Питер Устинов

О себе любимом

Посвящаю всем тем, о ком я случайно или специально не упомянул в этой книге

1

Дорогой и любимый мой я!

Пусть такое обращение не сочтут признаком сумасшествия: я думаю, что любой нормальный человек должен быть существом хоть отчасти противоречивым и двойственным. Именно поэтому на протяжении этой автобиографии я часто адресовался к тебе, дорогой мой я, но издатель все это безжалостно вымарал, объяснив, что читатель и так обвинит меня в мании величия. Величие мне было свойственно всегда (в физическом плане), но вот маний, надеюсь, за мной не наблюдалось. Весил я почти двенадцать фунтов (то бишь пять с лишним килограммов), и поэтому мое появление на свет было запоздалым и неохотным. Всю жизнь я неохотно выхожу на поклоны, если аплодисменты не звучат достаточно бурно, и эта привычка появилась у меня очень рано — в сущности, с моего первого появления на публике.

Из конкретных событий, сопровождавших мое рождение, я мало что припоминаю, и поэтому мне приходится полагаться на данные, полученные из других источников. Точно мне известно следующее: хотя родился я в лондонской больнице (в отделении, пророчески названном «Швейцарский коттедж»; а почему — узнаете позже), зачат я был в Ленинграде, в высоком, холодном и облупившемся здании, и спустя полвека я совершил к нему благодарное паломничество. Вполне естественно, Что за девять месяцев, которые прошли от моего зачатия под сенью революции и политических лозунгов до моего рождения в холодных объятиях промышленного смога и респектабельности, я много путешествовал. Однако и тут мои воспоминания о великих социальных потрясениях, которые я пережил в виде тяжелого багажа, можно охарактеризовать как смутные и потому ненадежные.

Моя мать, чьи воспоминания о тех событиях оказались гораздо более четкими, чем мои, написала о своем замужестве книгу, которая носит название «Клоп». Ту часть ее повествования, которая относится к периоду до моего рождения, я нахожу очаровательной и захватывающе интересной, а последующие главы вызывают у меня чувство неловкости, но, надо полагать, это объясняется вполне понятными человеческими слабостями. Позже мне предстояло узнать, почему у моего отца было такое прозвище и почему он предпочитал его имени Иона, полученному при крещении. О вкусах не спорят, как неустанно повторяют те, кто этим вкусом обладает.

В момент моего рождения Клоп был лондонским корреспондентом Германского агентства новостей, которое называлось тогда «Бюро Вольфа». Он получил это место не только благодаря своему природному таланту (а он был немалым), но и благодаря тому, что фамилия Устинов не казалась, да и не была немецкой. Еще совсем недавно, трудясь ради победы, люди поддерживали свой дух только приятной перспективой повесить кайзера: четыре года изнурительного труда, лишений и трагедий заставили флегматичных британцев возненавидеть все немецкое. Об этом немцам хватило проницательности догадаться, так что мой отец с его русской фамилией, русской женой и любезными манерами был отправлен первопроходцем, чтобы подготовить почву для будущей нормализации отношений.

Насколько я понимаю, это было делом нелегким, хотя надо отметить, что если в больнице и наблюдалась некая предубежденность, то только в мою пользу. Когда меня наконец убедили войти в этот мир, я, похоже, повел себя так, словно и не думал медлить, и поднял голову, чтобы осмотреться, когда меня подвесили за ноги, словно летучую мышь. Буде это утверждение вызовет недоверие, то я должен заявить, что всегда отличался необычно сильной шеей, в чем на свою беду убедился спустя годы некий итальянец, учитель пения, который попытался меня придушить. Я оправился почти тотчас же, а он с тех пор страдал от депрессии. Так ему и надо: с его стороны было глупо поддаться соблазну.

Моя больничная инициатива вызвала восхищение старшей сестры, которая сказала моей матери: «Ну, какой же он крепыш, правда, золотко? Да, счастьице мое, ты у нас крепыш».

Как хорошо, что она мне об этом сказала! Реакция моей матери была дальше от реальности. Несмотря на мой подвиг, она считала меня беспомощным и хрупким, что, конечно, входит в прерогативы матерей, и в то же время удивительно мудрым и напоминающим округлые фигурки Будды. Однажды, забыв о строгих требованиях литературного стиля, она призналась мне, что на самом деле форму я имел совершенно сферическую, и все вздыхали с облегчением, когда я двигал шеей — только благодаря этому удавалось определить, меня держат или перевернули вверх ногами.

Насколько я понимаю, я был не слишком разговорчив, что при тех обстоятельствах было вполне объяснимо. Я очень редко плакал и почти все время улыбался — из этого я заключаю, что у меня почти все время были достаточно сильные колики, вызывающие ту мучительную ухмылку, которую матери путают с выражением блаженства, но не настолько сильные, чтобы вызывать слезы.

Но достаточно обо мне и моих ограниченных возможностях самовыражения. Сейчас как раз время сделать паузу и попытаться разобраться в тех случайных событиях, которые помогли мне явиться на встречу с акушером в «Швейцарском коттедже» 16 апреля 1921 года в одиннадцать часов. Конечно, меня сопровождала мать: я был слишком юн, чтобы отправиться в одиночку.

Здесь я с удовольствием и содроганием вспоминаю мысль, высказанную замечательным адвокатом Кларенсом Дэрроу в его мемуарах. Он рассматривал цепь случайностей, которая уходила от момента его рождения в предысторию, как совершенно невероятную. В результате этого он относился к своему присутствию в этом мире так, словно получил выигрыш в лотерее с огромным количеством участников. И не без жалости к себе Дэрроу добавлял, что если бы хоть один из тысяч человек опоздал на свою встречу с судьбой, он вообще не родился бы. У меня не меньше оснований придерживаться такого же взгляда, хоть мне и не. хватило оригинальности мышления, чтобы самому придти к столь ужасающему умозаключению.

Вы только подумайте! Один мой прапрадед родился в 1730 году и вел благочестивую жизнь помещика на Волге, в Саратове, другой прапрадед родился в 1775 году в Венеции и получил место органиста в соборе Святого Марка, третий прапрадед учительствовал в деревенской школе в ста километрах от Парижа, четвертый, наверняка строгий протестант, жил в Рейнфелдене, неподалеку от Базеля, а пятый старался выжить в бесконечной борьбе за власть, которая шла в Аддис-Абебе. Нет нужды выяснять, чем занимались остальные одиннадцать: и без того понятно, насколько мала вероятность того, чтобы все эти джентльмены объединили свои усилия и произвели на свет меня. К тому моменту, когда ситуация упростилась до уровня дедов, шансы на мое рождение почти не повысились. Мой дед по отцовской линии был сослан на Запад, и в это же время семья моей жены переехала на восток: подобное отсутствие координации граничит со зловредностью! Отец моего отца принял германское подданство и, прожив некоторое время в Италии (странный выбор для. новообращенного протестанта), обосновался не где-нибудь, а в Яффе и женился на дочери швейцарского миссионера и эфиопской аристократки. В течение семи лет у нее постоянно были выкидыши, и мой отец, их первый ребенок, появился на свет, когда его отцу исполнилось пятьдесят семь лет от роду. Не разделявший моей сдержанности Клоп проявил удивительное нетерпение родиться и стремительно ворвался в жизнь, отпустив своей матери на беременность меньше семи месяцев. Весил он при рождении около килограмма и остался жить исключительно благодаря терпению и трудолюбию моего деда, который кормил его молоком по капельке с помощью авторучки фирмы «Ватерман». Здесь не место для рекламы, но грех не воспользоваться случаем публично поблагодарить фирму, которой я стольким обязан.

С другой стороны, моя мать была младшим ребенком в большой семье петербургского архитектора Луи (Леонтия) Бенуа. Она каталась на коньках по замерзшей Неве, а в это время в Палестине мой отец гнал своего арабского скакуна на перегонки с поездами. Чтобы мои родители смогли быть вместе, понадобилось очень многое: опрометчивый поступок сербского студента в Сараево, бряцание оружием австро-венгерской партии войны, безграничные амбиции кайзера, снедавшая французов жажда мщения, невероятная скорость мобилизации русской армии, война в море, воздухе и на суше, ядовитые газы, революция, унижения и завоевания. И надеюсь на то, что смогу заплатить огромную контрибуцию, которую лично я должен миллионам людей, чьи эгоизм, самопожертвование, идиотизм, мудрость, отвага, трусость, благородство и подлость позволили моим родителям встретиться в совершенно невероятных обстоятельствах и под самым неубедительным предлогом. Мне остается только склонить перед ними голову.

Можно понять, почему Россия и Соединенные Штаты после стольких лет противостояния пришли к некоему согласию: между ними есть много общего, и не на последнем месте стоят размеры этих стран. Британия, Франция и другие страны складывали свои империи из свободных уголков земли, и над береговой линией одной их части солнце всходило, когда над другой — садилось, но ни Британии, ни Франции никогда не приходилось свыкаться с бескрайними просторами, уходящими за горизонт на многие мили, бесконечные мили, а потом еще на тысячи миль. В Америке Дикий Запад открывали люди вольные, не признающие законов: в их пьяных глазах горела жажда золота. Но точно так же чуть раньше лохматые казаки, бегущие от правосудия, открывали Сибирь, а за ними шли солдаты правительства. Там не было золотой лихорадки — была лихорадка меховая. Уже в 1689 году казаки вышли к Тихому океану, основав город Охотск, и за эти заслуги им даровали свободу. С некоторой осторожностью русские щупальца, оказавшиеся в таком удалении от головы, остававшейся в Санкт-Петербурге, переползли на американский континент. Аляска стала восточным аванпостом Русской империи, а ее купцы смогли вести торговлю с Китаем, получая шелка и чай в обмен на меха, европейское стекло и странный предмет экспорта — собак.

Младших сыновей благородных семейств на Западе посылали в колонии зарабатывать себе состояния: в Индию, Канаду или для Англии — в Африку, а для Франции — в Индокитай. Из других стран люди ехали на Суматру, в Анголу или Конго — во все те уголки земли, куда достигали жадный взгляд и крепкая рука Европы. А у молодых русских было вполне принято отправляться в Сибирь в поисках благоприятных возможностей. Эта обширная земля не была только системой лагерей и каторг, как это представляется людям с Запада: то был край несказанных богатств, места, где можно было приобрести целое состояние. Сибирь была русской Австралией: одновременно и ссылкой и возможностью начать новую жизнь.

Еще в самом конце 17 века Адриан Михайлович Устинов вернулся из Сибири. Вернулся богачом, заработав свое состояние на соли.

Россия перешла к традиционной Европейской геральдике достаточно поздно и поэтому относилась к ней с той же серьезностью, с какой американские туристы интересуются происхождением герцогской короны и кильта. Для того чтобы обеспечить фарисейское разделение аристократии и плебейских занятий вроде торговли, был издан императорский указ, которым высшему дворянству предписывалось отказываться от титула в том случае, если они опускаются до коммерческой деятельности. Позже эти драконовские меры видоизменились, но стали даже более унизительными для тех, кто принимал подобные символы всерьез: семейное занятие должно было помещаться в герб, чтобы все его видели. Как всегда, этот указ с ходом времени изменил свою сущность. То, что тогда казалось унизительным, сейчас воспринимается как доказательство относительной древности и демонстрируется с гордостью. В случае Устиновых — это примитивный пресс для соли, который занимает четверть герба вместе с крылом орла, звездой и пчелой, жужжащей над двумя перекрещенными колосьями пшеницы.

Сын Адриана Михайловича, Михаил Адрианович, и стал тем моим прапрадедом, который родился в 1730 году. Он воспользовался законом, согласно которому два с половиной гектара земли единовременно продавались по цене, пониженной пропорционально количеству выращенных на ней овец. Он поселился в Саратове, где, похоже, вырастил невероятное количество овец, поскольку по своей смерти в возрасте 108 лет оставил своим детям 240 000 гектаров, разбросанных по различным районам. На этих землях работало 6 000 крестьян и было построено 16 новехоньких церквей для молитвы и размышлений. В истории кавалергардского полка специально отмечается, что возраст старика в момент смерти оценивался от 108 до 113 лет, так что 108 — это минимум. Поэтому здесь мы имеем если не барона-скотовода в традиции Дикого Запада, то по крайней мере барона-овцевода. Даже название его сельской усадьбы, «Алмазово», перекликается не со Старым Светом, а скорее с Новым, где ранчо часто включали в себя слово «Даймонд» — бриллиант.

Судя по портрету этого исключительного человека, он был толст. Его лысая голова в форме мяча для регби закреплена на шее так, что уши оказываются на суженных концах, и украшена прядями седых волос. Его маленький рот сложен в озорную улыбку, в глазах отражается здоровый вкус к жизни. Совершенно ясно, что он перекормлен: видимо, его долгожительство объясняется тем, что в те дни не было врачей, которые рассказали бы ему об опасностях ожирения. Он был женат дважды — в первый раз на Варваре Герасимовне Осоргиной, которая умерла, когда ему было семьдесят восемь, а в оставшиеся тридцать лет — на Марфе Андреевне Вешняковой. Среди приобретений его плодотворной жизни было пятеро сыновей. Они обосновались в различных сельских поместьях, за исключением третьего сына, Михаила Михайловича, который стал русским послом в Константинополе и которому позже предстояло оказать огромную услугу моему деду. Самый младший из сыновей, Григорий Михайлович, был, похоже, весьма неудачным: он прожил всего пятьдесят четыре года, предаваясь всяческим излишествам и разврату.

Григорий Михайлович унаследовал Алмазово и владел двумя роскошными домами в Санкт-Петербурге. Женился он на удивительно красивой женщине, Марии Ивановне Паншиной, за которой в приданое была дана подмосковная деревня Троицкое. Судя по всему, он вел себя отвратительно: поселил жену в одном из своих петербургских домов, а сам развратничал в другом с молоденькими крепостными из своего поместья, только изредка выходя из спальни к столу, уставленному закусками: селедкой, солеными огурцами и тому подобным. Покушав и восстановив силы, он снова принимался за свои жертвы, которых предпочитал иметь по две-три за раз. Неудивительно, что его три сына росли, питая глубокое отвращение к отцу. В случае моего отца дело дошло до того, что он задумался о состоянии России и о лихоимстве православной церкви.

Еще юным кавалергардом мой дед упал с коня во время маневров и повредил позвоночник. В результате он больше года провел в постели, что заставило его много читать и еще больше — думать. За Волгой был поселок немецких протестантов, и вскоре мой дед завязал знакомство с пастором, который горел желанием увеличить число своих пасомых. Познакомился он и с хорошенькой дочкой пастора. Как это часто бывает в жизни, дела духовные и сердечные вскоре тесно переплелись, так что он принял в свое сердце как лютеранскую веру, так и фрейлейн Метцлер.

В это время в императорской армии существовал порядок, по которому все офицеры ежегодно подтверждали свою преданность царю и истинной вере (что, конечно, означало русскую православную церковь). Протестантами позволялось быть прибалтам, полякам можно было оставаться католиками, а выходцы из Азербайджана могли быть мусульманами, но если вы имели несчастье быть русскими, то никакой экзотики не дозволялось. В тот год в дворянском собрании Саратова мой дед подтвердил свою преданность царю-батюшке, но отказался принести ее Богу по православному обряду. Это вызвало настоящий скандал, в результате которого моего деда сослали в Сибирь. Его дядя, упомянутый выше посол, услышал о семейном позоре и галопом помчался из турецкого Золотого Рога на север. Развлекая царя карточной игрой и попойками, он добился изменения приговора: деда выслали за границу на сорок лет. Такое наказание носит странное сходство с тем, что сделали коммунисты, когда они разлучили Солженицына с источником его вдохновения — родиной.

Такое изгнание было суровым наказанием, но с точки зрения личной безопасности моего деда оно пришлось как нельзя кстати: он был достаточно вольнодумен и отважен, чтобы освободить своих крепостных — всего за восемь месяцев до окончательной отмены крепостного права по царскому указу. И здесь мы опять находим сходство в истории России и Америки. Освобождение крестьян почти совпало по времени с Гражданской войной в Америке и отменой рабства. Подобного рода свободы просто витали в воздухе.

Моему деду было позволено продать его огромные поместья, и он выручил большую сумму, уехав на Запад богачом. Это состояние весьма подходило к стилю его жизни, но шло вразрез с его убеждениями. В те дни русскому изгнаннику путь лежал в княжество Вюртембергское. Бисмарк еще не создал Германского Союза (это должно было произойти десять лет спустя в Версальском дворце), и Штутгарт был приятной столицей небольшой и цивилизованной монархии. Что еще важнее, супруга местного правителя, дочь русского царя, была заражена либерализмом и любезно протягивала щедрую руку помощи всем жертвам жестокости своего отца. Моему деду вернули дворянство (в те дни оно имело немалую ценность), так что на немецкий лад он стал барон Плато фон Устинов. Не проявив должной благодарности за это благодеяние, дед решил обосноваться в Италии и построил себе виллу в Нерви, около Генуи.

Судя по всему, человеком он был очень неуживчивым и суровым, особенно по отношению к хорошенькой фрейлейн Метцлер, ставшей его женой. Если верить семейному преданию (или словам самого деда, что гораздо неприятнее), в первую брачную ночь он обнаружил, что женился не на девственнице, после чего отказался иметь с ней дело. Сейчас трудно себе представить более чудовищный предлог для отказа от супружеских отношений, однако век назад для сурового протестанта это казалось совершенно естественным. Помимо твердого решения относительно супруги у него были и другие странности. Деньги он считал чем-то почти невыносимо вульгарным — чумой, заразой. В результате этого отвращения он никогда не вкладывал их в банки, а возил все свое состояние с собой, в сумках, сундуках и чемоданах. Собираясь отправиться за покупками, он высыпал монеты в раковину и промывал карболкой, а в качестве дополнительной меры предосторожности никогда не прикасался к презренному металлу руками без перчаток. Видимо, изгнание Христом менял из храма послужило основой для столь удобного взгляда на деньги как источник моральной и физической скверны, при этом никак не затрагивая их несомненной благотворной роли в обеспечении нормальной жизни.

Но какими странными ни казались причуды деда, не они заставили его жену искать, с кем утешиться. Он, похоже, все это игнорировал — ведь для него развод был еще менее приемлем, чем прелюбодеяние. Жена, однако, не разделяла этого его убеждения и в конце концов сбежала с капитаном какого-то корабля. Это был, наверное, наилучший выход для всех сторон. Уже после второй мировой войны я получил милое письмо от австралийского летчика, который оказался ее внуком. Он не только представил доказательства того, что ее бегство не выдумка, но и объяснил, в каком направлении уплыл ее корабль. Впрочем, еще до этой счастливой развязки она пыталась избавиться от моего деда с помощью садовника, с которым имела отношения на манер леди Чэттерли из знаменитого романа Лоуренса. Зная вспыльчивость моего деда, заговорщики забили дуло его пистолета свинцовой пробкой: идея состояла в том, чтобы заставить его выстрелить в них. Пистолет бы взорвался и разнес деда на куски. Им не повезло: мой дед оказался человеком дотошным и заметил, что кто-то пытался испортить его оружие. Насколько я знаю, садовника он уволил.

Развод заставил Платона Григорьевича задуматься о своей жизни, и в конце концов он уехал из Италии в Святую Землю. Там, в Яффе, он построил огромный дом, который позже был переоборудован в гостиницу «Парк», а когда я писал эту книгу, там жил английский викарий со своей немногочисленной семьей. Именно в этом доме родились мой отец, три его брата и сестра. Матерью им была женщина, чье происхождение до сих пор скрыто завесой тайны.

Как я уже упоминал, отцом ее был швейцарский пастор из Рейнфелдена, который (об этом свидетельствует старинная фотография) стал миссионером в Эфиопии. Подобно многим швейцарцам, он, похоже, хорошо разбирался в технике и среди прочих миссионерских занятий изготовил для сумасшедшего негуса Феодора пушку. К этой пушке беднягу и приковали, чтобы он не мог сбежать и изготовить такую же кому-нибудь другому. Кое-кто может счесть, что подобный поступок подтверждает безумие негуса, однако мне эта мера представляется весьма эффективной, хотя и несколько примитивной. В результате этого моя бабка, которую назвали Магдаленой, родилась в походной палатке во время битвы при Магдале, пока металлическое детище ее отца сотрясало его на поле боя. В этой битве эфиопским войскам противостояла британская армия под командованием лорда Непира, и проигравший сражение негус покончил с собой.

По материнской линии бабушка была как-то связана и с Гоа, португальской колонией в Африке. А самая младшая ее сестра еще до недавнего времени была фрейлиной при дворе Хайле Селассие, а потом получила апартаменты во дворце губернатора Асмары, где климат больше подходил для ее больного сердца. Это указывает на то, что семья моей бабки явно имела вес при дворе эфиопских императоров.

Я хорошо ее помню: это была женщина простодушная и глубоко сентиментальная. История распятия Христа неизменно повергала ее в слезы, словно это была не вселенская трагедия, а глубоко личное горе. Когда рассказ доходил до двух разбойников, она начинала рыдать. У нее была привычка ловить меня и сажать к себе на колени, чтобы рассказать что-нибудь на ночь. Она прижимала меня к пышной груди, и моя фланелевая пижама промокала от слез и начинала холодить кожу. Иногда я просил ее, чтобы она рассказала мне что-нибудь попроще, но даже если ее рассказ начинался с волков и поросят, фей и прочего, улица с пряничными домиками быстро приводила нас на Голгофу, так что и во сне меня мучила тайна страстей Господних.

Надо полагать, что мой отец подвергался той же процедуре — возможно, даже с большей интенсивностью, поскольку его мать была тогда моложе и слезы у нее были еще холоднее. Возможно, именно поэтому мой отец оказался совершенно нерелигиозным человеком: он не был ни богохульником, ни агностиком, его просто совершенно не интересовали эти вопросы. Он не испытывал ни малейшей потребности ни принять религию, ни отвергнуть ее, ни даже бояться ее как суеверия. Ее для него просто не существовало.

Он сам признает, что был страшно избалован: вполне естественный результат в отношении дара небес после семи лет бесплодных попыток обзавестись потомством. Потом в семье родилось еще четыре ребенка, но весь жар благодарности был сосредоточен на моем отце, он всегда и во всем был прав. И тем не менее не все было безоблачно. Мой дед часто ставил своих близких в неловкое положение. Он был страшно нелюдим, до такой степени, что мог уйти к себе, если ему надоедали гости, и в то же время часто появлялся на берегу голым. Ему не приходило в голову, что существует какая-то разница между одетым и раздетым человеком: возможно, это можно считать идеальной незакомплексованностью, однако по отношению к тем, кто не одарен таким равнодушием, подобное поведение надо признать не слишком тактичным. А еще он не мог понять, почему совместный прием пищи считается способом общения, и говорил, что если бы люди вместе испражнялись, ненавистные ему контакты были значительно короче. Другими словами, он считался человеком эксцентричным, а такие люди обладают даром ставить своих детей в неудобное положение.

Вокруг спокойной, немного беспомощной и в целом удивительно снисходительной турецкой Палестины, где царила ни с чем не сравнимая религиозная терпимость, мир стремительно менялся. Княжество Вюртембергское превратилось в часть Германской Федерации. Кайзер посетил Иерусалим, и во дворике лютеранской больницы до сих пор стоит памятник ему в нелепом образе Зигфрида. Сам того не осознавая, мой отец был теперь немцем — и стремительно приближался 1914 год.

В начале военных действий мой отец и его брат оказались в Дюссельдорфе, и для них было совершенно естественным вступить в немецкую армию. В гренадерском полку ротой отца командовал будущий генерал Шпайдель, который потом служил в Вермахте, а в конце концов — в НАТО. Его денщиком был Эрвин Пискатор, прославившийся режиссер догитлеровского коммунистического авангардного театра. В ходе войны оба брата перевелись в авиацию, и Питер, в честь которого я был назван, погиб в пятницу 13 июля 1917 года неподалеку от Ипра. Его самолет с соответствующими опознавательными знаками перевозил через фронт письма английских военнопленных. На британских зенитных батареях солнце било солдатам в глаза, они не разглядели белых полос на самолете и сбили его. Потом они за свою ошибку извинились.

Тем временем в Иерусалиме Платон Григорьевич, у которого пятнадцать лет назад истек срок изгнания, вдруг вспомнил, что, несмотря на лютеранство, он остался офицером запаса кавалергардского полка. К тому времени он уже потратил почти все свое состояние, так что перспектива пройти сквозь игольное ушко больше не казалась ему столь безнадежной; как в прежние годы. Его родина была в опасности, и конь без всадника наверняка стоял наготове, чтобы домчать его до вражеских позиций. Он явился к русскому генеральному консулу в Иерусалиме и, встав навытяжку, чтобы его метр шестьдесят выглядели как можно внушительнее, предложил свою шпагу отечеству. Ему очень мягко ответили, что в его услугах острой необходимости нет, однако он отказался этому верить. Продав всю свою недвижимость (причем, дом в Иерусалиме — самому Хайле Селассие), он собрал вещи, в число которых входили внушительная коллекция греческих, римских и египетских древностей и последние чемоданы с деньгами, и со всей семьей отправился морем в Россию, выбрав самый долгий путь. Он сделал остановку в Лондоне, достаточно долгую для того, чтобы поместить двух младших сыновей в школу в Денмарк-хилл, где их ждали настоящие пытки. Садист-директор издевался над ними из-за немецкой приставки «фон» перед их фамилией и постоянно упоминал об их германском происхождении на уроках.

Последним пунктом в одиссее моего деда стало Осло, где он за смешную сумму продал свою коллекцию какому-то норвежскому судовладельцу, после чего отплыл с женой и дочерью Табитой во тьму и смятение.

Война закончилась революцией, и не только в России, об этом знают все, но и в Германии, о чем многие забыли. У моего отца в гамбургском трамвае сорвали погоны. Люди развлекались, как могли. Он понял, что пора возвращаться к гражданской жизни, и ему удалось устроиться представителем германского агентства печати в Амстердаме. Едва успев приступить к работе, он взял отпуск и отправился в Советский Союз, надеясь выяснить судьбу родителей и сестры. В то время попасть в Россию было нелегко, потому что множество людей старались из нее выехать, однако ему удалось влиться в группу военнопленных, возвращавшихся на родину. Они, конечно, знали, что произошла революция, и были уверены, что именно они — те самые «голодные и рабы», о которых говорится в «Интернационале». Их энтузиазм бил через край, и они с песнями ехали в рай для рабочих. Многие везли велосипеды, приобретенные сразу после выхода из лагерей. Эти транспортные средства стали символом новой жизни, и они жадно прижимали их к себе, готовясь попасть в Утопию. Как только пароход вошел в гавань Нарвы на границе России и Эстонии, велосипеды были конфискованы для нужд армии, а возвращающихся военнопленных, и моего отца вместе с ними, заперли в теплушки, чтобы увезти в глубь России и там сделать солдатами Красной Армии.

Поезд полз в ночи, везя разочарованных мужчин, безмолвно скорчившихся на полу среди навоза и соломы. Отец стал планировать побег. Поезд часто останавливался, и во время одной из таких остановок он отжал дверь. Небо начинало светлеть, а вдали ощущалось присутствие большого города, как некий отблеск и характерное уплотнение горизонта. Молчание оглушало, как звук моря в поднесенной к уху раковине. Он выпрыгнул из вагона, прихватив свой чемоданчик, набитый шоколадом, беконом и сахаром — валютой трудных времен. Через час-два он был уже в центре Ленинграда.

Отец почти не говорил по-русски, однако это не казалось серьезной проблемой в предстоящем ему практически невыполнимом предприятии, которое заключалось в следующем: найти старика и его жену и дочь в стране, занимающей одну шестую всей суши. Он начал с того, что познакомился с моей матерью, это был шаг в нужном направлении. По крайней мере, я так считаю.

2

История о том, как моя мать смогла встретиться с отцом, звучит не менее странно и драматически. Дени Бенуа был работником в деревне Сен Дениле Сезанн, которой, похоже, уже нет на картах. Его жена была родом из городка Куломьер к юго-востоку от Парижа, где изготавливаются великолепные сыры. Он умер в 1702 году, а его жена, прачка, перебралась в деревушку Сен Уэнен-Бри, между Меленом и Нанжи. Сегодня это унылое поселение — или, может быть, ему просто удается прятать богатство местной земли, как крестьянин прячет свои деньги в старом матрасе. Многие окна в церкви разбиты, и она стоит в одном из восьми приходов, которые обслуживает переходящий с места на место священник. Я его так и не увидел, но решил, что хотя бы часть следов велосипедных шин, прочертивших грязные дороги, должна принадлежать ему. Часы на здании ратуши сломались уже много лет назад, и на памяти ныне живущих они показывают правильное время всего два раза в сутки. Когда я там побывал, ратуша была открыта в такое время, когда все ратуши обычно бывают закрыты. Причина заключалась в том, что обязанности мэра выполняла школьная учительница, которая могла заниматься делами только во время большой перемены. Она сидела в темном кабинете с ручкой в одной руке и бутербродом в другой.

Беспорядочно разбросанные домики с облупленными стенами окутаны туманом, который опускается без всяких метеорологических причин и ползет над коровьими лепешками и тухлыми лужами, когда другие части долины освещает ласковое солнце. Хотя сегодня это весьма неприветливое место, оно было таким не всегда. По крайней мере, когда здесь обосновалась только что овдовевшая прачка, какое-то количество домов были новыми. Она, видимо, была женщиной мудрой и решительной, потому что ее сын вырос не просто грамотным, а стал местным учителем. Затем ту же профессию имел его сын. К моменту появления третьего поколения в виде живого мальчугана по имени Жюль-Сезар дало себя знать некое недовольство, желание улучшить положение семьи. Он решил не становиться учителем, и сделал шаг по направлению к высшему свету, поступив учиться к кондитеру. Судя по всему, эта наука шла у него очень успешно, потому что вскоре он уже был кондитером герцога де Монморанси. Отношения хозяина и слуги сложились в духе Дон Жуана и Лепорелло: когда во Франции началась революция, они вместе эмигрировали в Голландию, где герцог очень быстро остался без средств. Они держались вместе как компаньоны-мошенники, а в конце концов и как друзья. В какой-то момент решено было поправить финансовые дела, отправившись в Петербург. Именно там они расстались: герцог вернулся во Францию, где ужасы революции прекратились, а Жюль-Сезар стал шеф-поваром голландского посланника. Его познания расширились и охватывали теперь весь широкий спектр кулинарного искусства и ремесла. Он стал настолько знаменит, что вскоре покинул посольство и получил должность «Maotre de Bouche» (главного кухмейстера) при дворе императора Павла I.

Если кому-то покажется, что такое возвышение было большой удачей, справедливо будет напомнить, что должность «Maotre de Bouche» при Павле I можно было бы сравнить с ролью отведывателя блюд при Нероне. Оба императора всю жизнь балансировали на грани безумия, но в то же время у них хватало здравого смысла постоянно опасаться убийц (от руки которых обоим суждено было погибнуть). Во дворе петергофского дворца стоит великолепный памятник Павлу: крошечный носик торчит на его лице, словно запятая, придавая ему выражение одновременно гордое и обиженное. Это — одно из тех редких художественных произведений, вроде королевских портретов Гойи, которые настолько напичканы реалистичным презрением, что остается только удивляться, почему им было отведено почетное место.

Павел любил играть в солдатики в постели. Видимо, для императрицы было неожиданностью, что в ее супружеские обязанности входила роль пересеченной местности, по которой передвигалась игрушечная артиллерия, обстреливая расположившегося на одеяле противника. А еще более неприятно было настоящим войскам, построенным для парада: он избивал их палкой за любой самый мелкий проступок, реальный или выдуманный, словно они были столь же бесчувственными, как и их оловянные копии.

Любой русский скорее согласился бы пешком идти до Владивостока, чем принять на себя обязанности ублажать за столом столь опасного монарха. Успешно выполнить такую работу смог только талантливый и находчивый иммигрант, не подозревавший об ожидавших его проблемах. А он действительно выполнял свою работу весьма успешно и даже женился на придворной акушерке, женщине удивительно тонкой красоты, неожиданной для столь большой ответственности, которая на ней лежала. По крайней мере, так она выглядит на миниатюре того времени. Фрейлейн Конкордия Гропп и Жюль-Сезар не только выжили, но и взяли на себя управление всем императорским двором. Кроме этого, у них нашлось время вырастить семнадцать собственных детей. Жюль-Сезар почему-то начал писать свое имя как «Жюль-Цезарь» — возможно, для. того, чтобы внушать обедавшим большее уважение к своему искусству, но, скорее, просто потому, что был не силен в орфографии. И тут он оказался в хорошем обществе: ведь даже великий Шекспир так и не смог окончательно решить, как должно писаться его имя. То, что современная школа так настаивает на правописании, есть нечто иное, как попытка придать живому языку мертвенное оцепенение и подготовить поэтическое средство самовыражения к ледяным коридорам компьютеризации.

Как бы то ни было, Жюль-Цезарь оставил книгу мемуаров с причудливой орфографией и спокойным и безмятежным повествованием. Это произведение в рукописном виде хранится у еще одного его прапраправнука, профессора Федора Францевича Бенуа, специалиста по подводному военному делу (что бы это значило?). В ней безыскусно описано, какой была в то время жизнь. Я смог прочитать только самое начало, где он описывает свое рождение так, словно сам случайно при нем присутствовал!

«Рождение Жюлля (именно так там и написано!).

20 января 1770 года в девять часов утра моя достойная мать, четыре дня терпевшая невероятную боль, хотя и обычную для такого состояния, сделала огромное и мужественное усилие. Лежа на спине и упершись двумя крайними точками тела, под коими я имею в виду голову и ноги, она приподняла то, что находилось между ними, и благодаря этой счастливой инициативе заставила меня проследовать в ту дверь, через которую я вошел в этот мир».

Несколькими страницами далее он описывает, как в четыре с половиной года получил порку от отца. Они принимали гостей, среди которых оказалась чрезвычайно дородная и важная тетка, которая храбро попыталась усесться на трехногий табурет, поскольку гостей оказалось больше, чем стульев. Ее попытка не удалась, и она скатилась на пол, ногами вверх. Жюль-Цезарь (или Сезар, как он тогда еще звался) не усвоил тогда того такта, который в будущем был ему столь полезен. Он не придумал ничего лучше, как пронзительно возвестить многочисленным присутствующим, что видит штуку своей тетки. Громкая порка была в те времена единственно приемлемым наказанием- даже для четырехлетнего малыша.

Еще дальше в этой странной книге, которая хоть кого вогнала бы в краску, он выражает раскаяние из-за того, что изнасиловал нескольких девиц. Его несколько извиняет то, что для него изнасилование было не грязным обдуманным преступлением современного нам мира, а чем-то вроде пасторали: внезапный порыв и утехи в густой траве, нечто похожее на фон многих картин голландских, фламандских, да и французских тоже, художников. Конечно, результат был тот же, но в сельском развлечении присутствовала некая степень соучастия, которой совершенно нет в городской разновидности, когда преступник прячется рядом с припаркованными автомобилями и пустынными автобусными остановками. Тем не менее, каковы бы ни были его мотивы и степень соучастия второй стороны, раскаяние было достаточно искренним, чтобы привести его на исповедь. Однако он прервал ее на середине, когда заметил, что интерес отца-исповедника к некоторым деталям происшедшего оказался явно чрезмерным.

Пытаясь очиститься от греха без помощи церкви, он отправился на поиски своей первой возлюбленной, надеясь повернуть время вспять и избавиться от гнетущих его морально-этических проблем. Эта молодая особа переехала в Париж и пригласила его перебраться к ней. По приезде он выяснил одну деталь, которую она не упомянула в своем письме: за то время, пока они не виделись, она стала проституткой. У нее не было к нему никакого интереса, кроме явной симпатии, которая выразилась в том, что ему было предложено наблюдать через замочную скважину за ее встречами с клиентами. Он принял это предложение (как можно понять, из чистой вежливости) и посмотрел шесть или семь подобных эпизодов, после чего отказался продолжить, «опасаясь, что это войдет в привычку»; ему ведь еще предстояло стать отцом семнадцати детей.

Он оставил после себя еще одну, менее шокирующую и более полезную книгу: сборник всех своих рецептов. Эта рукопись погибла во время обстрела Ленинграда немцами. Невозможно оценить тот ущерб, который нацисты причинили искусству жить!

Один из сыновей Жюля-Сезара интересует меня больше других. Это был Николай, архитектор, который женился на Камилле, дочери итальянского композитора-иммигранта Катерино Кавоса. Этот новый союз привнес в семью театральную жилку, обогащенную итальянским вкусом к драматизации, которая примешалась к уже присутствовавшим чертам: озорству, смирению и чрезвычайно добросовестному отношению к делу, будь то кулинария или продолжение рода.

Катерино Кавос был сыном первого танцовщика театра Фениче и примадонны того же прославленного оперного театра Венеции, знатной дамы из Перуджи Камиллы Бальони. Им принадлежало скромное палаццо на Большом Канале, которое в настоящее время стало далеко не маленьким отелем. В возрасте восемнадцати лет юный Катерино (судя по имени, может быть, его родители ждали девочку?) получил место органиста в соборе Святого Марка, победив на конкурсе. Узнав, что его соперником был мужчина шестидесяти с лишним лет, слабый здоровьем кормилец большой семьи, он отказался от места в пользу этого человека. Позже, став директором Императорского театра в Санкт-Петербурге, он получил рукопись первой оперы Глинки — «Ивана Сусанина» (иногда ее называют «Жизнь за царя»). Признав, что опера Глинки значительно превосходит его собственное произведение, написанное на ту же тему, он добровольно изъял свою оперу из репертуара, при условии что ему будет предоставлена честь дирижировать на премьере оперы Глинки. В письме другу он высказал мнение, что «старики обязаны уступать место молодым». Судя по всему, он обладал врожденным благородством и принадлежал к числу тех редких творцов, которые могут точно оценить свой талант. В одних случаях это является достоинством, в других — недостатком. Как бы то ни было, он стал последним в долгой череде композиторов-итальянцев, занимавших место директора императорских театров. Первым в 1759 году был Манфредини, за которым последовали Галуппи, Траэтта, Панзиелло, Сарти, чудесный Чимароза и, наконец, Мартин-и-Солер, сочинивший одну из мелодий, которую в последнем акте «Дона Жуана» Моцарта играет находящийся на сцене оркестрик. Мой дед получил место директора в 1797 году.

В 1798 году тот же сумасшедший Павел I неожиданно запретил итальянскую оперу. В результате Кавос начал писать оперы на такие русские сюжеты, как «Илья-богатырь» (1807), или эпос «Иван Сусанин», который, вероятно, соответствовал патриотическому климату 1815 года. Когда в 1836 году ему на стол легла работа Глинки, он объяснил свой поступок в письме другу, где о русском композиторе было сказано: «Е poi — la sua musica e effettivamente meglio della mia, e tanto piu che dimostra un carattero vera-mente nazionale» (И потом — его музыка действительно лучше моей, тем более что в ней чувствуется подлинно национальный характер).

И в то же время его музыка явно не была настолько непримечательной, как это считал он сам. В 1867 году было поставлено произведение Бородина — единственное, кроме знаменитого «Князя Игоря». Согласно великолепным «Оперным анналам» Левенберга, в его «Богатырях» было намешано множество всяческих мелодий, причем некоторые принадлежали самому Бородину, а другие были позаимствованы у Мейербера, Россини, Оффенбаха, Кавоса, Верди, Серова и т. д. Неплохая компания! Эта постановка была возобновлена в 1936 году, и после нескольких спектаклей ее запретила цензура, что заставляет предположить, что произведение было не лишено достоинств.

Во время моей поездки в Ленинград я обнаружил могилу Кавоса в Лавре, кладбище под открытым небом, которое для русских имеет то же значение, как для англичан Уголок поэтов в Вестминстерском аббатстве. Никто из моих родственников не знал, что он лежит там, скромный и тихий, среди надгробий своих коллег — Чайковского, Глинки, Бородина, Мусоргского, а также великих писателей и художников. Там немало плачущих ангелов и пострадавших от многолетней непогоды бюстов, а также других выражений окаменевшего горя. На этом тихом и сыром кладбище о Кавосе напоминает простая доска черного мрамора, подчеркивающая сдержанную красоту позолоченных букв. В этой славянской Валгалле искусств только на могиле Кавоса надпись вызывающе сделана на латинице. Язык надписи — латынь.

