенных свидетельств использования в росписи московского храма эскизов Виктора Васнецова является то, что художник записан в синодиках церкви Рождества Иоанна Предтечи на вечное поминовение. То же подтверждают воспоминания старейшей прихожанки храма Т. А. Напалковой, ушедшей из жизни в 1998 году. Ее дед А. П. Напалков, будучи прихожанином храма Рождества Иоанна Предтечи, на собственные сбережения возвел северную и южную пристройки, расширившие внутреннее пространство трапезной. По его воспоминаниям, в 1890-е годы Виктор Михайлович Васнецов бывал в храме на Пресне, руководил стенописью. Однако следует отметить, что росписи здесь могли быть исполнены не собственноручно Васнецовым, а его последователями в 1895–1900 годах.

При всей самобытности звучания своих художественных решений Виктор Васнецов сохранял в них древние каноны религиозной живописи, основы искусства Византии и Древней Руси. Так, при работе во Владимирском соборе образцом для него являлись росписи Софии Киевской, мозаики собора Сан-Марко в Венеции, монументальные произведения в храмах на острове Торчелло (близ Венеции), в Равенне. Вместе с тем художник не стремился слепо следовать догматам. Он писал Адриану Прахову: «Боюсь, что какой бы то ни было гнет на мое воображение, умалит мой энтузиазм, с каким я берусь за столь высокую задачу…»; «…я опять ищу лик Христа – немалая задача, задача целых веков!»[397] Современники давали контрастные оценки живописи Владимирского собора. Но, например, Михаил Нестеров, один из ведущих отечественных живописцев рубежа XIX–XX веков, обращавшийся к религиозным сюжетам, о росписи Васнецова говорил так: «Там мечта живет, мечта о “русском ренессансе”, о возрождении давно забытого дивного искусства “Дионисиев”, “Андреев Рублевых”»[398].

Одно из центральных мест в сложной системе росписей занимает композиция «Эммануил в силах» отчасти каноничная, отчасти являющаяся новаторством художника, что свойственно в целом его религиозным произведениям. Виктор Васнецов, согласно древней иконографии, принятой в XI веке, изобразил Спаса Эммануила в виде отрока, отмеченного духовной зрелостью, с серьезным взглядом, широким лбом, волнистыми волосами. Но при сравнении его произведения с созданиями русской иконописи очевидна индивидуальность данного решения: и образа Спаса Эммануила, и символов евангелистов за ним, и условного фона – изображения небесной сферы. Не канонично расположение данной росписи в алтаре храма и ее цветовой строй. Однако в целом выражена суть данной иконографии – обращение к евангельскому повествованию о Рождестве Христа, как к исполнению пророчества Исаии: «Дева…родит сына, и нарекут имя Ему Эммануил, что значит: с нами Бог» (Мф. 1: 21–23).

По мнению Виктора Васнецова и его единомышленников, «храм как раз и был тем местом, где могло произойти “воссоединение” интеллигенции и народа. Объединяющей платформой для тех и других могло стать возрождавшееся церковное искусство, общедоступное и понятное всем, выражающее национальные верования и идеалы. В росписях собора он попытался воплотить свой эстетический идеал создания искусства большого стиля, вернувшегося из замкнутого мира коллекций и музеев в окружающую жизнь туда, где оно может служить массе простых людей в их повседневной жизни»[399].

Елизавете Мамонтовой из Киева в октябре 1889 года Виктор Васнецов писал о своем восприятии живописи «старых мастеров», и исходя из него, о цели творчества современных ему религиозных живописцев: «Как поражают в старинных художниках глубина, непосредственность и искренность изображения их, как они полно и небоязливо решают свои задачи. Откуда у них эта теплота, искренность и смелость? Не все же они гении! Загадку эту разрешить легко, если представить себе, что и в предшествующие века, и в век, современный художникам, все окружавшие его люди – великие и малые (просвещенные и невежественные), глубокие и простые, все веровали в то же, во что и художник, жили и питали свою душу теми же чаяниями. С какой любовной страстью строили они храмы, писали свои живописные поэмы, рубили целые миры из камня! И вся толпа волновалась, ждала и радовалась созданиям своих художников»[400].

Он ясно и образно выразил свое понимание идеи соборности, столь значимой и характерной для отечественного искусства, нашедшей новое яркое воплощение в религиозном творчестве рубежа XIX–XX веков, которое неотрывно как от глубоко символичного решения пространства православного храма, так и от духовной сути народной жизни при всей многогранности ее проявлений. «Так постепенно формируется “соборный идеал” Васнецова, основанный на идее “натуральной соборности человечества” по определению славянофилов, предполагающей глубочайшее межчеловеческое согласие – достояние людей, объединенных искренним служением истине, добру и красоте. Как и славянофилы, Васнецов глубоко верил в особый христианский и “всечеловеческий” характер русского народа и его культуры, верил, что “именно русскому художнику суждено найти образ Мирового Христа”. Эта вера была внутренним стимулом широкой и разносторонней художественной деятельности Васнецова, направленной на возвращение искусства народу, была его нравственным долгом, миссией, при исполнении которой он, как сказал о Васнецове поэт Райнер Мария Рильке, “будучи проще и смиреннее остальных, не решается… размышлять о собственной душе и ищет великую народную душу, общую для всех”»[401].

Именно воплощение народной души в искусстве, о чем так точно замечал Райнер Мария Рильке[402] в сборнике «Ворпсведе»[403], всегда было значимо для Виктора Васнецова. И именно этот духовный, религиозно-философский образ объясняет его общность с искусством Михаила Нестерова, также ярчайшего представителя православной отечественной живописи. Монументальная стенопись Виктора Васнецова в киевском соборе, и традиционная, и новаторская одновременно, построенная на синтезе традиций Византии, Древней Руси, итальянского Ренессанса, на сочетании художественного языка древней плоскостной живописи, академизма, реалистической школы, помноженных на самобытность восприятия и индивидуальность творческой манеры Виктора Михайловича. Она вызвала множество подражаний, творческих вариаций и компиляций, была достаточно сложна для критических оценок как на протяжении ХХ – начала XXI столетия, так и его современниками. Учитывая всю противоречивость высказываний об этом, Сергей Бартенев признавал исключительную силу психологического воздействия созданных образов и заключал: «В самом деле, надо согласиться или отвергнуть. А если отвергнуть, то нельзя оставаться тут, перед этими ликами. А куда бежать от них? Они врезались в память, взошли в душу, завладели сердцем»[404]. Подвижнический труд художника по праву получил широкое признание, а киевский собор Святого равноапостольного князя Владимира стал восприниматься как воплощение возрождения искусства Древней Руси, национального стиля, вневременных духовных основ, воспринимается так и ныне. Нельзя не согласиться с объективностью лаконичного суждения, опубликованного в 1900 году в журнале «Мир искусства»: «С Владимирским собором можно не соглашаться, но с ним надо считаться, как со значительным художественным произведением и выдающимся памятником современного русского религиозного сознания»[405].

Глава восьмая

Между Киевом, Москвой и Вятским краем

Его творчество, как все значительные явления, долгое время не получало признания, когда же оно было наконец оценено, вокруг имени Васнецова разгорелись небывало горячие споры: одни превозносили его до небес, другие отказывали ему во всяком значении[406].

И. Э. Грабарь

Еще продолжая трудиться над росписями в киевском соборе равноапостольного князя Владимира, Виктор Васнецов готовится к переезду в Москву, обустраивает семью в первопрестольной столице. О деталях этих событий узнаем из воспоминаний Алексея Васнецова: «В 1891 г., весной, мы переехали в Москву. Мне было тогда 8 лет. Поселились мы в доме Михайлова в Демидовском пер[еулке]. Мы заняли весь дом. Это был нижний этаж когда-то двухэтажного дома (верхний этаж сгорел). В сенях была лестница, которая упиралась в потолок, что было чрезвычайно интересно. В доме появилось много интересных вещей – кусок клыка мамонтова, лосиный рог, топор каменного века и др. вещи, нужные для картины каменного века, оставшейся в Москве. В доме были две большие комнаты и несколько маленьких. Одна, более светлая, служила отцу мастерской, др[угая] – иногда тоже мастерской, иногда гостиной. Часть ее была отгорожена занавеской, за которой стояла кровать отца, где продолжались сказки и рассказы. В этой комнате были и детские спектакли, которые мы начали устраивать в Москве (в Киеве их не помню). Сами написали пьесу и играли. Там были колдуны, колдуньи, царевичи и царевны. У отца были костюмы свои и взятые напрокат для картин. Зрителями были отец и мать, иногда бабушка, временами живущая у нас. Тут же бывали вечерние чтения. Столовая была рядом, очень небольшая…»[407]

В начале 1890-х годов Виктор Михайлович приступил к еще одному значимому начинанию, к воплощению своей давней мечты – строительству собственного дома в Москве[408], который получил широкую известность сначала в столице, позднее – во всей России. Художник решил возвести особняк на северной окраине столицы среди переулков и скромных строений Черной Троицкой слободы. Именно здесь, в 3-м Троцком переулке[409], по соседству с владениями Троицкого подворья Троице-Сергиевой лавры с храмом конца XVII столетия, освященным в честь Живоначальной Троицы, и Митрополичьими палатами, сооруженными на рубеже XIX – ХХ веков, он приобрел участок земли у крестьянки Ф. И. Родионовой, а также часть участка крестьян Филипповых.

Вероятно, эта местность привлекла его спокойствием тихой городской окраины, характерным старорусским колоритом жизни. Здесь, казалось, ничто не помешает уединению художника, необходимому для творчества в его доме-мастерской. Даже пролетки и извозчичьи повозки редко нарушали тишину. Троицкая слобода была застроена одноэтажными, реже двухэтажными домами, в основном деревянными, лишь иногда каменными. В них жили, как правило, представители купеческого и мещанского сословий. «Какой-то другой, особенный, совсем не московский мир»[410], – вспоминал племянник художника Всеволод Аполлинарьевич Васнецов. Выкупленный Виктором Михайловичем участок по северной границе соприкасался с пустующей землей, арендованной Троицким подворьем. В сентябре 1893 года в 3-м Троицком переулке начались строительные работы.

Помимо разработки проекта строительства собственного дома-терема в этот период художник участвовал во многих заметных общественных мероприятиях. По многолетней традиции в первый день нового года Виктор Васнецов принимал приглашение Мамонтовых, имевших в Москве дом неподалеку. Там 1 января 1893 года состоялось собрание мамонтовского кружка по поводу празднования пятнадцатилетней годовщины мамонтовских спектаклей. Многочисленные гости Саввы Ивановича расположились в гостиной, Виктор Михайлович поднялся и произнес искреннюю, глубокую речь, что стало одним из памятных моментов собрания. Его высокая и прямая фигура в темном сюртуке выделялась четким силуэтом в пространстве комнаты, залитого неярким светом зимнего солнца. На худощавом сосредоточенно-серьезном лице играли солнечные отсветы. Острый взгляд то направлялся на одного из присутствующих, то устремлялся вдаль. С воодушевлением, эмоционально, громче, чем обычно, он говорил, словно на одном дыхании:

«Господа, есть пословица: не красна изба углами, да красна пирогами. Изба, в которой мы теперь собрались, можно сказать, и красна углами, и красна пирогами. Да не в пирогах дело, не об них речь.

Не о хлебе одном жив будет человек, сказано – и поистине не о хлебе. Истина, добро, красота – необходимая и существенная пища человека, без них изведется человек, сгинет! Есть счастливые люди и семьи, которым Бог указал служить какому-либо из этих животворных начал.

Под гостеприимным кровом Саввы Ивановича и Елизаветы Григорьевны, видимо, приютился огонь служения добру и красоте. Около 15 лет, помню я, как все мы: друзья, родные и знакомые дома – собирались здесь каждое Рождество и непременно всякий раз уносили отсюда высокохудожественные и поэтические впечатления. Впечатления эти для каждого из нас незабвенны, а главное, нигде в другом месте мы их не получим – утверждать это можно смело. Кто эти родные и знакомые, жаждущие пожить художественно в этой артистической атмосфере семейного кружка? Каждый год я встречаю здесь Третьяковых, так беспримерно послуживших Русскому Искусству. Мамонтовы-Леонтьевские[411], ведь так любовно относятся ко всему художественному. Сапожниковы[412], практически служащие той же высшей красоте. Баташов И[ван] Н[иколаевич][413] – один из самых чутких людей к истинной поэзии во всем.

Безусловный Арцыбушев, который отдает шубу, шапку, сапоги, все – за искорку настоящего искусства. Кукины[414], так радующие душу участием в здешних спектаклях. Да всех и не перечтешь. Вся молодежь этих семей деятельно участвовала в радостях нашей художественной жизни, и сколько красоты она дала нам. А сколько художников жили и живут душа в душу с этой семьей! Репин вот и ныне не утерпел, приехал опять минутку пожить с нами; Поленов, Неврев, этот суровый старичина[415], Бермяту даже у нас играл, вот как! Антокольский, Кузнецов, Антон Серов[416], который, между нами будь сказано, растет художественно не по дням, а по часам – здесь в доме и рос, кажется; Врубель Михаил Ал[ександрович], Коровин, да и опять не перечислишь. Встречал здесь Сурикова, [Владимира] Маковского. Подумайте только: почтенный профессор Спиро! Каждый год старина катит сюда из Одессы! По три дня сидит голодом, под снежными заносами, и совсем замерзает, с трудом оттает, а чуть только начнет оттаивать, сейчас на сцену! И таких он нам дал хана Намыка, царя Берендея, что и век не забыть! Да, Петр Антоныч, такого царя Берендея, боюсь, русская сцена не увидит, жаль, что и Островский не видел. Почти все мы, помянутые художники, с славой поработали не только кистью, но и на сцене были не последними. Поленов сколько ролей прошел – прекрасным был Децием[417] с Елизаветой Григорьевной, Камоэнс[ом][418], Репин прекрасным Бермятой, Неврев – тоже! О Серове и говорить нечего: и балерина, и декоратор, Фатима, купец Измаильский, черкес и кто еще, не знаю, сегодня.

Калиныч – Врубель[419] тоже сегодня прекрасно играл.

Помню и почтенного профессора Поленова, пишущего декорации:[420] весь в белилах, саже, сурике, охре – глаз не видно, и тут же роль разучивает. С Репиным чуть не побранились о праве писать декорацию.

Так крепко привлекает нас всех к этой семье, конечно, и ласка хозяина и хозяйки дома, но, очевидно, есть нечто и другое, и это другое – живая художественная душа их обоих и творческий талант самого Саввы Ивановича, по некоторым особенным чертам редкий, – эта художественная жилка проявляется в нем много, различно и в скульптуре, и в музыке, и, в особенности, в драматическо-поэтическом искусстве, но самая характерная его черта как человека – это способность возбуждать и создавать кругом себя энтузиазм, работая с ним немудрено взвиться и повыше облака ходячего. Это не талантливая только натура, но истинский художественный талант. В продолжение 15 лет на нашей сцене им было дано столько оригинального и даже небывалого, что любая сцена могла бы гордиться. Такая деятельность уже выходит из рамок семьи, это общественная деятельность. Ведь только не пишут и не печатают об этом, да и слава Богу, что не пишут. Интимная работа в Искусстве всегда плодотворнее. Припомним веселую “Каморру”[421] – ведь это настоящий жаркий Неаполь, хоть и берзыш и даже мошенник, но живой и певучий, эта labellaHaboy, labellavire. Хан Haмык из Италии – то не угодно ли прямо в Татарву – так переселить может только крупный талант. И в татарье он отыскал искру оригинальнейшей поэзии. Кто забудет грустно-поэтическую песенку Черного Тюрбана: “Ты как майский луч и т. д.” А уж сам хан Намык навеки хан Намык! Да еще прибавить сюда изумительно тонкую и до редкости художественную игру Спиро! <…>

Ну, теперь о Снегурочке. Создана она не нами и не Саввой Ивановичем, а бессмертным Островским, но мы знали ее так полно и глубоко, точно она стала нашей родной Снегурочкой! Слышали мы (там наверху) жалобы Купавы, слышали и видели тоску о любви милой и бедной Снегурочки. Лель-красавец (даже два) нам песенки пел. Вакула-бобыль о сладкой браге тосковал, а бобылиха о кике[422] рогатой бредила, да не простой кике, а с окатным жемчугом! А премудрый светлый царь Берендей нашим царством правил, и славный Бермята ему подъеркивал. А бояре да дворяне, посадские люди, торговые гости царю радовались, а гусляры царство славили! И весна-красна три раза спускалась к нам на землю! Да – что греха таить – и Дед Мороз на свою долю побурлил и пображничал. Да, веселые то были зимы, Берендей, не забудете Вы их! Много перечувствовано, много пережито в этих стенах! Вот перед нами вся эта юная прелесть росла, на наших глазах и уже выросла, и за ними и еще маленькие забутонивающиеся души. Дай Господи, чтобы все высокое, чем мы были живы, возрасталось в их душах и дало бы плоды добра и красоты. Светлым созвездием горит эта звезда на небосклоне житейской суеты и жестоко необходимой прозы! Ярко и мятежно горит звезда главы семьи, тихо, лучисто и тепло светит его спутница, а кругом созвездие милых детей. Скатилась одна…[423] Ну, она там с ангелами! Да будет счастлива и благословенна та семья, ведь светлой музе чистого искусства есть уголок преклонить свою прекрасную многострадальную славу! Выпьем с благодарностью и радостью за здоровье наших дорогих и родных Савву Ивановича и Елизавету Григорьевну с их чады и домочадцы на многая, многая лета!»[424]

Быстро пролетел этот памятный день встречи друзей-единомышленников в гостеприимном доме Мамонтовых, а затем Виктор Михайлович уехал в Киев, и работы по живописному убранству собора поглотили все его время и силы более чем на полгода. Он позволял себе в то время только редкие часы досуга, которые предпочитал проводить в семейном кругу или у Праховых.

Сила духа, несомненно, не раз «спасала» Васнецова в весьма непростых ситуациях, которые не могут не возникать при выполнении столь масштабных дел, неизбывной работы, в том числе официальных заказов. Отдаленной аналогией работы Васнецова в Киеве можно назвать титанический труд Микеланджело Буонарроти при росписи Сикстинской капеллы в Ватикане в 1508–1512 годах. Тогда его частым непрошенным гостем становился сам заказчик – папа римский Юлий II, отличавшийся самодовольством, чрезвычайно упрямым, несговорчивым нравом. Микеланджело нашел способ прекратить его не в меру частые визиты в капеллу, однажды сбросив, будто случайно, с лесов тяжелые доски. К тому запредельному напряжению сил, которого от него потребовала работа в Сикстинской капелле, Микеланджело с грустной иронией обращался в стихах:

Я получил за труд лишь зоб, хворобу

Да подбородком вклинился в утробу,

Грудь – как у гарпий; череп, мне на злобу,

Полез к горбу; и дыбом – борода;

А с кисти на лицо течёт бурда,

Рядя меня в парчу, подобно гробу;

Сместились бедра начисто в живот,

А зад, в противовес, раздулся в бочку;

Ступни с землею сходятся не вдруг;

Свисает кожа коробом вперед,

А сзади складкой выточена в строчку,

И весь я выгнут, как сирийский лук[425].

Уже закончив росписи и представив их папе римскому, Микеланджело мог позволить себе говорить с ним предельно резко. Когда Юлий II высказал пожелание добавить в живопись золото «для красоты», художник ответил ему: «Эти люди были бедные, и золото тут неуместно»[426].

В подобной ситуации оказался и Виктор Васнецов. Он и другие художники-«соборяне», чтобы не отвлекаться от работы, ввели строгий режим посещения собора для всех лиц, в том числе высокопоставленных. Однако к пожеланию художников не прислушался одесский генерал-губернатор фон Роот. Виктор Михайлович, проявив смелость и находчивость, спустившись с лесов, попросил непрошенного гостя предъявить пропуск. Возмущению сановника не было пределов: «Какой еще пропуск? Я буду жаловаться на вас в Петербург! Пошлю телеграмму министру внутренних дел! Меня все знают при дворе!» Виктора Михайловича тирада фон Роота ничуть не смутила, он настоял на своем, а коллеги-живописцы после неудавшегося визита генерал-губернатора, смеясь, поздравляли его с блестящей победой.

В начале 1890-х годов Виктор Михайлович должен был регулярно покидать столицу для завершения работ по росписи киевского Владимирского собора. Одна из таких поездок состоялась для завершения живописи на хорах храма в январе 1893 года, вероятно, сразу же после Рождества Христова, которое Васнецов свято чтил. Прибыв в Киев, он писал Александре Владимировне:

«Милая, дорогая моя Сашечка,

вот я и в Киеве. Остановился на сутки в Метрополе и на другой день – вторник – перебрался к Караваевым, <…> Ехал я благополучно – спутник был Мих[аил] Мих[айлович] Иванов[427], нельзя сказать, чтобы очень веселый! В соборе был и осматривал работу. Костенко работал исправно, но мне работы очень много. Теперь займусь подготовкой лесов. Прахов тоже тебе кланяется. Сегодня обед у них, кажется, по случаю Иванова Михаила. Котарбинский тут. У Платоновых был»[428].

Однако работа в соборе поглощала почти все время и силы художника. Редко удавалось ему найти для отдыха не только дни, но хотя бы часы. Весной 1893 года он направил очередное письмо супруге с просьбой, касающейся работы в Киеве:

«Киев, 1 мая 1893 г.

<…> По собору все идет своим чередом – работаю, только погода на днях мешала работать – темно было[429]. К тебе следующая моя просьба: в передней стоит нераскупоренный ящик с медными досками для Царских врат[430], так ты передай его посыльному от Постникова[431] для загрунтовки. Он хотел послать за ними и взял от меня адрес. Ему заказаны уже доски и для иконостаса – наконец-то!»[432]

Предельно напряженный рабочий график не исключал его от заботы о близких, в том числе об Аполлинарии, творчеством и участием в выставках которого он по-прежнему интересовался, сопереживал, давал советы, сохранившиеся в их переписке.

«Ап. M. Васнецову.

Киев, 21 февраля 1893 г.

<…> Немножко не радует отношение к тебе передвижников, а, впрочем, дуй их горой!

На всякое чихание не наздравствуешься.

Гораздо важнее холодное отношение к картинам Павла Мих[айловича][433] – это действительно стоит задумчивости. Должно быть, его сильно забрали в руки коренники передвижные. Одно, впрочем, важное обстоятельство нужно себе отметить; не следует готовить к выставке и ставить много картин, более двух больших ни в каком случае не следует ставить – внимание не разбрасывается»[434].

В 1894 году Виктор Васнецов создал во Владимирском соборе 15 композиций и 30 отдельно стоящих фигур святых, не считая многочисленных, сложных по гармоничной структуре орнаментов. Виктор Михайлович порой сам не понимал, как справился со столь грандиозным замыслом и говорил: «Меня сохранил Господь». Пребывая в Киеве, он живо интересовался всеми деталями жизни семьи, был в курсе всех домашних дел и продолжал тяготиться бытовой неустроенностью супруги и детей на съемной московской квартире, что подтверждает одно из писем Александре Владимировне:

«Киев, 7 мая 1893 г.

<…> Просто работа из рук валится, когда подумаешь, что дома делается. <…> Как только сможете, так и поезжайте в Абрамцево, только предварительно напиши Алексеичу, чтобы дом вычистили и протопили несколько раз. Хлопот-то сколько! Ну, Бог поможет! <…> Николаю Владимировичу[435] поклон! Поместить его можно и в зале, поставить большой диван из моей комнаты. Он, конечно, не должен тебе мешать переезжать в Абрамцево. Можно переехать и до Мамонтовых – что делать»[436].

Все той же неуспокоенностью художника в отношении продвижения храмовых живописных работ и жизни его семьи наполнены и другие его письма. В одном из них он подробно рассказывал о выполненных росписях, исполнял тогда одну из сложнейших по иконографии композиций, известных со времен Древней Руси, «Страшный суд»:

«Киев, 16 мая 1893 г.

<…> Я работаю усердно – “Страшный Суд”, можно сказать, уже за половину перевалил. Праздникам не особенно радуюсь, хотя и устал. Впрочем, делаю сегодня последний эскиз для столбов. Костенко[437] на столбе уже “Юродивого” написал и начал “Андрея Боголюбского”. Словом, идет в работе все покуда как следует. <…> Собираемся сейчас к Праховым – там, вероятно, то же, что и всегда. Были на днях у нас Платоновы, вечером будем чай пить. Авд. Серг., видя, что я очень беспокоюсь о тебе, тайком спросила меня – не ожидается ли, дескать, прибавления в семье? – вот какая смешная старуха она! Она очень тебе кланяется. У Менков еще не был»[438].

То же беспокойство, переходящее порой в сильную тревогу, звучало и в других его письмах к родным. Так он обращался к жене в послании, датированном 8 мая:

«Киев, 8 мая 1894 г.

Дорогая моя мама,

получил твое и второе письмо, а сегодня утром, в воскресенье, кажется, что уже давно но получал. Очень меня беспокоит здоровье детей. <…> Я недавно телеграфировал Аполлинарию – выдать Приемышеву для Мальцова[439] за стекла 231 р. Как твое-то здоровье – много, должно быть, муки и беспокойства. Нет ли известий от Марьи Ивановны? Как Мамонтовы? – им, когда увидишь – поклон.

В соборе работаю усердно с 8 до 12 и с 3 до 6, одну картину – “Еву и Змия” – кончил почти.

Был у Платоновых – кланяются тебе очень. У Менков еще не был; на днях был день рождения их девочки, но я так устал, что вечером не хотелось двинуться. Побываю у них поскорее. <…> Номерная жизнь у меня в полном ходу – но вечерам устаю, идти никуда не хочется, тяжко и скучно. Вчера, в субботу, образа[440] я уже получил, за скорую доставку благодарю Российское Общество»[441].

Те ми же заботами наполнено письмо, которое он адресует семье, а в первую очередь супруге всего через два дня:

«A. В. Васнецовой.

Киев, 10 мая 1894 г.

Милая и дорогая моя мама,

спасибо тебе, что ты не ленишься писать. Радуюсь и поздравляю Марью Ивановну[442] с приездом. <…>

Образа получены и вставлены в иконостас, они не проиграли, хотя работы в них много. На хорах скоро кончу и приступлю потом, может быть, к образам и, может, и к столбам. На столбах тоже еще много работы. На днях будет Комитет и я, кажется, рискну денег попросить. Новый председатель Федоров[443] на первое впечатление – ничего себе. Теперь здесь Постников вешает громадные люстры, так что на столбах много в образах будет закрыто. Мих[аил] Вас[ильевич Нестеров] иконостасы кончил и очень хорошо – боюсь, что скоро уедет в Уфу, – тогда мне одному будет скучновато. Он кланяется тебе, Марье Ивановне и деткам. А как у них, моих миленьких, дела идут? <…> Насчет дома все беспокоюсь – боюсь, что запоздают, особенно печки[444]. С Марьей Ив[ановной] съездите посмотреть и напиши, как ей понравится. <…> Я работаю и работаю»[445].

В этот период Виктор Михайлович уже завершал последние монументальные живописные композиции в соборе, полностью закончив работу над эскизами и картонами, которые, по сути, представляют собой самостоятельные художественные произведения. И потому закономерно, что Павел Михайлович Третьяков в 1894 году решил приобрести основную часть картонов к росписям Владимирского собора, что свидетельствовало и о высоком художественном качестве произведений, и очень помогло Васнецову материально при строительстве дома. К ходу работ здесь он вновь и вновь обращался в письмах к супруге:

«Киев, 26 мая 1894 г.

<…> Жаль, что ты не пишешь, какое впечатление произвел Дом наш на Марью Ивановну – понравился ли? Пожалуйста, напиши об этом. Все-таки меня радует, что уже многое без меня в доме сделано, конечно, вероятно, дело затянется долее, чем я предполагал, и хозяевам придется уплатить по 1 авг[уста]. Я тоже боюсь, что печи задержат – хотел писать об изразцах Елиз[авете] Григ[орьевне], но еще не собрался. Завидую, что, Бог даст, скоро будете в Абрамцеве. <…> Вообще о делах дома не беспокойся, а Приемышева[446] отсылай ко мне, т. е. пусть мне пишет, а ты без моего разрешения не можешь ничего платить. Впрочем, покуда 300 рублей ему достаточно. Я хоть усердно работаю, но много препятствий отнимают настоящую энергию – усталость, частые комитеты и посетители, которые не оставляют собор своим любезным вниманием. Освобожусь ли к 15 июня – не знаю. Впрочем, вторую поездку в Киев делать не хочется, лучше все кончить теперь. Хотя Царские врата придется писать в Москве. Я еще взял на себя работу – плащаницы, шелками шить будет Леля[447].<…> Сделал я это только ради Лели. Она по-прежнему и мила – и так же – жертва»[448].

Кроме того, высокую оценку подготовительным произведениям Виктора Васнецова к киевским росписям дал «пламенный» критик Владимир Стасов, писал об этом Павлу Третьякову 11 августа 1895 года: «…я пришел к убеждению, что Ваше собрание эскизов Васнецова – во многих случаях, даже в большинстве, важнее и лучше оригинальных его живописей в Киеве. Конечно, Ваша “вертушка” не в состоянии дать понятие о пышном, богатом золотом и веселом общем впечатлении Владимирской церкви. Но зато каждая отдельная фигура, каждый отдельный орнамент, каждая полоса орнамента – лучше, характернее, талантливее, чем то, что потом было выполнено на стенах храма»[449].

В сложнейшей, изнурительной работе над росписями для художника была важна поддержка и коллег, и друзей, и близких. К нему в Киев приезжал брат Аполлинарий, который не скрывал своего восхищения перед стенописью храма, перед титаническими усилиями всех художников-«соборян», среди которых, помимо Виктора Васнецова, без отдыха трудились Василий Котарбинский, Михаил Нестеров, братья Сведомские, Михаил Врубель (среди его эскизов для росписи комиссией были утверждены лишь орнаменты). После визита в Киев Аполлинарий Васнецов возвращался со светлым чувством и с поистине бесценными для него подарками – двумя небольшими, но тонко проработанными холстами: «Господь Вседержитель» Виктора Васнецова и «Благовещение» Михаила Нестерова, которые Аполлинарий Михайлович, дорожа такими дарами, разместил на видном месте в столовой своей квартиры.

Виктор Васнецов, бывая в гостях у брата, особенно подолгу задерживался в его мастерской – смотрел, критически оценивал его новые произведения: пейзажи их родного Русского Севера – вятских земель, а также Урала, Крыма, усадьбы Демьяново. Виктор Михайлович со свойственной ему прозорливостью понимал, что Аполлинарию дан талант пейзажиста эпических полотен, изображающих монументальную природу России, – именно они прославили художника еще до его увлечения образами древней Москвы. Полотна Аполлинария Васнецова уже приобретал Павел Третьяков для своей галереи, они выставлялись на российских и европейских выставках, получая награды и высокие отзывы. Пейзажи северных земель в то время были очень популярны, так как природа этого края считалась исконно русской, что соответствовало духовным и эстетическим приоритетам неорусского стиля, ярко заявившего о себе на рубеже XIХ – XX веков. Первые работы Васнецова на тему средневековой Москвы – это иллюстрации к поэме Лермонтова «Песня про купца Калашникова» – были созданы в 1891 году. 35-летний художник получил заказ изобразить Москву XVI века и сразу решил, что рисунки не могут быть фантазийно-мифическими, а должны максимально реалистично передать образы древней столицы. Для этого он начал изучать материалы в библиотеках, музеях, частных коллекциях и в конце концов настолько увлекся историей, что смог проводить научные исследования профессионально, разносторонне, как заинтересованный историк и археолог.

Также он исполнил ряд театральных декораций к операм на тему русской истории – предельно серьезно относясь к поставленной задаче, подобно старшему брату, что проявилось в напряженной художественной работе. К своим картинам Аполлинарий Васнецов прилагал «объяснительные чертежи», по которым исполнял подготовительные рисунки, дополняя его видом сверху, условными обозначениями и подписями, указывая, где и какие именно здания находились.

Виктор Васнецов среди живописных произведений младшего брата очень ценил сочиненные, но исключительно достоверные в своих трактовках архитектурные композиции старой Москвы. Одни из наиболее известных и при жизни автора, и ныне картин Аполлинария Васнецова этого цикла – «Основание Москвы», «Москва. XVII век», «Лубяной торг на Трубе», «Воскресенский мост в XVII веке», «Площадь Ивана Великого в Кремле», а также «Гонцы. Раниим утром в Кремле. Начало XVII века». Последнее из указанных полотен наиболее живо, убедительно передает образ подлинности русской старины. Все в нем достоверно – и таящий свет зари, и темные конные силуэты спешащих гонцов, и архитектура – массивные, словно молчащие терема, палаты с каменным нижним и деревянным верхним этажом, с крутыми лестницами гульбищ, и даже с декоративной скульптурой фантастического льва, настоящего «царя зверей», – именно таким он должен быть в представлении москвичей XVII века, никогда и не видевших его в реальности. Очевидно, что создать такой образ мог только художник, всецело увлеченный искусством, только человек, полностью преданный своему делу. Бесспорно, что эти качества, свойственные ему, во многом были заимствованы от Виктора Васнецова да и от других членов их большой вятской семьи. То же отмечал в одном из высказываний Александр Бенуа, говоря, что невозможно не поверить в его искренность в искусстве. В восприятии известного критика, Аполлинарий Михайлович на всю жизнь остался вятичем, выходцем из родной земли, которую он чтил, как и старший брат, куда также часто возвращался, хотя бы в своих картинах и воспоминаниях, если в действительности не было возможности приехать в вятский край. Бенуа писал: «Мне нравились его довольно наивные, и все же убедительные затеи “возрождения” прошлого обожаемой им Москвы и его попытки представить грандиозность и ширь сибирской природы….»[450]

В 1890-е годы оба брата продолжали активно работать на самых разных поприщах. Виктор Васнецов в первую очередь писал все новые картины, регулярно участвовал в выставках, как и подобает истинному художнику. В 1892 году он был удостоен диплома своей Alma Mater, стал действительным членом Императорской Академии художеств:

«Санкт-Петербургская Императорская Академия художеств за известность на художественном поприще признает и почитает живописца Виктора Михайловича Васнецова своим профессором с правами и преимуществами в установлениях Академии предписанными. Дан в С.-Петербурге за подписанием Президента и с приложением печати 1892 г. декабря 4-го дня»[451].

Как только выдалось свободное время, в сентябре 1893 года Виктор Михайлович поспешил вернуться в Москву, к семье, к воплощению своей мечты – строительству собственного дома. В его проекте полностью учитывались пожелания хозяина – жилые комнаты располагались на первом этаже, а на втором – мастерская, во избежание «рефлексов почвы и ближайших отражений»[452]. Очевидно, что такое пожелание мог оставить только художник-колорист, и также ясно, насколько для него были важны условия творчества, насколько значимую роль он придавал цвету в своем искусстве. Как только строительство дома было завершено, с 1894 года и до последних дней жизни, Виктор Васнецов работал в мастерской почти ежедневно, в течение многих часов. Известно, что картины он писал только при дневном освещении, считая, что желтые оттенки электрического света искажают колористические сочетания его полотен. Свет в мастерскую поступал в основном через большое окно с северной стороны. Высота мастерской по решению хозяина должна была составить не менее восьми аршин,[453] что и было реализовано, несмотря на ряд сложностей. Из воспоминаний Алексея Васнецова можно ясно судить о том, как его отцу не хватало такой просторной светлой мастерской в период жизни в Киеве.

«Все квартиры наши были в верхнем этаже: отец не любил, когда над ним кто-то жил. Квартиры наши всегда были с одной большой комнатой, где папа мог работать, но все же она была мала, и большинство подготовительных эскизов написаны в самом “Соборе”. В каждой квартире обязательно натягивались “Богатыри”, но папа редко над ними работал. “Богатыри” – это для нас была тоже не картина, а что-то необходимое в жизни – постоянная обстановка жизни, как стены, потолки, обед, чай, “Собор”, папа, мама и т. п. Между картиной и стеной, “За Богатырями”, как мы называли эту щель, была узкая щель, глубокая, куда жутко было зайти даже с картонными мечами в руках, особенно, когда старшая сестра залезет туда и кричит страшным голосом. Младший брат издали смотрел на картину без страха, но подойти близко к черному коню боялся ужасно. Мы, старшие, уговорим, бывало, его закрыть глаза, подводим близко к картине и велим открыть. Он открывает и, о ужас! Над ним наклонился страшный черный конь с красным глазом. Он ревет и бежит со всех ног прочь. А как интересно было, когда отец работал: на левой руке палитра, в правой кисть. Он берет краску с палитры кистью, смешивает с другой и потом трогает картину то в одном, то в другом месте. Положив краску, он отходит от картины спиной. Мы, конечно, вертимся тут же, изучая метод работы, и вообще все захватывающе интересно. Отец не замечает нас, часто наступает на нас, сердится. Но все это ничего. Отец так мягок и добр, что не выгоняет нас, а мы, хотя под угрозой быть раздавленными, готовы смотреть еще и еще.

Первая картина, которую я увидел в жизни, была “Иван-царевич на Сером Волке”. Она приехала с нами из Москвы и заканчивалась в первой квартире, в доме Гурковского[454]. Это была тоже жуткая и замечательно интересная картина. Прямо на вас бежит огромный волк, на дереве сидит тетерев, в болоте квакают лягушки. Для всех этих персонажей в комнате тоже скопилось много интересного. На полу лежала волчья шкура с головой и оскаленными зубами. Днем она не была страшна, даже можно было на нее сесть, но к вечеру уже оскаленный рот волка вызывал опасенья, особенно, когда старший брат (безумно храбрый) подлезал под шкуру, и она ползла к дивану, на котором мы сидели вместе с мамой, и бросалась на нас, стараясь схватить за ноги. Мы поджимали ноги и визжали отчаянно. На шкапу стояли чучела тетерева-косача, взятые из университетского музея, и еще (один или два дня) огромная живая (!) лягушка в банке (тоже взятая из университета). Но потом “Серый Волк” куда-то исчез, его заменили вечные “Богатыри” и эскизы религиозного содержания…»[455]

Ту же «сказочность» звучания – соединение фантазии с традициями старины – Виктор Михайлович привносил в свой дом. Его пожелания, которые неизбежно возниками в отношении архитектурного проекта, а позже процесса строительства, нередко приводили и к немалым сложностям. Так, при требуемых характеристиках мастерской высота всей постройки (14 аршин) превышала на два аршина требования Строительного устава к деревянным жилым зданиям. Поэтому Виктор Михайлович был вынужден за разрешением обратиться к генерал-губернатору Москвы. Им в то время являлся столь часто покровительствующий искусствам, как, например, поддерживающий Московское училище живописи, ваяния и зодчества, великий князь Сергей Александрович.

«Московскому генерал-губернатору.[456]

Москва, 21 ноября 1893 г.

Ваше Императорское Высочество.

Надеясь на милостивое Ваше сочувствие к нуждам Искусства, осмелюсь утруждать Ваше внимание.

Для каждого художника удобная мастерская есть одна из существенных потребностей, поэтому и моим заветным желанием было, окончательно обосновавшись в Москве, устроить для себя удобную художественную мастерскую достаточной величины и с удобствами света. Получив наконец возможность после долголетних художественных трудов приступить в текущем году к осуществлению моего заветного и законного желания, я встретил препятствия со стороны строительного Управления. При недостаточности средств я не мог, к сожалению, строить каменное здание. К деревянным же зданиям, предназначенным для обыкновенных жилых помещений, Устав предъявляет требования, не соответствующие условиям удобной художественной мастерской… Дабы уединить мастерскую от влияния цветовых рефлексов почвы и ближайших отражений и имея в виду назначение помещения служить исключительно художественным целям, я считал необходимым строить такую во 2-м этаже над жилым помещением для меня и моей семьи. Все здание с фундаментом и мастерской (8 ар[шин] выс[оты]) составит 14 аршин высоты от земли до карниза, что превышает на 2 аршина установленную Строительным уставом высоту для деревянных жилых помещений обыкновенного назначения – в 12 аршин от земли до карниза. Кроме того, если площадь жилого помещения во 2-м этаже превышает 10 квадратных сажень, то Строительный устав требует, сообразно занимаемой площади, больше одной несгораемой лестницы – каменной или металлической – в отдельных стенах каждая с непосредственным выходом наружу. Моя строящаяся мастерская займет 20 кв[адратных] сажень и, следовательно, должна по статье из Устава неизбежно иметь 2 наружные несгораемые лестницы, хотя означенная величина едва достаточна для моих художественных работ, размеры которых обусловливаются моим жанром. Кроме каменной указанной лестницы верхний этаж, занимаемый только мастерской, предположено мною соединить с нижним этажом еще внутренней лестницей (деревянной … сгораемой). Из нижнего этажа имеются три выхода наружу. Строительное отделение Городской Управы согласно буквальному смыслу 9947 и 48 «Обязательных постановлений жителей г. Москвы» внутреннюю лестницу не признает законно ограждающей верхний этаж, занимаемый только мастерской, от опасности пожара и требует устроить еще 2-ую наружную несгораемую лестницу в отдельном срубе.

По необходимости я обязан подчиниться требованиям Строительного устава г. Москвы о жилых деревянных помещениях, буквально применительно к данному случаю, и должен примириться не только с тем, что не буду иметь мастерской достаточной высоты, но также принужден буду лишиться и удобств освещения, так как срубом, в котором помещается требуемая 2-я несгораемая лестница – по неизбежным условиям плана – будет прикрыта значительная часть необходимого света. Закон о земельных помещениях, требующий известного количества лестниц и предельной высоты деревянного здания, очевидно, имеет в виду помещения, предназначаемые для жильцов и квартирантов, и предъявляет свои совершенно справедливые требования в ограждении их от опасности во время пожара. Для фабрик, заводов и зданий, устраиваемых для каких-либо специальных целей, в Уставе сделаны некоторые облегчения, сообразные с условиями производства. Для художественных же мастерских в Уставе нет никаких указаний, так как при установлении закона, очевидно, и не могли быть предвидены все особенности и необходимые требования и условия, тесно связанные с производством художественных работ. Мастерская, надстраиваемая над моей квартирой, никогда и ни в каком случае не предназначается для каких-либо жильцов и квартирантов и занята будет исключительно для моей личной художественной работы, и буквальное приложение к ней постановлений Думы о жилых помещениях, требующих с одной стороны – уменьшения высоты, а с другой – 2-ой несгораемой наружной лестницы, заслоняющей столь необходимый для живописи свет и не имеющей в данном случае того практического значения, которое, очевидно, имеют в виду законы, – заставляет меня считать себя лишенным возможности осуществлять наконец мое давнишнее стремление устроить удобную художественную мастерскую в городе Москве, историческая атмосфера которой для меня необходима, как для художника русского. Зная, с каким сочувствием и теплым участием Ваше Императорское Высочество относятся к нашему Родному Искусству, я принял на себя смелость утруждать Вас обратить милостивое внимание на данный случай и Вашим высоким покровительством способствовать устройству столь необходимой для меня, как художника, мастерской. <…>

Профессор живописи Виктор Васнецов»[457].

Необходимое разрешение генерал-губернатора Москвы было получено почти сразу же – 24 ноября 1893 года. Виктор Михайлович сохранил благодарную память о великом князе. 13 лет спустя Сергей Александрович трагически погиб в результате покушения на него террористами, Виктор Васнецов разработал проект его памятника, установленного в Московском кремле, но не сохранившегося до наших дней.[458]

Проект памятника великому князю Сергею Александровичу. В. М. Васнецов. 1906 г.

Ныне с историей возведения дома Виктора Васнецова позволяют познакомиться архивные материалы[459]. Дом художника, образец неорусского стиля, несомненно, является самобытным архитектурным произведением. Одну из самых ярких, запоминающихся характеристик этого вдохновенного архитектурно-декоративного образа художника-«сказочника» оставил Федор Шаляпин:

«Замечателен был у Виктора Васнецова дом, самим им выстроенный на одной из Мещанских улиц Москвы. Нечто среднее между современной крестьянской избой и древним княжеским теремом. Не из камней сложен – дом был срублен из дерева. Внутри не было ни мягких кресел, ни кушеток, ни бержеров[460]. Вдоль стен сурово стояли дубовые, простые скамьи, в середине стоял дубовый, крепко слаженный простой стол без скатерти, а кое-где расставлены были коренастые табуретки. Освещалась квартира скудно, так как окна были небольшие, но зато наверху, в мастерской, к которой вела узенькая деревянная лестница, было много солнца и света. Приятно было мне в такой обстановке, исключающей всякую словесную фальшь, услышать от Васнецова, горячие похвалы созданному мною образу Ивана Грозного. Я ему ответил, что не могу принять хвалу целиком, так как в некоторой степени образ этот заимствован мною от него самого. Действительно, в доме одного знакомого я видел сильно меня взволновавший портрет – эскиз царя Ивана с черными глазами, строго глядящими в сторону, – работы Васнецова. И несказанно я был польщен тем, что мой театральный Грозный вдохновил Виктора Васнецова на нового Грозного[461], которого он написал сходящим с лестницы в рукавичках и с посохом. Комплимент такого авторитетного ценителя, как Васнецов, был мне очень дорог»[462].

Избранное Виктором Михайловичем стилистическое решение было закономерно для художника, «безумно влюбленного в русское прошлое», как говорил о нем Александр Бенуа. Под руководством Виктора Васнецова и московского архитектора Михаила Приемышева строительство вели крестьяне Владимирской губернии. Проект представляет собой синтез нескольких национальных традиций, где отчасти отражены более ранние архитектурные решения Васнецова, а также композиции, орнаменты, колористические решения его декораций к сказке Островского «Снегурочка».

Прообразом дома художника послужил древний клетский тип архитектурных построек, широко распространенный на Русском Севере, в том числе в родном для братьев Васнецовых Вятском крае. Дом отличается трехчастной композицией, не нарушающей целостности общего восприятия постройки. Как в старину, он сложен из массивных сосновых бревен, но, что необычно, покрытых штукатуркой, за исключением сруба с бочкообразным завершением. Выбор для строительства сосны обоснован – ее смолистая древесина долго сохраняется, менее подвержена разрушительному воздействию влаги.

Одноэтажный объем, где расположены жилые помещения, напоминает крестьянскую избу Средней Руси, с окнами, обрамленными наличниками, с нарядно оформленным входом. Крыльцо декорировано рельефами, изразцами, колонками-«дыньками». Резьбу традиционных причелин и «полотенец» заменил изразцовый фриз, протянувшийся под карнизом. Сверкающие изразцы, яркая окраска дверей и полуколонок дополняют сходство дома с вятскими постройками.

Его наибольшую часть составляет двухэтажное прямоугольное в плане строение, а о северных традициях особенно ясно напоминает третий объем – стройный сруб, рубленный в обло, с бочкообразным покрытием, внутри которого проходит лестница в мастерскую. Его конструкция близка кубоватым храмам Северного края. На уровне второго этажа здесь расположены небольшие оконца с полуциркульным завершением, кровля украшена ярким красно-зеленым узором «в шашку», что свойственно ряду московских построек рубежа XVII–XVIII веков[463]. В традициях зодчества Севера, по пожеланию хозяина дома, решено подкровельное пространство – матицы забраны прямью. Потолок, как в древних северных храмах, сделан с подъемом, так, что прямь, производя распор, значительно уменьшает прогиб матиц. Подсобные помещения, расположенные рядом с домом: кухня, сараи – по проекту художника были превращены в живописные избы.

Виктор Васнецов не копировал произведения древних зодчих, так как подобное сочетание форм необычно для стародавней архитектуры. Но образ Древней Руси XVI – ХVII веков, преломленный им и через северное зодчество, все же был передан. Дом Васнецова высотой 14 аршин стал одной из архитектурных доминант Сухаревского района, возвышался среди купеческих и мещанских построек, отличался среди них самобытностью облика и вместе с тем не противоречил духу их архитектуры – образам традиционного деревянного зодчества.

Вслед за Виктором Михайловичем, вновь по примеру старшего брата, в Москве решил окончательно обосноваться Аполлинарий Васнецов. Он немало путешествовал, но в златоглавую столицу возвращался неизменно, и именно с Москвой были связаны его чаяния, творчество, вся жизнь. С 1903 года и до конца своих дней, до 1933 года, он жил в квартире в центре Москвы, где и в настоящее время, в Музее-квартире Ап. М. Васнецова[464], остается убранство, подлинные предметы мебели, во множестве здесь представлены и произведения Аполлинария Михайловича, в основном довольно камерные пейзажи, привезенные им из путешествий по городам и весям страны, написанные с натуры[465].

Возвращаясь к процессу строительства дома художника, нельзя не отметить, как непросто оно продвигалось – не хватало и финансов, и времени в Москве, поскольку в первой половине 1890-х годов Виктор Васнецов работал над киевскими росписями. Стенопись на завершающем этапе продвигалась быстро, успешно, а автор монументальных композиций получал все более широкое признание.

Однако нарастала и усталость Виктора Михайловича, и груз ответственности за многообразную и насыщенную деятельность тяготил его, как и довольно сжатые, четко обозначенные сроки окончания киевских работ. Художник вынужден был если и не уезжать в Киев, то работать над образами для киевского собора в Москве. В одном из писем Андриану Викторовичу Прахову Васнецов сообщал о ходе работ, делился и своими сомнениями:

«Москва, 25 марта 1894 г.

<…> За твое сердечное участие к моей художественной деятельности я всегда душой благодарю тебя – твое дружеское участие дорого мне не по личной только дружбе, но как участие глубокого и редкого знатока нашего великого искусства.