Один из сыновей Кавоса, брат моей прабабки Альберт, архитектор, приобрел славу не меньшую, чем его отец, — он построил Мариинский (Кировский) театр в Ленинграде, а также заново отстроил в Москве Большой театр, после того как он в 1860 году сгорел до основания.

К тому времени практически все члены обеих семей посвящали свою жизнь искусству. Семьи Кавос и Бенуа непрерывным потоком поставляли молодых людей, которые, как правило, продолжали семейные традиции.

Мой дед был архитектором, как и его отец, и дед, и двоюродный дед. Не буду уверять, что он был великим архитектором, но он был человеком хорошим, дисциплинированным и терпеливым и обладал артистическим вкусом. Кроме того, у него было стремление пользоваться новыми материалами и технологиями, которые позволили ему принимать смелые решения. Он был директором Академии художеств и слыл прекрасным преподавателем; о нем до сих пор с любовью вспоминают представители старших поколений русских архитекторов. Когда он умер в 1928 году, правительство устроило ему торжественные похороны: под звуки «Реквиема» Моцарта он лежал в конференц-зале Академии в окружении почетного караула студентов. Потом его тело было перенесено для погребения на Новодевичье кладбище.

Его брат Альберт, удивительно красивый мужчина с даром обольщать дам, играя на скрипке (искусство малых форм, исчезнувшее из арсенала донжуанов), был выдающимся представителем школы русской акварели. У него была особая склонность к печальным закатам, он написал их огромное количество. Как часто бывает со способными людьми, его обвиняли в чрезмерной легкости. Критики не понимают, что никакими натужными трудами качество этих закатов повысить не удалось бы. Послушаться критиков и перестать писать закаты, когда закаты — ваш конек, значило бы пойти по пути многих способных людей, которые позорно предают свои способности для того, чтобы усердно и мучительно трудиться над тем, к чему у них способностей нет. А тем временем критик, который сам вообще способностей не имеет, стоит над душой с бесплодным удовлетворением садиста-учителя. У Альберта хватило жизнелюбия, чтобы не попасться на эту удочку. Другим могли лучше удаваться марины или горные идиллии, но вот в закатах он был первым. Его дом славился как салон — настолько, что ему часто приходилось вполголоса осведомляться о том, кто его гости, а тем временем его достойная домоправительница Маша зорко следила за столовым серебром. Когда Альберта донимали комары (они, как известно, тоже очень любят закаты), ему, уже глубокому старику, ничего не стоило попросить прохожих пообмахивать его еловой веткой, пока он зарисует скоропреходящий момент. Легенда гласит, однако, что он предпочитал комаров мужчинам. За помощью он обращался только к очень молодым и красивым девушкам, каковых, по словам моих престарелых теток, в России было очень много, пока большевики все не испортили.

Самый младший из братьев, Александр, был иллюстратором знаменитого журнала «Мир искусства», художником Русского балета, искусствоведом, историком искусства и даже директором «Эрмитажа». В мире его знали больше, чем братьев; возможно, не из-за своих личных качеств, а потому, что он был намного младше и поэтому во многом избавлен от порчи взаимными восторгами, которая так часто поражает большие семьи, где все члены занимаются одной работой. Кроме того, когда его слава начала расти, он уехал из России и работал в театре до своей смерти в 1960 году. Я был хорошо с ним знаком, поэтому здесь упоминаю о нем только вскользь, чтобы позже снова вывести на страницы этой книги как человека, которого я любил и уважал.

В этом семействе было два брата, которые не стали творцами — и заплатили за это. Один из них, Михаил, был деловым человеком, который имел какое-то отношение к речным пароходам, плававшим вверх и вниз по Волге. О нем отзывались как о человеке молчаливом и угрюмом. Не знаю, была ли его мрачность связана с монотонной работой, однако должен отметить, что одна из его дочерей вышла замуж за архитектора, а два его внука сейчас тоже работают архитекторами в Аргентине. Возможно, и ему следовало стать архитектором.

Николай был военным, с характерной для людей этой профессии резкостью манер. Брак его был несчастливым. Они с женой имели привычку бросать друг в друга посуду в общественных местах, причем с прискорбным для военных отсутствием меткости. Он был командующим ахтырского гусарского полка. Единственные сведения о нем я получил от таксиста в Париже: он оказался его адъютантом во время первой мировой войны.

— А, я помню! — сказал старик-шофер. — Помню обед в офицерской столовой. Там был балкон. для оркестра, и музыканты-казаки играли что-то веселое. Крепко выпив, генерал Бенуа поднялся наверх и попытался дирижировать оркестром. Когда ему это надоело, он сделал знак мне и еще одному младшему офицеру, но мы его не поняли: он показывал не очень-то понятно. И тут он прыгнул вниз. Я думал, что его будет ловить лейтенант Громов, а Громов, оказывается, решил, что это сделаю я. Короче, мы оба этого не сделали.

— И что случилось? — со страхом. спросил я.

Попытка вспомнить далась Шоферу слишком тяжело. Из-за его крайней усталости такси резко сбавило скорость, а морщинистое лицо окаменело. Живое воспоминание ушло в туман забвения. Наступило долгое молчание.

— Кажется, он расшибся, — монотонно проговорил шофер. Похоже, он испытывал досаду, но я так и не понял, была ли она направлена на этого юного идиота Громова.

Когда мой отец попал в Ленинград весной 1920 года с чемоданчиком, полным бекона и шоколада, большинство этих людей все еще были живы, хотя навряд ли активно действовали. Моя мать, как и ее дядя Александр, была самым младшим ребенком в большой семье и поэтому имела склонность к бунтарству. Она уже была чем-то большим, нежели просто студенткой по классу живописи, и много времени проводила дома у дяди Александра, жадно впитывая оживленные споры таких передовых личностей, как композитор Александр Прокофьев, ее родственник композитор Александр Черепнин и сын ее дяди Николай, который до недавнего времени возглавлял мастерскую дизайна Сарро dell’ Allestimento в миланской «Ла Скала». Они были шумной и любвеобильной компанией, эти молодые люди, готовые восстать против существующего порядка вещей, бесконечно шутливые внешне и вспыльчивые по существу. В то же время они с удивительным почтением относились к достижениям прошлого.

Меня всегда несколько страшили русские академики, потому что русским свойственно посвящать себя художественной праведности. Не существует другого народа, который столь упорно стремился бы к абсолюту. По сравнению с русскими немцы кажутся легкомысленными детьми, романтичными и капризными там, где русские строги и сконцентрированы до абсурда. Композитор Танеев бесконечно трудился над фугами струнного квартета, просто монументально занудного, но невероятно тщательно написанного. Недоумевающий бородач Римский-Корсаков, у которого всегда находилась неовосточная мелодия, в начале своей карьеры, будучи директором военно-морского оркестра, посвятил немало времени кропотливому и в итоге достаточно неприятному исследованию возможностей медных инструментов. Эти исследования ничем не обогатили репертуар и не принесли композитору никакого удовлетворения. Даже Балакирев, старейшина «Могучей кучки» националистических композиторов-любителей, восстал против существующего порядка вещей только для того, чтобы стать невыносимо требовательным и нетерпимым по отношению к своим последователям. Его восстание против академизма вскоре застыло в новый академизм, где старые правила заменились новыми, не менее строгими и жесткими. Видимо, это национальная особенность русских: подвергать себя невероятным преследованиям, пока дух не будет почти полностью сломлен. Тогда наступает время освободительного переворота, с его лозунгами доброй воли для всех — долгий праздник пьянящего легкомыслия, который предвещает введение новых преследований, таких же невыносимых, как и те, которые были прежде.

Бога отвергали с тем же религиозным жаром, с каким прежде возносили ему хвалы. Во время переменки произошел недолгий, но беспорядочно-бурный расцвет национального гения. Вспоминаются Маяковский, Есенин, Александр Блок, конструктивисты, Малевич и, конечно, молодой Прокофьев. А потом прозвенел звонок, и отдохнувшие школьники снова вернулись в классы, где икону заменили на красную звезду, а портрет доброго царя-батюшки Николая Второго — портретом В.И.Ленина. И уроки начались снова, опять закрытые для всяких сомнений. Изменилось все, кроме образа действий, а ведь образ действий был важнее всего! Даже дух исповеди — «согрешили, тяжко согрешили!» — от богато украшенной рясы священника был повернут теперь к обмороженному уху комиссара, но сам дух остался неизменным. Мы до боли часто были тому свидетелями: блестящие композиторы и великолепные писатели каялись в своих ошибках жалким неучам вроде Андрея Жданова. Народная инквизиция, жившая осуждением буржуазных ценностей, продолжала жить среди фикусов и скатертей самого буржуазного из всех пролетарских обществ, и от нее разило ханжеским лицемерием и напускным возмущением, невежеством и водкой.

1920 был годом передышки. Крайности революции закончились, мстительные аресты, разоблачения и общая гниль сталинского периода еще не начались. Сталин очень подходил на роль диктатора — ведь он рос в семинарии.

Во время поисков родителей мой отец познакомился с одной девушкой, а та пригласила его вечером в гости, где он впервые увидел мою мать.

Для обоих следующие две недели были полны событий. В конце этого периода они поженились, но их мысли занимало не только это. Отцу каким-то образом удалось выяснить, что мой решительный старик-дед, не обращая внимания на увещания спокойно прожить последние годы, отправился в сторону фронта, с твердым намерением предложить свои услуги родному полку. В Пскове его догнала революция, и он умер от голода. Его жена-полуэфиопка и ее дочь, моя тетка Табита, томились в местной тюрьме, скорее всего потому, что не могли объясняться по-русски. Если бы они говорили по-русски, то их либо отпустили, либо расстреляли. Проблема состояла в том, как добиться их освобождения, однако в стране, где в более благополучные времена изобрели внутренний паспорт и где чудесным образом ухитрились соединить крайний бюрократизм с хронической нехваткой бумаги, ее, понятно, было трудно решить.

Отцу пришлось прибегнуть к подкупу. О, нет — не в масштабах современной коррупции, не в том смысле, в каком мы сейчас это понимаем: несколько ломтиков бекона и плитка доброго нейтрального шоколада. Комиссаром, которому были предложены эти лакомства, оказался никто иной, как Иван Майский, позже ставший самым цивилизованным советским послом в Лондоне. Он вежливо отверг подношения и угостил отца такими деликатесами, как несколько завернутых в «Известия» недельной давности селедок и концентрат чечевичного супа. К ним он присовокупил необходимые проездные документы. Прежде чем пожать отцу руку и пожелать хорошо доехать до Пскова, Майский побрызгался одеколоном; Позже отец описывал смесь дешевых духов и крепкого запаха селедок как один из самых ужасных запахов на свете и, видимо, содрогался, вспоминая о нем спустя полвека.

Ему удалось добиться освобождения матери и сестры, и он отправил их в Каир через Крым и Стамбул, а в конце той же недели он обвенчался с моей матерью. На нем были длинные белые спортивные брюки и какой-то пиджак, а мать была одета в ночную рубашку своей бабки, великолепную массу драных кружев и потрепанных лент, Придавшую этому событию весомость и достоинство.

Благодаря помощи все того же мистера Майского моему отцу удалось выправить фальшивые документы, по которым он стал германским военнопленным, готовым к репатриации с молодой русской женой. Супружеская чета отплыла в Амстердам на борту шведского парохода.

Сравнительно недавно, спустя пятьдесят три года, я совершил паломничество к дому, откуда мои родители начали свою одиссею, зданию, в котором был зачат я. Он стоит в ряду величественных, но потрепанных городских домов на Васильевском острове, среди лагун Ленинграда. Фасад выщерблен ружейными и пулеметными пулями, а кое-какие крупные части архитектурных украшений то ли снесены каким-то более крупным снарядом, то ли отвалились от старости; Когда я смотрел на его пыльно-охряную колоннаду, меня охватило чувство благоговейного страха: мгновения абстрактной страсти где-то в холодных коридорах положили начало процессу, результатом которого стала толстая бородатая личность, стоявшая в размышлениях на крыльце.

Я вошел: мне было сказано, что в этом доме в одной из комнат по-прежнему живет моя тетка. В доме стоял сильный запах щей: не сегодняшних, не вчерашних, но позавчерашних и уходящих в еще более давние времена, сквозь режимы, указы и царские манифесты. Я увидел в нем квинтэссенцию русскости. Еще одна моя тетка в перерыве между войнами жила в Берлине, в скопище эмигрантов, поселившихся вокруг православной церкви. Там на лестнице тоже пахло щами — но в смеси с ладаном. Несмотря на силу святого благовония, мирские щи его все-таки перебивали. Ничто так живо не объединяет поколения, как запах. Сладкий аромат старинной книги гораздо красноречивее, чем древние слова и полуразрушенные чувства, запечатленные на ее источенных червями страницах. Отзвук душной влаги в подземелье или кельях передает через наши ноздри укол страха или благоговения, как передавались они людям, давно ушедшим, с иными понятиями религиозного пыла, иными порогами боли. Здесь, в холодном тумане капустного супа, мне вообразилась моя мать, еще ожидающая своего рождения, как ожидал его я. Архитектура казалась бездуховной и даже алогичной, как это часто бывает, когда большой дом меняет свой характер, приспосабливаясь к меняющимся временам. На улице была весна, в доме — зима. День был светлый, с легким ветерком. Об этом нельзя было бы догадаться по порывам ледяного урагана, который с воем врывался в рассохшиеся двери и растрескавшиеся окна. Легкое покашливание звучало, как грохот далекой лавины, настоящий кашель — как стук от падающих на колени многочисленных верующих в огромном храме.

Было слишком темно, чтобы разобрать имена, написанные на каком-то обрывке бумаги около ряда дверных звонков — имен в рамке оранжевой плесени. Наконец послышалось странное шарканье — звук столь же русский, как и щи с капустой. Привычные к огромным расстояниям ноги проталкивали по полу шлепанцы, словно лыжи. Спустя несколько мгновений шарканье достигло неестественной громкости, словно его передавали через усилительную установку, и появилась старуха — худая, переполненная вопросами и заранее испуганная возможными ответами.

— Кто вы?

— Сын Надежды Леонтьевны.

— А, иностранец. Актер и драматург, так, что ли? — Это было сказано без всякой радости или энтузиазма.

— Да.

— Вы, конечно, ищете свою тетку, Екатерину Леонтьевну?

— Да, это так.

И с нотой торжества:

— Ее здесь нет.

— Вот как!

— Наверно, хотите, чтобы вас к ней отвезли?

Какая интуиция!

— У вас есть машина? — и она тут же сама ответила на свой вопрос: — Ну, конечно! Вы ведь иностранец, с деньгами. И, наверно, хотите, чтобы я вас туда, отвезла?

— Если вы не заняты.

— Не занята? — огрызнулась она и секунду ждала, чтобы затихло эхо. — Чем это я могу быть занята?

Тут я оказался не в силах поддерживать разговор.

— Подождите, я переоденусь.

Шарканье затихло вдали и тут же снова начало нарастать. В конце концов она вернулась в потертом пальто и с пластиковым пакетом, но по-прежнему в шлепанцах. Она была готова к апрельским ливням.

Мое такси было стареньким ЗИСом времен больших чисток: монументальное подражание старомодному Паккарду. Внутри были хрустальные вазочки для пары увядающих цветков, на полу лежал кавказский ковер фабричного производства. Я предоставил моей спутнице занять заднее сиденье, а сам сел рядом с бес-страстным шофером. Когда машина тронулась, я обернулся к ней. Она сидела с таким видом, словно заднее сиденье — это настоящий трон. На ее лице не было и тени удивления. Она расположилась в центре, словно утверждая свое право на всю эту роскошь.

— Вам, наверное, тяжело пришлось здесь во время войны, — сказал я, чтобы хоть что-то сказать.

Шофер кивнул: терпеливо, мужественно, скромно. Старуха пошла дальше. Казалось, она отмахнулась от всего этого, как от пустяка.

— С чего вы взяли? — спросила она. — Изучали историю?

— Не только, ответил я. — Я заметил, что здание повреждено пулеметным огнем. Немецкие пули…

— Немецкие? — возмущенно бросила старуха. — Это большевики… во время революции…Эти мерзавцы так и не починили то, что разрушили!

Я встревоженно посмотрел на шофера, поймал его взгляд в зеркальце заднего вида. Он слабо улыбнулся, словно говоря, что со стариками нужно вести себя терпеливо, особенно когда они практически обладают монополией на истину.

Мне показалось, что моя рука легла на пульс прошлого.

Несколько минут спустя мы уже шли по другому, более светлому коридору более нового и жалкого здания. Мы даже поднялись на лифте, украшенном непристойными надписями кириллицей — их делали те, кто часами был заточен в лифте, ожидая, когда его починят. Мне было предложено нажать кнопку звонка у некрашеной деревянной двери, и сквозь нее я опять услышал звук шлепанцев, скользивших по линолеуму. Дверь чуть приоткрылась, и на меня устремились янтарного цвета глаза, смотревшие с лица, похожего на карикатурное изображение моей матери.

— Да? В чем дело?

Чувствуя себя чуть ли не тайным агентом, я приготовился обнаружить мое настоящее имя, но сопровождавшая меня дама свела на нет все мои тактичные приготовления, разразившись бурей коротких слов и подробно изложив все, что произошло ранее. Было видно, что двух старух связывает тесная дружба и что они терпеть друг друга не могут (такое может случиться где угодно, но в России достигает высот тонкого парадокса). Моя тетя Катя, которой я раньше никогда не видел, смотрела на меня с тихой враждебностью. Не потому, что имела что-то против меня лично, но потому, что я был виновен, привезя с собой ее лучшую подругу, которая будет теперь ей досаждать. Мы сидели на кухне и пили чай с вареньем внакладку. Разговор шел туго. Я и не ожидал, что он пойдет легко, но меня несколько огорошила напряженная атмосфера: я чувствовал себя почти что заключенным, который отказывается выдать больше, чем свое имя и номер. Как это ни странно, когда разговор перешел на более общие предметы — на сравнение разрушений, которые немецкие бомбардировки причинили Ковентри, Ленинграду и Сталинграду, — беседа потеряла строгую сдержанность и приобрела подлинную, хотя и нелепую, оживленность. Лучшая подруга возбужденно наблюдала наш обмен репликами, словно следя за мячом на теннисном корте.

— Насчет Англии — не знаю. Не знаю, как там у вас в Англии, — она почти вопила, — но здесь большевики сами виноваты почти во всех разрушениях, и не пытайся со мной спорить!

Моя тетя Катя патриотично надулась, а ее подруга подлила масла в огонь, объявив, что останется у нее.

— Спасибо, что подвезли, — неохотно добавила она, словно ребенок, которого заставляют вежливо поблагодарить за что-то, что ему совершенно не нужно было.

Я принял намек и попрощался, неловко поцеловав тетку. Две старушки отпустили меня, вдруг дружно замолчав.

Подумав, я решил, что моей тете Кате было обидно, что ее сестра уехала из России, и к тому же с «немцем». Ее чувства таились где-то в глубине подсознания, но внезапное появление плода этого союза в виде немолодого мужчины, который знал всего несколько слов по-русски и совершенно не владел грамматикой, всколыхнула старое.

Я вышел на улицу. Шофер ждал меня за рулем — он не то чтобы спал, но и не совсем бодрствовал. Он говорил почти так же мало, как старухи, но, казалось, каким-то непонятным образом понимает, что мне пришлось вынести. В нем ощущалось то терпение, то чувство вневременья, которое позволяло людям часами стоять в очередях за мясом, овощами или для того, чтобы взглянуть на Ленина в мавзолее.

— Да… — сказал он. — Старики…

И предоставил мне самостоятельно заполнить пропущенное.

Мы вернулись из прошлого обратно в настоящее и обнаружили, что они во многом похожи. Старая глупость со временем не стала лучше, а прежняя враждебность не стала благороднее только потому, что относилась к давнему прошлому.

Но с другой стороны, можно предположить, что моя тетка была просто усталой, недовольной какими-то совершенно посторонними вещами или просто очень плохо себя чувствовала. И на этой ноте сомнения мы переходим к следующей главе.

3

Как я уже говорил, я родился 16 апреля 1921 года примерно в 11 часов утра. Это событие произошло в Лондоне на улице Эделейд-роуд, в доме под названием Швейцарский коттедж. Поскольку мои родители за девять месяцев до этого выехали из Ленинграда на шведском грузовом пароходе, в виде эмбриона я много путешествовал и, готовясь появиться на свет, какое-то время провел в Голландии. Мою дальнейшую судьбу определило случайное решение некого герра фон Мальтзана из германского министерства иностранных дел.

Моя мать прибыла в английский порт Харвич примерно в феврале и немедленно была задержана британскими властями из-за того, что слишком точно заполнила въездную анкету. На вопрос о месте рождения она ответила «Санкт-Петербург», на вопрос, где получила образование, — «Петроград», а на вопрос, из какого города родной страны уехала, — «Ленинград». Иммиграционные чиновники решили, что она издевается над анкетой. Не без гордости отмечу, что от дальнейших неприятностей ее избавило только мое присутствие. Эта склонность отвечать на формальные вопросы чересчур буквально присуща, похоже, многим членам нашей семьи — возможно, потому, что нам всем пришлось пересечь столь много всяческих границ, с тех пор как эти препоны были изобретены.

Я и, сам попал в подобную переделку, заполняя документы на въезд в США, где на вопрос о цвете кожи ответил «розовый». Мне было строго указано на то, что я — белый, но я решительно это отрицал, указывая в качестве доказательства на зеркало в здании посольства. На эту дискуссию было потрачено немало времени, тем более что я не осознавал, какое скрытое значение в тот момент имело слово «розовый». Американские чиновники все-таки выдали мне визу, что свидетельствует об их справедливости, пусть даже с цветовым восприятием у них проблемы.

Когда мою мать отпустили столь же придирчивые британские чиновники, она отправилась в Лондон на поезде, который шел, окутанный сначала густым промышленным дымом, который затем переродился в клубы желтого тумана, непроницаемого, удушливого и гнетущего. Она вспоминает, что прежде никогда не видела и не вдыхала такой невероятной дряни. До того как туман не поглотил названия всех станций, ощущение фантасмагории в стиле Кафки еще усиливалось тем, что, как ей казалось, каждая станция называется «Боврил». Непосвященным следует объяснить, что «Боврил» — это название прекрасного бульонного концентрата. Плод частного предпринимательства при разгуле конкуренции в капиталистическом обществе, он рекламировался на ярких и броских плакатах, тогда как названия станций не имели прямых конкурентов и посему скрывали свои имена под толстым слоем грязи и копоти.

В конце концов поезд остановился у самого большого Боврила, и бывшая гувернантка матери отвезла ее в пансион, который содержала чета престарелых пуритан. В доме было запрещено все, кроме полного молчания. Тихим шепотом разговаривая с мисс Роу, которая дала ей начальное образование в Санкт-Петербурге, мать думала о том, что совершила страшную ошибку, приехав со своим неродившимся ребенком в эту кошмарную страну. Однако сила привычки у людей чувствительных такова, что именно в этой стране ей предстояло умереть спустя пятьдесят четыре года, причем в последние десять лет она отказывалась уехать из нее даже на короткий отдых, кутаясь от всепроникающей сырости и небрежно отмахиваясь от всех неудобств. Она была погружена в жизнь своей деревни, а тепло получала от бездушных электрических плит и горячих сердец соседей.

Мать вынуждена была в одиночестве сражаться с первоначальными трудностями своего нового дома потому, что отец уехал раньше нее и был страшно занят на новой работе. Когда пришло время родов, она даже в больницу поехала одна, потому что отец в этот момент надсаживал горло, пытаясь передать в Берлин по отвратительной телефонной связи содержание речи Ллойд-Джорджа.

Рассказывают, что младенцем я почти не кричал, предпочитая давать выход внутреннему напряжению в терпеливом бульканье. Кроме того, как я уже поведал, я был почти идеально круглым, чем причинял моим родителям немало беспокойства: они тревожились, не положили ли меня в кроватку вверх ногами, и поэтому постоянно возвращались в детскую, чтобы проверить себя. Я очень рано начал читать: первое слово было освоено мною в девятимесячном возрасте. Однако выбор этого слова свидетельствовал о неком дипломатическом даре, который причинил мне в дальнейшем немало неприятностей. Словом, которое я к изумлению пассажиров произнес с верхней площадки двухэтажного автобуса, тыча крошечным пальчиком в огромный плакат у железнодорожного вокзала Виктория, было «Оксо». Мне опять надо пояснить, что, насколько я знаю, в мире бульонных концентратов «Оксо» был самым настоящим и решительным соперником «Боврила». Таким образом, я тактично отомстил за испуг моей матери во время той поездки в поезде и привлек внимание всех пассажиров автобуса к достоинствам конкурента в деле сокращения поголовья крупного рогатого скота.

Трудно понять, где кончаются подлинные воспоминания и начинаются впечатления, составленные по фотографиям и рассказам любящих родственников. Вот, например, событие, которого я совершенно не помню, но тем не менее мысленно представляю себе настолько ясно, словно принимал в нем не пассивное, а активное участие: мое крещение.

Моя слезливая добрая бабушка с ее удивительной способностью переживать библейские события, словно главные новости свежих газет, прислала из Каира письмо, в котором настаивала, чтобы меня крестили в водах Иордана, в память о прошлом. Мой отец, наслаждавшийся мирной работой, проявил должное равнодушие к замшелой символике и заявил, что не сможет попросить отпуск под таким надуманным предлогом. Кроме того, у него не было денег на дорогу. Последовал оживленный обмен письмами, в результате чего было принято компромиссное решение: стороны договорились встретиться на полпути между Иорданом и Каиром. Поскольку моя бабка имела весьма смутные представления о географии за пределами Эфиопии, которую она знала как свои пять пальцев, ее легко смогли убедить в том, что этой точкой должен стать Штутгарт, вернее — Швабише Гмюнд, городок в нескольких километрах от Штутгарта. Я прибыл туда в бельевой корзине, любезно предоставленной лондонской прачечной «Белый вереск», в адрес которой я спешу произнести слова запоздалой благодарности за уют и прекрасную вентиляцию их корзин. И должен добавить, что мне никогда не казался смешным тот эпизод из «Как важно быть серьезным», в котором говорится, что герой был обнаружен в саквояже: видимо, потому, что в моем случае это слишком близко к истине.

Моя бабка двигалась по направлению к Швабише Гмюнд с юга, прижимая к груди керамическую грелку, до краев наполненную мутной водой из Иордана, которую она зачерпнула самолично, зайдя на отмель и придерживая юбки одной рукой.

Все шло хорошо до самого момента крещения, когда престарелый священник, у которого была трясучка, в самый ответственный момент не уронил грелку. Она раскололась на мозаичном полу, и ручейки желтоватой воды, в которых буйствовала примитивная и почти невидимая вооруженным взглядом речная живность, растеклись по трещинам и щелям среди неоготических сцен на библейские темы. Священник нисколько этим не смутился, быстро заменил не слишком чистые ветхозаветные воды стерильной святой водой и нарек меня Петрусом Александрусом, чтобы хоть этим поддержать чуть было не потерянный классический тон.

Я очень рад, что не родился в те отсталые времена, когда подобное происшествие могло быть истолковано как немилость какого-нибудь божества: тогда меня запросто принесли бы в жертву, трусливо надеясь на его умиротворение. И без того бабушке достаточно было только взглянуть на меня, и у нее сразу же начинали литься слезы. В менее атавистической обстановке Лондона, куда мы вернулись, я процветал вопреки столь раннему столкновению с фатумом.

Первая запомнившаяся мне няня была негритянкой, но она совершенно не походила на полногрудых, воркующих низкими голосами и добрых мамушек, которые ассоциируются с южными штатами Америки до войны Севера и Юга. Эта дама была родом из Камеруна, той части Африки, которая принадлежала к германским владениям, и своим обжигающим взглядом и хриплым голосом она могла бы поспорить с прусским фельдфебелем. Звали ее — как вам это? — фрейлейн Берта, словно она была порождением воспаленного во-, ображения Стриндберга. Почти все время я проводил в углу с мокрой пеленкой на голове, а она тем временем вопила и ругалась по-немецки, словно на плацу. Однажды отец увидел, как она немилосердно меня порет, и тут же уволил ее, заставив возненавидеть господство белых. Ее страна к этому времени находилась под управлением Франции. Ненавистный враг захватил ее родину, как и Эльзас-Лотарингию. Она не вписывалась в изменившийся мир и, как многие подобные ей неприкаянные люди, представляла собой прекрасный материал для вербовщиков нацистской партии. В рядах прислуги она добилась крошечной, бессмысленной власти, и характер у нее сложился куда более европейский, чем у любого рьяного юнкера. Сделать карьеру у нацистов ей мешал только ее внешний вид. Я часто вспоминаю о ней с жалостью. Куда она делась, я не знаю.

Ее преемницей была ирландка, девица лет двадцати с лишним, одевавшаяся^ как пятидесятилетняя, в мрачно-серую фланель. Свою черную шляпку она прикалывала длинной булавкой, проходившей, как мне казалось, прямо через ее голову насквозь. Она закручивала волосы в тугой узел и носила пенсне без оправы, которое тряслось на ее переносице при каждом произносимом ею слове. На первый взгляд, это была воплощенная мягкость, лицемерные шепотки и детские стишки. На каждый случай у нее находилась пословица или поговорка. Однако несмотря на всю ее сухую благочестивость (которую она, вероятно, усвоила в какой-то монастырской школе), я проводил в углу столько же времени, сколько и при фрейлейн Берте, а мокрое белье лежало у меня на голове даже чаще. В то время как фрейлейн Берта не считала нужным скрывать свои методы воспитания, поскольку саму ее растили точно так же и она вышла в люди с высоко поднятой головой и еще более высоко поднятым голосом, мисс О’Р. постоянно шепотом грозила мне карами, которые будут меня ждать, буде я пожалуюсь родителям о происходящем. А среди прочего происходило вот что: у нее была привычка вывозить меня в коляске в парк, якобы для того, чтобы я подышал свежим воздухом. Такую практику очень поощряла моя мать. Однако мы никогда не уезжали далеко, хотя и подолгу отлучались из дома. Моя ежедневная прогулка уводила нас за две улицы от дома, в весьма непрезентабельный район. Там меня ставили у ограды и предоставляли самому себе, пока мисс О’Р. спускалась в полуподвал, где навстречу ей таинственно открывалась дверь.

Видимо, для того чтобы я вел себя тихо, из дома выходил мужчина без пиджака и ставил на крыльцо клетку, приглашая сидевшего в ней большого зеленого попугая поговорить со мной. Но, конечно, вести с попугаем разговор не слишком легко, особенно если учесть, что словарный запас у меня самого был не больше, чем у попугая. Он передразнивал меня, а я передразнивал его, но поскольку наше знакомство не могло развиваться в силу малого житейского опыта и поскольку его удивленно-неподвижный взгляд не давал мне никакого интеллектуального удовлетворения, мне вскоре наскучило вторжение птицы в личную жизнь, и я стал ее игнорировать. Этот ритуал повторялся изо дня в день, пока я не возненавидел попугая. Тот тоже не выражал никакой радости при виде меня и молчал, словно монах-траппист.

Спустя довольно долгое время возвращалась раскрасневшаяся мисс О’Р. — цвет ее лица выигрывал от наших прогулок гораздо больше, чем мой, а глаза за стеклами пенсне молодо поблескивали. Она шептала мне очередную угрозу насчет того, какие ужасы меня ожидают, если я хоть словечком обмолвлюсь родителям, и везла домой.

Какое-то время все это сходило ей с рук, пока я не начал дома изображать попугая. Поначалу родители пришли в восторг от моего спектакля, но потом сообразили, что в Грин-парке я с попугаем встретиться не мог, и поинтересовались у меня, где именно я видел эту птицу. Я смущенно покраснел и сказал, что обещал не рассказывать. Вот так детей готовят к морали мира взрослых, Уотергейту и тому подобному. Моя мать больше не стала меня расспрашивать, хотя и поделилась с отцом одним наблюдением: после прогулок в парке моя одежда всегда была покрыта тонким слоем сажи. Щупальца справедливого возмездия уже готовы были обвить разрумянившуюся бедняжку мисс О’Р.

На следующий день мы, как обычно, завернули за угол. Мисс О’Р. протопала вниз по ступенькам, ненадолго появился мужчина без пиджака, выставив клетку с попугаем на место, словно это была чашка утреннего чая в пансионе. То, что поначалу волновало, как таинственный заговор, стало рутиной. Я попытался развеять скуку, начав кричать на птицу. Попугай, как всегда, выглядел удивленным, словно оценка этих новых звуков вызвала у него немалые затруднения. Нам помешало чье-то появление. Это оказалась моя мать: она провела за нами слежку, словно сыщик. На этом закончилась карьера мисс О’Р., у которой из-под опущенных век катились слезы. Впервые она казалась моложе своих лет. Собрав свои пожитки, она ушла, на прощание поцеловав меня кривящимися губами. Видимо, она за-роняла мне в душу убеждение, что нет на свете ничего скучнее истории чужой любви — особенно в изложении попугая.

Череда временных нянь была прервана приездом Фриды из Гамбурга. Эта эксцентричная особа и мои родители вполне заслуживали друг друга. В России моя мать училась в художественном училище и теперь стала пытаться превратиться в настоящего художника. Она много рисовала с натуры и приобрела свою собственную, романтичную и бледную манеру письма маслом. Полная молодого энтузиазма, она представила пару своих полотен в Новый английский художественный клуб. Мой отец шутки ради нарисовал букет цветов и тоже его представил. Его работу приняли, а матери отказали. И тут появилась Фрида, став кухаркой и противовесом. Эта крайне непривлекательная женщина, подобно множеству других представительниц трагического поколения, была помолвлена с человеком, который был то ли убит на войне, то ли еще хуже — пропал на ней без вести. Она едва умела читать и в то же время обладала своеобразным и верным чутьем: отсутствие образования помешало социальным навыкам заглушить ее природный ум.

Поначалу она была хорошей кухаркой, потом — великолепной поварихой, и в конце концов — признанным кулинаром. Не удовлетворившись этим, она в перерыве между блюдами присматривала за мной и, словно этого было мало, начала писать в манере, находившейся где-то посредине между Таможенником Руссо и Бабушкой Мозес. А когда ей надо было отдохнуть, она в обнаженном виде позировала маме. Она вошла в нашу бурную жизнь, и, по правде говоря, сама стала причиной некоторых шквалов.

Наверное, здесь было бы уместно коротко описать моих родителей, просто потому, что дальнейшее останется непонятным, если читатель не будет хотя бы в курсе моих предубеждений по отношению к ним. Я не стану притворяться, будто рассказываю о них правду — просто потому, что я меньше всего на это способен. В конце концов, я же жил с ними в самой гнетущей близости. И потом, я уверен, что без меня они были совершенно другими.

Мой отец, Клоп, был низеньким и поначалу худым. На ранних фотографиях изображен щеголеватый мужчина с напомаженными очень коротко остриженными волосами и часто с моноклем. Мне всегда казалось, что он был склонен к позерству. Это видно по тому, как человек смотрится в зеркало, какое у него выражение лица, когда его фотографируют. В этих случаях он почти никогда не улыбался, кроме тех немногочисленных случаев, когда фотографу удавалось на этом настоять, но даже и тогда ему удавалось приправить свою веселость некоторой долей иронии. Обычно он принимал довольно властный вид или был пугающе скептичен, создавая у зрителя образ человека либо проницательного, либо непреклонного. Короче, он считал себя тем, кем на самом деле не был: человеком таинственным. На самом деле он таинственным не был — по крайней мере, в том смысле, в каком он это понимал.

Существует расхожее мнение, будто черты характера обычно передаются через поколение. Если это действительно так, то, видимо, связано не с какими-то генетическими факторами, а просто с тем, что в период формирования характера детям свойственно восставать против своих родителей. Отец Клопа стал таким из-за неприятия собственного распутного отца, для которого постель была не местом отдыха, а спортивной ареной. Его небритые челюсти время от времени пережевывали в прихожей соленый огурец, пока его жена рыдала в доме по соседству, утешаемая сыновьями. Такое скандальное поведение отца зачастую порождает в сыне склонность к самоанализу.

Каким бы на самом деле ни был отец Клопа, очевидно, что по возрасту он скорее годился ему в деды, поскольку, когда Клопу было тринадцать, его отцу исполнилось семьдесят. Клоп никогда не отрицал того, что его баловали, хотя и не любил об этом рассказывать. Он предпочитал представлять своего отца суровым и требовательным — видимо, для того, чтобы подчеркнуть собственную снисходительность. Когда я возвращался домой с двусмысленными отзывами, которые так умело составляют английские учителя, начитавшиеся Диккенса, Клоп неизменно говорил мне, что сам был таким блестящим учеником, что когда он заканчивал школу в Яффе, там золотыми буквами на мраморной доске записали, каким вундеркиндом показал себя Иона фон Устинов.

На меня это особого впечатления не производило: возможность появления моего имени на мраморной плите меня скорее пугала, нежели привлекала. Кроме того, из других источников мне было известно, что домашние задания Клоп выполнял с помощью своего отца, которому страстно хотелось, чтобы его чадо блистало. В том единственном случае, когда мне помог Клоп, я получил более низкую оценку, чем обычно, так что это о чем-то говорит. Если кто-то вдруг решит, будто я спустя столько времени виню отца за неудачную домашнюю работу, то я решительно заявляю: да, виню.

Все это не означает, будто он не желал делиться своими немалыми умственными способностями: просто эти способности относились исключительно к постшколярскому времени. Сам Клоп поспешил бы заверить, что они имеют весьма поверхностный характер. Всего заметнее в нем была убежденность, что вся жизнь есть нечто поверхностное, как тонкий ледяной покров, на котором можно выписывать арабески и загогулины. Он жил одним днем и был, как я уже подчеркивал, совершенно нерелигиозен — возможно, из-за реакции на строгий кальвинизм отца и экуменические крайности и безвкусицу Святой Земли.

Вполне естественно, что его живая натура наслаждалась постоянной изменчивостью мира журналистики, который давал ему возможность применять свои таланты и тратить на развлечения чуть больше денег, чем он зарабатывал. Я убежден, что отношусь к тем немногим людям, которые запомнили его как весьма неоднозначную личность, а не просто как гостеприимного хозяина дома. Я говорю это без всякого осуждения и уверен, что он предпочел бы, чтобы его помнили именно как гостеприимного человека, а не как какую бы то ни было личность. Это было неотъемлемой частью той любви к жизни, которой он хотел делиться с окружающими.

У него были большие выразительные глаза, точь-в-точь как зеленые виноградины, и он частенько устремлял их на фигуры проходящих мимо женщин: казалось, он изучал их с бесстыдной объективностью конюха, оценивающего стати скаковой лошади. В тех редких случаях, когда я в детстве оставался с ним вдвоем, он угощал меня в кафе мороженым или лимонадом, то ли как знаток детской психологии, то ли как человек, умеющий поддерживать хорошие отношения с окружающими. Я страшился этих минут даже больше, чем вспышек его гнева, потому что при этом он разглядывал прохожих и обсуждал со мной, словно со взрослым сообщником, физические достоинства и недостатки всех присутствующих женщин. Очень часто он заинтересовывался какой-нибудь потенциальной жертвой и позволял себе многозначительно смотреть на нее. Жертва. или краснела и принимала возмущенный вид, или со скрытым смятением ожидала следующего шага, словно пригвожденная к месту влажным взглядом Клопа. Неудивительно, что я стал маленьким пуританином: я занимался своим мороженым так же сосредоточенно, как Клоп — разглядыванием объекта своего интереса, отказывался смотреть по сторонам, отказывался отвечать и преисполнялся чувством негодования.

Дома, принимая гостей, отец проявлял мастерское владение искусством фривольности и двусмысленных острот, отважно балансируя между остроумием и пошлостью. О, в наши дни его похождения тысячи и одной ночи показались бы достаточно невинными, а сам он, как любой уважающий себя повеса, был бы весьма удручен разгулом порнографии, но в то время нюансов и полутонов чувство удрученности испытывал я. Мне было крайне неприятно, когда моя мать присоединялась к взрывам смеха, которыми гости встречали его шутки, признаваемые из чувства благодарности «смелыми».

Мать не была человеком ограниченным. Напротив, ее было гораздо труднее шокировать, чем его. И в то же время она всегда держалась безупречно, тогда как отец казался инфантильным даже мне, ребенку.

Я всегда сомневался в том, что он на самом деле был таким дамским угодником, каким хотел бы казаться. Во-первых, он был лишен той скрытности, которая необходима всем, кто ведет двойную жизнь. Он всегда работал на публику, делился своими склонностями и увлечениями с матерью или, в редких случаях, за мороженым, — со мной. Ему нужен был слушатель, дружелюбный или просто незрелый. Подобно Казанове, он перепархивал с цветка на цветок: поглаживал попки, вместо того чтобы их щипать, ловил мимолетные впечатления, а не терпеливо подглядывал — спешащий человек с завидным вкусом к непредсказуемому, необъяснимому, неожиданному. И в то же время он ни для кого не представлял настоящей опасности. Ему было свойственно врожденное отвращение к грубости и жестокости — и духовное мужество, порой неожиданное для человека, столь увлеченного радостями жизни. В конце жизни его окружали молодые девушки, которые относились к нему, как, к наставнику, так что даже тогда он дарил окружающим веселье, духовную утонченность, ощущение радостной безответственности как минимум. Видимо, он был иногда трудно выносим именно в роли отца и, по тем же причинам, мужа.

Моя мать была женщиной крупной — по сравнению. с ним, конечно. У нее было милое лицо, выражавшее тепло и простоту. Это привлекало всех, начиная с подружек отца и кончая гомосексуалистами, которые находили в ней безыскусного друга и ментора. Она приспособила свою натуру к той жизни, которую ей было предложено вести, и никогда не выдавала унижения и обиды, которых не могла не испытывать. В сущности она была гораздо более сильной и уравновешенной личностью, чем мой отец, что позволяло ей выходить из всех бурных событий с иллюзорным ощущением полной независимости. Когда отец обращался к ней с просьбой написать портрет своей очередной пассии, она делала это удивительно тактично и часто становилась другом и советчицей этой юной особы. А тем временем отец уже устремлял свой магнетический взгляд на какую-нибудь новую муху, запутавшуюся в его светской паутине.

В ней никогда не чувствовалось жалости к себе, она ничем не показывала, что ее жизнь с этим странным типом была чем-то не вполне нормальным. Меня это удивляло и мучило с самого детства. Она должна была постоянно разъезжать по гостям, принимать их у себя — и в то же время находить время для живописи, проводя остаток своего времени в богемной обстановке одной комнатки. Но даже и там в ее жизнь вторгался Клоп, который усвоил весьма догматические представления об искусстве. Он стоял рядом с мольбертом и указывал ей на недостатки ее очередного полотна, совершенно категорично и безапелляционно. Она слушала, часто возражала, но в целом принимала его критику. Это не значит, что она не умела постоять за себя, но поскольку отец был страшно вспыльчив и иногда весьма несдержан на язык, немалая часть ее сил уходила на поддержание в семье неустойчивого мира. Семейные сцены и без того частые, становились все более бурными по мере того, как я взрослел и обретал собственный взгляд на вещи и привычку выражать их, не думая о последствиях.

Однажды я. ушел в школу, успев увидеть новую мамину работу. Это была очень недурная вариация на тему Эль Греко, и мне она показалась вещью непревзойденно прекрасной. Вернувшись домой, я обнаружил, что мать ее уничтожила — и уже снова стояла за тем же холстом, изображая вазу с яблоками. Мой гнев не имел границ. Я потряс обоих, родителей бурной демонстрацией своих чувств, и это был единственный случай, когда они кричали на меня оба. Я удалился к себе в комнату, громко хлопнув дверью. Запершись там, я несколько часов отказывался выходить и отвечать им. Посидев один, я ощутил в себе новые силы, которых прежде не знал. Это был не по годам рано познанный гнев взрослого. Глаза у меня оставались сухими. У меня было такое ощущение, будто я впервые в жизни выступил с собственной позиции, а не просто оправдывался или реагировал на инициативу, исходящую от кого-то. С тех пор я стал нарочито холодным, демонстративно игнорируя саркастические замечания отца и призывы к благоразумию, исходившие от мамы.

Оглядываясь назад, я не могу утверждать наверняка, что сейчас так же высоко оценил бы ту вариацию на тему Эль Греко. Но, честно говоря, мне кажется, что да. Что до яблок, то они были в стиле Ренуара, которого в то время очень любил отец. Однако Ренуар сам неплохо писал яблоки и в имитаторах не нуждался. И даже изображал яблоки слишком часто. Тот ужасный день стал для меня знаменательной датой. Я стал самим собой в собственных глазах.

До этого момента мой отец использовал меня в качестве номера варьете, что было моим первым знакомством с шоу-бизнесом. Мой талант имитатора проявился очень рано, как и инстинктивная оригинальность моих подражаний. Ведь я начал эту деятельность, изображая попугая, что довольно необычно, поскольку обычно предполагается, что это попугай должен подражать человеку. Взяв инициативу в свои руки, вы не оставляете попугаю выхода: он должен быть самим собой. Это снова доказывает, что нападение — лучший способ защиты. В возрасте двух лет я, по отзывам, неплохо изображал Ллойд-Джорджа, а позже прибавил к галерее моих персонажей вышедших на политическую арену Гитлера, Муссолини и Аристида Бриана. А еще я исполнял из-за шторы радиорепортаж о поездке вокруг Европы, что особенно примечательно потому, что до 1936 года у нас в доме радиоприемника не было.

За четырнадцать лет до этого в Лондон приехал Хайле Селассие, чтобы купить для эфиопской армии несколько пулеметов. Мой отец, воспользовавшись своими связями с Эфиопией, пригласил Льва из колена Иудова к себе на обед. Фрида приготовила великолепный обед на четыре персоны. В назначенный час к нам в квартиру явился Хайле Селассие, в сопровождении не только императрицы, но и Рас Имрна, Рас Кассы, начальника генерального штаба, шести адъютантов и нескольких принцесс. В моем доме никто не верил в чудеса, так что о происшедшем известили посольство Германии, где незамедлительно приготовили обед на двадцать персон, после чего доставили его к нам на целой колонне «мерседесов». Однако даже для шеф-повара посольства потребовалось какое-то время, так что в отчаянии родители разбудили меня и заставили исполнить весь мой репертуар и несколько номеров повторить на «бис». Я совершенно ничего не запомнил, но много лет спустя, когда я оказался в павильоне Эфиопии на Всемирной ярмарке в Осаке, глава эфиопского военно-морского флота, внук Хайле Селассие Александр Деста пригласил меня поговорить с императором. Я сел рядом с престарелым монархом и напомнил ему о том вечере. Не успел я закончить свой короткий рассказ об этом событии, как он погрузился в неглубокий сон воспоминаний, и я убедился что мое выступление в 1924 году не имело особого успеха.

В чем-то мне даже нравилось выступать. Видимо, во мне говорил рано проявившийся профессионализм — чувство, которое я и сейчас хорошо помню, поскольку оно не оставляет меня все эти годы. Я могу охарактеризовать его как некое очищение сознания, отбрасывание всего ненужного: такое чувство ясно читается на лице спортсмена, готовящегося к штурму рекорда. Но в то же время я страшился этих моментов, потому что несмотря на то, что гости смеялись, я ощущал в их реакции некую долю ужаса перед тем, во что превратится это маленькое чудовище, если его не остановят. Но все искупалось одним: я навеки прикипел сердцем к смеху, звук которого казался мне лучшей музыкой на свете.

Как бы то ни было, тот первый флирт с сатирой был гораздо приятнее, чем еще одна выдумка отца: он водил гостей смотреть, как я купаюсь в ванне. Эти экскурсанты врывались ко мне без всяких предупреждений, и отец, считавший себя знатоком искусства, сравнивал меня с каким-нибудь эскизом Донателло или юным Бахусом в изображении этрусской школы. Часто он приносил с собой какой-нибудь толстенный том, чтобы найти там подтверждение своему заявлению.

Мама знала, как я ненавижу эти вторжения, но не понимала причины и считала, что я мог бы пойти на столь небольшую жертву, чтобы задобрить Клопа. В результате я неизбежно сближался с Фридой, которая имела обыкновение резко выступать против покушений на мои или ее права и не интересовалась сложными чувствами отца. По-моему, в те десять или больше лет, пока она работала у нас, она не реже двух раз в месяц заявляла о своем уходе. Эти заявления делались невероятно твердо, но она почему-то не паковала чемоданы. Она забавляла Клопа — даже (или, может быть, особенно) в момент вспышек гнева, и его собственные чувства выражались в недоброй улыбке, приправленной иронией.

И только когда она на самом деле ушла от нас, — в тот момент, когда отец без всяких сцен и с печальным видом сообщил, что потерял работу, и ее увольнение было продиктовано финансовыми соображениями, — я понял, что она создавала необходимое равновесие. Когда мы снова оказались втроем, мой отец начал относиться ко мне гораздо нетерпимее, а его нрав стал еще раздражительнее. Он становился собой, только когда в дом приходили гости. Мне потом объяснили, что он ревновал мать ко мне. Мама подтвердила эту теорию, которую сам я не могу ни принять, ни опровергнуть, поскольку совершенно не распознаю ревности. Это не означает, что я не способен испытывать ревность — это было бы слишком хорошо, — но я всегда считал это чувство глупейшим и скорее умру, чем соглашусь его выказать. Отелло, комкающий носовой платок и бешено вращающий глазами, всегда казался мне порядочным дураком. Сам я начал терять высокомерное неведение природы ревности только тогда, когда стал отцом не одного ребенка и смог наблюдать за проявлением человеческих отношений в их самой безыскусной форме — в детской.

Возможно, единственного ребенка действительно балуют — и не только подарками или уделяемым ему временем, — но, поверьте, бывают моменты, когда ему хочется, чтобы у него были брат или сестра, которые разделили бы его бремя. Что действительно верно, так это то, что единственный ребенок обычно становится эгоцентричным: так проявляется самодостаточность. Он больше времени проводит один или в обществе взрослых. Он быстрее узнает человеческую природу. Однако меня поразило, скольким вещам научили меня мои дети, и благодаря им я понял многие очевидные стороны человеческой природы, которых прежде просто не замечал.

В монотонной жизни случались необычные события, некоторые до сих пор остались у меня в памяти. Например, мои родители танцуют под модные песенки, а мне позволили заводить переносной граммофон. Это был единственный случай, когда я видел, как они танцуют вместе — и как это ни странно, в тот момент в доме не было гостей. А потом Клоп купил пластинку с записью одной из последних вещей Бетховена в исполнении квартета Ленера. Я обратил внимание, что слушатели закрывают глаза, наслаждаясь музыкой Бетховена, и последовал их примеру. В школе на уроках музыки тоже было принято закрывать глаза. С помощью этой простой уловки вы быстро приобретали репутацию тонкой музыкальной натуры. И это при том, что стоило закрыть глаза на латыни или математике, как все решали, что вы спите!

А потом были поездки заграницу, первое сознательное знакомство с новыми странами и культурами. Мамин брат Николай, который был офицером Преображенского полка, а потом перевелся в первый и единственный в императорской России отряд бронеавтомобилей из-за «слабых ног», последовал традиции офицеров-эмигрантов и стал таксистом в Париже. Он, бывало, встречал нас на Северном вокзале и бесплатно вез на Лионский вокзал. Было так приятно усесться на матерчатые сидения его машины после нескольких часов, проведенных на деревянных скамейках в вагоне третьего класса, хотя в то время уличное движение в Париже было еще страшнее, чем сейчас. Воздух дрожал от рева гудков, которые теперь запрещены, и потоков брани, которыми обменивались водители (это тоже не поощряется, но терпится как вид общения между людьми, достигшими совершеннолетия).

Моя мать ездила на юг Франции, чтобы писать картины. Ее стиль стал глубже и богаче: строгий и естественный импрессионизм. Достоинства ее картин, на мой взгляд, их же и ограничивали: иными словами, у нее был индивидуальный стиль. Все ее произведения, безмятежные и теплые, носили глубокую печать ее характера. Она вкладывала в свое творчество гораздо больше чувства, нежели мысли: Ей было достаточно изображать то, что она видит, и в этом должны были проявляться ее ощущения.

Онашагала по живописным уголкам в сандалиях и соломенной шляпе, выискивая самые удачные ракурсы и композиции, а мы с Фридой таскали за ней холсты, мольберты и коробки с красками, словно носильщики из фильма про дикую Африку. Странный это был отдых: мне было совершенно нечем себя занять, так что приходилось писать самому — и это при том, что мне никогда не нравилось изображать то, что я вижу. Я никогда не мог заставить себя стремиться к точному воспроизведению. И вообще любое произведение без комментария, без остроты не могло надолго удержать мое внимание. Помню, как однажды удивились мама и Фрида, когда в конце удушающе жаркого дня в Тур-рет-сюр-Лу я показал им свою картину, на которой изображалась послерождественская распродажа товаров в универмаге «Хэрродз».

Это событие послужило поводом для семейной шутки, к которой возвращались снова и снова. Надеюсь, что каждый раз мой смех звучал достаточно убедительно. Если говорить честно, то я считаю, что отпущенному на каникулы школьнику и не должно нравиться сидеть напротив гениального пейзажа и стараться воспроизвести его на клочке бумаги. Это больше похоже на школьное наказание, чем на развлечение. И бесполезно было объяснять мне, как Сезанн пытался преломить свет или как Сера упростил вселенную до точек. Это были взрослые люди, успевшие выбрать свою профессию. Им необходимо было одиночество, чтобы применить алхимию мысли и видения к своей кисти. С ненавязчивой убежденностью они занимались тем, к чему я прибегал просто потому, что мне не с кем было поиграть. На тот случай, если кто-то вдруг решил, что в моем рассказе о пережитой скуке есть нота жалости к себе, я спешу пояснить, что в мои намерения не входит жаловаться на судьбу: я просто хочу объяснить, почему мой протест выразился именно в такой форме. Рождественская распродажа в универмаге должна была продемонстрировать всем мое нежелание стать пейзажистом. Но не тут-то было! Мой поступок был понят — и бесконечное количество раз пересказан — как свидетельство юного жизнелюбия. Предполагалось, что впоследствии я остепенюсь. И я, существо общественное, смеялся со всеми, придавая этому мифу достоверность.

Если бы те жертвы, на которые я тогда шел, способствовали карьере матери, в моих лишениях был бы хоть какой-то смысл. Однако по возвращении домой неизбежно наступал тот ужасный момент, когда все написанные мамой полотна предъявлялись на суд отца. Он принимал решение, что следует выставлять, а что — нет. Это было хуже, чем таможенный осмотр, на котором у вас нашли контрабанду. К тому времени он был уже не единственным судьей — присутствовали представители художественных галерей. Вполне вероятно, их совместные суждения были вполне справедливы, однако и тогда, и сейчас я уверен, что единственная радость от законченного образования — это то, что больше нет необходимости чувствовать себя так, будто сдаешь экзамен. И ничто на свете не стоит того, чтобы взрослый человек снова оказывался в положении школяра, перед экзаменационной комиссией.

Все это отвратило меня от изобразительного искусства, и моя естественная любовь к нему долгое время никак не проявлялась.

В заключение этой главы я хочу осведомиться у себя, любимого, не создалось ли у читателя впечатления, будто я утрирую недостатки отца, причем по-прежнему смотрю на него глазами ребенка. Справедливости ради должен сказать, что в тот период, когда я был мальчиком, отец просто понятия не имел, как надо вести себя с детьми. Хотя позже он, как и большинство людей, научился быть невероятно милым и с чужими детьми демонстрировал неиссякаемое терпение. Что до мамы, то она была удивительной женщиной — сестрой, теткой, иногда дочерью и всегда матерью, но при этом без следа слащавого собственничества, которое бывает свойственно материнству. Она не поселила во мне чувства, будто перенесенная ею при родах боль — долг, по которому мне никогда с нею не расплатиться. И она показала мне, что независимость — это редчайшая ценность. Она никогда не лезла в душу, а это для независимости самое главное. Еще она проявляла безупречную верность — просто потому, что иное было для нее немыслимым. Мой отец был единственным мужчиной в ее жизни. Она дала слово, что это будет так, и даже самые открытые провокации не наводили ее на мысль, что слову можно изменить. Иногда такая невероятная порядочность начинала раздражать: просто потому, что переносимые ею унижения были настолько жестокими, что казалось противоестественным на них не отреагировать. И в то же время в ней совершенно не чувствовалось самодовольства. Она просто переставала видеть и слышать, отключала сознание — и непринужденно сосредотачивалась на каком-нибудь блике на яблоке или тени под мышкой обнаженной натурщицы. Я исключаю, что мама могла не страдать, но, видимо, она считала, как свойственно людям ее склада, что страдания дарованы ей потому, что у нее есть силы переносить их молча, стоически пожимая плечами.

В течение многих лет после смерти отца она трудилась над книгой с названием «Клоп», задуманной как память и похвала человеку, которого она считала выдающимся, единственному мужчине ее жизни. Книга была опубликована за год до ее смерти, и многие читатели восприняли ее как дань памяти незаурядной личности. Однако нашлись и такие, которые в шутливом повествовании почувствовали горькие нотки и пришли к выводу, что мой отец был снобом, ханжой и бесстыдным эгоистом.

Впрочем, меня совершенно не удивляет, что одна и та же книга могла привести к столь различным заключениям: ведь многие незаурядные личности являются снобами, ханжами и бесстыдными эгоистами. В маминой книге чудесным образом совсем нет духа осуждения. Для тех, кто умел заглянуть глубже, она обладала еще одним свойством, которое и объясняло все остальные ее качества: в ней рассказывалась правда, причем просто и без прикрас. Мама неспособна была не говорить правды, простой и неприкрашенной.

А еще здесь уместно будет вспомнить, что во время войны отец вдруг ни с того ни с сего объявил, что не согласен жить дольше семидесяти лет. Его категоричность всех поразила, особенно потому, что эти слова никак не были связаны с темой разговора. По-моему, он почувствовал, что Силы его уходят. И не только силы, но и возможность убедительно выступать в роли обольстителя. А он отказывался вести жизнь стороннего наблюдателя, которого впереди не ожидает ничего, кроме дряхлости. И чистым усилием воли он заставил себя умереть за четыре часа до своего семидесятилетия. К концу своей жизни он по-ребячески дулся из-за того, что ему не дарована вечная молодость. Мать страшно раздражало такое безволие, и она безуспешно пыталась вдохнуть в него хоть какой-то вкус к жизни. Однако он не поддавался, твердо зная, чего хочет. В завещании он потребовал, чтобы его кремировали — он хотел исчезнуть без следа. Маму кремация ужасала, однако она исполнила его волю. И потом, когда отца не стало, она постепенно скатилась к такой же злостной пассивности, которая так раздражала ее в нем. Можно было подумать, что она получила какую-то инструкцию с того света. Она угасала так же, как угас он, ожив ненадолго благодаря публикации ее книги. Она тоже попросила, чтобы ее кремировали, хотя прежде эта практика внушала ей страх. Я захоронил их прах вместе, на сельском кладбище в Глостершире.

Можно сказать, что они снова встретились, однако они по-настоящему и не разлучались. Конечно, в их жизни сразу после войны был. тяжелый период, когда они расстались и отец жил в Лондоне в холостяцкой квартире, где готовил аппетитные блюда для услаждения своих гостей — или гостий. Позже они снова стали жить вместе, сначала в Лондоне, а потом в деревне. И их расставание нельзя было назвать разрывом — это было чисто физическое отсутствие. После смерти мамы я обнаружил огромные пачки писем, которые они посылали друг другу, разложенные по годам и перетянутые резинками. На первый взгляд они могли показаться болтливыми, непринужденными, содержательными, доверительными. Но среди них были и такие, которые мне читать было неловко, поскольку они явно не предназначались для посторонних глаз. В них было что-то не просто глубоко личное — они словно написаны на особом, тайном языке. Это — самые настоящие любовные письма, даже те, что писались в то время, когда они жили врозь, и у меня нет никакого желания их расшифровывать. Я просто храню их в аккуратных пачках, как их сложила мама.

Моих родителей не связывало романтическое чувство: они не Тристан и Изольда, не Ромео и Джульетта. Они создали нечто гораздо менее амбициозное, но при этом более глубокое. Вагнер не стал бы писать о них оперу. О них написал бы Оффенбах иди Моцарт. И Шекспир в качестве драматурга им не подошел бы — скорее Чехов с Толстым и Майкл Арлецн Фейдо.

Однако пора оставить родителей в покое. Нам пора в школу.

4

Приготовительная школа мистера Гиббса помещалась в доме на Слоан-стрит в Лондоне (если быть совсем точным, в доме номер 134). В то время как ученики других школ носили шапочки разнообразных расцветок со всевозможными гербами и монограммами, ученики мистера Гиббса носили кепки, странно напоминавшие картуз Ленина. Они были вишневого цвета и не имели никаких украшений. Сам мистер Гиббс был довольно плотный мужчина, чрезвычайно приветливый и чрезвычайно рассеянный. Похоже, у него были трудности с бритьем: помимо безупречно аккуратных седых усов в стиле старых вояк его лицо часто украшали кусочки окровавленной ваты. А еще он очень много пел, словно дорогое его сердцу уединение ванной комнаты всегда оставалось с ним. Его пение имело мало общего с известными мелодиями: это был некий речитатив на его собственные напевы, заставлявшие вспомнить Шенберга (скорее по небрежности, чем специально, поскольку слух у него был посредственный). Подобным образом он сообщал все новости, и хорошие и плохие, словно герольд своего собственного замка.

— Ах, Усти-бусти, — высоким тенорком выводил он при виде меня, — не можешь завязать шнурки… Иди-ка сюда… Садись мой толстячок…Мистер Гиббс, поможет-тебе…

Для неприятных новостей он использовал более низкий регистр, но и в этом случае его звучание упрямо опережало время:

— Томпсон-младший заслужил наказание… напишет он сто лишних строчек… явится после уроков ко мне.

У мистера Гиббса я освоил науку выживания, подчеркивая свою неуклюжесть и комичность и пряча свои тайные мечты из страха, что кто-то более щедро одаренный от природы примет их за вызов. Например, во время футбольных матчей меня часто ставили на ворота, отчасти потому, что я не слишком быстро бегал с мячом, а отчасти потому," что я был крупным мальчиком и занимал в воротах больше места. Теоретически было больше шансов на то, что я отобью мяч просто за счет того, что он попадет в меня.

Летом меня познакомили с игрой в крикет, и я впервые ощутил, что я иностранец. На мой вкус, мяч для этой игры слишком жесткий, словно смертоносное оружие, оставшееся от каких-то давних войн. (Крикет всегда представлялся мне игрой, которую изобрели какие-то крутые парни, от скуки начавшие перебрасывать друг другу неразорвавшуюся бомбу. За этой забавой наблюдал офицер с садистскими наклонностями и немалым хитроумием, который посвятил свою дальнейшую жизнь сочинению немыслимых правил для нее.) Британский гений заключается не столько в первенстве в играх, сколько в их изобретении. Удивительно много игр, в которые играют по всему миру, было придумано британцами: всякий раз, как другие нации начинают побеждать в какой-то игре, они хладнокровно изобретают новую, в которой некоторое время могут удерживать первенство просто потому, что, кроме них, правил никто не знает. Изобретателю крикета следует вынести особую благодарность, поскольку ему удалось придумать игру настолько странную и опасную, что она не привилась нигде, кроме сравнительно недавно освободившихся стран, где система образования строилась по британскому образцу. Американцы, отстаивая свою независимость, не потерпели, чтобы луга их деревень уродовали крикетные ворота, и выбрали бейсбол, который гораздо больше подходит для страны огромных размеров и где нет опасности повредить какой-нибудь архитектурный памятник. Французы и румыны, которые охотно налетают друг на друга в бурных схватках регби, умерли бы со скуки на крикетном поле, где надо часами томиться без дела, а потом вдруг нанести жесткий удар по мячу и проделать несколько замысловатых па..

Вот в такой обстановке детей в британских школах обучают красиво проигрывать — часто за счет упущенной победы. Истинная победа присуждается в раздевалке после матча, где невероятное благородство проигравших омрачает радость победителей, которым становится даже чуть неловко.

Неудивительно, что старые вояки, бывало, рявкали: «Это не по правилам, сэр!» и «Это не спортивно!», хотя речь шла отнюдь не об игровых ситуациях. Достаточно естественным представляется и то, что Сесил Родс, мастер самовосхваления и истинный игрок, однажды дал такой совет испуганному молодому офицеру, которому предстояло наводить порядок в одном из уголков Британской империи: «Помните, что вы — англичанин, и поэтому вам достался главный приз в лотерее жизни».

Так вот, мальчики получали свои билеты, для участия в этой лотерее именно в школе мистера Гиббса, и хотя я формально оставался фон Устиновым, мне дали шанс и тайком выдали билетик, когда наблюдателей было не слишком много.

Были моменты, когда мистер Гиббс начинал сомневаться, не проявил ли он излишнюю щедрость в отношении лотерейных билетов: например тогда, когда во время ответственного матча с другой школой я и аргентинский мальчик, который у нас тоже учился, начали собирать на полу цветы, вместо того чтобы следить за мячом. Из-за этого наши противники набрали целых семь очков: мы просто не смогли найти мяч. Продолжая сжимать в руках поникшие маргаритки, мы слушали суровую выволочку.

Позже мне удалось искупить свою вину. После того как все признали, что в крикете я не блещу, меня поставили вести счет в еще одном ответственном матче. У наших соперников тоже был свой счетчик: тщедушный, бледный и впечатлительный мальчик, судя по всему — довольно забитый. Я был с ним очень приветлив, и он был мне трогательно благодарен за разговор, в котором полностью отсутствовали угрозы и издевки. В конце концов он настолько увлекся, что забыл заполнять свой бюллетень. В результате в тот приятный денек моя школа выиграла матч с небольшим перевесом, несмотря на то, что очков набрала гораздо меньше. Известие о победе вызвало у. наших противников возмущенное недоумение. Однако стоило им проверить бюллетень своего счетчика (а он в последний момент с радостью списал цифры с моей карточки), и они убедились, что в матчах со школой мистера Гиббса опасно доверять внешним впечатлениям, особенно если подсчет очков веду я.

После этой в высшей степени неожиданной победы мистер Гиббс очень тепло меня обнял. Мне показалось, что втайне он решил: благодаря ему я, наконец, усвоил правила игры.

В числе других учителей, преподававших в школе мистера Гиббса, была некая мадемуазель Шосса, горбатая старая дева лет пятидесяти, низенькая и очень страшная на вид. Из-за искривленной спины двигалась она почти по-крабьи бочком, а ее широкополая шляпа, которую она никогда не снимала, придавала ей вид творения Иеронима Босха — шляпы с ногами. Ощущение угрозы, которое распространяла вокруг себя мадемуазель Шосса, усиливалось и тем, что ее губы непрестанно шевелились, словно она постоянно пережевывала какое-то возмутительное происшествие. Лицо у нее было нездорово бледным, и горящие возмущением карие глазки так и бегали над приплюснутым носом, усеянным родинками. С пояса у нее на атласном шнурке свисали открытые ножницы, болтавшиеся у места, где должны были бы находиться колени.

Благослови ее Бог: она оказалась единственным неблагонадежным элементом, допущенным в класс, где на видном месте красовалась большая гравюра под названием «Клятва бойскаута». На ней явно смущенного мальчишку-бойскаута вел за руку Иисус, указывая на карту мира, где Британская империя была окружена странным, неземным ореолом. Мадемуазель Шосса часто с нескрываемой ненавистью смотрела на это произведение искусства и мотала головой, возмущаясь тем, что протестанты позволили себе ни с того ни с сего экспроприировать Иисуса. Всякий раз, когда исполнялся национальный гимн, она оставалась сидеть и только сильнее дергалась, поливая окружающих взглядом, словно водой из шланга. Ее поведение не обсуждалось, а она его не меняла. И вот она пригласила меня выпить чаю, что было первым с ее стороны проявлением дружелюбия к кому бы то ни было.

Наше чаепитие состоялось в кондитерской мсье Дебри в Найтсбридже. Меня потчевали вкуснейшими шоколадными пирожными и множеством других лакомств. В заведении мсье Дебри в мадемуазель Шосса произошла разительная перемена. Она стала вести себя игриво и даже вольно, отпуская весьма соленые шутки. Я едва узнавал в ней суровую учительницу французского, носившую ножницы на поясе наподобие меча.

А потом стала понятна цель нашего чаепития, которое оказалось не столько угощением, сколько искушением. Двигаясь очень осторожно и зорче обычного следя за уличным движением, мадемуазель Шосса привела меня на другую сторону улицы, к французскому монастырю, где оказалось ее логово. Здесь, под сенью иного Христа, не менее предвзятого, чем тот, что проявлял такой неестественный интерес к бойскауту (этот был распят на кресте, но со скорбной улыбкой, адресованной только французам), передо мной бесстыдно обнажили все преимущества католицизма.

— Протестантство — это не религия! — презрительно выплюнула мадемуазель Шосса, обращаясь к смущенно улыбающимся монашкам с золотыми зубами и подозрительного вида кожей. Я ответно улыбнулся им. — Лишь в католицизме можно обрести истинную веру!

Раз начав, она долго не замолкала. Только мирянин может позволить себе столь категоричные и дикие утверждения. Монашки предложили мне еще чаю, с унылыми пресными булками, на вид такими, как они сами. После чувственной роскоши эклеров мсье Дебре их угощение не привлекало. Я как можно вежливее отказался.

— Малыш уже поел! — огрызнулась мадемуазель Шосса и намекнула, что короткая встреча с дьяволом должна была бы сделать холодные руки матери-церкви более привлекательными. Я скрыл свои мысли под личиной одухотворенной задумчивости — примерно так же, как изображал любовь к музыке, прикрывая глаза, когда звучала музыка Бетховена. С того солнечного дня, когда мадемуазель Шосса пыталась пробиться в ворота рая, используя меня в качестве тарана, мне ни разу не приходилось подвергаться более бесстыдной религиозной пропаганде.

Мне удалось никак не обнадежить мадемуазель Шосса, но с того дня она пристально всматривалась в мое лицо, выискивая признаки перемен. Каждая моя улыбка истолковывалась как свидетельство того, что благодать проникает ко мне в душу сквозь пробитые ею бреши, а всякая небрежность ощущалась как временное поражение истины от рук неверных. Наши отношения с мадемуазель Шосса уже не могли стать нормальными, потому что мы никогда не оставались вдвоем: рядом всегда присутствовали Иисус, Мартин Лютер или оба сразу, чем осложняли дело.

По существовавшей в первые годы моего обучения традиции, матери должны были появляться в школе, помогая своим птенцам сдавать письменный экзамен по истории. История, которую мы учили в тот момент, была исключительно английской, словно детей в этом юном возрасте не должно травмировать существование иностранцев и их прошлого — за исключением тех случаев, когда они мимолетно появлялись в качестве врагов, чтобы англичане могли нанести им поражение. Стандартный учебник представлял собой толстый том с очень крупными буквами, словно предназначался для полуслепых. Более глупого пособия для знакомства с реальностью представить себе просто невозможно. История про короля Альфреда, неудачно присматривавшего за пирогами у спрятавшей его от датчан крестьянки, являет собой блестящий пример экскурса в прошлое (видимо, с целью объяснить равнодушие англичан к кулинарному искусству). Помню цветную иллюстрацию: Боадицея в стиле прерафаэлитов с решительным видом смотрит вдаль, а ее окружают воины с льняными волосами и встревоженным видом.

Моя бедная мама к тому моменту освоила повседневный английский, но у нее не было оснований вглядываться в туманные дали времен короля Артура. Пришлось ей записывать под мою диктовку то, что я сам сумел понять из перемещений Утера Пендрагона, Хенгиста и Хорсы и короля Канута, который приказал морю отступить, но у которого хватило здравого смысла не удивиться, когда он промочил ноги. Уже на середине моего эссе, посвященного древней Британии, стало понятно, что моя мать совершенно не понимает, о чем я говорю, и начинает испытывать немалые сомнения относительно уровня образования в Англии. Поскольку меня нельзя было наказывать за ошибки в правописании, которые сделала моя мама, для меня экзамен окончился сравнительно неплохо, но в школе мама больше не появлялась — до того памятного дня перед летними каникулами, когда проходил спортивный праздник школы.

На нем появилась не только мама, но и, совершенно неожиданно, отец, вооружившийся моноклем. Одним из мероприятий был так называемый Забег отцов: предполагалось, что в нем папы продемонстрируют свой спортивный дух, вспомнив собственные школьные годы. Я попросил отца поддержать мою честь и принять участие в забеге. Он отверг предложение со свойственным ему шутливым красноречием. Он заявил, что обязательно окажется первым, поскольку в школьные годы бегал невообразимо быстро, но что при этом он обязательно потеряет монокль, который наверняка растопчут другие папаши, борющиеся за право занять второе место. А поскольку монокль — вещь нужная и дорогая, он предпочитает не участвовать в забеге.

Мама почувствовала мое явное разочарование: ведь мы с ней прекрасно знали, что без монокля отец видит, гораздо лучше. Кстати, у него были монокли для обоих глаз, и он надевал то один, то другой, в зависимости от настроения. Мама пошла на огромную жертву и записалась в Забег матерей, но я до сегодняшнего дня жалею, что она это сделала. Мой отец был оскорблен ее инициативой, однако временами она умела быть упрямой, особенно когда речь не шла о живописи. Первые пару метров мне еще казалось, что у нее есть шанс, но потом она начала отставать: абсурдность происходящего заставила ее расхохотаться. Наверное, этот забег на сто метров был рекордно медленным, и моя мама тащилась в самом хвосте большой толпы рысящих мамаш. Она финишировала спустя не меньше пяти ми-

нут после старта: иными словами, ей разумнее было бы идти шагом. Слава Богу, точное время забега никто не засекал, но я помню, что она продолжала бежать, когда уже начался следующий забег, и несмотря на колоссальный отрыв, не победила даже в нем (там соревновались дети моложе шести лет).

Однако унижения того дня на этом не кончились. Последним мероприятием радостного праздника эпохи снобизма и роскоши был Забег шоферов. И тут я не мог восстановить свое доброе имя, поскольку у нас не было автомобиля. А даже мне было понятно, что нелепо держать шофера специально для этого ежегодного забега, раз все остальное время он бы сидел без дела. Моим лучшим другом в школе был сын знаменитого банкира. Чувство дружбы помогло ему сообразить, почему у меня такой расстроенный вид. Отведя меня в сторонку, он сказал, что у его отца два шофера, так что он наверняка сможет уговорить папочку одолжить мне менее проворного из них. Моя гордость была настолько задета, что я отверг его щедрое предложение. Было бы, трудно перенести третью неудачу, тем более из-за слуги, полученного в долг.

Мои первые актерские попытки относятся к периоду обучения в школе мистера Гиббса, но учительница, которая отвечала за постановки, утверждала, что я не имею никакого таланта. В результате мне пришлось дебютировать под маской, исполняя роль поросенка в инсценировке детского стишка. Если верить отзывам, я исполнил свою роль удовлетворительно. С тех пор я получал немало критических оценок, но, думаю, никто не станет оспаривать того, что я начал карьеру с нижней ступеньки, поскольку могу предъявить школьный табель, где написано, что роль поросенка сыграна удовлетворительно.

Когда я, наконец, смог снять с себя маску, меня определили на роль брата Тука. А моим первым триумфом (последней ролью в этой школе) был образ одной их трех нимф, манивших к себе Одиссея с берега Эгейского моря. Я был той, что слева, с белокурыми локонами, которая фальшивила. Одиссей благоразумно проплыл мимо.

В целом время, проведенное у мистера Гиббса, было для меня счастливым. По крайней мере днем я мог отдыхать от проблем и неурядиц нашей семьи, и хотя меня по-прежнему выводили в пижаме к гостям, чтобы я развлек их своими подражаниями, в ванну ко мне вторгались все реже. Общение с одногодками помогло мне избавиться от чрезмерной замкнутости, хотя я до сих пор сохранил некоторую стеснительность. По-моему, ко мне неплохо относились и учителя, и однокашники. И хотя некоторые предметы, например математика, алгебра и еще латынь, представляли для меня немалые трудности, я всегда был первым по географии и среди первых по французскому, истории и английскому. Мистер Гиббс был милейший старый джентльмен, несмотря на приверженность к телесным наказаниям и вере в святость бойскаутского движения. Он часто приглашал старших учеников разбить лагерь в парке его дома в Горинге-на-Темзе и отвозил нас туда в своем вместительном «Остине». Из-за рассеянности он вел машину очень медленно и просто отвратительно. Поскольку — рядом с ним часто оказывался я, он пытался переключать скорости с помощью моего колена, а потом никак не мог понять, почему двигатель идет вразнос или глохнет. Мы останавливались у обочины, и он начинал ковыряться в карбюраторе, приписывая ему вину, которая на самом деле принадлежала водителю — и, наверное, мне, поскольку это мое колено напоминало ручку переключения передач.

В нашей школе было спокойно и солнечно. Система ценностей оставалась нерушимой и даже если и казалась чуть смешной, в ее пользу свидетельствовали ее долговечность и всеобщее признание. Никто не позволял себе усомниться в короле или стране, и Христос и бойскаут выглядели вполне уместно, как и та часть карты, которая была выкрашена в красный цвет. Единственный скептический взгляд (но не голос) принадлежал мадемуазель Шосса, но то, что она могла предложить в качестве альтернативы, было тем же самым, но только под другой маской: карта зеленого цвета, президент с трехцветным кушаком, Марианна во фригийской шапочке, Иисус с капельками крови под терновым венцом и пчелы и орлы императорского герба.

Из-за того что моя фамилия начиналась с «фон», меня часто дразнили поражением Германии в том, что тогда называлось Великой войной. Однако когда моим одноклассникам казалось, что они зашли слишком далеко, мне начинали говорить комплименты по поводу чистоты в немецких окопах по сравнению с невероятной загаженностью французских. Похоже, что это было единственным уроком, который их отцы извлекли из бойни мировой войны. Опять-таки, когда Караччола выиграл гонку на белом «Мерседесе» с форсированным двигателем, меня поздравляли так, словно это я сидел за рулем. А когда победа досталась команде на зеленых «Бентли», мне выражали официальные соболезнования. Знакомые говорили: «Не повезло вам, фон Устинов», а друзья: «Ничего, Усти, ты еще им покажешь!».

Почему-то я считался знатоком автомобилей, так как мог различать марки по звуку двигателей. Если уж на то пошло, то малышом я, к ужасу родителей, сам был машиной. Психиатрия тогда только-только зарождалась: консультации стоили очень дорого, и получить их можно было только в Вене. В Англии просто не было квалифицированного специалиста, который смог бы изгнать из маленького мальчика двигатель внутреннего сгорания. Я до сих пор точно помню, каким именно автомобилем я был: «Амилкаром». Почему я избрал именно это жидкое устройство, похожее на сердитого насекомого, мне сказать трудно, но подозреваю, что это было воплощением тайной мечты пухленького малыша, которого все время дразнили из-за склонности к полноте: ему хотелось преобразиться в стройный и легкий болид.

Был в моей жизни период, когда я утром включал мотор и переставал быть машиной только вечером, въехав задним ходом в кровать и выключив зажигание. Это было великолепной уверткой. Я мог не отвечать на вопросы и избегать любых контактов, разумных или дурацких. Я мог себе позволить такую роскошь, поскольку обитал в спокойном и неподвижном мире.

Тревоги начинались только во время каникул, при виде другой, несчастливой жизни, вдали от рукопожатия англосаксонского Иисуса, лимонного шербета, запаха свежевыкошенной площадки для крикета и успокоительного речитатива мистера Гиббса.