<…> Не можешь себе представить, как я истомился телом и душой – и душой, кажется, более! И знаешь сам, как успешно идет при таких условиях работа, что при обыкновенных условиях делается в день – на то нужна неделя, но, слава Богу, приступаю уже к последнему образу – “Св. Владимира”[466]. Эскизов я Вам не посылал (“Невского” и “Магдалины”)[467], но посылкой на утверждение в Комитет я бы еще более затянул дело – рискую представить на утверждение уже самые образа. Думаю, что против православия не погрешу.

Как ты, милый, поживаешь? Как твои дела? Думаю, что и ты страшно истомился, да и нельзя не измучиться, не истомиться! <…>

Тебя смущает мое академическое назначение[468], я и сам начинаю сильно задумываться. Как я совмещу горячую творческую деятельность с холодным педагогическим делом?»[469]

После нелегких раздумий, художник все же решил отказаться от педагогической работы, о чем узнаем из официального ответа на его прошение от 23 августа 1894 года.

«Вследствие поданного Вами 23 августа сего года прошения, имею честь уведомить, что его императорское Высочество, Августейший Президент Академии художеств, изволил изъявить согласие на освобождение Вас от обязанностей профессора-руководителя мастерской в высшем художественном училище при Академии согласно Вашей просьбе»[470].

Из-за постоянной занятости художник не успевал порой присутствовать на многих общественных мероприятиях. Так, он не мог посетить первое заседание съезда русских художников, которое открылось в Москве, в Историческом музее 23 апреля 1894 года, поскольку срочно должен был выехать в очередной раз в Киев для завершения работ во Владимирском соборе. Съезд русских художников был организован Обществом любителей художеств[471], а главной темой заседаний стала передача галерее Павла Третьякова собрания картин иностранных художников Сергея Михайловича Третьякова, бывшего председателем Общества любителей художеств в Москве, по его завещанию[472]. Павел Михайлович пристроил для собрания брата к зданию в Лаврушинском переулке два зала, в 1892 году передал галерею в дар Москве[473]. На съезде 1894 года он не присутствовал, поскольку хотел избежать чествования и уехал из Москвы.

Как человек искренне преданный искусству, Виктор Васнецов не переставал заботиться о «судьбах» выдающихся полотен отечественной живописи. В письме Григорию Рачинскому[474] он обращался к одному из важных для него вопросов – экспонированию знаменитого полотна Александра Иванова «Явление Христа народу»:

«Москва, 25 апреля [1894 г.][475]

Глубокоуважаемый Григорий Алексеевич.

Не имея возможности посещать заседания Съезда Русских Художников и любителей обращаюсь к Вашему содействию.

На 1-м съезде Русских Художников и любителей было бы своевременно и целесообразно поднять вопрос, близкий сердцу не только художника и русского, но и всякого просвещенного человека – вопрос этот касается исполнения заветного желания нашего великого и Гениального Иванова, Иванов в своих записках, изданных после его смерти, выражал желание, чтобы его картина “Явление Христа народу” была поставлена, в помещении с верхним светом[476].

В живописи XIX века по глубине замысла и выполнения равного произведения нет, Москва счастлива, что, обладая драгоценным собранием картин П. М. Третьякова, обладает вместе с тем великим произведением великого Русского гения живописи. Я убежден – если бы мы, потомки Иванова, исполняя его заветное, справедливое и скромное желание, поставили картину в условия, указанные бессмертным автором, – я убежден, что мы имели бы счастье увидеть совершенно новое и неожиданное для нас произведение. Условия, указанные автором, показали бы нам картину с самой выгодной стороны для общности и цельности впечатления.

При посещении музея Румянцева, вероятно, многим приходила эта мысль, и даже очень может быть, что я упреждаю чье-либо замечание об этом предмете, но я считаю за лучшее напомнить о нем лишний раз, чем вовсе о нем умолчать. Желание нашего великого художника так искренно свято, что невозможно сомневаться в истинном сочувствии почтенных членов съезда. Вопрос только в том: как практически осуществить предлагаемую задачу? Предрешить что-либо я не беру на себя смелости, но смею думать, что съезд мог бы обсудить дело, наметить удобнейший путь к осуществлению задачи – при участии ли частных лиц или общественного, или правительственного учреждения. В сочувствии и споспешествовании дирекции Музея трудно сомневаться, а если найдутся средства и возможность, то Музей не откажется помочь делу.

Письмо это прошу Вас, уваж[аемый] Гр[игорий] А[лексеевич], предъявить съезду согласно постановления Комитета. Если бы с чьей-либо стороны заявление об этом предмете уже состоялось, присоединяю мой голос к голосу истинных почитателей памяти нашего великого Иванова.

Примите уверение в совершеннейшем почтении к Вам, милостивый Государь.

25 апреля. Профессор Виктор Васнецов»[477].

Вопрос, поднятый в письме, несомненно, был актуален для своего времени, о чем свидетельствует история экспонирования выдающегося полотна Александра Андреевича Иванова. Виктор Васнецов всеми силами стремился в срок окончить работы во Владимирском соборе. Прерывая совсем ненадолго свой труд, длившийся уже десятилетие, он вновь возвращался к написанию образов, к доработке последних эскизов, орнаментов, к корректировке лесов. Даже его письма близким отражают его поглощенность живописью, как одно из писем жене, отправленное в начале мая 1894 года:

«Киев, 4 мая 1894 г.

<…> Я сегодня, в среду, начал уже серьезно работу. До сих пор нужно было пристроить леса и очистить ходы: все завалено было разным хламом. Праховы те же и встретили по-прежнему любезно. У Платоновых и Менков еще не был – собираюсь. Принялся за работу усердно, не знаю, как Бог поможет – работы много.

Насчет эскиза “Евы”[478] уже не хлопочите – обойдусь. А вот нехорошо, что я так был рассеян, что забыл эскизы “Благовещения” и “Евангелистов” (4)[479], и они, вероятно, находятся в папке между Аркадиевым шкафом и дверями. Кроме того, не худо было бы, если бы Аполлинарий отобрал мне фотографии Царских врат, с “Благовещениями”, и вообще – нет ли между фотогр[афиями] отдельно “Благовещений” и, кроме того, фотогр[афий] образов, “Богоматери”[480] – и все это (фотогр. и эскизы) выслать бы мне по почте. Если можно это сделать, то очень был бы благодарен. Совсем все перезабыл при отъезде. Пиши мне о себе, о детишках, о съезде[481] и о всех делах. В соборе идет работа сильно, но освящать, кажется, будут в следующем году. Нестеров приехал из Крыма в тот же день, как и я, только утром»[482].

В одном из следующих посланий Виктор Михайлович обращался к супруге, гордясь успехами своих детей, хваля их:

«Киев, 22 мая 1894 г.

Милая моя мама,

мне кажется, что я давно уже не писал Вам. Радуюсь очень за Таню и Алешу, Бог даст, и Боря благополучно перейдет в следующий класс. О Боре меня извести, пожалуйста, тотчас же. За письма спасибо всем и Марье Ивановне – особенно. Меня очень утешает, что она с Вами. Удосужусь, всем напишу. Работаю усердно, устаю, конечно, но как без этого. <…> Насчет изразцов придется писать Елиз[авете] Григ[орьевне]. Жаль, что готовые не высланы раньше. Кроме того, изразцы в корзинке нужно достать, т. к. на них помечено, какие – куда. Не возьмется ли оборудовать дело об изразцах Аполлинарий? Не любит он это. Павлу Мих[айловичу] напишу о деньгах, а то не сесть бы на мель[483].

Хозяевам, конечно, заплати – боюсь я, что за весь год доплатим. Хочется домой очень, но ранее половины июня нельзя и думать. Мы праздновали в среду серебряную свадьбу Праховых. <…> Мне Леля, когда я приехал, сделала прекрасный сюрприз – вышила шелками образ “Евдокии”[484] – такая вышла прелесть! Я ей за это в именины поднес “Богородицу” – аквар[ель] с эскиза[485]»[486].

Осенью 1894 года художник вновь прибыл в Москву, где состоялось радостное долгожданное событие. Через год после начала строительных работ Виктор Васнецов с супругой Александрой Владимировной и пятерыми детьми въехал в свой «сказочный терем», строительство которого было закончено. Также в основном были завершены и хозяйственные постройки на участке близ дома. Во флигеле находились дворницкая, прачечная и каретный сарай, рядом разместили дровяник. Дом отапливали спроектированные художником, подобные теремам камины и печи, встроенные, за исключением мастерской, в межкомнатные стены. У Васнецовых предпочитали топить березовыми дровами. С северной и западной сторон дом окружал сад с вековыми дубами и раскидистыми вязами. Вечерами Виктор Михайлович любил посидеть на выходящей в сад веранде или на садовой скамье, прогуляться по тенистым аллеям, обдумывая сюжеты будущих картин или события прошедшего дня. Остается только сожалеть, что уже в начале 1900-х годов площадь сада была несколько уменьшена[487] из-за прокладки здесь Лаврского проезда[488], еще более сокращена в последующие десятилетия.

Внутреннее убранство дома, решенное также по проектам Виктора Михайловича, отличалось не меньшей самобытностью и характерностью, по сравнению с экстерьером. В «тереме» художника особенно ясна цельность его творчества, законченность художественного почерка, единство и глубина идей. В художественное решение, в каждую деталь убранства Виктор Васнецов вкладывал свое понимание национальной красоты, которую во многом выражал художественным языком народных мастеров.

При узнаваемости истоков архитектурных проектов в творчестве Виктора Васнецова, его работы отличаются новизной – особой, только ему свойственной живописностью при четком построении композиций, строгости форм. Эта черта художественного почерка Васнецова стала характерной для лучших памятников неорусского стиля. «Ключ» к пониманию цельности и насыщенности содержаний произведений Виктора Михайловича – усвоение им народного художественного языка северного, в том числе вятского края, в различных видах искусства.

Художник-«сказочник», уже живя в своем доме, продолжал менять его детали. В 1898 году стены фасадов, за исключением башнеобразного сруба – «теремка», стены детской и классной комнат, расположенных на первом этаже, а также стены мастерской на втором этаже были отштукатурены, что придало большую цельность облику дома. В то же время он решил ввести яркие детали-акценты – фронтон и карнизы были украшены полихромными поливными изразцами. Именно таким здание сохранялось в ХХ веке, таким остается и в наши дни.

Многочисленные предметы мебели, выполненные по проектам Виктора Васнецова, – высокопрофессиональные примеры претворения неорусского стиля. Ряд таких произведений находится в его Доме-музее. Часть мебели выполнил брат художника Аркадий Васнецов, работавший и по заказам Саввы Мамонтова, Марии Якунчиковой и др.

Многочисленны упоминания о проектах мебели в переписке Аркадия и Виктора Васнецовых. Так, Аркадий Михайлович писал брату из Вятки 19 декабря 1896 года: «Не дашь ли ты рисунков для инкрустации буфета… Мне, видишь ли, очень нравится инкрустировать твои рисунки буфета… Я буду ждать от тебя рисунков»[489]. В том же письме приведены и зарисовки орнаментов мебели. Сохранилось другое недатированное письмо, в котором Аркадий Михайлович писал: «Резьбу [шкафа] сам сделал – какова?»[490] Эскизы мебели Виктора Васнецова позволяют выявить особенности его художественного языка – синтез различных традиций, а степень их переработки различна, что определяет образный строй произведений: от довольно точных цитат древнерусского искусства до широкого использования геометрических орнаментов и неожиданного соединения различных манер при создании «сказочной мебели».

В новом доме Васнецова стали бывать многие знаменитости: художники Константин Коровин, Василий Поленов, Валентин Серов, Василий Суриков, писатели Всеволод Гаршин, Максим Горький, Александр Куприн, семьи Мамонтовых и Третьяковых, в гостиной звучал голос Федора Шаляпина, которого восхищала необычность дома Виктора Васнецова. Впервые придя сюда, увидев необычное убранство комнат с мебелью, отчасти сказочной, отчасти выполненной в традициях русской старины, Федор Иванович воскликнул: «Какой странный дом построил себе Васнецов!», но тем не менее многократно бывал здесь и чувствовал себя превосходно в кругу гостеприимных хозяев. Многие предметы мебели гостями художника справедливо были названы «сказочными», хотя их формы и декор вторили элементам древнерусской архитектуры, росписи, резьбы, орнаментам майолики, черни.

Виктор Михайлович очень трепетно относился к убранству «терема», стремился создать здесь особую атмосферу русской старины, отчасти сказки, отчасти наполнить дом словно репликами своих полотен, графических композиций, уже созданных или существовавших пока только в замыслах художника. Среди многочисленных отраслей декоративного творчества искусство мебели – архитектуры малых форм – наиболее строго и логично. Опираясь на древнерусские образцы, мастера создавали мебель в неорусском стиле, которая приобретала самостоятельность художественного выражения. При этом не слепо копировались формы или отдельные детали, но художники стремились перенять принципы построения, пропорции, характер и особенности размещения орнаментов. При постижении древнерусской образности возникала свободная индивидуальная манера, которая позволяла создавать образцы, соединяющие традиции старины и конца XIX века.

Одним из первых в 1890-х годах в этой области стал работать Виктор Васнецов. Геометрические решения в декоре мебели, разработанные им на основе народных орнаментов, были взяты за образец абрамцевскими мастерами. Отчасти в решении мебели сказалось воздействие искусства Севера, поскольку среди примеров народного искусства, собранных в Абрамцеве, было немало произведений окраинных земель.

Среди художников, обратившихся к искусству мебели, первыми последователями Васнецова стали Елена Поленова, эскизы мебели которой отличались большей сухостью манеры и измельченностью деталей, Иван Билибин, Аполлинарий Васнецов, Михаил Врубель, Константин Коровин. Елена Поленова наиболее явно следовала «урокам» Виктора Васнецова в своих декоративных художественных решениях. Ее первые опыты в мебели – рисунки нескольких небольших шкафов – выполнены вместе с Елизаветой Мамонтовой. В их цветовом решении сказалось влияние искусства Виктора Васнецова, а также увражей. Например, один из стилизованных цветков взят из книги Эжена Виолле-ле-Дюка. В ранний период на формирование манеры Елены Поленовой повлияла графика Западной Европы: работы прерафаэлитов, Уолтера Крейна. Но постепенно от рисунка, усложненного множеством деталей, она перешла к лаконизму форм. В 1876–1894 годах Елена Поленова, как уже говорилось, возглавляла столярную мастерскую в Абрамцеве. Лучшие работы Елены Дмитриевны были созданы при опоре на древнерусские образцы и произведения Виктора Васнецова. Так, одно из резных «монастырских»[491] кресел, выполненное по рисунку Елены Дмитриевны Поленовой, находится в главном доме усадьбы Абрамцево. Оно является свободной копией «монастырского» кресла из московского дома Виктора Васнецова.

В решении по эскизам Ивана Билибина гарнитура, стола и двух стульев[492], использованы его иллюстрации к «Сказке о царе Салтане». Иван Билибин, как и Виктор Васнецов, может быть по праву назван художником-«сказочником», но в сфере графики более, чем в живописи. Предметы мебельного гарнитура украшены резьбой, чеканными накладками и росписью. Вновь, как в иллюстрациях художника, использованы локальные звучные цвета, стилизован пейзаж и создан образ сказочной стародавней Руси. Индивидуальный стиль Билибина, во многом выработанный им на основе народного искусства, в искусстве мебели нашел яркое выражение

Михаил Врубель впервые претворил опыт национальной традиции в усадьбе Саввы Мамонтова: под влиянием Виктора Васнецова он исполнял рисунки к предметам мебели. К его самостоятельным произведениям относится майоликовая скамья – наглядный пример синтеза старины, отраженного в самобытной манере художника. Декор спинки скамьи, изображение райских птиц Сирина и Алконоста перекликаются с образцами народного искусства: изразцами, лубком, вышивкой, росписью, где так часто встречаются те же персонажи, как и в творчестве Виктора Михайловича.

Менее известно имя абрамцевского мастера Василия Ворноскова[493], тоже находившегося под несомненным влиянием личности и искусства Виктора Васнецова, – продолжателя традиций Абрамцева в декоративно-прикладном искусстве. Он, крестьянин Московской губернии, учился в абрамцевской мастерской, а затем открыл собственную токарную мастерскую близ Сергиева Посада, занимался и созданием резной мебели, а его мастерство было продолжено тремя его сыновьями.

Многочисленные образцы мебели, выполненные по проектам Виктора Васнецова, находились при жизни художника и ныне экспонируются в его доме.

На основе произведений северной старины художник создавал индивидуальные решения: сохранял древние формы, но изменял характер резьбы, делая его более изящным и нарядным, вводил цвет. В результате возникали авторские произведения, первоисточник которых все же ясно прочитывался. Так решены небольшие подвесные шкафы и «сказочная» рама зеркала в гостиной. В столовой дома находится небольшой неприметный столик, на первый взгляд образец подлинной народной мебели. По семейной легенде Васнецовых, это один из первых предметов, расписанных им в традициях Русского Севера. Его декор составляют стилизованные небывалые птицы, вплетенные в растительный орнамент. Резная расписанная образница в гостиной стилизована как храм, а ее решение вторит проекту часовни при Спасской церкви в Абрамцеве. Подобны элементы орнамента, их цветовые сочетания, плавный, словно музыкальный, линейный ритм, формы главок[494].

Создаваемые Виктором Васнецовым предметы мебели справедливо были названы «сказочными», их формы и декор вторили элементам древнерусской архитектуры, росписи, резьбы, орнаментам майолики, вышивки, черни, скани, порой напоминали о ткачестве и кружевоплетении, берестяном и гончарном промыслах, инкрустации и плетении, ковке и чеканке. Современники восхищались диковинными шкафами, буфетами, креслами, скамьями, печами, каминами в доме художника. Сам Виктор Михайлович в одном из писем Аркадию Михайловичу косвенно упоминал об этом:

«А. М. Васнецову.

[Москва], март 1898 г.

Дорогой Аркадий,

3-го марта я тебе послал телеграмму. Дело вот в чем: известная тебе М[ария] Федор[овна] Якунчикова выпросила у Саввы Ив. заказ на твой буфет себе. Ей он нужен к 5-й неделе поста, а Савве Ив. только к Парижской выставке[495]. Поэтому следующий буфет пойдет ему»[496].

Особенно привлекал внимание детей Васнецовых и гостей их дома один из буфетов в гостиной художника, с которого был сделан ряд повторений. Буфет отличает двухсоставная композиция: будто ларец поставлен на массивный сундук. С помощью инкрустации имитированы роспись и металлические накладки. Возможно сопоставить его решение с ларцами просечного железа из Великого Устюга, расписными северными сундуками, которые еще на рубеже XIX–XX веков можно было видеть во многих крестьянских домах. Разрабатывая мотивы орнаментов, В. М. Васнецов не копировал произведения, но, понимая суть древнерусского искусства, выражал ее и в сказочных образах, а потому на буфете появились выразительные скульптурные изображения глазастых сов – частых персонажей русских народных сказок и рельеф «Белка, грызущая орехи», как напоминание о знаменитой сказке А. С. Пушкина, и потому сам буфет воспринимался уже как домик-ларец сказочной белочки на острове царевича Гвидона.

Необычна мебель гостиной. Особенно смелый синтез стилей был достигнут Васнецовым в курульном кресле[497], в котором обычно, встречая гостей, сидел он сам. По преданию, подобные кресла в Древнем Риме предназначались для древнеримских правителей – курульных магистратов. Этот один из наиболее неожиданных, особенно для впервые пришедших сюда гостей, предметов убранства гостиной, согласно замыслу художника, был исполнен мастерами Абрамцева. Каждый элемент кресла не нов в истории мебели, но необычно их соединение. Такая форма была известна еще в Древнем Риме. Художник, использовав ее как основу, ввел в проект кресла спинку, украсив ее чисто русским орнаментом: резным изображением двуглавого орла – герба России, розетками, «плетенкой» – словно плетеным орнаментом, благодаря чему кресло воспринимается как образец именно отечественной мебели.

И строги, и нарядны предметы мебели, при декоре которых использованы только геометрические орнаменты. Подобные столы, скамьи, стулья, табуреты в доме художника свидетельствуют о творческой переработке им форм и орнаментов древнерусских образцов. Частый элемент их орнаментов – резные розетки, многочисленные варианты которых исполнены Виктором Васнецовым. В них, что характерно для его творчества, нет точного копирования, но один из близких истоков – резьба вологодских, ярославских, вятских, костромских, важских прялок.

Проектируя мебель, художник как одну из основ использовал формы теремов, палат, храмов. Его образцы мебели нередко близки по решению архитектурным проектам. У входа в гостиную в его доме был размещен монументальный буфет-замок[498] с металлическими запорами, с решетчатыми окошками в обрамлении фигурных наличников, с резным карнизом и подобием приземистых ворот с массивными колоннами, будто возникший здесь по волшебству, будто «пришедший» из тех сказок о рыцарях и замках, неприступных скалах и подземных ходах, которые художник сочинял для своих детей. Этот буфет напоминает и реальную древнерусскую архитектуру, и сказочную, а также дом Виктора Васнецова, фасад Третьяковской галереи, эскиз русского павильона на Всемирной выставке в Париже.

Такое подобие образов неслучайно, поскольку работа для Всемирной выставки заняла немало времени у художника в 1898 году. Подготовкой выставки занималась комиссия, которую составили В. А. Беклемишев, П. А. Брюллов, Е. Е. Волков, А. А. Киселев, В. Е. Маковский, И. Е. Репин. Комиссаром русского отдела был назначен Вячеслав Николаевич Тенишев, генеральным комиссаром – Альфред Пикар. Виктор Васнецов согласился представить проект русского павильона Парижской выставки, для чего исполнил три эскиза[499]. Однако его проект не был полностью реализован из-за недостатка средств, хотя некоторые детали были использованы при создании выставочных павильонов России в Париже. Проекты павильона кустарных промыслов и павильона предметов богослужения реализованы по эскизам Константина Коровина, во многом работавшего в этой сфере под влиянием Виктора Васнецова. О павильоне кустарных промыслов художник Борис Павлович Матвеев писал: «Кустарный отдел… представляет из себя целый сказочный городок с деревянными теремами, раскрашенный резьбой, крылечками и переходами. Все это не в шаблонном русском стиле, а в таком, какой разрабатывают Васнецовы, Коровин и другие»[500].

Курульное кресло в гостиной Дома-музея В. М. Васнецова. Конец XIX – начало ХХ в.

Проект Русского павильона для Всемирной выставки в Париже. В. М. Васнецов. 1898 г.

Предметы мебели могут «молчаливо» напомнить и о том, как в доме Васнецовых встречали гостей, как все собирались сначала на первом этаже. В гостиной звучала музыка, пришедшие негромко разговаривали, ожидая прихода хозяина. Виктор Михайлович торопливо спускался из мастерской по винтовой лестнице, ведущей в гостиную, приглашал всех собравшихся присесть, садился и сам в курульное кресло, и начинались долгие беседы и споры об искусстве, а убранство комнаты словно служило гармоничным обрамлением всему происходящему. Как правило, гости приходили на «четверги Васнецова», ставшие широко известными, о чем упоминал хозяин дома в одном из писем Василию Поленову, с которым по-прежнему хранил близкие дружеские отношения:

«[Москва], 21 января 1898 г.

Дорогой Василий Дмитриевич,

жаль, что первое собрание нашего семейно-художественного клуба[501] не состоялось – я хотел переговорить с тобой опять о том же, т. е. о законах, касающихся наших авторских прав, если ты ничего не имеешь против того, что я тебе говорил, то не найдешь ли ты нужным дать в Собрание Академии отзыв, что ты присоединяешься к моему мнению по этому вопросу, – конечно, еще было бы лучше, если бы ты послал туда свое личное мнение в том же роде.

Так как права авторские касаются не только нас, но и наших детей после нас, то я полагаю, что легко к вопросу этому не следует относиться. Прости, что неугомонно тебя беспокою – ехать сам в Питер я, к сожалению, не могу, да и не уверен, что сумею отстоять дело, т. к. буду волноваться, а в подобных случаях я плохой оратор.

Желаю тебе всего хорошего.

Преданный тебе Виктор»[502].

Однако уже вскоре «четверги» Васнецовых стали проходить и регулярно, и успешно, а гостям особенно полюбилась обстановка, каждая деталь убранства столовой и гостиной – двух основных комнат первого этажа в доме художника. В столовой неприметно на первый взгляд кресло, витиеватые формы и ажурная резьба которого напоминают о прихотливых сплетениях орнаментов черни, об обрамлении рукописных манускриптов. Главное место занимает спроектированная самим хозяином величественная и нарядная печь с полуциркульными арками, колонками-«дыньками», «кокошником», с довольно широким карнизом и свешивающимися с него причудливыми деталями, так называемыми гирьками, с полихромными изразцами работы Михаила Врубеля, специально созданными для этой печи в подарок Виктору Михайловичу. Точного прообраза украшающей столовую печи не найти, глядя на нее можно представить и храмы XVII века, и боярские терема, но главное в ее решении – индивидуальный почерк художника, знатока искусства Древней Руси.

Вся семья собиралась за прямоугольным деревянным столом в центре комнаты, лаконичным, массивным, соответствующим крестьянским традициям. Во главе стола, по обычаю, садился хозяин дома – Виктор Михайлович, напротив хозяйка, его супруга, а по сторонам рассаживались пятеро детей, а иногда родственники и гости. Часто приезжала и любила подолгу оставаться в их доме мать Александры Владимировны – Мария Ивановна Рязанцева, чей этюдный портрет в профиль Виктор Михайлович написал в 1903 году. Частым и желанным гостем в доме был Аполлинарий Михайлович. Нередко жила племянница Людмила Аркадьевна Васнецова-Воинова.

Если за трапезой собиралось много гостей, к столу пододвигали скамью «с переметом»[503] – один из наиболее интересных предметов убранства столовой в представлении детей Васнецовых, обычно скромно стоящий вдоль бревенчатой стены. Она сделана, согласно пожеланию хозяина, московским мастером, повторяет древнерусские образцы XVI века, гармонируя с общим характером комнаты. «Перемет» напоминал народный обычай, который гласил, что если в дом приходил желанный гость, спинку «перевертыша» располагали так, чтобы было удобно присесть. Если же гостя не ждали, отворачивали спинку в обратную сторону – скамья словно прогоняла пришедшего. В конструкции «перевертыша» нет металлических гвоздей, только деревянные нагели. Орнаменты сквозной резьбы спинки подобны народной вышивке, деталям кружева, элементам росписи. Несомненно, что прообразом скамьи послужили и вятские образцы. Ее форме и характеру резьбы вторят несколько вариантов монастырских кресел – произведения абрамцевской мастерской, также довольно точно повторяющие древние образцы, но отличающиеся сложным, более утонченным характером резьбы.

Для детей художника самым сказочным предметом в убранстве столовой неизменно оставался шкаф-«самобранка», разграничивавший столовую и кухню, подобный одноименной чудесной скатерти. Дети знали, что шкаф пуст, но в начале застолья к нему подходила их мать, хозяйка дома Александра Владимировна, открывала створки и доставала из «самобранки» вкусные блюда. Секрет шкафа открывался просто. Виктор Михайлович с обратной стороны диковинного буфета спроектировал точно такие же створки и можно было угощения поставить со стороны кухни, а достать уже из столовой на радость детям и удивление гостям. Прообразом такого художественного решения стали шкафы в крестьянских, в том числе северных домах, называемые «заборками», так как они словно забирали, дробили пространство комнаты на части. Шкаф-«самобранка» лишен декора, только над ним художник решил разместить резную доску-причелину конца XIX века, привезенную из Владимирской губернии, характерную деталь убранства фасадов у крестьян. Этимология ее названия – старорусское слово «чело» – лоб. В народе говорили, что, как лоб находится в верхней части лица, так резная причелина располагалась в верхней части дома, между срубом и крышей, защищая внутреннее пространство от излишней сырости – от проникновения дождя и снега. Как правило, причелины щедро украшались резьбой или росписью, так и в доме Васнецова доска была резной – на ней распускались диковинные цветы, вились травы, обрамленные затейливыми листьями, а по углам доски красовались фантастические семарглы, или полканы, или китоврасы – по народным поверьям, добрые духи, охранители дома от злых сил и от наветов, подобно львам, русалкам-берегиням.

Предметы мебели, созданные по своим проектам или близкие к ним, художник нередко изображал в живописных картинах и театральных декорациях. При этом трактовка в них мебели различалась: либо уподоблялась деталям реальных интерьеров, либо принадлежностям сказочного царства, дополняющим его неповторимый облик. Предметы мебели могли быть и второстепенными деталями в подобных картинах, и одной из конструктивных основ построения композиции.

Образец мебели дома художника предстает в «Портрете Владимира Васнецова», младшего из сыновей Виктора Михайловича и Александры Владимировны. Ребенок в боярском наряде показан сидящим в «монастырском» кресле, которое как при жизни семьи Васнецовых, так и в наши дни, стоит в гостиной, или «парадной зале», как часто говорили в их семье. Именно здесь Васнецовы принимали гостей, а дети нередко устраивали спектакли, концерты, «живые картины». На портрете художник изобразил сына в театральном костюме стрельца в «живой картине» «Борис Годунов». Темный фон полотна соответствует сумраку гостиной: и образ мальчика, и окружение звучат правдиво, жизненно, напоминая о «четвергах» художника, о неизменно доброжелательной, творческой атмосфере их дома. Также «монастырское» кресло представлено в портрете самого Виктора Васнецова, исполненном его другом, известным художником Михаилом Нестеровым, а фоном портрета избраны древнерусские иконы, которые Виктор Михайлович многие годы коллекционировал. Нестеров, несомненно, стремился показать художника в привычной обстановке дома, но, прежде всего, детали портрета характеризуют направленность его интересов и творчества.

Отразив свое время, произведения Виктора Васнецова приобрели вневременное звучание, расширив иконографический ряд значимых для отечественной истории и культуры персонажей.

Несомненно, многогранная и неустанная работа Виктора Васнецова получал все большую заслуженную известность.

«Москва, 29 ноября 1895 г.

Правление Общества Художников Исторической Живописи в заседании 23 сентября 1895 г. на основании § 12 лист 2 своего Устава избрало Вас почетным членом Общества, о чем и имеет честь почтительнейше Вас уведомить…»[504]

Следующий этап признания художника уже не только в отечественном, но и в европейском масштабе не заставил себя долго ждать – последовал уже в самом конце 1896 года, словно подарок ему к новогодним и рождественским праздникам.

«Реймс, 27 декабря 1896 г.

Реймсская Академия[505] постановила в соответствии с параграфами XVI и XVII своих уставов пожаловать на заседании 22 ноября 1895 г. титул Члена-корреспондента господину Васнецову»[506].

Однако Виктор Михайлович не придавал особого значения подобным почестям и знакам отличия. Главным содержанием его жизни по-прежнему оставались семья и искусство. Художник все так же целеустремленно, вдохновенно работал, не боялся экспериментировать – брался за необычные заказы, новые для него виды искусства, обращался к скульптуре, о чем узнаем из его письма Илье Остроухову.

«[Москва], 18 апреля 1898 г.

Дорогой Илья Семенович,

прежде всего обращаюсь к Вам с просьбой: памятник Говорухе-Отроку[507] я окончил и сдал в редакцию «Московских ведомостей». Теперь нужно позаботиться о его исполнении[508]. Вы как-то мне рекомендовали своего монументщика, адреса которого я не знаю. Не будете ли любезны сообщить мне его точный адрес письменно или еще лучше – направить монументщика прямо в редакцию для установления условий исполнения, о чем, впрочем, тоже прошу двумя словечками известить меня. Много обяжете исполнением моей просьбы и послужите доброй памяти истинно достойного человека.

Очень жалею, что на праздниках не удалось Вас видеть – выезжаю я редко, а тут, как нарочно… Хотя и запоздал, а все-таки прошу принять мои поздравления с прошедшим праздником и Вас и Надежду Петровну[509], которой прошу засвидетельствовать мое глубочайшее почтение.

Желаю Вам всего хорошего и доброго.

Вам преданный В. Васнецов»[510].

Почти ежедневно ранним утром он все так же уходил в свою мастерскую, где многие часы проводил за работой над полотнами. Единственной серией сюжетных картин в творчестве Виктора Васнецова является «Поэма семи сказок», состоящая из семи полотен: «Спящая царевна» (1900–1926. Х., м. ДМВ), «Царевна Несмеяна» (1914–1924. Х., м. ДМВ), «Кощей Бессмертный» (1917–1926. Х., м. ДМВ), «Баба-яга» (1917. Х., м. ДМВ), «Царевна-лягушка» (1918. Х., м. ДМВ), «Ковер-самолет» (1926. Х., м. ГТГ), «Сивка-Бурка» (Начало 1920-х гг. Х., м. ГТГ). Работа над «Поэмой» продолжалась более двадцати пяти лет, причем некоторые произведения так и не удалось закончить. Отсутствуют точные данные о предпосылках замысла полотен, что позволяет обратиться к реконструкции событий, связанных с биографией художника, а также интерпретировать идеи «Поэмы».

Сюжетная живопись, к которой относится «сказочная» серия, – искусство повествовательное – такое, в котором не только представлено пространство, но и ощущение времени, что обеспечивает зрителю проживание истории, а не только пересказывание ее[511]. Таким образом, художник вступает в диалог со зрителем, формулирует неочевидные, иносказательные характеристики произведения. Именно неочевидностью характеризуется на первый взгляд иллюстративная, даже детям младшего возраста понятная живописная серия полотен Виктора Васнецова «Поэма семи сказок».

Когда речь заходит о Викторе Васнецове как основоположнике неорусского стиля и его станковой фольклорной живописи, ведущим термином, к которому обращалась и обращается критика, как правило, становится «сюжет». При этом важны различные элементы картины (пейзаж, натюрморт, портрет), а также костюм – не только важная деталь, но и немаловажный «персонаж» живописного повествования, «не атрибут изображенного персонажа, но часть его образа, которая подчиняется общей драматургии и сценографии: аналогичным образом “играет” в спектакле…»[512]

При этом живописные формы, созданные автором нового стиля в искусстве, в которых воплотились его сюжетные замыслы, критики часто считали в гораздо меньшей степени достойными внимания: «…Он менее интересен в форме, чем в содержании своих картин»[513]. Стиль Виктора Васнецова современники даже называли «индивидуально свободным»[514], однако все же признавали, что без него не было бы ни «абрамцевских, ни талашкинских кустарных мастерских, ни коровинских декораций к русским операм, ни поленовских акварелей на темы русских сказок»[515]. Сергей Маковский считал эффект, производимый полотнами Виктора Васнецова на публику, следствием окончательного освобождения зрителя от пренебрежения и недоверия к художественному наследию прошлого. Кроме того, начало новому восприятию искусства, по мнению критика, было положено тогда, когда современники научились любить его, «чаруясь сказками Сурикова, Васнецова, Рябушкина, лучше, чем любили прежде народную красоту, красоту деревни – сказочный лепет далеких столетий»[516].

Приступив к разработке эскизов «Поэмы» еще в первой половине 1880-х годов, окончательно концепцию «сказочного» цикла Виктор Васнецов оформил в 1901 году, принявшись за живописное воплощение рисунков, выполненных акварелью и гуашью. Для этого цикла выбрал шесть сюжетов русских народных сказок и один авторский сказочный текст – сказку «Спящая царевна» Василия Жуковского, имеющую европейские корни. Считается, что «Поэма» стала своеобразным реваншем Виктора Васнецова, задумавшего создание масштабного национального художественного проекта, рассчитанного не только на благодарную отечественную, но и на скептически настроенную иностранную публику. Именно в этих произведениях он стремился отчасти преодолеть былую «сказочность», выражая народную самобытность еще и через религиозные, философские мотивы, через отражение своих мировоззренческих позиций. «Поэма семи сказок» отчасти посвящена и иносказательному воплощению размышлений художника о потрясениях войн и революций начала ХХ века, а также затрагивает глубоко личные мотивы, связанные с фактами биографии самого художника.

С 1913 года живописец работал над образами многофигурной монументальных размеров картине «Царевна Несмеяна». Ее героиня, в белом летнике поверх нижнего насыщенно бордового пестрого платья, восседает на расшитой золотом подушке, с тоской поддерживая голову, увенчанную тяжелым золотым венцом. Окружающая ее толпа, состоящая из иностранных послов в европейских одеждах, многочисленной свиты, бояр в горлатных шапках и воротниках-козырях, молодцов в цветных рубахах, кафтанах и сафьяновых сапогах, нянек в душегреях и седобородых писцов. Все изображенное – представление, веселый балаган-ретроспектива, на который героиня даже не смотрит. Так, варьируют знаменитые образы Виктора Васнецова: склонившая голову у пруда Аленушка, Елена Прекрасная, которую вместе с Иваном-царевичем несет серый волк, мифические женщины-птицы Алконост, Гамаюн. Однако Несмеяна помещена автором не в сказочные декорации или реальный русский пейзаж, но в карнавальное иносказание о «безумном» ХХ веке, который Васнецов стремился осмыслить с помощью сказочного живописного повествования – развернутого представления, спектакля, мистерии. Полотно «Кощей Бессмертный» (1917–1928), хронологически последнее по времени исполнения из «Поэмы семи сказок» отличается архаизацией костюмов, которые лишаются обилия деталей, тонкости, разнообразия оттенков и являют драматичный цветовой контраст сложных оттенков красного и черного как противостояние, противоречие жизни и смерти.

Законченные полотна сказочной серии Виктор Васнецов нигде не демонстрировал, не желая иметь ничего общего с критикой, столь часто к нему суровой, и ее оценками. Так, «Поэма семи сказок», не представленная широкому зрителю при жизни художника, во многом оказалась и его иносказательной реакцией на внутриполитические события в стране: таковы картины «Баба-яга» (1917) и «Царевна-лягушка» (1918). Полотно «Баба-яга» обычно связывается исследователями с переживаниями художника о судьбе сына Михаила, который был вынужден эмигрировать из России, уехать на чужбину, спасаясь от армейского призыва – долгое время семья не получала никаких вестей о нем. Образ маленького Миши отец емко отразил и в другом самостоятельном по решению произведении – живописном портрете, детали в трактовке которого напоминают об увлечение ребенка астрономией. Пройдут годы, и Михаил Викторович станет и священником, и ученым-астрономом, сохранив свое детское пристрастие. Эмигрировав в Европу, Михаил Викторович активно включился в работу Братства для погребения православных русских граждан и содержания в порядке их могил в Чехословакии, был его секретарем, преподавал метеорологию и аэронавигацию. Отбыв в 1910 году воинскую повинность, занялся научной работой, а также преподавал в Обществе интеллигентов, находящемся в рабочем поселке и занимавшемся просвещением поселян. В 1914 году он наблюдал комету Галлея и солнечное затмение, о чем написал научные работы. Был женат на Ольге Васильевне Полетаевой (1880–1961), чей портрет[517] Виктор Михайлович Васнецов исполнил через год после ее свадьбы с его сыном, словно утверждая живописным образом прием нового члена в их семью.

Однако создаваемое живописной композицией «Бабы-яги» содержание явно выходит за пределы семейных тревог. Художник изобразил одного из самых архаичных и зловещих персонажей русских волшебных сказок – Бабу-ягу – в традиционном сарафане, всегда бывшем символом чистого девичьего и зрелого женского начала, которые продолжают и сохраняют жизнь. Между тем красный с черным кантом сарафан васнецовской яги невероятно далек от подобной трактовки, представляя собой скорее «оборотную сторону» русского сарафана с его архитектурой и философией. Этот сарафан-изнанка как будто кричит что-то бессвязное, представляя собой лишь пародию на истинные народные форму и содержание.

Наконец Виктор Михайлович пишет «Царевну-лягушку». По одной из интерпретаций, решение ее сюжета иносказательно было связано для художника вновь с внутриполитическими событиями в стране, с тем, что реформы, проведенные в России в начале ХХ века, разрушили традиционный уклад жизни народа: прощание с этими многовековыми традициями художник изобразил с помощью образа сказочной царевны в темно-зеленом летнике, расшитом небывалыми красными цветами. Длинные рукава летника, из которых Царевна-лягушка выпускала белых лебедей, вслед за ее руками движутся в быстром танце. Однако этот танец, учитывая время создания полотна и то, что переживал, о чем думал в этот период его автор, прощальный. Героиня повернута спиной к зрителю, а лицом обращена к идиллической русской деревне на дальнем плане, где беззаботные девушки водят хоровод. В этом танце участвуют музыканты, отстукивающие каблуками красных сапог задорный ритм, но их музыка вот-вот смолкнет, танец прервется, действие закончится.

Замыкают «Поэму семи сказок» два полотна: «Ковер-самолет» и «Сивка-Бурка» (1919–1926), будто наполненные светлой по звучанию музыкой картины-иносказания, сказочными грезами художника, полностью отрешившегося от тревоживших размышлений и бремени жизненных невзгод. Сюжеты этих произведений с их графической четкостью, ярко выраженным эстетизмом, чистотой цвета и безупречностью форм ясно прочитываются. Их отличает богатое религиозно-философское содержание, воплощенное с помощью вневременных образов-символов Русского Севера. Таким образом, вернувшись к истокам своего творчества, Виктор Васнецов позволил созданному им визуальному сказочному повествованию длиться, а сказочным событиям – происходить, что дало возможность автору донести до зрителей фрагменты того великого древнего знания, которым является сказка, например, в суждениях Ивана Ильина о духовном смысле сказки, о «подъеме в “иное царство” и о дальнем пути в запредельное»[518].

В то же время обращения к сказочным образам стали для Виктора Васнецова одним из заключительных сильных аккордов в его живописной «симфонии», которую он писал едва ли не всю жизнь. Монументальные полотна-«сказки» Васнецова были широко известны, заслуженно признаны. Об этом свидетельствуют как отзывы его современников, так и многие почетные звания, которыми удостаивали художника, как, например, от Общества им. А. И. Куинджи, о чем узнаем из официального письма, адресованного Виктору Михайловичу:

«СПб., май 1920 г.

Приятным долгом считаю довести до Вашего сведения, что на годичном собрании членов общества им. А. И. Куинджи 19 февраля сего года в ознаменование 10-летнего юбилея общества, собрание единогласно постановило просить Вас принять звание Почетного члена общества»[519].

Не лестные отзывы, не официальное признание не снижали степени требовательности художника к самому себе – он продолжал работать над, казалось бы, успешно завершенными картинами, так важны были они для него, так стремился он донести философию их глубинных, основанных на вековой народной мудрости образов до зрителей:

«И вот, русская народная сказка – как цвет незаметных и неведомых полевых цветов; а духовный смысл ее – как тонкий и благоуханный мед: попробуешь и слышишь на языке все неизреченное естество родной природы – и запах родной земли, и зной родного солнца, и дыхание родных цветов, и что-то тонкое и богатое, вечно юное и вечно древнее, – все в сочетаниях неописуемого вкуса и аромата.

Сотни лет накапливался этот аромат в незаметных и неведомых душах человеческих, в русских душах, незаметно цветших и неведомо отцветавших на равнинах нашей родины. Сотни и тысячи лет этому отстою национального духовного опыта, у крытого и развернутого в русских народных сказках…»[520]

История создания «Поэмы семи сказок» была во многом подготовлена важнейшими событиями, вехами жизни Виктора Михайловича Васнецова[521]. Зная о трепетном отношении Васнецова к утраченным традициям и идеалам прошлого, о несогласии во многом с настоящим ходом исторических событий в жизни России, о той тревоге, которая сопровождала его мысли по поводу будущего, можно утверждать, что в «Поэме» прослеживаются сложные взаимодействия внутри трех взаимопроницаемых временных планов: прошлого, настоящего и будущего России, иносказательно изложенных в историко-сказочных, религиозно-философских, духовных смыслах.

По-своему важны для художника и детали его полотен, в том числе предметы мебели, являющиеся одной из важных составляющих композиции в картинах «Царевна-лягушка» (1918), «Василиса Премудрая и Кощей Бессмертный» (1917–1926), «Царевна Несмеяна» (1914–1924), «Спящая царевна» (1900–1926), а также в работе для театра – декорации «Палаты Берендея» к опере Н. А. Римского-Корсакова «Снегурочка», впервые поставленной в Частной опере Саввы Мамонтова в 1885 году и словно нашедшей свое продолжение в трактовке станковых образов сказочных картин.

В декорациях Виктора Васнецова были изображены интерьеры с предметами мебели, во многом соответствующих древнерусским образцам, но воспринимаемых также как сказочные. Предметы мебели помогают акцентировать композиционный центр в картинах «Василиса Премудрая и Кощей Бессмертный», «Царевна Несмеяна», «Спящая царевна». В «Царевне-лягушке» посредством изображения мебели художник формирует пространство, создает окружение для главного персонажа. К отображению предметов мебели Виктор Васнецов обращался в ранний период творчества, например при иллюстрировании «Книги русских пословиц и поговорок», истока решения им народной темы, где, представляя сценки крестьянского быта, показывал и интерьеры деревенских домов. Синтез различных видов искусства, свойственный неорусскому стилю в целом, ясно проявился и в произведениях в области мебели, ряд образцов которых объединяет элементы и приемы архитектуры, живописи, графики, скульптуры, декоративно-прикладного искусства.

В 1890-е годы Виктор Михайлович все так же часто обращался к религиозной живописи. Стенопись киевского храма, ставшая исключительно значительным творческим этапом в жизни Васнецова, дала ему ни с чем не сравнимый опыт, стала истоком для живописных работ в других храмах, основой художественного языка в религиозной живописи и для самого Виктора Михайловича, и для его многочисленных последователей, которые в «стиле Васнецова» расписывали обители.

Отношение к живописи Виктора Васнецова среди знатоков и любителей искусства оставалось очень неоднозначно и при жизни художника, остается таким же и в наши дни. Не во всем можно согласиться с достаточно резким мнением Игоря Грабаря, с его характеристикой храмовых образов Васнецова: «Этот взгляд больше всего памятен по знаменитому изображению “Богоматери” на алтарной абсиде Владимирского собора – наиболее удавшейся религиозной композиции Васнецова. Васнецовские глаза вызвали тысячи подражаний, с Владимирского собора пошли все те бесчисленные вариации на Васнецовские темы различных “богомазов”, которыми в 1890—1900-х годах были заполнены стены большинства русских церквей и которые отравили своим ядом и самый прообраз»[522].

Во многом религиозная живопись Виктора Васнецова не канонична, отражает индивидуальное видение автора, но вместе с тем уже более 100 лет вызывает интерес зрителей, становится основой для многих переработок, повторений. Уже один этот факт является несомненным доказательством значимости произведений Виктора Васнецова в русском религиозном искусстве. Нельзя не учитывать и характер развития религиозной живописи в данный период: на рубеже XIX–XX веков, когда в иконописи, росписи храмов во многом господствовало ремесленничество, запросы рынка, получила распространение эстетика модерна. Васнецов сохранял православное богословие в своих произведениях. Его новаторские решения в живописи явились результатом многолетнего труда, отображения его мировоззрения, которое начало складываться под влиянием православия еще в детские годы на Русском Севере, в Вятской губернии.

В 1890-е годы творчество Виктора Михайловича охватывало различные виды искусства. Николай Прахов, давая объективную оценку монументальным росписям Виктора Васнецова в Киеве, писал: «Большую пользу он принес пробуждением интереса к искусству в местном, Киевском обществе, но как хорошо известно, время было неблагоприятное для всякой общественной работы. <…> В области такого рода живописи он сказал свое слово и сделал все, что мог, дальнейшая работа в том же роде будет лишь перепевом, и потому настойчиво советовал ему поехать на несколько лет со всей семьей в Италию, основательно отдохнуть, набраться новых физических сил и новых художественных впечатлений, чтобы потом, по возвращении в Россию, приняться освеженным за осуществление его давнишнего плана – композиции серии картин на темы народных русских сказок»[523].

В воссоздании образов северной архитектуры произведения художника занимают одно из первых мест. В конце XIX столетия он освоил образный язык искусства Севера, что закономерно: художник искал национальные корни, изучал русскую старину, а искусство северного края было знакомо ему с детства. В его работах, в том числе в архитектурных проектах, часто невозможно вычленить прямое цитирование художественного языка северян, скорее в них найден синтез русского народного искусства, в котором отголоски Севера также слышны. Среди его архитектурных проектов, где сказалось северное влияние, воплощены Спасская церковь в Абрамцеве (1882) и собственный дом художника (1894). К нереализованным проектам относятся эскизы храмов, перехода из Оружейной палаты в Большой Кремлевский дворец, рисунок дачной избы, проекты витрин для древнерусского зала Третьяковской галереи, разработанные как архитектурные конструкции. Решения художника отличаются сложностью и разнообразием композиций, яркостью цвета, обилием деталей. Его проекты не имеют точных прототипов, но несомненна их основа – преобразованное зодчество Древней Руси, в том числе северных земель.

Илья Остроухов недаром называл Виктора Васнецова «первопроходцем» русского искусства. В его произведениях, в том числе архитектурных, выявлено глубокое понимание древнерусского искусства: художественных законов, образности, его православной сути, достигнут синтез древнего языка, искусства XIX века и самобытного творческого почерка самого художника. Творения Виктора Михайловича Васнецова обращены к древности, характерны для времени их создания, последней трети ХIX – начала ХХ века, и значимы ныне, что является неоспоримым доказательством их художественной ценности.