Когда мне было семь, на летние каникулы мы с мамой вдвоем поехали в Эстонию. Красок с собой не брали. Эстония тогда ненадолго стала независимой республикой на Балтике. Ее столица, Таллинн, который тевтонские рыцари и русские больше знали как Ревель, была чудесным городом, компактным и зубчатым, полным напоминаний о сметке средневековых северных купцов. Деревенские жители, приезжая в город, ходили по улицам босиком, неся ботинки в руках: таким образом они демонстрировали всем, что являются гордыми обладателями этих показателей цивилизации. А за городом лошади по-прежнему шарахались от автомобилей.

Цель нашего приезда в эту славную маленькую страну заключалась в том, что отцу моей матери, профессору Леонтию Бенуа, президенту Ленинградской Академии художеств, советское правительство разрешило выехать за пределы страны и месяц прожить в Эстонии. Это было сделано ввиду его преклонного возраста и как признание его вклада в советское искусство. Мы поселились на даче в лесу и какое-то время вели дореволюционную русскую жизнь. Высокая деревянная веранда с облупившейся краской и растрескавшимися ступенями, которые стонали и скрипели при каждом шаге, казались декорацией к какой-то пьесе Чехова. Лес шептал, вздыхал, а порой рокотал. В нем была масса гадюк и грибов, съедобных и ядовитых. Заблудиться в нем — все равно что заблудиться в волшебной сказке: это был недоступный мир непонятных звуков и затаившейся угрозы, манящая, говорливая, дразнящая темница, которая словно двигалась вместе с вами и обманывала ложными ориентирами. Если удается пройти через него, выйдешь к морю, с серым берегом из глины и валунов. Из береговой глины можно было делать скульптуры. Большинство отдыхающих предпочитали купаться и лепить нагишом и одевались только, когда наступало время отправляться домой через опасный лес.

На даче густо пахло грибами и яблоками, сушившимися в амбаре: этот сладкий и острый запах я помню до сих пор.

Дедушка произвел на меня глубокое впечатление, потому что, несмотря на старость и болезнь, его окружала атмосфера суровой уравновешенности. Я видел, как он беспомощно пытался прихлопнуть мух, которые в огромных количествах кружили над чашками с молоком (некоторые из. них стояли до превращения в простоквашу). Он объяснил мне, что мухи — предвестники болезней и что человек обязан защищаться от этих с виду безобидных надоед. Я взял у него мухобойку и принялся работать ею со всей энергией моих юных лет. Спустя некоторое время он сделал мне знак прекратить охоту.

— Почему? — разочарованно спросил я.

— Потому что ты начал получать удовольствие от этого, а превращать убийство в удовольствие недопустимо.

— А как же болезни? — с надеждой напомнил я ему.

— Лучше заболеть, чем получать удовольствие от гибели живых существ, — тихо, но непререкаемо ответил он.

В какой-то из дней у матери разболелся зуб. А мой «Амилкар» был в особо хорошей форме. Я переключал передачи чуть ли не каждую минуту, ревел мотором на поворотах тропинки и гудел воображаемым клаксоном, предупреждая встречный транспорт о своем приближении. Вдруг мама не выдержала.

— Ради Бога, помолчи хоть минуту! — крикнула она из глубины желтой шляпки в форме колокола.

Ее отец, который медленно шел с нами, укоризненно поднял руку.

— Никогда не кричи на него! — негромко сказал он дочери. — Я понимаю, девочка, что это раздражает, даже когда зубы не болят. Но не относись к этому как к шуму автомобиля, считай, что это звуки пробуждающегося воображения. И ты убедишься, что у тебя прибавится терпения.

Теперь я понимаю, почему его считали великим педагогом. Я сразу ощутил огромную тягу к нему и его ненавязчивой мудрости.

Вернувшись в Лондон, я стал просить, чтобы мне купили новый галстук, потому что мне надоело все время надевать школьный, вишневого цвета. Я мечтал о галстуке с разноцветными полосками или в горошек, как у отца. В конце концов мама сдалась и дала мне немного денег, и мы с Фридой отправились в универмаг «Хэрродс», откуда я почему-то вернулся в черном галстуке. Маму я застал в слезах: за десять минут до моего возвращения она получила телеграмму о том, что в Ленинграде тихо скончался ее отец.

Затем во время каникул мы вынуждены были ездить в Германию, чтобы отец мог отчитаться перед своим начальством: герром Дитцем в Кельне и герром Хеллером в Берлине. Я почти ничего не помню об этих людях — только хриплый звук немецкого языка, когда на нем говорят узколобые упрямые чиновники, да подвывание женщин, когда им кажется, что они вносят в производимый мужчинами шум ноту сердечности. Однако одно я помню: как мне понадобилось сходить в туалет в доме герра Хеллера, который, по слухам, был прижимист. Этот слух подтвердился: в туалете я обнаружил разрезанные на четвертинки кусочки писчей бумаги с дыркой в одном углу. Через эту дырку была продета бечевка, и все это висело на гвозде, кое-как вбитом в стену. На бумаге были сообщения, напечатанные фиолетовой лентой. На многих стоял гриф «Секретно» и даже «Совершенно секретно». Насколько простой способ уничтожения документации — не чета современным методам ЦРУ и ФБР. А еще говорят, что мы живем в век технического прогресса!

В тот же самый день в Берлине проходил парад в честь бесстрашной летчицы того времени. Если я правильно помню, то звали ее Элли Бейнхорн и она перелетела откуда-то в какое-то другое место без всяких происшествий, тем самым поспособствовав развитию немецкой промышленности. Я смотрел парад из окна квартиры герра Хеллера и видел самого Гинденбурга: он сидел в машине, желтый и неподвижный, словно его надули, как надувной матрас.

После смерти дедушки его вдове разрешили эмигрировать в Берлин, где жила их дочь, моя тетя Ольга. Она работала в больнице рентгенологом. Мы с мамой навестили их в 1933 году, когда мне было тринадцать. В Германии уже было неспокойно. Грузовики с мерзкими типами, тесно прижатыми друг к другу в каком-то отвратительном единении, ездили по улицам и орали «Deutschland erwache!» (Проснись, Германия!). Если такое количество взрослых мужчин не могли найти себе времяпрепровождения получше, это не сулило ничего хорошего всем остальным. Наиболее рьяные из этих идиотов уже били стекла в витринах принадлежавших евреям магазинчиков. Общество начинало уставать от трудностей, которые приносила все более недееспособная демократия. Все казалось уродливым и злобным.

Естественно, моя тетка приложила все силы к тому, Чтобы найти мне друзей моего возраста. Увы: навязать детям друзей так же трудно, как и взрослым. Она подыскала мне соседского мальчишку, крепкого паренька с «берлинской стрижкой»: довольно длинные волосы на макушке, а вокруг ушей все выбрито. В высшей степени неэстетичная прическа. Он познакомил меня со своим лучшим другом, который оказался евреем. До поджога Рейхстага оставалось всего несколько дней.

Мы отправились в Грюнвальд играть — во что, я понятия не имел. Прогуливаясь под деревьями, начали говорить о политике. Наш юный сосед оказался убежденным нацистом и высоко отзывался о новой Германии, которая восстанет из постыдной золы Версальского мира. То, что он говорил и как он это говорил, было явным подражанием человеку властному и косноязычному — возможно, его отцу. А еще он произнес какие-то многословные декларации относительно чистоты расы и объяснил, как с незапамятных времен евреи проникали внутрь германского народа, словно амебы. Он заявил, что настало время удалить это инородное. тело. Как это ни странно, еврейский мальчик с ним соглашался: он время от времени кивал и заверял меня, что все это — правда.

В лесу оказалось множество молодых людей, которые натаскивали немецких овчарок: бросали им палки, кричали, подавали знаки рукой. Огромные собаки выскакивали из-за деревьев, взметая опавшую листву и чуть не падая от бешеного желания повиноваться, и тут же снова исчезали, зажав в клыках какой-нибудь предмет. Грюнвальд никак нельзя было назвать лесной тишью: здесь шла подготовка к каким-то будущим эксцессам. Овчарки были чудовищно большими, крепко сложенными и всецело преданными воле баранов, которые их натаскивали. Мимо протопала группа юнцов, распевая старинную песню, превращенную в марш. Мне объяснили, что это не бойскауты, а вандерфогели: их добрый свет уже начинал гореть на тысяче жаровен Нюрнберга.

Два навязанных мне приятеля закурили украденные дома сигареты и рассказали, что курят специально, чтобы привлечь внимание лесника: это был извращенец, который искал любого предлога для того, чтобы привязывать маленьких мальчишек к стиральной доске, которую держал в сторожке, и обрабатывать им попы тростью. Задавая им порку, он читал нотацию о вреде курения или онанизма или другого греха, за которым он их застал. После этого объяснения мальчишки предложили сигарету, любезно украденную для меня, но я с благодарностью отказался. Тем не менее я зорко следил, не покажется ли лесник: в отличие от моих спутников, его хобби не вызвало у меня энтузиазма. Они красочно описывали мне наслаждение от порки, хотя и признались, что сами ни разу не попадались и даже не знают, как выглядит этот злобный лесник. Все это было частью фольклора, который удивительно гармонировал с дисциплинированными псами, милитаризованным Шубертом и невинным обрамлением в виде немецкого леса.

То, что произошло потом, было по-настоящему тошнотворным. Отставив в сторону политические декларации и эротику, они перешли от теории к практике. Друзья понимали, что им предстоит расстаться, словно влюбленным, над которыми тяготеет злой рок: давление расы и геополитики было слишком велико, личная симпатия должна была уступить место великой исторической реальности. Они пришли в этот укромный уголок для того, чтобы устроить собственный блеклый вариант «Гибели любви», изобретя ритуал, который был одновременно отвратителен своей амбициозностью и смешон своей бессмысленностью. Поклявшись в вечном братстве вопреки любой ожидающей их судьбе, они принялись вскрывать себе вены ржавым кухонным ножом, чтобы их кровь смешалась, став неоспоримым свидетельством единения. Поскольку у меня не было оснований полагать, что они знают разницу между венами и артериями, и, главное, поскольку я почувствовал, что меня вот-вот вырвет, я пустился в бегство. Я бежал всю дорогу до дома, не обращая внимания на злобное недоумение псов, принадлежавших к породе, которая возбуждается при виде быстрого движения.

«Растяпа!» — кричали разгневанные зрители, когда — я чуть ли не в тысячный раз уронил мяч во время одного из моих последних крикетных матчей в школе мистера Гиббса. Мне хотелось улыбнуться. В душе все знали, что я обязательно уроню мяч, и никто не ожидал, что я смогу играть как следует. Иностранец, что вы хотите? Слишком долго они еще не могли осознать, что вдали от причудливости и нелепого очарования игровых площадок мистера Гиббса другие иностранцы начинают изобретать новые игры, которые будут вестись по другим правилам, а в конце концов и вообще без правил.

5

Родители предложили мне на выбор две школы: Сент-Полз и Вестминстер, хотя обе были им не по карману. В первой носили соломенные шляпы а ля Гарольд Ллойд, а во второй — цилиндры, как у Фреда Астера. Я решил, что если уж выглядеть нелепо, то стоит выглядеть абсолютно нелепо, и выбрал Вестминстер. Формально говоря, с моим маленьким ростом фрак был не положен, но поскольку считалось, что я еще не кончил расти, меня избавили от унизительного костюма для малышей, в котором мерзла задница: подобие черного болеро с пышным воротничком, который перекипал на плечи, словно пена с пивной кружки «гиннеса». В качестве наибольшей из микроскопических милостей мне выдали костюм служащего похоронного бюро и свернутый зонтик (в школьном проспекте объяснялось, что его необходимо иметь при себе всегда, чтобы нас не путали с банковскими посыльными). И последним издевательством над четырнадцатилетним юношей был цилиндр — если не Голгофа, то уж как минимум терновый венец, особенно если вы каждый день добираетесь до школы через почти что трущобы.

Но что поделать: в течение полутора лет родители хотели, чтобы я одновременно проживал при школе и был дома: явное свидетельство ненависти-любви. И меня отправили не в такую школу, где легкие мои наполнял бы озон, а ветер обдувал лицо, а туда, куда можно было добираться на автобусе, заплатив за билет два пенса. Из всех мыслимых компромиссов это был самый глупый, а для меня — самый тягостный. Вдали от дома я смог бы привыкнуть к новой обстановке гораздо быстрее и даже получать удовольствие от относительной независимости, стал бы, как принято говорить, мужчиной. Это было совершенно немыслимо в тени Биг Бена, где каждые пять минут прямо под окном моей спальни останавливался автобус, на котором можно было доехать до дома.

Вестминстер — школа для избранных, довольно успешно идущая в ногу со временем. Ученики могут жить или в пансионе при школе, или дома. Здание притаилось среди церковных строений, так сказать в «Кремле» Вестминстерского аббатства. В нем масса арок, о которые можно стукнуться головой, источенных временем ступенек, на которых можно сломать себе шею, и портретов усопших священников, перед ликом которых теряешь веру. Благодаря близости к Черч-хаус, Национальной ассамблее англиканской церкви в тихом скверике под названием Дворик декана всегда прогуливались парочки деканов и епископов, с торжественной таинственностью обсуждавших новые назначения или административные вопросы. А уши раздирали звуки нескончаемых репетиций хора: за зловеще освещенными витражами немилосердно фальшивили ломающиеся голоса несчастных херувимчиков.

Когда ученики собирались на ежедневную утреннюю молитву в аббатстве, то казалось, что на лужайке беспорядочно расселась стая грачей. В школе царила атмосфера унылого страха, и на наших лицах стали появляться не по летам нервные гримасы, которые считаются признаком аристократизма. Многие члены парламента посылали своих сыновей учиться именно в Вестминстер, и пока их отцы предавались красноречию в палате общин, всего в двух шагах от нас, их чада подражали им в школьных дебатах. Разница заключалась лишь в том, что мы размахивали не листками с повесткой дня, а школьными тетрадями.

— Индия… — объявлял чей-нибудь тоненький голосок и делал паузу; оратор, не по годам ссутулившийся от усердного чтения, обводил слушателей взглядом, выискивая признаки невнимания. — Индия, — повторял он, чтобы донести до нас аргумент, который аргументом не был, — Индия не может получить самоуправления в данный… э-э… момент.

Тут слушатели стонали: «Правильно! Правильно!», а несколько просвещенных юнцов одиноко блеяли: «Позор!». Цель подобного образования стала мне ясна очень скоро: один из учителей отозвал меня в сторонку и сообщил, что я буду участвовать в дебатах, чтобы поддержать постановление о необходимости сохранить смертную казнь как средство борьбы с преступностью. Я сообщил отвечавшему за проведение диспута учителю, что я — решительный и принципиальный противник всех видов смертной казни.

— Вполне возможно, — елейным голосом сказал учитель, — но вы все равно поддержите предложение о ее сохранении.

— Я не понимаю, сэр…

— Поймете, — пропел он и ушел.

В этот момент я понял, что в нашей школе формируют будущих адвокатов, дипломатов и бизнесменов и что в ней не место вздорным идеям тех, кто желает преобразовать общество.

Я произнес превосходную (на мой взгляд) речь против смертной казни, но такие кровожадные были времена, что большинство проголосовало за ее сохранение. Тем не менее моя репутация красноречивого спорщика возросла несмотря на то, что я говорил. Взглядом я встретился с учителем. Он едва заметно улыбнулся и кивнул. Меня готовили к жизни — во всех отношениях.

Когда в школу поступали новенькие, директор приглашал их на чай. В тот момент директором был немолодой священник, на лице которого постоянно играла широкая улыбка. Не сомневаюсь, что преподобный доктор Костли-Уайт был человеком хорошим, но он был такой крупный и ходил быстро, что его черная мантия развевалась за ним, и новые ученики его откровенно боялись. Когда за первым чаем он громко вопросил: «Кто-нибудь из мальчиков хочет взять эклер с шоколадным кремом?», ответа не последовало: никто просто не посмел это сделать. «Ну и ладно!» — воскликнул доктор Костли-Уайт и съел эклер сам.

После этого снисходительного и теплого приема я почувствовал себя обнадеженным, несмотря на то, что был «фэгом». Этим словом в Англии обозначают либо окурок, либо некое подобие раба, младшего мальчика, прислуживающего старшему. Помню, как в нашей средневековой трапезной я подавал старостам копченую селедку (это входило в обязанности «фэга»), когда в комнату влетел доктор Костли-Уайт, хлопая полами мантии и в лихо заломленной шапочке. Как всегда, улыбка растягивала его рот до самых ушей.

Он звучно провозгласил, что обнаружена непристойная фотография, фотография женщины в купальнике с мячом в руках. Он желает, чтобы владелец этой грязи сию же секунду признался. Ответом, естественно, было молчание.

— Прекрасно, — объявил он, и его улыбка приобрела еще более удивительные размеры. — Когда виновник будет найден — а он обязательно будет найден, — я его выпорю!

И очень мягко добавил, словно после шквала пронесся легкий бриз:

— Мне необходимо размяться.

Он повернулся, чтобы уйти, и стремительное движение снова заставило взметнуться полы его мантии. У меня создалось впечатление, что он взлетит, как только скроется из вида.

Конечно, в британских школах всегда шли споры о том, что такое непристойность и как следует относиться к тайнам секса. Мой старый друг и наставник, сэр Клиффорд Нортон, рассказал мне о половом просвещении в Регби перед первой мировой войной. Директор, по-видимому, человек просвещенный, пригласил к себе в кабинет всех мальчиков, достигших периода созревания, и, самолично убедившись в том, что дверь плотно закрыта, сделал следующее короткое объявление:

— Если будете его трогать, он отвалится.

После этого мальчикам было предложено вернуться в классы: теперь они были готовы вступить во взрослую жизнь.

Много лет спустя Британию по-прежнему беспокоил этот трудно определимый, но увлекательный вопрос. Приехав в театр на премьеру своей пьесы, я наткнулся на одного из актеров нашей труппы, Сирила Лакхема, моего хорошего друга и великолепного исполнителя. Вид у него был такой, словно он недавно плакал. Всегда чувствуешь беспокойство, когда взрослые мужчины плачут. Я отвел его в сторону и тактично спросил, что случилось. Он ответил, что ничего — просто он в последние пару часов все время хохочет. А ведь смех и слезы действуют одинаково на людей с нежной кожей, как у него.

Он поделился со мной причиной своего веселья. В тот день в школе его сына начался новый семестр. Учитель, следуя указаниям правительства, которое теперь сознает опасность невежества, должен был объяснить ученикам определенные факты жизни. Бедняга репетировал свою речь в течение всех летних каникул и в конце концов, в приступе страха увидев хихикающих слушателей, решил написать брошюру. Он опубликовал ее за свой счет, и в первый день семестра она лежала на столе перед каждым мальчиком.

Брошюра начиналась следующими словами: «Возможно, вы заметили у себя между ног…».

В Вестминстере царила такая же атмосфера, зато очарование и стабильность, которыми славилась школа мистера Гиббса, исчезли навсегда. Новым послом Германии в Лондоне стал фон Риббентроп. Как истинный нацист, он надеялся отправить сына в Итон — возможно, чтобы тот мог провести на игровых площадках фотосъемки и выяснить, наконец, что же имел в виду Веллингтон, утверждая, что победа при Ватерлоо была обеспечена именно в Итоне. Итон, ревниво оберегая свои тайны, отказался принять юного Рудольфа; Посол пришел в ярость и потребовал, чтобы его юнца зачислили в Вестминстер. Возможно, он уже купил ему цилиндр, поскольку их носили в обеих школах. Британское правительство опять пошло по пути умиротворения Германии и оказало давление на школу, чтобы молодого фон Риббентропа приняли. И вот каждое утро на Дворик декана стал вползать огромный белый «мерседес», пыхтя выхлопными трубами. Машина с трудом протискивалась между мини-автомобилями приезжих епископов и высаживала Рудольфа в таком же костюме, как у всех нас, но со значком гитлерюгенда — свастика, орел и прочее, красовавшимся на лацкане. Секунду он тихо разговаривал о чем-то с посольским шофером, а потом оба вставали навытяжку, вскидывали правые руки и кричали «Хайль Гитлер!». После этого Рудольф спешил на утреннюю молитву, а шофер осторожно выводил машину обратно на улицу.

Фон Риббентроп был робким очкастым верзилой, рыжим и веснушчатым. Он держался особняком, однако не скрывал усмешки, когда проходил мимо нас в тот день, когда мы занимались по программе военной офицерской подготовки. Юных представителей британских благородных семейств в эти дни готовили… Если бы меня спросили, к чему именно, то я вынужден был бы ответить, что готовили нас к Дюнкерку и череде военных катастроф.

Я неловко стоял по стойке «смирно» в форме 1914 года. Обмотки у меня либо раскручивались (от чего я испытывал немалое облегчение), либо были замотаны настолько крепко, что ноги немели. Фуражка налезала на самые глаза: такова традиция гвардейцев. Считается, что это придает солдатам должную выправку, хотя я подозреваю, что подлинная цель состоит в том, чтобы заставить солдат разделить слепоту своих командиров. В руке была трещотка, вроде тех, которые приносят на футбольный матч болельщики. На то было две причины: во-первых, винтовок на всех не хватало, а во-вторых, я единолично мог изображать пулеметную роту.

Раз в неделю я лежал в мокрых папоротниках Ричмонд-парка, крутил трещотку и убивал тысячи противников. Иногда, в силу моих габаритов, плохо поддающихся маскировке, убивали меня самого. Таким образом мы готовились к войне, которая должна была положить конец всем войнам: познавали самые передовые методы ведения боя и готовились «врезать гуннам по первое число».

После этих военных маскарадов я почти что с облегчением надевал свой нелепый повседневный костюм. По крайней мере в нем мне не стыдно было смотреть фон Риббентропу в глаза. Неподалеку, в германском посольстве его отец портил кровь моему отцу. К этому времени Клоп уже имел должность пресс-атташе и все чаще получал выволочки за то, что не искажает новости сам, предоставляя трудиться редакторам в Берлине. Терпение у него кончалось. Через сэра Роберта Ванситтарта он тайно подал прошение о предоставлении ему британского подданства, а обязательное в таких случаях уведомление об этом намерении напечатал в газете, издававшейся на валлийском языке, который был не по зубам германской разведке. Однажды утром он вышел из посольства, чтобы больше никогда туда не возвращаться.

Именно в этот момент юный фон Риббентроп принял участие в школьном конкурсе художников, представив на него отвратительный триптих, на котором были изображены древние германцы, разбившие лагерь на фоне ослепительного рассвета. Их рогатые шлемы силуэтами вырисовывались на фоне алых и лиловых тонов небес, а латы белокурых женщин горели гадким оптимизмом. Эта гигантская работа носила название «Вооруженная сила». Таланта она, конечно, была лишена.

Благодаря фон Риббентропу я заработал мои первые деньги, в чем проявилась некая справедливость, хотя и не высшая. Я написал заметку о его художественных потугах: юный член национал-социалистической партии выбрал довольно оригинальный способ подражать своему фюреру. Заметку я отправил в редакцию «Ивнинг стандард». Ее опубликовали и в письме спросили, удовлетворит ли меня гонорар в семь с половиной шиллингов. Я забыл написать ответ, и мне прислали фунт, тем самым вознаградив не только мое ехидство, но и медлительность.

В школе мгновенно начался переполох. Похоже, что германское посольство было в ярости. Мой классный руководитель Боноут, бывший оперный певец, вызвал меня к себе в кабинет. В школе, как обычно, были не в курсе последних событий и считали, что мой отец по-прежнему состоит в штате министерства иностранных дел Германии. Мистер Боноут по секрету попросил меня проинформировать отца о происшедшем, чтобы выяснить личность виновника, — оказывается, в «Ивнинг стандард» ему отказались открыть источник утечки информации.

Я решил, что происшедшее не настолько серьезно, чтобы нарушать спокойствие моего отца, так что просто выждал пару недель, а потом явился к мистеру Боноуту и сообщил, что самое тщательное расследование не смогло выявить имя негодяя. Я только мог подтвердить, что германское посольство действительно в ярости.

Мистер Боноут хмыкнул:

— У меня складывается впечатление, что виновник далеко пойдет. Чертовски хитер.

— Да, — серьезно согласился я. — Но все же поощрять подобное не следует, не правда ли, сэр?

— Да, — подтвердил он, но добавил с озорной искрой в глазах: — Но, конечно, некоторые в поощрении и не нуждаются.

Вскоре фон Риббентроп вернулся в Германию, чтобы стать министром иностранных дел, и Рудольф уехал с отцом завершать свою подготовку в качестве завоевателя.

Тем временем для моего отца начались тяжелые времена. Меня взяли из школьного пансиона, и я стал приходящим учеником, потому что так было дешевле. И все-таки я не мог отделаться от неприятного ощущения, что по школьным счетам все равно не платили. Однако школа проявила исключительный такт: мне ни разу не дали почувствовать, что наше безденежье имеет значение. И у моих родителей тоже не было впечатления, будто в их затруднительном положении есть что-то необычное.

Моему отцу предлагали работу, но он нигде не мог удержаться. В какой-то момент он стал художественным обозревателем «Ньюс кроникл», но, памятуя о его бреде из-за маминого мольберта, я не сомневался, что его бескомпромиссно-эпикурейские взгляды там не приживутся. В конце первой недели он с обычными своими шуточками и каламбурами раскритиковал какую-то скульптуру Генри Мура и был страшно изумлен тем, какой скандал это вызвало. Затем его взяли, бухгалтером й театр «Водевиль». Помня о его неспособности помочь мне с домашними заданиями, я не возлагал особых надежд на эту попытку. И действительно, отец опять продержался там только неделю.

Мне было его ужасно жаль: бездеятельность заставляла его чувствовать себя униженным, что выражалось в приступах гнева, перемежавшихся периодами угрюмости. Он возмущался моими отметками и продолжал твердить, как блестяще учился в школе он сам, называя меня лентяем (что было несомненной правдой): Я сделал глупость: выбрал естественнонаучную, а не гуманитарную специализацию, просто потому, что двое или трое моих лучших друзей сделали такой выбор. И вот теперь мне приходилось иметь дело с немыслимым количеством математики, физики и химии.

Физику я не понимал вообще. Мне было не только неясно, но и совершенно неинтересно знать, почему воображаемые колеса, катясь с гипотетического уклона, набирали скорость и. создавали при этом трение. Что до химии, то от одного только едкого запаха лаборатории меня уже начинало тошнить. Кроме того, я страшно боялся пролить себе на руки какое-нибудь вещество с запахом покрепче воды.

Учителя, который вел занятия по химии, звали Ф.О.М. Ирп, почему он и получил прозвище Фоми. Этот человек был настолько погружен в научные абстракции, что частенько тыкал пальцем в пространство между двумя учениками и приказывал «этому мальчику» подойти к нему после урока. Поскольку ему никогда не удавалось указать на кого-то определенного, к нему никто никогда не подходил, тем более что к концу урока он все равно успевал забыть о происшествии. Как-то раз он смешал в пробирке две жидкости. Произошел мощнейший взрыв, он которого в лаборатории разбилось несколько оконных стекол. Когда дым рассеялся, от Фоми не осталось и следа. Он исчез, словно по мановению волшебной палочки. Весь класс громко ахнул: это было нечто среднее между сдавленным смешком и всхлипом ужаса. И тут он медленно поднялся из-под учительского стола: закопченный, опаленный, растрепанный.

— В чем была моя ошибка? Объясните вот Вы, — проговорил он бесстрастно, указывая между мною и моим соседом.

Весь класс с облегчением захохотал.

Фоми даже не улыбнулся.

— Мальчик, вызвавший смех, подойдет ко мне после уроков.

Не стоит и говорить, что к нему никто не подошел — ни я, ни мой сосед.

Поскольку даже тогда учителей не хватало, Фоми должен был преподавать не только химию, но и богословие, которого он практически не знал. Однако он легко обошел эту трудность, которая поставила бы в тупик человека менее изобретательного. Нисколько не смущаясь нашим церковным окружением, Фоми принялся объяснять нам евангельские чудеса с точки зрения науки. Было ясно, что даже если он немного верит в самого Христа, то в его чудеса — явно нет. У меня не осталось в памяти всех подробностей его рассказов, но я помню, как он объяснил превращение воды в вино. По его словам, чтобы одурачить толпу простаков, достаточно было незаметно подсыпать в воду перманганат калия.

Для занятий спортом я записался на теннис — единственную игру, к которой имею склонность, однако мне было отказано из-за того, что кортов на всех желающих не хватало. Вместо этого меня направили на греблю. Я страшно скучал и мерз. И потом, казалось довольно глупым тратить столько усилий на то, чтобы двигаться спиной вперед. Кроме того, человеку с моей комплекцией неуютно сидеть в изготовленной из чего-то вроде обёртки для сигар лодке, — я переливаюсь через борта.

В конце концов я отомстил моим мучителям по время «дружеского» соревнования со второй или третьей восьмеркой из другой школы. Бывший ученик, который подарил школе ту лодку, в которой я греб, ехал на велосипеде по берегу, выкрикивая в мегафон какие-то неразборчивые указания. Ему было за шестьдесят, но он нацепил школьный костюм, чтобы помочь нам своим маловразумительным опытом. Тем временем наши противники постепенно исчезали из вида. Сначала я краем глаза видел всех девятерых соперников, потом — восемь, потом — семь. А под конец осталась только едва заметная смутная струя.

И тут пришел конец моим мукам. Хрупкая скамеечка, на которой я сидел, сорвалась с полозьев и опрокинулась. Я моментально «поймал леща» и, пытаясь справиться с рвущимся у меня из рук веслом, пропорол колесиком скамейки борт. Мы начали тонуть. Нет зрелища более нелепого, чем цепочка из восьми здоровяков с девятым, крошечным, сидящим лицом к ним, плавно уходящая под воду. Находившийся на берегу ветеран, который сильно потратился на лодку, застонал, но поскольку звуки его горя были искажены мегафоном, они получились такими же нелепыми, как и все остальное. Мы беспомощно врезались в борт голландского корабля, стоявшего в Темзе, но его экипаж и не подумал нам помогать: перегнувшись через борт, они на пари пытались плюнуть нам на головы. После этого для меня чудесным образом нашлось место на теннисном корте. Так я усвоил еще один урок.

Иногда мне удавалось обыграть членов школьной теннисной команды в неофициальных матчах, но самого меня в команду включили всего один раз, да и то в качестве запасного игрока. Я пришел к выводу, что чем-то не нравлюсь преподавателям физкультуры: то таинственное свойство, которое постоянно помогало мне избегать неприятностей, мешало окружающим принимать меня всерьез как спортсмена. Хотя я унаследовал от матери ее дарование спринтера (задыхался даже при беге на одну милю) и хотя я плохо отталкиваюсь, так что не могу прыгать ни в длину, ни в высоту, я всегда был и, смею сказать, остался и сейчас удивительно проворным теннисистом. Другими словами, я могу двигаться быстро, если вижу в этом какой-то смысл.

Для того чтобы поднять себе дух (который в тот момент совсем было упал), я записался на турнир в организации с удивительно ностальгическим названием «Англо-русский спортивный клуб». Там семидесятилетние офицеры царской армии в белоснежно-белых костюмах «свечами» доводили друг друга до полной неподвижности. Раздевалкой заведовал старый унтер, лысый, как коленка, с острой седой бородкой и пронзительным взглядом голубых глаз. Говорил он отрывистыми фразами и после каждой щелкал каблуками. В буфете он принимал заказы на кашу, блины и селедку, а когда вы выходили из-под чуть теплого душа, кидался с нагретыми полотенцами. Я одержал в этом турнирчике победу и как победитель получил набор разноцветных пепельниц, которые храню до сих пор так бережно, словно это изделия Фаберже.

Упадок духа у меня наблюдался не только из-за неприятностей в школе и дома, но и из-за приближения зловещего момента — экзаменов, которые сейчас называются «О-уровнем», а тогда звались экзаменами на аттестат. Такие экзамены терзают молодежь во все времена и во всех странах. Тогда, как и сейчас, изобиловали всяческие слухи. Без аттестата нельзя устроиться даже дворником. В случае войны вы станете только рядовым. Большинство самоубийств в Японии связано с провалом на экзаменах. И так далее и тому подобное.

У меня не было практически никаких надежд сдать экзамены, по крайней мере, по точным наукам. Несмотря на успехи по некоторым предметам, у меня не было абсолютно никаких шансов проскочить по математике, физике и химии. А без этого дальнейшее продвижение было невозможным. Дома мне не оказывали практически никакой поддержки, хотя, честно говоря, сомневаюсь, что наличие этой поддержки могло бы что-то изменить.

Мой отец немного привык к своему новому положению и стал спокойнее. Его контратаки на злой рок принимали разные формы. Каждые несколько месяцев он объявлял, что пишет роман. Дома должна была царить абсолютная тишина. Он устраивался в гостиной, а нам полагалось ходить на цыпочках по оставшемуся — весьма небольшому — пространству. В конце дня отец появлялся с одним-единственным листом писчей бумаги, усеянным поправками, вставками и вычеркиваниями, словно рукопись Бетховена. После этого он читал нам эту первую страницу. Ободренный нашим смехом (а его стиль был сплошь эпиграммный), он затем читал эту страницу посетителям и гостям на протяжении недель этак шести, пока ему это не наскучивало. После чего все затихало до той поры, пока он не садился за новый роман, когда все повторялось сначала. Мой отец написал шесть или-семь самых коротких романов в мире, что должно заинтересовать не столько литературоведов, сколько составителей «Книги рекордов Гиннесса».

Когда вдохновение его оставило, отец начал торговать произведениями искусства. Поначалу было больше энтузиазма, чем знаний, но вскоре у него проявилось качество еще более важное, нежели просто знания, — чутье. Хотя у него случалось немало мелких ошибок, но в важные моменты он брал атлас Британских островов и булавку и сидел над ним, словно медиум, ожидающий контакта с потусторонним миром. Установив его, он тыкал булавкой в атлас, надевал шляпу, брал трость и молча уходил из дома.

В результате такого общения с небесами он вернулся, например, из такой дыры, как Тьюксбери с сангиной Рубенса — эскизом для «Фарнезского быка», которую он продал амстердамскому музею за 1000 фунтов — сумму очень скромную даже по тем временам, но для него это было настоящим богатством. Потом он мог бездействовать в течение пары романов, пока деньги не кончались. Тогда он снова брал с полки атлас и вооружался булавкой. Другие вылазки в английские деревеньки принесли несколько эскизов маслом Хогарта — считавшиеся давно утерянными иллюстрации к «Гудибрасу» Батлера, не говоря уже о работах Бонингтона, Константина Гайса, одной работе Домье и коллекции бронзы эпохи Возрождения.

Мою мать повседневные события трогали гораздо меньше, чем нас с отцом, поскольку именно благодаря ей наша жизнь и сохраняла относительную устойчивость. Ее репутация художника к тому времени уже утвердилась, и ее работы выставлялись даже в таких известных картинных галереях, как Тейт и Институт Карнеги. Помимо живописи мама приобрела известность как театральный, и в особенности балетный, художник. Она оформляла постановки балетов Рамбера: «Сошествие Гебы», «Дама-лисица», «Мрачные элегии». Когда последний из упомянутых балетов пошел в Америке, то по бытовавшей тогда поразительной системе ее декорации и костюмы были приписаны американскому художнику Раймонду Совэ. Много лет спустя, когда я привез на Бродвей свою пьесу «Романов и Джульетта», ее оформлял мсье Жан-Дени Малкле, ведущий французский художник. Нам разрешили использовать декорации при условии, что об их авторстве нигде упоминаться не будет. Я никогда не мог понять политики профсоюза, который настолько не уважает собственного достоинства и порядочности, что способен создать такого рода правила. Неужели художники-оформители стоят настолько ниже просто художников? А если это не так, тогда почему то же нелепое правило не распространили и на художников? Почему в Национальном музее Вашингтона работы Микеланджело не приписаны Бену Шану, а Веласкеса — Джексону Поллаку?

Однако эти соображения к делу не относятся — я просто дал волю давно накопившемуся возмущению. В то время меня только шокировало то, что в Соединенных Штатах не могут оценить те декорации как работу моей матери. Она проводила в театре все больше времени: прямо за кулисами делала массу эскизов для «Компани Кенз», авангардной французской труппы, которой руководил Мишель Сен-Дени. Он только что эмигрировал в Англию, чтобы открыть театральную школу. Как я уже говорил, моя мать принадлежала к семейству Бенуа — клану, члены которого содрогнулись бы при мысли о том, что какой-то их отпрыск предназначен для фондовой биржи, и предложили бы ему заняться лучше скульптурой как делом более надежным. И теперь моя мать трезво посмотрела в лицо реальности. Будучи более трезвомыслящим человеком, чем Клоп и я, она поняла, что я не сдам экзаменов и что известие о моей неудаче вызовет огромные неприятности дома. И она спросила себя, какой смысл подвергать меня этой моральной пытке, если я не собираюсь становиться аптекарем, врачом и даже лицензированным бухгалтером. Разве я уже не развлекал своими пародиями небольшие аудитории? А какая разница между большой и малой аудиторией, кроме количества зрителей?

Мой отец, конечно, возражал — проформы ради, но его внимание все больше занимала неотвратимая война. Знакомые немцы приходили к нам домой слушать последние речи Гитлера и сетовать на слепоту демократий Запада. Зловещая атмосфера давала себя почувствовать даже в школе: гражданская война в Испании складывалась не в пользу законного правительства этой страны, и в результате нашего снисходительного безразличия германская и итальянская диктатуры позволяли себе все большие крайности.

Когда я еще оставался в Вестминстере, у нас в пансионе устроили мини-выборы: директор поощрил их, сочтя это воспитанием духа гражданственности. Мы все произносили речи и проводили агитацию, и хотя в такой школе естественной была победа консерваторов, результаты либералов и социалистов вызвали ощущение шока и даже испуга, особенно после того, как мы объединились в некий народный фронт, который был назван «Объединенным фронтом прогрессивных сил». Директор вызвал к себе делегацию, чтобы убедиться в отсутствии подрывных или антидемократических тенденций, однако когда он выяснил, что мы просто возмущены самодовольством консервативного большинства, то наградил нас одной из своих самых щедрых улыбок.

Я рассказываю об этом, совершенно не желая придать какую-то важность нашей деятельности. Однако задним числом интересно отметить, что уже в 1937 году в благородных учебных заведениях накал страстей был велик, и молодые люди делились практически на равные лагеря: в одном поддерживали политику умиротворения, проводимую Чемберленом, в другом — призывали сопротивляться агрессии, пока не стало слишком поздно. Я не принимал участия в большинстве последующих споров, поскольку прошел прослушивание в школе мсье Сен-Дени в Айлингтоне. Как это мне свойственно, я не понял принципа прослушивания. Одно из условий состояло в том, что надо было выбрать страницу из любой популярной пьесы и выучить ее наизусть. Мне и в голову не пришло, что мне следовало выучить только одну роль, а остальные прочтут старшие ученики. Я просто взял наугад страницу из «Святой Жанны» Бернарда Шоу и выучил все роли. Моя интерпретация экзамена позабавила мсье Сен-Дени и Джорджа Девина, который тоже преподавал в школе. Меня приняли, хоть и считалось, что в мои шестнадцать лет мне немного рано поступать к ним.

И тут я укоряю себя за то, что ничего не сказал ни о своем отношении к школам мистера Гиббса и Вестминстеру, ни о друзьях.

Но что сказать?… Были дни, когда я их просто обожал — особенно школу мистера Гиббса, и были дни, когда ненавидел — особенно Вестминстер. Единственно, чего я не испытывал — это равнодушия. Трудно оставаться равнодушным, когда над тобой постоянно висит либо наказание, либо поощрение. А друзья… Однокашники у меня были самые разные, и по ним совершенно невозможно было сказать, какими они будут взрослыми. Вот, например, робкий парнишка Уэйк-форд, который страшно картавил… Получил орден за отвагу в бою.

А один из моих лучших друзей пр школе ворвался в мою гримерную во время спектакля в Бостоне, и оказалось, что он буквально пропитан алкоголем. Я не разделяю общего мнения, будто друзья — это люди, которые вам больше всего нравятся. Это просто люди, которые попались вам на жизненном пути раньше других. Большинство имеет немалые недостатки, которые особенно заметны именно потому, что вы с ними так близки, и в то же время они принадлежат к тем людям, с которыми вы всегда готовы разговаривать. А еще есть масса людей, с которыми вы встречаетесь только изредка, но могли бы тесно сдружиться, если бы повстречались раньше. По-моему, друзей мы не выбираем — так же, как и родителей. В конце концов, если бы мы подбирали себе друзей с такой же придирчивостью, как жену, то с большинством вы давным-давно расстались бы. Нет-нет, дружба заключается незаметно и случайно, и развода не существует. С большинством из них вы проведете всю жизнь. И дружба быстро возрождается даже после долгих разлук, и часто объектом наших дружеских чувств оказываются люди совершенно неприятные, ненадежные и даже злобные.