Глава девятая

От милостивого Спаса к Христу карающему

Если человек несет в себе большую Любовь, эта любовь окрыляет, и все жизненные испытания переносятся с большей легкостью, поскольку человек несет в себе великий свет. Это и есть вера…

Митрополит Антоний Сурожский[524]

Стародавняя Русь для Виктора Васнецова была подобна прекрасной спящей царевне, вера в нее не оставляла художника, помогала постичь суть народных обычаев, обрядов, искусства, что так близко было ему с детских лет. «Песня» Древней Руси звучала в его картинах многие годы, звучала по-разному: наполняла сказочно-таинственной красотой жемчужные дали в «Ковре-самолете» (1870-е), грустной мелодией разливалась в «Аленушке» (1881), неудержимо радостно сопровождала танец «Царевны-лягушки» (1918). Живя в Санкт-Петербурге, в Париже, в Москве, лишь ненадолго, как правило, возвращаясь в Вятский край, он не переставал обращаться в творчестве к родным образам. Виктор Васнецов стал одним из немногих живописцев, отобразивший природу, быт и внешность людей Русского Севера в пейзажах, многофигурных композициях и портретах. Истинными вятичами предстают на портретах его братья Николай, Аркадий, Петр, Аполлинарий, племянница Людмила, чья внешность просматривается в образах сказочных царевен.

Велика роль искусства Виктора Васнецова в становлении неорусского стиля. Часто живописные произведения посвящались Русскому Северу, но редко передавали художественный язык древнего края. Немногие художники ставили перед собой столь сложную задачу – совместить «почерк» Древней Руси, ее духовные основы и современную им станковую живопись, народное и академическое искусство. Подобная задача также далеко не всегда успешно решалась в поздней иконописи при создании икон-картин. Одним из ведущих авторов, кто «говорил» на языке народного, в том числе северного искусства в живописи, в ее различных видах и жанрах, стал Виктор Васнецов. Ему удалось достигнуть не только стилистической преемственности с искусством Русского Севера, но и выразить внутреннее содержание созданий северян: их поэтику, образность, философию. Немаловажен выбор образного строя произведений Васнецовым: христианские сюжеты, сказки, легенды, события стародавней истории, раскрывающие общность созданий северян и живописных произведений рубежа XIX–XX веков.

Его первая широко известная былинно-сказочная картина, наполненная и религиозными смыслами, – «После побоища Игоря Святославича с половцами»[525]. Ее живописный язык, ритм и образность можно сопоставить с «Повестью временных лет» или «Словом о полку Игореве». Неспешный, напевный слог северных сказаний оживает в ее линейном решении и цвете. Известно, что в основе колорита полотна использованы натурные этюды, написанные в Вятке. Но, сохраняя правду жизни, цвет сильно изменен, приближен к колористическим гаммам иконописи, крестьянской росписи. Многообразные оттенки то едва мерцают, то горят, передавая дух конца сражения, спокойствия ночи, уже господствующей на поле сечи.

Современниками Виктора Васнецова такое решение воспринималось прежде всего как непривычное новшество, а потому на восьмой передвижной выставке 1880 года, где картина была показана впервые, ее встретили неоднозначно. Наряду с восторженными отзывами Павла Чистякова, Ильи Репина раздавалось немало отрицательных суждений. Среди прочих порицал картину знаменитый критик Владимир Стасов. Да и широкий круг зрителей воспринимал новаторскую живопись Виктора Михайловича весьма неоднозначно, часто скептически. Сам автор не без иронии писал об этом: «…перед моей картиной стоят больше спиной, ну, что делать – не привертывать же новые глаза на спине»[526]. Это полотно художник представил впервые на 8-й выставке ТПХВ в Петербурге и Москве. В той же экспозиции Васнецов показывал картину «Ковер-самолет», завершенную уже в 1880 году, ставшую собственностью Саввы Мамонтова. Савва Иванович писал автору полотна: «Я ничего не имею против того, чтобы выставить в Петербурге “Ковер-самолет”, и буду очень рад, если она понравится публике»[527]. Павел Третьяков, всегда неизменно доброжелательный к Виктору Васнецову, о 8-й выставке сообщал не без горечи Ивану Крамскому: «Васнецова “Поле” менее образованные не понимают, образованные говорят, что не вышло; над “Ковром” смеются, т. е. насмехаются, и те и другие»[528].

Справедливости ради следует заметить, что и в целом отношение к выставкам передвижников в это время было у публики довольно противоречивым. Так, критик газеты «Московские ведомости» (1880. № 119. 1 мая) писал о 8-й выставке: «Передвижная выставка настоящего года представляет две особенности. С одной стороны, в ней нет картин, которые составляли бы great affraction[529], подобно тому, как это было с “Русалками” г. Маковского и два года подряд с картинами г. Куинджи. Публика – мы говорим про массу публики – не находит на нынешней выставке произведений, которые бы резко бросались бы в глаза, сразу приковывали бы внимание, служили бы предметом оживленных бесед, бесконечных споров, шумных восхищений»[530].

Одно из центральных мест в наши дни и в восприятии самого художника, его современников занимает картина «Три богатыря» или «Богатыри», как называл ее Виктор Михайлович. Он писал о том, как создавал это грандиозное полотно: «Я работал над “Богатырями”, может быть, не всегда с должной напряженностью, но они всегда неотступно были передо мною, к ним всегда влеклось сердце и тянулась рука!»[531] Виктор Михайлович стремился понять забытый язык, народную философию и воплотить их согласно требованиям современного ему искусства. Полны тайны образы птиц Сирина и Алконоста, ставших персонажами его картины «Сирин и Алконост. Песня радости и песня печали».

В некоторых его знаменитых холстах проявляется память о Русском Севере. Так, архитектура и убранство терема в картине «Спящая царевна» (1900–1926) вторит образцам Севера. Во дворце Кощея на картине «Кощей Бессмертный и Василиса Премудрая» (1917–1926) показан северный деревянный сундук с металлическими накладками. В интерьере дворца на полотне «Царевна лягушка» (1918) костюмы и многоцветная керамическая посуда создают образ старинной былинно-сказочной Руси, столь свойственный окраинным землям. Влияние северного, в том числе вятского искусства отчасти проявилось также в переработке линейного и тонального ритма, колорита.

«Спящая царевна» (1900–1926) – иносказание о Руси-«царевне», одно из центральных произведений Виктора Васнецова, как характеризовал его сам художник. Главная героиня картины неоднократно трактовалась критиками как образ Святой Руси – безвозвратно уходящей, то ли устало поникшей, то ли уснувшей, то ли умершей, но которую еще можно возвратить к жизни. Работа над полотном продолжалась более двадцати лет. Начало работе над картиной было положено в Париже, закончено полотно в Москве, а во многом созвучно с Русским Севером, образ которого вновь стал основой замысла. Реальные пейзажи Васнецова нередко вторят сказке, а сказочная картина передает подлинный облик красочного искусства северян: резьбу изб, роспись прялок, яркие цвета изразцов и народных костюмов. Художник бережно относился к каждой детали картины, тщательно писал их с натуры, используя предметы своего собрания. Решение дальнего плана с изображением терема и лесного пейзажа напоминает о севере. Композицию картины определяет архитектура терема. Открытая терраса, гульбище, с резными колоннами и причудливыми формами арок подобна обрамлению для персонажей сказки: спящих сенных девушек и царевны. Ее образ – смысловой центр картины, основа для художественного решения всей композиции. Виктору Васнецову было достаточно написать ее и дать несколько архитектурных деталей, чтобы его мысль уже читалась. Это спящая Русь, заколдованная, забытая, но все же не безвозвратно погибшая.

Вокруг фигуры царевны почти симметрично строится композиция, где в певучем ритме фигур найдено единое плавное движение, отражающее настроение сказки. В живописном повествовании художник ведет зрителя от одного персонажа к другому. Бурый медведь, гусляр, скоморох, сенные девушки подобием диковинного орнамента окружают царевну. В мире картины соединены быль и небыль. Для героев позировали родственники: племянница Людмила – спящая красавица, брат Аполлинарий – скоморох. Людмила однажды позировала для самостоятельного профильного портрета, занявшего достойное место в портретной галерее художника.

Людмила приехала из Вятки в 1913 году поступать в Московскую консерваторию. Сначала она остановилась в доме дяди, с радостью приезжала в его загородное имение Новое Рябово, где Виктор Михайлович однажды решил написать ее портрет. Людмила Аркадьевна рассказывала, что примерно через неделю после ее приезда в Новое Рябово, Виктор Михайлович кратко и четко, в свойственной ему манере сказал: «”Ты мне нужна, садись, я буду тебя писать”. Усадил меня на лестницу балкона, ведущую в сад, около лестницы росла мальва, он сорвал цветок и воткнул его мне в волосы. Я никогда не позировала прежде, но теперь терпеливо высиживала часа полтора-два»[532].

Результатом такой усердной работы и живописца, и его модели стал выразительный, легко написанный пленэрный портрет Людмилы Аркадьевны в профиль[533] – поэтичный образ юной девушки с направленным вдаль серьезным взглядом. Ее целеустремленность, скромная сдержанность, неброская красота и чистота души, раскрытые в портрете, были восприняты Васнецовым как черты, характерные для обобщенного портрета русской девушки, женской души, иносказательной многозначности трактовки сказочной царевны, и потому закономерно, что черты Людмилы Аркадьевны позднее были перенесены художников в живописные решения героинь его «сказочных» полотен.

Образ главного персонажа в картине «Спящая царевна», в которой, несомненно, угадываются черты Людмилы Аркадьевны, восходит к иносказательному воплощению лика родной земли, сон которой, как верил Васнецов, закончится светлым пробуждением. Такая надежда художника, актуальная в период войн и революций начала ХХ столетия, приобретает особую актуальность и в наши дни. Мотив сказочного терема на полотне напоминает о храмовом деревянном зодчестве Севера (бочкообразные завершения, килевидные закомары, колонки-«дыньки», слуховые оконца, декоративные «гирьки»). Архитектурные построения картины во многом образуют структуру композиционного решения, определяют расположение персонажей, акцентируют и словно окружают главный центр – образ спящей царевны. Иносказательное смысловое звучание архитектуры соответствует идейному решению главного персонажа – воплощению старины Руси, приводит к историко-философскому единству, целостности живописной системы. Таково воплощение уснувшего царства: сенные девушки, гусляр, шут, виночерпий и Спящая царевна – Русь с ее древними религиозно-философскими, эстетико-мировоззренческими основами, о чем свидетельствует, в частности, «Голубиная книга», расположенная у ног царевны. На открытой странице читаются слова: «У нас белый вольный свет зачался от суда Божьего».

Несомненны аналогии звучания главного образа полотна и трактовки Богоматери, нашедшей многообразное воплощение в отечественной культуре, в частности в живописи Виктора Васнецова. Решению Спящей царевны особенно близка иконография «Успение Богоматери», достаточно широко распространенная в Древней Руси. Многие храмы и монастыри посвящались Успению Пресвятой Богородицы и Приснодевы, данный сюжет известен в стенописи и иконописи. После изгнания татаро-монгол многие строившиеся вновь на выжженных землях православные храмы в XIV–XV веках освящались именно в честь Успения Божией Матери. Вероятно, так происходило потому, что слишком сильна еще была память о трагедиях ига, об унесенных жизнях. Но также крепло сознание возможности победы, возрождения, значимости защиты родных земель. Дмитрий Лихачев в трактовке Успения Богородицы подчеркивал градозащитную семантику[534]. Об отображении такой иконографии в иконописных памятниках писал Федор Буслаев: «Богородица на одре лежит на подушке: подушка киноварь, а одр по концам круглый, под головою шире; постлано бело; около одра обвеска, санкирь красен»[535]. Изображение этого события основано на апокрифическом сказании: «И преставися [Богородица] августа в 15-ый день, в неделю [т. е. в воскресенье] в час 3-ий дня. На Святое же и честное преставление Ее сниде к ней Бог наш, Сын Ее, Иисус Христос…»[536] После Успения свершилось Вознесение Девы Марии, «таким образом, пространство между небом и землей, воздух – стихия Богоматери. Многие из Ее чудес свершаются именно в этом пространстве, не исключая и легендарных перенесений по воздуху ее икон – Тихвинской, Сосновской (Соловецкой), Толгской (Ярославской), Святогорской и др.»[537]. В полотне Виктора Васнецова царевна показана приподнятой над землей, словно парящей над ней. Следовательно, в полотне «Спящая царевна» проявлено доминирование православных духовных основ, определяющих все творчество Виктора Васнецова, во многом воспринятых им через духовно-художественные традиции вятских земель.

В 1890-е годы не менее значимо для Васнецова чем ранее обращение к исторической тематике, к героическим образам Древней Руси, в том числе через иллюстративную графику, через оформление книги, созданной как произведение искусства. Богато оформленные издания большого размера, с многочисленными качественными иллюстрациями, становились интересными авторскими проектами, а не только предметами с чисто утилитарным значением – книгами для чтения. Среди подобных изданий наиболее важную роль в истории книжной графики сыграла вышедшая в 1899 году «Песнь о вещем Олеге» Александра Пушкина с иллюстрациями Виктора Васнецова. Это издание имело особую важность, так как его выпуск был приурочен к столетнему юбилею Александра Сергеевича. Уже сама концепция была нова – впервые создавалась книга большого размера на основе одного произведения. Каждому фрагменту текста отводилась отдельная страница, текст на ней сопровождался особой иллюстрацией, непосредственно с ним связанной.

Книга была стилизована под древнерусский свиток, где страницы (всего их было шесть) раскрывались в единую ленту. Изображения находились над текстом, разворачиваясь на плоскости подобно фризовой композиции, и были связаны единым сюжетным повествованием. Художник не стремился передать в своих акварельных рисунках объем и пространство, что, несомненно, разрушило бы графическую цельность страницы. Он ставил перед собой не живописные, а чисто графические задачи, опираясь при этом на традиции древнерусской иконописи и книжной миниатюры. Виктор Васнецов избрал для своих изображений своеобразную, несколько декоративную манеру, с ясными и выразительными контурами и локальными заливками.

Рисунки Виктора Васнецова окружали заставки и буквицы, выполненные художником Виктором Замирайло в духе древнерусских рукописей. При этом определенный орнаментальный стиль не копировался, а творчески переосмыслялся. Замирайло при участии Васнецова также разработал шрифтовое оформление книги, стилизовав текст под полууставное письмо рукописей, однако внес в него и элемент фантазии. Художественный подход к трактовке древнерусских мотивов был достаточно нов для того времени, и в дальнейшем многие художники книги тоже переосмысливали образы древнего искусства в собственном авторском ключе, а основой для них, несомненно, являлись во многом новаторские по духу, художественному языку и в то же время интерпретирующие традиции решения Васнецова.

1890-е годы явились периодом творческого взлета Виктора Васнецова, а достойным завершением десятилетия стала его персональная выставка в стенах Императорской Академии художеств, ознаменовавшая юбилей художника – его 50-летие, открывшаяся в 1899 году. Восторженные оценки ее экспозиции дали Сергей Дягилев, часто столь строгий в своих оценках Владимир Стасов, а также критик, писавший под псевдонимом «Р». Приведем фрагменты их статей.

«К выставке В. М. Васнецова

С. П. Дягилев. 1899 год

Как со временем будут выделять и сопоставлять типичные для настоящего времени имена Левитана, Нестерова и Серова, так и теперь в нашем представлении тесно объединились крупные имена Сурикова, Репина и Васнецова. Это та группа, которая определила течение всей современной русской живописи. В нашем искусстве так мало мощных дарований, крупных индивидуальностей, живопись русская так молода, что следует особенно оценить всю важность сделанного почти на наших глазах тремя талантливыми и убежденными русскими художниками. Никогда в русском искусстве национальное самосознание не проявлялось так сильно, как в творчестве названных мастеров. И, начиная с прелестного Левицкого до скучного Крамского, все наше искусство затуманено влиянием Запада и большей частью вредно онемечено. Покуда Запад казался далеким обольстительным краем, где развивалось неизведанное и гигантское искусство, о котором доносились лишь отрывочные голоса, русские художники ловили каждую крупицу и стремились делать, “как там”. Им совершенно некогда было думать о самих себе, когда они мнили, что знают, где истина, и только тянулись, чтобы достать ее. Гордости не было в них и в этом было их несчастье.

Первая и наибольшая заслуга Сурикова, Репина и, главное, Васнецова в том, что они не убоялись быть сами собой. Их отношение к Западу было вызывающее, и они первые заметили весь вред огульного восторга перед ним. Как смелые русские натуры, они вызвали Запад на бой и, благодаря силе своего духа, сломали прежнее оцепенение. Но они дерзнули и смогли это сделать только с помощью одного и неизбежного условия – близкого и осязательного знакомства с тем же враждебным Западом. Когда Васнецов гулял по Ватикану или в Париже всматривался с интересом в творения Берн-Джонса, он не хотел покоряться, и, наоборот, именно тут в момент преклонения перед чарами чужеземного творчества он понял всю свою силу и ощутил с любовью прелесть своей девственной национальности»[538].

«Мой адрес публике

В. В. Стасов.

А Васнецов, мне кажется, должен был бы ожидать совсем другого нынче.

Правда, его картина въехала в галерею Третьякова еще в конце лета, и времени прошло с тех пор довольно. Но она успела, кажется, до нынешней минуты по-настоящему, во всю меру, восторгнуть одного только человека: самого Третьякова, незадолго до его конца, и это как будто в истинную награду за долгую жизнь любви, самоотвержения, беспредельной преданности своему собственному и общему народному делу. Нашлось, правда, и еще несколько человек, которые уразумели новую картину и прильнули к ней всей душой и сердцем.

Но их было мало, слишком мало в общем. И все вместе давало лишь уже вперед обещание, что картина Васнецова произведет наивеличайшее впечатление в Петербурге. Ведь уже давно известно: что для Москвы чудо и сладость, то Петербургу – противность и кислятина. То же и наоборот, “что сапожнику здоровье, то портному смерть”. Однако на этот раз пословица не оправдалась. Значит, и “мудрость народная” может иной раз постыдно провалиться перед лицом действительности – будь она сама хоть пяти пядей во лбу!

Васнецова Петербург не идет смотреть.

Не хочет!!!

А между тем, что Васнецов привез нам? Если не самое капитальное, то, наверное, уже одно из самых капитальнейших своих созданий. И, мне кажется, я ничего преувеличенного не сделаю, когда скажу, что ни одна его картина не была так закончена, так выработана, как эта. Ни одна тоже не была так написана красками, как нынешняя. Тут он положил все свое знание и все свое умение, насколько у него есть оно.

Я считаю, что в истории русской живописи “Богатыри” Васнецова занимают одно из самых первейших мест. И это хорошо поняли – знаете кто? Молодые юнцы Академии художеств, те, что сидят еще на скамьях своей художественной школы. Они все в первый же день вскочили со своих мест, полетели в правую “античную залу” и долго толпой жужжали, и мялись, и сновали, и восторгались перед новым “явлением”. Ах, если бы так было и с публикой! Только – так не было. Больно, жалко, но по крайней мере на донышке художественной истории новейших наших дней остается надежда, пожалуй, даже уверенность, что вот эта молодежь стоит на верпом пути, на верном, моментальном, первом ощущении и не уйдет авось ни в какие постыдные и глупые расколы.

Мне случилось (конечно, совершенно нечаянно) услышать беседу двух таких юнцов, и я глубоко радовался, но тут же глубоко завидовал, зачем и я то же самое не подумал сразу, мгновенно, неожиданно, то самое, что думал и говорил этот молодой народ.

А что они говорили? Они говорили, что эти “Богатыри” для них выходят словно pendant, дружка, к “Бурлакам” Репина[539]. И тут и там – вся сила и могучая мощь русского народа. Только эта сила там – угнетенная и еще затоптанная, обращенная на службу скотинную или машинную, а здесь – сила торжествующая, спокойная и важная, никого не боящаяся и выполняющая сама, по собственной воле, то, что ей нравится, что ей представляется потребным для всех, для народа…»[540]

Совсем другой слог, темперамент, образно-смысловые акценты да и оценка отношения петербургского зрителя к выставке «художника-сказочника» отличают статью автора под псевдонимом «Р», однако с Дягилевым и Стасовым его сближает такая же высокая оценка творческих достижений Виктора Васнецова, в чем, несомненно, все три автора искренни и объективны.

«Изгой[541]. Выставка картин В. М. Васнецова

Р. 1899 год.

Сегодня открылась в залах Академии художеств выставка картин Виктора Михайловича Васнецова.

Получив вместо обычного каталога совсем особый – в виде развернутого свитка, – входишь в зал; несмотря на будничный день и утреннее время, публики уже довольно. И на общей физиономии зала, и на самих зрителях чувствуется нечто особенное: в ближней части еще слышатся разговоры, но чем дальше, тем тише говор, шаги становятся все осторожнее и надолго замолкают в противоположном конце у Екатерининского зала. Там что-то такое, что заставляет всех замолчать, идти чуть не на цыпочках и держаться ближе к стенке.

Давно не видали петербуржцы “Витязя на распутье” – одного из самых характернейших былинных произведений В. М. Широкое поле усеяно серыми валунами, свидетелями минувшего, свидетелями судьбы черепа, заглядывающего в глаза витязя. Задумался витязь, читая страшную надпись на камне, понурился конь и уставился в землю.

На противоположном щите – одна из первых исторических вещей В. М. [Васнецова]: «Скифы», живо переносящая в эпоху Кульобских ваз. Впрочем, это собственно не историческая вещь: в ней скорее чувствуется тоже былина, нежели история. Богатыри, бьющиеся со скифами, – мотив фантастический, но эта смешанная нота взята так поэтично, что зритель соглашается с нею: она как раз совпадает с теми неясными отзвуками, наполняющими душу о воспоминаниях старины.

В портретах В. М. есть что-то вдумчивое; особенно поражает передача внутреннего мира в глазах мальчика, по типу – не сына ли художника[542].

Эскиз “Пира каменного века” (воспроизведенный в нашем журнале) полон жизни и духа эпохи.

Воочию убедится публика, какая разница между рисунками костюмов и декораций к “Снегурочке” работы В. М. и постановкою ее на Мариинском театре. Страшно типичны: “Царь Берендей”, “Снегурочка”, “Весна” (с прекрасно подходящими изображениями весенних зодиаков), “Лель”, “Гусляры”, “Бирючи”, да и вообще все проникнуто таким искренним убеждением и любовью, что исключения ни для чего сделать нельзя. Из декораций лучшие: “Берендеева палата” и “Ярилина долина”.

Из рисунков (“Пимен”, “Три девицы под окном пряли поздно вечерком” и “Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова”) лучший – “Пимен”.

На знакомой уже по нашему журналу птице “Гамаюн” особенно видно, как мало передает произведения В. М. Васнецова фотография – половина прелести его картин заключается в поэтичных тонах…»[543]

Такой отзыв, несомненно, заслужен, поскольку Виктор Михайлович был тем художником, который был искренне и глубоко увлечен героическим, истинно национальным русским эпосом, создавшим ряд картин на темы русских сказок и былин, которые никогда до того момента не рассматривались как достойные сюжеты для живописи.

С юности до последних дней жизни Виктор Васнецов помнил свою малую родину, те глубинные древние устои, которые заложены в ее традициях. Именно с их отображением было связано создание наиболее ранних образцов графики Виктора Васнецова, которыми считаются иллюстрации к книге «Русские пословицы и поговорки», составленной вятским священником Иваном Трапицыным. Изображения были созданы по детским впечатлениям художника о жизни в селе Рябово Вятской губернии. Это жанровые сценки, точно отражающие специфику северного крестьянского быта, с которым Виктор Васнецов был хорошо знаком. Художник работал над рисунками два года, с 1866-го по 1868-й, но книга вышла в свет лишь спустя 45 лет, когда в 1912 году «Товарищество скоропечатни А. А. Левенсона» издало альбом под названием «Русские пословицы и поговорки в рисунках Васнецова». Работая в области иллюстрирования детской книги, Васнецов вновь вспомнил народные обычаи Вятки. В 1870-х годах он создал реалистические жанровые изображения для «Народной» и «Солдатской» азбук Николая Столпянского и для «Русской азбуки для детей». Однако эти работы нельзя было назвать успешными, в первую очередь из-за посредственного исполнения самих изданий. Бумага была плохой, напечатанные гравюры на дереве по рисункам художника были среднего качества. Изображения помещались в тексте или на отдельных страницах, но не создавали единой системы декоративного оформления.

Особое влияние духовное пространство Севера оказало на формирование его личности и философии искусства в последующее десятилетия. Многие почитатели таланта Виктора Васнецова, в том числе и авторы, пишущие в философско-религиозном ключе, давали высокие, а часто восторженные оценки его творчеству, как, например, Иоанн Соловьев[544], характеризуя выставку картин Васнецова в Историческом музее[545]: «Всего пять картин выставлено было Виктором Михайловичем, но по своим размерам они так велики, что заполняют собою два громадных зала Музея и каждая в отдельности занимает чуть не целую стену. Еще громаднее и величественнее они, чем внешним видом – своим внутренним содержанием; этим содержанием картины эти обнимают, можно сказать, все – и небо, и землю, и преисподнюю, мир видимый и невидимый, и Бога – и в Себе самом и в Его отношении к миру, как его Спасителя и Судию, и время, и вечность… А какое многообразие и разнообразие даваемых им типов, лиц, положений и состояний! И как вся многообразная типичность сказывается не в главных лишь чертах изображенных лиц и состояний, а во всех их подробностях и мельчайших частностях!..

Как не художник, я не могу судить о выставленных картинах с их, так сказать, художественной стороны. Но если справедливо, что красота есть гармония, что истинно прекрасное, в слове ли то, образах или звуках, тогда именно таково, когда оно не противоречит по крайней мере истине и будит добрые чувства, если поэтому именно большинство современных картин, выдаваемых за художественные произведения, и не оставляют в душе никакого животворящего впечатления, что они не дают никакой здравой мысли и никакого доброго чувства, то картины В. М. Васнецова, всеми своими образами возбуждающие самые глубокие мысли и высокие чувства, уже по одному этому должны быть признаваемы истинно художественными произведениями. Недаром говорят, что истинная поэзия есть сестра философии; есть даже философия в образах, и это в полной мере приложимо именно к картинам В. М. Васнецова…»[546]

В его произведениях начала ХХ века полно и определенно раскрылась духовная направленность его творчества, мировоззрение, антропоцентрическое осмысление им мира, понимание генезиса религиозно-философских образов его произведений. «Но разве действие художника направлено только на произведение как таковое?.. Нет, мало сказать – образ действия, нужно сказать – воздействия. История свидетельствует, что художник всегда выступает проводником тех или иных общественных взглядов, воззрений, идей. Значит, необходимо распознать в деятельности искусства более глубокую цель, более широкий план»[547]. Их «необходимо распознать» и в творчестве отдельных художников, к которым относится и Виктор Васнецов.

В жизни и творчестве Виктора Михайловича одной из «глубоких целей» являлось обращение к учению Иисуса Христа, к православной вере, а образ Спасителя всегда занимал особое место в его живописи, но наиболее проникновенное прочтение, созвучное современным событиям, приобрел в неспокойствии рубежа XIX – ХХ столетия. Именно тогда художник обращался к лику Богочеловека наиболее часто, находя все новые и новые его трактовки в живописи и графике. Таковы икона конца 1880-х – начала 1890-х годов «Иисус Христос» и роспись «Христос Вседержитель» (Владимирский собор в Киеве), мозаика 1897 года «Спаситель» (храм Воскресения Христова на Крови, или Спас-на-Крови в Петербурге), роспись 1904 года «Страшный суд» (Георгиевский собор в Гусь-Хрустальном), графическая композиция 1906 года «Спаситель в терновом венце» и мозаика 1910 года «Христос в терновом венце» (храм Христа Спасителя, или Спас-на-Водах[548])..Будучи приверженцем православия, он связывал с религиозно-философской сутью личности Спасителя основы отечественной духовности, исторического пути, культуры России, а также собственную жизнь.

И потому закономерно, что обращения к сюжетам Евангелия были для него исключительно важны. Тему «Воскресение и Сошествие во ад» он трактовал как центральную в эскизах и монументальных картинах, созданных как основа убранства Георгиевского храма в Гусь-Хрустальном. Над ними художник работал довольно длительный период, приступив к выполнению эскизных решений в 1896 году, сразу же после окончания росписей в киевском Владимирском соборе, и окончив в 1904-м. Интерпретация им иконографии «Воскресение и Сошествие во ад» и традиционна, и во многом отличается новаторским звучаниям. Опираясь на образцы византийского искусства и древнерусской живописи, Васнецов в тоже время писал именно станковую картину.

В восприятии художника, образ Христа, столь «любимого и желанного русской душой», как писал философ Иван Ильин, иносказательно отражал и вневременной лик Отечества, и суть происходящих исторических событий, и смысл эпох. Взгляд созданных им образов Спасителя, как правило, направлен к молящимся. «Разум не оправдывает только веру в Бога, но требует Бога», – писал художник. – <…> Если Христос Иисус только лучший, умнейший, возвышеннейший человек, то нравственное его учение теряет силу обязательности»[549].

И потому закономерно, что занимая непримиримую политическую позицию, выступая против революционных смут и потрясений Первой мировой войны, раздиравших в начале ХХ столетия нашу страну, художник выражал свои думы и убеждения через лик Спасителя – в графических листах постепенно «шел» от образа Милостивого Спаса к Христу Карающему, словно напоминающего строки Нового Завета – слова Иисуса, обращенные к людям: «Не мир принес Я вам, но меч…» (Мф. 10:34). Первую мировую войну, жестокость и боль которой актуальны и для наших современников, войну, отягченную смутой внутри страны, художник воспринимал и через вневременную мудрость библейских истин, через Апокалипсис: «…царство антихриста есть царство звериное! Вся история человечества есть борьба человека-зверя с человеком духовным и там, где чувствовалась победа человека над зверем – там светил свет Христов!»[550] Он считал своим долгом гражданина, православного художника, созидающего человека всеми силами противостоять «царству звериному», царству зла, противоречащим общечеловеческим светлым началам ненависти, насилию, разрушению. В 1909 году Васнецов писал об этом: «Если в животном мире борьба неизбежна, то в мире человеческом должно было ее избежать. Дух добра в человеке к тому бы и привел и не явилось бы нужды нападать и защищать; но, увы, в человеке восторжествовал дух зла, нарушена духовная заповедь Бога, вопреки страшной угрозе смерти, и вошла в мир человеческий смерть. Первое преступление против жизни брата совершено было не по нужде, не в защите своей жизни, а из зависти, греха духовного. Нарушена заповедь – закон жизни духовной человека, и открылась перед человеком область зла: борьбы, разрушения и смерти. Как законы физические непреложны для мира материального, животного, так законы духа непреложны, нарушение поведет к искажению, разрушению и гибели. Разум не оправдывает только веру в Бога, но требует Бога и Бог есть факт; как для моего сознания мое личное бытие и бытие окружающего меня мира есть живой непреложный для меня факт»[551].

Карающим Спаситель в творчестве Виктора Васнецова представал все чаще в период лихолетья начала ХХ века – времени революций, трагедий Первой мировой войны, братоубийств Гражданской бойни. Виктор Михайлович оставался монархистом и православным художником. Он был одним из тех немногих отечественных деятелей культуры, кто не колебался в своих взглядах и исторических ориентирах, а ошибались тогда многие: Александр Бенуа, Иван Билибин, Борис Кустодиев, Илья Репин, Валентин Серов. В отличие от них Виктор Васнецов по-прежнему стоял на позициях самобытности отечественного искусства, обращенного к историческим и православным корням. И потому закономерно, что его религиозная живопись приобрела в этот настолько непростой период особую актуальность и многоплановость прочтения образов.

Аполлинарий Васнецов, во многом по примеру старшего брата, творчески работал не менее активно, чем прежде, участвовал в выставках, писал на заказ. Если взгляды на искусство обоих братьев оставались близкими, то их мировоззренческие позиции теперь во многом не совпадали. Аполлинарий Михайлович принадлежал к числу тех, кто сначала восторженно встретил революцию, видя в ней долгожданную свободу и возможность преодолеть те негативные тенденции, которые были для него очевидны в жизни страны. В 1890—1910-е годы Ап. М. Васнецов продолжал активно работать творчески, в том числе обращаясь к образам родных вятских земель, о которых так часто вспоминал, создавая все новые и новые пейзажные композиции, регулярно представлял их на престижных выставках. Об этом узнаем, в частности, из письма Аполлинария Аркадию:

«17 января 1895 года.

<…> Радуюсь за тебя, что ты доволен домом, теперь только остается оправдать его, т. е. воспользоваться мастерской[552]. Я только никак не представляю место, где он находится, вот если бы ты начертил мне план, а еще того лучше изобразил бы его приблизительно, мне приятно будет вообразить тебя домохозяином изображенной хоромины. Николаич[553] пишет, что часто бывает у вас, я рад за вас, что вы сошлись, а то ему, я думаю, было бы нелегко жить там в Вятке одному без товарищей, а и тебе все-таки не лишнее иметь в числе знакомых такого хорошего человека, каков Николаич. Кланяйся ему и скажи, что я получил его письмо и вскоре отвечу, да, кстати, пошлю иллюстрированный каталог периодической выставки.

<…> Я теперь занят картинами на передвижную выставку, выставка будет ранняя, поэтому я из кожи лезу, чтобы успеть окончить картины к сроку. Пишу «Каму», крымские «Сумерки», рассвет – кто видал – хвалят, говорят, что это лучшие мои вещи, какие я когда-нибудь делал – не знаю: все скажет выставка, что хорошо в мастерской – на выставке часто проигрывает. Нынче у них помещение будет в залах Академии художеств. Мои дела на периодической не важны: продается пока очень мало, а между тем, мне, как нельзя была бы кстати сотня, другая. Не знаю, что скажет передвижная, на нее все надежды. Живу довольно скучноватисто – хочется куда-нибудь уехать. Поклон Ольге Андреевне и детям[554]. Как учится мой тезка и Леня?

Всего хорошего. Твой Аполлинарий.

Посылаю правила Всероссийской выставки»[555].

Свои знания и мастерство, во многом полученные от старшего брата, Аполлинарий Михайлович смог реализовать и в преподавании – в пейзажном классе МУЖВиЗ, где нередко бывал Виктор Васнецов. «Певец» старой Москвы в 1901–1918 годах преподавал училище, возглавляя пейзажную мастерскую после ухода из жизни «лирика» русского пейзажа Исаака Левитана, одного из талантливейших учеников Алексея Саврасова.

Именно в этот период Аполлинарий Васнецов успешно пробовал свои силы и как теоретик искусства: написал монографию «Художество. Опыт анализа понятий, определяющих искусство живописи», изданную в Москве в 1908 году. В ней доказывал необходимость продолжения реалистических традиций в искусстве, обращался к проблемам современной ему культуры, резко критиковал модное увлечение формализмом и утверждал, что живопись не может быть чисто декоративной, но должна представлять единство формы и содержания. Кроме того, Аполлинарий Михайлович участвовал в работе над различными сборниками по искусству – например, написал статью «Происхождение красоты» для книги «Вопросы теории и психологии творчества», изданной в 1923 году.

Художник работал и как архитектор: в 1907 году принял участие в конкурсе архитектурных проектов и получил первую премию за проект жилого дома в неорусском стиле – дома Петра Перцова, который в итоге был реализован, сохранился и поныне[556], по другим эскизам – замыслу художника Сергея Малютина, согласно предпочтению заказчика.

Аполлинария Михайловича, как и Виктора Михайловича, отличал богатый спектр художественных увлечений, в каждом из которых он преуспевал, например, иллюстрировал «Азбуку» и участвовал в создании первого Художественно-исторического музея в Вятке[557], который открылся 5 (18) декабря 1910 года. Основателями музея стали, в частности, члены Вятского художественного кружка, а музейные ценности принадлежали этому объединению вплоть до 1918 года, до тех радикальных перемен, которые захлестнули страну, вторглись во все сферы жизни.

Аркадий Васнецов в тот же период служил «заступающим место городского головы» в городском общественном управлении Вятки и отвечал за благосостояние города, за просвещение и образование жителей губернского центра, а также был искусным столяром-краснодеревщиком и даже принимал участие в знаменитой, прежде всего, участием в ней Михаила Врубеля, Всероссийской промышленной и художественной выставке в Нижнем Новгороде 1896 года.

В переписке братьев Аполлинария и Аркадия за 1900 год неоднократно обсуждается устройство в Вятке музея, где можно было бы разместить картины, что неизменно встречало горячий отклик и Виктора Васнецова. Именно в 1900 году Аполлинарий собирался приехать в Вятку. Но еще до его летнего посещения родной стороны Аркадий Михайлович писал ему:

«Относительно музея пока ничего нельзя сказать. В том здании, где ты говорил музей устроить, сейчас находится… совестно сказать… трактир, и очень много он доходу дает, так что наши Ким Кимычи не променяют его на картинную галерею. Поскребышев предполагает поместить картины в Управе, в канцелярии, но этого никоим образом нельзя допустить: картины со временем улетучатся. Да и что за музей, когда за столами будут писцы сидеть, а по Управе будет ходить публика и глядеть на картины. Вот в Музей реального училища можно, пожалуй, поместить картины, он в отдельном здании и совсем самостоятелен от училища. Это бывший музей, который устраивал Алабин[558]»[559].

Подлинное единомыслие братьев, заинтересованность искусством, приверженность традициям, в том числе духовным православным основам, сохранялась, что прочитывалась в их созидательной деятельности, что отражено еще в одном сохранившемся письме из Вятки Аркадия Васнецова, касающемся музейной работы: «…Музей наш живет жизнью неважной… Сколько раз я говорил в правлении, чтобы обратились в Думу, но так ничего и не добился… Не особенно давно в Вятке был скульптор Аронсон[560]. Музей ему понравился. Очень ему понравилась, как и тебе нравится, картина Досекина[561] “Северное море”. Это хорошо, а то наши “местные” художники не ставят ее ни во что. Им больше нравятся и больше они ценят картины Бохана и Богаевского[562]… Голова у нас нынче (Шкляева[563] не утвердили) выборный, только очень неважный, малообразованный и не может разбираться в делах. Он торговал кожей. Если бы был жив и здоров Поскребышев, то, наверное, устроил бы художественный музей по-хорошему. А на этого голову надежда плохая»[564].

За десять лет существования Вятского художественного кружка Аркадий Михайлович несколько раз избирался то казначеем, то товарищем председателя, то председателем, но, главное, что в течение почти двадцати лет он был соавтором идеи создания музея и занимался ее осуществлением. В одни из сложнейших для него жизненных периодов, когда он был арестован и осужден после революции 1917 года, Аполлинарий Михайлович писал брату, утешая его, утверждая значение его деятельности. За него, как за деятеля культуры, заступился отдел по делам музеев и охраны памятников искусства и старины Наркомпроса. Благодаря сохранившемуся эпистолярному наследию очевидно значение деятельности Аполлинария Васнецова в создании музея. Если бы в то время он изъял свои произведения из музейной коллекции, вслед за ним то же самое могли бы сделать и остальные жертвователи, и в результате Вятский музей не имел бы такой истории или не существовал бы вовсе. В письмах Аполлинария и Аркадия Васнецовых шла речь и об их общих творческих интересах. От Аполлинария неоднократно приходила необходимая Аркадию помощь в создании и реализации художественной мебели, та финансовая поддержка, которая была особенно важна для него в первые столь непростые годы власти Советов.

Четко и разнообразно обозначенная направленность деятельности в художественной и общественной сферах сочеталась у Аполлинария Михайловича с гораздо большей противоречивостью в политических убеждениях. В 1910-е годы он вновь, как в молодости, стал приверженцем радикальных перемен в стране, приветствовал свершившуюся революцию 1917 года, о чем однажды прямо заявил, будучи гостем в доме старшего брата Виктора. Во время разговора на веранде дома, выходящей в сад, к липовой аллее, Аполлинарий стал горячо доказывать свою политическую позицию. Старший брат сначала недоуменно молчал, сдерживался, затем начал возражать, все более и более горячо. Между ними разгорелся жаркий спор. Виктор Михайлович пытался доказать ошибочность его взглядов новоявленному «революционеру», что не имело успеха, лишь привело к серьезной ссоре между ними, к разрыву, длившемуся несколько лет, когда братья-художники отказывались и встречаться, и даже разговаривать друг с другом. Только годы спустя их доверительные отношения постепенно восстановились, благодаря умению прощать Виктора Васнецова и способности к объективности суждений его брата.

Вскоре после Октябрьской революции Аполлинарий Михайлович стал понимать, что перемены, произошедшие в стране, совершенно не оправдали его ожиданий, что вместо ожидаемой свободы наступил хаос, вместо поступательного движения страны вперед – регресс, вместо роста экономики – всевозможные лишения, а на смену признания художника пришло хотя и относительное, но забвение, когда его реалистическое искусство, основанное на классических традициях, стало не актуально, в отличие от смелых опытов авангардизма.

Стараясь отвлечься от противоречивых мыслей, все более осознавая правоту старшего брата и обоснованность неприятия им революционных потрясений, он погружался в творчество, подобно Виктору Васнецову, также искал в нем вневременные духовные устои. Именно тогда Аполлинарий Васнецов исполнил серию акварельных пейзажей «Моя Родина», основываясь на детских рисунках и воспоминаниях, столь дорогих для него: «Начало мая. Рябово», «Осень», «Баня зимой», «Мельница Батариха», «Наш дом. Рябово». Посвящая эти пейзажные панорамные композиции родному краю, он не предназначал их для продажи. Чтобы предельно точно передать смыслы образных решений, Аполлинарий Михайлович разработал собственную технику, которая сочетала акварельную воздушность и четкость линий карандаша: поверх угольного или карандашного рисунка он наносил акварельные краски, передавая таким образом все в мельчайших деталях, и вновь завершал произведение штрихами и линиями, нанесенными углем.

Работая над акварелями, с особой душевной теплотой он вспоминал рассказы отца о переезде их семьи в Рябово в 1850 году, когда его старшему брату Виктору было всего два года. Аполлинарий родился уже на рябовской земле 6 августа 1856 года. Восьмилетняя разница в возрасте не мешала братьям прекрасно понимать друг друга и пронести через всю жизнь доверительные отношения. Они особенно сблизились после ухода из жизни их отца Михаила Васильевича, которого во многом младшему заменил старший брат. Создавая серию пейзажей «Родина», Аполлинарий Михайлович задумывался и о том, что во многом благодаря отцу, разносторонне одаренному человеку, не чуждому искусству, и под влиянием старшего брата, он начинал делать свои первые опыты в художественной сфере. Это были еще не вполне профессиональные детские и юношеские рисунки – изображения пейзажей и бытовых сцен крестьянской жизни.

Уже после 1917 года художник по памяти изображал виды, знакомые с детства, – окрестные луга и перелески, приволье которых открывалось из окон их дома в Рябове, баньку, речной откос, где ребенком он находил окаменелости моллюсков, кораллов и коллекционировал их[565]. Как дорогую ему память детства хранил незамысловатые предметы из их дома в Рябово: чернильницу, перьевую ручку, магнит, а также офорт «Село Рябово» (1885), несколько своих этюдов, написанных с натуры в окрестностях Рябово масляными красками, как, например, «Скворец. Вид из окна столовой на север» (1918–1924, из серии «Моя Родина»), «Село Мухино»[566] (1900) – на этюде рукой Аполлинария Васнецова сделана надпись: «С. Рябово 1900 – июль после 28 лет отсутствия (1878 г.), слова крестьянина из дер. Вахруши: – вицёй бы вас! Поштё отцёво гнездо бросили? (вятское произношение)»[567]. Серия вятских пейзажей, выполненная в довольно необычной для Аполлинария Васнецова технике, украшала одну из комнат его квартиры, а ныне включена в экспозицию Мемориального музея-квартиры художника.

По сей день в гостиной музея-квартиры сохраняется не только обстановка тех дней – антикварная мебель красного дерева в стиле ампир 1830—1840-х годов, но и завершающие убранство комнат изящная потолочная лепнина, осветительные приборы в стиле модерн. Дополнением интерьера служат предметы мебели неорусского стиля, созданные по рисункам хозяина дома. Прежде чем нарисовать эскиз, он изучал историю не только подобного вида мебели, но и мельчайших деталей интерьеров, несомненно, в свое время был одним из лучших знатоков и архитектуры, и декоративно-прикладного искусства Древней Руси. Художник создавал мебель в неорусском стиле и для себя, и на заказ, при этом из возможных пород древесины отдавал предпочтение, как правило, дубу. Немало мебели по эскизам Аполлинария Васнецова изготавливал в своей вятской мастерской Аркадий Васнецов, а их переписка позволяет судить, насколько они поддерживали друг друга, насколько неравнодушно относились к взаимным замыслам, творческим свершениям, жизненным событиям. Так, в 1896 году Аполлинарий Михайлович писал брату:

«16 августа 1896 года.

Здравствуй, Аркадий!

Получил ли ты мое письмо, в котором я говорил о шкафах на выставке[568], об их неудаче происшедшей от течи. Дело в том, что поправить здесь их почти нет возможности, т. к. и не знаешь их и негде. Лучше, чтобы их взять в Вятку и исправить шкапы и тогда уж выслать их в Москву на Виктора. Шкаф можно поставить у Мамонтовых, а буфет у Виктора[569], и там он найдет покупателя. Твои шкафы понравились, но комиссии присуждающей премии (с одним из них я говорил вчера), большинству нет, и большинство это ослы архитекторы по большей части из немцев, но по настоянию двух, а именно того, с которым я говорил, и еще одного художника присудили тебе бронзовую медаль»[570].

Во многом аналогичное по содержанию письмо Аполлинария Васнецова датировано 1899 годом:

«19 мая 1899 (?) года.

Здравствуй, Аркадий!

Как живешь, можешь? Я как-то послал тебе письмо, где извещал тебя о замках, что таковых, как прежде, не нашел, врежь какие-нибудь получше из тех, что найдешь в Вятке. Посылай оба шкафа. Сегодня нашел покупателя на другой шкаф в лице Морозова, того самого, который купил у меня картину и тем поправил мои делишки, а главное, поднял мой дух, и теперь я работаю с большей энергией, а главное, не связан на лето сидеть в Москве. Шкаф вполне готовый из темного дуба высылай по след[ующему] адресу налож[енным] платежом 200 р[ублей] вместе с пересылкой, так что плата за пересылку будет в числе 200 р[ублей].

Адрес: Москва, б. Трехсветительский пер. Сергею Тимофеевичу Морозову[571] – собств[енный] дом. Шкаф, смотри, чтобы не был где-нибудь треснут и упакуй лучше, а то в прошлом немного потерлась столешница, поэтому пролож[и] толще в местах соприкосновения с планками. Пошли через Булычева[572] и поскорее: я сказал ему, что шкаф уже готов, а тот, что для магазина, и пошли туда, т. к. я говорил уже о нем, и если его опять продашь, то обидятся, и больше ставить туда неловко.

<…> Магазин Мамонтовых: Москва, Петровские линии, магазин “Русские работы”»[573].

О такой же трогательной заботе художника о брате, его служебных делах, о реализации предметов мебели, им сделанных, свидетельствует и фрагмент его письма, отправленного Аркадию Михайловичу несколько месяцев спустя:

«…Можно сказать тебе приятные новости, что весь твой свободный товар, т. е. буфет и два шкафа покупает Сав[ва] И[ванович] для Парижской выставки[574]. Когда лучше выслать – сам знаешь, с пароходами теперь или весной. Если теперь, то торопись, а главное – укупорь основательнее, чтобы вещь не ерзала в ящике и не терлась. Про буфет сказал, что стоит 800 рублей, а про шкафы – не знаю. Что твои дела по самоуправлению Вяткой? Кажется, Поскребышев[575] уехал [неразборчиво], т. к. Сав[ва] Ив[анович] говорил, что видел его по делу о железной дороге на Вятку…»[576]

Живя в Москве, Аполлинарий Михайлович часто мысленно обращался к родной вятской стороне. В квартире художника также многое о ней напоминало. Здесь можно было видеть пейзажи самого хозяина, в том числе вятские, и живописные произведения его бывших учеников: Михаила Клодта[577], Ивана Ендогурова[578], Вячеслава Бычкова[579], Софьи Кувшинниковой[580], Николая Крымова[581]. Среди них пейзаж Николая Крымова, подаренный наставнику, пожалуй, особенно необычен, поскольку написан в технике пуантилизма. Интересен тот факт, что Аполлинарий Михайлович в целом не признавал новаторских стилей начала ХХ века, считая, что писать следует в реалистических традициях, а всевозможные живописные эксперименты, начиная с импрессионизма, – это не искусство. Однако работу своего ученика, который, напротив, много экспериментировал в поисках собственного художественного «почерка», принял с благодарностью и нашел ей достойное место в экспозиции гостиной[582].

Именно здесь бывали многие известные художники, ученые, музыканты начала ХХ века: прежде всего, Виктор Васнецов, Василий Поленов, с концертами выступал Федор Шаляпин, часто заходил писатель Владимир Гиляровский, которого с хозяином объединяла любовь к старой Москве. Так Аполлинарий Васнецов собирал вокруг себя близкий круг художников-единомышленников. Гостей встречали хозяин, его супруга, чей портрет кисти живописца Алексея Исупова[583] и ныне украшает гостиную Музея-квартиры, и сын Всеволод. Исупов – также ученик Аполлинария Васнецова, его земляк, вятич, яркий живописец, чье имя в настоящее время, к сожалению, полузабыто в России, но довольно известно в Италии, где он прожил несколько десятилетий.

Не только Исупов, но и другие ученики Аполинария Михайловича по пейзажной мастерской МУЖВиЗ нередко бывали в гостях у своего талантливого наставника. Преподавание, которому он отдал многие годы, многое значило для Аполинария Васнецова, не менее, чем его столь активная в эти годы общественная деятельность, во многом по примеру старшего брата Виктора. Об этом позволяет судить их эпистолярное наследие. В одном из писем Аркадию Аполлинарий лаконично сообщал о своем преподавании, интересовался делами брата, в частности, устройством музея в родной Вятке:

«Январь 1912 (?) года.