Но, конечно, это не следует понимать так, будто я настроен против дружбы. Напротив — я просто не представляю себе жизни без друзей. Иногда, после какого-то совершенно нормального поступка, которому ваш друг хотел бы придать некий незаурядный или даже жертвенный характер, он говорит: <<А для чего же существуют друзья?» Я скажу, для чего существуют друзья. Они находятся рядом с нами для того, чтобы напоминать о несовершенстве окружающего нас мира, о странностях человеческой натуры, о гадостях, на которые способен человек, о подлости, узости и лицемерии общества. А еще они учат нас прощать, но не забывать. Без дружбы мы бы пропали.

6

Было удивительно приятно одеваться в школу, как вздумается. Правда, у меня был всего один костюм, купленный в безумно оптимистичном заведении под названием «Портновские услуги за пятьдесят шиллингов», так что этот единственный знак независимости сам по себе превратился в некую униформу. Только когда удалось наскрести немного денег и купить серые фланелевые брюки и блейзер, я, наконец, ощутил подлинную независимость. Из-за непривычки к свободе выбора, я часто сильно опаздывал на занятия, не мог решить, какой из двух моих нарядов надеть.

Еще одной проблемой стали, конечно, деньги. Незадолго до этого отец в непривычном порыве родительской щедрости торжественно объявил, что мне пора получать карманные деньги. С этими словами он извлек из кармана шиллинг и сообщил мне, что это будет моим еженедельным жалованием. Меня, естественно, привел в восторг сам жест, хотя и несколько разочаровала сумма. Но мне, внимательному слушателю романов отца, вообще не стоило тратить эмоции на его заявление: тот шиллинг был единственными карманными деньгами, которые я от него получил. Всякий раз, как я напоминал Клопу о деньгах, он либо отрицал, что уже прошла неделя со времени прошлой выплаты («Какой выплаты?» — обиженно спрашивал я. — «Не нахальничай!»), либо решительно заявлял мне, что я транжира и мот. Это было все равно что упрекать Махатму Ганди в избыточном весе.

Дело не в том, что отец был скрягой, — просто он не считал деньги важным шагом на пути к цивилизованной жизни. И поскольку он не считал нищету опасной для своей жизни, он не понимал, почему должен делать поблажки людям, не способным к такому отрицанию реальности. Именно поэтому мне иногда хотелось, чтобы он осознал: мы бедны. Но нет, он считал себя богачом без денег. И в то же время трудно было винить его в том, что он смотрит фактам в лицо и ничего не видит. Унижения, реальные или вымышленные обиды, пренебрежение, оскорбления — все это его ранило. Однако оказавшись без денег, он просто хлопал себя по карманам, словно пытаясь отыскать, куда подевалось то, чего там никогда и не было, и возмущался, что окружающие лишены привычки к порядку. А потом, с пустым бумажником, отправлялся за покупками и звал гостей к обеду.

Естественно, любой нормальный человек поймет, что я не мог жить вообще без денег, тем более что моя школа располагалась на другом конце Лондона. Разумеется, выручала мама: она давала мне сколько могла из своих скрытых ресурсов — от продажи картины, из денег на хозяйство, из случайных сумм… Одному Богу известно, как ей удавалось следить за всем этим и при этом безмятежно попыхивать сигаретой за мольбертом, окутывая себя клубами дыма. Теперь она была глуха даже к рекомендациям моего отца. Может быть, революция научила ее жить настоящим, не поддаваясь соблазну жить в прошлом, как это делали многие эмигранты.

Я никогда не просил больших сумм, слишком хорошо понимая трудности нашей жизни. Однако помимо свободы одеваться во что угодно я впервые погрузился в мир девушек.

Прежде я бывал на танцах, где деятельно и упрямо стоял у стенки, полагая, что нет смысла прижимать к себе партнершу в вальсе или танго, когда ваш ум целиком поглощен сложным ритмом танца. Другими словами, я не был прирожденным танцором — ни по сложению, ни по склонностям. Танцы казались мне не столько хореографией, сколько математикой, а наказание за ошибку было еще более ощутимым и наглядным, чем в школе: треск рвущейся ткани или вопль боли. Позднее я даже осмелился отклонить очаровательное приглашение (или это был приказ?) потанцевать с королевой, предупредив ее, каковы могут быть последствия подобной инициативы. Благодаря тому что с ходом столетий британская демократия достигла расцвета, мой отказ вызвал у Елизаветы II только любезную улыбку, тогда как при Елизавете I я наверняка расстался бы с головой. Хотя надо быть справедливым: я не так боялся бы протанцевать галантную гальярду с Елизаветой I юбки в то время были настолько пышными, что отдавить монаршую ногу можно было только по злому умыслу, но никак не из-за простой неуклюжести.

Мне даже случалось летом купаться нагишом в горных озерах вместе с девушками и женщинами под присмотром крестной, любившей природу. В силу ее туристских наклонностей наше единение с природой как правило проходило в каком-нибудь ледяном горном потоке, так что оцепенение, вызванное погружением в ледяную воду, имело тот же результат, что и ритм танца: все остальные чувства вытеснялись.

В театральной школе я впервые постоянно находился в обществе целой кучи девушек и женщин. К тому же весь первый день семестра они были облачены в черные купальники — вернее, все, кроме канадской девушки по имени Бетти (я не стану уточнять, как звучало ее имя полностью). Ей не успели прислать черный костюм, и она ежилась рядом с нами в розовых панталонах и бюстгальтере, напоминая нимфу с картины Рубенса, которая случайно забрела на шабаш ведьм.

Началась настоящая жизнь, хоть и с опозданием. Наконец-то рядом не было отца, и мой взгляд мог скользить по грациозным фигурам без его указаний и непрошеных комментариев. Карманные деньги были мне нужны как никогда.

У меня не было непреодолимой тяги к театру. Для меня он стал прибежищем от безнадежной погони за знаниями в Вестминстере, но я так до сих пор и не понял, как актерам удается запомнить столько слов, как не могу понять и того, как пианист не забывает нот. Однако еще в Вестминстере я начал писать пьесы. Насколько помню, первое мое творение представляло собой комедию-фарс-мелодраму-трагедию о чикагских гангстерах, оказавшихся в английской деревне. На каждой странице было по четыре-пять трупов, что подразумевало огромное количество действующих лиц второго плана. Я пытался писать ее на уроке математики, а учитель меня поймал и наказал, заставив остаться в школе после уроков. Поскольку в тот день я был единственным учеником, получившим такое наказание, учитель, надзиравший за наказанными, счел себя обиженным и предоставил меня самому себе. В результате я смог продолжать свое творчество в практически идеальных условиях. — Впрочем, пьеса все равно получилась никудышная.

После этого я писал другие пьесы: некое подражание Пристли под названием «Джексон», пьесу о простом человеке (но поскольку я ничего о простых людях не знал, получилась она довольно странной). Потом была драма под Пиранделло «Груз ответственности», в которой персонажи посредственного писателя оживали и доводили его до самоубийства. Написал я и драму в стихах об императоре Мексики Максимилиане, которая называлась, естественно, «Ла Палома». Но самой показательной, если не лучшей из этого жалкого списка оказалась пьеса под названием «Трио» — единственная автобиография под видом вымысла. Там говорится об отце, матери и сыне, а ссор и умственной и физической задерганности больше, чем в «Оглянись во гневе» (зато драматургической дисциплины гораздо меньше).

Единственной пользой от этой пьесы, которую я так и не закончил, была окрепшая убежденность, что моя главная цель в жизни заключается в том, чтобы уйти из дома. У меня не было мысли сбежать. Это не в моем стиле, и потом, было уже поздно делать подобные жесты. Мне не хотелось порывать отношений с родителями, но хотелось общаться с ними с позиции независимости и достоинства. А еще я надеялся — не могу сказать, были ли на то какие-то основания, — что без меня родители смогут вновь обрести то, что нашли друг в друге в те недолгие девять месяцев, пока не появился я, осложнив им жизнь.

Мне не терпелось самому отвечать за себя. Я восхищался работоспособностью мамы, ее стойкостью и умением выжидать, пока проблема не исчезнет сама собой: возможно, она получила эти качества в наследство от многих поколений умельцев, от архитекторов до кондитеров, от придворных музыкантов до сыроваров. Каждый вид деятельности представлял собой некое равновесие между логикой и вдохновением, бесконечным терпением и бесконечным трудолюбием, некое состояние одухотворенности, которая дается только полной сосредоточенностью.

В то же время я не доверял легкости отца, когда его ум невесомо порхал во всех направлениях, занятый светской болтовней, что ему так прекрасно удавалось. Он доставлял наслаждение своим друзьям, а еще большее — знакомым. Только в их обществе отец расцветал тем скоротечным сиянием, которое было так ему свойственно. Но стоило последнему гостю уйти, и он снова погружался в раздражительное и ворчливое уныние.

Я сознавал, что унаследовал характер от них обоих: во мне была и упрямая цепкость и светскость. И со всей серьезностью, присущей юности, я взялся за сознательное преобразование той мешанины, которую от них получил. Еще учась в школе мистера Гиббса, я ужаснулся собственной трусости, боязни боли, паники при виде незнакомых собак или летящих крикетных мячей. И к ужасу мамы добровольно вызвался принять участие в школьных соревнованиях по прыжкам в воду, ничего в этом не понимая. На глазах у всей школы и всех родителей я забрался на самую высокую вышку. Пути назад не было. Сверху я увидел квадратик зеленой воды размером с почтовую марку и почувствовал сильное сомнение, что вообще смогу попасть именно в бассейн. Неожиданно для самого себя (только так и можно было действовать) я грациозно выпрямился — и полетел вниз запутанным клубком плоти, пока не услышал оглушительный взрыв. Хлорированная вода зверски рвала мне ноздри и было такое чувство, будто в животе расстегнулась молния. «Не забывай держать ноги вместе!» — крикнул тренер, но я едва его расслышал, так звенело в ушах.

Окружающие весело улыбались: никто из них не подозревал, что в этом бассейне только что было одержана огромная победа. Я победил себя и свой страх, пусть даже не принес славы себе и своему классу. Теперь мне предстояло победить страх иного рода — нелепую и неуместную робость перед девицами. Я сочувствовал бедняжке Бетти, которая, подобно библейской Сусанне, смущалась в своем розовом нижнем белье в тот первый день нашей новой жизни. Подобное испытание было совершенно не для нее.

Всякий раз, когда нам надо было читать классические тексты, ее выбирали для исполнения любовных или, еще хуже, полуэротических творений озорных гениев прошлых веков. И даже такие сдержанные строки, как «…милый беспорядок ее наряда», заставляли несчастную Бетти заикаться и хихикать, заливаться густой краской и смущаться. Ее Голгофой стала пьеса Бомона и Флетчера, в которой ее напарнику предстояло сказать: «Тогда я отправлюсь в низины», что было тонким намеком не столько на географическую особенность местности, сколько на нижние части тела. Этого Бетти не выдержала: ее судорожный смех в конце концов перешел в горькие слезы. Надеюсь, что она счастливо вышла замуж и находится вдали от лап распутных поэтов: ведь именно она помогла мне понять, что все мои проблемы — сущий пустяк.

Мишель Сен-Дени, спортивный француз с коротким и римским носом, раздувал ноздри, словно норовистый конь, и сжимал в зубах старую трубку. Его огромная голова была покрыта короткими желтыми волосами, наружности он был пугающей, а его преданность театру можно было сравнить только с рвением священнослужителя, посвятившего жизнь Богу.

В течение целого семестра нам предлагали быть любым животным по нашему выбору, чтобы «развивать воображение». Наиболее честолюбивые и энергичные учащиеся выбрали роль диких хищников или их жертв — у кого к чему была склонность. Бедняжка Бетти разгуливала в образе лося из родных канадских лесов, путаясь рогами в воображаемых зарослях и спасаясь от эротичных воинов-индейцев. А одна угреватая южноафриканская девица перещеголяла Бетти как в скорости, так и в пугливости, превратившись в окапи. К концу семестра она сильно похудела и впала в депрессию.

Благодаря дару предвидения, который срабатывает у меня даже в самых необычных условиях, я решил стать саламандрой и в течение трех месяцев просто дремал на солнышке, время от времени приоткрывая один глаз, чтобы насмешливо посмотреть на преподавателей и, стремительно высунув язык, проглотить зазевавшуюся муху. Это упражнение помогло мне понять не столько то, о чем думают ящерицы, сколько то, каков я сам.

В начале обучения основное внимание весьма уместно уделялось физической гибкости — искусству, которому нас обучала миниатюрная дама по имени Герда Ринк. Она работала над моими неуклюжими конечностями так, словно у меня были задатки стать Нижинским. Я старался вознаградить ее терпение и доброту, насколько это было в моих силах. Я, конечно, не слишком многого достиг, но по крайней мере осознал возможности физической координации и понял, насколько она важна для актера.

Мистер Скотт и мисс Айрис Уоррен усердно занимались нашим дыханием и нашими голосами. Мой собственный-голос постепенно набирал силу, и я избавлялся от едва слышного бормотания, вызванного стеснительностью. Я делал медленные, но заметные успехи, а оценки получал гораздо более трезвые и суровые, чем в Вестминстере или у мистера Гиббса.

«Ему еще работать и работать». «До сих пор недопустимо скован». «Не может толком ходить, бегать и прыгать». «Во время гимнастики вечно отвлекается». «Голос тусклый и очень монотонный». Меня ждало незавидное будущее. Отец, который к этому времени сменил монокль на очки, не желая, чтобы его считали пруссаком, читал эти замечания со все возрастающей тревогой.

— В твоем возрасте, — говорил он, — я был гибким, как ива. Я великолепно бегал, прыгал и ходил, я никогда не отвлекался, и голос у меня был звучный и выразительный. Ничего из тебя не выйдет. Ничего!

Отец стал чувствовать себя гораздо увереннее с тех пор, как нашел работу, настолько секретную, что ее характер был очевиден. У нас на квартире часто появлялись странные гости: британские полковники, настолько немногословные, что сама их внешность напоминала сложнейший шифр, и иностранные джентльмены, которые обменивались многозначительными взглядами, стараясь при этом сделать вид, что вовсе друг на друга не смотрят. В доме царила атмосфера недомолвок и недосказанности, и мне было приказано не задавать вопросов — никогда и никаких. Одного этого, естественно, было достаточно, чтобы я понял очень многое.

Когда отец ушел из министерства иностранных дел Германии, несколько влиятельных англичан, включая главу агентства Рейтер сэра Родерика Джонса, отказались поддержать прошение отца о британском гражданстве под тем предлогом, что подобный их поступок может «оскорбить германское правительство». Сэр Роберт Ванситтарт не считал нужным обращать внимание на чувства нацистов, так что, когда Клоп в последний раз выходил из здания посольства Германии, у него в кармане уже лежал британский паспорт. Реакция министерства иностранных дел была мгновенной: отцу было приказано немедленно вернуться в Берлин «для доклада». Спустя полчаса после этой телеграммы министерства иностранных дел пришла еще одна, из Генерального штаба: моему отцу, бывшему офицеру и кавалеру Железного креста, было отдано распоряжение ни в коем случае не возвращаться в Германию. Интересное свидетельство царивших в то время настроений!

Однажды, уже в 1938 году, вернувшись домой из театральной школы, я застал Клопа в несвойственном ему волнении. На столе расставлены бокалы, бутылка шампанского во льду, открытая коробка сигар.

— Ты сегодня поздно, — бросил он мне.

Я начал лихорадочно придумывать оправдание.

— Мне не до того! — прорычал отец. — Ты сейчас пойдешь в кино.

— Что смотреть? — спросил я. Мы раньше иногда всей семьей ходили смотреть какой-нибудь фильм, но отец еще никогда не отправлял меня в кино одного.

— Какая разница.

— Но мне нужны деньги.

— Опять!

Последний раз он давал их мне в 1934 году.

В сильном раздражении он начал шарить по карманам и неохотно извлек оттуда шестипенсовик.

— Билет стоит дороже.

— Не обязательно покупать самый дорогой.

— Самый дешевый все равно стоит дороже, — урчал я.

— С каких это пор? возмущенно вопросил он, словно я сообщил ему о начале военных действий.

— Уже года два, — ответил я.

— И сколько он стоит теперь?

— Девять пенсов.

— Девять пенсов! — вскрикнул он.

Мама пришла на выручку с тремя пенсами, и я отправился выполнять это таинственное задание.

Но было явно слишком поздно. Мы жили на пятом этаже старого дома без лифта. Спустившись до третьего этажа, я встретил вереницу пожилых джентльменов, которые с трудом поднимались наверх. На некоторых были котелки, на других — зеленые фетровые шляпы, и все они похрюкивали и сопели, словно стадо немолодых слонов, идущее к водопою. Меня они как будто и не заметили, сосредоточенные на нелегком подъеме. Каждый их них то и дело поглядывал наверх, словно проверяя, много ли еще осталось идти.

Сейчас я уже не помню, какой именно фильм смотрел в ближайшем кинотеатре, но вернулся затемно. Поднялся по лестнице — и попал в синюю мглу сигарного дыма. Тонкая полоска света, выбивавшаяся из-под двери гостиной, и звук приглушенных голосов убедили меня, что входить туда неразумно. Я почистил зубы и лег спать. Когда я встал на следующее утро, родители еще не проснулись. Я согрел себе чаю и отправился на занятия, быстро забыв о происшедшем.

Только спустя несколько лет, во время войны, я вдруг почему-то вспомнил о том странном визите и спросил о нем Клопа. Мне повезло: отец в тот день он был разговорчив. Оказалось, что германский военный атташе, генерал-майор Гейр фон Швеппенбург, позвонил отцу из телефона-автомата и пожаловался, что Риббентроп за время своего пребывания в посольстве настолько настроил против себя британцев, что потерял всякий контакт с влиятельными людьми.

— Мой дорогой фон Устинов, — сказал генерал. — Вы единственный, кто еще в состоянии нам помочь, и какие бы чувства вы к нам ни питали, вы не откажете в нашей просьбе. Мы просто обязаны убедить британцев занять твердую позицию в Мюнхене. Если они сейчас уступят Гитлеру, то его уже не остановить. Сейчас решительный момент, особенно потому, что мы еще далеко не готовы к войне. Даже такая сравнительно простая операция, как аннексия Австрии, выявила огромные недостатки и в нашем вооружении, и в управлении войсками.

— Что вы хотите от меня? — спросил Клоп.

— Постарайтесь организовать встречу представителей генеральных штабов Британии и Германии. Наши люди выедут в разное время и порознь кружными путями приедут в Лондон на самолетах частных авиакомпаний, — ответил генерал.

Для интересующихся историей скажу, что эта встреча состоялась на пятом этаже дома номер 134 на Рэдклифф-гарденз, в Лондоне, пока я сидел в кино. А результат?

— Британцы отказались сотрудничать, опасаясь, что все это хитроумная уловка немцев, — закончил свой рассказ Клоп.

После войны в Германии были опубликованы воспоминания генерала Гейра фон Швеппенбурга, где он подтвердил эти факты.

Некоторое время спустя, когда война уже началась, я опознал одного из молчаливых британских офицеров, наведывавшихся к нам домой, как майора Стивенса, хитрейшего из хитрых. Через пару дней после того, как я его видел, он явился на тайное место встречи на границе Германии с Голландией, чтобы забрать высокопоставленного перебежчика. Теперь британский генеральный штаб не заподозрил хитроумной уловки, а зря. Майора Стивенса схватили и вывезли в Германию, где он провел четыре долгих и, несомненно, героических года, сохраняя молчание с тем же упорством; с каким он это делал у нас дома.

После этих позорных событий меня больше не посылали в кино. Мне просто было велено никому не рассказывать о том, что происходит дома. Любопытно, однако, было наблюдать за тем, как Клоп, который прежде культивировал образ щеголеватого германского офицера, теперь отбросил эти приемы и начал становиться все более типичным британцем. Он даже начал слегка запинаться и усвоил ораторские замашки, характерные для политиков из консервативной партии. Клоп говорил о британском флоте так, словно лично был с ним связан. А позднее, когда ему предложили написать мемуары, он отказался, поскольку не желал упоминать о своих самых интересных делах; «чтобы не подвести своих». И это после того, как каждый, кто дослужился до генерала, уже выболтал все, что можно и нельзя, а Филби, Берджесс и Маклин «подвели своих» безвозвратно и полностью! В благодарность британцам за полученное гражданство Клоп дошел в своей преданности до абсурда, считая, что любой устаревший факт по-прежнему может принести утешение противнику, который был полностью дискредитирован и уничтожен или развеян по ветрам Боливии и Парагвая.

Пока дома продолжались странные встречи и я никогда не мог сказать, с кем повстречаюсь на лестнице, в театральной школе все было гораздо менее драматично. Меня понемногу стали жаловать двое преподавателей — Джон Баррел и особенно Джордж Девин, который вел у нас курс импровизации. На занятиях гимнастикой и упражнениях для голоса я по-прежнему отставал от других, зато когда применял усвоенные уроки на практике к драматическому или, еще лучше, к комическому тексту, успехи были налицо. Я увлекся живым делом и впервые в жизни стал учиться с удовольствием. Даже если театр не был моим призванием, он начал становиться моей профессией.

Мою решимость укрепило письмо от Александра Бенуа, моего двоюродного деда. Он ставил в Московском художественном театре пьесы Мольера и Гольдони, постоянно ссорясь со Станиславским из-за невероятно долгих репетиций, отведенных для того, чтобы актеры освоили те очевидные тайны текстов, которые можно раскрыть только в присутствии зрителей. Станиславский настаивал, чтобы ко всем произведениям искусства применяли те же правила, которые он выработал для Чехова.

Однажды пришедшего в ярость Бенуа успокоил Артем, опытный актер, создавший образ Фирса в «Вишневом саде».

— Не волнуйтесь, — посоветовал ему старик. — Берите пример с меня. Притворяйтесь. Станиславский уверен, что я принял его метод. А я просто делаю все то же, что делал раньше в императорских театрах.

И вот этот Бенуа прислал письмо, приветствуя начало моей профессиональной деятельности.

«В течение двух веков, — писал он, — наша семья обхаживала театр. Мы делали для него декорации и сочиняли музыку, мы в нем дирижировали, аплодировали и даже спали. И наконец один из нас имел невероятное нахальство сам влезть на подмостки!»

Хотя он допустил неточность, забыв о своем прадеде, танцовщике, и прабабке, певице, это придало мне силы, чтобы бороться со всеми встававшими трудностями.

Его поощрение на этом не закончилось и сейчас над моим письменным столом висят три его эскиза к «Петрушке», предназначавшихся для возобновления этого шедевра. Эскизы были написаны, когда ему было восемьдесят семь, однако линия осталась столь же четкой и уверенной.

Найти и понять себя мне помогло и то, что я впервые почувствовал влечение к девушке. Наконец-то — мучительно поздно — мне не надо было принимать или отвергать впечатления отца от какой-нибудь проходящей дамы. Теперь я сам глазел и пускался на уловки — инстинктивно и небезуспешно. Я заметил ее в первый же день. Ее нельзя было назвать хорошенькой или красивой. Она не принадлежала ни к какому типу. В ней была тайна (по крайней мере, для меня), и из-за этого мои чувства и мысли приходили в смятение. Я поймал себя на том, что планирую, как сесть рядом с ней: бок о бок, или перед нею, или позади. И в конце концов мы стали вместе.

Ее звали Изольда, она была дочерью драматурга Реджинальда Денэма, приятного и вечно молодого человека. В то время он уже развелся с матерью Изольды, страшно рассеянной и великолепно сложенной дамой, которая вступила в связь с офицером-шотландцем и жила в его доме в Хайгейте. Атмосфера там была напряженной: офицер-шотландец сохранил свою каску времен первой мировой войны и пистолет того же периода. Все это он повесил на дверь спальни, угрожая застрелиться, если любовница от него уйдет. Выражение, которое при этом появлялось в его налитых кровью глазах, заставляло принимать угрозу всерьез.

Еще там были двое здоровенных парней, его сыновья от первого брака, плод второго брака матери Изольды, неуклюжая и ужасно забавная девочка лет двенадцати-тринадцати, которую звали Анджела Лэнсбери, и мальчики-близнецы, которые позже стали знаменитыми продюсерами в Америке.

И если этому странному и негармоничному сообществу нужен был символ, чтобы выразить его дисгармоничность, то им стал щенок бладхаунда с милой привычкой класть всем лапы на плечи, писая при этом на ноги.

— Он еще маленький, — объяснял с явным удовлетворением офицер-шотландец.

Понятно, что у бедняжки Изольды было даже больше оснований уйти из дома, чем у меня. Общие тайны и безденежье скрепили наш надежный союз.

Мне никогда не нравилось работать для себя одного. Видимо, во мне есть что-то патриархальное — атавистическая потребность отвечать за клан или семью, что иногда приходит в противоречие с потребностью и привычкой быть в одиночестве. Как бы то ни было, привязанность к Изольде заметно улучшила мои результаты в театральной школе, у меня была теперь цель.

Мы по-прежнему жили с родителями и были целомудренны, как пуритане. Во время летних каникул я впервые появился перед публикой в маленьком театре городка Шире (это в Суррее). Театр носил название «Сарай». Подражая, надо полагать, Мишелю Сен-Дени и Джорджу Девину, которые курили трубки с таким видом, словно это символизировало их принадлежность к числу верховных жрецов театрального культа, я тоже приобрел трубку. Впервые в жизни наняв такси, я поехал на вокзал Виктория, где мне предстояло сесть на поезд и ехать на мой первый ангажемент. В такси я раскурил трубку и сказал себе, что теперь я актер и еду на спектакль. Откинувшись на спинку сиденья, я предавался великолепным размышлениям, пока не закружилась голова. Мне едва удалось подавить сильнейшие позывы к рвоте. Обливаясь холодным потом, я расплатился с шофером. Видимо, трубка не годилась мне для возмужания.

Впервые я появился перед настоящими зрителями (то есть теми, кто заплатил за билет) в роли Вафли в пьесе Чехова «Леший», первом варианте «Дяди Вани». Когда поднимался занавес, я сидел на сцене в дедовом смокинге, делая вид, будто ем ветчину. В качестве увертюры играли полонез из «Евгения Онегина» Чайковского. До сих пор помню, какая паника охватила меня, когда пластинка стала заканчиваться, зашуршал поднимающийся занавес — и ослепительный свет отгородил сцену от зала, где видны были смутные очертания голов, напоминавшие булыжники мостовой в дождливую ночь.

Роль у меня были непростая, говорил я редко — Примерно раз за двадцать реплик. Опыт подсказывает, что гораздо проще исполнять роль того персонажа, который много говорит, а не сохранять полную сосредоточенность, «отсчитывая такты». Через крещение огнем я прошел неплохо и к моменту второго представления уже чувствовал себя так, словно занимаюсь этим всю жизнь.

В следующей пьесе, первой английской постановке «Марианы Пинеды» Федерико Гарсиа Лорки в переводе Дэвида Лея и постановке Джона Баррела, я играл совсем другую роль — сластолюбивого начальника испанской полиции, который предлагает героине сделать выбор вроде того, что Скарпиа ставит перед Тоской. В Чехове царил сумеречный импрессионизм, а в этой пьесе — символизм Андалузии, ослепительно-белый и ритмичный, как заикание гитары. Все это выходило далеко за рамки моего опыта, как, впрочем, и опыта всех тех, кто участвовал в постановке. Джон Баррел показал нам кое-какие книги: изображения мрачных цыган, сидящих у входа в пещеры в Гренаде, и толпы каких-то чиновников, в которую затесались священник и пара врачей, столпившихся, чтобы сфотографироваться рядом с только что погибшим тореадором. На фотографии улыбались все, за исключением мертвеца и Девы Марии на стене — у тех вид был отнюдь не радостный. Эти отрывочные свидетельства не только не открыли нам двери к пониманию испанского фольклора, но, наоборот, сделали его еще более недоступным. Я окунулся в текст, где не понимал ни единой мотивации, ни единого образа. Трудно было понять, почему похоть в этой пьесе так болтлива, но не буду отрицать: актеру полезно научиться справляться с таким текстом, где он просто ни черта не понимает. Да еще всем своим видом показывает, что говорит нечто важное!

Отзыв «Таймс» был, как всегда, сдержанным — и не удивительно. У Лорки была высокая репутация, которую только увеличила его трагическая смерть. Он представлялся лирической вариацией на будущую тему Че Гевары, и в то же время перевод его пылающих истин на мраморные слова английского языка не мог не вызывать трудностей, особенно когда они попадали в руки начинающих актеров. Первый отзыв, который я получил в центральной газете, звучал так: «Питер Устинов придал роли Педрозы зловещую сдержанность, которая представляется приемлемой». Для меня это было моментом торжества. Глядя назад, я понимаю, что его значение было даже большим, чем я мог себе представить в то время. С тех пор меня ни разу не назвали ни зловещим, ни сдержанным.

В лондонской театральной студии мы начали готовиться к окончанию курса. Мишель Сен-Дени ставил с нами «Альцеста» Еврипида. Я, облаченный в тигровую шкуру, издавал много шума в роли Геракла (он же Геркулес). На одной из последних репетиций Сен-Дени вдруг собрал нас всех и сказал, что допустил принципиальную ошибку: он трактовал пьесу так, словно ее написал Софокл, а надо наполнить ее еврипидовской ироничностью. Мы сказали, что все поняли, но продолжали так же, как раньше, а он начал восклицать, насколько все лучше выглядит в новой интерпретации и какая это удача, что он вовремя понял свою ошибку!

Поскольку у нас, как и во всех театральных школах, не хватало мужчин, всем юношам дали по несколько ролей. Мне досталась роль Бренуэлла Бронте в пьесе «Дикие декабри» Клеменс Дейн. Мой несчастный Бренуэлл, измученный бесконечными прогулками своих чудаковатых сестер, Эмили и Шарлотты, по проклятым пустошам, не говоря уже о мелочных придирках своего отца-священника, внезапно бросается к двери, объявляя своим близким, что тоже отправляется бродить по пустошам, благо погода достаточно сильно испортилась. И, приостановившись у двери, разражается следующей тирадой: «Но можете не пытаться меня остановить: ничто меня не остановит! Ни сама могила, ни демоны, которые сидят на надгробных плитах по ту сторону стены, ухмыляясь нам зимними ночами!».

С этими словами я выбегал навстречу буре, радуясь возможности уйти из дома. К сожалению, в тот момент мне ни разу не удалось произнести эти слова правильно, а вот теперь, почти сорок лет спустя, я не могу их забыть.

Обе роли, конечно, совершенно мне не подходили — ни Геракл, рвущийся чистить авгиевы конюшни, ни Бренуэлл, рвущийся высказаться, не имея чего сказать. Оба эти героя были мне не по плечу. Третья роль, которую я исполнял, сэра Джона в «Честном Дельце» Уильяма Уичерли принадлежала к тем произведениям эпохи Реставрации, которые только гения не погубят. Вообще я подозреваю, что роли, которые получают выпускники театральных школ, рассчитаны не на то, чтобы принести им работу в коммерческих театрах, а чтобы заставить их в отчаянии броситься в крошечные храмы «истинного искусства», где они будут сами себе делать маски и пить кофе из щербатых кружек, полагая, что раз деньги развращают, то их отсутствие свидетельствует о порядочности.

Мишель Сен-Дени был человеком немалого и сильного обаяния, с отточенной опытом жестокостью. Один раз во время репетиции какой-то французской пьесы он сказал мне: чтобы лучше выразить страх, необходимо напрячь ягодицы. Я мысленно удивился, что такое мышечное усилие может заметить публика, особенно те зрители, которые сидят в конце зала. Некоторое время спустя он прервал репетицию, чтобы спросить у меня, почему я ковыляю, вместо того чтобы ходить. Я объяснил, что, по тексту, я по-прежнему страшно испуган, но что столь неопытному актеру, как я, трудно ходить с напряженными ягодицами. Он угрожающе кивнул, смакуя мой неосознанный сарказм, словно паштет из гусиной печени. Однако благодаря этой робкой декларации независимости мне было позволено некоторое время выражать страх своими личными методами.

В конце второго года обучения он вызвал меня к себе. Разговор получился неловкий. Он утверждал, что в мои восемнадцать лет я еще не готов вступить в грубый и аморальный мир чистогана.

— Не знаю, какие роли вы можете играть, — холодно сказал он. — Классических шекспировских шутов, но на шекспировских шутов не такой уж большой спрос и есть другие, поопытнее вас. Примите мой совет и останьтесь здесь еще на год.

Но я слишком рвался к свободе. Я заявил ему как можно решительнее, что желаю попытать счастья.

Он пристально посмотрел на меня, надеясь смутить.

— Ну что ж, вам решать, — сказал он, стараясь не выказать разочарования, а потом довольно кисло добавил: — но если вы и добьетесь успеха, то только потому, что скатитесь до дешевых трюков.

Я ничего на это не сказал — только встал и с достоинством попрощался.

Эта театральная школа научила меня многому, особенно в том, что касалось голоса и движения. С точки зрения эстетики я был не согласен со многим, что нам предлагалось, но это было даже к лучшему, поскольку мне. приходилось формулировать принципы, которые подтверждали мое инстинктивное неприятие. Основываясь на методе Станиславского обучение подразумевало анализ, причем малейший жест становился поводом для долгой дискуссии. Мои возражения против этой так называемой «системы» остаются в силе и по сю пору: слишком многое из того, что говорится, делается и, что важнее всего, думается на репетициях, просто нельзя перевести на язык театральных терминов.

Как и в случае любого направления в искусстве, чтобы понять метод Станиславского, необходимо учитывать, против чего восстали его основоположники. Станиславского и Чехова нельзя оценить по достоинству, не зная, против какого мелодраматизма они выступали. Муж, обнаруживший любовные письма, которые адресует его жене другой мужчина, шатаясь, отступал назад на несколько шагов и прижимал руку ко лбу, словно желая защититься от ударов судьбы. Чехов утверждает, что в жизни все бывает совсем не так, и Станиславский целиком разделяет его мнение. Человек, обнаруживший подобные письма, обычно никак на это не реагирует — по крайней мере, внешне. Его первая мысль — с дьявольской хитростью оставить письма точно так, как они лежали, чтобы у него было время выследить жертву и решить, что делать дальше.

Естественно, разные люди в подобной ситуации поведут себя по-разному, как и разные персонажи пьес. Однако и Чехов, и Станиславский были уверены в том, что только плохой актер, следуя указаниям консервативного драматурга и посредственного режиссера, шатаясь, отступит назад на положенные два шага, прижав левую руку к брови. И вот Чехов решил продемонстрировать фальшь подобной игры с помощью поэтической мобилизации всех нелогичностей и странностей человеческого общения, в результате чего его пьесы стали не столько диалогами, сколько множеством переплетающихся монологов. В этих пьесах люди говорят гораздо больше, чем слушают. Такой подход пролил свет на щемяще-сладкий эгоизм человеческого сердца и позволил зрителям узнать если не самих себя, то по крайней мере друг друга.

Вполне естественно, что новая интроспекция системы Станиславского как нельзя лучше подходила к новой интроспекции Чехова. Актеры должны были работать, самостоятельно, все больше игнорируя внешние обстоятельства. То есть им вменялось в обязанность быть такими же эгоистичными, как персонажи, которых они столь блестяще изображали. Слава Московского Художественного театра основывалась именно на Чехове, что видно еще и по тому, что вылазки в драматургию Мольера, Гольдони и даже Метерлинка не имели такого международного успеха. Приходится предположить (что и подтвердил мой двоюродный дед), что этот современный и революционный метод не очень-то подходит для интерпретации классики.

Нетрудно понять, почему это так. Со времен Чехова глубины реализма и того, что лежит за его пределами, последовательно, если не более полно, раскрывает кинематограф. Теперь от театра снова ждут разрушения рамок, которые были созданы натурализмом и добропорядочностью. Театр — единственная форма искусства, где эксплуатируется живая аудитория, как в спорте. Записанный на пленку смех, который использует телевидение, — это искусственный и порочный заменитель живой аудитории.

И я утверждаю сейчас, как утверждал и прежде, что благодаря такому возвращению к своим широчайшим возможностям театр по своей сути является спортом, основанным на слаженной командной игре. Как и в других видах спорта, здесь остается место для импровизации и использования неожиданно возникших удачных моментов. И все очень зависит от состояния тела и голоса игроков. «Система» замедляет реакции, ставя на первое место разум, а не инстинкт. Я же считаю, что разум должен вмешиваться только в крайних случаях и что на первом месте стоит скорость реакции.

Автомобильный гонщик просто держит руки на руле и поворачивет его, только если возникла чрезвычайная ситуация. Все оставшееся время он позволяет машине самой мчаться по трассе. Так же и в театре. Логическое мышление идет слишком медленно, чтобы раздумывать перед каждым поворотом, и нет смысла сжимать руль так, словно от этого зависит ваша жизнь.

Я вышел из кабинета мсье Сен-Дени и приготовился начать самостоятельную жизнь. Я разослал письма театральным агентам и не получил ответа. Казалось, мне некуда податься. Я испортил себе репутацию потенциального апостола, но обнаружил, что на Иуд тоже нет спроса. Однако петух пропел дважды, и мне дали шанс. Сен-Дени собрался ставить «Вишневый сад» с участием одних только звезд. Роль Раневской должна была играть Эдит Ивенс, которая до этого уже блестяще играла в «Трех сестрах». Именно такого рода пьесы, где не требовалось ни пространственного воображения, ни оформительского вкуса, удавались Сен-Дени лучше всего. Мне было предложено готовиться во второй состав на роль Лопахина, став дублером Джорджа Девина. Неплохой результат для шекспировского шута, который вышел в отставку, не успев начать карьеру! Я принял это предложение и планировал уйти из родительского дома в день первой заплаты. К несчастью, мы даже не успели начать репетиции: развернулась другая драма, поставленная рукой мастера на такие дела, Адольфа Гитлера. Пришлось медленно готовиться к исполнению роли, которая мне совершенно не подходила, и играть ее в течение четырех лет, притом с некудышной оплатой. Хорошо еще, что я успел глотнуть свободы, прежде чем снова вернуться в школу армии.

7

Глядя назад из нашего ядерного века, приготовления 1939 года кажутся мне милыми и нелепыми. Мы с мамой наклеили на окна липкую бумагу в виде двойного креста британского флага, чтобы из них не вылетели стекла. Мы разложили на полу гостиной одеяла на случай газовой атаки и прочли приятно-архаичные инструкции о том, что следует предпринимать в случае любых действий немцев. Согласно этому руководству, жертву газовой атаки следовало эвакуировать из зараженного района, завернув в одеяла, и отпаивать горячим сладким чаем. Четкая и славная программа по предотвращению всемирной катастрофы.

Войну объявили в одиннадцать часов утра в особенно погожий воскресный день, а уже через полчаса завыли сирены, возвещая первый налет на Лондон. Вместо того чтобы бежать в назначенное бомбоубежище, мы широко распахнули окно и вылезли на наш крошечный и грязный балкончик, чтобы посмотреть на воздушный бой. На всех балконах нашей улицы тоже были зрители. Вот вам и правительственные брошюрки с их инструкциями!

Спустя несколько минут выяснилось, что за вражеских налетчиков приняли стаю бакланов без каких бы то ни было опознавательных знаков на крыльях. Это было достойным началом «Странной войны».