<…> Я живу по-прежнему. Начал заниматься в училище и принялся за картины. Праздники прошли совершенно как будни, если бы не выставка нашего Союза,[584] которая всегда сопряжена с сутолокой и каким-то праздничным настроением.

Выставка помещается в здании училища и следовательно неподалеку от моей мастерской. И я потому бывал там каждый день, смотря на сутолоку народа топчущегося под ногами… смотрел всегда с хор. Помещение для выставки новое, специально приспособленное, хотя неидеальное по условиям, да и цена бешеная – за 3 1/2 недели 3500 р[ублей] – это что-то вроде дневного грабежа, но другого помещения нет, и волей неволей нужно брать, благо, что публика посещает довольно усердно. С 26 дек[абря] по сегодняш[ний] день перебывало до 13 тысяч.

Теперь опять приступил к картинам для буд[ущей] в[ыстав]ки, т. е. через год – так мы и живем с выставки на в[ыстав]ку. Нынче у меня Швейцария и одна историческая: московский застенок конца 16 века. Перед воротами застыли выброшенные трупы замученных на пытках, и за ними пришли родственники и знакомые, чтобы похоронить – темы почти современные нам…

<…> Что ты ничего не написал о музее? Был у меня Машковцев[585] и, конечно, все представил в выгодном для себя свете. Напиши, пожалуйста, как идут дела. Бывают ли собрания и участвует ли на них Лобовиков[586]? По словам Машковцева, в Музей поступили какие-то новые вещи?

Ну, всего хорошего. Поклон от меня и Тат[ьяны] Ив[ановны] и Вовы (жены и сына Всеволода. – Е. С.) всем.

Твой Аполлинарий»[587].

Так, среди его учеников в МУЖВиЗ в предреволюционные годы были и весьма экстравагантные личности, как, например, в дальнейшем известный представитель авангарда, футурист Владимир Маяковский[588], также учившийся здесь в пейзажной мастерской. Аполлинарий Михайлович не раз вспоминал о причинах их разрыва в предреволюционные годы, не раз в весьма сильном раздражении рассказывал об этом старшему брату, и, несомненно, что Виктор Михайлович полностью разделял его недовольство и обоснованно неоднозначное отношение к Маяковскому, с которым его бывший педагог категорически отказывался общаться.

Странный инцидент заключался в следующем: согласно традициям пейзажной мастерской, Аполлинарий Васнецов поставил для своих учеников в мастерской училища натюрморт с белыми цветами, который следовало написать с натуры в реалистической манере – передать световоздушную среду, пространство, моделировать форму, отразить фактуру материалов. Именно так, при работе в многослойной манере «старых мастеров» либо в быстрой эмоциональной технике письма алла прима, достигалось убедительное решение образа. Именно такого взгляда на освоение школы реализма, что полностью соответствовало традициям МУЖВиЗ, придерживались и братья Васнецовы.

Однако Маяковский обвел рисунок каждого предмета широким черным контуром. Вероятно, так он стремился отразить в искусстве свои уже начавшие формироваться авангардистские наклонности, предварявшие его явный протест против классических традиций в характерных футуристических высказываниях: «Сбросить Пушкина с парохода современности», «Растрелли расстреливай!». Руководитель мастерской от смелости эксперимента пришел в недоумение, велел все исправить и писать именно в реалистическом ключе. «Экспериментатор» собрал лепестки увядших цветов и приклеил на свой холст, прокомментировав, что так его произведение станет предельно реалистично. Когда такой «ответ» ученика увидел Аполлинарий Михайлович, то твердо попросил его покинуть мастерскую и больше не возвращаться. Уже в 1920-е годы Владимир Маяковский решил навестить бывшего наставника, но тот его не принял. Как и старший брат, младший отличался довольно мягким характером, но умел настаивать на принципиальных для себя позициях, умел быть несгибаемым как в отношении служения искусству, почитания традиций, так и в отношениях с людьми, словно руководствовался изречением: «Однажды утративший мое уважение, уже не обретет его».

Такие принципы, вероятно, были чужды Владимиру Маяковскому, а его «творчество» в училище предшествовало радикальным переменам здесь. В 1918 году, всего через год после переломных революционных событий, которые он сначала едва ли не восторженно приветствовал, Аполлинарий Васнецов был уволен из МУЖВиЗ. В отсутствие художника, без согласования с ним в здании училища на улице Мясницкой, в старинном особняке генерала Юшкова, была вскрыта дверь в его мастерскую, картины и личные вещи наспех погружены в телеги и отвезены к многоквартирному дому, где жил художник. Здесь у дверей подъезда они были выброшены на тротуар, откуда их был вынужден забирать теперь уже бывший педагог и глава пейзажной мастерской училища. До сих пор в его квартире, ныне Мемориальном музее-квартире, в одной из комнат представлен расписанный темперой деревянный стеллаж из мастерской Аполлинария Михайловича в МУЖВиЗ, словно живое напоминание о годах преподавания там, о многих талантливых учениках, которые продолжали навещать своего наставника в этот непростой для него период, а в дар учителю приносили свои произведения – тонко написанные, высокопрофессиональные пейзажи, которые он мог оценить, как никто другой.

После событий 1918 года мастерскую Аполлинария Васнецова в Московском училище живописи занял Александр Родченко[589]. Не почитались, а, скорее, искоренялись традиции в Высших художественно-технических мастерских (ВХУТЕМАС), в которые после событий 1917 года было преобразовано Московское училище живописи, ваяния и зодчества. В 1923 году Владимир Маяковский учился и здесь на живописном факультете. ВХУТЕМАС в те годы являлся не только своего рода университетом изобразительных искусств, но и производственными мастерскими, где преподавали Абрам Архипов, Илья Машков, Петр Кончаловский, Вадим Фалилеев.

Учащимся ВХУТЕМАСа представлялось право и возможность свободного выбора любой мастерской и любой профессии. Выпускник этого учреждения художник Юрий Меркулов писал: «Было отчего запутаться… в этом невероятном калейдоскопическом смешении форм и направлений, школ и дисциплин, которые обрушил ВХУТЕМАС на наши молодые, горячие и любознательные головы, которые извергались на нас из музеев нового искусства, литературных митингов, бесед и выступлений апостолов правого и левого искусства. Но я прекрасно помню, что многие из нас, перед которыми были открыты все эти пути и все дороги в искусстве живописи, выбрали живую жизнь как основу творчества, живопись как средство выражения и революцию как главную тему»[590]. В период после Октябрьской революции художники искали новые формы и технику в искусстве, студенты ВХУТЕМАСа были заняты оформлением агиткампаний, массовых празднеств, театральных постановок. Выражения Владимира Маяковского: «Улицы – наши кисти. Площади – наши палитры» – приобрели практическое наполнение в жизни Свободных мастерских 1920-х годов.

Однако такая деятельность представлялась весьма дискуссионной для многих, в том числе для братьев Васнецовых. Душевным отдохновением для обоих оставалось классическое искусство, неотрывное и от древних православных основ, и от реалистических традиций, которые в их творчестве находили гармоничное соединение. Осознавая необходимость не экспериментирования в искусстве, а, напротив, сохранения традиций, Виктор Васнецов в 1915 году счел своим долгом принять участие в основании Общества возрождения художественной Руси (ОВХР), наряду со многими другими художниками, его единомышленниками. Аполлинарий Михайлович, помимо общественной деятельности, свои позиции ясно обозначал в произведениях. О его новых творческих замыслах узнаем, в частности, из писем Аполлинария Аркадию Васнецову, неизменно наполненных сочувствием, доверием, а нередко теперь и тревогой за родных:

«1922 (?) год.

<…> Крепись, во что бы то ни стало крепись. Надо дотянуть до конца лета, немного еще. Гуляй больше – это первое, очень укрепляет здоровье обтирание утром водой, конечно, только летом.

<…> Получил ли рисунки северных церквей через Надю?[591] Можно ли по ним что-нибудь сделать?..[592] Собирался я приехать в Вятку вместе с Вовой, но лучше счел отложить поездку до весны, до мая, до свистуньи и Великорецкой[593], когда в Вятке так хорошо. Без шуток, если Бог даст здоровья, непременно приеду, здоровья, конечно, нам обоим, чтобы свидеться. Хочется еще раз побывать в Вятке и повидаться со всеми, а то ведь век наш недолговечен. Бог бы привел.

<…> Не попробовать ли тебе похлопотать об увеличении пенсии, ведь почти 20 лет работал на пользу города[594], и водопровод, и электричество, и мостовые – сам Бог велел поддержать старика, да притом хворого. Если есть порядочные люди с управления городским хозяйством [неразборчиво], через них навести справки. Паек бы хоть дали.

Правда твоя, тяжеленько жить летом в городе, таков момент, некуда пойти погулять, посмотреть на природу, притом же и пейзажист. Единственно, когда могу видеть природу – это в наших экскурсиях комиссии по изучению Старой Москвы в ее окрестностях: с. Коломенское, Останкино и др[угие] экскурсии, повторяющиеся через воскресенье, но это все не то, надо пожить среди природы. Последний раз я жил в Демьянове[595] в 16-м году. Кой-что работаю для денег, для души, а на душе мало отрадного, потому и не выходит да и условия не благоприятствуют: прежней мастерской лишился, а новой нет»[596].

Братья Васнецовы болезненно переживали новую постреволюционную российскую действительность, о чем вновь и вновь с сожалением писали друг другу:

«11 ноября 1922 года.

Здравствуй, дорогой Аркадий!

Правда, тяжело переживать старость при совр[еменных] усл[ови]ях, да еще в нужде и болезнях… Но ты не падай духом, дорогой Аркадий, крепись, будет лучше, пока терпи и борись с трудными обст[оятельства]ми. А главное, выбрось из головы такие мрачные мысли вроде тех, какие ты высказал в письме, что ты в тягость себе и другим и т. д. Это непростительно. Работай себе над тем, что тебе приятно и интересно: твой школьник[597], или как ты хотел делать модели избы, мельницы и церквей тверского края.

Читаешь ли что? На помощь в такие минуты приходит религия. Сходи в церковь, помолись, Бог всегда поможет и пошлет утешение души больной… Тебе стало скучно, когда уехали Люда, Люба, да и Костя[598] тоже слышно собирается уехать, хотя в таких обстоятельствах не следовало бы оставлять старика отца, притом же в Москве так трудно стало жить, справится ли Костя?

Есть ли у тебя, остались ли знакомые, куда мог бы ты изредка сходить развлечься? Л. А.[599], Николаич[600], чаще бывай у Саши[601]. А главное, не поддавайся унынию, и еще главное – питаться лучше. Ввиду этого мы с Виктором решили ежемесячно присылать тебе «некоторую толику» вроде как бы пенсию за выслугу лет. Ты только не думай, что мы тем обездолим себя – нисколько, будь покоен в этом отношении, иногда, когда трудно, пришлем поменьше, иногда побольше, когда обстоятельства будут благоприятствовать тому. На этот раз присылаем 30 л[имонов], высылаем завтра, т. к. сегодня воскресенье»[602].

Еще более неизбывной душевной болью наполнено следующее письмо Аполлинария Васнецова:

«20 ноября 192(?) года.

Как-то мы, Аркадий, переживем эту предстоящую зиму и переживем ли?.. Так становится трудно жить нравственно и физически, что поневоле задаешь себе этот вопрос. Ни хлеба, ни топлива! А на душе смертельный холод и никаких согревающих надежд… Притом еще грозит безденежье, т. к. покупатель совершенно оставил нас, художников. Только и можно жить заказами, а где их теперь найдешь? Распродавать имущество – а где оно? Все донашиваем старое, десятигодовалое. Ведь и у тебя, если не худшее, то такое же положение.

Чем “зарабатываешь хлеб” и чем живешь? Насадили ли огород, осталась ли корова и как у вас урожай хлеба и трав. Если найдутся покупатели, то продай мои картины, в свою, конечно, пользу. Да какой покупатель в Вятке, когда их здесь нет. Предложи для музеев. Посоветуй то же сделать и Саше[603], если у него нужда. Промой их предварительно водой. Вероятно, провинциальные музеи желают иметь и мои произведения. Как у вас насчет жильцов и уплотнения? Мы живем под постоянным страхом того и другого. Пронес бы Бог»[604].

Аполлинарий Михайлович все чаще уединялся в своей мастерской, писал и писал новые произведения, а камертоном их звучания оставались картины цикла «Времена года», который включал четыре полотна, обращенные к пейзажным образам четырех времен года. В мастерской своей квартиры на одном из центральных мест художник поместил «Зимний сон», полотно, которое являлось своеобразным талисманом их семьи. Оно, как правило, не снималось с постоянного места на стене, центрального в мастерской, его никогда не продавали и не собирались продавать, даже на периодические выставки оно отдавалось крайне сложно и редко. В семье Аполлинария Михайловича считали, что пока картина будет находится на своем обычном месте, несчастья не случатся, беды пройдут стороной и в период потрясений, тревог начала ХХ века эта легенда давала семье необходимую иллюзию спокойствия.

Для самого Аполлинария Михайловича не менее дорого было другое его полотно, по сей день представленное в столовой его квартиры, – «Ифигения в Тавриде», обращенное к видам Крыма, которыми он не переставал восхищаться. Идея этого полотна появилась в результате первой поездки художника в Крым в 1886 году. Красоту крымских пейзажей он решил связать с сюжетом античной мифологии, обращенному к Ифигении, дочери Агамемнона. В Тавриде, далекой от ее родной Эллады, дочь царя города Микены стала жрицей в храме богини Артемиды. Стремясь вернуться в родные земли, она каждый день выходила на берег моря и пыталась увидеть вдали, не послан ли за ней корабль.

Над мифологической композицией Аполлинарий Васнецов работал 35 лет – на картине рукой художника указаны даты: «1889, 1890, 1924» годы, даже долее, чем Виктор Васнецов писал монументальное полотно «Спящая царевна» – на протяжении двадцати шести лет. Пейзажист многократно заканчивал и вновь возвращался к работе над картиной, которая не вполне ему удавалась, много раз исправлял и стаффажную фигуру Ифигении, изображенной стоящей на берегу с воздетыми вверх руками. В результате в итоговом варианте живописной композиции силуэт девушки едва различим, сливаясь по тону и цвету с обрывистым берегом, написанным очень сложно, со множеством рыжеватых, сиреневых, жемчужных оттенков, с многосоставными цветовыми замесами красок на переднем и среднем планах, что особенно ясно различимо при интенсивном боковом солнечном свете, падающим на полотно из окна столовой. Несомненно, что картина по замыслу художника определяла образ столовой, а дополняли его другие пейзажи и Крыма, и Демьянова. На одном из них предстает как композиционный центр тот скромный дачный флигель, который был оставлен большевиками Владимиру Танееву[605], а также раздвижной стол, за которым могла собираться вся семья братьев Васнецовых, венские стулья, буфет, выполненный по эскизу Аполлинария Михайловича.

Но постепенно и творчество переставало давать Аполлинарию Васнецову привычное душевное отдохновение, о чем узнаем из его письма, как всегда предельно искреннего:

«1922 (?) год.

Здравствуй, дорогой Аркадий!

Поздравляю тебя с праздником Рождества Христова и с наст[упающим] новым годом. Вот и праздник, а невесело на душе. То ли бывало прежде, помнишь, как мы ездили домой на святки и как мы их проводили. То был рай на душе и во всем, а теперь… И рад бы стряхнуть это бремя с души, да не в силах. Столько навалилось камней – никак не сдвинешь.

Вот, например, каких мне стоило усилий в жилищно-земельном отделе отвоевать себе мастерскую и комнату, но кончилось тем, что я вселил себе жильцов, которые отравили мне всю мою жизнь, и когда конец этим мукам – не знаю. Все можно вытерпеть и перенести, но, когда врываются в жилище или когда вытесняют, – с этим мириться – нет сил.

Прежде я находил успокоение от огорчений житейских в работе, в искусстве, но теперь, увы, эта спасительная звезда угасла, не могу работать от души… по вдохновению, т. к. на душе или пусто, или мука, не свободна душа. Работаешь все для денег, что можно продать. Вот и присылаемые календари (доски к ним) такого характера работа. Один ты отдашь Саше, а другой Николаичу, на одном пасхальная ночь в Кремле, на другом «Выезд на пашню». Это мои авторские экземпляры. Думал послать еще альбом Старой Москвы, но к праздникам альбом не вышел, пошлю потом с оказией или по почте.

Ты хорошо надумал – поступить руководителем резьбы по дереву – это во многих отношениях хорошо, главное же развеет тебя, даст паек да и человеком будешь “у дела”»[606].

Переписка Аполлинария и Аркадия Васнецовых не прекращалась и в последний год жизни, до самой кончины Аркадия Михайловича. Последнее письмо Аполлинария Михайловича адресовал его жене, зная о тяжелой болезни брата:

«10 мая 1924 года.

С прошедшим праздником Святой Пасхи поздравляю Вас, Ольга Андреевна. (Посылаю) 10 рублей – обычную посильную помощь. Как здоровье Аркадия? Люда передавала, что очень плохо. Какое горе, и нам, бедного, жалко. Может быть, солнушко поможет и оздоровит его – весна… С неделю назад послал Аркадию письмо – получили ли и может ли он читать?[607] Какое несчастье! И за что? И без того ему много привелось вытерпеть.

Преданный Вам Ап. Васнецов»[608].

Приходя к брату Аполлинарию, вместе с ним переживая все скорби, горести, утраты, Виктор Михайлович часто по нескольку часов проводил в его мастерской, обставленной резной деревянной мебелью неорусского стиля, сделанной по эскизам брата. Добротные, несколько тяжеловесные кресла, столы, буфеты, предельно приближенные к древнерусским образцам, с тщательно проработанными декоративными деталями, ныне экспонируются в Мемориальном музее-квартире художника. Особенно примечателен величественно-торжественный, наполненный сказочной интонацией шкаф-буфет, центральные дверцы которого оформлены стеклянными вставками, скрепленными увесистыми металлическими пластинами. Они, словно мозаика, образуют причудливый орнамент, а в нем угадывается белка, грызущая орехи, из «Сказки о царе Салтане» Пушкина. Таков был своеобразный «мебельный» ответ Аполлинария Виктору, создавшего у себя дома в 3-м Троицком переулке чудо-буфет с диковинной резной белочкой. В отличие от Аполлинария художник-«сказочник» все же предпочитал стилизовать свою мебель, лишь отталкиваясь от древнерусских основ, а не копировать ее образцы.

Взгляд Виктора Васнецова задерживался на «Зимнем сне», а затем не менее внимательно он оценивал камерные пейзажи, как, например. «Погост», написанный на пленэре в Демьянове – имении Владимира Танеева, где семья Аполлинария Михайловича так любила проводить летние месяцы. Это поместье находится в Клину, напротив усадьбы Петра Ильича Чайковского, с которым дружил брат Владимира, композитор Сергей Танеев[609].

Аполлинария Васнецова связывали с Владимиром Танеевым и дружеские отношения, и близость политических взглядов. Оба в тот период, в отличие от Виктора Васнецова и Петра Чайковского, поддерживали революционные выступления. Владимир Танеев как адвокат защищал в суде «нечаевцев», которых обвиняли в терроризме. Позднее он решил отдалиться от правовой деятельности, жил в своем поместье, часть угодий сдавал под дачи единомышленникам – людям науки и культуры. Сюда приезжало много студентов, химиков и ботаников, и все дачники очень щепетильно оценивались, словно «отбирались» владельцем поместья, который решал, сдавать ли помещения тому или иному претенденту. После 1917 года поместье у Владимира Танеева было отобрано. Аполлинарий Васнецов, неравнодушно относившийся к этому поместью, где рос его сын, где он сам много писал те лирические, ясные, наполненные светом пейзажи[610], сочувствовал другу, но повлиять на развитие событий не удавалось. Когда владения Танеева были заняты большевиками в домашней библиотеке нашли переписку хозяина усадьбы с Карлом Марксом, а также едва ли не все его основные труды теоретика капитализма, представленные в доме среди прочих книг, последовал иной приказ властей: «Танеевых не трогать». Один из флигелей дома был возвращен хозяину, как политически благонадежному, где он и проживал до конца жизни. Хотя насколько Владимир Танеев поддерживал революцию после событий 1917 года, остается дискуссионным вопросом.

Если Виктор Васнецов был по-прежнему тверд в антиреволюционной направленности своих взглядов, то Аполлинарий приходил к ним постепенно. Однако главное, что отныне их политическим разногласиям, из-за которых братья, однажды поссорившись в предреволюционный период, не разговаривали несколько лет, был положен конец. Постепенно Аполлинарий Михайлович начал понимать, что революционные призывы, идеи свободы равенства и братства, которым он был так предан и в молодые, да и в зрелые годы, в действительности обернулись в России хаосом, вопиющими беспорядками, разнузданностью, вседозволенностью. В Москве, как и в Петрограде, как и в провинции, остро ощущалось тяжелое экономическое положение страны, не хватало дров и угля, нечем было топить. Если Виктору Васнецову все же с большим трудом удавалось их доставать и топить печи, им же спроектированные в собственном особняке, то семья Аполлинария Васнецова оказалась в более сложном положении. Дом, в котором они проживали, был построен в 1903 году в соответствии с новейшими техническими достижениями – электрическим освещением и центральным отоплением, когда вода подавалась на этажи из подвала. Однако после Октябрьской революции 1917 года отопительная система уже не работала, начался холод, семья вынуждена была использовать печку-буржуйку, которая могла обогреть только одну крошечную комнату, в которой все они – художник с супругой и сыном Всеволодом – вынуждены были ютиться.

Многие годы «певец» старины прожил в древней столице, где его интерес к изучению древностей Руси оформился в научную деятельность – он работал в Московском археологическом обществе, а именно: в Комиссии по сохранению древних памятников и в Комиссии по изучению старой Москвы. «Старая Москва», как самостоятельное научное объединение, образовано при Николае II и успешно вело деятельность под разными наименованиями вплоть до 1930-х годов, в дальнейшем вошло в состав общей системы областного краеведения. Его комиссии составляли историки, археологи, этнографы, географы и специалисты других профилей, которые осуществляли археологические раскопки, сбор различных документальных данных и их интерпретацию, изучение памятников архитектуры и прикладного искусства, реставрацию и сохранение особо ценных сооружений во время нового строительства в столице.

Аполлинарий Васнецов занимал в «Старой Москве» видное место – не только по степени вклада в науку и уровню подачи своих исследований, но и вполне буквально, занимая должность председателя, а затем почетного председателя организации с 1918 по 1930 год. Фактически он руководил всей работой по сохранению культурного наследия столицы, включая экспертизы архитектурных памятников, составление экскурсионных маршрутов, создание карты мемориальных мест. Научная работа и организаторская деятельность сочетались с постоянным художественным творчеством, которое было высоко оценено, признано критиками советской России и за рубежом.

Будучи создателем нового жанра в живописи – «исторического пейзажа», который высоко ценил и Виктор Васнецов – исключительно доброжелательный, но и один из самых строгих его критиков, и оставив после себя более 350 картин и 1000 этюдов, Аполлинарий Васнецов в числе других членов Комиссии по сохранению древних памятников активно участвовал в общественной жизни и, в частности, добился запрета на строительство электростанции рядом с Кремлем в 1900 году. Однажды Аполлинарий Михайлович, со свойственным ему энтузиазмом, даже поднялся на воздушном шаре и облетел вокруг Первопрестольной, чтобы лучше понять особенности ландшафта. После сбора и систематизации материалов художнику-ученому оставалось сделать главное: отразить исторические данные на холсте или бумаге – так, чтобы зритель не только смог представить, как выглядел деревянный Кремль при Иване Калите, но и прочувствовать дух той эпохи.

Работая над живописными и графическими образами Кремля, помимо исторических исследований, Аполлинарий Васнецов, как истинный живописец, создавал новые и новые варианты этюдов и эскизов, экспериментировал с освещением и изображением временем года, находил композиционные варианты, нюансы рисунка, тона, цвета. Когда произведение было готово, художник приносил его на очередное заседание Комиссии по изучению старой Москвы, и, опираясь на изображенное, рассказывал, что ему удалось найти по теме того или иного исследования, показывал каждое здание, мост или площадь и обосновывал выдержками из достоверных источников их расположение, особенности решения фасадов и функциональную принадлежность. Написанные им произведения не только позволяли судить о стародавних памятниках зодчества и специфике быта ушедших времен, но и представали в конкретно-историческом облике: со следами пожаров, войны или обветшалые от времени, в зависимости от того, какой период демонстрировался и что ему предшествовало согласно историческим документам. С.Д. Васильев, один из очевидцев вспоминал: «Все мы сами вошли в его картину, слушали, как читает дьяк, глазели на проезжающего боярина… Показывали же старину многие художники, но в их картинах жили только люди, а здесь живет, дышит и рассказывает каждый камень стены, каждая маковка церкви, каждое бревно сруба»[611].

Непримиримый протест у обоих братьев Васнецовых вызвало начавшееся уничтожение архитектурного наследия – снос церквей и монастырей, дворцов и усадеб. При этом вырубались аллеи вековых деревьев, разорялись красивейшие парки, о которых вдохновенно писали авторы XIX – начала ХХ века: Иван Гончаров, Иван Тургенев, искусствовед барон Николай Врангель[612]. Аполлинарий Васнецов насколько мог пытался остановить уничтожение памятников архитектуры. Он принимал самое активное участие в деятельности комиссии «Старая Москва», которая имела реальное право вето – возможность запрета, несмотря на приказ правительства, сносить памятник, признаваемый ими ценным, являлся членом надзорных комиссий Московского археологического общества[613], со свойственной ему увлеченностью, преданностью дела, принципиальностью позиций отстаивал свои взгляды. Подобной участи подверглось и его излюбленное Демьяново, где в разные годы располагался то туберкулезный диспансер, то конюшни. В его деятельности в Москве было немало общего с направленностью начинаний Николая Врангеля в Петрограде, о котором Александр Бенуа писал: «Врангель выделялся в петроградском обществе (хотя и во всем этом было мало равных ему), горячей своей страстью, каким-то фанатизмом, придававшим ему оттенок какого-то подвижничества. И еще можно сказать так: это был герой и рыцарь искусства, не лишенный даже многих священных черт донкихотства…»[614]

В то лихолетье, которое так бесцеремонно вторглось в жизнь братьев Васнецовых, «певец» старой Москвы все чаще вспоминал наставления старшего брата, все более осмыслял их в изменившихся реалиях. Неслучайно именно тогда он стал более внимательно относится к религиозным вопросам. Если Виктор Васнецов всегда был воцерковлен, то его младший брат, будучи православным, ранее посещал богослужения нечасто, но теперь регулярно молился в храмах, несколько иначе стал воспринимать и религиозную тематику в творчестве Виктора Михайловича, в том числе его новые произведения.

Ранее Виктор Васнецов преимущественно обращался к образу милостивого Иисуса Христа, словно благосклонного к нуждам и чаяниям, радостям и печалям православной Руси, России. Закономерно, что именно такой образ Богочеловека в наши дни представлен в монументальной мозаике «Спас на престоле» на брандмауэре (кирпичной стене) Дома-музея художника[615]. Композиция была создана в начале ХХ века, выполнена по эскизу Виктора Васнецова в петербургской мозаичной мастерской Фроловых.

Обращение к мозаичной технике для Виктора Михайловича было подобно воспоминанию и о впечатлениях итальянского путешествия – знакомстве с шедеврами византийской стенописи в соборе Сан-Марко в Венеции и в храмах Равенны, и о десяти годах напряженного художественного труда, совместно с художниками-«соборянами» в киевском соборе Святого равноапостольного князя Владимира. Этот опыт в технике мозаики художника был далеко не единственным. Начиная с 1890-х годов на протяжении двадцати лет он разрабатывал эскизы, рисовал картоны[616] для мозаичных храмовых композиций и на фасадах, и в интерьерах. Согласно пожеланию Виктора Михайловича, большинство его эскизов были осуществлены под руководством художника-мозаичиста Владимира Александровича Фролова, чей высокий профессионализм художник особенно ценил.

Владимир Фролов вместе со старшим братом Александром и под руководством их отца, одного из ведущих художников-мозаичистов Императорской Академии художеств, Александра Никитича Фролова открыли в 1890 году в северной столице собственную мастерскую по изготовлению мозаик. Ими впервые в России был освоен так называемый обратный способ набора смальты венецианской мозаики. Для отечественной практики необычно то, что при этой технике композиция выкладывалась лицевой стороной вниз, а затем закреплялась с изнаночной стороны и сразу же могла монтироваться на стены, что было особенно востребовано в монументальных проектах. С 1900 года их мастерскую возглавил Владимир Фролов, который успешно сотрудничал с ведущими художниками и архитекторами: Леонтием Бенуа, Виктором Васнецовым, Михаилом Нестеровым, Альфредом Парландом, Николаем Рерихом, Андреем Рябушкиным, Федором Шехтелем, Алексеем Щусевым.

Пожалуй, сотрудничество Виктора Васнецова с мозаичистами Фроловыми оказалось наиболее плодотворным, поскольку по его эскизам в их мастерской было создано большинство его центральных монументальных композиций, ставших яркими образцами отечественной религиозной стенописи – мозаики для храмов Святого Георгия в Гусь-Хрустальном, Воскресения Христова, или Спаса-на-Крови в Санкт-Петербурге, Святого князя Александра Невского в Варшаве, Святой Марии Магдалины в Дармштадте. Перечисленные факты позволяют судить и о том, насколько избирателен, «консервативен» был Виктор Михайлович в выборе профессионалов-единомышленников, которыми на протяжении десятилетий творчества для него являлись Михаил Нестеров, Леонтий Бенуа, мозаичисты Фроловы, семьи Мамонтовых и Третьяковых.

Последняя масштабная совместная работа Васнецова и Владимира Фролова – выполнение мозаик для храма в Варшаве – датирована 1912 годом. Как подведение итога столь фундаментальным начинаниям Виктора Михайловича в сфере монументального храмового искусства, художник в том же 1912 году был удостоен императором Николаем II причислением к дворянскому сословию, ему было пожаловано «дворянское Российской империи достоинство со всем нисходящим потомством».

Обращение в глубь веков – к древнему искусству и классической культуре нового времени – нисколько не исключало увлеченности художника осмыслением современных событий, сопереживания им. Малоизвестен тот факт, что после гибели от террористического акта в Кремле великого князя Сергея Александровича[617], с которым Виктора Васнецова связывали глубоко почтительные отношения. Художник, потрясенный произошедшим, разработал рисунок его Памятного креста, установленного на месте гибели князя в Московском кремле, между Никольской башней и Арсеналом 2 апреля 1908 года. Рисунок монументального креста – певучие линии и красота орнаментов – позволяют определить «почерк» Виктора Васнецова, перекликаются с его центральными религиозными храмовыми композициями. Памятный крест был снесен большевиками десять лет спустя, 1 мая 1918 года. По некоторым свидетельствам в демонтаже памятника лично участвовал В. И. Ульянов-Ленин. Как писал комендант Кремля П. Д. Мальков, «на крест набросили петлю и под возгласы: “А ну-ка, товарищи, раз-два, взяли!”, опрокинули его на землю»[618]. Отрадно осознавать, что, несмотря на все контрасты истории России, ныне Памятный крест, как воплощение православной веры и исторической памяти народа, восстановлен[619].

Однако в начале ХХ столетия, как и прежде, произведения теперь уже не начинающего, а широко известного художника продолжали вызывать столь же контрастные оценки: от восторга до полного неприятия. Вновь резко негативно творчество Виктора Васнецова, в том числе его картины былинного звучания, оценил Сергей Маковский:

«“Он гениальный художник, оригинальный и неподражаемый и в жанре, и в эпических и религиозных картинах”, – говорит о Васнецове А. Успенский в книге, вышедшей два года назад.

Лет десять раньше почти так же восторженно прославлялся Васнецов многими критиками (в том числе и мною) как возвеститель русской “самобытности”, вдохновенный мистик, художник национальных откровений. Не прежний Васнецов, писавший мужичков и мещан с передвижническим юмором, а Васнецов новый – декоратор Владимирского собора, автор “Сестрицы Аленушки” и “Снегурки”.

С тех пор мы узнали, что наивной была наша вера, Васнецов не кажется больше ни гениальным учителем, ни вдохновенным мистиком. Открытый им путь остался – путь к народной красоте, о которой прежде мы знали непростительно мало, но сам он, как живописец, как мастер, отошел в ряды заурядных и заблуждающихся. Он разочаровал как-то сразу. Внезапно возвеличенный – столь же внезапно потерял свое обаяние. На последней выставке в Академии художеств (1905 года) все чуткие поняли: великого Васнецова не стало…

Как это случилось? Отчего в промежуток пяти-шести лет могла произойти такая “переоценка”?

Мы знаем. Именно в это время завершилась в России эволюция художественного вкуса, которая началась еще в 90-е годы, – переставилась точка зрения на живопись. После нерешительных блужданий между старым берегом доморощенной художественной идеологии и “новыми берегами” западного искусства мы научились требовать от живописца прежде всего хорошей живописи – благородства тона, рисунка, вдохновенного знания ремесла, радости для глаз. Мы убедились, что не идейное намерение, а форма – ценное и вечное в живописи: краски, свет, гармоничность воплощения, прекрасная плоть искусства. Если этого нет, обаяние картины – только преходящая иллюзия»[620].

Несложно представить как ранимый художник мог остро реагировать на подобную критику. Можно предположить, что именно этот столь резкий отзыв Сергея Маковского стал одной из основных причин того, что Виктор Васнецов решил прекратить сотрудничество с Императорской Академией художеств, как много лет назад, в юности, он, вновь выражая протест, порвал с Академией и ходатайствовал в официальном письме об исключении его из действительных членов своей Alma mater. В самом конце того же 1905 года получил следующее извещение:

«Петербург, 29 декабря 1905 г.

Академия художеств

Милостивый Государь, Виктор Михайлович

Министр Императорского Двора 13 декабря 1905 года за № 9524 довел до сведения Августейшего Президента Академии художеств, что по всеподданнейшему докладу 10 сего декабря последовало Высочайшее Государя Императора соизволение на удовлетворение ходатайства Вашего об увольнении Вас, согласно Вашей просьбе, из состава действительных членов Императорской Академии художеств.

Сообщая об изложенном, имею честь покорнейше просить Вас, Милостивый Государь, принять уверение в совершенном почтении и преданности»[621].

Первые два десятилетия ХХ века, полные испытаний в истории России, были также наполнены тревогами и драмами в жизни художника. С началом Первой мировой войны Виктор Васнецов глубоко переживал происходящее, следил за новостями с фронтов, в порыве патриотических устремлений разрабатывал эскизы военной формы для солдат императорской, впоследствии Белой армии. Головной убор этой формы представлял собой стилизацию древнерусского стиля, шинель – подобие стрелецкого кафтана. По воле судеб или парадоксальному ходу исторических событий, эскизы Васнецова были использованы не белым, а красным движением, став основой, в частности, знаменитых «буденовок», которых ранее называли «богатырками»[622]. Художник, конечно, не мог и предположить, что большевиками во главе с председателем Реввоенсовета Львом Троцким на его стилизованном «шлеме» будет помещена красная пятиконечная звезда.

Гражданская позиция Виктора Михайловича проявилась и в других его работах. По его эскизам было создано множество хоругвей с иконами. Художник вместе с членами «Союза Михаила Архангела», основанного Владимиром Пуришкевичем[623], участвовал в подготовке к изданию и оформил обложку «Книги русской скорби», в которой поименно перечислялись все жертвы террористических актов 1905–1907 годов.

После событий 1905 года художник стал членом организации Союз русского народа[624], выражая протест против революционных потрясений, грозящих захлестнуть Россию. По его рисунку для этого политического объединения был выпущен значок, на котором изображен святой великомученик Георгий Победоносец, поражающий копьем дракона – извечное воплощение темных сил. Носили этот значок члены объединения, в том числе император Николай II и наследник престола цесаревич Алексей.

Стремясь поддержать воинов в сложные годы Первой мировой войны, когда армия России терпела поражения, в стенах своей мастерской Виктор Михайлович написал картину-иносказание «Один в поле воин…», языком живописи перефразируя и звучание, и смысл известной поговорки «Один в поле не воин». Его полотно, где в композиционном центре предстает могучий богатырь с непреклонным взглядом, несущийся на коне навстречу невидимому противнику, чтобы пронзить его копьем. Таков собирательный образ русского воина, с древних эпох и во все времена готового одерживать победы, даже в одиночку. В то же время в этом образе художник, вероятно, обращался и к своему символичному автопортрету, утверждая нерушимость своих убеждений, преданность все тому же искусству, воспевающему красоту и мощь вневременной Руси, России, его родной земли.

Время послереволюционных событий 1917 года стало в восприятии Виктора Михайловича, пожалуй, не менее скорбным: братоубийственная Гражданская война, казни без суда и следствия, голод, раскулачивание, бандитизм, множество эмигрантов, обнищание народа, уничтожение православных обителей. Мог ли смириться с этим, равнодушно смотреть на происходящее православный художник, происходивший из народной среды, всю свою творческую жизнь воспевавший красоту Руси и величие Отечества?

Необходимый контраст происходящим на его глазах то трагичным, то тревожным событиям Виктор Васнецов находил в искусстве, как и прежде, проводил за работой над полотнами, графическими композициями, иконами многие часы. В мастерской его дома, как при жизни художника, так и ныне нет случайных деталей и многое в обстановке позволяет судить о его духовных и эстетических приоритетах, о понимании сути жизни и творчества: древнерусские иконы из собрания художника, кисти и палитра на рабочем столике, постоянно сопутствующие ему в жизни, и, главное, картины – историко-религиозные, историко-сказочные – обращения к многовековому духовному и историческому пути России. На камине, спроектированном самим хозяином дома, можно было видеть две парные вазы с латинским изречением: «Vita brеvis, ars longa» – «Жизнь коротка, искусство вечно», а у входа в мастерскую каждого словно встречал графический лист – вдохновенно исполненный художником образ «Ангел молчания» со склоненным ликом, с опущенными глазами, наполненными то ли неизбывной скорбью, то ли светлой грустью. Палец ангела прижат к губам, будто с призывом к молчанию, к сохранению тех неизреченных духовных сокровищ, которыми издавна была богата наша земля, в том числе искусство. Понимая всю хрупкость этих даров Руси, Виктор Михайлович Васнецов и близкий ему круг людей – его родных, друзей, единомышленников – пытались беречь их в перипетиях смутного начала ХХ века.

Учитывая сложность политической обстановки, он не мог говорить публично, не мог выразить свое негативное отношение к происходившему в стране, лишь позволял себе поделиться душевной болью в семье, среди друзей. Одним из немногих преданных ему людей оставался в те столь непростые годы художник Михаил Нестеров, часто гостивший в доме Васнецовых, бывавший и в «храме искусств» этого дома – в мастерской Васнецова. До конца жизни Виктор Васнецов оставался глубоко верующим человеком, являлся попечителем храма Живоначальной Троицы подворья Троице-Сергиевой лавры, расположенного рядом с его домом, там, где ранее была Троицкая Неглинная слобода. В старину храм стоял на живописном берегу Самотечного пруда, в который чуть выше впадали две речки – Неглинная и Непрудная.

Троицкий храм стоял на возвышенности, благовест разносился далеко вокруг, а с колокольни открывался панорамный вид на златоглавую столицу – на Кремль и окрестные улицы, на приволье подмосковных далей. Отсюда уходила дорога на Север, к обители преподобного Сергия Радонежского – Троице-Сергиевой лавре, на Ростов Великий, Ярославль и в далекие северные земли, в край «непуганных птиц», где многие ученики Радонежского чудотворца основывали православные монастыри, где крестьяне хранили древние заветы, говоря «На веках стоим», где простирались вятские просторы – малая родина Васнецовых.

И потому для живущего неподалеку художника Троицкий храм имел исключительное значение. Его история тесно связана с подворьем Троице-Сергиевой лавры – одной из старейших среди сохранившихся и особенно чтимых обителей Руси. Датой основания Троицкого подворья считается 1609 год, а первые упоминания о нем относятся к 1623 году. В документе о данных по этим землям сказано: «В 131 (1623) году Мая в 25 день по Государеву Цареву и Великого Князя Василия Иоанновича всея Руси Указу, дано Троицы Сергиева монастыря Архимандриту Иосафу с братиею, за деревянным городом, за Сретенскими вороты у Неглинной на берегу, от дороги, что подле городовыя стены вверх Неглинной по левую сторону в длину сто семдесят четыре сажени, а поперек восемьдесят сажень; а прежде сего то место было за переводчиком за Вельямином Стефановым, да за Кляусом Савосьяновым, а после их лежало впуст лет семь»[625].

На территории подворья, как его и смысловая, и архитектурная доминанта была возведена в начале XVII столетия деревянная Троицкая церковь, а уже в к 1696 году на ее месте завершилось строительство каменного храма в стиле нарышкинского барокко, с его характерным трехчастным построением: церковь – основной объем или четверик, протяженная трапезная и вертикаль колокольни. Название этого стиля весьма условно: наименование «нарышкинское» связано с тем, что многие сооружения возводились тогда по заказам представителей известного рода Нарышкиных, из которого происходила и мать царя Петра I Наталья Кирилловна Нарышкина. Со стилем барокко такой тип храма был связан также лишь отчасти, поскольку о пышности, избыточности, витиеватых барочных линиях и сложных ритмах здесь напоминали только оконные наличники, обилие позолоты да контрастные цветовые сочетания красного кирпича и белых декоративных деталей фасадов.

На закате жизни Виктор Михайлович все чаще обращался к религиозным образам, работал как иконописец, а, кроме того, в течение многих лет составил обширную коллекцию икон, среди которых было немало образцов редкой иконографии. И потому закономерно, что в мастерской художника иконы также были представлены во множестве, а одно из центральных мест среди них занимали столь важные и в его творчестве образы Спасителя: «Спас оплечный», «Господь Вседержитель», «Евхаристия».

В послереволюционные годы, видя разруху, нищету, голод, переживая скорби страны как свои собственные, Васнецов продолжал неустанно работать – писал картины до последнего дня жизни, словно говорил в полотнах и графических листах о судьбе Отечества, о необходимости продолжения исторического пути России и традиций искусства, несмотря ни на какие политические, социальные, духовные потрясения. Как следствие, усиливаются процессы дезинтеграции, межэтнические конфликты, нарастали экстремизм, религиозный фанатизм. Нельзя не признать актуальность выводов социолога Питирима Сорокина о том, что кризис культуры представляет собой переход от одной формы в другую в качестве доминанты, что приводит к смене ценностей. Виктор Михайлович, художник-мыслитель, осознавал всю глубину и противоречивость происходивших в стране духовных, художественных процессов, не мог не задумываться об их последствиях.

Культура начала ХХ века как западная, так и отечественная, переживала именно такой кризис. Однако России преодолевать его помогали два важнейших фактора: приверженность православным ценностям и сохранение традиций классики: от древнерусского искусства до высокого реализма, духовно-стилистического направления, являющего верующий разум, изображение человека как образ и подобие Божие. В то же время в России в непростые послереволюционные годы был крайне силен антагонизм между истинным искусством и «антиискусством» или «контрискусством». Обращаясь к раскрытию ценностно-смысловых установок отечественной культуры, нельзя не учитывать доминирующую роль художественного рынка, подобию «барометра» духовной жизни общества, позволяющего или, напротив, не позволяющего видеть разницу между профессионализмом и дилетантизмом, а главное, между миром духовным, Божьим и миром бездушия, духовного вакуума. Виктор Васнецов, прекрасно осознавая ту опасность, которая заключена в духовном вакууме, напротив, стремился предельно расширить в своем творчестве границы духовной составляющей.

В этой связи в начале ХХ века была особенно важна миссия искусства, поскольку в нем посредством школы мастерства, профессиональных навыков раскрывались духовные смыслы. Подтверждением звучали выдающиеся реалистические полотна отечественных художников, актуальные по своему звучанию: Ивана Айвазовского, Виктора Васнецова, Бориса Кустодиева, Михаила Нестерова, Андрея Рябушкина, Василия Сурикова и других, при всем многообразии являющих единство мировоззрений. Создать такие произведения им позволили и приверженность православию, и освоение школы живописи, то мастерство, которое помогало достичь идейного звучания, актуального не только для них лично и для их эпохи, но и для нашего времени, и для будущих поколений, следовательно, приобретало вневременные философские трактовки, выражающие суть жизни народа, его самоидентификацию.

Согласно высказыванию австрийского композитора Густава Малера: «Традиция – это перенесение огня, а не поклонение пеплу»[626]. На примере произведений Виктора Васнецова предельно ясно раскрывается значение превалирующих идей национального отечественного искусства рубежа XIX–XX столетий, актуальных в настоящее время. Ему, с детских лет знакомому с народными обычаями, росшему в воцерковленной православной семье, где чтили религиозное искусство, работавшему в зрелые годы также в сфере иконописи, удалось достичь синтеза видов и жанров искусства. Евгений Трубецкой делает заключения о лучших иконописных произведениях, о том, что в них «сказывается во всей своей поразительной силе то высшее творчество религиозного искусства, которое низводит огонь с неба и освещает им изнутри весь человеческий облик…»[627] К такому высшему творчеству и должно стремиться истинное религиозное искусство, к нему стремился и Виктор Васнецов. Именно оно является наиболее сильным противодействием бездуховному вакууму, именно оно ясно и предельно четко обозначает разницу между антиискусством и искусством, между потребительством и служением через искусство во имя сохранения духовных ценностей великой России.

После революционных перемен в стране Виктор Михайлович все больше времени посвящал живописи, словно уходя в ее стихию от испытаний лихолетья, которые все же вторгались в его жизнь, о чем художник писал сыну Михаилу.

«М. В. Васнецову.

[Москва], 26 июня 1925 г.

<…> Я работаю, сколько могу по своим старческим силам – работаю именно над сказками, т. к. работа для денег сама собою прекратилась, потому что никаких и ниоткуда покупателей нет, ни домашних – больше, впрочем, спекулянтов, – ни заграничных. Так я принялся за сказки. Теперь на очереди «Ковер-самолет», летит что-то очень с задержками. Перед ним работал над «Царевной-Лягушкой». Хоть понемногу, а картины двигаются вперед. Красок вот негде достать, свои плохи, а заграничных нет. В связи с обстоятельствами – общие худож[ественные] дела крайне туги. Зимой выставка “Союза Рус[ских] Худож[ников]”[628] очень удалась, а весенняя – рисунки и этюды – провалилась; получился большой убыток. Собираются осенью в Америку, страну долларов, не знаю, выйдет ли что? Я даю “Бой Ив[ана]-цар[евича] с Морск[им] Змеем”, которая до сих пор в Мальме. Если картина в Америке продается, то будет большой барыш[629]. Там же портреты Оли и Вовы, но они не продаются. Поддерживаемся мы субсидией от КУБУ[630] – спасибо им, и кой-какими случайными получками»[631].

Подобно и настроение писем Аполлинария Михайловича. Тем же 1925 годом датировано его послание Ольге Андреевне – вдове скончавшегося в 1924 году брата Аркадия Михайловича.

«16 июля 1925 года.

<…> Недавно вернулся из Крыма, где я пробыл месяц благодаря помощи Цекубу, очень остался доволен пребыванием и даже пополнел. Писал этюды. Не увидаете ли Н[иколая] Ник[олаевича] (Хохрякова. – Е. С.)? Может быть, к нему сходит Люда. Отчего он не пишет, здоров ли, и все ли у него благополучно? Как встретила Люду Вятка?[632] И как Люда [неразборчиво], что давала концерты – пусть вятичи послушают. Как здоровье Кости?[633]»[634]

Словно продолжение того же письма и неутихающего беспокойства Ап. М. Васнецова о близких воспринимается следующее его послание:

«3 мая 1926 года.

Глубокоуважаемая Ольга Андреевна![635]

Очень рад за Вас, что Вы избавились от присутствия Юлии[636]. В каком положении теперь Сережа? Как здоровье Кости? Видел его рисунки у Люды, в них виден вполне нормальный человек, и ему хорошо давать возможность рисовать. Читает ли что, и есть ли надежда на посещение вас дома[637]…»[638]

Та же тревога о состоянии любимого племянника пронизывает письма Аполлинария Михайловича в Вятку 1928 и 1929 годов:

«17 августа 1928 года.

<…> Рад, что Костя чувствует [себя] бодро, конечно, съезд сестер помог его хорошему настроению. Я собираюсь на месяц на отдых в дом отдыха КУБУ. Вова вернулся из поездки и теперь на даче»[639].

И, словно продолжая то же письмо, художник обращался к родным:

«27 июля 1929 года.

<…> Недавно вернулся из дома отдыха и начинаю терять то, что там приобрел. Вова в плавании, до этого жил в Тарусе. Как чувствует себя Костя?

Ему нужны занятия успокаивающие, вроде рисования, музыка, пожалуй, его нервирует»[640].

В эти годы братьев-художников не переставали тревожить и события жизни, и благосостояние близких, а также участь их ранее написанных произведений, каждое из которых, как детище, было им по-своему дорого. В революционные годы множество образцов живописи, графики, скульптуры, декоративно-прикладного искусства оказались безвозвратно утраченными, местонахождение их неизвестно до сих пор, другие уничтожались намеренно, что коснулось в первую очередь религиозных произведений, занимающих в творчестве Виктора Васнецова одно из центральных мест. И потому его тревоги были весьма обоснованы, что отражено в переписке, в том числе в подробном и обстоятельном послании Николая Некрасова[641] художнику:

«Москва, 9 марта 1925 г.