Я по-прежнему жил дома, не имея никаких перспектив на ближайшее будущее. Я вырос из той комнаты, в которой жил последние семь или восемь лет, и усердно и приниженно пытался не попадаться под ноги тем таинственным людям, которые по-прежнему забивали нашу лестницу. Настроение у отца было лучше обычного: в нем силен был дух приключений, и теперь, когда нарыв был вскрыт и война действительно началась, он буквально ожил. Как-то’ вернувшись домой из Вестминстера, я застал отца в слезах, что было непривычно и неловко. Это был день, в который Муссолини напал на Эфиопию, и Клоп плакал от лица своих эфиопских предков. В своей решимости быть как можно более британцем, он ничего мне про них не рассказывал, почему-то решив, что на меня отрицательно повлияет известие о «капле дегтя» в моих жилах. Даже моя мать в своей книге не выдала этой страшной тайны. Видимо, она тоже считала, что этим может «подвести своих».

Как бы то ни было, теперь, когда мистер Чемберлен опозорился, а война бесповоротно началась, Клоп стал достаточно жизнерадостен даже в кругу своих самых близких людей — до такой степени, что предложил мне не сидеть без дела в ожидании призыва, а вступить в военную разведку. Он даже пошел настолько далеко, что устроил мне некую встречу, которая должна была состояться у входа в метро на Слоан-сквер. Я едва поверил своим ушам, настолько действительность рабски следовала литературе. Мне следовало подойти к мужчине, который будет читать «Ньюс Кроникл», и спросить его, как добраться до Итон-сквер. Он спросит меня, какой номер дома мне нужен. Мне следовало ответить, что девятый, после чего мы вместе отправимся на прогулку.

В назначенный час я явился к станции метро на Слоан-сквер и увидел мужчину, который держал номер «Ньюс Кроникл» так, что было понятно — он ее не читает, а просто кого-то ждет.

— Вы не скажете, как пройти на Итон-сквер? — спросил я.

Он опустил газету и начал рассматривать меня, как можно рассматривать только того, кого собираются завербовать на секретную службу.

— Какой номер? — осведомился он. Было видно, что он человек немногословный.

— Номер девять.

— Прекрасно, — сказал он, засовывая газету в карман плаща. — Я покажу вам, в какую сторону идти. Будьте любезны пройти со мной…

Мы шли вместе, но он на меня не смотрел, и поэтому я тоже не решался на него смотреть.

— Ваш родитель подробно и с гордостью рассказал мне о вас, — сказал он. — Какое вы получили образование, чем увлекаетесь и тому подобное. Поэтому я спрошу вас только одно: почему вы решили, что такая работа вам подходит?

— Не знаю, — ответил я. — Хорошая память. Языки.

— Sprecken see Dutch? — осведомился он.

— Ja, — ответил я и даже краем глаза сумел увидеть, что произвел на него немалое впечатление.

— Parlez-vous les francais?

— Oui, monsieur.

— Молодец…

Спустя немного времени он посмотрел на часы и вспомнил, что у него срочная встреча. Он ушел, и я намеренно не пошел следом за ним. Не знаю, почему, но у меня создалось впечатление, что такие люди просто терпеть не могут, если за ними следом кто-то идет.

Результат встречи разрушил мои честолюбивые планы стать Джеймсом Бондом. Мне было сказано, что я не подхожу для них, потому что лицо у меня не из тех, что легко теряются в толпе. Однако по здравому размышлению именно то свойство, которое сделало меня негодным для шпионажа, придало мне странный для безработного актера оптимизм. Клопа моя последняя неудача, напротив, несколько опечалила, словно я каким-то образом отказался продолжить семейное дело.

Среди тех, кто в течение многих лет терпел мои домашние выступления, была некая мисс Бэбс Ортвейлер, теперь ставшая миссис Хилтон, хорошая знакомая моих родителей, которая устроила мне прослушивание у Леонарда Сакса, южноафриканского актера, который содержал викторианское кабаре, носившее название «Театр актеров».

Я исполнил перед ним монолог, основанный на происшедшем в реальности визите в Вестминстер престарелого епископа из колоний. Он прочел в аббатстве проповедь, живописавшую продвижение воинства Христова в самое сердце черной Африки. При этом итог каждого своего поучения он излагал на суахили. Старик либо забывал, либо не считал нужным переводить свои мудрые высказывания на английский для просвещения британских мальчиков. Я довольно жестоко приспособил проповедь восьмидесятилетнего старца для моих гнусных целей, прошел прослушивание и начал выступать в «Актерах» в обществе знаменитостей.

Клоп отнюдь не пришел в восторг: он глубоко и безнадежно вздохнул и произнес:

— Даже не драматический театр. Кабаре!

Этот презрительный приговор отнюдь не умалил моей радости от того, что я буду сам зарабатывать деньги, пусть всего пять фунтов в неделю, да и те нерегулярно, поскольку выступал только изредка. Мне было велено подготовить еще один монолог — и тут мне пришла в голову идея изобразить мадам Лизелотту Бетховен-Финк, стареющую австро-германскую певицу. Она пела отрывки из неизвестного Шуберта — не известные даже самому Шуберту. Эта толстенькая особа вечно говорила что-то не то: объясняя сложные семейные связи Шуберта, она хитровато опускала намазанные тушью веки и язвительно сообщала, что «в этой семье было немного кровомешания».

Мадам Лизелотта имела огромный успех и была отмечена тем признанием, которое критики обычно предназначают новичкам. Два ведущих театральных обозревателя, Эгейт и Браун, осыпали меня весьма причудливыми похвалами, однако дальше всех пошел Герберт Фарджон, в то время обозреватель «Тэтлера», сам писавший веселые сценарии для ревю. Он прямо написал, что Лизелотту вполне мог бы создать великий Эдмунд Кин, чтобы поразвлечь друзей.

Я от души наслаждался успехом, особенно потому, что мне удалось его достичь без всякой помощи Шекспира с его непонятными шутами. Мне даже не пришлось ходить с копьем в «Макбете» Лоренса Оливье в качестве статиста — этой чести удостоился кто-то из моих ровесников. Триумф стал еще более полным, когда я увидел, как отец с друзьями на цыпочках входят в зал перед самым началом моей сценки. Эгейт, Браун и Фарджон были первыми, кто оценил мои труды сугубо положительно — и это с тех пор, как я в шестилетнем возрасте поступил в школу. И вот теперь Клоп явно готов был смириться с водевилем, раз уж он заслужил отзывы, достойные драмы.

Мои выступления по-прежнему были нерегулярными: я получал скорее деньги на мелкие расходы, чем заработок, который позволил бы мне начать самостоятельную жизнь. Ради опыта я согласился выступать в театре «Эйлсбери» за два с половиной фунта в неделю. Этого было достаточно, чтобы заплатить за жилье, и еще оставались деньги, чтобы раз в неделю купить себе в баре шоколадный батончик с мятной начинкой.

Лондонцы начали понемногу приходить в себя от первого потрясения, вызванного началом войны. Хотя к этому времени уже начались бомбардировки, решимость британцев только укрепилась. Норман Маршалл, успешно руководивший небольшим театром «Гейт», где впервые в Англии были поставлены пьесы Стейнбека и Максвелла Андерсона, задумал сделать ревю. Меня пригласили на собеседование, и я впервые в жизни получил возможность выступать в лондонском Уэст-энде. Мое жалование заметно увеличилось, и, вдохновленный успехом, я принялся подыскивать себе квартиру. Что типично, я нашел крохотный пентхаус на Довер-стрит, в одном из центров традиционного британского лицемерия: днем тут обитали порядочные торговцы, ночью — непорядочные. В нормальной ситуации такая квартирка была бы недоступно дорогой, несмотря на то (или, может быть, именно потому) что ближайшей моей соседкой была знаменитая проститутка. Сейчас же за нее просили очень мало, и я схватился за нее так, словно это была выгоднейшая сделка. Мне и в голову не пришло, что ее застекленная крыша была плохой защитой от немецких бомбардировщиков и требовала сложной системы занавесок для затемнения.

Убранство этого жилища было просто отвратительным: у входа запыленная фигура псевдовенецианского мавра держала поднос со стеклянным виноградом, и по всему помещению, выдержанному в кроваво-красных тонах, словно конфетти были разбросаны безвкусные безделушки. Квартира принадлежала нервическому гомосексуалисту, который недавно покончил. с собой из-за несчастной любви, и его мать, заплаканная ноющая особа, порывалась ухаживать за мной со всей заботой, прежде предназначавшейся ее сыну. Боюсь, что я стал для нее большим разочарованием: хоть я и терпеливо выслушивал все рассказы о ее печальной судьбе, но не смог заменить ей то утешение, какое она находила в сыне.

Поначалу мое выступление в ревю было не таким удачным, как я надеялся: я написал новые сценки в расчете на то, чтобы выйти за прежние рамки, но при этом потерял ту небольшую аудиторию, которая была «моей». Это был урок, который мне приходилось затем получать снова и снова. Я уже не помню своего первоначального текста, что за образ я придумал. Знаю только, что почти сразу же заменил его на русского профессора, который ревновал к успеху Чехова. Этот характер был достаточно противоречив, чтобы вызывать интерес: он был одновременно жалкий и злобный. Это заставило меня задуматься над одним театральным парадоксом. Надо иметь в виду, что в тот период в британском театре было множество заслуженных пожилых актеров и актрис, которые были полны решимости завоевать зрительские симпатии, даже появляясь в роли неприятных персонажей. Пьесы были полны полусочувственными трактовками негодяев, а актеры делали тонкие намеки на то, что хотя по роли (на которую согласились только потому, что времена сейчас трудные) они только что убили жену или мужа, но на самом деле они совсем не такие.

Я уже тогда подозревал — а теперь знаю наверняка — что интереснее всего играть такие роли, где имеется широкий диапазон противоречивых качеств, так что реакции персонажа непредсказуемы, а их логика становится понятной только в самом конце. Но сцена — не зеркало, все сложности надо уложить в два с половиной часа, так что их приходится упрощать, чтобы не нарушить условности жанра. Чехов нашел выход, намекая на целые пласты недосказанного, Пиранделло подавал все парадоксы с ледяной четкостью. Шекспир предоставлял своим персонажам даже больше простора, чем им требовалось. То, что актеры называют «хорошей ролью», на самом деле означает образ без должной таинственности, который дает сценический успех в ущерб достоверности.

Русский профессор был настолько академичен, что совершенно не понимал потребности в тайне. Его претензии к Чехову основывались на таких якобы абсурдах, как слова Ирины «Я хочу быть чайкой!». Он презрительно пожимал плечами:

— Для меня это физически невозможно.

Пока шло ревю, мы с Изольдой Денхэм оформили брак в бюро регистрации браков. Ей было девятнадцать, как и мне. Мой отец ничего не сказал относительно разумности этой женитьбы, да и мама тоже. Вероятно, они еще не успели опомниться от того, насколько стремительно я покинул дом. Благодаря усилиям некой достойной дамы, леди Нортон, которая фактически стала моей крестной матерью, мать Изольды смогла уехать в Америку, сопровождая группу эвакуирующихся детей. В эту группу были включены и ее собственные младшие дети. С помощью этого своевременного шага ей удалось избежать упреков или даже пули шотландского военного джентльмена. Его страсть была притушена патриотизмом.

Изольда плохо представляла себе реальности взрослой жизни, я же не знал абсолютно ничего. Если бы я хоть на секунду осознал свое невежество, то, несомненно, проявил бы большую осторожность и не стал очертя голову кидаться в семейную жизнь. Однако в мои намерения не входит запоздало винить кого бы то ни было в той странной ситуации, которая так изумила мою мать, когда я много лет спустя намекнул ей на происходившее. Дело в том, что отец слишком рано познакомил меня с элементами любовного заигрывания взрослых. Ужимки мужчин, оценивающих женские прелести, меня раздражали, а ответные реакции женщин вызывали чуть ли не тошноту. Даже сегодня, имея за плечами два брака и четырех детей, мне трудно об этом писать: для этого мне приходится делать над собой неимоверные усилия, чтобы оставаться абсолютно честным. И только сосредоточившись, я могу мысленно вернуться в безжизненную тюрьму, откуда так давно вырвался.

Во мне развилась такая пуританская холодность, что хотя я не исключал любви и привязанности, для меня не существовало самой идеи о том, что они могут находить плотское выражение. Или, по крайней мере, я воображал, что некий скрытый инстинкт, который пока никак не проявлялся, в нужный момент заявит о себе и даст мне все, что нужно: желание действовать, настойчивость, умение. Как очень многие, я с полной непринужденностью мог обмениваться сальными шуточками, оставаясь при этом невинным и не зная ничего, кроме того, что с той же непринужденностью рассказывали мне другие.

Есть фотография, где мне один год. Я держу деревянную матрешку, в которую входило девять других, начиная с огромной бабы и кончая малюсенькой, чуть ли не с горошину. Я с явным удовольствием размахиваю двумя половинками этой поучительной игрушки. Видимо, мне очень рано пришла в голову мысль о том, что внутри беременной женщины находится другая беременная женщина — и так вплоть до самой маленькой. Не думаю, что я когда-то заподозрил, что самая маленькая может оказаться ребенком. Скорее всего я полагал, что эмбрион — это просто очень-очень маленькая женщина — просто одетая в сарафан.

Мама познакомила меня с фактами жизни постыдно поздно, а отец стеснялся говорить о мужчинах, хотя всегда был готов болтать о женщинах. При этом я довольно долго просто не верил услышанному, а моей первой реакцией был удушающий ужас. Я, например, не понимал, как мне удалось пережить девять месяцев заключения в животе, без глотка свежего воздуха. Потом я свыкся с этой мыслью и пришел к выводу, что все это весьма странно, но не более странно, чем всякие другие жизненные явления.

Я всегда на полшага отставал от других: у меня не было братьев и сестер, и я рос в атмосфере утонченности, не преодолевая тех препятствий, которые так важны для умственного и физического равновесия. Можно сказать, что мою умственную пищу составляли одни деликатесы и искусственное питание.

Я был чересчур хорошо подготовлен к жизни утонченной, но был совершенно не готов к бурным водам и сильным ветрам. Конечно, я сознавал свои недостатки, но полностью понял проблему только когда у меня самого появились дети.

Сколько бы люди ни возмущались тем, что принято называть веком вседозволенности, я уверен — открытое общение, пусть даже доведенное до крайности, бесконечно лучше сумрака невежества. Поколение, освоившее свою плотскую природу, несравненно предпочтительнее того, которое прикрывало незнание условностями и лицемерными букетиками набожности и пуританского воспитания. Даже порнография, эта противоположность эротики, часто выступает как освободительница от гораздо большего зла — общественной цензуры.

Может показаться странным, что я с таким жаром пишу о битве, в которой победа уже одержана. Я лишь хочу напомнить маловерам о том, что дела не всегда обстояли так, как сегодня. Хотя мужчины и женщины всегда находили какие-то обходные пути, до сравнительно недавнего времени как среди родителей, так и в образовательных учреждениях существовали предрассудки, накладывавшие табу на вопросы бытия, без которых немыслимо человеческое счастье.

Первое, что я осознал, — это необходимость экономии. Мы переехали из пентхауса в полуподвальную квартирку на Редклифф-роуд, пав с утонченных высот до уныния повседневности, которое как нельзя лучше подходило бы к морали Средних веков. Практически единственным нашим имуществом был маленький спаниель, у которого в пещерном мраке нашего обиталища начались эпилептические припадки. Газовая горелка работала от счетчика, который принимал шиллинги или, во времена безденежья, пенсы. Густо пахло сыростью и кошками. Единственным преимуществом этого убогого жилья был сад — по-викториански мрачный лоскут редкой травы, где вся зелень казалась на несколько тонов темнее обычного, а сломанные решетки провисали под слоями прочно въевшейся пыли. Там же стояли разбитый шершавый стол с дыркой посредине (в счастливые времена в ней устанавливался зонт) и пара белых плетеных стульев с ножками разной длины и самоубийственной склонностью расплетаться. Не самое идеальное место для медового месяца. Но и время для медового месяца было не самое идеальное..

Начались массированные дневные налеты. Небо заполняли сотни самолетов. Апофеоз наступил одним погожим летним днем, когда к немцам присоединились деревянные самолеты итальянцев. Была поставлена цель уничтожить британскую авиацию. Мы сидели в саду и пили чай, ощущая себя почетными гостями, которые с отстраненным интересом монарших персон наблюдают драму, развертывающуюся над их головами. Там были пламя, шлейфы черного дыма, блеск металла на солнце, шум тысячи бормашин и даже парашюты, которые медленно относил в сторону ветер. И все же, как мы ни старались, нам не удавалось отождествить это зрелище со множеством человеческих трагедий. Благодаря кино звуки выстрелов всегда казались мне ненастоящими — даже когда стреляли в меня.

Ревю сошло со сцены, а отец начал совершать опасные поездки за границу. Мать переехала в деревню, где ей предстояло провести всю ее оставшуюся жизнь, за исключением одного недолгого периода в Лондоне. Мне начали предлагать роли в кино. Все началось с по-лудокументального фильма «Майн кампф — мои преступления». В нем я исполнял роль Ван дер Люббе, придурковатого голландца, обвиненного в поджоге рейхстага. Мне приклеили нос из воска, сделавший меня похожим на сифилитика, и прыщ на щеке, — из-за чего я выглядел еще более виноватым. Моим следующим фильмом была возмутительно короткая лента с названием «Привет, слава!», в которой я исполнил всего один монолог, а потом лез по усеянной звездами веревочной лестнице и махал рукой актрисе Джин Кент, та тоже карабкалась по лестнице и делала это более ловко, чем я. Как вы понимаете, мы символизировали собой множество молодых людей, которым предстоит оказаться на вершине славы.

Третьим был по-настоящему серьезный фильм «Самолет не вернулся на базу». Его ставил Майкл Пауэлл, а снималось там несколько самых хороших британских актеров. Мне предложили роль пастора-голландца, видимо, благодаря моей небританской внешности. То, что внешность у меня не голландская, было не важно, особенно в военное время. Моя коротенькая роль состояла в основном из латинских фраз. Голландских было меньше, а английских и вовсе мало.

Доброжелательные опытные актеры так часто предостерегали меня об опасностях «пережимания» роли, особенно на экране, что к моей первой серьезной роли в кино я подошел с невероятной осторожностью. Британия уже поставила в Голливуд целый батальон элегантно-сдержанных актеров, безупречных исполнителей школы Дю Морье: они, как я уже говорил, могли играть кого угодно — от обманутых мужей до щеголеватых шантажистов и от шефов Скотланд-Ярда до главарей бандитских организаций, — и их роли никоим образом не влияли на их исполнение. Одним из таких образцовых актеров был Хью Уильямс, одновременно героичный и чувственный, но всегда безупречно подтянутый и неизменно вежливый. Он настолько пристально наблюдал за тем, как я репетирую своего голландского пастора, что совсем меня смутил. В конце концов он подошел ко мне и с похвальной вежливостью осведомился:

— Извините, молодой человек, что именно вы собираетесь делать в этой сцене?

Я пытался найти слова, которые выразили бы мою преданность его исполнительской школе.

— Право, не знаю, мистер Уильямс, — проговорил я наконец и с надеждой добавил: — Я думал, что ничего не буду делать.

В его голосе и глазах появилась некая суровость.

— Ну уж нет, — сказал он. — Это я ничего не буду делать.

Я оказался перед серьезной проблемой. Раз мне запрещали браконьерствовать в ничегонеделании, надо было придумать, что же делать. В отчаянии я уцепился за то единственное, чем отличался от других персонажей, и стал почти невыносимо голландским, едва понимая то, что говорят мне окружающие, стараясь источать тот свет сострадания, который низшим чинам священничества рекомендуется носить как часть униформы.

Далее я стал автором текста в очень приблизительной киноверсии одной из наиболее легких книг Джона Бойнтона Пристли «Дайте людям петь», исполнив в ней же роль немолодого профессора из Чехословакии. И, наконец, я сыграл блестящего ученика нацистской шпионской школы в фарсе «Гусь — шаг вперед». В первый и чуть ли не последний раз в жизни я играл роль человека, который моложе меня.

Однако перед этим неожиданным обилием киноролей я пережил тощий период, который совпал с разгаром бомбежек. Все театры закрылись, за исключением знаменитой «Мельницы» (той самой, где изобрели неподвижную обнаженную фигуру, обойдя тем самым цензуру того времени). Ее гордый лозунг «Мы никогда не закрывались» понятен только в контексте воздушных налетов, и, похоже, обнаженная фигура ни разу не пошевелилась, даже при самых сильных бомбардировках. В то время цензоров боялись сильнее, чем немцев.

Герберт Фарджон снова стал моим благодетелем и спас меня, пригласив принять участие в дневном ревю, чтобы сделать для одетых то, что «Мельница» делала для обнаженных. Я исполнял Лизелотту Бетховен-Финк, скетч, в котором вывел трех режиссеров, с которыми работал, и еще несколько второстепенных ролей в чужих номерах.

Платили мне сущие гроши, однако выбора не было, и я соглашался. Был момент, когда, скорчившись в своем полуподвале в момент налета, мы скормили счетчику наш последний пенни — и пламя горелки погасло. Я заявил, что намерен принести в жертву свою гордость и сбегать за угол, чтобы взять у родителей взаймы несколько пенсов.

Слыша гуденье бомбардировщиков, Изольда взяла с меня слово, что я буду осторожен. Британцы построили уличные бомбоубежища, которые не спасали от прямого попадания, но защищали от гораздо более серьезной опасности — нашей собственной шрапнели, которая разлеталась во все стороны кусочками, напоминавшими модернистские скульптуры. Я рысцой отправился в путь. Наши противовоздушные батареи вели постоянный огонь, небо освещали прожектора, как на премьере в Голливуде. Внезапно пушки рявкнули особенно грозно, и я бросился в укрытие, успев заметить, что еще какая-то темная фигурка бежит туда же с противоположной стороны. Мы встретились в кромешной темноте где-то посреди этого сооружения. Это был мой отец: оказавшись без гроша, он решил принести в жертву свою гордость и занять у меня денег. Мы хохотали до слез, пока самолеты не улетели.

В январе 1942 года мне пришла повестка. Предварительно я навел справки относительно службы на подводной лодке: я когда-то прочел об этом книгу, которая меня заворожила. Мне сказали, что я полезнее на своем рабочем месте, поскольку это было единственное развлечение в Лондоне, не считая статичных обнаженных фигур. Не могу понять, с чего это меня потянуло на подводную лодку: ведь мальчишка, который испытал острый приступ клаустрофобии, узнав об устройстве деторождения, не должен был выбрать стальную утробу в качестве места прохождения военной службы. Я очень рад, что мне отказали.

На призывном пункте спросили, есть ли у меня какие-нибудь пожелания о роде войск, в которое меня направят. Я сказал офицеру, что меня интересуют танки (снова душные утробы!). Он загорелся энтузиазмом.

— А почему танки? — с интересом спросил он.

Я ответил, что предпочту вступать в бой сидя. Его энтузиазм моментально погас, и вскоре я получил предписание явиться в пехотный полк. Я прибыл в Кентербери 16 января 1942 года и еще пару дней мог ходить в своей одежде, потому что обмундирования моего размера найти не смогли. Этот день стал поворотным моментом в ходе войны — если не для союзных армий, то для меня.

8

Я с содроганием вспоминаю своих непосредственных командиров. Самым отвратительным, пожалуй, был сержант С., имя которого я не назову из чувства глубокого презрения. Ему было всего двадцать восемь лет, но он успел потерять все зубы — о, нет, не в драке, а исключительно по невежеству. Он жевал одними деснами и питал слабость к рассыпчатым кексам, которые ему легко было поглощать. Он следил за приходом посылок и запоминал получателей, у которых потом справлялся, нет ли там кексов. Поначалу кое-кто по робости его угощал, но вскоре мы убедились, что это ничуть не смягчает его нрава, и стали предлагать ему только ириски. Грязно ругаясь, он от ирисок отказывался. Мы потеряли его в 1942 году, когда он получил бесплатные вставные челюсти и с непривычки прокусил себе язык насквозь.

Не лучше был и старшина Р., бывший боксер, которому отшибли почти все мозги. Этот вояка настолько ненавидел рядовых, что даже не уезжал в отпуск, чтобы иметь больше времени раздавать наряды вне очереди. Закончил он свою карьеру печально, в сумасшедшем доме: с годами он приобрел привычку избивать новобранцев по одному, напоролся в конце концов на боксера посильнее себя самого и от потрясения потерял мозги.

И, наконец, я завершу эти неприятные воспоминания историей, которую услышал в самом начале службы. Она послужит прекрасной иллюстрацией к тому, сколь чувствительно-ироничная душа жила под маской непонятных криков и топанья, которые являют собой внешнее проявление боеготовности армии. Дело происходило в одном из курортных поселков Кента, всего в нескольких милях от Дувра, чей галечный берег у подножия знаменитых белых утесов в мирные времена притягивает множество пловцов, пересекающих Ла-Манш, поскольку в этом месте пролив уже всего, неполных двадцать миль.

Во время войны тут было очень тоскливо. Пляжные строения пустовали и использовались для обучения уличным боям. Сложные конструкции из колючей проволоки высотой в три метра только усиливали впечатление мрачной враждебности. На вершине белых утесов располагалась сама деревня, бесчисленные летние домики, в основном занятые военными. Надо всем возвышался отель «Грэнвилл», белое здание с дощатыми верандами, которое так и дышало воспоминаниями о давних отпусках и приятной лени.

Я еще был в гражданском костюме и стоял с несколькими подавленными новобранцами, глядя в ревущее пламя. А нас пристально рассматривал старый служака, который прослужил рядовым почти что сорок лет. Он прожил жизнь, совершенно ни на что не претендуя и очень четко и ясно сознавая свое место в обществе. Начавшаяся война помешала ему выйти в отставку, и теперь он смотрел на нас и нашу гражданскую грусть взглядом и критичным, и добрым.

— Казалось бы, трудно перенестись назад на сорок с лишком лет и поставить себя на ваше место, а ведь я помню все так ясно, словно это было вчера, — задумчиво проговорил он, а потом вдруг оживился и сказал: — Когда я прощался с гражданкой, меня встретил такой вот старик, как я. Расскажу-ка я вам ту историю, которую услышал от него. А история вот какая. Как-то два рядовых убирали сортиры. Дело было осенью, и вот сгребают они куски грязной туалетной бумаги в кучу, чтобы потом сжечь, значит. И тут налетел ветер и подхватил один такой клочок с говном, как лист, да так, что они поймать его не успели. И улетел клочок прямо в окно к полковнику. Вот один из рядовых говорит другому: «Слушай, ты давай мети, а если кто спросит, то меня прихватило. С кем не бывает, так ведь? А я пока сбегаю и попробую принести эту говенную бумажку. Старик наш глухой, слепой — может, и не заметит меня». Через пару минут он возвращается, и второй, тот, что мел, спрашивает: «Ну, что?». Первый головой качает, мрачно так: «Опоздал. Он его уже подписал».

В тот момент эта история принесла нам невыразимое утешение. Внезапно обрела некую человечность та система, которая готова была сломать нас ради иллюзорного порядка. И посреди воплей идиотов, которые гоняли нашу блеющую толпу, словно пастушьи собаки,

кусая за икры, толкая и угрожая, оставалось утешение этой истории, терпкой как время года, которое в ней описывалось. Ее главная мудрость была в том, что рассказавший ее старый солдат, несмотря на свою необразованность и низкое звание, обладал куда большим чувством языка и поэзии, чем любой представитель младшего командного состава, для которых голос даже самого тупого офицера был гласом Божьим.

Не исключено, конечно, что я излишне болезненно воспринимал ожесточающее воздействие военной жизни, поскольку уже считал, что создан для чего-то более высокого, чем роль бессловесного робота. Отчасти поэтому я не заметил дня, имевшего огромное значение для моей жизни. Это было 22 июня 1941 года, день — когда Гитлер начал свое вторжение в Советский Союз, ставшее для него роковым. В тот момент я еще не был в армии.

Играя в театре, я написал пьесу — отчасти в гримерной, отчасти дома, во время бомбардировок. Написал карандашом в двух школьных тетрадках. Когда я счел ее законченной, то несколько смущенно показал своему привычному благодетелю, Герберту Фарджону, который унес ее домой прочитать. Прошло четыре недели — полное молчание. Я начал уж думать, что либо пьеса ему не понравилась, либо он ее потерял. Хотя она была написана от руки (я так и не научился печатать, а услуги машинописного бюро мне тогда были не по карману), я не особенно о ней горевал. Когда я видел Фарджона и намекал, что хотел бы узнать его мнение, он улыбчиво уходил от ответа.

И вот настало то роковое для Гитлера воскресенье. Новость я услышал в Глостершире, где гостил с родителями. Деревенская почтмейстерша, мисс Питт, стремительно промчалась по сонной местности на древнем велосипеде с криком «На Россию напали!», словно продавала газеты на оживленном перекрестке.

Мы схватили газеты и принялись обдумывать все сложности, которые неизбежно подразумевает событие такого масштаба. Я даже покрутил старый радиоприемник, поймав с трудом пробивавшиеся сквозь помехи невнятные голоса, которые мы сочли русскими и испуганными. Только за ленчем я взялся за остальные страницы воскресных газет, чтобы выяснить, что происходит в более спокойных заводях. В колонке Джеймса Эгейта в «Санди Таймс» я увидел заголовок «Новый драматург» и испытал укол зависти. Самый влиятельный театральный критик счел нужным похвалить какого-то счастливчика… Ну, что ж — удачи ему.

А потом я прочел статью. Новым драматургом оказался я сам! Я перечитал статью несколько раз, и только потом решился поделиться тайной с родителями. Теперь мне стала понятна лукавая улыбка Фарджона и нетипичная для него холодная уклончивость. Он за свой счет отдал перепечатать мою пьесу и показал ее Эгейту. Статья была великолепна. Кончалась она следующими словами:

«Когда наступит мирное время и английский театр сможет от чистой развлекательности вернуться к искусству драмы, эту пьесу обязательно поставят. Пусть зрителей не пугает такая перспектива: эта трагикомедия прекрасно читается, а смотреться будет еще лучше. Да, появился новый драматург, и на его пьесу будут ходить».

Я смущенно показал статью отцу, словно она могла представлять для него некий интерес. Должен отметить, что он принял известие на удивление хорошо.

После такой лести очень трудно привыкать к строгостям военной жизни, однако это удивительное событие все-таки окружало меня безмятежностью даже в тот момент, когда старшина осыпал меня самой отборной руганью. Помню, существовала такая мерзкая процедура: проверка вещмешка. Его следовало укладывать в предписанном геометрически выверенном порядке, причем носкам каким-то образом надо было придать форму квадратов и разместить по сторонам прямоугольника, в который превращалась шинель, уложенная поверх одеял. Это, конечно, нетрудно сделать квадратным людям, которым и нужны квадратные носки. Но стоит только носкам побывать на ногах человека круглого, как они послушно принимают форму своего хозяина. Я прилагал все силы, чтобы превратить носки в квадраты, предписанные военными правилами, однако безрезультатно. Стоило мне выпустить их из рук, как шерсть медленно расплывалась пышными округлостями, и мои носки лежали, словно сдобы на подносе. Старшина вошел ко мне в почти что радостном настроении, но стоило его взгляду упасть на мои носки, как у него дым из ноздрей повалил. До появления проводящего проверку офицера он только успел наимерзейшим образом пригрозить мне самыми тяжкими наказаниями.

Вошел офицер.

— Смирна-а! — рявкнул старшина, не отрываясь от моих носков и предвкушая дьявольское наслаждение. Офицер даже не взглянул на вещмешок. Он подошел прямо ко мне и поинтересовался, действительно ли я Устинов. Я ответил утвердительно.

— Я читал о вас в колонке Джеймса Эгейта, — приветливо заметил он, а потом минут десять тепло говорил о театре. Оказалось, что он работал помощником режиссера на шекспировских фестивалях в Риджент-парк, а военную жизнь находит невыносимой и признался, что близок к нервному срыву. Я ответил, что очень хорошо его понимаю. Он согласился, что это даже утешительно, ведь мне приходится еще хуже. Мы оба рассмеялись, и он ушел. Старшина подошел ко мне с озадаченным видом.

— Что он сказал?

Я посмотрел на него с молчаливым и сострадательным торжеством.

— Он сказал, что читал обо мне в колонке Джеймса Эгейта… сэр!

— Это еще что за хреновина?

И он поплелся за офицером, бормоча себе под нос, что из-за этих гражданских армия скоро совсем развалится.

Когда одна из самых холодных в истории зим сменилась одним из самых жарких лет, почти без намека на весну, жизнь стала немного терпимее. В результате одного из тех бесчисленных административных проколов, которым столь подвержены армии, в наших рядах оказался польский еврей, который не умел ни читать, ни писать, знал только польский и идиш. Росту в нем было не больше полутора метров. Даже когда еще не существовало компьютеров, которые вносят такой хаос в жизнь общества, армия была практически не способна исправить ошибку подобного масштаба. Пришлось командованию импровизировать, и наш капеллан, валлиец, похожий на Бетховена, но предпочитавший заунывные гимны, исполнявшиеся в унисон, объявил, что нужен доброволец, который может говорить на идише. Вперед шагнул один парень, цыган с серьгой в ухе, который почему-то вообразил, что цыганский язык вполне сгодится. Не сгодился. В конце концов меня попросили попробовать немецкий. Впервые в глазах новичка вспыхнула некая искра понимания. Конечно, этот язык не относился к его любимым, но ведь идиш — это просто искаженный средневековый немецкий, к которому подмешано немного звукоподражательных и экзотических элементов, так что некий контакт между нами возник.

Благодаря вмешательству капеллана мне, а вернее моему новому другу, предоставили несколько минут отпуска по семейным обстоятельствам в полковой столовой. Мне же было велено помочь ему расшифровать любовные письма его жены, которая тоже не умела ни читать, ни писать. Эти письма, написанные кем-то из соседей, были удивительно трогательны из-за их простодушного эротизма. Так что благодаря этой переписке — а я должен был трудиться над его ответными посланиями — мое образование в этой сфере значительно пополнилось.

На плацу контакт было поддерживать гораздо труднее. В то время в британской армии маршировали шеренгами по трое, так что куда бы взвод ни поворачивал, центральная колонна всегда оказывалась скрытой он взглядов. Естественно, что нас двоих определили в эту центральную колонну, и мне было официально приказано тихо переводить приказы на немецкий, так что в считанные секунды после того, как остальные выполняли какое-то движение, мы следовали за ними. Поскольку он плохо знал разницу между правым и левым, то вполне естественно, что соответствующие немецкие команды тоже мало что для него значили. Его-то выручал маленький рост, а вот я возвышался над всеми. Спустя какое-то время мне надоело получать выговоры за него, так что я бросил шептать по-немецки и просто велел ему делать то же, что делаю сам. Это ему удавалось довольно ловко, и в конце концов он даже стал опережать остальных, догадываясь о том, что только собирался скомандовать старшина.

Приблизительно в это же время кто-то решил, что из меня может получиться офицер, и вот мне временно поручили пост, господствовавший над прибрежными утесами. Эта позиция представляла собой земляную имитацию дота и являлась частью поспешно созданной системы оборонительных сооружений, соединенных тропинкой, которая тянулась по самому краю обрыва. На такую не ступил бы даже уважающий себя горный козел, предоставив рисковать солдатам британской армии, обвешанным устаревшим оружием. Внутри этого затхлого и опасного сооружения могли на корточках уместиться трое солдат, чтобы вглядываться сквозь крошечные щели в малообещающую тьму. В таком месте было бы удобно изучать жизнь морских птиц, но оно вряд ли могло остановить наступление немецкой дивизии. В центре, на крошечных козлах, стоял деревянный ящик, набитый фосфорными гранатами, которые якобы могли подорвать боевой дух противника, и довольно небогатый выбор шоколадных конфет с ликером. В углу лежала маленькая авиационная бомба, ярко-желтого цвета, исписанная красным текстом инструкций. Рядом с ней был деревянный скат. У нас был приказ в случае высадки немецких войск вручную столкнуть бомбу с обрыва.

Командование поручило мне двух солдат, чтобы удерживать эту позицию. Один был беркширским фермером со свекольно-багровым лицом и налитыми кровью веселыми глазами. Вторым оказался мой неизбежный дружок из Польши, которого больше некуда было деть. Нас вооружили винтовками, причем мне досталась самая современная — образца 1912 года.

Берег, который нам часто приходилось патрулировать ночами, был местом зловещим и даже трагичным. Волны с шумом накатывались на гальку, под настилом пляжных сооружений копошились грызуны, под крышами заминированных домов поселились летучие мыши. Море выбрасывало на берег бесконечный хлам: обгоревший авиационный шлем, не попавшие по адресу размокшие листовки, призывавшие французов удвоить свои усилия, искореженные куски металла и обгоревшие деревяшки от потопленных кораблей. А однажды оно вынесло к моим ногам разбитый ящик с размокшими порнографическими журналами, сокровищами какого-то одинокого сластолюбца, и я немедленно созвал к себе весь наряд.

Ходили слухи, что до нас некий немецкий диверсант выкрал целый наряд, не оставив никаких следов, кроме разлитого какао и следов недолгой борьбы. Как бы то ни было, нам выдали по четыре гранаты, которые мы должны были подвешивать к поясу, и автоматы, только что поступившие из США, — свидетельство того, что с военной точки зрения наш пост представлял немалую важность.

И вот в такой обстановке как-то ночью прозвучал сигнал тревоги, оповещающий о начале вторжения. Завыли сирены, наша авиация-бомбила берег Франции. Я поспешно нацепил на себя всю амуницию и, ничего толком не видя, побежал по тропе. Подвешенные к поясу гранаты дробно стучали по телу. У Кале полыхало пламя, и небо пульсировало от алых всполохов. Чернильно-черный пролив прочерчивали линии трассирующих пуль — там видимо шел бой между торпедными катерами. Наступал час X, тот момент, к которому нас готовили. Я откинул брезентовую занавеску, которая служила дверью моего дота. Фермер уже оказался на месте, и его глуповатый смех эхом отражался от сырых стен. Маленький поляк тоже был на посту: нетерпеливыми ручонками он перебирал гранаты и потряхивал их, словно пузырьки с микстурой от кашля.

— Этот паразит добрался сюда раньше меня, — хихикнул фермер. — А я-то думал, что одеваюсь быстрей некуда.

В эту минуту меня занимала не столько таинственная способность поляка предсказывать ближайшее будущее, сколько его неосторожное обращение с этими мерзкими гранатами. Им случалось взрываться от резкого толчка.

Я яростно заорал ему по-немецки, чтобы он оставил гранаты в покое — они могут взорваться прямо у него в руках.

Внезапная вспышка ярости помогла мне понять, почему вторжение происходит именно здесь. Было совершенно очевидно, что Гитлер, не уверенный, стоит ли ему испытывать судьбу, получил от какого-то шпиона донесение, что на британских позициях, расположенных ближе всего к Франции, находятся два рядовых, которые могут общаться только по-немецки. Он моментально загорелся энтузиазмом. Стукнув кулаком по карте Британских островов, он заорал своим приближенным:

— Meine Herren! Wir fahren gegen England! (Господа! Мы идем на Англию!).

Мой полет мысли прервался, когда поляк вернул гранату в ящик и пожаловался, что он никак не мог заснуть.

— Почему? — изумился я.

— Zu viel Larm. (Слишком много шума.)

Как это часто случается в армии, не успеешь насладиться одной нелепостью, как ее немедленно сменяет новая. Сквозь брезентовый полог к нам вломился старшина и отодвинул его в сторону, чтобы впустить командира роты. В тусклом свете фонарика я смог разглядеть, что офицер облачен в пижаму, поверх которой он надел шинель, планшет, револьвер и другие военные аксессуары. Ротный наш был толстенький, но энергичный, с седоватым ежиком и хаотично топорщившимися усиками. В этот момент он отчаянно хлопал глазами. Несмотря на ночную прохладу, он обильно потел, и едкие капли затекали ему в уголки глаз.

Несмотря на явное волнение, голос его был тих и спокоен и даже чуть меланхоличен.

— Солдаты, — сказал он. — Теперь я могу объявить вам, что мы — батальон смертников. Чуть дальше от побережья сосредоточены минометные и артиллерийские батареи, нацеленные на берег. Опыт показывает, что часть выстрелов будет сделана с недолетом. Удачи вам. Удачи. Удачи.

Он пожал нам троим руки и пригнул голову, чтобы выйти и нести эту невероятно радостную весть тем, кто еще находился в счастливом неведении. Старшина еще раз взвыл и последовал за командиром.