Глубокоуважаемый Виктор Михайлович.

Давно собирался написать Вам, что мною пока сделано для исполнения Вашей просьбы – навести справку о картине “Баян”[642] и произведениях в храме местечка Гусь-Хрустальный.

Вот что до сего времени выполнено: 20 или 21 февраля я был у Сергея Агаповича Летинова (б[ывший] управляющий делами Главмузея) и просил его навести точную справку о современном состоянии указанных выше произведений. Сергей Агапович охотно согласился и обещал обратиться к его знакомому, хранителю Владимирского городского музея. Пока ответа от С. А. Летинова не имею, но он непременно сделает как из уважения к Вам, так и во внимание к тем дружеским отношениям, которые существуют между нами уже несколько лет. Относительно “Баяна” я обратился с подробным запросом к П. И. Нерадовскому – хранителю Русского музея в Ленинграде, где “Баян” и находится. Письмо отослано 7 марта 1925 г. Надо было бы это сделать раньше, но я знакомых в Русском музее не имею и просил Летинова написать и туда. Познакомившись с Нерадовским недавно, я, даже не справляясь, что сделал Летинов, воспользовался случаем и написал Нерадовскому лично.

У Сергея Агаповича есть брат, Павел Агапович Летинов, превосходный фотограф, получивший соответствующее общее и специальное образование сначала в России, а потом за границей. Павел Агапович затевает предприятие: собрать фотографические портреты русских деятелей на поприще искусства (художники, историки искусства, писатели по этой отрасли познания, директора музеев, коллекционеры). Выбор делается самый строгий: в коллекцию войдут портреты только замечательных деятелей, достойных памяти в потомстве. Павел Агапович сам сделает фотографические снимки и затем станет распространять их среди лиц, интересующихся портретами таких людей. Он обратился ко мне с просьбой оказать содействие к съему фотографического с Вас портрета. Вот я и прошу Вас разрешить ему снять такой портрет. Конечно, он вручит Вам оттиск или два своей работы. Для съема он приедет к Вам на дом в назначенный день и час.

Только что закончилось обследование постановки художественной части в Третьяковской галерее (сохранность произведений искусства, реставрация, запасные залы, экспозиция и т. д.). Обследование производили члены ГУСа (Государственный совет ученых деятелей). Состав Комиссии: музееведы, художники, реставраторы (московские и ленинградские). Результат для существующих порядков получился самый неблагоприятный, о чем и доведено до сведения ГУСа. <…>

У меня есть законченный большой труд – “Белинский в его портретах. (Исследование о их происхождении, художественности и сходстве)”. В 1923 г. я докладывал части этого труда в соединенном заседании палеографической и литературной секций Российской Академии художественных наук. <…>

Среди обследованных портретов есть портрет Вашей работы для “Дашковского собрания изображений русских деятелей”[643]. У меня в тексте относительно его техники и других – того же собрания – сказано: “Портреты писались в одном размере в натуру, черной и белой масляными красками, которые особым способом протирались и покрывались светлым лаком”. На описанном выше заседании Об[щест]ва друзей книги проф[ессор] истории рисунка, гравюры и литографии В. Я. Адарюков[644] заметил, что Ваш портрет и вся коллекция нарисованы соусом. Будьте добры, глубокоуважаемый Виктор Михайлович, известить меня, кто же прав – я или Адарюков.

В Вашем подписном портрете[645] я сделал изменение, за которое не посетуйте на меня. Паспарту его очень резкого цвета и на стене производило прямо раздражающее впечатление. В фотографии Сазарова и Орлова мне заменили его другим, более спокойным по цвету и тону. Ваша фотография осталась невредимой, прежнее паспарту цело. Вот я и прошу Вас, дорогой Виктор Михайлович, сделать мне такую же надпись на паспарту новом, какая была на старом. Для того, чтобы можно было привести все это в исполнение, зайду к Вам как-нибудь попозже, чтобы не мешать Вашей утренней работе»[646].

В последние годы жизни Виктор Васнецов, как и его брат, все большее значение придавал общественным начинаниям – делу сохранения культурного наследия, много встречался и вел переписку с коллегами и единомышленниками, приглашал их в своей дом, остававшийся по-прежнему своеобразным культурным центром, показывал гостям произведения в мастерской, ряд которых выполнял на заказ, о чем свидетельствуют, например, два письма художника Владимира Ивановича Павлова, физика, сына известного физиолога, академика Ивана Петровича Павлова, чей запоминающийся портретный образ был создан Михаилом Нестеровым в 1935 году, уже после кончины Виктора Михайловича.

«Ленинград, 1 января 1926 г.

<…> На днях я вспоминал отцу свой визит к Вам и то громадное наслаждение, которое Вы мне доставили, допустив в Вашу мастерскую. Отец крепко надеется, что и ему удастся повидать Вашу “Спящую царевну”. <…> Вспомнил я и про те Ваши картины, которые тогда были у Вас “свободны”, как Вы выразились. Мы с отцом решили попытаться ограбить Вас и заполучить: отец – “Трех богатырей”, я – “Олега”[647]. Будем у Вас просить продолжительной рассрочки платежа. Вы мне тогда говорили и цену, она и по нынешним временам страшная, и не выговорить. Если б Вы могли сделать ее для нас более приемлемой! Отец собирается с Вами расплатиться весною, когда он получит деньги за свою новую книгу. Я начну выплачивать немедленно. Оба мы с нетерпением будем ждать Вашего ответа. Отец уже выбрал самое лучшее место в нашей зале для Ваших “Богатырей”»[648].

Не прошло и трех месяцев, как заказы были исполнены Виктором Михайловичем, получены отцом и сыном Павловыми, о чем узнаем из следующего письма.

«[Ленинград], 21 марта 1926 г.

Глубокоуважаемый Виктор Михайлович.

Обе Ваши чудные картины прибыли к нам в полной сохранности, упакованные умелой и заботливой рукой.

Первое. Вам спасибо за все хлопоты и длительные ожидания, связанные с отправкой. Второе. Вам спасибо за сами картины. Какое от них впечатление? Все то же, громадное, захватывающее! По словам отца, он точно воспроизвел, увидя “Богатырей”, настроение, испытанное им в свое время перед той же картиной: кроме мощи родного русского типа он глубоко чувствует и поэзию детского возраста нашей родины. Только теперь это прикрашено мыслью, что наслаждение всегда останется у нас перед глазами. «Олега», которого я покамест кнопками прикрепил на степу в своей комнате, отец приходит смотреть несколько раз в день и решил перечитать пушкинскую “Песнь”, чтобы лучше его почувствовать. Сестра сразу пришла в восторг от колоритности картин, особенно от тонов “Олега”. Я думаю “Олега” поместить в раму между стеклом и картоном, не клея его. К “Богатырям” завтра окончу подрамок и начну поиски подходящих рам.

Еще раз благодарю Вас за доставленную нам общую радость и желаем Вам здоровья и сил для работы, которая и старому и малому на радость и утешение!»[649]

В начале ХХ века Виктор Васнецов не раз обращался к глубинному звучанию образа Иисуса Христа, в том числе им была создана графическая композиция «Христос Карающий», решение которой обращено к евангельским строкам – словам Спасителя: «Не мир пришел Я принести, но меч» (Мф. 10:34), и подтверждается заключениями художника: «…но, увы, в человеке восторжествовал дух зла, нарушена духовная заповедь Бога»[650], следовательно, неизбежна борьба за возвращение к заповедям. Автор утверждал, что в мире, где столь сильно зло, неизбежно духовное сопротивление, и его произведения звучат словно набатный колокол о всех и о каждом, о нашей Отчизне, едва не погубленной. Так в своем творчестве, исключительном по диапазону идей, тем, образов, Виктор Васнецов говорил о сложнейших событиях истории Руси и России.

По глубокому убеждению художника, духовный идеал русского человека – это Сын Божий, земному пути Спасителя подобна история Руси и России. Слова Нагорной проповеди Христа гласят: «Тогда будут предавать вас на мучения и убивать вас; и вы будете ненавидимы всеми народами за имя Мое; и тогда соблазнятся многие, и друг друга будут предавать, и возненавидят друг друга; и многие лжепророки восстанут и прельстят многих; и, по причине умножения беззакония, во многих охладеет любовь; претерпевший же до конца спасется» (Мф. 24:9—13).

По силе звучания к образам Спасителя в творчестве Виктора Васнецова близки трактовки святых, в том числе иконописные. В 1913 году, накануне трагически-грозных событий начала Первой мировой войны, когда все вокруг, как казалось, было наполненно ее предчувствием, художник создал икону «Ермоген, патриарх Московский»[651], иконография которой стала образцом для написания многих образов подвижника. Через иконописный язык художник словно обратился к словам воззвания патриарха, произнесенных в начале XVII столетия, но не теряющих актуальности: «Посмотрите, как Отечество наше расхищается и разоряется чужими, какому поруганию предаются Святые иконы и церкви, как проливается кровь неповинных, вопиющая к Богу. Вспомните, на кого вы поднимаете оружие: не на Бога ли, сотворившего вас? Не на своих ли братьев? Не свое ли Отечество разоряете?»[652] Врезающиеся в память строки, написанные в лихолетье смуты в начале XVII века, находили выражение в великой смуте начала ХХ века, которую так остро переживал художник, актуальны и в наши дни.

В творчестве Виктора Васнецова переплелись тысячи впечатлений, событий жизни автора, его семьи, многовековой истории Отечества. Подобно корням, питающим дерево, они наполнили его образы исключительной силой, глубиной, достоверностью. Будто из самой Земли русской поднялись эти образы, из горечи потерь и величия побед нашего народа, из протяжности, неизъяснимой задушевности русских песен, стародавних, веками хранимых традиций. И возникли картины, воплощение титанического труда художника, всей его жизни, его дум, скорбей и радостей, боли и гордости за нашу Русь и великой надежды на ее светлое воскресение. Каждый персонаж и деталь его композиций – это Россия, многоликая, разноголосая, с бесконечностью ее бед и светом негасимой веры, с взлетами и падениями ее истории, с богатством ее земель и скудостью пепелищ, с бездной ее испытаний и высотой возрождения.

Однако художник не терял надежды, что та вечная борьба добра и зла, света и тьмы, Бога и сатаны, которая, по словам Федора Достоевского, свершается в сердце человека, приведет все же к победе светлых начал, к возвращению к многовековым духовным традициям, о чем он так часто думал, переосмысливая религиозно-философские идеи в творчестве, делал заключения в своих статьях и письмах. И потому для философии его творчества не значим полный добра и неизбывно-мягкой грусти прекрасный лик «Ангела молчания». Его палец прижат к губам, будто и каждый зритель призван к молчаливому, внимательно-вдумчивому постижению философии творчества художника, смыслов его произведений. При всем многообразии сюжетов, тем, образов, Васнецов говорил о вечной битве добра и зла, говорил языком живописи и графики так же глубоко и пламенно, как говорили языком литературы Достоевский, Лев Толстой, Бунин, а языком музыки – Чайковский, Римский-Корсаков, Скрябин и многие другие, ибо тема этой вечной борьбы, битвы, являясь общечеловеческой, неотделима от русского национального мировоззрения, от самобытной культуры России. В своем «Дневнике художника» Виктор Михайлович заключал: «Что такое добро и зло? Смерть и возрождение духа… Всякое истинное живое искусство национально… Человек с одной своей наукой, без Бога и Христа, неудержимо стремится к идеалу человека – культурного зверя, ибо если человек не носит в себе образа и подобия Божия, то, конечно, он зверь – высший зверь – образ и подобие зверино… Бог есть дух. Человек уже нашел возможность беспрепятственно идти, куда пожелает, если бы в поиске человека возвышался духовный человек»[653]. В приведенном высказывании Виктора Васнецова раскрываются исключительно значимые для него понятия и идеи, и как много общего в них с философией одного из крупнейших отечественных мыслителей Федора Достоевского: «Из народа спасение выйдет, из веры и смирения его»[654]. И очевидно, насколько эти слова великого писателя были близки его выдающемуся современнику – художнику Виктору Михайловичу Васнецову.

Глава десятая

Пустынник ХХ века и его колокол жизни

Одни и те же слова все громче и неотступнее, словно колокол, звучат в моем сознании: конец, конец, конец![655]

В. М. Васнецов

Полные трагизма слова Виктора Михайловича Васнецова, навеянные скорбными историческими событиями в России начала ХХ века, не оправдались в отношении его искусства, памяти о его личности, его семье, его доме, ставшим вместилищем его творчества, мировоззрения, духовных смыслов философии его произведений.

Сам Виктор Михайлович был неизменно скромен в отношении той лепты, которую ему суждено было внести в развитие отечественной культуры и мировоззрения: «Я художник девятнадцатого века, а новому веку нужны новые песни, и едва ли я их могу пропеть…»[656] Однако с этими словами Виктора Михайловича сложно согласиться. Не подлежит сомнению, что его творчество, масштаб личности, глубина вневременных суждений исключительно актуальны. И насколько важно, что в наши дни не так уж сложно прикоснуться к духовному миру художника, к образам его искусства и повседневной жизни. Для этого достаточно, например, в погожий апрельский день побывать в переулке Васнецова, уже издали заметить утопающий в первой зелени бревенчатый терем, за которым в отдалении едва виднеется купол старинного Троицкого храма, пройти по булыжникам дорожек, окаймляющих дом, в саду под вековыми вязами увидеть синие, как весеннее небо, «огоньки» первоцветов, а затем, при выходе из сада, словно завершение дум художника, слово «камертон» в его творчестве лик Спасителя – вдохновенное мозаичное создание художника. Далее нас ждет мир искусства Виктора Васнецова, его картин, графики, декоративных произведений, образа его мастерской, из которой, как кажется, только что вышел художник – это мир его дома, сохраненного, спасенного во всех перипетиях истории столь неспокойно-противоречивого ХХ века. И, пожалуй, именно здесь, в Доме-музее В. М. Васнецова, ныне мы можем особенно взвешенно и последовательно постигать суть его творчества, а следовательно, и судить об объективности или, напротив, предвзятости мнений современников и потомков о нем.

Сам же художник мнениями о себе интересовался мало, гораздо более будучи погружен в творчество и глубинные религиозно-философские трактовки, приобретшие в неспокойствии начала ХХ столетия новый ракурс. В своем дневнике за 1909 год он писал о сути добра и зла, о своем понимании их, о осмыслении сложнейших общечеловеческих извечных понятий с позиций православного художника. Приведем отрывок из него.

«Что такое добро и зло?

Ваньково-Рябово, 15 июля 1909 г.

Условия бытия всякого предмета, вещи, существа – суть законы и нормы, определяющие это бытие, без которых бытие это немыслимо. Отклонение от этих законов и норм (заповедей всякого бытия), нарушение их правильного действия производит ненормальности в самом бытии вещи, предмета, существа (болезнь, напр[имер]), т. е. искажение, разрушение и смерть – смерть как уничтожение бытия всякой вещи и всякого существа, и все ведущее к разрушению, смерти есть само зло; добро есть нормальное бытие, довлеющее само по себе, а зло – его отрицание; добро – положительное начало в бытии, а зло – отрицательное стремление или возвращение к небытию через извращение, искажение и отклонение от норм и законов бытия, его, так сказать, заповедей. <…>

Итак, смерть вообще не тождественна злу. Смерть – зло для всякого отдельного бытия. В этом смысле: для бытия скалы выветривание ее – есть зло, так как ведет к разрушению и уничтожению скалы; высыхание реки или озера – есть зло для них, как ведущее к их уничтожению. <…>

Человек своим бытием неизбежно и могущественно влиял, влияет и будет влиять на жизнь всего земного шара и в добрую, и злую сторону, соответственно его нравственному и духовному развитию и состоянию. Поэтому человек должен считаться важнейшим существом на земле и, конечно, нужнейшим, дабы он осуществлял вполне идеалы блага и добра на земле (имея в виду только материальную физическую жизнь).

Определяя себя неизбежно как существо центральное на земле, человек прежде всего определяет понятие добра и зла по отношению к своему бытию, ставя при этом на первый план человеческое начало, отличающее его от всей земной твари – начало духовное. <…>

Человек принужден бороться за свое существование и с бессознательными силами природы (и по возможности побеждать их), и с полусознательным напором мира животных. <…>

Словом, в мире бытия не духовного, а физического и животного нельзя определять безотносительно добро как жизнь и бытие только само по себе довлеющее и зло как смерть и разрушение. Для человека же определение добра и зла: что добро есть жизнь (и жизнь совершеннейшая – жизнь духа) и все, что к ней ведет; и что зло есть смерть, небытие, и все, что к ней ведет: отступление от законов жизни, искажение жизни, болезнь и разрушение, – остается в полной и безусловной силе. Высший пункт, определяющий добро и зло человеческого мира и человека есть его дух. <…>

Вопрос различения добра и зла и их определения, в конце всего, человеческого духа и составляет содержание нравственного принципа, который есть выбор человека свободной волей пути в жизни добра или зла, а при условии свободного выбора и является основанием вменения человеческому духу его поступков, соответствующих свободному выбору»[657].

Такой свободный выбор для себя он сделал еще в отроческие годы и продолжал следовать ему всегда, неукоснительно, строго, в том числе делая все возможное для спасения шедевров отечественного искусства, как наследия Александра Иванова. Из переписки Виктора Михайловича известно, как в 1926 году его волновал вопрос, связанный с экспонированием произведений Иванова и, прежде всего, его знаменитого монументального полотна «Явление Христа народу», которые по завещанию Сергея Андреевича Иванова, брата живописца, были переданы в Румянцевский музей. По этому поводу художник-«сказочник» писал Владимиру Ивановичу Невскому, государственному деятелю, историку, директору Государственной библиотеки им. В. И. Ленина, к которой относился и Румянцевский музей, но после его реорганизации в 1925–1926 годах все наследие Иванова перешло в Государственную Третьяковскую галерею.

«В. И. Невскому

[Москва], 16 мая 1926 г.

Многоуважаемый Владимир Иванович!

Ввиду предполагаемого в Особой Комиссии обсуждения вопроса об Иванове, в которой и Вы примете участие, мы вторично обращаемся к Вам и просим поддержать наше ходатайство в этой комиссии.

Мы хорошо знаем, что еще год тому назад Вы выразили желание, чтобы произведения Иванова были открыты для публики и для изучения их художниками, что Вы тогда же распорядились, чтобы ивановское собрание было пополнено всеми теми этюдами, которые хранятся в так называемом фонде музея, и однако по каким-то обстоятельствам и до сих пор Иванов закрыт, в залах остаются после выставок витрины, пыль слоями легла на них, а следовательно и на произведения художника.

Необходимо открыть Иванова и пополнить его всеми оставшимися этюдами в фонде.

Иванов не только гениальный художник, но он и лучший учитель, и все, что им сделано, в той или иной мере полезно тем, кто хочет пройти серьезную школу. А нужда в этом все более и более заметна в молодежи.

За произведениями Иванова необходимо будет установить умелый уход, для чего нужен привычный к обращению с картинами служитель. Вопрос об Иванове – большой и давно назревший вопрос, затягивать его ни в коем случае нельзя, и мы убедительно просим Вас, Владимир Иванович, поддержать голос художников»[658].

Делая исключительно много, находя время и силы для служения искусству с юношеских лет до последних дней жизни, Виктор Васнецов свою личность и значение творчества оценивал очень скромно, уже на закате жизни, в 1924 году, написав автобиографию, лаконично и сдержанно, что было ему всегда свойственно:

«Художник Виктор Мих. Васнецов родился в 1848 г. 3 мая в селе Лопьял Вятской губ. Сын священника. Образование получил в Вятской духовной семинарии. Художественное образование получил в Петербургской Академии художеств, где пробыл с 1868 года по 1875 год. За границей был два раза на свой счет: 1-й раз в 1876 г. был в Париже, где пробыл год, 2-й раз перед началом работ в Киевском Владимирском соборе. Ездил в Италию, был в Венеции, Равенне, Флоренции, Риме и Неаполе.

В первые годы пребывания в Петербурге исключительно занимался рисунками карандашом и пером и вообще иллюстрациями. Картины масляными красками в Петербурге начал приблизительно с 1872 года, хотя 2 небольшие масл[яные] картинки были еще написаны в Вятке до поездки в Академию.

Первые картины были главным образом жанровые: самая первая картина “Рабочие с тачками” была куплена Третьяковым, но где теперь находится, неизвестно. Затем написаны “Нищие, поющие Лазаря”2, затем и многие другие жанровые картины, находящиеся в Третьяковской галерее, в Румянцевском музее (“Префер[анс]”), в Музее, бывшем Александра III, и в частных собраниях. В Историческом музее Москвы помещена моя большая композиция “Каменный век”.

Картины из былин и сказок начаты мною уже позднее; первая картина “Витязь на распутье” написана [в] 1877—78 гг. и была выставлена на Передвижной выставке, затем “Царевич на Сером волке”, “Поле битвы”, “Богатыри” и другие.

На работы во Владимирском соборе в Киеве приглашен профессором Праховым в 1885 году и проработал в стенах собора 10 лет. Следующие религиозные работы были исполнены: в Воскресенском соборе, в церкви на Гусю Владимирской губ. (бывшая фабрика Нечаева-Мальцова), в Варшавском соборе и многие частные заказы.

Религиозной живописью я занимался и ранее, даже до Академии; но серьезно и художественно занялся иконописью только с начала 80-х годов и прежде всего в абрамцевской церкви – около Хотькова, бывшем имении Мамонтова, – а затем непосредственно перешел к работам во Владимирском соборе в Киеве.

Картины мои как жанровые, так и былинные и сказочные выставлялись первоначально на Передвижных выставках (которых я состоял членом) и отчасти на выставках “Союза русских художников” (членом “Союза” я также состою).

Главным же образом произведения мои и религиозные и другие выставлялись на моих личных выставках – в целом 6 выставок.

Участвовал также и на иностранных выставках: в Лондоне, Париже (1900 г.), в Риме, в Мальме (Швеция).

За работы во Владимирском соборе получил звание профессора живописи.

По моим чертежам исполнены некоторые архитектурные работы: церковь в Абрамцеве, фасады Третьяковской галереи, Музея Цветкова и другие работы.

В настоящее время, по мере сил, занимаюсь оканчиванием уже давно начатых картин из сказочного мира.

Профессор живописи Виктор Васнецов»[659].

Такие работы Виктор Васнецов продолжал и в 1924 году. Тогда же состоялась его последняя встреча с Николаем Праховым, о чем Николай Адрианович неравнодушно рассказывал в своих воспоминаниях:

«Весной 1924-го года, после революции и гражданской войны, мне посчастливилось побывать в Москве и пережить радость встречи с Виктором Михайловичем, Александрой Владимировной и всеми их детьми.

После долгой разлуки не без волнения шел к Васнецовым по новой Москве. <…>

Легко отыскал улицу и дом, позвонил, был встречен самим хозяином, проведен в столовую, где вся семья сидела за дневным чаем. И показалось мне, как бывает во сне – что время остановилось. Кругом все те же, и сам я еще студент. Все как прежде. Так же спокойно и хозяйственно сидела всегда ласковая Александра Владимировна, разливающая чай. Таким же розовым легким румянцем покрыты щеки Виктора Михайловича и так же безобидно подшучивает он по моему адресу и молодых московских художников: “Они ведь знают, кто я таков, а все-таки терпят. Случается иногда ко мне приезжают и приглашают к себе на собрание или выставку – на машине везут. Ну, я смотрю на их работы, слушаю и помалкиваю, а когда сами начнут спрашивать мое мнение об их работах – тут я говорю всегда откровенно. Ругаю их за плохой рисунок, плохую живопись, а они терпеливо слушают и еще меня же благодарят.

Потом домой на машине доставляют и, случается, снова к себе приглашают”.

Русский человек не только по рождению, но и по всему складу своего характера – мягкого на вид, но настойчивого и волевого – Виктор Михайлович горячо любил всю жизнь семью, искусство, русский народ и Родину. <…>

После чая сам Виктор Михайлович предложил посмотреть его работы последних лет. Повел к себе наверх в мастерскую. Попросил постоять за дверью на площадке лестницы, пока сам поворачивал и устанавливал по свету большие холсты, потом позвал и стал показывать и объяснять содержание картин.

Показывая на фигуру поляка в сказке “Царевна Несмеяна”, сказал: “Это я нашего Катарра (В. А. Котарбинского) припомнил, как он важно, точно ‘круль польский’, усы свои закручивает и сам при этом посмеивается. Так вот и этот у меня: его очередь смешить царевну еще не пришла, а он уже воображает себя победителем, как ‘пан Заглоба’ у Сенкевича. Усы крутит – на своих соперников гордо поглядывает – совсем наш Катарр, когда разойдется и о разделе Польши заговорит”.

Вспомнил Киев, работу в соборе, моего отца, умершего в 1916-м году, к которому чувствовал настоящее сердечное расположение. Вероятно, подметив, что новые картины не вызывают во мне энтузиазма, вспомнил сам и совет моего отца – хорошенько отдохнуть перед новым этапом творческой работы.

“Мне тогда твой отец советовал поехать надолго в Италию, основательно освежиться, набраться новых сил и новых художественных впечатлений, да я не послушался и плохо сделал. С новыми силами я не так бы написал все эти сказки”.

Виктор Михайлович умел работать, умел видеть достоинства и недостатки не только в работах других художников, но и в своих собственных. К себе относился еще строже и требовательней, чем к другим. Прижизненное общественное признание его таланта не вскружило ему голову»[660].

От советского государства Виктор Васнецов не ждал ни почестей, ни объективной оценки своего творчества, когда его произведения, как правило, трактовались как иллюстрации к детским сказкам, хотя все же получал некоторые вознаграждения:

«Москва, 21 мая 1924 г.

Центральная комиссия по улучшению быта ученых ходатайствует о назначении персональной пенсии знаменитому художнику академику живописи Виктору Михайловичу Васнецову, отнесенному ЦЕКУБУ к высшей категории деятелей искусства (5-я категория).

В настоящее время В. М. Васнецову исполнилось 75 лет и здоровье его находится в тяжелом состоянии.

Центральная комиссия по улучшению быта ученых полагает, что за свои исключительные заслуги перед русской живописью известный всему культурному миру В. М. Васнецов заслуживает пенсии в размере полуторной ставки по 17-му разряду тарифа ответственных работников»[661].

Итак, художник с «исключительными заслугами перед русской живописью» продолжал все так же вдохновенно трудиться в мастерской своего дома, стараясь отдаляться от противоречий и неурядиц непростого постреволюционного времени. В его мастерской по-прежнему и в наши дни находятся монументальные полотна, которым сам автор придавал столь большое значение, «Бой Ивана-царевича с трехглавым змеем»[662] и «Спящая царевна», иносказательно выражающие образ России и необходимости борьбы за нее, в том числе духовного сопротивления. Над картиной «Спящая царевна», столь дорогой его сердцу, художник продолжал работать до последних дней жизни. Тогда же писал с натуры «Портрет М. В. Нестерова»[663], который не успел полностью завершить.

Об этом узнаем, в частности, из свидетельств дочери художника Татьяны Викторовны Васнецовой, записанных Николаем Праховым. «11-го мая 1948 года дочь Виктора Михайловича – Татьяна Викторовна – художница, помогавшая своему отцу в исполнении заказов, – сообщает мне, что ее отец после Великой Октябрьской революции «продолжал работу над большими картинами на сказочные темы, писал портреты, исполнил несколько небольших вещей и повторений в уменьшенном виде с картин: “Богатыри”, “Серый Волк”, “Аленушка”, два раза “Витязь на распутье” – больше все по заказам; сделал несколько эскизов на исторические и сказочные темы. Самой последней его работой был портрет М. В. Нестерова (не оконченный, по ее мнению)»[664].

В 1920-е годы Виктор Васнецов все чаще обращался к образу Спасителя, давая ему и религиозную, и философско-историческую трактовку. Он словно сопоставлял события древней истории и современной ему России. Образ Спасителя в его творчестве менялся на протяжении первых двух десятилетий ХХ века от скорбного Спаса к грозному Судие. Так отражались заключения художника и его отношение к происходящим в стране политическим переменам. Одно из последних произведений Виктора Васнецова – православный крест с изображением «Распятия». Художник словно вместе со Спасителем и всей страной переживал крестные мучения неправедной казни, словно видел Россию распятой. Неизвестно, сохранился ли крест, в какой технике он был выполнен, и только переписка детей художника дает краткое упоминание о нем[665]. Он жил теперь с не оставлявшей его скорбью, с пониманием неотвратимости происходящего, с постоянной глубинной тревогой за свою страну, семью, жизнь близких. В дневниковых записях, в исповеди «Пустынник», как художник именовал самого себя, он восклицал: «…Конец, конец, конец!»[666], осознавая конец былой России, а также, вероятно, и свой близящийся уход из жизни.

В письме сыну Михаилу Виктор Михайлович рассказывал об этой храмовой работе:

«М. В. Васнецову.

[Москва], 29 мая 1926 г.

<…> Я написал крест с распятием для нашего прихода в церковь “Адриана и Наталии”[667] – наша прежняя приходская церковь “Троица” в Троице[668] занята давно обновленческой церковью[669]. Ты, вероятно, уже знаешь, что это такое – в письмах есть все подробности – фигура Христа величиной несколько более 1^1/2 арш. Прихожане и все видевшие одобряют. Крест с фигурой вырезаны как обычно, силуэтом. Этот год у нас юбилейный. Недавно было 40 л[ет] деятельности Мих[аила] Вас[ильевича]. Прошли юбилеи: Поленова, Репина, И. С. Остроухова, Юона. Моя работа в юбилеях оч[ень] серьезная. Я пишу поздравительные письма юбилярам и посылаю телеграммы. Вероятно, будут продолжаться юбилеи и других выдающихся художников. Я тоже не обижен без некоторого юбилейного торжества: в 23-м году в память моих 75 л[ет] мне был поднесен адрес от чл[енов] “Союза русских художников” в знаменование моего участия на их выставках со многими подписями на адресе членов “Союза”. Адрес подносили: Аполлинарий, Захаров[670], Бычков и Средин Ал[ександр] Валентинович[671]. Вот видишь, и мы не лыком шиты. Интерес дня теперь сосредоточивается между художниками на том: приедет ли И. Е, Репин в Россию и Москву? К нему отправлена депутация с приглашением. Под старость мы делаемся иногда легкомысленными, мудреного нет, что и приедет, а может быть, и не приедет. Ветер, кажется, повертывает его флюгер в нашу сторону. Только староват он для таких путешествий»[672].

Именно исконным духовным основам, многовековым традициям национальной культуры продолжал преданно служить Виктор Михайлович Васнецов. Его взгляды во многом в этот период разделял брат Аполлинарий Михайлович. Еще более близки убеждения Виктора Васнецова были Михаилу Нестерову – его давнему другу, сподвижнику, коллеге, с которым вместе они работали на лесах Владимирского собора в Киеве. Они всегда стояли на сходных и духовных, и художественных, и политических позициях. После событий 1917 года были вынуждены отказаться от доминирования религиозной тематики в своих произведениях: Васнецов обращался к историческим иносказаниям, Нестеров – к портретам.

В 1925–1926 годах Михаил Нестеров исполнил портрет художника-«сказочника». Писал его быстро, вдохновенно с натуры, в мастерской его дома в Троицком переулке. Виктор Васнецов позировал редко, но на этот раз согласился достаточно легко. Нестеров писал его в интерьере мастерской – в «монастырском» кресле, спроектированном самим хозяином, на фоне икон из обширного собрания, которое большую часть жизни составлял Виктор Михайлович, отдавая предпочтение образцам сложной иконографии[673]. «Певец» русской старины был изображен в привычной для него обстановке, словно на миг прервавшим работу, с кистями в руках. Проникновенно, очень убедительно трактованный образ, с тонко уловленным сходством, передачей психологического состояния, был высоко оценен самим портретируемым.

Словно в ответ Нестерову, Васнецов писал портрет друга, над чем, как всегда целеустремленно и кропотливо, работал до последних своих дней, подробно прописал лицо с характерным, точно уловленным взглядом Михаила Васильевича, кисти рук, строгий костюм. Лишь в деталях дальнего плана – во фрагментарном изображении живописной композиции кисти Нестерова «Путь ко Христу» – не успел завершить полотно. Об этом портрете, со свойственной ему требовательностью к себе, художник писал сыну Михаилу 12 июля 1926 года: «На днях оканчиваю портрет М. Вас, то кажется похож, то не похож. Вообще же кажется ничего себе»[674].

В одном из писем Михаилу художник сообщал и о своем последнем произведении, и о столь непростых условиях работы над ним:

«М. В. Васнецову.

[Москва], 29 декабря 1925 г.

<…> Мастерская упала до 6° и никак не натопишь; а все-таки надо ее отоплять, иначе картины попортятся; а когда будет в ней потеплее (10°), работать можно, что меня очень подкрепляет. С картинами моими все то же, т. е. – думаешь, что картина совсем окончена, а спустя время посмотришь: то опять – то тут, то там необходимо немножко подправить. Хотя все, по-видимому, идет к лучшему их окончанию, по крайней мере домашние критики и злые идолы одобряют и одобряют. Писал ли я тебе, что Мих[аил] Вас[ильевич] написал мой портрет? Вышел очень художественный. О сходстве я сам говорить не могу: но, говорят, похож. Написан у меня в мастерской на фоне старых икон, так что, пожалуй, можно принять за торговца стар[ыми] иконами, вроде Салина.

Все, впрочем, хвалят. И мне хочется написать портрет М[ихаила] В[асильевича], но сейчас в мастерс[кой] холодно…»[675]

Именно в этот период Михаил Нестеров написал свое последнее письмо Виктору Васнецову, за два дня до ухода из жизни выдающегося художника, «певца» Древней Руси.

«[Москва], 21 июня 1926 г.

Глубокоуважаемый Виктор Михайлович!

Посылаю Вам с Натальей картон и холст.

С холстом опять вышло неладно: мерка на этот раз не была затеряна, но случилось другое. Спичка, которой были сделаны отметки, выскочила и я не уверен, что холст отрезан правильно. Если неверно, то придется или взять Вам подрамник меньшего формата, или одну сторону не натягивать набело.

В свое время я закажу соответствующий подрамник и дело будет исправлено. До завтра, в 10 часов буду…»[676]

Так, изо дня в день, из года в год продолжалась художественная работа Виктора Васнецова, его неустанное служение искусству, его духовным ценностям и смыслам, несмотря ни на что: ни на потрясения войн и революций, личные утраты, болезни, лишения.

Как его духовное завещание и в наши дни воспринимаются такие строки художника: «Мы тогда только внесем свою лепту в сокровищницу всемирного искусства, когда все силы свои устремим на развитие своего родного русского искусства, то есть когда с возможным для нас совершенством и полнотой изобразим и выразим красоту, мощь и смысл наших родных образов – нашей русской природы и человека, нашей настоящей жизни, нашего прошлого… наши грезы, мечты, нашу веру, и сумеем в своем истинно национальном отразить – вечное, не преходящее…»[677]

Эти слова Виктор Михайлович Васнецов подтверждал своим творчеством и деятельностью до последних лет и до последнего дня своей жизни. Ранним утром 23 июля 1926 года он, несмотря на неутихающую боль в сердце, как обычно, поднялся в свою мастерскую, чтобы продолжить работу над картинами – монументальным полотном «Спящая царевна», которое писал уже 26 лет, а в последние годы лишь вносил едва заметные изменения в трактовку деталей, и над портретом Михаила Нестерова – живописца Святой православной Руси, образ которой был настолько важен и для Виктора Васнецова, воспринимался им особенно остро в эпоху исторических потрясений, обрушившихся на Отечество в 1900—1920-е годы.

Художник работал неустанно, не замечая, как проходили час за часом. Домочадцы не тревожили его, зная, как он не любит, чтобы его отвлекали. В мастерскую члены семьи, близкие, друзья приходили нечасто, далеко не всем и не всегда Васнецов показывал еще незавершенные картины, относился к миру своей мастерской как к некому святилищу, храму. Но шло время – утренняя прохлада за окном, таящая в себе отголоски ночных холодных оттенков сменилась полуденным зноем с его предельным контрастом солнечных бликов и глубины теней в густой листве, что сразу же отмечал глаз опытного художника. Виктор Васнецов по традиции спустился в столовую своего дома, где уже собрались члены семьи. Присев за стол, чтобы выпить традиционные два стакана чая, он почувствовал острую боль, едва успел негромко вскрикнуть и поднести руку к сердцу. Это был его последний жест – догорела свеча жизни, всегда наполненной любовью к людям, искусству, России.

Виктора Михайловича Васнецова не стало 23 июля 1926 года. Он был похоронен на Лазаревском кладбище[678], позднее его прах перенесен на Введенское кладбище[679] в Москве. На надгробии, в рельефе отражен образ его полотна «Витязь на распутье», как символ личности выдающегося художника, умевшего всегда столь достойно преодолевать жизненные распутья и зигзаги событий, выбирать свой путь Человека, Гражданина, Художника. Таким бескомпромиссным витязем в своем служении Отечеству и искусству, в своей негасимой вере в них был и остается ныне Виктор Васнецов.

После его кончины «Портрет М. В. Нестерова», по решению семьи, так и был оставлен стоящим на мольберте, как было и при жизни художника, как сохраняется и ныне в мастерской Дома-музея В. М. Васнецова. Уже после ухода из жизни вдохновенного «певца» русской старины, Михаил Нестеров вспоминал о нем в очерке, вошедшим в книгу «Давние дни»: «Многолетняя близость моя к Виктору Михайловичу Васнецову, наши исключительные с ним отношения делают мою задачу – написать о нем правдивый очерк – очень трудной, и все же я обязан это сделать более, чем кто-либо. Попробую взглянуть на пройденный им путь, на его великое наследие с возможной объективностью»[680].

Аполлинарий Михайлович Васнецов, глубоко переживая кончину брата, выразил свою душевную боль и нелегкие раздумья в картине, звучание которой подобно реквиему – «Шум старого парка» (1926). Картина была написана и как воспоминание об ушедшем из жизни брате, и как реакция на свершившиеся в стране политические, социальные перемены, неприемлемые для художника. В композиции показано собирательное место, которое не может ассоциироваться ни с одной конкретной усадьбой. Первое название полотна, данное ему автором, – «Всё в прошлом». Но пока Аполлинарий Михайлович его писал возникло другое наименование – «Шум старого парка». Неверно было бы трактовать картину-воспоминание с излишним пессимизмом, хотя некоторые детали дают основания именно для такого прочтения – образ пожилого человека, сидящего в усталой позе на переднем плане полотна, разбитая ваза, парковая скульптура как символ былых побед, оставшихся в прошлом. Однако Аполлинарий Васнецов как композиционный центр избрал образ усадебного дома, который сохранен, где по-прежнему в окнах горит свет, где звучит музыка – через отворенное окно видна рука дамы, перебирающей клавиши. И потому шум старого парка – движение ветра в ветвях вековых деревьев – воспринимается как мерное и неизбежное течение времени, прихода новых поколений, сохраняющих жизнь, дающее ей и новое, и извечное содержание, возрождающих былую красоту особняков, парков, те присущие им духовные, эстетические смыслы, которые всегда столь много значили в культуре России и так близки были братьям Васнецовым.

Когда Аполлинарию Михайловичу оставалось жить немногим более года, он все так же трепетно относился к своим родным в Вятке, постоянно интересовался их здоровьем, всеми жизненными событиями и переживаниями. Одно из его последних писем в Вятский край датировано 5 ноября 1931 года. В нем он, в частности, пишет: «…Мое (здоровье) тоже неважно – все по-прежнему: утешают, что болезнь может тянуться годы… утешение неутешительное, хотя, может быть, и хуже. <…> Как живет Анна Николаевна[681]?»[682]

Продолжая дело Виктора Михайловича – сохранение традиций, в том числе через памятники истории и культуры, следуя собственным убеждениям, в начале 1930-х годов Аполлинарий Васнецов, один из немногих, открыто выступал против сноса храма Христа Спасителя. Он стал тем единственным художником, кто написал публичное письмо об этом в 1931 году и опубликовал его в газете «Известия», несмотря на ухудшающееся состояние здоровья, о чем известно из скупых строк его писем Ольге Андреевне Васнецовой:

«20 марта 1931 года.

<…> Был болен и лежал в больнице на испытании[683]. Пока операции решили не делать, а полечиться. Вот она, старость, и пришла с болезнями… Все говорили молод да молод – изурочили.

Преданный Вам Ап. Васнецов»[684].

В 1933 году, когда Аполлинарий Михайлович уже около двух лет не выходил из дома, так как был тяжело болен, и не суждено ему было оправиться от болезни, он регулярно продолжал спрашивать членов семьи, не взорван ли храм Христа Спасителя. Родные не решились сказать художнику, что храм снесен, в ответ на его повторяющиеся вопросы, продолжали отвечать, что он стоит по-прежнему. Его настолько трепетное отношение к святыне сходно с непримиримой позицией великого певца России Федора Шаляпина, расценившего гибель храма как личную трагедию. Будучи в эмиграции и узнав о сносе святыни, он выбежал на проезжую часть улицы и, не замечая идущих автомобилей, кричал: «Помогите, помогите!» Храм Христа Спасителя был взорван в 1933 году, и в том же году оборвалась жизнь Аполлинария Васнецова. Ныне на доме, где он жил размещена мемориальная доска, на которой под его профильным рельефным портретом читаем:

«В этом доме в 1903–1933 гг.

жил и работал выдающийся русский художник

Аполлинарий Михайлович Васнецов».

На надгробном памятнике Введенского кладбища Москвы, где он похоронен, высечена лаконично-емкая эпитафия:

«Художнику, ученому, мыслителю».

Великих людей России, к которым нельзя не причислить братьев Васнецовых, Федора Ивановича Шаляпина, объединяла и преданность Отечеству, и глубокое переживание ее исторических драм, трагедий как боли собственной жизни, и бескомпромиссное служение столь любимому ими искусству.

В 1926 году, после кончины Виктора Михайловича Васнецова, члены его семьи решили ничего не менять в их доме в память о нем, о его искусстве. Сам особняк в 3-м Троицком переулке, им спроектированный, современники справедливо оценивали как уникальное произведение, иносказательное воплощение и мировоззрения, и понимания смысла жизни Виктором Михайловичем. Дом стал в своем роде воплощением синтеза традиций в творчестве Васнецова. После его смерти сын Алексей писал: «Дом наш опустел – словно душа отлетела из него – все тут было его, носило его отпечаток – страшно коснуться чего-либо, изменить что-либо. Наше общее решение – все сохранить как было – устроить что-то вроде дома-музея…»[685] Александра Владимировна поддержала все начинания детей по сохранению памяти Виктора Михайловича. С ее одобрения часть комнат в доме была отдана под «Посмертную выставку картин и рисунков Виктора Васнецова», где были представлены неизвестные ранее произведения художника. Экспозиция была открыта до 1933 года.

С 1951 года, в основном по инициативе художницы Татьяны Викторовны Васнецовой, дочери Виктора Михайловича, началась работа по организации музея, и спустя два года он был открыт, став и оставаясь поныне Домом-музеем В. М. Васнецова. По рисункам Татьяны Викторовны была восстановлена сгоревшая во время Великой Отечественной войны терраса[686]. Сохранено по сей день убранство комнат, память о традициях семьи, рабочая обстановка мастерской художника, масштаб личности которого, как и произведения, вызывали и вызывают неизменный интерес, полемику, желание находить ответы на те вневременные вопросы, которые столь неравнодушно ставил он перед зрителями своим творчеством, неизменно стремясь достигнуть высшей цели искусства – преображения душ человеческих.

Вместо послесловия

Известно множество высказываний о творчестве Виктора Михайловича Васнецова. Обратимся к некоторым из них, чтобы убедиться в их объективности или субъективности и попытаться понять их истоки. Известный представитель художественного круга «Мир искусства» Сергей Дягилев писал вятичу: «Ваше творчество и оценка его уже много лет – самое тревожное, самое жгучее и самое нерешенное место в спорах нашего кружка». И далее: «Из всего поколения наших отцов Вы ближе к нам, чем все остальные…»[687] При всех различиях мнений многие современники называли его «первопроходцем», поскольку Виктор Васнецов, опираясь на концепции различных стилей и направлений, всегда сохранял самобытность и в своем творчестве, и в мировоззрении.

Михаил Нестеров в 1916 году высказывался так: «Десятки русских выдающихся художников, берут свое начало из национального источника – таланта Виктора Васнецова»[688]. С этим суждением нельзя не согласиться, поскольку талант Виктора Михайловича отличался исключительной многогранностью. Для многих современников он так и остался передвижником, «типистом», свободно работавшим в жанровой живописи. Иные особенно отмечали его обращения к древнерусским и народным образам, а также его глубинные знания этой сферы, соединенные с практическим опытом. Ряд его современников, например выдающиеся деятели Адриан и Николай Праховы, ценили его в качестве «гениального провозвестника нового направления в религиозной живописи». Также, пожалуй, были правы и те, кто заслугу Виктора Михайловича видели прежде всего в том, что он первым из современных ему отечественных художников «обратился к украшению жизни».

Так же уважительно и глубоко о масштабе творчества художника-«сказочника» писал Игорь Грабарь в 1926 году, почти сразу после кончины художника:

«23 июля умер Виктор Васнецов, один из крупнейших и прославленнейших мастеров русской школы живописи. Его творчество, как все значительные явления, долгое время не получало признания, когда же оно было наконец оценено, вокруг имени Васнецова возгорелись небывало горячие споры: одни превозносили его до небес, другие отказывали ему во всяком значении. Искусство непрестанно переоценивается; меняется оценка не только отдельных художественных произведений, но и всего творчества того или другого художника и даже целых эпох в истории мирового искусства. Васнецов не избежал этой доли. Сейчас, у свежей могилы, трудно сохранить ту объективность, к которой обязывает весь творческий путь ушедшего от нас большого человека, но несколько мыслей, явно бесспорных, можно высказать уже сейчас без риска впасть в ошибку. Васнецов выступал во всех родах живописи: он был – по старой академической терминологии – “историческим живописцем”, ибо писал картины на сюжеты истории и мифологии, был “религиозным живописцем”, портретистом, жанристом, декоратором и “графиком”. Кроме того, он был и архитектором, так как по его проектам выстроены церковь в Абрамцеве, фасад Третьяковской галереи, Цветковская галерея и его собственный домик с мастерской в Троицком переулке. В чем он был сильнее всего? В какой области оставил он наиболее яркий след в истории русского искусства? Уроженец Русского Севера, он пришел в Москву по окончании Академии художеств и возвращении из заграничной командировки как будто только для того, чтобы обнажить всю фальшь и надуманность, которою были проникнуты произведения тогдашних художников, бравших темы из русской истории и былинного эпоса. Когда москвичи увидали в 1880 г. его картину “После побоища Игоря Святославича с половцами”, купленную П. М. Третьяковым, они впервые почувствовали, что от этого искусства действительно “Русью пахнет”. Васнецов передал эту “Русь” не при помощи исторически верных костюмов, а взял ее “нутром”, особым, ему присущим чутьем. Через год, в 1881 г., он создает свой шедевр – “Аленушку”, не то жанр, не то сказку, обаятельную лирическую поэму о чудесной русской девушке, одну из лучших картин русской школы. В ней нет никакой композиционной усложненности и режиссерского мудрствования: картина проста до последней степени и вся она вылилась из чистого чувства. Обе эти вещи ясно наметили то, что позднее получило название “Васнецовского стиля”»[689].

Почти через год после кончины Виктора Михайловича, в 1927 году его давний друг и единомышленник Николай Адрианович Прахов писал о нем: «[В июле] годовщина смерти Виктора Михайловича. Время летит с поразительной быстротой… Я надеюсь, что большой талант покойного найдет себе правильную оценку в истории нашего искусства – “Каменный век”, “Аленушка”, “Три царевны”, “Витязь”… вещи неувядаемой красоты. Пора равнодушия минует. Новые люди будущего поражены будут глубоким чувством, музыкальностью и воодушевлением нашего славного современника…»[690]

Илья Глазунов, посвятив Виктору Васнецову целый раздел в своей монографии «Россия распятая», писал: «Я с самого детства боготворил картины Виктора Михайловича Васнецова»[691]. И далее о нем же: «…ему как духовидцу открылась былинная мощь просторов русского эпоса и русской истории… Для меня бесспорно, что великий Васнецов, как и его друг Суриков, положили начало русской исторической живописи, Возрождению славянской античности – допетровской Руси во всей ее несказанной красоте и силе богатырской. Искусство Васнецова, как родниковая живая вода, омывает нашу полустертую историческую память… В наше время его творчество еще драгоценней и необходимей…»[692] Оценивая вклад Виктора Михайловича в различные сферы искусства, Илья Глазунов замечал: «…росписи Владимирского собора далеки от византийских канонов и традиций. Однако бесспорно, что Виктор Васнецов сказал свое, новое слово в русской религиозной живописи»[693]; «Отдавая должное В. М. Васнецову как церковному иконописцу, подчеркиваем, что гений великого русского художника с особой силой проявил себя в исторической живописи. Такие картины, как “После побоища”, “Три богатыря”, “На кургане” оказали огромное влияние на русское искусство»[694].

При всем многообразии, а нередко и контрастности, эти отзывы не противоречивы, а, скорее, взаимодополняемы. Действительно, столь, казалось бы, разные грани творчества Виктора Васнецова были взаимосвязаны, во многом представляли собой ступени символичной лестницы на пути его восхождения к центральным идеям творчества, к той религиозно-философской сути национального мировоззрения России, которая имеет вневременное значение в сложном процессе многогранного развития отечественного искусства.

Историко-философский образ России, созданный Виктором Васнецовым, прост и сложен одновременно. Прост, так как близок и ясен каждому, кто не равнодушен к судьбе нашего Отечества. Сложен, поскольку отражает всю глубину исторических процессов, их философское, религиозное содержание, переплетения, контрасты эпох, событий, личностей прошлого и современности. Россия Виктора Васнецова – емкое многозначное понятие, вобравшее в себя мрак трагедий и свет побед, боль разорения нашей земли и красоту ее возрождения. Ее образ неотделим от его философии, мировоззрения, творчества, деятельности, всей жизни.

Виктор Васнецов в своем искусстве глубоко осознанно восходил к опыту ушедших столетий, к духовным основам, живописному языку творений Руси, отчасти Европы, когда и в нашем Отечестве, и за его пределами создавались шедевры мировой культуры. Тогда художники, разделенные не только пространством, но и временем, работали поистине вместе. Жившие в разных местностях и в разных веках служили одному искусству, одной христианской вере, по-разному выражали одни и те же великие общечеловеческие идеи.

Именно поэтому такие художники побеждают и пространство, и время. Они, забывая о себе, помнят о своих творениях, умолкают, уходя из жизни, но вместо них присутствуют и «говорят» их произведения – воплощения их таланта, их философии творчества. И потому нельзя не согласиться с лаконизмом глубокого высказывания о нем: «Творчество Виктора Васнецова еще не раз будет переоцениваться, как и все людские деяния, но история несомненно отметит значительность этого явления, на протяжении без малого 60 лет теснейшим образом связанного с русской художественной жизнью»[695].

В его творчестве исключительно важными оставались всегда общечеловеческие идеалы, обретающие особые оттенки смыслов в религиозно-философской сути христианского учения. Он всегда оставался и остается тонким, почитающим Господа и Отчизну, открытым людям, любящим искусство человеком, выдающимся вдохновенным художником, наделенным великим духом. И вспоминаются слова философа Ивана Ильина: «Нельзя любить Родину и не верить в нее. Но верить в нее может лишь тот, кто живет ею, вместе с нею и ради нее, кто соединил с нею истоки своей творческой мысли и своего духовного самочувствия»[696]. Так искусство художника, отражающее вечную борьбу света и тьмы, а затем торжество светлых начал, помогает выстоять в смуте событий, создает одухотворенный образ народа, его искусства, Отечества.

Виктор Васнецов обращался к прошлому, чтобы посвятить свое искусство грядущему, чтобы для многих поколений донести одну великую идею о свете веры, созидания, человеколюбии, о том свете, который помогал ему преодолеть тьму противоречивых, подчас драматичных, подчас трагических событий начала ХХ века. В своих произведениях, деятельности, всей жизни Виктор Михайлович Васнецов утверждал необходимость этого света для каждого: «И свет во тьме светит, И тьма не объяла Его» (Ин. 1:5).

Основные даты жизни и творчества В. М. Васнецова

1848, 15 (3 по старому стилю) мая – в селе Лопьял Уржумского уезда Вятской губернии в семье священника и учителя Михаила Васильевича Васнецова и его жены Аполлинарии Ивановны родился второй ребенок, сын Виктор.

1850 – переезд семьи Васнецовых в село Рябово Вятского уезда Вятской губернии.

1852 – рождение брата Петра.

1853 – исполнение Виктором первых рисунков.

1856, 6 августа (25 июля) – рождение брата Аполлинария.

1858 – начало обучения в Вятском духовном училище, где уроки рисования давал художник Николай Александрович Чернышев.

11 (24) марта – рождение брата Аркадия.

1861, 5 (17) сентября – рождение брата Александра.

1862 – после успешного окончания духовного училища переведен в Вятскую духовную семинарию.

1863 – смерть матери, Аполлинарии Ивановны Васнецовой в возрасте тридцати девяти лет.

1866 — начало работы над первыми профессиональными произведениями – иллюстрациями к книге «Народный нравоучитель, или Собрание русских пословиц» (1870) со сценами из народной жизни (по 1868 год).

1867 – уход из Вятской духовной семинарии, из предпоследнего философского класса. Переезд в Санкт-Петербург для обучения в Императорскую Академию художеств (ИАХ). Сдав вступительные экзамены, решает, что не выдержал их. Поступление в Рисовальную школу Общества поощрения художеств. Знакомство с Иваном Крамским.

Написаны первые станковые картины в технике масляной живописи: «Жница» и «Молочница».

1868 – зачислен штатным учеником Академии художеств. Отмечен двумя малыми серебряными медалями. Знакомство с Марком Антокольским.

Создание графических произведений «Автопортрет», «Люций Вер. Рисунок гипсовой головы», академический рисунок «Два натурщика», эскиз композиции «Монах-сборщик».

1869 – награждение еще двумя малыми серебряными медалями ИАХ. Начал представлять свои произведения на выставках в Петербурге. Знакомство с Ильей Репиным.

Выполнены графический эскиз композиции по обязательному ежемесячному заданию в ИАХ «Гомер», графические композиции «Обитательница углов», «Ночной сторож».

1870 – награжден большой серебряной медалью ИАХ. Знакомство с Павлом Чистяковым. Смерть отца, Михаила Васильевича Васнецов в возрасте сорока семи лет. Отъезд в Вятку, где жил в течение года. Знакомство с ссыльным польским художником Эльвиро Андриолли, благодаря которому состоялся первый опыт работы в сфере религиозного монументального искусства в вятском Кафедральном соборе в честь святого благоверного князя Александра Невского. По просьбе Виктора, Андриолли давал уроки живописи Аполлинарию Васнецову.

Исполнены эскиз композиции «Княжеская иконописная мастерская», графический «Портрет М. В. Васнецова» (по памяти), иллюстрации к «Солдатской азбуке» и «Народной азбуке» Н. П. Столпянского.

1871 – возвращение в Санкт-Петербург. Приезд в столицу, по приглашению Виктора, Аполлинария Васнецова. Поездка в Киев для работы над заказом на иллюстрирование повести Н. В. Гоголя «Тарас Бульба».

Исполнены первый графический набросок для картины «Богатыри», графические композиции «Тарантас», «Царь Алексей Михайлович в селе Коломенском».

1872 – исполнение рисунков для «Русской азбуки для детей» В. И. Водовозова, графический «Портрет Ап. М. Васнецова», эскиз иллюстрации к книге А. Ф. Погосского «Первый винокур».

1873 – в Санкт-Петербурге издана «Русская азбука для детей» В. И. Водовозова с рисунками В. М. Васнецова (переиздания в 1875 и 1879 годах).

Написаны картины «Автопортрет», «Нищие певцы».

1874 – на 3-й выставке ТПХВ выставил картину «Чаепитие в трактире».

1875, 7 февраля – оставляет Академию художеств раньше срока, не сдав ряд экзаменов по общеобразовательным предметам, решает, при одобрении наставника Павла Чистякова, что его обучение завершено.

1876 – участие в 5-й выставке ТПХВ.

Март – май – поездка в Париж.

Написаны картины «С квартиры на квартиру», «Картинная лавочка», «Балаганы в окрестностях Парижа» («Акробаты»), первый эскиз к картине «Богатыри», исполнена зарисовка «Поленов на лошади» (к картине «Богатыри»).

1877, начало мая – участие в выставке «Салона» в Париже с картинами «Акробаты», «Чаепитие в трактире».

Вторая половина мая – возвращение в Санкт-Петербург.

11 ноября – венчание с Александрой Владимировной Рязанцевой.

Переезд в Москву.

Написана картина «Дама в голубом».

1878 – написаны картины «Портрет Александры Владимировны Васнецовой, жены художника», «Портрет Аполлинария Михайловича Васнецова», «Военная телеграмма», «Витязь на распутье», «Карс взяли».

1879 – рождение дочери Татьяны. Знакомство с Павлом Третьяковым, Саввой Мамонтовым и дальнейшее сближение с их семьями.

Написана картина «Преферанс», «Три царевны подземного царства».

1870-е – исполнены графические иллюстрации к басням И. С. Крылова, в том числе композиция «Ворона и лисица», лист с эскизом и зарисовками к картине «Витязь на распутье», «Мефистофель» (эскиз к постановке трагедии И. В. Гёте «Фауст»), «Эфиоп» (эскиз к постановке трагедии У. Шекспира «Король Лир»), написана картина «Избушка на курьих ножках».

1880 – рождение сына Бориса.

Написаны картины «Ковер-самолет» (ранний вариант), «После побоища Игоря Святославича половцами», «За водой», исполнен графический эскиз картины «Иван Грозный» (начало 1880-х годов).

1881 – начало работы над полотном «Богатыри» («Три богатыря»). Работа над созданием декораций и костюмов для домашнего театра Саввы Мамонтова к пьесе А. Н. Островского «Снегурочка» (по 1882 год).

Май – начало строительства храма Спаса Нерукотворного в Абрамцеве по проекту Василия Поленова и Виктора. Васнецова.

Написаны картины «Аленушка», «Юный крестьянин (Александр Михайлович Васнецов)», «Бой скифов со славянами», «Три царевны подземного царства», «Затишье», «Весна» – эскиз костюма к постановке пьесы Островского «Снегурочка», «Гонец».

1882 – рождение сына Алексея. Построена церковь Спаса Нерукотворного в Абрамцеве, Виктором Васнецовым для нее выполнены иконы-картины «Св. Сергий Радонежский» и «Богоматерь с Младенцем», ряд росписей, среди них – цветочные орнаменты клиросов. Начало работы над фризом для Исторического музея в Москве, включающий композицию «Каменный век»: «Пиршество», «Утро», «Охота на мамонта», «Стрелок», «Ловля рыбы», «Добывание огня» (по 1885 год).

Написаны картины «Витязь на распутье», «В костюме скомороха», «Богоматерь с Младенцем» – эскиз к росписи в апсиде собора Святого равноапостольного князя Владимира в Киеве, эскиз костюма «Весна» к сказке Островского «Снегурочка». Исполнен графический «Портрет И. Е. Репина».

1883 – написана картина «Брынский лес», исполнены эскизы меню для торжественного обеда и меню с орнаментом. Работа над живописным эскизом картины «Иван Грозный» (по 1884 год).

1884 – рождение сына Михаила.

Написаны «Три царевны подземного царства» (второй вариант), «Портрет Татьяны Викторовны Васнецовой, дочери художника», «Портрет Марка Матвеевича Антокольского», «Портрет Татьяны Анатольевны Мамонтовой», исполнен эскиз декорации «Подводный терем» к опере Даргомыжского «Русалка».

1885 – работа над оформлением оперы Римского-Корсакова «Снегурочка» на сцене Частной оперы С. И. Мамонтова. Исполнен эскиз декорации «Палаты царя Берендея», «Заречная слободка Берендеевка». Разработаны эскизы костюмов «Берендейки».

Конец марта – заключение контракта с Временным хозяйственным и строительным комитетом по окончании оформления Владимирского собора в Киеве.

Конец апреля – конец мая – поездка в Италию (Венеция, Равенна).

Переезд в Киев, работы во Владимирском соборе. Написана картина «Спас»; исполнен эскиз «Богоматерь с Младенцем» для росписи в апсиде в киевском соборе Св. Владимира. Написаны эскиз росписи купола «Христос Вседержитель», стенописная композиция «Крещение Руси».

Выполнена роспись апсиды Владимирского собора в Киеве «Богоматерь с Младенцем», «Евхаристия», разработаны эскизы к росписи: «Крещение Руси», «Княгиня Евдокия», эскиз «Страшный суд», эскизы орнаментов.

1886 – исполнен эскиз меню торжественного обеда 26 ноября 1886 года.

1887 – создание произведения «Четыре всадника Апокалипсиса».

1889 – в Киеве рождение сына Владимира.

Написаны картина «Иван-царевич на Сером Волке», эскиз к росписи Владимирского собора «Преддверие рая (Радость праведных о Господе)».

1890 – работа над композициями «Бог Саваоф», «Распятие», выполнен эскиз композиции «Единородный сын Слово Божие» к росписи свода главного нефа Владимирского собора (по 1892 год).

1891, весна – переезд семьи Васнецовых из Киева в Москву.

Исполнен эскиз часовни абрамцевской церкви.

1893, 1 января – собрание Абрамцевского кружка в московском доме С. И. Мамонтова, на котором Виктор Васнецов выступил с речью.

Сентябрь – начало строительства дома в Москве в 3-м Троицком переулке (ныне переулок Васнецова).

Избрание действительным членом ИАХ.

1894 – назначение профессором-руководителем мастерской ИАХ.

Осень – завершение строительства, переезд семьи в новый собственный дом.

Написан «Портрет Е. А. Праховой».

1895 – исполнен эскиз меню для царского торжественного обеда.

1896 – завершение работ в киевском Владимирском соборе. Оформление интерьеров Георгиевского собора в Гусь-Хрустальном монументальными полотнами и орнаментами (по 1904 год).

1896, 20 августа – представлен императору Николаю II на церемонии освящения киевского Владимирского собора.

Написаны картины «Сирин и Алконост. Песнь радости и печали», «Портрет Веры Саввишны Мамонтовой», эскиз плащаницы для Владимирского собора.

1897 – написаны картины «Царь Иван Васильевич Грозный», «Гамаюн, птица вещая».

1898 – завершена картина «Богатыри», исполнен эскиз «Русский павильон на Всемирной выставке в Париже». Работа над эскизами мозаик и стенописью церквей в Петербурге, Варшаве, Дармштадте (по 1911 год) и др.

1899 – персональная выставка Виктора Васнецова в ИАХ, получившая высокую оценку Сергея Дягилева в журнале «Мир искусства».

Написана картина «Снегурочка», выполнены иллюстрации к «Песне о вещем Олеге» А. С. Пушкина.

1890-е – исполнены: эскиз «Храм», эскизы печей и каминов, предметов мебели для дома в Москве.

1900 – знакомство с Максимом Горьким и Антоном Чеховым.

Начало работы над картиной «Спящая царевна» (по 1926 год), первой из цикла «Поэмы семи сказок». Разработан эскиз фасада Третьяковской галереи.

1901 – исполнены проекты ряда сооружений в Москве, «Портрет Т. В. Васнецовой», дочери художника, эскиз «Переход из Оружейной палаты в Большой Кремлевский дворец».

1902 – работа над картиной «Распятие» для Георгиевского собора в Гусь-Хрустальном (по 1905 год).

1903 – написан «Портрет М. И. Рязанцевой, тещи художника».

1905 – отказ от академического звания. Вступление в монархическую организацию Союз русского народа. Работа над Памятным крестом на месте гибели великого князя Сергея Александровича в Московском кремле (по 1907 год, установлен в 1908-м).

1906 – написан эскиз для мозаики собора Святого Александра Невского в Варшаве «О тебе радуется, Благодатная».

1908 – выполнен эскиз склепа при храме Спаса Нерукотворного в Абрамцеве.

1900-е – в мастерской Фроловых в Санкт-Петербурге исполнена мозаика по эскизу В. М. Васнецова «Спас на престоле» для надгробия в Донском монастыре (ныне находится во дворе ДМВ), написаны этюды «Луг. Ромашки», «Зимний пейзаж», «Деревья», «Ромашки», «Облака», «Цветок кактуса», разработан эскиз «Дачная изба», исполнена графическая иллюстрация к повести Н. В. Гоголя «Нос».

1910, февраль – март – выставка пяти картин Виктора Васнецова в Историческом музее в Москве.

Написана картина «Баян».

1912 – причисление к дворянскому сословию. Издание книги «Русские пословицы и поговорки в рисунках Виктора Михайловича Васнецова (1866–1868)», представляющая собой альбом с 75-ю рисунками.

Написана картина «Бой Ивана-царевича с трехглавым морским змеем».

1913 – персональная выставка в Историческом музее в Москве.

Написаны «Автопортрет», «Портрет Л. А. Васнецовой-Воиновой», икона «Ермоген, патриарх Московский».

1914 – написана картина «Архангел Михаил».

1915 – участие в основании Общества возрождения художественной Руси.

1916 – начало работы над очередными полотнами «Поэмы семи сказок»: «Царевна-лягушка» (окончена в 1918-м), «Царевна Несмеяна», «Баба-яга», «Кощей Бессмертный и Василиса Премудрая», «Сивка-Бурка», «Ковер-самолет» (новый вариант).

1919 – исполнена композиция «Летописец Нестор».

1921 – написаны «Портрет внука Вити с яблоком», композиция «Царица у окна».

1926 – продолжение работы над картиной «Спящая царевна», живописный крест «Распятие» для храма Адриана и Наталии в Москве, вероятно, не сохранившийся. Выполнил авторские повторения полотна «Богатыри», одной из иллюстративных композиций к «Песне о вещем Олеге» А. С. Пушкина, местонахождение которых неизвестно. Последнее произведение «Портрет М. В. Нестерова» осталось незавершенным в деталях.

23 июля – смерть от паралича сердца в собственном доме в Москве.

1951 – основание Дома-музея В. М. Васнецова в Москве при содействии семьи художника, прежде всего его дочери – художницы Татьяны Викторовны Васнецовой.

Сокращения

акв. – акварель

бел. – белила

Б. – бумага

гр. кар. – чернографитный карандаш

Д. – дерево

зол. – золочение

ит. кар. – итальянский карандаш

К. – картон

кар. – карандаш

м. – масло

сер. – серебрение

уг. – уголь

Х. – холст

ГАКО – Государственный архив Киевской области (Киев)

ГИМ – Государственный исторический музей

ГМИИ – Государственный музей изобразительных искусств им. А. С. Пушкина (Москва)

ГРМ – Государственный Русский музей (Санкт-Петербург)

ГЭ – Государственный Эрмитаж (Санкт-Петербург)

ДМВ – Дом-музей В. М. Васнецова (Москва)

Ед. хр. – единица хранения

ИАХ – Санкт-Петербургская Императорская Академия художеств

Ил. – иллюстрации

Инв. – инвентарный номер

Л. – Ленинград

Л. – лист

М. – Москва

МКВ – Музей-квартира Ап. М. Васнецова (Москва)

МУЖВиЗ – Московское училище живописи, ваяния и зодчества

Музей-заповедник «Абрамцево» – Государственный историко-художественный и литературный музей-заповедник «Абрамцево» (Московская область).

Оп. – опись

ОР ГРМ – Отдел рукописей Государственного Русского музея

ОР ГТГ – Отдел рукописей Государственной Третьяковской галереи

ОР ИРЛИ РАН – Отдел рукописей Института русской литературы (Пушкинского Дома) Российской академии наук

Пг. – Петроград

ПСТГУ – Православный Свято-Тихоновский гуманитарный университет (Москва)

РАН – Российская академия наук

РГАЛИ – Российский государственный архив литературы и искусства (Москва)

РГБ – Российская государственная библиотека

РФ – Российская Федерация

СПб. – Санкт-Петербург

СРХ – «Союз русских художников»

ТПХВ – Товарищество передвижных художественных выставок

Ф. – фонд

ЦГА – Центральный государственный архив (Москва)

Литература

Источники

Архив Дома-музея В. М. Васнецова в Москве (ДМВ)

Акт от 28 августа 1951 г. «Передано семьей художника…» – в том числе «предметы мебели по рисункам В. М. Васнецова».

Васнецов В. М. Дневник художника. 1909. Л. 1–3.

Диплом В. М. Васнецова. 2047 (10). Копия.

Свидетельство Вятского Духовного Уездного Училища высшего отделения ученику Виктору Васнецову. 1901 (6).

Свидетельство ИАХ В. М. Васнецову. 1901 (12).

Свидетельство из Вятской Духовной Консистории уволенному из высшего отделения Вятской Духовной Семинарии ученику Виктору Васнецову. 1901 (5).

Ф. 1. «В. М. Васнецов». Оп. 2. Инв. 388; Инв. 438.

Там же. Оп. 5. № 1895 (13); № 1895 (18); № 1895 (19); № 1895 (23); № 1895 (27); № 1895 (28); № 1895 (29); № 1895 (31); № 1895 (32).

№ 201; № 202; № 220; № 229; № 237; № 240; № 253; № 322; № 354; № 1600 (5); № 1641(2); № 1900 (16); № 1975 (29); № 2072 (6); № 2072(9): № 24 299/31 оф.; № 24 299/34 оф.; № 24 299/45 оф.; № 26 119 оф.

1806; 1884 (5); 1892 (26); 1892 (27); 1892 (49); 2047 (9); 2047 (11).

Архив Музея-квартиры Ап. М. Васнецова в Москве (МКВ)

Письмо Ар. М. Васнецова Ап. М. Васнецову. 1900.

Государственный архив Киевской области (ГАКО)

Ф. 17. Оп. 1. Ед. хр. 1062. Л. 1.

Отдел рукописей Государственного Русского музея (ОР ГРМ)

Ф. 15. Ед. хр. 9. Л. 13–16, 21–25 об., 32, 40, 44–45, 47–48.

Ф. 18. Ед. хр. 45. Л. 8–9, 13–15, 18–19 об.

Отдел рукописей Государственной Третьяковской галереи (ОР ГТГ)

«Васнецовы». № 11/410. Письмо Ал. М. Васнецова Ап. М. Васнецову от 15 ноября 1901 г.

Там же. № 11/415. Письмо Ал. М. Васнецова Ап. М. Васнецову от 28 марта 1903 г.

Там же. № 11/416. Письмо Ал. М. Васнецова Ап. М. Васнецову на Пасху 1903 г.

Там же. № 11/418. Письмо Ал. М. Васнецова Ап. М. Васнецову от 14 апреля 1904 г.

Там же. № 11/418. Письмо Ал. М. Васнецова Ап. М. Васнецову от 14 апреля 1904 г.

Там же. № 17/388. Письмо Ал. М. Васнецова Ап. М. Васнецову от 15 ноября 1901 г.

Там же. № 17/672. Письмо А. К. Гейнс В. В. Верещагину от 31 января 1872 г.

Там же. № 66/498. Письмо Ал. В. Васнецова М. В. Васнецову от 27 июля 1926 г.

Ф. 1. Ед. хр. 857, 862, 3555.

Ф. 2. Ед. хр. 61. Л. 1–4.

Ф. 11. Ед. хр. 462.

Ф. 23. Ед. хр. 27, 33.

Ф. 54. Ед. хр. 1446, 1451.

Ф. 66. Ед. хр. 87, 444, 492, 498.

Ф. 715. Ед. хр. 447. Письмо Арк. М. Васнецова Ап. М. Васнецову. 1914.

Отдел рукописей Института русской литературы (Пушкинского Дома) Российской академии наук (ОР ИРЛИ РАН)

Ф. Стасовых. № 294. Оп. 1. № 235. Письмо В. М. Васнецова В. В. Стасову от 20 сентября 1898 г.

Ф. 294. Оп. 1. Ед. хр. 235. Л. 3–6.

Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ)

«Главискусство». Ф. 645. Оп. 1. Ед. хр. 482. Л. 9. Списки художественных произведений, приобретенных комиссией Наркомпроса, акты, счета по их распределению в художественные музеи. 1925–1930.

Ф. 716. Оп. 1. Ед. хр. 125. Л. 5.

Ф. 789. Оп. 1. Ед. хр. 317. Л. 1–2 об.

Ф. 799. Оп. 1. Ед. хр. 301.

Центральный государственный архив (ЦГА РФ)

Ф. 539. Оп 1. Ед. хр. 208. Л. 8.

Личный архив Е. А. Скоробогачевой

Записи интервью с И. С. Глазуновым. 2004–2005.

Книги и статьи

Абрамцево: Государственный историко-художественный и литературный музей-заповедник / Авт. – сост. Н. М. Белоглазова. М.: Советская Россия, 1981.

Алленов М. М. Русское искусство XVIII – начала ХХ века. М.: Трилистник, 2000.

Аполлинарий Васнецов: К столетию со дня рождения / Отв. сост. Л. А. Ястржембский. М.: Московский рабочий, 1957.

Бахревский В. А. Виктор Васнецов. М.: Молодая гвардия, 1989 (ЖЗЛ).

Белов В. И. Повседневная жизнь Русского Севера: Очерки о быте и народном искусстве крестьян Вологодской, Архангельской и Кировской областей. М.: Молодая гвардия, 2000.

Бенуа А. Н. История русской живописи в XIX веке / Сост., вступ. ст. и коммент. В. М. Володарского. М.: Республика, 1995.

Бенуа А. Н. Русская школа живописи. М.: Арт-Родник, 1997.

Беров И. В. Прогулки по старой Вятке. Киров: Миньон, 1995.

Беспалова Л. А. Аполлинарий Михайлович Васнецов: 1856–1933. М.: 17-я тип. Главполиграфиздата, 1950.

Буслаев Ф. И. О русской иконе: Общие понятия о русской иконописи / Репринтн. изд. М.: Благовест, 1997.

Валентин Серов в переписке, документах и интервью: В 2 т. / Cост., авт. вступ. ст. и примеч. И. С. Зильберштейн, В. А. Самков. Л.: Художник РСФСР, 1985–1989. Т. 1.

Василий Дмитриевич Поленов. Елена Дмитриевна Поленова: Хроника семьи художников: Письма, дневники, воспоминания / Сост. и вступ. ст. Е. В. Сахаровой; общ. ред. А. И. Леонова. М.: Искусство, 1964.

Васина Е. В. «Поэма семи сказок» В. М. Васнецова. Биографический контекст. К постановке проблемы // Культура и искусство. 2019. № 6.

Васнецов А. В. Воспоминания о Викторе Михайловиче Васнецове // http://www.vasnecov.ru…

Васнецов Ал. М. Песни Северо-Восточной России: Песни, величания и причеты. Записаны Александром Васнецовым в Вятской губернии. М.: Типо-лит. Д. А. Бонч-Бруевича, 1894.

Васнецов Ап. М. Автобиографическая записка А. М. Васнецова // В мире искусств. 1908. № 8—10.

Васнецов Ап. М. Художество: Опыт анализа понятий, определяющих искусство живописи. М.: Издание И. Кнебель, 1908.

Васнецов В. М. Выставка произведений: Каталог выставки произведений В. Васнецова (из частных собр.), посвященной 100-летию со дня рождения. М.: Советский художник, 1948.

Васнецов В. М. Письма. Дневники. Воспоминания. Документы. Суждения современников / Сост., вступ. ст. и примеч. Н. А. Ярославцевой. М.: Искусство, 1987.

Васнецов В. М. Письма. Новые материалы / Авт. – сост. Л. Короткина. СПб.: АРС, 2004.

Васнецов В. М. Русские пословицы и поговорки в рисунках Виктора Васнецова. М.: Левенсон, 1913.

Васнецов Вс. А. Страницы прошлого: Воспоминания о художниках братьях Васнецовых. Л.: Художник РСФСР, 1976.

Верещагина А. Г. К вопросу об исторической живописи Васнецова // Виктор Михайлович Васнецов (1848–1926): Материалы конференции. Сентябрь 1990 года / Отв. ред. Э. В. Пастон. М.: ГТГ, 1994.

Виктор Михайлович Васнецов / Сост. и послесл. М. В. Алпатова. М.: Изогиз, 1954.

Виктор Михайлович Васнецов: 1848–1954: Альбом / Сост. и послесл. М. В. Алпатова. М.: Изогиз, 1954.

Виктор Михайлович Васнецов: Сайт художника // http://www.vasnecov.ru

Врангель Н. Письма к Александру Бенуа / Публ., вступ. ст. и коммент. А. П. Банникова // Наше Наследие. 1996. № 37.

Гёте И. В. Итальянское путешествие. М.: Рипол Классик, 2017.

Глаголь С. Очерк истории искусства в России. М.: Проблемы эстетики, 1913.

Глазунов И. С. Россия распятая: Т. 2. М.: Фонд Ильи Глазунова, 2006.

Головин А. Я. Встречи и впечатления: Воспоминания художника. Л.; М.: Искусство, 1940.

Головин Н. Б. Виктор Васнецов: Его жизнь и деятельность. М; СПб., 1905.

Гольдштейн С. Н. Иван Николаевич Крамской: Жизнь и творчество. М.: Искусство, 1965.

Грабарь И. Э. «Каменный век»: Монументально-декоративный фриз В. М. Васнецова в Государственном историческом музее. М.: Госкультпросветиздат, 1956.

Грабарь И. Э. В. М. Васнецов: Очерк // Красная нива. М., 1926. № 33.

Грабарь И. Э. История архитектуры: Допетровская эпоха. М.: Кнебель, 1911. Т. 2.

Грабарь И. Э. Моя жизнь: Этюды о художниках. М.: Республика, 2001.

Грабарь И. Э. Письма: 1917–1941: В 3 т. / Ред. – сост., авт. введ. и коммент. Л. В. Андреева, Т. П. Кажданс. М.: Наука, 1974–1983. Т. 1.

Гусакова В. О. Виктор Васнецов и религиозно-национальное направление в русской живописи конца XIX – начала ХХ века. СПб.: Аврора, 2008.

Гусакова В. О. Церковная живопись конца XIX – начала XX в. Виктор Васнецов и его последователи: Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата искусствоведения // http://www.dissercat.com/…zhivopis…xx…vasnetsov…posledovateli

Даниэль С. М. Искусство видеть: О творческих способностях восприятия, о языке линий и красок и о воспитании зрителя. Л.: Искусство, 1990.

Даувальдер В. Ф. Михаил Викторович Васнецов // Третьяковская галерея. М., 2001.

Дедлов В. Л. (Кинг). Киевский Владимирский собор и его художественные творцы. М.: Издание книжного магазина Гроссман и Кнебель, 1901.

Домитеева В. М. Константин Коровин. М.: Терра – Книжный клуб, 2007.

Дурылин С. Н. Нестеров в жизни и творчестве. М.: Молодая гвардия, 2004.

Дурылин С. Н. Статьи, исследования 1900–1920 годов / Сост. А. Резниченко, Т. Резвых. СПб.: Владимир Даль, 2014.

Дягилев С. П. К выставке В. М. Васнецова // Мир искусства. 1898/99. № 7–8.

Евстратова Е. Н. Виктор Васнецов. М.: Терра – Книжный клуб, 2004.

Заметки // Мир искусства. 1900. № 11–12.

Зауст С. К. Костюм в русской исторической живописи второй половины XVIII – ХIХ века: Диссертация. https://search.rsl.ru/ru/record/01010254306

Зеньковский В. В. Проблемы воспитания в свете христианской антропологии / Воспроизведено в оригинальной авторской орфографии издания 1934 года (изд-во «Париж»). М.: Изд-во Свято-Владимирского братства, 1993.

Иван Яковлевич Билибин: Статьи. Письма. Воспоминания о художнике / Ред. – сост., авт. вступ. статьи и коммент. С. В. Голынец. Л.: Художник РСФСР, 1970.

Ильин И. А. «Иное царство» и его искатели в русской народной сказке // Трубецкой Е. Н. Три очерка о русской иконе. М.: Лепта-Пресс, 2003.

Ильин И. А. Грядущая Россия. Минск: Белорусский экзархат, 2009.

Ильин И. А. Поющее сердце: Книга тихих созерцаний. http://www.hristov.narod.ru/singheart.htm

Ильина Т. В. Русское искусство XVIII века: Учебник для вузов. М.: Высшая школа, 2001.

Историческое описание Троицкой церкви Подворья Троице-Сергиевой лавры в Москве. М.: Изд-во Московского подворья Свято-Троицкой Сергиевой лавры, 2009.

Казин А. Л. Событие искусства. СПб.: Изд-во РГПУ им. А. И. Герцена. 2020.

Кара-Мурза А. А. Знаменитые русские о Венеции. М.: Независимая газета, 2001.

Кириченко Е. И. Русский стиль. М.: Галарт, АСТ; ЛТД, 1997.

Ключевский В. О. Древнерусские жития святых как исторический источник / Послесл. А. И. Плигузова, В. Л. Янина. М.: Астрель, 2003.

Ключевский В. О. Курс русской истории: В 8 т. М.: Мысль, 1956. Т. 1.

Константин Коровин: Жизнь и творчество: Письма. Документы. Воспоминания / Сост. книги и авт. моногр. очерка Н. М. Молева; предисл. Б. Иогансона. М.: Изд-во АХ СССР, 1963.

Коровин К. А. Воспоминания. Минск: Современный литератор, 1999.

Крамской И. Н. Переписка: В 2 т. М.: Искусство, 1953–1954.

Краткая литературная энциклопедия: В 9 т. / Глав. ред. А. А. Сурков. М.: Советская энциклопедия, 1978. Т. 9.

Кривошеина Н. В. Образы произведений В. М. Васнецова как образцы в монументально-декоративном убранстве храмовых интерьеров Вятки рубежа XIX–XX вв. // Вестник Вятского государственного университета (ВГУ). Вятка, 2010.

Лазарев А. В. Крамской. М.: Белый город, 2010.

Лихачев Д. С. Русские летописи и их культурно-историческое значение. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1947.

Лихачев Д. С. Русское искусство: От древности до авангарда. М.: Искусство, 1992.

Лобанов В. М. Виктор Васнецов в Абрамцеве. М.: О.И.Р.У., 1928.

Лобанов В. М. Виктор Васнецов в Москве. М.: Московский рабочий, 1961.

Маковский С. К. Силуэты русских художников. М.: Республика, 1999.

Мамонтов В. С. Воспоминания о русских художниках: Абрамцевский художественный кружок. М.: Музей-заповедник «Абрамцево», 2006.

Мемориальный дом-музей С. Т. Аксакова: Художник К. Трутовский и С. Т. Аксаков. Из истории взаимоотношений // http://www.aksakovufa.ru/…stati…trutovskiy…vzaimootnosheniy/

Минчинков Я. Д. Воспоминания о передвижниках. Л.: Художник РСФСР, 1963.

Мир искусства. 1900. Т. 3. № 1–12.

Митрополит Антоний Сурожский: Избранные творения // http://www.mitras.ru/izbran.htm

Моргунов Н. С., Моргунова-Рудницкая Н. В. Виктор Михайлович Васнецов: Жизнь и творчество: 1848–1926. М.: Искусство, 1962.

Московские ведомости. 1880. № 119. 1 мая.

Муратов П. П. Образы Италии: В 3 т. М.: Республика, 1994. Т. 2.

Невельский А. Преферанс. // Нива. 1879. № 34.

Нестеров М. В. Воспоминания / Вступ. ст. А. А. Русаковой. М.: Советский художник, 1989.

Нестеров М. В. Давние дни: Встречи и воспоминания / Сост., подгот. текста, примеч. Т. Ф. Прокопова; Вступ. ст. В. Н. Хмары. М.: Русская книга, 2005.

Нестеров М. В. Из писем / Вступ. ст., сост., коммент. А. А. Русаковой. Л.: Искусство, 1968.

Никольский В. А. Русская национальная живопись. Пг.: Сойкин, 1916.

Обдалова О. А., Левашкина З. Н. Понятие «нарратив» как феномен культуры и объект дискурсивной деятельности // https://cyberleninka.ru/article/n/ponyatie-narrativ-kak-fenomen-kultury-i-obekt-diskursivnoy-deyatelnosti/viewer

Образ Богоматери. Виктор Васнецов // Культурная столица: Журнал о культурной жизни Санкт-Петербурга // http://kstolica.ru/publ/istorija/obraz_bogomateri_viktor_vasnecov/21-1-0-1335

Осокин В. Н. В. Васнецов. М.: Молодая гвардия, 1959 (ЖЗЛ).

Пастон Э. В. «Соборный идеал» В. М. Васнецова. Работа художника во Владимирском соборе в Киеве (1885–1896) // Вестник Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета (ПСТГУ): Сер. V: Вопросы истории и теории христианского искусства. 2019. Вып. 36.

Пастон Э. В. Парадоксы Виктора Васнецова //Третьяковская галерея. М., 2001.

Письма Аполлинария Михайловича Васнецова брату Аркадию Михайловичу Васнецову и его семье в Вятку. 1895–1931 гг. // Герценка: Вятские записки: Вып. 5 // http://herzenlib.ru

Плотникова И. В. О религиозной живописи Васнецова во Владимирском соборе в Киеве // Виктор Михайлович Васнецов (1848–1926): Материалы конференции. Сентябрь 1990 г. / Отв. ред. Э. В. Пастон. М.: ГТГ, 1994.

Повести Древней Руси: Сборник / Предисл. О. В. Творогова. М.: Балуев, 2002.

Поленова Н. В. Абрамцево: Воспоминания. М.: Музей-заповедник «Абрамцево», 2013.

Порудоминский В. И. Крамской. М.: Искусство, 1974.

Православная энциклопедия: Т. 1 / Под общ. ред. Патриарха Московского и всея Руси Алексия II. М.: Православная энциклопедия, 2000.

Прахов Н. А. Страницы прошлого: Очерки-воспоминания о художниках / Общ. ред. В. М. Лобанова. Киев: Изомузгиз, 1958.

Р. Изгой. Выставка картин В. М. Васнецова. Цит. по Искусство и художественная промышленность. 1899. № 6. Март.

Рассказы о русских художниках: Из книги Н. С. Шер: Виктор Михайлович Васнецов (1848–1926) // http://www.hallenna.narod.ru/vasnecov_scher_rasskazy-o-xud1.html

Репин И. Е. Далекое близкое / Вступ. ст. К. Чуковского. М.: Захаров, 2002.

Репин И. Е. Письма И. Е. Репина: Переписка с П. М. Третьяковым: 1873–1898 / Подг. к печати и прим. М. Н. Григорьевой и А. Н. Щекотовой; предисл. А. Замошкина. М.; Л.: Искусство, 1946.

Рильке Р.-М. Ворпсведе: Огюст Роден: Письма. Стихи. М.: Искусство, 1971.

Русская газета. 1880. № 41. 30 апреля.

Русские пословицы и поговорки в рисунках Виктора Михайловича Васнецова / Научно-пояснит. текст И. К. Линдемана. М.: Т-во А. А. Левенсон, 1912.

Русский Север: Этническая история и народная культура XII–XX века / Под общ. ред. И. В. Власовой. М.: Наука, 2004.

Рылов А. А. Воспоминания / Послесл. и примеч. П. Е. Корнилова. Л.: Художник РСФСР, 1960.

Сахарова Е. М. В. Д. Поленов: Письма, дневники, воспоминания / Общ. ред. и вступ. ст. А. Леонова. М.; Л.: Искусство, 1950.

Сахарова Е. М. Елена Дмитриевна Поленова: 1850–1898. М.: Искусство, 1952.

«Сикстинская мадонна». Культовая картина Рафаэля отмечает свое 500-летие»: Каталог выставки / Сост. А. Хеннинг, С. Шмидт. Мюнхен; Лондон; Нью-Йорк: PRESTEL, 2012.

Скляренко В. Творчество Виктора Васнецова // http://www.tphv.ru/vasnecov_sklarenko3.php.

Скоробогачева Е. А. Врубель. М.:.Арт-Родник, 2021.

Скоробогачева Е. А. Искусство Русского Севера. М.: Белый город, 2008.

Скоробогачева Е. А. Мотивы Русского Севера в генезисе неорусского стиля // Традиционализм в эпоху революций: Культурная политика и цивилизационный выбор: научное издание: Коллективная монография по материалам XIV международных Панаринских чтений / Е. А. Скоробогачева и др.; Под общ. ред. В. Н. Расторгуева. М.: МГУ им. М. В. Ломоносова; Институт наследия, 2017.

Скоробогачева Е. А. Образы Русского Севера в мировоззрении и творчестве семьи Васнецовых // Культура и искусство. 2013. № 2 (14).

Скоробогачева Е. А. Саврасов. М.: Молодая гвардия, 2017.

Скоробогачева Е. А. Санкт-Петербург Ивана Крамского – новые грани творчества и мировоззрения: Философия художественных произведений, публицистика, общественная деятельность. СПб.: Петрополис, 2021.

Скоробогачева Е. А. Стенопись храма Иоанна Предтечи на Пресне: вопросы генезиса, иконографии, атрибуции // Вестник церковного искусства и археологии. 2020. № 3 (4).

Соболев Н. Н. Русская народная резьба по дереву. М: Сварог и Ко, 2000.

Соловьев И. Православно-христианская философия в русском искусстве (С выставки религиозных картин В. М. Васнецова) // Философия русского религиозного искусства XVI–XX вв. Антология / Сост., общ. ред. и предисл. Н. К. Гаврюшина. М.: Прогресс, 1993.

Стасов В. В. Виктор Михайлович Васнецов и его работы // Искусство и художественная промышленность. 1898. № 1–2, 3.

Стасов В. В. Избранные сочинения: В 3 т.: Живопись. Скульптура. Музыка / Сост. П. Т. Щипунов; Редколлегия Е. Д. Стасова и др. М.: Искусство, 1952. Т. 3.

Стасов В. В. Мой адрес публике // Новости и биржевая газета. 1899. № 43. 12 февраля.

Стендаль. Рим, Неаполь и Флоренция // http://librebook.me/rome_naples_et_florence/vol1/1

Стоун И. Муки и радости: Роман о Микеланджело. Калининград: Золотой янтарь, 2000.

Сыркина Ф. Я., Костина Е. М. Русское театрально-декорационное искусство. М.: Искусство, 1978.

Татарникова А. Религиозная живопись Виктора Васнецова // http://wwwnowimir.ru/DATA/060038.htm

Товарищество передвижных художественных выставок: Передвижники в 1900—1910-х годах // http://www.tphv-history.ru/books/evstratova-vasnetsov42.html

Толстой А. В. Художники русской эмиграции: Istanbul – Београд – Praha – Berlin – Paris. М.: Искусство-XXI век, 2005.

Трубецкой Е. Н. Три очерка о русской иконе. М.: Лепта-Пресс, 2003.

Успенский А. И. Виктор Михайлович Васнецов. М.: Университетская типография, 1906.

Флоренский П. А. Иконостас. СПб.: Азбука-классика, 2010.

Цветаева М. Н. Христианский взгляд на русское искусство: От иконы до авангарда. СПб.: Изд-во РХГА, 2012.

Чистяков П. П. Письма, записные книжки, воспоминания / Подг. к печати и примеч. Э. Белютина и Н. Молевой. М.: Искусство, 1953.

Шальме К. А. Вестники Воскресения в русском искусстве. Сквозь время // Вестник церковного искусства и археологии. 2020. № 3 (4).

Шишкин И. И. Переписка. Дневник. Современники о художнике / Сост., вступ. ст. и примеч. И. Н. Шуваловой. Л.: Искусство, 1984.

Этимологические онлайн-словари русского языка // https://lexicography.online/etymology/

Яковлева Н. А. Иван Николаевич Крамской. Л.: Художник РСФСР, 1990.

Ярославцева Н. А. В. М. Васнецов: Мысли об искусстве // Васнецов В. М. Письма. Дневники. Воспоминания. Суждения современников / Вступ. ст., сост. и примеч. Н. А. Ярославцевой. М.: Искусство, 1987.

Ярославцева Н. А. Мой Васнецов // Юный художник. 2013. № 5.

Ярославцева Н. А. Москва Виктора Васнецова: История души художника. М.: Фонд «Мир русской души», 1998.

Hilton А. Russian Folk Art and the Patterns of Life. Bloomington: Indiana University Press, 1995.

Holme C. E. Peasant Art in Russia. London: THE STUDIO LTD, 1898.

Maskell A. Russian Art and Art Objects in Russia. London: Chapman and Hall, 1884.

Примечания

1

Виктор Михайлович Васнецов: Сайт художника // http://www.vasnecov.ru

2

Васнецов В. М. Дневник художника. 1909. Цит. по: Виктор Михайлович Васнецов: Сайт художника // http://www.vasnecov.ru

3

Глазунов И. С. Россия распятая: Т. 2. М.: Фонд Ильи Глазунова, 2006. С. 43.

4

Цит. по: Евстратова Е. Н. Виктор Васнецов. М.: Терра – Книжный клуб, 2004. С. 11.

5

Ныроб – с конца XVII века деревня Ныроб переведена в статус погоста (сельский податный округ). Ныне рабочий поселок в Чердынском районе Пермского края.

6

Нолинский уезд – существовал в составе Вятского наместничества (губернии) в 1780–1929 годах.

7

Там же. С. 12.

8

Оригинал графического портрета М. В. Васнецова, исполненный В. М. Васнецовым, принадлежит собранию Дома-музея В. М. Васнецова в Москве (ДМВ), копия – Музею-квартире Ап. М. Васнецова в Москве (МКВ).

9

Аполлинарий Михайлович Васнецов (1856–1933) – русский художник, мастер исторической живописи, искусствовед.

10

ДМВ. 2047 (11).

11

Здесь и далее см. Сокращения.

12

Цит. по: Васнецов В. М. Письма. Дневники. Воспоминания. Документы. Суждения современников / Сост., вступ. ст. и примеч. Н. А. Ярославцевой. М.: Искусство, 1987. С. 356.

13

Людмила Аркадьевна Васнецова (1893–1980) – пианистка и певица. Вышла замуж за М. В. Воинова (? – 1953).

14

Васнецов В. М. «Юный крестьянин (Александр Михайлович Васнецов)». Этюд. (1881. Х., наклеенный на картон, м. Музей-заповедник «Абрамцево»).

15

Об этом в одном из писем брату Аркадию упоминал Аполлинарий Васнецов: «От Саши получил телеграмму, в которой извещает, что переезжает в Лаж, но это было уже давно, а письма еще до сих пор нет». Цит. по: Виктор Михайлович Васнецов: Сайт художника // http://www.vasnecov.ru

16

ЦГА. Ф. 539. Оп. 1. Ед. хр. 208. Л. 2–3 об. Автобиография написана Васнецовым для предоставления в Центральную комиссию по назначению персональных пенсий и пособий при Народном комиссариате социального обеспечения. К автобиографии прилагалось ходатайство Наркомпроса.

17

Беспалова Л. А. Аполлинарий Михайлович Васнецов: 1856–1933. М.: 17-я тип. Главполиграфиздата, 1950. С. 39.

18

Шаляпин Ф. И. Маска и душа // Виктор Михайлович Васнецов: Сайт художника // http://www.vasnecov.ru

19

Ныне в этом доме находится музей-усадьба братьев Ап. М. и В. М. Васнецовых, а точнее, филиал Вятского художественного музея – Историко-мемориальный и ландшафтный музей художников В. М. и А. М. Васнецовых «Рябово».

20

Великая Река – село Вятской губернии, в котором в XIV веке была обретена икона святителя Николая Чудотворца. Ныне село Великорецкое.

21

При жизни здесь семьи Васнецовых в конце XIX – начале XX века этот зал был детской спальней, комнатой сыновей Виктора Васнецова, а соседний зал использовался как классная детей.

22

Цит. по: Евстратова Е. Н. Указ. соч. С. 14.

23

Архангельское и Батариха – селения Вятской губернии, расположенные поблизости села Рябово, где прошло детство братьев Васнецовых.

24

ОР ГТГ. «Васнецовы». № 11/418. Письмо Ал. М. Васнецова Ап. М. Васнецову от 14 апреля 1904 г.

25

Цит. по: Евстратова Е. Н. Указ. соч. С. 16.

26

Там же. С. 12–13.

27

Николай Петрович Столпянский (1834–1909) – составитель азбук: «Солдатской» и «Народной». В. М. Васнецов иллюстрировал азбуки Столпянского, в «Солдатской азбуке» помещено 30 его рисунков, в «Народной азбуке» в первых семи изданиях – по 45, в остальных – по 30. «Солдатская азбука» издавалась с 1870 по 1888 год 30 раз, «Народная азбука» – с 1867 по 1887 год 25 раз, всего было издано 1 080 000 экземпляров. Несколько поколений в России учились грамоте по иллюстрациям Васнецова. В 1872 году он подготовил рисунки для третьей азбуки, «Русской азбуки для детей» В. И. Водовозова, которая была издана в Петербурге в 1873 году, переиздавалась в 1875 и 1879-м, в ней было 50 картинок, нарисованных Васнецовым и гравированных на дереве А. Рашевским. Среди множества сценок крестьянского быта («Мужики», «Мальчик-рыболов», «Бабушка Агафья») в азбуке можно было увидеть и образы из русских былин и сказок («Микула Селянинович», «Дурачок Емеля»).

28

В 1871 году В. М. Васнецов выполнял в Киеве заказ на иллюстрирование повести Н. В. Гоголя «Тарас Бульба» (с предисл. Н. И. Костомарова; илл. В. М. Васнецова на с. 6, 15, 27, 55, 81, гравировал Е. В. Гогенфельден. СПб., 1874).

29

Тогда В. М. Васнецов подготовил 28 рисунков на гравировальных досках для 9-го издания «Народной азбуки» Н. П. Столпянского (СПб.: Т-во «Общественная польза», 1872).

30

Александр Николаевич Селенкин – младший чиновник присутствия по крестьянским делам в Вятке, друг семьи Васнецовых.

31

ОР ИРЛИ. Ф. 453. Ед. хр. 41. Л. 2.

32

ДМВ. Ф. 1 «В. М. Васнецов». Оп. 5. № 1895 (13).

33

Константин Аполлонович Савицкий (1844–1905) – живописец, рисовальщик, член ТПХВ.

34

Васнецов В. М. Письма. Дневники. Воспоминания… С. 74.

35

Всеволод Аполлинариевич Васнецов (1901–1989) – сын Ап. М. Васнецова, исследователь-полярник, хранитель наследия отца, организатор и первый директор его Мемориального музея-квартиры в Москве, организатор Музея-усадьбы братьев Васнецовых в Рябове. Автор книг о полярных исследованиях («Под звездным флагом “Персея”», 1974) и воспоминаний о братьях Васнецовых. После окончания Высшей аэросъемочной фотографической школы РКК Воздушного флота стал одним из первых сотрудников Плавучего морского научного института. С 1922 по 1932 год участвовал в полярных экспедициях на «Персее» и других судах, как научный сотрудник Океанографического института, а в дальнейшем как руководитель. В 1933-м осужден на три года условно, в 1989-м реабилитирован.