Фермер благодушно засмеялся.

— Я еще не видел старика в таком виде, — заметил он, явно забавляясь происшедшем. — До чего взмок…

Поляк был не так обнадежен. Рукопожатие ему почему-то не понравились. Он потребовал, чтобы я перевел ему слова командира.

Словно издалека до меня донесся мой собственный голос. На безупречно правильном немецком я объяснил ему, что мы — батальон смертников. Не успел я сообщить ему подробности относительно нацеленных на берег минометов, как наш крошечный друг решил адресовать свои вопросы более высокой инстанции. Он рухнул на колени и, обратив лицо к сырой стене, затянул песнопение, древнее и рваное, как само время.

Естественно, услышав подобные звуки посреди боя, все сержанты и старшины начали метаться, словно куры, попавшие на шоссе. Насмешливый вой снарядов и бомб, сотрясающие землю разрывы, бестолковый лай приказов — все это было естественным, но вот плач крохотного Иеремии, со лбом, измазанным грязью, когда он бился им, требуя внимания, — это мешало грандиозной демонстрации бесплодного мужества.

Я не мог заставить поляка замолчать, да и не видел смысла пытаться. Он просто открыто выражал то, что чувствовал я — возмущение смертоносным идиотизмом, и притом мне такая красноречивость была недоступна. Два сержанта попытались стащить его с места — и не сумели, хотя тянули изо всей силы. Только когда на берегу наступила тишина, он позволил себя увести. Это была либо ложная тревога, либо разведка боем, чтобы проверить наши силы. Мы не сделали ни единого выстрела. Желтая авиабомба и ящик с фосфорными гранатами остались на своих местах. Мы вернулись к своим соломенным тюфякам, сняли амуницию и улеглись досыпать остаток ночи.

Это оказалось невозможным. Издалека — несомненно, с гауптвахты — тоненькие и нежные как мелодия флейты, доносились звуки древней иудейской песни, наполнявшие собой летнюю ночь и бередящие душу посильнее канонады. На рассвете все затихло. Вскоре после этого поляка демобилизовали, чтобы он мог вернуться к своей портновской работе. С помощью Бога и пророков он взял дело в свои руки и убедил британскую армию, что он — не для нее, и поэтому она — не для него. И сделал это, не зная ни единого слова по-английски, исключительно благодаря песнопениям.

Спустя несколько месяцев, получив увольнение, я переходил через Пикадилли. И кто же мне встретился на островке безопасности этой оживленной улицы, как не герой той боевой тревоги! Он вел под руку пухленькую девицу с улыбкой до ушей. Она была на пару дюймов ниже его.

— Как дела? — спросил я по-немецки.

Он ответил мне по-английски.

— Эта жена. — Я кивнул. — Дела лючче. Шью военный мундира, — важно заявил он, сознавая, что наконец-то все его человеческие возможности используются ради победы.

Я был рад за него, и в то же время мне было грустно: он стал более обыкновенным. Никогда больше он не будет способен на столь наивный поступок. Он полностью вписался в новое общество и теперь старательно приобретал цвета окружающей среды. Вскоре ему предстояло усвоить ее предрассудки и бессмысленную болтовню.

Вскоре после этого происшествия нас вывели с прибрежного поста, сменив подразделениями другого полка. Мы прошли мимо наших насвистывающих сменщиков, и я подумал про себя: «И вот, будет на. то воля Божья, идет батальон смертников».

Теперь наша задача заключалась в том, чтобы попытаться отбить город Мейдстон у полка местной обороны и гражданского формирования из ветеранов и инвалидов, которые по замыслу командования должны были изматывать немцев в случае их высадки и удерживать ключевые позиции до подхода нормально вооруженных частей регулярной армии.

В данном случае нам была отведена роль немцев. Как только началось учение, я отделился от моей части и один двинулся к центру города, стучась в двери домов. Когда их открывали — это всегда делали мужчины в пижамах или женщины в ночных рубашках, поскольку еще не было шести утра — я объяснял им огромную важность проводимых учений, не рассказывая, на чьей стороне нахожусь я сам. Вспыхивая патриотизмом, добрые горожане Мейдстона мгновенно прощали мне, что я их так рано разбудил, и впускали меня к себе в дом, проводя на задний двор. Там я перелезал через ограду и стучал в соседний дом с черного хода. Те люди выпускали меня уже через свою парадную дверь, и я оказывался на другой улице. Осторожно осмотревшись, я стремительно перебегал ее и стучался в следующую парадную дверь, повторяя весь процесс. Для того чтобы проникнуть в центр города, мне понадобилось два часа.

И там я внезапно оказался перед штаб-квартирой местной обороны. Оттуда вышел желчный генерал; Я навел на него винтовку и выстрелил. Поскольку винтовка была не заряжена, она только щелкнула, чего не заметили ни сам генерал, ни стоящий рядом очень толстый лейтенант, который исполнял во время этих учений роль судьи и посредника. Поэтому я крикнул: «Бабах!» и вежливо сообщил генералу, что он убит.

Генерал был совершенно не готов к смерти и возмутился:

— Что за вздор? И вообще, кто вы такой?

Лейтенант оказался жутким заикой. Покраснев от усилий и смущения, он попытался сказать генералу, что он действительно м…., но это слово у него никак не выговаривалось.

Эта задержка с вердиктом окончательно вывела генерала из себя.

— Послушайте! — фыркнул он, — так не годится! Парень наводит на меня винтовку и говорит «бабах!». Откуда мне знать: может, он и стрелок-то никудышный! Может, меня даже не задело, так?

— Вы бы предпочли, чтобы я стрелял по-настоящему? — спросил я.

Генерал совершенно потерял голову.

— Да кто вас спрашивает? — угрожающе закричал он. — Мало вы тут навредили?

— М-м-мертвы! — выговорил наконец лейтенант.

— Не принимаю. Не принимаю, и все, слышали! От какого-то лейтенантишки!

Теперь уже рассердился лейтенант.

— Я оф… оф… оф… а! Оф…

— А мне плевать! — кипел генерал. — Я поехал проверять передовые позиции и хотел бы посмотреть, кто меня остановит!

— Sie sind tod! — крикнул я.

Генерал повернулся ко мне: в нем впервые зародились подозрения:

— Что вы сказали?

— Sie sind tod, Herr General!

— Это что, на каком-то иностранном? — спросил генерал, словно нащупал нечто важное.

— Ich bin Deutscher.

— Немец, вот как! — сказал генерал, прищуриваясь.

— Оф… фициальный посредник уч… уч… — заявлял лейтенант.

В эту секунду из штаб-квартиры вышло еще несколько. ополченцев.

— Я взял в плен немца! — закричал генерал. — Посадите его под замок!

Тут он отпихнул лейтенанта, залез в автомобиль и приказал водителю быстро покинуть место своего недавнего позора.

Посредник кипел от бессильного гнева.

— Яс… с… — шипел он.

— И я, сэр, — успел я сказать, пока меня уводили.

Майор ополчения прочел все письма, оказавшиеся у меня в карманах, а потом начал допрос.

Я упорно отвечал только по-немецки.

Майор раздражался все сильнее.

— Послушай, если ты не возьмешься за ум и не начнешь отвечать нормально, я подам рапорт командованию!

— Dass ist mir egal, — прохрипел я, выражая свое полное презрение к его угрозам.

— Так это твое последнее слово? — злобно спросил он.

— Heil Hitler! — крикнул я.

— Ну, ладно же.

Они заперли меня в оружейном. складе.

Я схватил автомат, взломал дверь, перевернул штабной стол, измазал чернилами карты и планы местного командования, и только потом меня скрутила толпа престарелых джентльменов. Не желая им вреда, я позволил посадить меня в пустой чулан. Они ужасно разозлились, и у меня создалось впечатление, что границы между реальностью и выдумкой несколько стерлись. Некоторые из них смотрели на меня так, словно я и правда был нацистом.

В середине дня приехал полковник, командир моего батальона. Он редко поднимал голос выше шепота, а голова у него высовывалась из мундира под таким странным углом, что можно было без труда прочитать имя портного на ярлыке за воротом. Он походил на странную, растерянную доисторическую черепаху, и меня не оставляло чувство, что если нам придется вступить в настоящий бой в обществе этого джентльмена, он в трудный момент вполне способен спрятаться внутри мундира и не вылезать оттуда, пока буря не закончится.

— Что все это значит? — едва слышно спросил он.

Я изложил свою версию происшедшего.

— Понимаю, — пробормотал он. — Но надо ли было сбивать всех с толку и говорить по-немецки?

— Случись немцам высадиться в Мейдстоне, они будут сбивать всех с толку именно таким образом, сэр, — позволил себе заметить я.

— Я понимаю, что вы хотите сказать, — ответил он, — однако считаю такую возможность крайне маловероятной. А как по-вашему?

Я был немного удивлен тем, что он меня спрашивает, но решился предположить, Что если вероятности высадки немцев в Мейдстоне не существует, то мы все даром тратим время.

— Конечно, конечно, — рассеянно согласился он, а потом слабо улыбнулся. — Высшая оценка.

Уже у выхода он вдруг приостановился.

— Вы ведь из моей части, да?

— Я же в форме, сэр, — напомнил я ему.

— Да-да. Мне просто подумалось: вдруг вы из ополчения. Но тогда вам не было смысла говорить по-немецки.

Бормоча себе под нос дальнейшие доводы в пользу этого мнения, он вышел и договорился о моем освобождении, посоветовав всем без исключения ополченцам изучать немецкий, чтобы знать, как разговаривать с упрямыми немецкими военнопленными, если, конечно, у немцев хватит нахальства появиться в Мейдстоне.

Примерно в это время в британской армии произошли перемены. С одной стороны, там не желали отказываться от удивительно абстрактного подхода к делу, которое было характерно для многих офицеров (считалось, что именно такой подход обеспечил множество прошлых побед). В то же время нарастало раздражение из-за бесконечного отступления под натиском немцев и японцев, которые, похоже, привнесли в боевые действия нечто новое. Результаты этих размышлений в верхах оказались многообразными, но неизменно крайне неприятными. Было решено, что из пепла брошенных складов и выгоревших укреплений, подобно птице Феникс защитного цвета, восстанет новый, более агрессивный боец. Нас заставляли бегать босиком по галечному берегу «для укрепления ног». При этом рядом с нами бежали обутые в сапоги старшины, призывая не обращать внимания на острые камни, осколки стекла и высохшие водоросли. Потом были полигоны, обычно бывшие площадки для гольфа, на которых имитировались боевые условия с присущим им идиотизмом. В кустах затаивались офицеры с банками крови животных; ею они пытались нас обрызгать — нам объяснили, что таким образом человек привыкает к виду крови. Эти засады было легко обойти, потому что офицеры маскироваться не умели, да и не слишком верили в психологическую верность поставленной им задачи. Над нашими головами стреляли из пулеметов, чтобы мы привыкли полагаться на огневое прикрытие. Однако бежавшего рядом со мной солдата застрелили. По халатности пулеметы были установлены на песке, и во время стрельбы они начали уходить в грунт, в результате чего получился не огонь поверх наших голов, а огонь по нам. Может, это тоже способствовало тому, что офицеры с банками крови не высовывались.

Мы разъезжали на грузовиках по графствам Суррей, Сассекс, Мидлсекс и Кент, демонстрируя новый способ победить немцев. Я пробежал сотни миль, неся информацию, которую потом не в силах был передать. Потом многие годы, пока не проложили новых дорог, я узнавал каждую изгородь как укрытие, за которым я пытался отдышаться. При этом я смотрел на расплывавшуюся в глазах траву, лишь бы не смотреть на капрала, который тучей нависал над моим хрипящим телом:

Передавай донесение, так тебя и растак!

Я узнавал каждую горку как препятствие, которое мне надо было преодолеть пригнувшись, чтобы не быть такой большой мишенью. Я узнавал каждую канаву как жадную пасть, пытавшуюся схватить меня за ногу. У Данте был свой ад, у меня — свой.

Но мне предстояло усвоить еще один урок.

Когда мне пришел вызов в группу Кэрола Рида в Шотландии, чтобы сделать сценарий для фильма об общевойсковых операциях, меня отвели к полковнику. Он смутно припомнил, что где-то уже со мной встречался: в Сингапуре, Куала-Лумпуре, Мейдстоне…

— Вы ведь не хотите от нас уходить?

— Хочу, сэр.

— Как странно.

Он сообщил мне, что я могу отбыть на следующий день после обеда. А утром у нас проходили стрельбы. Я был так опьянен мыслью о том, что вот-вот прощусь с этим сумасшедшим подразделением, что стрелял, словно шериф в вестерне: быстро, яростно и бездумно. Когда проверили мою мишень, то оказалось, что я вогнал все десять пуль в одно отверстие. Центр мишени просто разнесло. Полковник вывесил мою мишень на доске объявлений, мой перевод отменили — и я поехал на курсы снайперов. У Британии теперь были не только Боевые Учения, но и свой Соколиный Глаз. Единственная проблема заключалась в том, что каким бы метким стрелком я ни был, на позицию, откуда я мог бы сеять разрушения, меня надо было затаскивать целому отделению. Спустя несколько дней я все-таки уехал в Шотландию.

И вот урок, который я усвоил в армии: если хочешь сделать что-то плохо, то надо трудиться так усердно, как будто хочешь это сделать хорошо.

9

Официально я по-прежнему числился в своем прежнем полку, но был прикомандирован к Управлению военной психиатрической службы. Только сумасшедший и увидел бы какие-то реальные перемены в моем положении. Я доехал до Глазго поездом, и там интендантская служба поместила меня на ночь в огромный склад, который был набит матрасами почти до потолка. Между верхним матрасом и потолком едва-едва можно было протиснуться человеку. Всю ночь мне снились танки и подводные лодки: я получил такую дозу клаустрофобии, которой могло бы хватить на всю оставшуюся жизнь. Следующим утром я отправился в Трун.

Именно там, на фоне симпатичного, но несколько рассерженного полупустого приморского городка с удивительно крикливой колонией чаек я впервые познакомился с Кэролом Ридом и Эриком Эмблером. Кэрол имел звание капитана и держался так, словно война — это великолепная фантазия Ивлина Во. Он был склонен впадать в ужасно милую и удивительно невоенную мечтательность, и весь он был переполнен нежным озорством. Напротив, Эрик был майором артиллерии и наподобие юного Наполеона отрывисто бросал что-то насчет траекторий и баллистики. Он производил впечатление человека раздражительного и тщеславного — впечатление совершенно ложное, потому что стоило ему в силу обстоятельств разлучиться со своими игрушками, как он превращался в человека удивительно любезного и внимательного. Должен признаться, что я был болезненно чувствителен к тому, как меняет людей мундир — ведь я смотрел на всю эту головокружительную иерархию с самой нижней ступеньки. Поскольку в нашей группе один я не имел офицерского звания, то стал жертвой престарелого гримера из крошечной киностудии, который носил звание лейтенанта и мундир, увешанный медалями войны 1914 года. Этот человек, совершенно тихий в мирное время и неплохой по тогдашним меркам специалист своего дела, каждую пятницу получал служебный автомобиль и увозил меня в заброшенный пансионат, ключи от которого он позаимствовал. Там я дожидался у двери, пока он раскладывал свой реквизит. Подготовившись, он давал мне сигнал, словно мы играли в прятки. Я стучался в дверь.

— Входи! — командовал он.

Я открывал дверь комнаты, где он величественно восседал во главе обеденного стола. Перед ним стояла жестяная коробка. Мне следовало подойти к нему, печатая шаг, отдать честь, расписаться в ведомости, положить жалкие гроши в карман, снова отдать честь и промаршировать за дверь. Там я снова должен был дожидаться, пока он собирал реквизит (и, возможно, собирался с мыслями). В конце концов он появлялся, так и светясь от удовлетворения, и мы возвращались на работу все в том же автомобиле. По дороге он услаждал меня рассказами о великих днях получки в прошлом, в Галлиполи и на пути в Мандалей.

Чуть ли не первым делом Кэрол взял интервью у одного полковника, который прославился как бесстрашный командир в нескольких опасных вылазках на отвесных утесах и в скалистых мысах.

— Можно ли задать вам довольно щекотливый вопрос, — спросил Кэрол, буквально излучая подобострастную вежливость. — Каковы были потери во время ваших десантных операций?

— Да нет, — ответил полковник. — Это чертовски хороший вопрос. Давно пора его задать. — Он на секунду задумался, опустив веки, так что его седые ресницы зашевелились на фоне зрачков, напоминая лапки сороконожки. — Конечно, вы должны понимать, что большинство потерь наносит не огонь фрицев, а наше собственное огневое прикрытие. — Остальные изумленно переглянулись, но после тех боевых учений для меня это открытием не было. — Восемьдесят процентов, — проговорил наконец полковник, и тут же рассудительным тоном добавил, — но чтобы не пугать людей, скажем семьдесят.

Мы практически ничего не успели сделать: прошла знаменитая операция под Дьеппом, которая заставила военных коренным образом пересмотреть все принципы высадки. Стало понятно, что какой бы фильм мы ни выпустили, он устареет прежде, чем окажется на экранах. Нас отправили обратно, но я еще успел принять участие в местном конкурсе талантов, который проходил в театре Труна. Моим главным соперником был одиннадцатилетний паренек в шотландской юбке, который наивно и совершенно фальшиво спел «Энни Лори». Его явно ожидало большое будущее в области атональной и додекафонической музыки. В данном случае его подвело то, что он сглупил, выбрав мелодию, которую все знают. Я добился успеха, сымпровизировав кантату Баха, исполнив все вокальные и инструментальные партии. Первый приз равнялся десяти шиллингам, которые я принял с благодарностью. При этом я говорил с ядреным шотландским акцентом, на тот случай, если кто-то усомнится в том, что я местный талант. Мне всегда было немного стыдно, что я лишил того немузыкального ребенка десяти шиллингов. В свое оправдание я могу сказать только, что в тот момент (не в первый и далеко не в последний раз в жизни) я сидел без гроша.

В Лондоне, встретившись с военными психиатрами, мы обсудили, как нам избежать возвращения в свои части. Эта угроза была особенно серьезной для Кэрола Рида, поскольку он не был приписан ни к какой части и получил звание капитана специально чтобы возглавить эту работу. Его вообще могли отправить куда угодно. Надо сказать, что офицер из него вышел даже более неудачный, чем из меня рядовой. Он носил форму с величайшим шиком, но, видимо после режиссуры в каких-то исторических фильмах, у него возникла привычка приподнимать шляпу, когда ему отдают честь. Я смертельно боялся, что меня отправят назад в полк и мысленно представлял себе реакцию полковника. «А, вот и вы! Так… Откуда?.. Из Дар-эс-Салама… из карцера… из Мейдстона?». Отчаяние придало мне красноречия. Я предложил создать фильм специально для новобранцев, в котором с помощью мягкого юмора будет создан некий мостик между гражданской и военной жизнью.

Поскольку ни психиатры, ни Кэрол Рид никогда не были рядовыми, они выслушали меня с пугающим уважением, к которому я совершенно не привык. Эрик, который служил в артиллерии, согласился, что такой фильм был бы полезен, поскольку в современном мире непозволительно воспринимать исполнение патриотического долга как наказание.

6 октября 1942 года в одном из лондонских театров прошла премьера «Дома раскаяния» — той самой пьесы, которую так похвалил Эгейт. Ее прекрасно поставил Алек Клюнс, а отзывы она получила такие, каких больше на мою долю не выпадало. Заголовок в «Дейли Мейл» смело провозглашал: «Лучшая пьеса военных лет». Журналисты загнали меня в Гайд-парк и сфотографировали, как я обнимаю Изольду и улыбаюсь. Кроме того, пьесу напечатали, так что я имел удовольствие увидеть свои слова в типографском шрифте. Пьесу я посвятил Герберту Фарджону. Я получил признание, и это добило психиатров: они решили, что фильм для новобранцев снимать стоит.

По соображениям административного характера меня прикомандировали к Управлению кинематографии британской армии — подразделения, состоявшего из киношников, притворявшихся солдатами. Квазивоенная атмосфера отнюдь не способствовала творчеству, а солдаты из нас получались негодные, поскольку в прошлом все мы были артистами и техническими работниками, которых связывали общие интересы и привычка к свободе. Несмотря на разрешение ночевать дома, мне еще затемно приходилось добираться через весь Лондон, чтобы со столовым прибором в руках прошагать в кафе-молочную на завтрак. Раз в неделю мне надо было всю ночь стоять в карауле в парке Уэмбли, на тот случай если немцы попытаются захватить наши фильмы.

Конечно, мое существование все равно было гораздо более приятным, чем прежде, однако и оно изобиловало административной дурью, единственной целью которой было помешать хорошо работать. Однако я научился хитрить. Лондон был настоящим кошмаром для рядового: каждые пару шагов вам попадался кто-нибудь, кому следовало отдать честь. Поскольку единственная шинель, которая оказалась достаточно широка в плечах, чтобы я мог ее натянуть, доходила до самой земли, я надевал ее даже тогда, когда погодные условия этого не требовали. Свой форменный берет я заколол изнутри булавкой так, чтобы кокарда полка оказалась внутри складки. Я не снимал очков, курил сигареты в длинном мундштуке и носил с собой пустой портфель. В результате этого я больше никому не отдавал чести, зато меня приветствовали поляки всех званий.

Однажды, находясь в увольнении на двое суток, я, в виде исключения, все-таки отдал честь какому-то французскому офицеру. Поскольку мы не были обязаны приветствовать офицеров иностранных армий, мой жест застал его врасплох. Он остановил меня и на не слишком хорошем английском спросил, почему я отдал ему честь.

Не подумав, я ответил ему по-французски, что скучаю по Франции. Офицер тут же разрыдался. Я не мог отвязаться от него в течение практически всего увольнения: мы переходили из бара в бар и пили за вечную дружбу. Он был не в том состоянии, чтобы назвать свое имя, а если бы случайно и проговорился в самом начале нашей одиссеи, то я был не в таком состоянии, чтобы запомнить эту мелкую деталь. Больше я никогда не отдавал чести офицерам во время увольнения.

Наш маленький фильм под названием «Новый жребий» оказался очень удачным, там снялось множество знаменитых актеров и его до самого недавнего времени крутили новобранцам. Знакомые с современными методами боя, они с презрением осмеивали эту чушь.

Но тогда все шло прекрасно. «Новый жребий» пользовался успехом, и армейское командование, ревнуя к успехам военно-морского эпоса «Где мы служим», решило создать свой собственный пропагандистский фильм, который бы поднял престиж пехоты. Свои услуги им предложил движимый чувством долга Дэвид Найвен, звезда Голливуда. Было решено превратить «Новый жребий» в полнометражный фильм, где Дэвид сыграет главную роль. Именно в этот момент Управление кинематографии направило меня на комиссию, отбиравшую кандидатов на офицерское звание. Я явился к военным психиатрам, к которым по-прежнему был приписан. Они были чрезвычайно раздосадованы моим сообщением, пока не услышали, что меня направили в Уотфорд. Психиатры тут же начали о чем-то тихо переговариваться, а меня попросили пройти в дальний конец комнаты. В конце концов меня подозвали обратно и стали смотреть тем взглядом, который можно видеть у пуритан на знаменитой картине «Когда ты в последний раз видел отца?».

— Вы знакомы с нашими методами? — спросил один из них со страшной напряженностью, громко чмокая трубкой.

— Пожалуй что да, сэр.

— А, оставьте церемонии, здесь они ни к чему. — Смешком он дал мне понять, что этот кабинет является прибежищем подлинного благоразумия. — По крайней мере… — продолжил он так, словно даже для этого простого высказывания требовались глубокие раздумья, —.. по крайней мере, вы уже сталкивались с нашим образом мысли?

— Да, — согласился я.

Они снова пошушукались, позволив, мне припомнить все те чудеса, которые они мне открыли. Например, опасно показывать собирающемуся в бой человеку фильм, в котором морская флотилия начинает наводить на камеру тяжелые орудия. Утверждалось, что посмотрев такой ролик, бойцы неизменно ложились спать, прикрыв каской гениталии: страх перед кастрацией тесно связан с наведенной на них пятнадцатидюймовой гаубицей. Я не имел возможности проверить истинность подобного утверждения, но, как и в случае с другими попытками применения фрейдизма к повседневной жизни, был склонен им не доверять. Мне казалось, что только сексуальный гигант может видеть в гаубице угрозу своей мужественности. Не боясь, что меня сочтут импотентом, я считаю, что вид боевого корабля заставил бы меня опасаться за жизнь, а не за половой член. И будь я вообще впечатлителен к тому, что показывают в роликах новостей, то спокойную ночь мне не подарили бы и все каски мира.

Тут глава психиатров заговорил снова, прервав мои размышления о загадочном мире, в котором живут эти блестящие умы.

— По правде говоря, — сказал он, — мы не очень уверены в одном из тамошних людей. Естественно, что вас, как кандидата на офицерское звание, будут расспрашивать. Можно ли попросить вас сделать нам конфиденциальный и, конечно же, совершенно неофициальный доклад о том, какие именно вопросы он будет вам задавать, как именно они будут сформулированы и так далее, и тому подобное?

Я заверил его, что охотно изложу факты, предоставив ему сделать собственные выводы.

— А почему вы так говорите? — вдруг заинтересовался он.

— Потому что величайшая литература по психиатрии была написана до Фрейда, — объяснил я. — С помощью наблюдательности и чутья Шекспир и Достоевский совершили такие открытия, каких не делал больше никто из исследовавших эти океаны. Поэтому я смиренно последую примеру этих двух гигантов: соколиным взглядом буду наблюдать за своей жертвой, а результаты принесу вам, чтобы вы, вооружившись своими знаниями в области глубин подсознания, сделали собственные выводы.

Когда я ушел, они ожесточенно спорили о Шекспире, Достоевском, Фрейде, Юнге и своем коллеге из Уотфорда.

По прибытии в мрачный замок, окруженный огромным парком, нам присвоили порядковые номера, сказав, что в ближайшие два-три дня имен у нас не будет. Потом нас посадили в классной комнате ждать каких-то объяснений и, возможно, приветственной речи командира. Чтобы скоротать время, с нами заговорил какой-то сержант с кудрявой темной шевелюрой и нафабренными усами. Речь его была странно облагороженной, словно капризная и туманная речь офицерской столовой просочилась наружу, оставив на его грубоватых манерах пятна заразы. Не будь он сержантом, он вполне мог бы сойти за дворецкого.

— Доброе утро, сэры! — сказал он, и тут же накинулся на нас. — Что, удивились, а? Не подумали о таком? Ну, так это правда. Кое-кого из вас будут называть «сэр», так что привыкайте, мать вашу!

Все это было сказано угрожающим тоном, словно получение офицерского звания было равносильно смертному приговору. Поскольку командира все не было, сержант продолжил в том же духе, распаляясь все сильнее.

— Пока вы здесь, с вами будут обращаться как с офицерами и джентльменами, даже если вас так назвать нельзя, ясно? Вас проверят на командирские способности, умение держать марку, манеры за столом и так далее. Я эти глупости не признаю, но кто я? Простой сержант. На вашем месте я относился бы к этому как к игре. И не знаю как вы, а я всегда стараюсь выигрывать!

Его тираду прервало появление командира.

— Я не хотел бы, чтобы вы относились к своему пребыванию здесь как к игре, — начал он, и стоявший у него за спиной сержант злобно ухмыльнулся и подмигнул.

За обедом я сидел рядом с офицером, который сказал мне, что получил огромное удовольствие, посмотрев мою пьесу. Мне не хотелось ему отвечать: я подозревал, что это — ловушка, предназначенная для того, чтобы заставить меня отбросить анонимность и выказать тщеславие, которое не пристало офицеру и джентльмену.

В конце концов я откровенно заявил ему, что номеру 6411623 трудно принимать похвалы за пьесу, написанную Устиновым.

— Это все говно, — ответил офицер. — Если бы я следовал правилам этого идиотского заведения, то давно бы уже с катушек съехал. Мне положено сидеть и наблюдать за тем, как вы едите горошек. Я уже полгода не смотрю, кто как ест. Даю проходной балл всем — из принципа.

Меня сильно ободрило то, что застольный тест пройден успешно. Однако с более сложными испытаниями у меня возникли проблемы. После ленча нам было положено с пятиминутными интервалами заползать в какую-то дыру, ведущую в подземелье, и в кромешной тьме ползти куда-то целую вечность, пока не найдем выход. Это явно было испытанием стойкости — и весьма неприятным испытанием. Через пять минут после исчезновения предыдущего кандидата меня запустили внутрь, и я медленно двинулся вперед на четвереньках. Меня донимали непрошеные фантазии: я задохнусь, меня похоронят заживо, а что будет, если я потеряю сознание? Наконец я заметил вдали слабый свет, на секунду приостановился и заставил себя спокойно обдумать увиденное. Было бы очень по-армейски, если бы далекое отверстие оказалось перекрыто решеткой, так что обратно пришлось бы пятиться задом, отчаянно отыскивая поворот. Они на все готовы, чтобы осложнить людям жизнь. Не разумнее ли осмотреть все стороны туннеля сейчас^ прежде чем двигаться вперед? И действительно — моя левая рука не нащупала стены. Я повернул налево. Теперь меня снова начали мучить страхи: может, я оказался в ответвлении туннеля, которое проложили ненаблюдательные твари, не заметившие света? Однако казалось более вероятным, что армия накажет бездумно бдительных, а не благоразумно близоруких, так что я пополз дальше. Внезапно вдали снова появился свет. Это опять-таки было в армейском духе: ваш дух пытаются сломить, заставив совершить одну и ту же ошибку дважды. На этот раз можно было повернуть направо. Я во второй раз погрузился во тьму.

Все мои сомнения развеялись, когда моя голова уткнулась в измазанные грязью брюки предыдущего кандидата, а мои руки уперлись в его тяжелые башмаки. Кончено: он потерял время, стремясь к свету, словно мотылек, а потом пятился, пытаясь найти выход из ловушки.

— Один раз или два? — спросил я.

— Два, — проворчал он.

— И что тебе помешало вылезти?

— Блядские решетки толщиной в руку.

Мы оба вылезли из последней дыры. При виде моего предшественника офицер заулыбался, но стоило ему заметить меня, как его улыбка погасла.

— Кто вам проговорился? — спросил он.

— Никто, сэр, — ответил я.

— Эй, давайте не будем, — угрожающе сказал он. — Кто-то наверняка вам проговорился. Вы не могли самостоятельно наверстать пять минут и догнать предыдущего. Я так и так все узнаю.

Было очевидно, что моя предусмотрительность обернется против меня. Мой предшественник имел больше шансов стать офицером, потому что выказал должное уважение к армии, попав в ее ловушки. В конце концов ловушки делают именно для того, чтобы в них попадали, и попытки их избежать демонстрируют нежелание принимать корпоративный дух. Их можно истолковать даже как лень и симулянство.

Далее последовало еще несколько прискорбных эпизодов вроде этого, а завершил все мой визит к психиатру.

На экран проецировали картинки, которые производили несколько тревожное впечатление, и нам дали три минуты на то, чтобы составить короткий рассказ на основе увиденного.

На одном рисунке какой-то оборванец спускался на веревке с зубчатой стены. Это было очень похоже на один из «Ужасов войны» Гойи. Я хитроумно составил рассказ так, чтобы он понравился знающему экзаменатору.

«Вероятно, — написал я, — испанский повстанец находился в заключении в Сарагосе во время Пиренейской войны. И сейчас он совершает побег с важными сведениями от генерала Палафокса для наступающих войск сэра Артура Уэлсли».

Я решил, что такое фантастическое объяснение рисунка не может не произвести должного впечатления. Уэлсли еще не был Веллингтоном, а британские войска наступали, что не могло не понравиться. Мои труды пропали даром. Я опять недооценил таинственной работы английского ума.

Я вошел в кабинет, где сидел поджидавший меня психиатр, огромный косматый джентльмен с грязновато-седой шевелюрой и с тем просветленным выражением лица, какое бывает у священников на мирных демонстрациях. Он делал вид, будто разбирает мой замысловатый почерк, а потом отогнул первую страницу так, что она свесилась из его руки. Я опознал свой любимый опус. Мое изящно-литературное «вероятно», было трижды подчеркнуто красным карандашом, а на полях стояло одно-единственное слово: «Нерешителен».

Я почувствовал, что краснею. Было ясно, что он составил обо мне мнение, даже не оторвав взгляда от страницы. Я отплатил ему той же монетой. Он дал обо мне плохое заключение. Вернувшись в Лондон, я дал о нем еще более дурной отзыв. Меня не сделали офицером. Как я узнал, его сняли с работы. Так закончился самый бесплодный из всех бесплодных дней, проведенных мною в армии.

Тут мне самое время прервать повествование, чтобы объяснить: я отнюдь не жалуюсь на проявленную ко мне несправедливость. Справедливости в армии не место. Я на нее никогда не рассчитывал, и поэтому не был разочарован ее отсутствием. А что до офицерского звания, то, честно говоря, мне было совершенно наплевать, получу я его или нет. Конечно, стань я тогда офицером (или после встречи у метро — шпионом), я приложил бы все силы, чтобы выполнять свое дело как можно лучше. Но сейчас мне хочется вспомнить, с какой именно формулировкой меня отправили с комиссии по отбору офицерских кадров. «Этому человеку ни в коем случае нельзя доверять командовать другими». Я улыбаюсь, вспоминая сейчас эти слова, как улыбался и тогда, когда прочел их впервые. Они очень живо напомнили мне мою любимую школьную характеристику: «Проявляет немалую оригинальность, которую следует обуздать любой ценой».

Точно то же самое происходило в школе, когда меня попросили назвать величайшего композитора. Я написал «Бах», и мне сказали, что я ответил неправильно, потому что в то время величайшим композитором считался Бетховен. Я пробурчал себе под нос, что на мой вкус Моцарт гораздо лучше Бетховена, и меня заставили сто раз написать фразу «Бетховен — величайший композитор всех времен». Странно, что после такого знакомства с этим гением я еще могу без отвращения слушать его «Героическую». А когда в тесте на эрудицию надо было назвать русского композитора (правильным ответом, естественно, был Чайковский), я написал «Римский-Корсаков», и меня перед всей школой отчитали за то, что я выпендриваюсь.

Короче, армию нельзя назвать хорошей школой, однако для некоторых людей плохое образование подходит больше всего. И я навсегда буду ей благодарен за то, чему она меня научила. Что же до войны с ее чудовищными жертвами… Они не просто бесчисленны — они неисчислимы. Мы не можем их осознать и не можем их оплакать, как не можем оплакивать тысячи жертв, погибших в автомобильных катастрофах. В Средние века жизнь ценилась дешево. С тех пор она еще подешевела. Наша культура и заодно с ней наша гуманность подвергаются проверке только в некоторых битвах за некоторые жизни.

Я не пессимист, напротив. Я — оптимист, нераскаявшийся и воинствующий. Но чтобы не быть дураком, оптимист должен сознавать, каким печальным может быть наш мир. Только пессимист каждый день открывает это для себя заново. Мы уже дважды воевали за то, чтобы в мире больше не было войн. В 1976 году страны всего мира выделили на поддержку голодающим детям столько же денег, сколько каждые два часа затрачивали на вооружение. Разве нормальный человек может быть пессимистом? Это роскошь, которую можно было себе позволить только в лучшие времена.

10

Я присоединился к полковнику Найвену и майору Эмблеру, работавшим в отеле «Ритц». Картину, уже утвержденную армейскими властями, должна была снимать студия «Два города», возглавлял которую Филиппо дель Гвидичи.

Мой статус по-прежнему оставался неопределенным. Легко набрать группу из офицеров и дать им некое задание, а вот ввести в такую группу рядового практически немыслимо. Во времена Ватерлоо такой аномалии не было места, не было ей места и сейчас, поскольку с тех пор мышление военных мало изменилось. Единственное оправдание длительного контакта рядового с офицером — это служба в качестве слуги офицера, то есть денщика. И меня сделали денщиком Дэвида Найвена. Громко мне было приказано следить, чтобы его ремень и сапоги всегда блестели, а шепотом — помочь сделать фильм, который был бы не хуже «Нового жребия».

С моей точки зрения работа в «Ритце» имела несколько преимуществ. Благодаря заступничеству Найвена мне было разрешено не тащиться через весь Лондон на рассвете, чтобы строем пройти на завтрак. Кроме того, я получил придуманный Найвеном пропуск, в котором военной полиции, если бы она меня схватила, сообщалось, что «В ходе выполнения задания предъявитель сего может ходить куда угодно и делать что угодно по своему усмотрению». Как-то около театра «Ипподром» меня остановил военный патруль и потребовал предъявить пропуск. Когда он прочел, что там было написано, у него отвисла челюсть, и он спросил меня: «Где это ты такой заполучил?». Я ответил, что такие пропуска выписывают крайне редко, но зато на них к тому же стоит автограф Дэвида Найвена. Он послал меня так далеко и красноречиво, что даже в наше вольное время я стесняюсь его процитировать. Однако это показывает, как сильно он мне позавидовал.

Работа в «Ритце» была сопряжена с одним серьезным недостатком. Все мои знаменитые коллеги до войны успели составить кое-какие капиталы, и поэтому у них водились деньги. Я ничего сделать не успел. И вот, работая над сценарием, они звонили в ресторан и заказывали на всех выпивку. Мое смущение увеличивалось с каждой рюмкой, поскольку я был совершенно не способен на ответный жест — в тех редких случаях, когда я все-таки вызывал официанта и приказывал подать всем еще выпить (надеюсь, так же небрежно, как остальные), мне приходилось тратить на это десятидневное жалование.

Дома у меня была одна-единственная ценная вещь, приобретенная по легкомыслию. Это была «обнаженная» Дерена. Я отнес ее в магазин, где мне сказали, что она «не на уровне», что этот Дерен «не очень хорош», и предложили шестьдесят фунтов. Я подсчитал, что с помощью этой суммы смогу хотя бы два месяца ответно угощать моих коллег-офицеров.

Спустя много лет после окончания войны Дэвид Найвен пригласил меня на обед. И там, на стене я изумленно увидел моего Дерена. Я поинтересовался, откуда у него эта картина.

— Это чуть ли не самая выгодная покупка за всю мою жизнь, — ответил он. — Помнишь, мы все работали в «Ритце»?

Я почувствовал, что бледнею.

— Так вот, я купил его у антиквара за шестьдесят пять фунтов.

Чуть раньше, еще числясь в пехоте, мне поручили написать для небольшой лондонской галереи текст к каталогу выставки портрета. В нем должно было говориться о человеческом лице. Гонорар пять фунтов. Когда я принес им свой текст, составленный на полу казармы при тусклом свете фонарика с севшей батарейкой, владелец галереи сказал, что он закрывается и не в состоянии заплатить пять фунтов. Увидев, как сильно я расстроился, он добавил, что может только дать мне одну из картин своей галереи. Я взял, но был настолько зол, что даже не пожелал ее рассмотреть. Только в 1965 году, когда я начал строить себе шале в Швейцарии, то разобрал все свои старые вещи, чтобы выяснить, что же у меня есть. Обнаружил эту картину и впервые на нее посмотрел. Оказалось, что это большая акварель Кокошки.

Да, несправедливость далеко не всегда направлена против нас. Мне искренне жаль тех торговцев: в обоих случаях они продешевили.

Работа над фильмом продвигалась, и нам определили военных советников, которые обладали достаточно высокими чинами, чтобы доставать все необходимое, но чья помощь на фронтах не требовалась. Из-за этого мы все время сталкивались с офицерами, временно попавшими в опалу из-за того, что поругались с Монтгомери. Таких оказалось немало. Первый сразу же внушил к себе глубокое доверие. У него были аккуратные черные усики и честные карие глаза, а в руке внушительный кожаный портфель. Я решил, что в нем полно секретных документов, но когда консультант в конце концов его открыл, там оказалось полным-полно трубочного табака. Другими словами, он набивал себе трубку прямо из портфеля. Извиняющимся тоном он сказал, что уже довольно давно не имел дела с действительной службой.

— Один офицер, — сказал Эрик Эмблер, заглядывая в сценарий, — ведет своих людей мимо тесного построения, готовящегося атаковать неприятеля. Внезапно раздаются выстрелы. Что сделает офицер?