36

Письма Аполлинария Михайловича Васнецова брату Аркадию Михайловичу Васнецову и его семье в Вятку. 1895–1931 гг. // Герценка: Вятские записки: Вып. 5 // http://herzenlib.ru

37

Рассказы о русских художниках: Из книги Н. С. Шер: Виктор Михайлович Васнецов (1848–1926) // http://www.hallenna.narod.ru/vasnecov_scher_rasskazy-o-xud1.html

38

Цит. по: Евстратова Е. Н. Указ. соч. С. 15.

39

В настоящее время один из пейзажей М. В. Васнецова принадлежит собранию ДМВ.

40

Юрий Алексеевич Васнецов (1900–1973) – художник; живописец, график, сценограф, иллюстратор. Его отец служил в кафедральном соборе города Вятки. С юности и на протяжении жизни дружил с уроженцем Вятки художником Е. И. Чарушиным, переписывался с известным детским писателем К. И. Чуковским.

41

Бахревский В. А. Виктор Васнецов. М.: Молодая гвардия, 1989 (ЖЗЛ). С. 10.

42

Ландкарта (нем. Landkarte, от Land – земля и лат. charta – карта) – географическая карта.

43

Снискивать (устаревш.) – приобретать, находить, заслуживать (обычно прилагая старания, усилия и т. п.); иное значение: приносить, доставлять (как следствие или результат определенных действий, поступков).

44

Там же.

45

Никульчино (Никулицын) – одно из первых русских поселений на Вятской земле. Согласно «Повести о стране Вятской», основано новгородцами 24 июля (6 августа) 1181 года на месте взятого ими Болванского городка, возможно, культового центра вотяков (удмуртов), при незримой помощи святых князей Бориса и Глеба, на день памяти которых пришелся штурм.

46

Котельнич – один из первых русских городов на Вятской земле, издавна крупный торговый центр.

47

Рылов А. А. Воспоминания / Послесл. и примеч. П. Е. Корнилова. Л.: Художник РСФСР, 1960. С. 67.

48

ДМВ. Свидетельство Вятского Духовного Уездного Училища высшего отделения ученику Виктору Васнецову. 1901 (6).

49

Полное название «Народный нравоучитель, или Собрание русских пословиц» (Сост. И. Трапицын. Ярославль: Тип. г. Фалька, 1870).

50

1867. Х., м. Тверская областная картинная галерея.

51

1867. Х., м. Местонахождение неизвестно. Упоминается в письме В. М. Васнецова В. В. Стасову.

52

ДМВ. Свидетельство из Вятской Духовной Консистории уволенному из высшего отделения Вятской Духовной Семинарии ученику Виктору Васнецову. 1901 (5).

53

Порудоминский В. И. Крамской. М.: Искусство, 1974. С. 43–44.

54

Цит. по: Глазунов И. С. Указ. соч. С. 44.

55

Там же.

56

Цит. по: Евстратова Е. Н. Указ. соч. С. 25.

57

Там же.

58

Репин И. Е. Далекое близкое / Вступ. ст. К. Чуковского. М.: Захаров, 2002. С. 127.

59

Там же. С. 132–133.

60

Марк Матвеевич Антокольский (Мордух Матысович; 1843–1902) – скульптор-реалист, академик Санкт-Петербургской Императорской Академии художеств, профессор скульптуры.

61

Цит. по: Евстратова Е. Н. Указ. соч. С. 27.

62

«Портрет Марка Анатольевича Антокольского» (1884. Х., м. ГТГ).

63

Там же.

64

Цит. по: Виктор Михайлович Васнецов: Сайт художника // http://www.vasnecov.ru

65

Цит. по: Евстратова Е. Н. Указ. соч. С. 30.

66

ОР ИРЛИ. Ф. Стасовых. № 294. Оп. 1. № 235. Письмо В. М. Васнецова В. В. Стасову от 20 сентября 1898 г.

67

Мстислав Викторович Прахов (1840–1879) – лингвист, переводчик, профессор Дерптского университета. Сын надворного советника, смотрителя Мстиславского дворянского уездного училища, ученого-лингвиста Виктора Ивановича Прахова, старший брат Адриана Прахова и дядя Николая Прахова.

68

Цит. по: Евстратова Е. Н. Указ. соч. С. 31.

69

Репин И. Е. Далекое близкое. С. 134.

70

Там же. С. 135.

71

Фотоген – минеральное масло, получаемое при сухой перегонке бурого угля, которым заправляли светильники.

72

1868. Б., гр. кар. ГТГ.

73

1868. Б., гр. кар. ДМВ.

74

Стендаль – один из псевдонимов писателя Мари Анри Бейля (1783–1842).

75

Стендаль. Рим, Неаполь и Флоренция // http://librebook.me/rome_naples_et_florence/vol1/1

76

Муратов П. П. Образы Италии: В 3 т. М.: Республика, 1994. Т. 2. С. 83–84.

77

Позднее было установлено, что авторство принадлежит не Агостино Карраччи, а историографу болонской школы маркизу Карло Чезаре де Мальвазиа.

78

Цит. по: Евстратова Е. Н. Указ. соч. С. 46.

79

Там же.

80

Там же.

81

1870. Б., политипия. ГИМ.

82

Там же. С. 45.

83

Виктор Васнецов писал о своем полотне «После побоища Игоря Святославича с половцами».

84

ОР ГТГ. Ф. 2. Ед. хр. 61. Л. 1–2. Письмо В. М. Васнецова П. П. Чистякову от 22 апреля 1880 г.

85

Цит. по: Евстратова Е. Н. Указ. соч. С. 46.

86

Письма Аполлинария Михайловича Васнецова брату Аркадию Михайловичу Васнецову и его семье в Вятку. 1895–1931 гг. // Герценка: Вятские записки: Вып. 5 // http://herzenlib.ru

87

Аполлинарий Васнецов. Воспоминания Александра Бенуа // liveinternet.ru/users/4373400/post286412517/

88

Василий Максимович Максимов (1844–1911) – живописец-жанрист, член ТПХВ с 1874 года, известен картинами из крестьянского быта. В. М. Васнецовым написан «Портрет художника Василия Максимовича Максимова» (1874. Б., гр. кар. ГТГ).

89

Имеются в виду постоянные выставки и общий фонд Императорского Общества поощрения художников, которое возникло в Петербурге в 1820 году. Целью Общества было поддержание художников путем сбыта их произведений. В 1872-м Васнецов впервые экспонировал на постоянной выставке Общества картину «Нищие певцы» (1873. Х., м. Вятский художественный музей им. В. М. и А. М. Васнецовых). В 1873 году Васнецов значительно переписал полотно. Об этой картине И. Е. Репин сообщал П. М. Третьякову 17 января 1873 года: «Картинка его очень свежа по колориту (у нас редкость) и сильная вещица в общем» (Репин И. Е. Письма И. Е. Репина: Переписка с П. М. Третьяковым: 1873–1898 / Подгот. к печати и прим. М. Н. Григорьевой и А. Н. Щекотовой; предисл. А. Замошкина. М.; Л.: Искусство, 1946. С. 18). В 1874-м эта работа выставлялась в магазине А. И. Беггрова.

90

Александр Иванович Беггров – владелец магазина художественных принадлежностей в Петербурге, принимавшего на комиссионных началах у художников их работы для продажи, через Беггрова картины пересылались коллекционерам в другие города.

91

Дмитрий Васильевич Григорович (1822–1899) – писатель, художник-любитель и художественный деятель, секретарь Общества поощрения художеств и заведующий его музеем.

92

Васнецов В. М. Письма. Дневники. Воспоминания… С. 41.

93

21 марта 1879 года на общем собрании ТПХВ обсуждался вопрос об изменении параграфа устава, касающегося выборов новых членов. Было предложено проводить выборы при наличии двух третей положительных голосов. Так как на собрании не было кворума, то правление разослало отсутствующим членам письма с просьбой высказать свое мнение по данному вопросу. Письмо Васнецова, очевидно, и было ответом на вопрос правления. Предложение принято не было. Об этом позволяет судить копия протокола собрания (ДМВ. № 24 299 (45)).

94

ОР ГРМ. Ф. 15. Ед. хр. 9. Л. 47–48.

95

Стасов В. В. Виктор Михайлович Васнецов и его работы // Искусство и художественная промышленность. 1898. № 1–2, 3.

96

Цит. по: Глазунов И. С. Указ. соч. С. 42.

97

ДМВ. 1901 (12).

98

1874. Х., м. Вятский художественный музей им. В. М. и А. М. Васнецовых.

99

Цит. по: Глазунов И. С. Указ. соч. С. 42.

100

7-я выставка ТПХВ открылась в Петербурге в 1879 году. В. М. Васнецов показал на ней живописную композицию «Преферанс», вызвавшую несомненный интерес критиков и широкого зрителя, о чем писал, например, в статье «Преферанс» А. Невельский (Нива. 1879. № 34. С. 674), а также этюд «С прошением» (1870-е гг. Х., м., Государственный художественный музей Беларуси).

101

Репин И. Е. «Царевна Софья Алексеевна через год после заключения ее в Новодевичьем монастыре, во время казни стрельцов и пытки всей ее прислуги в 1698 году» (1879. Х., м. ГТГ).

102

ОР ГРМ. Ф. 15. Ед. хр. 9. Л. 40.

103

Грабарь И. Э. В. М. Васнецов: Очерк // Красная нива. М., 1926. № 33. С. 16.

104

Владимир Егорович Маковский (1846–1920) – живописец-жанрист, из плеяды художников Маковских, брат Константина Маковского. Родоначальник этой династии, Егор Иванович Маковский (1802–1866) стоял у истоков основания МУЖВиЗ.

105

Нестеров М. В. Давние дни: Встречи и воспоминания / Сост., подгот. текста, примеч. Т. Ф. Прокопова; вступ. ст. В. Н. Хмары. М.: Русская книга, 2005. С. 56.

106

Цит. по: Глазунов И. С. Указ. соч. С. 44.

107

Цит. по: Виктор Михайлович Васнецов: Сайт художника // http://www.vasnecov.ru

108

Васнецов В. М. Письма. Дневники. Воспоминания… С. 5.

109

Письмо И. Е. Репина В. М. Васнецову // Евстратова Е. Н. Указ. соч. С. 77.

110

1868. Б., гр. кар. ДМВ.

111

Письмо П. П. Чистякова П. М. Третьякову // Там же.

112

Лувр – крупнейшее художественное собрание Франции – расположено в старинном замке, перестроенном под дворец. При Людовике XIV, «короле-солнце». Реконструкция Лувра была осуществлена в 1655–1670 годах архитектором Луи Лево (Ле Во) и живописцем Шарлем Лебреном.

113

Люксембургский дворец – был построен для Марии Медичи, как напоминание о родной Флоренции, в стиле классицизм архитектором Саломоном де Бросом в 1615–1631 годах в Люксембургском саду Парижа, в предместье Сен-Жермен.

114

Позднее коллекция искусства импрессионистов почти полностью была передана в Лувр. В Люксенбургском дворце в настоящее время в здании проходят заседания Сената, а часть помещений передана под выставочные экспозиции.

115

Цит. по: Евстратова Е. Н. Указ. соч. С. 77.

116

Упоминается исторический художник Поль Ипполит Деларош (1797–1856) и его картины: «Смерть английской королевы Елизаветы» (1828. Лувр), «Дети Эдуарда IV» (1831. Лувр), «Кромвель у гроба Карла I» (1831. ГЭ).

117

ОР ГРМ. Ф. 18. Ед. хр. 45. Л. 8–9, 13–15, 18–19 об.

118

Цит. по: Евстратова Е. Н. Указ. соч. С. 79.

119

Михаила Николаевича Горшкова по праву можно назвать талантливым, но не состоявшимся художником. После окончания мастерской П. П. Чистякова в ИАХ он, друг Васнецова, Репина, Сурикова, оставил занятия искусством, но продолжал интересоваться событиями сферы культуры.

120

Николай Дмитриевич Дмитриев-Оренбургский (1837–1898) – жанровый и батальный живописец, график, ученик В. К. Шебуева и Н. А. Бруни, академик и профессор батальной живописи ИАХ, участник «Бунта 14-ти», один из учредителей Санкт-Петербургской артели художников.

121

ОР ГРМ. Ф. 18. Ед. хр. 45. Л. 8–9, 13–15, 18–19 об.

122

Цит. по: Евстратова Е. Н. Указ. соч. С. 80.

123

Лазарев А. В. Крамской. М.: Белый город, 2010. С 33.

124

ОР ГРМ. Ф. 18. Ед. хр. 45. Л. 8–9, 13–15, 18–19 об.

125

1876. Б., кар. ДМВ.

126

1881–1898. Х., м. ГТГ.

127

1876. Х., м. ГТГ.

128

Там же. Ф. 15. Ед. хр. 9. Л. 13–16. 21–25 об.

129

Поскольку Виктор Васнецов в тот период испытывал материальные затруднения, Иван Крамской, желая ему помочь, предложил заняться офортом для получения дополнительного заработка.

130

Там же.

131

Другие известные названия: «Победа», «После битвы», «Карс взят!», «Вывешивание флагов», «Известие о взятии Карса» (1878. Х., м. Саратовский художественный музей им. А. Н. Радищева).

132

Там же.

133

Там же.

134

Там же.

135

Свод законов.

136

ДМВ. 2047 (9).

137

Цит. по: Виктор Михайлович Васнецов: Сайт художника // http://www.vasnecov.ru

138

Цит. по: Портрет А. В. Васнецовой: 1878 // https://my.tretyakov.ru/app/masterpiece/8725

139

«Портрет Александры Владимировны Васнецовой» (1878. Х., м… ДМВ) поступил из семьи В. М. Васнецова в 1951 году, когда при содействии дочери художника, живописца Татьяны Викторовны Васнецовой создавался Дом-музей В. М. Васнецова. Александра Владимировна поддержала все начинания детей по сохранению памяти Виктора Михайловича. С ее одобрения часть комнат в доме была отдана под «Посмертную выставку картин и рисунков Виктора Васнецова», где были представлены неизвестные ранее произведения художника. Экспозиция была открыта до 1933 года.

140

3-й Ушаковский переулок – ныне Турчанинов переулок, в центре Москвы, в Хамовниках между Пречистенской набережной и Остоженкой.

141

Там же.

142

Ранний вариант. 1876. Х., м. Государственный ВладимироСуздальский музей-заповедник.

143

1912–1913. Х., м. ДМВ.

144

Крамской И. Н. «Портрет художника В. М. Васнецова» (1874. Б., мокрый соус, ит. кар., бел. ГТГ. Приобр. П. М. Третьяковым в 1887 г. у автора).

145

Крамской И. Н. «Женский портрет» (1880-е гг. – «Портрет Александры Владимировны Васнецовой, жены художника В. М. Васнецова». 1874 – начало 1880-х гг. – атрибуция Е. А. Скоробогачевой. Б., акв.). На обороте: «Голова пожилого мужчины. Наброски к рисунку “К. Д. Кавелин на смертном одре”» (1885. Б., гр. кар. ГРМ). Вдоль правого края чернилами надпись: «Сим свидетельствую, что этот этюд действительно работы покойного отца моего И. Н. Крамского. София Крамская» (Научно-исследовательский музей РАХ, Санкт-Петербург. Поступил в 1941 г. из библиотеки Всероссийской академии художеств, Л.).

146

Васнецов В. М. Письма. Дневники. Воспоминания… С. 315.

147

Виктор Михайлович Васнецов: 1848–1954: Альбом / Сост. и послесл. М. В. Алпатова. М.: Изогиз, 1954. С. 28.

148

Бенуа А. Н. История русской живописи в XIX веке / Сост., вступ. ст. и коммент. В. М. Володарского. М.: Республика, 1995. С. 190.

149

Повести Древней Руси: Сборник / Предисл. О. В. Творогова. М.: Балуев, 2002. С. 304, 306.

150

Картина «После побоища Игоря Святославича с половцами» была завершена в 1880 году, датируется, как обычно принято, годом окончания работы.

151

Николай Адрианович Прахов (1873–1957) – искусствовед и художник, автор книги «Страницы прошлого».

152

Цит. по: Глазунов И. С. Указ. соч. С. 50.

153

ДМВ. № 229. Письмо В. М. Васнецова к супруге А. В. Васнецовой из Киева. 27 февраля 1893 г.

154

Картина В. М. Васнецова «Преферанс» была приобретена Козьмой Терентьевичем Солдатенковым (1818–1901), московским меценатом, коллекционером художественных произведений, издателем ряда сочинений по вопросам истории. Его собрание, согласно завещанию, в 1901 году поступило в Румянцевский музей, а в 1924-м в ГТГ.

155

ОР ГТГ. Ф. 2. Ед. хр. 61. Л. 1–2. Письмо В. М. Васнецова П. П. Чистякову от 22 апреля 1880 г.

156

Вероятно, произвольно образованный критиком термин от наименования «кадаверин» (лат. cadaver – труп) – химическое соединение с выраженным трупным запахом.

157

Московские ведомости. 1880. № 119. 1 мая.

158

Русская газета. 1880. № 41. 30 апреля.

159

Цит. по: Виктор Михайлович Васнецов: Сайт художника // http://www.vasnecov.ru

160

Письмо Репина Третьякову 20 марта 1880 г. // Репин И. Е. Письма И. Е. Репина: Переписка с П. М. Третьяковым. С. 46.

161

Цит. по: Виктор Михайлович Васнецов: Сайт художника // http://www.vasnecov.ru

162

Аполлинарий Васнецов. Воспоминания Александра Бенуа // liveinternet.ru/users/4373400/post286412517/

163

Письма Аполлинария Михайловича Васнецова брату Аркадию Михайловичу Васнецову и его семье в Вятку. 1895–1931 гг. // Герценка: вятские записки: вып. 5 // http://herzenlib.ru

164

Ныне Государственный Русский музей (ГРМ).

165

1900. Х., м. ГРМ.

166

1900. Х., м. ГТГ.

167

ОР ГРМ. Ф. 15. Ед. хр. 9. Л. 32.

168

Там же. Л. 29, 39.

169

Константин Алексеевич Коровин (1861–1939) – живописец, театральный художник, педагог и писатель. Академик живописи (1905), главный декоратор и художник московских театров.

170

Исаак Ильич Левитан (1860–1900) – художник, мастер «пейзажа настроения». Академик ИАХ (1898). Родился в посаде Кибарты (ныне город Кибартай, Литва) Мариампольского уезда Августовской (Сувалкской) губернии в образованной обедневшей еврейской семье.

171

Сергей Иванович Светославский (Свитославский; 1857–1931) – художник-пейзажист и карикатурист. Жил в Москве и Киеве. Окончил МУЖВиЗ, где учился у Алексея Саврасова, Василия Перова, Евграфа Сорокина, Иллариона Прянишникова, Василия Поленова. В 1891–1900 годах член ТПХВ.

172

Цит. по: Колодный Л. Е. Хождение в Москву // https://info.wikireading.ru/47483

173

Осокин В. Н. В. Васнецов. М.: Молодая гвардия, 1959 (ЖЗЛ) // http://wwwlitmir.me/br/?b=222487&p=32

174

Савва Иванович Мамонтов (1841–1918) – русский предприниматель и меценат, наиболее известный представитель купеческой династии Мамонтовых. Учился на юридическом факультете Московского университета. Азы предпринимательской деятельности осваивал в Закаспийском торговом товариществе (Баку), Шахруде, Милане. В 1869-м, получив в наследство от отца акции железнодорожной компании, начал активно заниматься железнодорожным строительством. В последнее десятилетие XIX века он начал осуществлять Северный железнодорожный проект.

175

Максимов В. М. «Деревенский аукцион» (1880. Х., м. Бердянский художественный музей им. И. И. Бродского). Полотно было представлено на 7-й выставке ТПХВ в Москве с 15 апреля по 15 мая 1880 года.

176

Максимов В. М. «Кто там?» (1879. Х., м., Рязанский областной художественный музей). Картина была показана на 7-й передвижной выставке.

177

Маковский К. Е. «Русалки» (1879. Х., м. ГРМ). Картина экспонировалась на 7-й передвижной выставке и была приобретена Александром II.

178

Крамской И. Н. «Лунная ночь» (1880. Х., м. ГТГ).

179

ОР ГРМ. Ф. 18. Ед. хр. 30–31.

180

Товарищество передвижных художественных выставок: Передвижники в 1900—1910-х годах // http://www.tphv-history.ru/books/evstratova-vasnetsov42.html

181

Цит. по: Виктор Михайлович Васнецов: Сайт художника // http://www.vasnecov.ru

182

ОР ИРЛИ. Ф. 294. Оп. 1. Ед. хр. 235. Л. 3–6. Письмо В. М. Васнецова В. В. Стасову от 20 сентября 1898 г.

183

Елена Дмитриевна Поленова (1850–1898) – художница, график, живописец, мастер декоративного дизайна, одна из первых художников-иллюстраторов детской книги в России, одна из основоположников стиля модерн в русском искусстве. Сестра В. Д. Поленова.

184

Мария Васильевна Якунчикова (в замужестве Вебер; 1870–1902) – художница. Дочь Василия Ивановича Якунчикова, известного предпринимателя и мецената, и его второй жены Зинаиды Николаевны Мамонтовой, двоюродной сестры С. И. Мамонтова.

185

ДМВ. № 2072 (6).

186

Федор Васильевич Чижов (1811–1877) – русский промышленник, общественный деятель, ученый, литератор, друг Н. В. Гоголя, С. Т. Аксакова, А. И. Герцена.

187

Яков Данилович Минчинков (1871–1938) – художник и критик, автор книги «Воспоминания о передвижниках».

188

Имеется в виду Музей Александра III, где Павел Брюллов и Кирилл Лемох служили хранителями картинной галереи.

189

Павел Александрович Брюллов (1840–1914) – художник и архитектор, живописец-пейзажист. Академик и член Совета Императорской Академии художеств.

190

Кирилл Викентьевич Лемох (1841–1910) – жанровый живописец, академик и действительный член Императорской Академии художеств, участник «Бунта 14-ти», один из учредителей Санкт-Петербургской артели художников и ТПХВ.

191

Минчинков Я. Д. Воспоминания о передвижниках. Л.: Художник РСФСР, 1963. С. 91–92.

192

Там же.

193

Мария Клавдиевна Тенишева (урожд. Пятковская; 1858–1928) – общественный деятель, художник, преподаватель, меценат и коллекционер. Основательница художественной студии в Петербурге, Рисовальной школы и Музея русской старины в Смоленске, ремесленного училища в Бежице, а также художественно-промышленных мастерских в собственном имении Талашкино.

194

Эдвард Берн-Джонс (1833–1898) – близкий по духу к прерафаэлитам английский живописец и иллюстратор, один из наиболее видных представителей движения искусств и ремесел. Широко известен витражным искусством.

195

Дягилев С. П. К выставке В. М. Васнецова // Мир искусства. 1898/99, № 7–8. C. 66–67.

196

Цит. по: Виктор Михайлович Васнецов: Сайт художника // http://www.vasnecov.ru

197

Пьеса «Иосиф» написана С. И. Мамонтовым на мотивы библейской легенды об Иосифе, проданном братьями в Египет.

198

Пьеса С. И. Мамонтова «Царь Саул» была поставлена в декорациях М. А. Врубеля.

199

Премьера трагедии А. Н. Майкова «Два мира» в кружке С. И. Мамонтова состоялась 29 декабря 1879 года.

200

«Алая роза» – пьеса-сказка С. И. Мамонтова по сюжету сказки «Аленький цветочек», первый раз была поставлена в 1883 году как драма, в 1884-м как опера с музыкой Н. С. Кроткова.

201

Софья Федоровна Мамонтова (в замужестве Тучкова; 1866–1920) – племянница С. И. Мамонтова, исполняла главную роль в пьесе «Алая роза».

202

Искорка, Эг и Ась – фантастические персонажи сказки «Алая роза». Искорку играл сын С. И. Мамонтова Андрей.

203

РГАЛИ. Ф. 799. Оп. 1. Ед. хр. 301.

204

Рукопись «Стихи С. Т. Аксакова, имеющие отношение к Абрамцеву» представлена в экспозиции Музея-заповедника «Абрамцево».

205

Цит. по: Мемориальный дом-музей С. Т. Аксакова // http://www.aksakovufa.ru/…stati…trutovskiy…vzaimootnosheniy/

206

Нестеров М. В. Давние дни. М.: Искусство, 1959 // https://litlife.club/books/299692/read?page=21

207

Сергей Константинович Маковский (1877–1962) – художественный критик, поэт, издатель, организатор художественных выставок, представитель Серебряного века, близкий к кругу «Мира искусства», сын живописца Константина Егоровича Маковского (1839–1915). Автор монографии «Силуэты русских художников», многочисленных статей, принадлежал к первой волне эмиграции.

208

Маковский С. К. Силуэты русских художников. М.: Республика, 1999. С. 146.

209

Стихотворение датировано В. А. Гиляровским 20 ноября 1912 года (ДМВ. № 24 299/31 оф).

210

Стасов В. В. Избранные сочинения: В 3 т.: Живопись. Скульптура. Музыка / Сост. П. Т. Щипунов; Редколлегия Е. Д. Стасова и др. М.: Искусство, 1952. Т. 3. С. 666–667.

211

1896. Х., м. ГТГ.

212

1897. Х., м. Дагестанский музей изобразительных искусств им. П. С. Гамзатовой, Махачкала.

213

Блок А. А. «Сирин и Алконост. Птицы радости и печали» (1889).

214

Блок А. А. «Гамаюн, птица вещая» (1899).

215

Елизавета Григорьевна Мамонтова (урожд. Сапожникова; 1847–1908,) – меценат, благотворитель, супруга С. И. Мамонтова. Усадьба Абрамцево приобретена как ее приданое. Друг и единомышленник Виктора Васнецова.

216

Александра (1834 —?), замужем за Денисом Карновичем, херсонским вице-губернатором; Федор (1837–1874); Анатолий (1839–1905), издатель; Савва (1841–1918); Николай (1845–1918), издатель; Ольга (1847–1909), замужем за Николаем Алябьевым, писателем и издателем журнала «Грамотей»; Мария (1849–1854); Софья (1852–1855).

217

Эта картина и две других – «Ковер-самолет» (1880. Х., м. Нижегородский государственный художественный музей) и «Бой скифов со славянами» (1881. Х., м. ГРМ) написаны по заказу С. И. Мамонтова для кабинета правления Донецкой железной дороги.

218

1889. Х., м.

219

Елена Поленова организовала в Абрамцеве в 1882 году столярно-резчицкую мастерскую. Здесь сначала учились, а затем работали резчики из окрестных сел.

220

Мария Федоровна Якунчикова (урожд. Мамонтова; 1864–1951) – племянница С. И. Мамонтова, замужем за Владимиром Васильевичем Якунчиковым, братом Марии Якунчиковой-Вебер. После смерти Елены Поленовой руководила абрамцевской столярно-резчицкой и вышивальной мастерскими, в советское время организовала в Тарусе «Артель вышивальщиц».

221

Виктор Васнецов оформил несколько меню для царских обедов и ужинов в неорусском стиле: меню для торжественного обеда (1883. Б., кар., акв., зол. ГТГ); эскиз меню с орнаментом (1883. Б., кар., тушь, акв., зол. ГТГ); эскиз меню торжественного обеда 26 ноября 1886 года (Б., акв., кар. ДМВ); эскиз меню для торжественного обеда (1895. Б., акв., зол., сер. ГТГ) и др.

222

Владимир Сергеевич Оболенский (1847–1891) – адъютант Александра III.

223

Наталья Васильевна Поленова (урожд. Якунчикова; 1858–1931) – супруга Василия Поленова, вела общественную работу в сфере народного образования, автор монографических исследований о Елене Поленовой, Марии Якунчиковой, об Абрамцеве.

224

Илья Семенович Остроухов (1858–1929) – живописец-пейзажист, член ТПХВ, собиратель русской и западноевропейской живописи, византийской и русской иконы и художественной библиотеки. Создал Музей иконописи и живописи, который в 1929 году вошел в состав ГТГ. Друг семьи Васнецовых.

225

Скотникова Г. В. Созвучие вечным смыслам бытия: Сборник статей. СПб.: Альфарет, 2012. С. 14.

226

Поленова Н. В. Абрамцево: Воспоминания. М.: Музей-заповедник «Абрамцево», 2013. С. 18.

227

Анатолий Иванович Мамонтов (1839–1905) – издатель, переводчик, владелец типографии, коллекционер русской живописи, брат С. И. Ивановича. Очевидно, Чистяков поручил Виктору Васнецову договориться с А. И. Мамонтовым о выдаче из личной коллекции одной из его работ на Всероссийскую художественно-промышленную выставку в июле 1882 года на Ходынском поле в Москве. На выставке были представлены картины П. П. Чистякова: «Софья Витовтовна на свадьбе великого князя Василия Темного» (1861. Х., м. ГРМ), «Римский нищий» (1867. Х., м. ГТГ), «Боярин» (1876. Х., м. ГТГ), «Портрет матери» (1880. Х., м. ГРМ).

228

Михаил Петрович Боткин (1839–1914) – исторический живописец и жанрист академического направления, владелец большой художественной коллекции, руководил устройством художественного отдела на Всероссийской художественно-промышленной выставке 1882 года.

229

На Художественно-промышленной выставке 1882 года были представлены картины В. М. Васнецова: «Акробаты» (эскиз), «Витязь на распутье» (второй вариант; 1882. Х., м. ГРМ), «Аленушка» (1881. Х., м. ГТГ), «С квартиры на квартиру».

230

Картина «Богатыри» была начата В. М. Васнецовым в 1881-м и закончена в 1898 году.

231

С 20 декабря 1881 по 15 января 1882 года Василий Поленов с друзьями проплыл на «дахабие» (большая парусная лодка с каютами) от Ассуана до Сиута, а затем поездом вернулся в Каир (Виктор Михайлович Васнецов: Сайт художника // http://www.vasnecov.ru).

232

ОР ГТГ. Ф. 2. Ед. хр. 61. Л. 3–4.

233

Чистяков П. П. Письма, записные книжки, воспоминания / Подг. к печати и примеч. Э. Белютина и Н. Молевой. М.: Искусство, 1953. С. 114–115.

234

Глаголь С. Очерк истории искусства в России. М.: Проблемы эстетики, 1913. С. 16.

235

Первый (около 1877. Х., м. Местонахождение неизвестно) был представлен на выставке картин Союза русских художников в Строгановском училище в Москве зимой 1903/04 года (в каталоге с пометкой «вариант»). Второй (Х., м. Местонахождение неизвестно) был на 4-й выставке ТПХВ 1878 года. Третий эскиз (Х., м. Местонахождение неизвестно) принадлежал собранию С. С. Боткина в Петербурге, репродуцирован в журнале «Мир искусства» (1899. Т. 1. С. 3) (Моргунов Н. С., Моргунова-Рудницкая Н. Д. Васнецов. М.: Искусство, 1961. С. 416). Четвертый (1878. Х., м. Серпуховский историко-художественный музей) отсутствует в списке Моргуновых. Пятый (1882. Х., м. ГРМ). Шестой (Х., м. Коллекция профессора П. М. Горшкова, Л.), эскиз или повторение итоговой картины. Седьмой (1882. Х., м. ДМВ). Восьмой (1919. Х., м.), повторение итоговой картины, но в ином колорите; внизу справа подпись «В. Васнецов 1919». Девятый (1919. Х., м. Екатеринбургский музей изобразительных искусств), авторское повторение. Десятый (1920. Х., м. Государственный музей искусств Грузии, Тбилиси), внизу справа подпись «В. Васнецов 1920».

236

Умное делание (по-гречески «ноэраатлесис») – выражение, используемое в православии для обозначения формы аскетического делания, заключающегося в непрестанной молитве «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного».

237

Исихазм (от греч. – спокойствие, покой, освобождение, прекращение, тишина, молчание, мир, уединение) – христианское мистическое мировоззрение, древняя традиция духовной практики, составляющая основу православного аскетизма, возник в среде монашества как духовно-практическое делание.

238

«Аленушка» была куплена А. И. Мамонтовым за 500 рублей, затем находилась в собрании В. В. фон Мекка и уже у него в 1900 году была куплена советом Третьяковской галереи за 8000 рублей.

239

ОР ГТГ. Ф. 1. Ед. хр. 857.

240

Василий Дмитриевич Поленов. Елена Дмитриевна Поленова: Хроника семьи художников: Письма, дневники, воспоминания / Сост. и вступ. ст. Е. В. Сахаровой; общ. ред. А. И. Леонова. М.: Искусство, 1964. С. 515.

241

Бенуа А. Н. История русской живописи в XIX веке. С. 390.

242

Василий Дмитриевич Поленов. Елена Дмитриевна Поленова: Хроника семьи художников. С. 397.

243

Бабушкина А. П. История русской детской литературы. М.: Детгиз, 1950. С. 20.

244

Там же. С. 21.

245

Русские пословицы и поговорки в рисунках Виктора Михайловича Васнецова / Научно-пояснит. текст написал И. К. Линдеман. М.: Т-во скоропечатни А. А. Левенсона, 1912. Теперь этот альбом с 75-ю рисунками, является библиографической редкостью. Оригинальный текст написан на дореформенном русском с древнесловенской буквицей. Издание предваряют слова: «Все рисунки, заключающиеся в этой тетради, исполнены мною в Вятке в 1866, 67 и 68 годах для г-на Трапицына. В. М. Васнецов. Москва. 1910. 25 декабря».

246

Адриан Викторович Прахов (1846–1916) – историк искусства, археолог, византолог, знаток русской старины, профессор Киевского и Санкт-Петербургского университетов, преподавал в Императорской Академии художеств, редактировал журналы «Пчела» и «Художественные сокровища России».

247

Алексей Петрович Боголюбов (1824–1896) – художник, маринист, виртуоз батального жанра. Творчество, неизменно реалистической направленности, охватывает всю историю военного флота нашей страны. Картины отличаются точностью изображения фортификационных сооружений и кораблей.

248

Грабарь И. Э. В. М. Васнецов: Очерк // Красная нива. М., 1926. № 33. С. 16.

249

Маковский С. К. Силуэты русских художников. С. 149.

250

Цит. по: Глазунов И. С. Указ. соч. С. 42.

251

Эскизы В. М. Васнецова к домашнему спектаклю «Снегурочка» хранятся в Музее-заповеднике «Абрамцево».

252

Цит. по: Сахарова Е. М. Елена Дмитриевна Поленова: 1850–1898. М.: Искусство, 1952. С. 14.

253

Цит. по: Виктор Михайлович Васнецов: Сайт художника // http://www.vasnecov.ru

254

Там же.

255

Александр Николаевич Серов (1820–1871) – композитор, музыкальный критик, один из основоположников отечественного музыкознания, отец художника Валентина Серова.

256

Николай Васильевич Набоков (1838 – после 1907 или 1909) – архитектор, живописец, рисовальщик, художник-прикладник, учредитель классов практического и прикладного рисования, выпускник ИАХ, академик ИАХ. Учился в Императорской Академии художеств. Получил медали Академии художеств: малая серебряная за «проект памятника», большая серебряная медаль за «проект здания Публичной библиотеки», большая золотая медаль за проект «здания Академии художеств в одном из приморских городов южного края России на 300 вольноприходящих учеников».

257

Эскизы Н. В. Набокова к опере А. Н. Серова «Юдифь» сохранились в Государственном центральном театральном музее им. А. А. Бахрушина.

258

Василий Александрович Прохоров (1818–1882) – художник, археолог, педагог, издатель, редактор, коллекционер, исследователь древнерусского искусства и этнографии, преподавал в Императорской Академии художеств. Основатель нескольких малых музеев, издатель и редактор научных журналов.

259

Михаил Иванович Глинка (1804–1857) – композитор, основоположник русской национальной оперы.

260

Милий Алексеевич Балакирев (1836–1910) – композитор, пианист, дирижер, педагог, глава «Могучей кучки».

261

Иван Иванович Горностаев (1821–1874) – архитектор, рисовальщик и акварелист, историк искусств, академик Императорской Академии художеств.

262

Сахарова Е. М. В. Д. Поленов: Письма, дневники, воспоминания / Общ. ред. и вступ. ст. А. Леонова. М.; Л.: Искусство, 1950. С. 487.

263

Николай Сергеевич Кротков (1849 —?) – композитор и дирижер. Занимался по композиции у Иоганнеса Брамса в Вене. С 1870-х годов член Общества любителей музыки и драматических искусств, с 1885-го – Общества русских драматических писателей и оперных композиторов. В 1885-м участвовал в создании Московской частной русской оперы (до 1888-го – директор). Был близок к кружку С. И. Мамонтова и художника В. Д. Поленова. Автор нескольких балетов, опер «Алая роза», «Поэт», «Ожерелье», «Боярин Орша» и др.

264

Б., акв. Местонахождение неизвестно.

265

1883. Б., акв. Государственный центральный театральный музей им. А. А. Бахрушина.

266

1884. Б., кар., тушь, акв., зол.

267

Савва Мамонтов, по-видимому, пишет об Илье Остроухове.

268

ДМВ. № 2072 (9).

269

Подробнее см.: Мамонтов С. И. Хроника нашего художественного кружка. М.: Издание С. И. Мамонтова, 1894. В альбоме, посвященном пятнадцатилетию кружка, помещены пьесы С. И. Мамонтова и С. С. Мамонтова, костюмы и декорации В. М. Васнецова, а также В. Д. Поленова, М. А. Врубеля, B. А. Серова.

270

Виктор (Владимир) Андреевич Симов (1858–1935) – художник и сценограф, выпускник МУЖВиЗ. Работал декоратором в Частной русской опере, занимался станковой живописью и литографией. В 1896-м в Одессе состоялась совместная выставка картин Исаака Левитана, Виктора Симова и Александра Попова. С 1898 года служил в МХТ, оформил 51 спектакль. По словам Станиславского, Симов стал «родоначальником нового типа художников-декораторов».

271

Николай Васильевич Неврев (1830–1904) – живописец-жанрист, преподаватель Московского училища живописи, ваяния и зодчества.

272

Поленова Н. В. Указ. соч. С. 25.

273

Над созданием монументальных полотен и в целом над убранством Георгиевской церкви в Гусь-Хрустальном Виктор Васнецов работал с 1896 по 1904 год. В тот же период он увлекся иконописью, в которой использовал тот же художественный язык, что и в стенописи, объединявший традиции древнерусского искусства, академизма и реализма.

274

Также известен ряд графических и живописных эскизов к обозначенным полотнам.

275

Мамонтов В. С. Воспоминания о русских художниках: Абрамцевский художественный кружок. М.: Музей-заповедник «Абрамцево», 2006. С. 31.

276

Васнецов В. М. Письма. Дневники. Воспоминания… С. 251.

277

Петр Антонович Спиро (1844–1893) – ученый-физиолог, ученик И. М. Сеченова, профессор физиологии в Новороссийском университете. Друг семьи Мамонтовых.

278

Грабарь И. Э. В. М. Васнецов: Очерк // Красная нива. М., 1926. № 33. С. 16.

279

Цит. по: Поленова Н. В. Указ. соч. С. 30.

280

Вера Саввична Самарина (1875–1907) – дочь Мамонтовых, замужем за обер-прокурором Святейшего синода, членом Государственного совета Александром Дмитриевичем Самариным. Занималась общественной работой в школах и приютах. Позировала Валентину Серову («Девочка с персиками») в возрасте одиннадцати лет.

281

Николай Дмитриевич Кузнецов (1850–1929) – портретист и жанрист, действительный член, академик, профессор ИАХ, член ТПХВ, один из основателей Товарищества южнорусских художников (ТЮРХ). Отец оперной певицы, участницы «Русских сезонов» С. П. Дягилева Марии Кузнецовой-Бенуа.

282

В 1884 году в Петербурге открылась 7-я выставка ТПХВ. В. М. Васнецов экспонировал «Три царевны подземного царства» (второй вариант 1884, Х., м. Киевский музей русского искусства); «Портрет Марка Матвеевича Антокольского» (1884. Х., м. ГТГ), «Портрет Татьяны Анатольевны Мамонтовой» (1884. Х., м. ГТГ).

283

ДМВ. № 322.

284

Стасов В. В. Виктор Михайлович Васнецов и его работы // Искусство и художественная промышленность. 1898. № 3. С. 154.

285

ОР ГТГ. Ф. 66. Ед. хр. 225.

286

Это письмо датировано 1938 годом. Цит. по: Нестеров М. В. Из писем / Вступ. ст., сост., коммент. А. А. Русаковой. Л.: Искусство, 1968. С. 338.

287

Фернан Кормон (1845–1924) – французский художник-реалист, педагог. Приверженец академического искусства. С 1868 года выставлялся в парижских Салонах. Создатель частной художественной школы Ателье Кормон. Среди его учеников Анри де Тулуз-Лотрек, Винсент ван Гог, Луи Анкетен, Эжен Бош, Эмиль Бернар, Жан Дезире Баскуле, Гебхард, Дене, Леон Жубер и др. В студии Кормона занимались Виктор Борисов-Мусатов, Николай Рерих, Эмиль Визель, Константин Кузнецов, Исаак Батюков, Александр Шервашидзе, Николай Холявин.

288

Грабарь И. Э. В. М. Васнецов: Очерк // Красная нива. М., 1926. № 33. С. 17.

289

В марте 1884 года семья Мамонтовых предприняла путешествие в Италию, где в это время находились В. И. Суриков и В. Д. Поленов.

290

Цит. по: Виктор Михайлович Васнецов: Сайт художника // http://www.vasnecov.ru

291

Владимирский собор был заложен в 1863 году, строительство (без отделки и росписи) окончено в 1882-м. Проект храма в неовизантийском стиле последовательно разрабатывали архитекторы И. В. Штром, П. И. Спарро, А. В. Беретти, В. Н. Николаев. В 1884 году А. В. Прахову было поручено составить проект росписи, пригласить художников, контролировать ведение работ.

292

Образ Богоматери. Виктор Васнецов // Культурная столица. Журнал о культурной жизни Санкт-Петербурга // kstolica.ru/Каталог статей/…_vasnecov/21-1-0-1335

293

Освящен в 1904 году.

294

Освящен в 1912 году.

295

Освящен в 1899 году.

296

Леонтий Николаевич Бенуа (1856–1928) – архитектор, член-основатель и почетный председатель Общества архитекторов-художников, редактор журнала «Зодчий». Представитель художественной династии Бенуа. Последний частный владелец «Мадонны Бенуа» и имения Котлы.

297

Освящен в 1907 году.

298

Михаил Викторович Васнецов (1884–1972) – сын художника. Назван в честь деда Михаила Васильевича Васнецова. Стал астрономом и, как и дед, был рукоположен во священника.

299

Цит. по: Глазунов И. С. Указ. соч. С. 45.

300

Поленова Е. Д. Письмо к П. Д. Антиповой от 18 августа 1885 г. // Сахарова Е. М. В. Д. Поленов: Письма, дневники, воспоминания. С. 360.

301

12 августа 1885 г. ДМВ. 24 299/34 оф.

302

Поленов В. Д. «Христос и грешница» (1888. Х., м. ГРМ).

303

Васнецов хотел привлечь к работе во Владимирском соборе Поленова и Сурикова. Он упоминал в письме легенду об Аскольде и Дире – двух дружинниках князя Рюрика, которые вместе с ним в IX веке овладели Киевом.

304

Собрание ТПХВ.

305

13-я выставка ТПХВ, В. М. Васнецов в ней участвовал.

306

ОР ГТГ. Ф. 1. Ед. хр. 862.

307

Адриан Прахов также приглашал для работы над росписями Владимирского собора Валентина Серова, но тот отказался.

308

Цит. по: Васнецов В. М. Письма. Дневники. Воспоминания… С. 307–314.

309

Образ Богоматери. Виктор Васнецов // Культурная столица. Журнал о культурной жизни Санкт-Петербурга. kstolica.ru/Каталог статей/…_vasnecov/21-1-0-1335

310

Станца (ит. Stanza) – комната.

311

Дрезденская картинная галерея стала общедоступной с 25 сентября 1855 года.

312

«Сикстинская Мадонна». Культовая картина Рафаэля отмечает свое 500-летие: Каталог выставки / Сост.: А. Хеннинг, С. Шмидт. Мюнхен; Лондон: Нью-Йорк: PRESTEL. С. 37.

313

Ассунта (ит. Assunta) – Вознесение.

314

Датируется по содержанию: Васнецов дал согласие Прахову расписывать Владимирский собор в Киеве до заключения первого договора 30 марта 1885 года.

315

Цит. по: Виктор Михайлович Васнецов: Сайт художника // http://www.vasnecov.ru

316

Государственный архив Киевской области. Ф. 17. Оп. 1. Ед. хр. 1062. Л. 1.

317

ДМВ. № 200.

318

РГАЛИ. Ф. 789. Оп. 1. Ед. хр. 317. Л. 1–2 об.

319

ДМВ. № 201.

320

Собор Святого Стефана в Вене возводился в 1137–1433 годах, уникальный образец европейской готики, западный фасад выполнен в романском стиле.

321

Там же.

322

Кара-Мурза А. А. Знаменитые русские о Венеции. М.: Независимая газета, 2001. С. 9.

323

Так Виктор Михайлович часто обращался к Александре Владимировне.

324

Собор Сан-Марко в Венеции представляет собой вариант византийской крестово-купольной архитектуры, заложен в 829 году, перестраивался в 1073-м, позднее достраивался, что значительно изменило его облик, в соборе сохранились мозаики и фрески ХII–XIV веков, созданные согласно византийским традициям.

325

ДМВ. № 202.

326

Гёте И. В. Итальянское путешествие. М.: Рипол Классик, 2017. С. 77–78.

327

Кара-Мурза А. А. Указ. соч. С. 51.

328

Васнецов восхищался красотой готической архитектуры Дворца дожей, а росписи Тинторетто, Тициана и Веронезе, украшающие интерьеры дворца, не вызвали тогда у него такого же восторга.

329

В Равенне, на севере Италии, сохранились мозаики V–VI веков, представляющие собой уникальные памятники ранневизантийского искусства, в усыпальнице Галлы Плацидии, церквей Сант-Аполлинаре-Нуово, Сан-Витале, Сант-Аполлинаре-ин-Классе.

330

Aполлинарий Васнецов в 1928 году воспоминал: «В начале деятельности всякий художник неизбежно имеет кумиры: у одних – это классики, Ренессанс, мастера современности, у Репина – Рембрандт, у Чистякова – Поль Веронез, у В. М. Васнецова – Веласкес и Микеланджело» (Васнецов А. М. Как я сделался художником и как и что работал // Аполлинарий Васнецов: К столетию со дня рождения. М.: Московский рабочий, 1957. С. 138).

331

Очевидно, Виктор Васнецов остановился в Риме у тех же хозяев, у которых жили Мамонтовы, и передал от них посылку.

332

РГАЛИ. Ф. 789. Оп. 1. Ед. хр. 317. Л. 1–2 об.

333

Это письмо из Флоренции не сохранилось.

334

Вероятно, Илья Остроухов сопровождал картину Васнецова «Аленушка» в путешествии по России. «Аленушка» неоднократно вывозилась в провинцию. Неслучайно 21 апреля 1900 г. коллекционер В. В. фон Мекк писал Васнецову: «…погорельцы в деревне в ужасно бедственном положении и «Аленушка» должна им принести большую пользу» (ДМВ. № 1641(2)).

335

ДМВ. № 203.

336

Письма Аполлинария Михайловича Васнецова брату Аркадию Михайловичу Васнецову и его семье в Вятку. 1895–1931 гг. // Герценка: Вятские записки: Вып. 5 // http://herzenlib.ru

337

ОР ГТГ. Ф. 23. Ед. хр. 27.

338

Цит. по: Глазунов И. С. Указ. соч. С. 48.

339

Макарье, Красное – села в окрестностях Вятки.

340

Кокоревка – гостиница «Кокоревское подворье» в Москве, где жил и работал Аполлинарий Васнецов до 1903 года.

341

Письма Аполлинария Михайловича Васнецова брату Аркадию Михайловичу Васнецову и его семье в Вятку. 1895–1931 гг. // Герценка: Вятские записки: Вып. 5 // http://herzenlib.ru

342

Там же.

343

ОР ГТГ. Ф. 23. Ед. хр. 28.

344

Образ Богоматери. Виктор Васнецов // Культурная столица. Журнал о культурной жизни Санкт-Петербурга. kstolica.ru/Каталог статей/…_vasnecov/21-1-0-1335

345

Глазунов И. С. Указ. соч. С. 41.

346

Герман М. Ю. Вступительная статья // Даниэль С. М. Искусство видеть: О творческих способностях восприятия, о языке линий и красок и о воспитании зрителя. Л.: Искусство, 1990. С. 8.

347

ОР ГТГ. Ф. 54. Ед. хр. 1445.

348

1887. Х., м. Национальный музей музыкальной культуры им. М. И. Глинки. Надпись на обороте: «Ф. И. Шаляпину В. Васнецов».

349

Образ Богоматери. Виктор Васнецов // Культурная столица. Журнал о культурной жизни Санкт-Петербурга. kstolica.ru/Каталог статей/…_vasnecov/21-1-0-1335

350

Саккос – принадлежность архиерейского облачения, род фелони.

351

Промышленный музей на Мясницкой – Художественно-промышленный музей императора Александра II. Основан писателем Д. В. Григоровичем в 1868 году при Строгановском училище для «развития вкуса и любви к русским формам». Имел три отдела: русский (церковный и бытовой), западноевропейский, восточный.

352

Успенский собор Московского Кремля.

353

Патриаршая ризница находилась в верхних покоях Патриаршей палаты Московского Кремля.

354

Цит. по: Виктор Михайлович Васнецов: Сайт художника // http://www.vasnecov.ru

355

Грабарь И. Э. В. М. Васнецов: Очерк // Красная нива. М., 1926. № 33. С. 17.

356

Всемирная выставка открылась в Париже в 1889 году. В ТПХВ начали к ней готовиться годом ранее. Товарищество решило, что оно не может участвовать в выставке как самостоятельная корпорация. Виктор Васнецов на этой выставке свои картины не экспонировал.

357

15-я передвижная выставка, которая состоялась в нескольких городах России.

358

Предполагалось, что ряд картин Васнецова, находившихся в собственности Третьякова и Мамонтова, будут экспонироваться на Всемирной выставке в Париже.

359

16-я выставка ТПХВ.

360

Цит. по: Виктор Михайлович Васнецов: Сайт художника // http://www.vasnecov.ru

361

Яковлева Н. А. Иван Николаевич Крамской. Л.: Художник РСФСР, 1990. С. 27.

362

17-я выставка ТПХВ.

363

Цит. по: Виктор Михайлович Васнецов: Сайт художника // http://www.vasnecov.ru

364

Там же.

365

Васнецов В. М. Письма. Дневники. Воспоминания… С. 316.

366

Александр Александрович Сведомский (1848–1911) – живописец-пейзажист, живущий и работающий вместе с братом Павлом, в основном в Риме. Павел Александрович Сведомский (1849–1904) – художник-академист, работавший в историческом жанре.

367

Вильгельм (Василий) Александрович Котарбинский (1848–1921) – живописец исторического и фантастического жанров, яркий представитель стиля модерн, двоюродный брат художника Милоша Котарбинского и театрального деятеля и литератора Юзефа Котарбинского.

368

Прахов Н. А. Страницы прошлого // https://studylib.ru/doc/3789195/prahov-stranicy-proshlogo-1

369

Зинаида Сергеевна Соколова (псевдоним Алеева-Миртова; 1865–1950) – режиссер, педагог, заслуженная артистка РСФСР. Ближайший помощник и последователь К. С. Станиславского.

370

Лобанов В. М. Виктор Васнецов в Москве. М.: Московский рабочий, 1961. С. 54.

371

Васнецов В. М. Письма. Дневники. Воспоминания… С. 317.

372

Дедлов В. Л. (Кинг). Киевский Владимирский собор и его художественные творцы. М.: Издание книжного магазина Гроссман и Кнебель, 1901. Цит. по: Образ Богоматери. Виктор Васнецов // Культураня столица. Журнал о культурной жизни Санкт-Петербурга. kstolica.ru/Каталог статей/…_vasnecov/21-1-0-1335

373

Цит. по: Образ Богоматери. Виктор Васнецов // Культурная столица. Журнал о культурной жизни Санкт-Петербурга. kstolica.ru/Каталог статей/…_vasnecov/21-1-0-1335

374

Цит. по: Васнецов В. М. Письма. Дневники. Воспоминания… С. 307–314.

375

Письмо В. М. Васнецова Е. Г. Мамонтовой. 20 августа 1889 г. // Виктор Михайлович Васнецов: Сайт художника // http://wwwvasnecov.ru/?type=page&page=0e98bae7-963a…item…

376

Книга «Иерусалимский храм».

377

Композиция «Богоматерь с Младенцем» в абсиде Владимирского собора.

378

Цит. по: Виктор Михайлович Васнецов: Сайт художника // http://www.vasnecov.ru

379

Там же.

380

«Я – не живописец, месье, я – художник».

381

Маковский С. К. Силуэты русских художников. С. 147.

382

Там же. С. 148.

383

Васнецов В. М. Письма. Дневники. Воспоминания… С. 320.

384

Там же. С. 321.

385

Там же. С. 323.

386

1883. Х., м. ДМВ.

387

Там же. С. 319–322.

388

Елизавета Меркурьевна Бем (1843–1914) – художница-акварелист, работала, в частности, в технике силуэта. Известна как иллюстратор детских книг.

389

ОР ИРЛИ. Ф. 294. Оп. 1. Ед. хр. 235. Л. 1–2.

390

Цит. по: Глазунов И. С. Указ. соч. С. 43.

391

Личный архив Е. А. Скоробогачевой. Запись интервью с И. С. Глазуновым. 27 мая 2004 г.

392

Торжественная церемония освящения Владимирского собора в Киеве состоялась 20 августа 1896 года. Обрядом руководил Высокопреосвященный митрополит Иоанникий, присутствовали Николай II с супругой Александрой Федоровной. Здесь же императору были представлены Адриан Прахов, Виктор Васнецов и Михаил Нестеров.

393

Полемика не прекращалась десятилетиями вокруг имени и произведений Виктора Васнецова, часто звучала в очень резком тоне, переходила и в «газетные кампании», направленные против патриотического настроя его творчества. Пытаясь остановить подобные дискуссии, Игорь Грабарь писал: «Пора перестать травить Васнецова».

394

Маковский С. К. Силуэты русских художников. С. 148.

395

Монументальные живописные композиции «Распятие» и «Воскресение. Сошествие во ад», исполненные на холстах масляными красками, с конца 1990-х и в 2000-х годах находились на длительной реставрации, затем экспонировались в мастерской ДМВ.

396

1890–1892. ГТГ.

397

Цит. по: Евстратова Е. Н. Указ. соч. С. 186, 200.

398

Там же. С. 188.

399

Цит. по: Пастон Э. В. «Соборный идеал» В. М. Васнецова. Работа художника во Владимирском соборе в Киеве (1885–1896) // Вестник Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета (ПСТГУ): Сер. V: Вопросы истории и теории христианского искусства. 2019. Вып. 36. С. 151.

400

Там же.

401

Там же.

402

Райнер Мария Рильке (1875–1926) – австрийский поэт-философ, много путешествовал по Европе и России, в произведениях высказывал те положения, которые развиты затем в трудах Хайдеггера и Ясперса, в том числе учение о Бытии как об основополагающей и неопределимой, но всем причастной стихии мироздания.

403

Рильке Р.-М. Ворпсведе: Огюст Роден: Письма. Стихи. М.: Искусство, 1971.

404

Татарникова А. Религиозная живопись Виктора Васнецова // http://wwwnowimir.ru/DATA/060038.htm

405

Мир искусства. 1900. Т. 3. № 1–12. С. 245.

406

Грабарь И. Э. В. М. Васнецов: Очерк // Красная нива. М., 1926. № 33. С. 16.

407

Васнецов В. М. Письма. Дневники. Воспоминания… С. 322.

408

Ныне Дом-музей В. М. Васнецова (с 1953 года), входящий в состав ГТГ.

409

Ныне переулок Васнецова (с 1954 года).

410

Цит. по: Товарищество передвижных художественных выставок // http://www.tphv-history.ru/books/evstratova-vasnetsov42.html

411

Мамонтовы-Леонтьевские – семья Анатолия Ивановича Мамонтова. Проживали в Москве в Леонтьевском переулке, 5.

412

Владимир Григорьевич Сапожников (1843–1916) – брат Елизаветы Мамонтовой, фабрикант. Его жена – Елизавета Васильевна Сапожникова (урожд. Якунчикова; 1856–1937) – старшая сестра Натальи Поленовой, супруги Василия Поленова.

413

И. Н. Баташов – крупный русский рудопромышленник и заводчик.

414

Николай Семенович Кукин – директор фабрики Сапожниковых в Москве, его жена – Авдотья Александровна – талантливая актриса, исполнительница характерных ролей.

415

Как самый старший по возрасту из членов мамонтовского кружка Неврев в шутку называл себя «Стариком».

416

Валентина Александровича Серова в кругу близких и друзей называли Антоном. Это прозвище появилось еще в детские годы художника. Родители звали маленького Валентина Валентошей, Тошей, иногда – Тоней или Антоном.

417

В постановке пьесы А. Н. Майкова «Два мира» на домашней сцене C. И. Мамонтова роль римского патриция Деция играл Василий Поленов, а Елизавета Мамонтова – роль христианки Аиды.

418

Василий Поленов исполнял главную роль португальского поэта Камоэнса (ок. 1524–1580) в пьесе В. А. Жуковского «Камоэнс», поставленной в 1882 году в Абрамцеве.

419

Михаил Врубель играл роль режиссера Хайлова-Раструбина (Калиныча) в комедии С. И. Мамонтова «Около искусства», поставленной к празднованию пятнадцатилетия кружка.

420

Поленовым были написаны декорации к «Алой розе», «Иосифу», «Каморре», «На Кавказ» С. И. Мамонтова, «Двум мирам» А. Н. Майкова, «Камоэнсу» В. А. Жуковского, «Фаусту» Ш. Гуно.

421

«Каморра» – комедия из неаполитанской жизни, была поставлена в Абрамцеве в 1881 году, Василий Поленов играл в ней Джеронимо, Илья Репин – русского путешественника.

422

Кика – женский головной убор в Древней Руси.

423

Васнецов, по-видимому, говорил об Андрее Саввиче Мамонтове, умершем в 1891 году в 22 года. Он был художником, окончившим МУЖВиЗ, участвовал в росписи киевского Владимирского собора. Известен его портрет, исполненный В. А. Серовым в конце 1880-х – начале 1890-х годов (Б., гр. кар., сангина. ГТГ).

424

РГАЛИ. Ф. 789. Оп. 1. Ед. хр. 301.

425

См.: Стоун И. Муки и радости: Роман о Микеланджело. Калининград: Золотой янтарь, 2000.

426

Цит. по: Глазунов И. С. Указ. соч. С. 50.

427

Михаил Михайлович Иванов (1849–1927) – музыкальный критик и композитор, был знаком с Васнецовым еще в годы учебы в Санкт-Петербурге.

428

ДМВ. № 220.

429

Виктор Васнецов всегда придавал большое значение естественному освещению при выполнении живописных работ, предпочитал достаточно яркий дневной свет.

430

В Царских вратах Васнецов написал «Благовещение», образа «Четыре евангелиста» и восемь образков на столбиках.

431

Андрей Михайлович Постников (1835–1900) – владелец фабрики Товарищества металлических изделий в Москве; кроме поставок медных досок для Царских врат и иконостаса Владимирского собора Постниковы производили работы по эмали и золочению.

432

Там же. № 240.

433

Павел Третьяков не покупал картин Aполлинария Васнецова с 21-й выставки ТПХВ, хотя ранее начиная с 1883 года приобретал их.

434

ОР ГТГ. Ф. 11. Ед. хр. 462.

435

Николай Владимирович Рязанцев (1856–1930) – профессор физиологии Харьковского ветеринарного института, брат А. В. Васнецовой.

436

ДМВ. № 237.

437

Сергей Петрович Костенко (1868–1900) – художник-жанрист, окончил Киевскую рисовальную школу Н. Мурашко, учился в академии искусств Р. Жюльена в Париже. Основные произведения: «Интерьер», «Пожилая женщина», «Вечер над Днепром», «С базара», «Торговки», «Тяжелый аккорд», «Автопортрет», «Прачки» (конец XIX века). Принимал участие в восстановлении росписей Кирилловской церкви и Владимировского собора. По эскизам Васнецова написал «Канун Рая», «Страшный суд», «Крещение Владимира», «Крещение киевлян», святых на столбах главной апсиды.

438

Там же. № 238.

439

Юрий Степанович Нечаев-Мальцов (1834–1913) – промышленник, владелец стекольной фабрики в Гусь-Хрустальном, вице-президент Общества любителей художеств, меценат, на его средства был построен Музей изящных искусств (ныне ГМИИ им. А. С. Пушкина). У него В. М. Васнецов заказывал большие стекла для мастерской своего дома.

440

Иконы главного иконостаса собора Святого равноапостольного князя Владимира в Киеве.

441

Там же. № 249.

442

Мария Ивановна Рязанцева (урожд. Караваева) – теща Виктора Васнецова. Из купеческой семьи. Муж Владимир Иванович Рязанцев (1813–1887). Дети: Петр (1853–1903); Николай (1856–1930); Александра, в замужестве Васнецова.

443

Дмитрий Сергеевич Федоров – киевский вице-губернатор.

444

Все печи в доме спроектированы по рисункам В. М. Васнецова.

445

Там же. № 250.

446

Михаил Емельянович Приемышев (1869 – после 1940) – архитектор, работал преимущественно в Москве. Окончил Строгановское училище технического рисования, учился в МУЖВиЗ. Помогал Виктору Васнецову в проектировании и строительстве его дома. Постройка дома завершилась в 1894 году, а до этого Васнецовы жили в Москве на съемных квартирах.

447

Н. А. Прахов рассказывал об этом И. С. Глазунову, о чем известно из личного общения автора с Ильей Сергеевичем 15 мая 2004 года (личный архив Е. А. Скоробогачевой). Елена Адриановна Прахова (1871–1948) – дочь Адриана Прахова. Виктор Васнецов дружески общался с детьми Праховых – Еленой (Лелей) и Николаем. Елена была несостоявшейся невестой Михаила Нестерова и моделью ряда его работ. Она – профессиональная вышивальщица, автор плащаницы во Владимирском соборе, образов архангелов Михаила и Гавриила, ряда произведений по мотивам картин В. А. Котарбинского. Ее портрет был написан В. М. Васнецовым в 1894 году (Х., м. ГТГ. Приобретен у наследников А. В. Прахова в 1927 году).

448

Там же. № 253.

449

ОР ГТГ. Ф. 1. Ед. хр. 3555.

450

Аполлинарий Васнецов. Воспоминания Александра Бенуа // liveinternet.ru/users/4373400/post286412517/

451

ДМВ. Диплом В. М. Васнецова. 2047 (10). Копия.

452

Цит. по: Виктор Михайлович Васнецов: Сайт художника // http://www.vasnecov.ru

453

Один аршин равен 0,71 метра.

454

Дом Гурковского находится в Киеве. Сюда, сняв квартиру, Виктор Васнецов перевез свою семью – супругу с детьми: дочерью Татьяной и сыновьями Борисом, Алексеем и Михаилом. В 1889 году в Киеве родился сын Владимир, названный в честь крестителя Киевской Руси.

455

Васнецов В. М. Письма. Дневники. Воспоминания… С. 318–319.

456

Письмо адресовано Московскому генерал-губернатору, командиру гвардейского корпуса, великому князю Сергею Александровичу.

457

Виктор Михайлович Васнецов: Сайт художника // http://www.vasnecov.ru

458

Васнецов В. М. Проект памятника в. к. Сергею Александровичу (1906. Б., акв., кар. ДМВ). Проект был реализован. Памятный крест установили на месте трагической гибели Сергея Александровича в результате террористического акта в Московском кремле, а затем уничтожен в 1918 году при собственноручном участии В. И. Ульянова-Ленина (по материалам монографии: Глазунов И. С. Россия распятая: Т. 2. М.: Фонд Ильи Глазунова, 2006).

459

ДМВ. Оп. 5. № 1895. Л. 13, 18, 19, 23, 27, 28, 29, 31, 32.

460

Бержер (фр. bergere – пастушка) – глубокое мягкое кресло с подлокотниками и высокой спинкой, на тонких ножках, чаще всего изогнутых ножках – «кабриолях». В России эта модель также известна как кресло с ушами и вольтеровское кресло.

461

Шаляпин пишет об эскизе и одноименной картине В. М. Васнецова «Царь Иван Васильевич Грозный» (1897. Х., м. ГТГ).

462

Шаляпин Ф. И. Маска и душа // Виктор Михайлович Васнецов: Сайт художника // http://www.vasnecov.ru

463

Среди таких строений следует назвать храм Святого Иоанна Воина на Якиманке начала XVIII века, архитектор И. П. Зарудный.

464

Мемориальный музей Аполлинария Васнецова (МКВ) в Москве расположен по адресу: Фурманный переулок, 6. Живописец жил здесь с 1903 по 1933 год. Первые комнаты были открыты для посетителей в 1965 году, а в 1986-м музей вошел в состав ГТГ.

465

Велика заслуга в создании МКВ и сохранения в ней подлинников произведений Ап. М. Васнецова сына художника Всеволода Аполлинарьевича, который жил здесь с семьей, был первым директором музея, участвовал в составлении экспозиций.

466

Эскиз к образу «Св. Владимир» В. М. Васнецов разработал в Москве, но сохранился лишь неосуществленный вариант эскизного решения (Б., акв., гуашь, зол. ГТГ).

467

Упоминаются эскизы В. М. Васнецова для иконостаса Владимирского собора в Киеве «Мария Магдалина» и «Александр Невский».

468

В 1894 году состоялось назначение В. М. Васнецова профессором-руководителем мастерской Академии художеств.

469

ОР ГТГ. Ф. 23. Ед. хр. 33.

470

ДМВ. 1892 (27).

471

Общество любителей художеств было создано в 1861 году для поощрения развития искусства, а также связей художников и любителей.

472

Сергей Михайлович Третьяков ушел из жизни в 1892 году.

473

Открытие Третьяковской галереи состоялось 15 августа 1893 года. П. М. Третьяков был избран ее попечителем.

474

Григорий Алексеевич Рачинский (1859–1939) – филолог, переводчик, московский коллекционер, член Общества любителей художеств.

475

Письмо датировано исходя из содержания: 1-й съезд русских художников и любителей живописи открылся 23 апреля 1894 года.

476

Картина А. А. Иванова «Явление Христа народу» была приобретена Александром II в 1858 году и принесена им в дар Академии художеств, в 1862 году передана Румянцевскому музею, где и находилась до поступления в ГТГ в 1925 году.

477

Там же. № 1975 (29).

478

Эскиз «Ева и Змий. Грехопадение» был исполнен В. М. Васнецовым для плафона южной стены хоров Владимирского собора (1891. Б., акв., гуашь. ГТГ).

479

Эскизы «Благовещение» (Б., гр. кар., акв., зол. ГТГ) и «Четыре евангелиста» (4 акв. на одном листе. Б., акв., гуашь, зол. ГТГ) выполнены для створок Царских врат.

480

Фотография эскиза «Богоматерь», разработанного В. М. Васнецовым для главного иконостаса.

481

1-й съезд художников и любителей художеств закрылся 1 мая 1894 года.

482

Там же. № 248.

483

Виктор Михайлович Васнецов: Сайт художника // http://www.vasnecov.ru

484

Вышитый Еленой Праховой по эскизу В. М. Васнецова образ «Княгиня Евдокия» хранится в ДМВ, а эскиз в ГТГ (Б., акв., гуашь, зол.).

485

Местонахождение акварели «Богоматерь» неизвестно.

486

Там же. № 252.

487

Площадь земельного участка, занимаемая домом В. М. Васнецова и садом, в настоящее время составляет 1552 квадратных метра.

488

Название проезда связано с близостью к подворью Троице-Сергиевой лавры.

489

ДМВ. Оп. 5. № 1895. Л. 18.

490

Там же. Л. 23

491

Подобные по форме и орнаментам кресла можно было видеть в трапезных монастырей.

492

Представлены в экспозиции Московской картинной галереи народного художника СССР И. С. Глазунова.

493

Василий Петрович Ворносков (1876–1940) – один из основателей абрамцево-кудринской резьбы по дереву, сын крестьянина из деревни Кудрино, неподалеку от Абрамцева. получил первые навыки мастерства в имении Абрамцево. Был принят в абрамцевскую столярно-резчицкую мастерскую в возрасте одиннадцати лет.

494

Проект часовни разработан В. М. Васнецовым в 1891 году, рисунок образницы сделан во второй половине 1890-х годов.

495

Всемирная выставка в Париже проходила с 14 апреля по 12 ноября 1900 года.

496

РГАЛИ. Ф. 716. Оп. 1. Ед. хр. 125. Л. 5.

497

Курульное кресло – особое кресло без спинки с X-образными загнутыми ножками.

498

Ныне буфет-замок находится в постоянной экспозиции гостиной ДМВ.

499

Эскизы (3) проекта Русского павильона для Всемирной выставки в Париже (1898. Б., кар., акв. ДМВ).

500

Константин Коровин: Жизнь и творчество: Письма. Документы. Воспоминания / Сост. книги и авт. моногр. очерка Н. М. Молева; предисл. Б. Иогансона. М.: Изд-во АХ СССР, 1963. С. 285.

501

Виктор Васнецов пишет о «четвергах» в своем доме.

502

ОР ГТГ. Ф. 54. Ед. хр. 1451.

503

Скамья с перекидной спинкой, или «перевертыш».

504

Там же. Ф. 66. Ед. хр. 444.

505

Национальная академия Реймса была основана в 1841 году.

506

ДМВ. 1806. Постановление Национальной академии Реймса.

507

Юрий Николаевич Говоруха-Отрок (псевдоним Юрий Николаев; 1851–1896) – педагог и публицист, заведующий отделом литературной и театральной хроники в газете «Московские ведомости». Памятник на его могиле на кладбище Скорбященского монастыря в Москве выполнен по рисунку Виктора Васнецова.

508

Следующим опытом и скульптурных, и архитектурных работ Виктора Васнецова стал проект памятного креста на месте гибели великого князя Сергея Александровича у стен Московского кремля.

509

Надежда Петровна Остроухова (урожд. Боткина; 1858–1935) – дочь Петра Петровича, жена Ильи Семеновича Остроухова, сестра Анны Петровны Андреевой и Веры Петровны Гучковой.

510

Цит. по: Виктор Михайлович Васнецов: Сайт художника // http://www.vasnecov.ru

511

Обдалова О. А., Левашкина З. Н. Понятие «нарратив» как феномен культуры и объект дискурсивной деятельности // https://cyberleninka.ru/article/n/ponyatie-narrativ-kak-fenomen-kultury-i-obekt-diskursivnoy-deyatelnosti/viewer

512

Зауст С. К. Костюм в русской исторической живописи второй половины XVIII – ХIХ в.: Диссертация // https://search.rsl.ru/ru/record/01010254306

513

Васнецов В. М. Письма. Новые материалы / Авт. – сост. Л. Короткина. СПб.: АРС, 2004. С. 156.

514

Там же. С. 157.

515

Там же.

516

Маковский С. К. Силуэты русских художников. С. 141.

517

1912. Х., м. ДМВ.

518

Ильин И. А. «Иное царство» и его искатели в русской народной сказке // Трубецкой Е. Н. Три очерка о русской иконе. М.: Лепта-Пресс, 2003. С. 213.

519

ДМВ. 1884 (5).

520

Ильин И. А. «Иное царство» и его искатели в русской народной сказке // Трубецкой Е. Н. Указ. соч. С. 291.

521

Васина Е. В. «Поэма семи сказок» В. М. Васнецова. Биографический контекст. К постановке проблемы // Культура и искусство. 2019. № 6. С. 6.

522

Грабарь И. Э. В. М. Васнецов: Очерк // Красная нива. М., 1926. № 33. С. 17.

523

Цит. по: Васнецов В. М. Письма. Дневники. Воспоминания… С. 307–314.

524

Митрополит Антоний Сурожский: Избранные творения // http://www.mitras.ru/izbran.htm

525

1880. Х., м. ГТГ.

526

Васнецов писал о своей картине «После побоища Игоря Святославича с половцами» в письме художнику Василию Максимову.

527

ОР ГТГ. Ф. 66. Ед. хр. 87. Письмо С. И. Мамонтова В. М. Васнецову от 24 февраля 1880 г.

528

Письмо П. М. Третьякова И. Н. Крамскому от 14 мая 1880 г. // Переписка И. Н. Крамского: В 2 т. / Подгот. к печати, примеч. и предисл. С. Н. Гольдштейн. М.: Искусство, 1965–1966. Т. 1. С. 271.

529

В переводе с английского – «сильное притяжение».

530

Цит. по: Виктор Михайлович Васнецов: Сайт художника // http://www.vasnecov.ru

531

Цит. по: Осокин В. Н. Указ. соч. // https://www.litmir.me/br/?b=222487&p=38

532

Портрет Л. А. Васнецовой-Воиновой // Моя Третьяковка. my.tretyakov.ru/app/masterpiece/8726

533

«Портрет Л. А. Васнецовой-Воиновой» (1913. К., м. ДМВ).

534

Лихачев Д. С. Русское искусство: От древности до авангарда. М.: Искусство, 1992. С. 227.

535

Буслаев Ф. И. О русской иконе: Общие понятия о русской иконописи / Репринтн. изд. М.: Благовест, 1997. С. 190.

536

Там же. С. 187.

537

Лихачев Д. С. Указ. соч. С. 227.

538

Цит. по: Виктор Михайлович Васнецов: Сайт художника // http://www.vasnecov.ru

539

Репин И. Е. «Бурлаки на Волге» (1873. Х., м., ГРМ).

540

Новости и биржевая газета. 1899. № 43. 12 февраля.

541

Предполагаем, что название статьи связано с множеством незаслуженных негативных отзывов, звучавших в адрес творчества Виктора Васнецова в целом или его конкретных произведений, в частности, как, например, представленного на выставке к 1899 году в ИАХ полотна «Витязь на распутье» и отрицательной рецензии Александра Бенуа.

542

«Портрет М. В. Васнецова, сына художника, в детстве» (1892. Х., м. Государственный художественный музей Беларуси).

543

Искусство и художественная промышленность. 1899. № 6. март. С. 491–492.

544

Иоанн Ильич Соловьев (1854–1917) – протоиерей, автор ряда книг церковно-исторического и нравственно-назидательного характера, в том числе труд «Православно-христианская философия в русском искусстве (С выставки религиозных картин В. М. Васнецова)» (Харьков, 1910).

545

Выставка пяти картин В. М. Васнецова в Историческом музее в Москве состоялась с 21 февраля по 11 марта 1910 года.

546

Соловьев И. Православно-христианская философия в русском искусстве (С выставки религиозных картин В. М. Васнецова) // Философия русского религиозного искусства XVI–XX вв. Антология / Сост., общ. ред. и предисл. Н. К. Гаврюшина. М.: Прогресс, 1993. C. 173–174.

547

Даниэль С. М. Искусство видеть: О творческих способностях восприятия, о языке линий и красок и о воспитании зрителя. Л.: Искусство, 1990. С. 15–16.

548

Храм во имя Христа Спасителя (Спас-на-водах) – выстроен в Санкт-Петербурге в 1910–1911 годах на берегу Ново-Адмиралтейского канала (архитектор М. М. Перетяткович, инженер С. Н. Смирнов) в неорусском стиле, по образцу Дмитриевского собора XII века во Владимире. Возведен как памятник морякам, погибшим во время Русско-японской войны. Стены облицованы белым старицким камнем и украшены белокаменной резьбой (скульптор Б. М. Микешин). Взорван в 1932 году.

549

ДМВ, № 1900 (16). Васнецов В. М. Дневник, 15 июля 1909 г.

550

Цит. по: Татарникова А. Религиозная живопись Виктора Васнецова // http://wwwnowimir.ru/DATA/060038.htm

551

Там же.

552

Осенью 1894 года Аркадий Васнецов с семьей переехал в двухэтажный дом с мезонином на Никитской улице города Вятки, в нижнем этаже которого намеревался устроить столярно-резчицкую мастерскую.

553

Николай Николаевич Хохряков (1857–1928) – вятский художник, ученик Ивана Шишкина, друг Аполлиналия Васнецова. Жил на Никитской улице поблизости от Аркадия Васнецова.

554

Ольга Андреевна Васнецова (урожд. Вейдеман; 1859–1954) – жена Аркадия Васнецова, их старшие сыновья – Леонид (1884–1942), Аполлинарий (1885–1900).

555

Письма Аполлинария Михайловича Васнецова брату Аркадию Михайловичу Васнецову и его семье в Вятку. 1895–1931 гг. // Герценка: Вятские записки: Вып. 5 // http://herzenlib.ru

556

Петр Николаевич Перцов (1857–1937) – московский инженер, чье имя прочно привязано к дому Перцова (точнее, Перцовой, поскольку был записан на его жену) по адресу: Курсовой пер., 1, близ храма Христа Спасителя. Строил железные дороги, и много, как в европейской части России, так и за Уралом, на юге, в Средней Азии.

557

Ныне Вятский художественный музей им. В. М. и А. М. Васнецовых.

558

Петр Владимирович Алабин (1824–1896) – дворянин, государственный и общественный деятель, писатель и журналист, действительный статский советник, самарский городской голова, почетный гражданин городов Вятка, Самара и София.

559

МКВ. Письмо Ар. М. Васнецова Ап. М. Васнецову. 1900.

560

Наум Львович Аронсон (1872–1943) – российский и французский скульптор и общественный деятель, член общества «Шамп де Марс», член жюри по скульптуре Французского национального общества изящных искусств, кавалер ордена Почетного легиона. Окончил рисовальную школу И. П. Трутнева в Вильне и муниципальную Школу декоративного искусства в Париже.

561

Николай Васильевич Досекин (1863–1935) – живописец-импрессионист, скульптор, сценограф, член ТПХВ, участник выставочного объединения «36 художников», учредитель «Союза русских художников».

562

Константин Федорович Богаевский (1872–1943) – художник-пейзажист из Феодосии, условно относимый к киммерийской школе. Синтезировал традиции символизма, искусства кватроченто и героического пейзажа XVII века. Стержневая тема его творчества – древняя Киммерия.

563

Представитель известной в Вятке семьи. Василий Иванович и Александр Иванович Шкляевы связали свою жизнь с исполнением духовной музыки в Серафимовском и Феодоровском храмах. Василий окончил курс юридических наук в Казанском университете. Служил при Вятском окружном суде, затем прокурором Сарапула, товарищем прокурора Казанского и Вятского окружного судов.

564

ОР ГТГ. Ф. 715. Ед. хр. 447. Письмо Арк. М. Васнецова Ап. М. Васнецову. 1914.

565

Несколько таких экспонатов в наши дни можно видеть в экспозиции МКВ.

566

Мухино расположено в 42 верстах от Рябова. Произведение исполнено на обороте этюдного пейзажа «Дом в Рябово».

567

Перечисленные предметы также представлены в МКВ.

568

В 1896 году Аркадий Васнецов участвовал как столяр-краснодеревщик на Всероссийской промышленной и художественной выставке в Нижнем Новгороде.

569

Художественная мебель, сделанная в вятской мастерской Аркадия Васнецова, продавалась в Москве через братьев Виктора и Аполлинария, а также в магазине Саввы Мамонтова «Русские работы» на Петровских линиях в Москве.

570

Письма Аполлинария Михайловича Васнецова брату Аркадию Михайловичу Васнецову и его семье в Вятку. 1895–1931 гг. // Герценка: Вятские записки: Вып. 5 // http://herzenlib.ru

571

Сергей Тимофеевич Морозов (1860–1944) – предприниматель, меценат, основатель Кустарного музея в Москве, позднее музея при Научно-исследовательском институте художественной промышленности.

572

Шкафы переправлялись из Вятки пароходами Тихона Филипповича Булычева (1847–1929).

573

Там же.

574

Сделка не состоялась, так как Савва Мамонтов вскоре был заключен в тюрьму.

575

Яков Иванович Поскребышев (1866–1912) – городской голова в Вятке.

576

Там же.

577

Михаил Константинович Клодт (1832–1902) – художник-пейзажист. Первым из русских живописцев объединил жанровую картину с эпическим пейзажем. Племянник известного русского скульптора и педагога Петра Карловича Клодта, двоюродный брат художника Михаила Петровича Клодта.

578

Иван Иванович Ендогуров (1861–1898) – живописец, график, акварелист, член ТПХВ, мастер лирического пейзажа.

579

Вячеслав Павлович Бычков (1877–1954) – живописец, график. Был другом и сподвижником Аполлинария Васнецова по деятельности в «Союзе русских художников». Обучался в МУЖВиЗ.

580

Софья Петровна Кувшинникова (урожд. Сафонова; 1847–1907) – художница, ученица и возлюбленная Исаака Левитана, прототип главной героини рассказа Антона Чехова «Попрыгунья».

581

Николай Петрович Крымов (1884–1958) – художник-пейзажист, представитель символизма, член объединения «Голубая роза». Ученик своего отца, Петра Алексеевича Крымова, писавшего в манере передвижников.

582

Об убранстве гостиной, как и других комнат, в квартире Аполлинария Васнецова подробно писал его сын Всеволод. Если сравнивать его воспоминания и экспозиции современного МКВ, то можно найти множество совпадений.

583

Алексей Владимирович Исупов (1889–1957) – художник-реалист. Окончил МУЖВиЗ. Принимал участие в выставках «Союза русских художников» (СРХ) и ТПХВ. В 1926 году выехал с семьей в Италию. Истинной причиной отъезда был костный туберкулез, Исупов никогда не считал себя эмигрантом. Художник умер в Риме. Похоронен на Римском протестантском кладбище Тестаччо. [Электронный ресурс]. URL: http://www ru.wikipedia.org/wiki/

584

Аполлинарий Васнецов стал членом-учредителем «Союза русских художников» в 1903 году.

585

Николай Георгиевич Машковцев (1887–1962) – член Вятского художественного кружка, занимавшийся делами музея.

586

Сергей Александрович Лобовиков (1870–1941) – художник-фотограф, председатель правления Вятского художественного кружка.

587

Там же.

588

Он был принят в 1911 году в МУЖВиЗ – единственное место, куда его приняли без свидетельства о благонадежности, после обучения в подготовительном классе Строгановского училища и в студиях художников С. Ю. Жуковского и П. И. Келина. Познакомившись с Давидом Бурлюком, вошел в поэтический круг и примкнул к кубофутуристам. После участия в Первой олимпиаде российского футуризма в Крыму вместе с Бурлюком в 1914 году был исключен из МУЖВиЗ за публичные выступления.

589

Александр Михайлович Родченко (1891–1956) – живописец, график, плакатист, скульптор, фотограф, художник театра и кино. Один из основоположников конструктивизма, родоначальник дизайна и рекламы в СССР, один из представителей фотографии Нового видения. Работал совместно с женой, художником-дизайнером Варварой Степановой.

590

Цит. по: http://artwork2.com/content/georgii-nisskii-lakonichnye-i-poetichnye-peizazhi-20-go-veka

591

Надежда Васильевна Арбузова (1871–1954) – художник, племянница Виктора Васнецова, училась в Москве, преподавала в Вятке.

592

Аркадий Васнецов намеревался делать деревянные модели изб и церквей для продажи.

593

Ярмарка «Свистунья», посвященная керамическим расписным игрушкам-свистулькам и Великорецкий крестный ход – традиционные вятские праздники.

594

Аркадий Васнецов 20 лет прослужил в городском общественном управлении Вятки, занимаясь ее благоустройством.

595

Демьяново – дачная местность под Клином, где почти каждое лето с 1903 по 1918 год отдыхал и писал пейзажи Аполлинарий Васнецов.

596

Письма Аполлинария Михайловича Васнецова брату Аркадию Михайловичу Васнецову и его семье в Вятку. 1895–1931 гг. // Герценка: Вятские записки: Вып. 5 // http://herzenlib.ru

597

«Русский школьник» – учебник, который готовил к изданию Аркадий Васнецов, включив туда короткие рассказы известных русских писателей и свои собственные.

598

Константин (1897–1942), Любовь (1899–1987) – младшие дети Аркадия Васнецова.

599

Леонид Александрович Спасский (1855–1930) – близкий друг и родственник братьев Васнецовых в Вятке.

600

Николай Николаевич Хохряков (1857–1928) – художник-пейзажист из Вятки.

601

Один из шестерых родных братьев Васнецовых – Александр Михайлович.

602

Там же.

603

Аполлинарий Васнецов дарил свои произведения всем братьям в Вятке: Николаю (пейзаж с прудом 1883 года в настоящее время хранится у наследников семьи в Вятке), Аркадию (произведения хранятся у наследников в Москве и Петербурге), Александру (местонахождение неизвестно).

604

Там же.

605

Владимир Иванович Танеев (1840–1921) – адвокат и правовед, старший брат композитора Сергея Танеева.

606

Там же.

607

Аркадий Михайлович Васнецов скончался 9 мая 1924 года от паралича. Письмо датировано по точной дате, указываемой на бланках для письменного сообщения при денежных переводах, обычно в 10 или 20 рублей, которые высылались вдове Татьяне Ивановне Васнецовой раз в один или два месяца в течение почти десяти лет, пока Аполлинарий Михайлович был жив.

608

Там же.

609

Сергей Иванович Танеев (1856–1915) – русский композитор, пианист, педагог, теоретик музыки, музыкально-общественный деятель.

610

Наибольшее число пейзажей «Демьяновского цикла» Ап. М. Васнецова в настоящее время находится в собрании МКВ.

611

Аполлинарий Васнецов: уникальная личность XX века // http://www liveinternet.ru/…alexander_kaliinin/post438597148/

612

Николай Николаевич Врангель (1880–1915) – искусствовед, автор книги «Старые усадьбы». Брат одного из главных руководителей Белого движения в годы Гражданской войны в России Петра Николаевича Врангеля (1878–1928).

613

С 1876 года в Московском археологическом обществе действовала Комиссия по сохранению древних памятников, рассматривающая проекты переделки и реставрации древних строений Москвы и контроль за ними, для чего город был разделен на районы, каждый из которых курировался одним из членов комиссии. Комиссию возглавлял председатель Московского археологического общества, помощником председателя в разные периоды были К. М. Быковский, Н. В. Никитин, И. П. Машков, членами комиссии – И. Е. Забелин, Д. И. Иловайский, А. М. Васнецов, А. А. Мартынов, А. М. Павлинов и др.

614

Письма к Александру Бенуа (Врангель) // http:// ru.wikisource.org/wiki/Письма_к…Бенуа_(Врангель)

615

Была сюда перенесена в 1972 году.

616

Картон – подготовительный рисунок для монументального произведения, выполненный в масштабе 1: 1, с проработкой деталей, часто и в тональном решении.

617

4 февраля 1905 года эсер Иван Каляев бросил бомбу под карету командующего Московским военным округом великого князя Сергея Александровича неподалеку от Никольских ворот Кремля. Супруга убитого князя Елизавета Федоровна решила установить памятник на месте его гибели. Был объявлен сбор народных пожертвований. Проект планировалось заказать Николаю Андрееву, автору памятника Гоголю, однако тот отказался. Памятный крест согласился проектировать Виктор Васнецов. 4 сентября 1907 года Елизавета Федоровна заложила памятник на месте временного креста, установленного в 1905-м на средства офицеров Киевского полка.

618

Цит. по: Глазунов И. С. Указ. соч. С. 52–53.

619

Памятный крест был вновь открыт 4 мая 2017 года.

620

Маковский С. К. Силуэты русских художников. С. 144.

621

ДМВ. 1892 (49).

622

Известна версия, согласно которой буденовка была разработана около 1915 года, для парада Победы Русской императорской армии в Берлине и Константинополе.

623

Владимир Митрофанович Пуришкевич (1870–1920) – политический деятель правых консервативных взглядов, монархист, черносотенец. Был видным оратором.

624

Союз русского народа (СРН) – массовая черносотенная монархическая организация, действовавшая в Российской империи с 1905 по 1917 год, созданная для борьбы с революцией под лозунгом: «Православие, самодержавие, русская народность».

625

«Дело об отводе загородного двора Троицкой Сергиевой Лавры от смежных владельцев» 1755 года в Писцовой книге из Межевого архива. Цит. по: Иоанн Орлов, священник. Историческое описание Троицкой церкви Подворья Троице-Сергиевой Лавры в Москве/ Репринт. изд. М.: Изд-во Московского подворья Свято-Троицкой Сергиевой Лавры, 2009. С. 7–8.

626

Цит. по: Поспелов Г. Н. Традиция – это передача огня, а не поклонение пеплу // Новый венский журнал. 2021. № 1 // http://www.russianvienna.com/znamenitye-avstrijtsy/841-l-r

627

Трубецкой Е. Н. Три очерка о русской иконе. М.: Лепта-Пресс, 2003. С. 27–28.

628

8-я и 9-я выставки СРХ.

629

На выставку в США картины русских художников перевез из Швеции Игорь Грабарь. Есть сведения о продаже там только одной работы Васнецова, о чем писал Грабарь 19 апреля 1924 года: «Сегодня удалось продать в одни руки… В. Васнецова (500 дол.) “На страже”» (Грабарь И. Э. Письма: 1917–1941: В 3 т. / Ред. – сост., авт. введ. и коммент. Л. В. Андреева, Т. П. Кажданс. М.: Наука, 1974–1983. Т. 1. С. 131).

630

КУБУ (Цекубу) – Центральная комиссия по улучшению быта ученых при СНК РСФСР.

631

ОР ГТГ. Ф. 66. Ед. хр. 492.

632

Людмила Васнецова-Воинова по приезде в Вятку выезжала с концертами по губернии, иногда вместе с братом Константином, игравшим на виолончели.

633

Константин Аркадьевич Васнецов – спортсмен, виолончелист, пейзажист, не имевший специального образования по случаю тяжелого заболевания мозга, послужившего причиной психического расстройства.

634

Письма Аполлинария Михайловича Васнецова брату Аркадию Михайловичу Васнецову и его семье в Вятку. 1895–1931 гг. // Герценка: Вятские записки: Вып. 5 // http://herzenlib.ru

635

Так почтительно Аполлинарий обращался к вдове Аркадия. По свидетельству внучки Ольги Владимировны Свердловой, в молодые годы Аполлинарий был влюблен в сельскую учительницу Ольгу Вейдеман, но она предпочла Аркадия. Семья Аркадия и Ольги Васнецовых воспитала в Вятке восьмерых детей (одного из них звали Аполлинарий; 1885–1897) благодаря постоянной помощи Аполлинария-старшего.

636

Юлия Марковна Васнецова – жена Сергея Аркадьевича Васнецова (1887–1942), с которой он к тому времени расстался.

637

Константин Васнецов находился в психиатрической лечебнице, периодически его отпускали домой.

638

Там же.

639

Там же.

640

Там же.

641

Николай Васильевич Некрасов – публицист, автор статей по искусству, работал делопроизводителем Московского купеческого общества взаимного кредита, хороший знакомый Виктора Васнецова.

642

Васнецов В. М. «Баян» (1910. Х., м. ГРМ).

643

«Портрет В. Г. Белинского» (1879. Х., уг., м. ГИМ).

644

Владимир Яковлевич Адарюков (1863–1932) – историк искусства, библиограф, председатель Общества друзей книги.

645

Фотография Виктора Васнецова с дарственной надписью Николаю Некрасову: «Искренне уважаемому дорогому Ник. Вас. Некрасову. В. Васнецов. 1925 г., апрель, 26» (ДМВ. № 26119 оф.).

646

ДМВ. № 1530 (6).

647

Авторские повторения картины «Богатыри» и акварели одной из иллюстраций к «Песне о вещем Олеге», ныне местонахождение неизвестно.

648

Цит. по: Виктор Михайлович Васнецов: Сайт художника // http://www.vasnecov.ru

649

ДМВ. № 1600 (5).

650

ДМВ. № 1900 (16). Васнецов В. М. Дневник. 15 июля 1909 г.

651

1913. Д., левкас, смешанная техника. ГИМ.

652

Священномученик Ермоген, патриарх Московский: (~1530–1612) // https://azbyka.ru/otechnik/Ermogen_Moskovskij/

653

ДМВ. Васнецов В. М. Дневник художника. 1909. Л. 1–3.

654

Достоевский Ф. М. Братья Карамазовы // http://www.ilibrary.ru/III

655

Цит. по: Ярославцева Н. А. Москва Виктора Васнецова: История души художника. М.: Фонд «Мир русской души», 1998.

656

Цит. по: Глазунов И. С. Указ. соч. С. 42.

657

Цит. по: Виктор Михайлович Васнецов: Сайт художника // http://www.vasnecov.ru

658

Там же.

659

Васнецов В. М. Письма. Дневники. Воспоминания… С. 250–251.

660

Там же. С. 307–314.

661

ЦГА РФ. Ф. 539. Оп 1. Ед. хр. 208. Л. 8.

662

1910–1912. Х., м. ДМВ.

663

1926. Х., м. ДМВ.

664

Васнецов В. М. Письма. Дневники. Воспоминания… С. 307–314.

665

ОР ГТГ. «Васнецовы». № 66/498. Письмо Ал. В. Васнецова М. В. Васнецову от 27 июля 1926 г.

666

Цит. по: Ярославцева Н. А. Москва Виктора Васнецова. История души художника.

667

Храм Адриана и Наталии находился на пересечении 1-й Мещанской ул. (пр. Мира) и Адриановского переулка, построена в XVII веке, не сохранилась.

668

Храм Живоначальной Троицы подворья Троице-Сергиевой лавры в Москве.

669

Обновленческое движение в Русской церкви возникло в 1917 году, его начало было положено в Петербурге созданием «Демократического союза духовенства и мирян». Главой и идеологом стал митрополит Александр (Введенский). Обновленцы приняли советскую власть как период торжества принципов социальной справедливости, заложенных в христианском учении, и выступили против патриарха Тихона, который предал власть большевиков анафеме. Суть идеологии обновленчества сводилась к соединению идей коммунизма и христианства. Данную идеологию резко критиковал Луначарский: «И чем меньшую дозу введет гражданин Введенский в социализм от христианства, тем будет лучше, а если и совсем никакой дозы не введет, будет совсем хорошо» (Луначарский А. В. Христианство или коммунизм. Диспут с митрополитом А. Введенским. Л., 1926. С. 21).

670

Федор Иванович Захаров (1882–1968) – живописец и график, участник выставок СРХ («Портрет В. М. Васнецова». 1923. Х., м. Частное собрание в Америке).

671

Александр Валентинович Средин (1872–1934) – живописец, участник выставок СРХ.

672

ОР ГТГ. Ф. 66. Ед. хр. 496.

673

Коллекция икон была завещана В. М. Васнецовым семье, оставалась в его доме. На протяжении ХХ века была разрозненна, но отдельные ее экспонаты и в настоящее время сохраняются в ДМВ.

674

Там же. Ед. хр. 498.

675

Цит. по: Виктор Михайлович Васнецов: Сайт художника // http://www.vasnecov.ru

676

ДМВ. № 354.

677

Цит. по: Глазунов И. С. Указ. соч. С. 54.

678

Лазаревское кладбище – первое московское общегородское кладбище, находившееся в Марьиной Роще. Уничтожено в 1930-е годы.

679

Введенское кладбище (Немецкое, Иноверческое) – историческое кладбище в районе Лефортово, образовано в 1771 году для захоронения погибших от эпидемии чумы. Является объектом историко-культурного наследия, а его некрополь – музеем под открытым небом.

680

Нестеров М. В. Давние дни. С. 56.

681

Анна Николаевна Васнецова – вдова старшего брата Николая Михайловича, воспитывавшая восьмерых детей, рукодельница-золотошвейка, все братья Васнецовы помогали ей и морально, и материально после ухода из жизни супруга.

682

Письма Аполлинария Михайловича Васнецова брату Аркадию Михайловичу Васнецову и его семье в Вятку. 1895–1931 гг. // Герценка: Вятские записки: Вып. 5 // http://herzenlib.ru

683

Предположительно, Аполлинарий Васнецов проходил медицинское обследование. Онкологические заболевания наследственные в роду Васнецовых, четверо из шестерых братьев в разном возрасте умерли от рака, в том числе Аполлинарий Михайлович.

684

Там же.

685

ОР ГТГ. «Васнецовы». № 66/498. Письмо Ал. В. Васнецова М. В. Васнецову от 27 июля 1926 г.

686

Так же по ее рисункам была восстановлена часть деревянного забора, ограничивавшего сад с северной и западной сторон. В 1978–1981 годах проводилась научная реставрация дома, флигеля, ограды, во внутреннем дворе были восстановлены булыжная мостовая и кирпичная дорожка. В 2018 году к 65-летию ДМВ выполнены работы по восстановлению ограды усадьбы, состоящей из брандмауэра, возведенного в 1893–1894 годах между соседними владениями с целью пожарной безопасности, и деревянного забора с въездными воротами и калиткой.

687

Цит. по: Васнецов В. М. Письма. Дневники. Воспоминания… С. 284–285.

688

Цит. по: Виктор Михайлович Васнецов: Сайт художника // http://www.vasnecov.ru

689

Грабарь И. Э. В. М. Васнецов: Очерк // Красная нива. М., 1926. № 33. С. 16.

690

Цит. по: Виктор Михайлович Васнецов: Сайт художника // http://www.vasnecov.ru

691

Глазунов И. С. Указ. соч. С. 42.

692

Там же. С. 42–43.

693

Там же. С. 52.

694

Там же. С. 47.

695

Грабарь И. Э. В. М. Васнецов: Очерк // Красная нива. М., 1926. № 33. С. 17.

696

Ильин И. А. Грядущая Россия. Минск: Белорусский экзархат, 2009. С. 2.

Content

Екатерина Скоробогачева
Виктор Васнецов
Свеча жизни

Введение

Глава первая Северная заря жизни

Глава вторая В «храме искусств» северной столицы

Глава третья Уроки Парижа – через Европу к Отечеству

Глава четвертая «Спасение» в Москве

Глава пятая Магия Абрамцева

Глава шестая Italia mia

Глава седьмая Киев испытаний и свершений

Глава восьмая Между Киевом, Москвой и Вятским краем

Глава девятая От милостивого Спаса к Христу карающему

Глава десятая Пустынник ХХ века и его колокол жизни

Вместо послесловия

Основные даты жизни и творчества В. М. Васнецова

Сокращения

Литература

Примечания