Сощурив глаза, офицер раскурил трубку, чтобы получше сосредоточиться.

— Что он сделает… что сделает, — бормотал он. — Господи, я уже так давно… гм… офицер… тесное построение… неприятель… выстрелы… что же он сделает?..

Почувствовав, что его размышления опасно затягиваются, я нервно спросил:

— Прикажет им остановиться?

Офицер мгновенно просиял.

— Ну, конечно! Правильно! Что еще он может сделать? Он прикажет им остановиться, — воскликнул он. Мы с Эриком переглянулись, а офицер, заметно ободрившись, сказал: — Какой у вас следующий вопрос?

В конце концов начались съемки, и пришло радостное известие: натуру мы будем снимать в Северной Африке. Снова встал вопрос, как быть со мной. На транспортном корабле я, как рядовой, буду изолирован от своих коллег. То же самое может произойти и на месте, в Африке. Но теперь проект находился уже на столь продвинутой стадии, что меня временно сделали гражданским лицом, так что я мог на равных общаться с нашими военными консультантами. Добрые вести в очень милой форме сообщил Найвену один дружелюбный генерал, большой любитель кино: «Передайте Устинову, что он может достать свою шляпу».

Плаванье прошло без приключений, если не считать ими частые тревоги из-за подлодок и бурное море. Мы плыли на шикарном теплоходе «Монарх Бермуды», который вез канадские, британские и новозеландские войска. Тут же оказался один итальянский офицер — мы впервые видели такого, который бы воевал на нашей стороне. По глупости многие офицеры-союзники его сторонились, но его пригрела англичанка-медсестра, и между ними завязался трогательный роман.

Спустя несколько лет, когда я в первый и последний раз посетил один лондонский ресторан, в углу за дальним столиком я снова увидел ту пару. Как ни странно, я сразу же их узнал. У них шел серьезный и трудный разговор, но я рискнул подойти. Они успели пожениться, она ждала ребенка — и тут ему сказали, что не продлят разрешения на пребывание в Великобритании, потому что он не имеет работы. Я спросил, какая у него была профессия до войны. Диктор радио. Я позвонил приятелю, работавшему на итальянском вещании Би-би-си, и оказалось, что они только что остались без диктора! В результате корабельный Ромео отправился работать на Би-би-си, и, как я слышал, в конце концов достиг там немалых высот.

Как заслуженный бойскаут могу утверждать: это — один из немногих явно добрых поступков, которые я смогу упомянуть у райских врат.

На том же теплоходе оказалось несколько американских спортсменов, направлявшихся развлекать американских солдат фильмами о своих достижениях. В группу входил Джек Шарки, экс-чемпион мира в тяжелом весе. Это был приятный, хотя и крайне немногословный тип, но как-то вечером, когда море было особо бурным, он перебрал сверх меры и стал грезить о былой славе. Приковыляв в большую каюту, где я отчаянно боролся с тошнотой, он начал нарываться на драку. Я оказался как раз на уровне его глаз, и старался вжаться в стенку.

На верхней койке надо мной лежал Боб Феллоуз, офицер, приданный нашей съемочной группе. Он потерял ногу, подорвавшись на пехотной мине. Он только что получил из США новый протез и теперь начал вынимать его из штанины. Когда Шарки угрожающе надвинулся, Боб занес ногу над его головой и голосом строгой воспитательницы сказал: «Мистер Шарки, если вы не отстанете, я вас лягну». Шарки смутно разглядел человека, угрожающе занесшего над ним свою собственную ногу, которую он держал отдельно от тела, но не понял, что нога эта искусственная. На протезе был надет защитного цвета носок и ботинок ручной работы. Короче, наш гость испуганно взвыл, словно увидев привидение, и театрально пошатываясь, поплелся к двери.

В Англии, естественно, я получал довольно однобокое представление о войне. Теперь наш кругозор стал расширяться, причем достаточно неожиданным образом. Ведя съемки в алжирском Филипвилле напротив красивого строения, я заметил, что кто-то смотрит на нас сквозь занавески. Спустя какое-то время к нам выбежала арабская девушка в костюме европейской горничной, в белом кружевном чепце и передничке, и сделала книксен. Ее хозяин наблюдал за съемками и пригласил Кэрола Рида и меня выпить бренди. Мы приняли приглашение.

Хозяин дома сидел за длинным столом и ел апельсин, салфетка заправлена за воротник спортивной рубашки. Он оказался мужчиной лет за пятьдесят, лысым и толстым, с печальными и нечестными голубыми глазами. Жена его сидела не напротив Него, а сбоку.

Он монотонно жаловался на то, какое это неприятное дело — война, и как жестоко поступила с ним судьба, заставив родиться не на том берегу Средиземного моря. Арабы, доверительно сообщил он нам, народ нечистоплотный и ненадежный. Потом мы прошли к бассейну, где он угостил нас сигарами, которых у него оказался богатейший выбор. Что до коньяка, то нам было предложено выбрать между «Мартелем», «Реми Мартеном» и «Курвуазье» (он благоразумно сделал хорошие запасы). Он жестом пригласил нас устраиваться на шезлонгах, где хлорированная вода отбрасывала зайчики на зонты. Да, снова повторил он, арабы народ нечистоплотный и ненадежный. Ему понадобилось сказать это как раз в тот момент, когда арабская горничная подавала нам рюмки. Мы дымили сигарами и покачивали пузатенькие рюмки с отличным коньяком.

Оказалось, что наш хозяин — оптовый торговец древесиной. Он бы отдал все, чтобы перенести свой дом в. Канны или Сан-Ремо — родом он был именно из тех роскошных мест — но тут же добавил, что надо быть реалистом: на том берегу нет ни таких деловых перспектив, ни дешевых рабочих. Тут тоже есть маленькие радости, и следует благодарить за них судьбу. Еще коньяка?… Например, только вчера он вернулся из Алжира, где заключил новый и очень выгодный контракт с верховным командованием союзных армий.

— Контракт? — спросил я. — На поставку чего?

— Гробов, — ответил он.

Подобные эпизоды помогут объяснить дальнейший ход событий. Конечно, знакомство с новыми странами лучше проводить не под эгидой военных, но иногда сама неестественность происходящего только усиливает поэтические образы. Например, рынки Бизерты, обитатели которых, казалось, были эвакуированы без всякого предупреждения. Кофейные чашечки, в которых еще оставался кофе, стояли на маленьких восточных столиках, словно мы попали в Помпею наших дней, оказавшуюся жертвой ложной тревоги. Где-то еще мы взрывали дома для нашего фильма, в котором я исполнял роль итальянца, хозяина гостиницы. Американские саперы с радостью крушили строения, а в состоянии подпития устраивали милые розыгрыши в виде ловушек с динамитом.

Наш полковник оставался совершенно равнодушным к тому, что делали американцы. Он безучастно сидел на своей трости-сиденьи и дымил плоской турецкой сигареткой (их ему специально присылали самолетом от самого лучшего магазина табачных изделий Лондона «Фрибург и Трейер»). Он еще раз продемонстрировал свое хладнокровие и твердость, которые заслужили ему высшие награды при Салерно. Воздух сотрясся от чудовищного взрыва, обрушившего на него пол потолка. Полковник не сдвинулся ни на дюйм. Он сидел на месте, покрытый кремовой пылью, и внимательно рассматривал только что раскуренную сигарету.

— Испортили курево черти, — проворчал он.

Американские саперы, отрезвленные своей неудачной шуткой, уставились на него так, словно он какой-то сверхъестественной уловкой сумел помешать их развлечениям.

Как-то днем Кэрол Рид играл сцену со Стэнли Холлоуэем, а на заднем плане играли в «дартс». Он попросил, чтобы я суетливо расхаживал повсюду, разговаривая со статистами по-арабски. Я объяснил, что арабский относится к тому множеству языков, которыми я не владею. Он велел мне издавать арабские звуки.

— Все равно тебя будет едва слышно, — сказал он, — никто ничего не заметит.

Я выполнил его указания, и все шло отлично до четырех часов, когда все статисты арабы вдруг встали и ушли.

Кэрол остановил съемку и велел выяснить, что случилось.

Оказалось, они бастуют, однако причина протеста оставалась туманной. Пришлось обратиться к помощи посредников, и постепенно ситуация прояснилась. Импровизируя арабскую речь, я отозвался о них, как о черепашьем помете. Я клялся, что и не думал их оскорблять. В конце концов, с чего бы владелец кафе, принимая у клиентов заказы, вдруг стал обзывать их черепашьим пометом?

— Мы думали, что вы не знаете нашего языка, пока вы не назвали нас этим неприличным словом, — сказал заводила, яростно сверкая глазами. — А теперь мы поняли, что вы его знаете!

Похоже, оскорбились они не потому, что я назвал их пометом, а потому что важен был размер этого помета. Верблюжий или еще лучше львиный помет сошел бы за лесть — насколько ругательства вообще могут быть лестными. Блошиный помет заставил бы их совершить на меня нападение столовыми приборами. Черепаший помет оказался как раз на грани нападения и забастовки, и они решили наказать мой промах более мягким способом.

Два часа спустя съемку удалось возобновить. Я держался подальше от столиков главных буянов и говорил исключительно по-итальянски.

Увы, глотка свободы хватило ненадолго: работа была завершена и мы вернулись в Англию. «Предстоящий путь» был впервые показан в день высадки союзных войск и имел большой успех. Меня, гордого своим вкладом в этот триумф, снова призвали в армию. Командование признавалось, что у немцев теперь забот хватает и им не до Уэмбли, но у них, видимо, еще оставались опасения, что японцы выбросят на окраинах Лондона редакторов-камикадзе, чтобы помешать созданию учебных фильмов. Как бы то ни было, с исчезновением реальной угрозы военизированный характер Уэмбли только усилился.

Теперь трудно было поверить, что тут работают мастера своего дела, а о художниках и говорить не приходилось. В студии появился новый и чрезвычайно деловой старшина, чтобы привести заведение в должный порядок. В результате стало очень трудно делать главное, то есть создавать учебные фильмы, зато все металлические детали были доведены до зеркального блеска, а команды отдавались не спокойным голосом, а на крике

Помню, мы сделали учебную ленту об использовании дымовой завесы в танковом бою. Один известный генерал приехал, чтобы познакомиться с результатами нашей работы, и все пытались пробиться вперед, чтобы получить поздравления от этого знатока высшей категории. Когда в зале зажегся свет, генерал нарочито проигнорировал собравшихся, открыл дверь в проекционную и, сказав заведовавшему ею рядовому, который даже не успел спрятать журнал комиксов: «Чертовски здорово… Так держать!», — удалился к своей машине.

В этой атмосфере бесплодных усилий начал сдавать не я сам, а мой желудок. Несмотря на то, что я внешне выполнял свой долг, состоя в армии, никогда мне не приходилось так остро ощущать собственную никчемность, как в те четыре с половиной года военной службы. Я не хочу показаться неблагодарным: ведь у меня была возможность работать с такими в высшей степени дисциплинированными и талантливыми творцами, как Кэрол Рид, Эрик Эмблер и Дэвид Найвен, которые остались моими друзьями на всю жизнь. Тем не менее я постоянно испытывал стрессы: только что со мной уважительно советовались военные с высокими званиями и психиатры, а уже в следующую минуту на меня орет какой-нибудь неотесанный капрал, чья физиономия недостаточно четко отразилась на моих ботинках. Такие перепады в конце концов начали сказываться на моем здоровье. У меня начались желудочные спазмы, которые вполне могли иметь психосоматический характер (однако этот термин тогда еще не вошел в моду), и меня положили в госпиталь на обследование.

Обследовал меня чудесный цейлонский (или теперь надо говорить — шри-ланкийский?) врач с португальской фамилией, который лучше других понимал, как странно военные условия воздействуют на человеческую душу. Было установлено, что у меня замедленное отделение желчи и что заболевание носит нервный характер. Вследствие этого мне был предписан полный отдых в крыле госпиталя, примыкавшем к прогулочной площадке сумасшедшего дома. В окно я в любое время дня и ночи мог наблюдать, как по двору бегают пожилые дамы, вопя, как павлины, и задирая сорочки выше головы.

Поскольку мое заболевание было признано нервным, в конце концов меня направили к человеку, который занимал должность офицера по кадрам — доморощенного психиатра, которому вменялось в обязанность следить, чтобы, как говорилось в то время, каждого сверчка посадить на свой шесток. Он должен был приложить все усилия, чтобы найти мне занятие, которое бы соответствовало моим склонностям. Так это звучало в теории. На практике, как это часто бывает, все обернулось иначе. Офицер оказался шотландцем с довольно необычной внешностью — угольно-черными усами при белоснежном ежике на голове. Он напоминал популярного тогда Гручо Маркса с плохой копии фильма, только был не таким симпатичным, не таким комичным и, наконец, совсем не таким человечным.

Он сказал, что прочел мое дело, и поинтересовался, сколько я зарабатывал на гражданке.

Я ответил, что поскольку не имел постоянной работы, то мои заработки сильно варьировались.

Он терпеливо повторил свой вопрос, словно имел дело с каким-то туповатым туземцем.

— Ничего трудного в моем вопросе нет, — произнес он на мелодичном шотландском диалекте, — я просто хотел узнать, сколько вы получали за неделю в мирное время.

Я сказал, что понял его вопрос и постараюсь, чтобы мой ответ был таким же простым.

— Поскольку я актер и писатель, то у меня нет постоянного места работы. Очень часто я не зарабатываю за неделю ничего, — тут я попытался рассмеяться, но он даже не улыбнулся. — А когда я что-то получаю, то суммы очень разные, непостоянные.

Он прикрыл глаза, словно пытаясь запастись терпением, и сделал несколько глубоких вдохов.

— Не понимаю, зачем вы осложняете дело, — пробормотал он напряженно, — я просто спросил, какая сумма стояла на вашем платежном чеке в конце недели.

— И именно на этот вопрос я не могу дать точного ответа, — процедил я, скрипя зубами. — Может быть, вы слышали слова, что у такого-то актера год выдался неудачный. Ну, а неудачный год — это такой год, в котором неудачных недель больше, чем удачных. Аналогично, удачный год — это год, в котором удачных недель больше, чем неудачных. Вполне объяснимо, что трудно вычислить среднее количество удачных и неудачных недель. Я недостаточно долго занимался этим делом.

Он со вздохом поднял взгляд к потолку, как будто там происходило что-то невероятно интересное. Я не стал следить за его взглядом, поскольку мне было прекрасно известно, что на потолке ровным счетом ничего не происходит.

— Хорошо, я задам этот вопрос иначе, — сказал он наконец, — Если бы на этой неделе не было войны, то сколько бы вы заработали?

В этот момент ко мне пришло озарение.

— Если хотите, сэр, я могу вам сказать, сколько денег я заработал на этой неделе.

Он закрыл глаза и сломал карандаш.

— Я знаю, сколько денег вы заработали на этой неделе, — простонал он так, словно, готов был расплакаться. — Вы — рядовой армии его королевского величества. Я прекрасно знаю, сколько денег вы заработали на этой неделе!

— О, нет, сэр, — не отступил я. В Эдинбурге состоялась премьера моей четвертой пьесы, «Нос Банбери». Отзывы были многообещающими, и я только что получил причитающиеся мне авторские. Я заглянул в бумажку. — На прошлой неделе я заработал восемьдесят фунтов семнадцать шиллингов четыре пенса, не считая моего заработка в качестве рядового.

Он грохнул кулаком об стол и вскочил с воплем: «Лжете!».

Я изложил ему все факты, надеясь на то, что упоминание об Эдинбурге умерит его гнев. Но наверное, он был родом из Глазго, поскольку эта информация заставила его упереться еще сильнее.

— Так, — сказал он, пронзая меня мрачным взглядом через стол, на котором были разложены те простенькие игры, что не вызывают проблем даже у шестилеток, но якобы многое говорят о сильных и слабых сторонах взрослых, когда те над ними задумываются. — Так, вот мой вывод. Очевидно, что вы психологически не годитесь в сценаристы, поэтому я направлю вас кладовщиком в армейский вещевой склад на Доннингтон-парк, где ваша обязанность будет заключаться в раскладывании кальсон по размерам…

Больше я ничего не услышал — да и не слушал. Впервые в жизни я дал волю приступу гнева. Вся моя досада на идиотизм й нестабильность своего жалкого существования перелилась в очистительный гнев. Я схватил игру и швырнул ее на пол. Испуганный шотландец попятился к двери и позвал на помощь. Меня скрутила пара военных полицейских, и я был спешно доставлен к психиатру госпиталя. Им оказалась женщина-полковник, у которой на плечах были полоски с удивительной надписью: «Бермуда».

Когда она попросила меня объяснить мою бурную реакцию на решение офицера-кадровика, я отметил, что не ему судить, гожусь ли я психологически в сценаристы, когда фильм, сценарий которого писался с моим участием, идет повсюду и получает пышные похвалы. Потом я с чувством заговорил о том счастливом времени, когда я работал при Управлении психиатрической службы — времени, которое уйдет в прошлое, поскольку мне суждено сортировать кальсоны, тем самым помогая быстрее поставить японцев на колени.

Мой сарказм произвел впечатление, и врач весело смеялась, словно эта абсурдная ситуация помогла ей ненадолго отвлечься от повседневной рутины. Она приказала дать мне стакан чаю и велела не беспокоиться. Через неделю-другую меня переведут в военную организацию, которая отвечает за развлечения. Я вернулся в свою палату без сопровождения военной полиции и стал смотреть на душевнобольных.

Мужчину в визитке отчитывала седовласая дама в сорочке.

— Гарольд, вечно ты меня навещаешь в рабочей одежде! — выла она.

Как всегда, находились несчастья и похуже моих.

11

Когда состоялась лондонская премьера моей пьесы «Нос Банбери», я все еще находился в госпитале. На этот раз я написал трагикомедию, где действие шло в обратном направлении — от сороковых годов к началу нашего века. Билл Линнит, наш импресарио, пожелал, чтобы я пришел на генеральную репетицию и посмотрел, не надо ли внести в пьесу какие-нибудь изменения. Для этого он позвонил командиру госпиталя, и полковник не возражал, но намекнул, что он сам, а в особенности его жена, большие театралы, так что их заложник будет отпущен гораздо охотнее в обмен на два хороших кресла в партере. Сделка состоялась, и я отправился в Лондон.

Премьера прошла неплохо, так что мне вместе с актерами пришлось выйти на поклоны. Эта была моя первая пьеса, которая выдержала больше ста представлений, и Джеймс Эгейт в своей рецензии отозвался обо мне как о «лучшем мастере драматургии, работающем сейчас в британском театре». А когда я вернулся в госпиталь, меня обвинили в том, что я вышел на поклоны в военной форме, но замшевых туфлях.

Прежде чем мне успели назначить наказание за это неслыханное нарушение военного устава, психиатр поспешно выписала меня из госпиталя, направив в отдел развлечений. Сначала я вернулся в армейскую службу кинематографии, где мне был оказан холодный прием. Новый старшина отпустил несколько едких замечаний насчет того, что я — псих. При этом его глазки пристально впивались в меня, выискивая свидетельства моей ненормальности. Взвалив мне на спину мой увесистый вещмешок, он затянул лямки так, что я оказался словно в корсете, и на прощанье заявил: «Учтите, кто бы ни оказался вашим следующим старшиной, вы будете вспоминать обо мне как о человеке мягком и добром. Ясно?».

Эти слова прозвучали злобным рыком. Я прибыл по назначению — в викторианское здание на Гровнор-сквер — и встретился со своим новым старшиной. Он мне улыбнулся и сказал: «Ну-ка, давайте я помогу вам снять этот гнусный мешок». При этом он говорил с таким же напором, как его двойник из Уэмбли.

Меня отправили в Солсбери, где я поставил «Соперников» Шеридана. Эдит Ивенс, которая всегда готова была принимать участие в работе на победу, впервые в своей долгой и блестящей карьере сыграла роль миссис Малапроп, а я попытался освоить роль сэра Энтони Абсолюта. В числе исполнителей были как военные, так и гражданские актеры, и вдобавок нам придали восемь музыкантов оркестра берлинской филармонии с дирижером, младшим капралом профессором Рейнхардом Штрицелем, и семь музыкантов из венской филармонии с дирижером, рядовым профессором Рудольфом Щастны. Все они числились в саперно-строительных частях, где британская армия организовала резерв иностранных специалистов, рвущихся внести свой вклад в борьбу с Гитлером.

Репетиции проходили с переменным успехом. Оркестр разделился на две фракции: первая скрипка и дирижер, профессор Штрицель, не ладил с первой виолончелью, профессором Щастны, и дело кончилось ужасным скандалом — бурей в стопке со шнапсом, — во время которого младший капрал Штрицель пригрозил посадить рядового Щастны под арест. Тыкая кончиком смычка в свое лычко, он с ужасным немецким акцентом вопрошал: «Фы снаете, што эта такое?».

Конфликт только усугубило вмешательство Эдит Ивенс, которая напомнила всем, что мы ставим пьесу с музыкой, а не оперу с диалогами. Музыкальное соперничество Австрии и Германии было немедленно забыто, и все пятнадцать музыкантов ополчились на музу драмы — а конкретнее, на Эдит Ивенс. Когда они гуськом выходили из зала для репетиций, чтобы уступить место мимансу, профессор Штрицель, подхватив футляр со скрипкой так, словно в нем лежал пулемет, в упор посмотрел на бедняжку Эдит и с угрожающей многозначительностью произнес: «Не снаю, чем эта фсе… кончится!».

Пьеса шла в гарнизонных театрах с очень сдержанными, но выразительными декорациями, которые можно было быстро менять. Премьера состоялась в Солсбери и имела немедленный успех. Один заслуженный адмирал даже признался Эдит Ивенс: «Клянусь Богом, стыдно признаться, но это первая пьеса Шекспира, которую я посмотрел, если не считать Ричарда из Бордо!».

Единственный недостаток гарнизонных театров заключался в том, что там нельзя было спрятать оркестр. Музыканты сидели на одном уровне со зрителями, и только актеры были приподняты над залом. В день премьеры я заметил, что оркестранты принесли с собой миниатюрные шахматы, чтобы чем-то себя занять во время драматического действия, и ползали взад-вперед, чтобы сделать ход. Насколько я понял, это был постоянный турнир Берлин против Вены.

Я только надеялся, что Эдит не заметит происходящего, но на четвертый день, во время блестящей тирады, она вдруг замерла. Ее взгляд упал на крошечную доску как раз в тот момент, когда австрийский скрипач заметил брешь в обороне противника и на четвереньках пополз вперед, чтобы нанести ему удар на поражение.

Она запнулась, сбилась — но тут ей на помощь пришел актерский инстинкт. Посмотрев на меня, она разобижено спросила: «Что вы сказали?».

Я решил, что не дам себя застигнуть врасплох, и сымпровизировал какую-то бессмыслицу в стиле Шеридана. И хотя ни я сам, ни зрители понятия не имели, что это я несу, я произнес свою замысловатую фразу с такой убедительностью, что нас приветствовали взрывом аплодисментов.

Бедняжка Эдит была в ярости и требовала, чтобы я положил конец подобному поведению оркестра. После спектакля я подошел к профессору Штрицелю. Чтобы немного смягчить удар — ведь он и правда был младшим капралом, и я наблюдал, как враждебно он вел себя по отношению к бедному рядовому Щастны, я сказал, что оркестр превзошел себя.

Он так и просиял.

— Вы — настоящий музыкант, — ответил он мне комплиментом. — Сефодня фперфые Боккерини пыл карош, но у меня еще трутности мит Моцарт унд Диттерсдорф.

— Да, — рассудительно согласился я, — но и они сегодня звучали заметно лучше.

— Таже и они, таже и они, — подтвердил профессор.

— Есть только она проблема… одно замечание.

— А! — Он снова помрачнел, ожидая жгучих слов истины.

— Шахматы, — сказал я.

Он взвился, как норовистая лошадь.

— Фы серьезно? — тихо спросил он.

— Боюсь, что да. Надо это прекратить. Это страшно отвлекает актеров. Нам виден каждый ваш ход, и…

— Это вас отвлекает? — удивился он: воплощенная невинность и мягкое удивление.

— Да, — подтвердил я.

— Нет! — заорал он. — Вы слишком хороший артист, чтобы отвлекаться! Все эта женщина!

— Ну, полно! — отрезал я, изображая раздражение.

— Она — выдающаяся актриса и чудесный человек…

— Доска совсем маленькая! — закричал он, а потом театрально понизил голос. — Она же крошечная! — И он пальцами показал нечто размером примерно в квадратный дюйм.

— Чем меньше доска, тем больше вам приходится передвигаться, чтобы сделать ход, и тем сильнее это нас отвлекает, — заявил я.

Он признал шах и мат и отступил с поля боя.

Следующим вечером Эдит не могла сосредоточиться, что было очень странно, ведь она обладала огромными запасами внутренней дисциплины и обычно не обращала внимания ни на какие внешние помехи. Как только я проковылял на сцену в образе подагрического отца семейства, мне стало понятно, что происходит.

Лишившийся шахматной доски оркестр расположил свои лампы так, что лица музыкантов освещались снизу, и в этом призрачном свете они следили за каждым движением Эдит, напоминая военных преступников, которые со страхом и безнадежностью ловят слова своих защитников.

В конце спектакля я был вынужден снова подойти к профессору Штрицелю.

— Сегодня, — сказал я строго, — получилось неважно.

Он был угрюм.

— Вы снова, — проворчал он, — доказали свою музыкальность. Щастны упрям, как мул. Боккерини был не менуэт, а похоронный марш. Позор. Моцарт был чуть лучше, а Диттерсдорф — великолепен. Остальное..

— У меня есть замечание.

— Пожалуйста, — он улыбнулся, словно официант, которому указали на муху в соусе.

— Почему вы следите за Эдит Ивенс такими взглядами, которые не могут не смутить любого исполнителя, любого артиста?

Остатки его улыбки погасли, и он ответил мне со сдержанной рассудительностью:

— Сначала это были шахматы. Поправьте меня, если я ошибся. В шахматы нам играть нельзя…

— Это так.

— И мы оставили шахматы дома. Что нам делать? Мы следим за пьесой. Мы смотрим на женщину.

Внезапно его голос потерял сдержанность, а изложение — логичность. Он взорвался криком:

— Вы думаете, нам приятно смотреть на эту женщину? Мы видели Полу Весели!

Я попытался его перекричать, но он моментально понизил голос до мрачного бормотания и устремил взгляд в пространство, придавая своим словам вселенский смысл.

— Знаете, когда мы уехали из Германии где были концентрационные лагеря и преследования, нам казалось, что мы приехали в страну, где сможем вздохнуть свободно…

В этот момент он изобразил из себя цветок, открывающий лепестки навстречу солнцу, а потом стремительно увял.

— Но нет, — трагически добавил он, — тут все так же. Преследования… тюремные решетки…

Я оскорбился и сказал, что не могу признать себя эсэсовцем.

— Не вы, дорогой мой…

Но я не мог согласиться и с нелепым приравниванием милой, человечной и глубоко верующей Эдит Ивенс к Генриху Гиммлеру.

Он закивал, давая мне понять, что каждый имеет право на свое мнение, а уж тем более он, которого лишили свободы играть в шахматы в оркестровой яме.

На следующий день Эдит была в ударе. Единственной проблемой было почти полное отсутствие смеха в зале. Я вышел на сцену и, заразившись блеском и энергией Эдит Ивенс, сыграл так хорошо, как только был способен — при полном молчании зрителей. Это было удивительно тяжело. Даже присутствие в первом ряду трех генералов не могло объяснить невероятной пассивности аудитории.

Когда у меня выдалась свободная минута, я вбежал в конец зала, чтобы выяснить, что происходит. Особых трудов это не составило: оркестранты в тот день перевернули стулья и уселись лицом к залу, так что над бортиком видны были их головы. Освещенные снизу, как печальные кегли, ожидающие обычных ударов судьбы, они угнетающе действовали на зрителей.

Эдит была чрезвычайно расстроена плохой реакцией зала и ушла со сцены с молчаливой убежденностью, что столкнулась с форс-мажорной ситуацией. Я не нашел слов, чтобы выразить свой ужас от столь дьявольской изобретательности. Я только укоризненно покачал головой профессору Штрицелю, а тот еле заметно улыбнулся и пожал плечами.

В дальнейшем спектакли шли прекрасно. Игры в шахматы возобновились, и Эдит, похоже, больше их не замечала. К последнему спектаклю австрийцы лидировали со счетом двадцать четыре — двадцать два при девятнадцати ничьих.

Передо мной стояла перспектива отправки на Дальний Восток, чтобы исполнять в популярной комедии роль епископа, оставшегося в одном исподнем. Авторские права на этот фарс принадлежали одному из офицеров нашей части. Неплохой, конечно, способ увеличить свои доходы. Я упоминаю об этом событии только потому, что этот офицер обвинил меня в отсутствии патриотизма, когда я избежал этой поездки, подав рапорт с просьбой перевести меня в ведомство Верховного командования союзных экспедиционных сил.

Другой офицер еще более высокого ранга вызвал меня в свой кабинет, приказал запереть дверь. Он путано говорил о том, каким непонятным становится будущее, раз скоро кончится война, а хвалил мою пьесу «Нос Банбери», которую якобы посмотрел с удовольствием, а потом вдруг попытался продать мне свои наручные часы.

Верховное командование союзных экспедиционных сил желало сделать фильм о военных действиях в Европе. Британскую сторону представляли мы с Кэролом Ридом, США — Гарсон Кэнин, поэт Гарри Браун и сценарист Гай Троспер, а Францию — Клод Дофин. Музыку должен был написать Марк Блитцстейн, который в тот момент служил в американской армии.

Фильм был задуман красиво: Гарри Брауну предстояло написать белым стихом лирические связки, которые соединяли бы различные эпизоды, снятые отважными фронтовыми кинооператорами. В мои обязанности входили частые посещения военной цензуры, где я просматривал только что полученные материалы. Часто эта работа была весьма скучной, тем более что приходилось слушать, как цензор-голландец требует вырезать какие-то кадры, потому что некие ориентиры могут выдать расположение союзнических войск. Или его коллега из Бельгии вдруг решал, что какая-нибудь колокольня или шпиль церкви легко узнаваемы и было бы неразумно показывать фильм о боевых операциях на данной территории, пока линия фронта не продвинется вперед. В таких случаях показ прерывался, чтобы сделать соответствующие купюры. Моя задача заключалась в том, чтобы отбирать наиболее драматические или трогательные сцены, которые можно использовать в нашем фильме.

В один жаркий день на нашем экране совершенно неожиданно возник Герман Геринг. При этом нигде ничего не слышно было о том, что он оказался в плену — даже намека на это не было. К нашему изумлению, он стоял в окружении американских офицеров, которые позировали для фотографий, улыбались, дружелюбно хлопали его по плечу, просили автографы для юных родственников, которым с этого дня. предстоит ощущать свою причастность к истории, и предлагали познакомиться с таинствами жевания резинки. Геринг оказался неожиданно бледным и худым и к тому же явно нервничал. У него были все основания нервничать: ведь ему было известно о целях союзников.

Однако его нервозность начала проходить под натиском этих неугомонных здоровых щенков, которые прыгали вокруг него и лизали в нос. К тому моменту, когда в нашем зале зажегся свет, Геринг уже был столь же раскован и игрив, как американцы. Как я потом узнал, к вечеру того же дня эти кадры увидел генерал Эйзенхауэр. Он пришел в небывалый гнев и отправил всех поддающихся опознанию офицеров на родину, выполнять менее трудные задания. Когда мы увидели Геринга в следующий раз, сержант американской армии бесцеремонно сдирал с него ремень. Никогда не забуду, какая боль отразилась у него на лице из-за столь грубого обращения, которое так сильно отличалось он первых радостей плена. Вот уж не ожидал, что смогу посочувствовать этому человеку!

Второй фильм, который навсегда останется в моей памяти, был гораздо более серьезным и страшным: английские войска вошли в концентрационный лагерь Бельзен. Из ворот лагеря вышел какой-то сержант, и даже на черно-белой пленке отразилась сложнейшая гамма его чувств, которые он и не пытался скрыть. Его лицо одновременно было серьезным, гневным, решительным и холодным. Его солдаты разбрелись по обочине. Они курили и болтали друг с другом. Сержант выкрикнул приказ. Они не спешили повиноваться. Он закричал снова. Звука, разумеется, в таких съемках не было. Получалась пантомима, тем более выразительная, что зритель сам вынужден был восполнять пробелы.

Солдаты удивились, что сержант дает им приказ двигаться вперед маршевым шагом. Они не видели смысла в такой торжественности. Сержант снова повторил приказ.

Длинная колонна солдат медленно вошла через ворота в зловоние и столкнулась с отвратительным зрелищем геноцида: горами костей, связанных паутиной плоти, бессмысленными глазами самых стойких, выживших, жалкими человеческими отходами, разбросанными по земле. Один за другим солдаты начали покидать строй, бессильно опускаясь на четвереньки. Их выворачивало. Крики и угрозы сержанта ничего не меняли. Шок валил солдат ударами в живот, и дисциплина тут была бессильна. Внезапно один из солдат обезумел. Он вырвался из строя без видимой причины и с диким взглядом бросился бежать. Объектив камеры следил за ним.

На ступеньке сидел брошенный немецкий солдат, пожилой мужчина в огромной шинели и шарфе. Отворот его пилотки отогнулся вниз, и он, словно измотанный охотничий пес, сидел, уставившись в никуда. Английский солдат подбежал к нему, уронил винтовку на землю, схватил немца за ворот необъятной шинели и начал безжалостно его бить и лягать. К ним поспешно подскочил сержант и оттащил своего подчиненного в сторону; Немец рухнул обратно на ступеньку и принял точно ту же позу, в которой сидел до этого. На его лице отразилось нечто жутко похожее на благодарность.

Это невыносимые кадры несколько облегчали забавные сценки на уровне лучших комических лент немого кино: фельдмаршал Мильх официально сдавался в плен моложавому британскому генералу. Согласно воинскому уставу, фельдмаршал отдал честь, приложив жезл к козырьку фуражки, после чего отдал жезл британцу. Генерал принял жезл, взвесил в руке — и с силой ударил им по голове фельдмаршала, отправив его в нокаут. Это было настолько удивительно и неожиданно, что цензоры разразились хохотом. Впрочем, смех их длился недолго: они сообразили, какую неловкость может вызвать подобный поступок. Поскольку меня законы комедии интересовали куда сильнее, чем положения Женевской конвенции, я не перестаю изумляться природному дару этого генерала.

Филиппо дель Гвидичи, который все время мне покровительствовал, решил, что настало время мне самостоятельно написать сценарий и поставить фильм. Мне было двадцать четыре года, действительно пора. ВВС к этому времени возгорелись желанием снять свой собственный фильм об изобретении радара и обратились к дель Гвидичи, которого друзья и враги называли просто Дель, пообещав создать все условия для съемок. Дель в свою очередь решил доверить работу мне и попросил представителя министерства, энергичного джентльмена по имени сэр Роберт Ренвик, добиться моего перевода в ВВС на оставшееся до демобилизации время.

Я был польщен, обрадован и, как всегда, по глупости не страшился масштабности и трудности предложенной мне задачи. Сэр Ренвик любил решать все вопросы по телефону, и со свойственной ему кипучей энергией принялся договариваться о том, чтобы когда я приеду в Малверн, полусекретную государственную исследовательскую организацию, мне было бы оказано всяческое содействие.

Он позвонил мне и сказал примерно следующее:

— Послушайте-ка, Устинов, я все устроил. Вас примут как особо важную персону и ничего скрывать не будут. Можете задавать любые вопросы, а если от вас будут что-то утаивать, немедленно сообщайте мне. Нам нужен хороший фильм: содержательный, коммерческий, немного забавный, чуть трогательный и с массой увлекательных приключений. Я высылаю за вами штабной автомобиль, и он будет у вас завтра утром в девять ноль-ноль. Ищите коричневый «Хамбер» со знаками ВВС, и… да, Устинов, поскольку это довольно официальный визит, советую вам надеть форму.

— Но, сэр! — встревоженно попытался возразить я.

— Зовите меня просто Боб, — перебил он меня и бросил трубку.

В девять коричневый лимузин подъехал к бывшему каретному двору, в котором мы жили. Я стоял у дверей с вещмешком за плечами и винтовкой в руке.

За рулем сидел сержант ВВС. Он свистом подозвал меня к машине и критически оглядел мою фигуру.

— Знаешь, где дом 34? — спросил он.

— Да, — ответил я. — Это мой дом, вот он. Поскольку вы немного опоздали, я решил сэкономить время и ждать на улице.

Рядовые тоже умеют быть жестокими, когда им выпадает такая возможность.

Мы ехали в полном молчании. Два военных полицейских чуть не свалились с мотоциклов, когда мы мимо них проехали. Они развернулись, догнали нас и осторожно меня осмотрели. Я любезно кивнул им и со сдержанной величественностью пошевелил рукой. Патрульные сочли за лучшее не преследовать нас и остались на обочине обсуждать происшествие.

Мне было сказано явиться в офицерский клуб в Малверне. У дверей меня приветствовал пожилой май-, ор, воплощенная доброжелательность.

— Привет, солдатик, — певуче произнес он. — Чем мы можем вам помочь?

— Кажется, для меня здесь забронировали комнату, сэр.

— Боюсь, это невозможно, сынок, — сказал он с искренним сожалением. — Это ведь офицерский клуб, понимаешь? Но хвалю за инициативу.

— Я здесь с официальным заданием…

— Слушай, парень, — в его голосе послышались строгие нотки, — ближе к границе с Уэльсом есть лагерь. До него. всего миль двенадцать будет… Почему бы тебе на попутке не добраться туда — какая-нибудь добрая душа всегда подвезет солдата. И сможешь там заниматься своим официальным заданием. Ну, катись.

— У меня задание от Боба Ренвика.

Майор побледнел и отшатнулся.

— От сэра Роберта? Сэра Роберта Ренвика? Ты не имеешь никакого права называть его Бобом!

— Он сам просил, чтобы я звал его Бобом.

— Это еще не значит…

— И более того, — добавил я, — мне не нужно ловить попутку. Если мне понадобится поехать на границу с Уэльсом, в моем распоряжении штабная машина.

Казалось, майор находится на грани обморока. Я всегда считал, что надо ковать железо, пока оно горячо. Выглянув за дверь, я крикнул:

— Эй, сержант! Водитель! Зайдите на минуту, пожалуйста!

Водитель, глубоко сочувствуя майору, изложил ему то, что знал сам. Вместе они принялись изучать книгу брони. Поначалу им не удалось найти мою фамилию, а потом они вдруг оторвались от страниц с таким видом, словно на них пала еще одна кара Господня. Боб Ренвик так хорошо все организовал, что мне отвели люкс, который обычно предоставлялся генерал-лейтенантам и еще более высоким персонам.

Мундир мне отглаживали женщины-капралы, чай приносили до неловкого часто, даже с винтовки моей пыль смахивали. Первым моим долгом было осмотреть все учреждение в обществе генерал-полковника авиации сэра Чарльза Портала и генерал-майора авиации сэра Виктора Тэйта, возглавлявшего Службу связи. Меня не представили этим двум высоким генералам, пока вся эта жуткая комедия не закончилась, а они с истинно британской робостью не смогли заставить себя спросить, что это за придурок за ними увязался.

Когда они останавливались, чтобы задать вопрос, я тоже останавливался. Естественно, я ведь не мог их опередить! Поэтому я то и дело преспокойно останавливался перед каким-нибудь полковником и изучал его пуговицы и ботинки. Я не мог задавать им такие вопросы, какие в схожих обстоятельствах задали бы мне они, поэтому сохранял молчание, стараясь держаться так, чтобы это молчание не Показалось оскорбительным. Когда кто-нибудь разъяснял двум генералам от авиации технические подробности, я подавался вперед и глубокомысленно кивал, а когда генералы нервно на меня оглядывались, я делал вид, что обдумываю полученную информацию, мысленно что-то подсчитывая.

В конце концов на очередном чаепитии к нам присоединился Боб Ренвик, который счел происходящее великолепной шуткой.

— Почему вы не сказали мне, что вы всего лишь рядовой? — расхохотался он, а потом как всегда не дал мне времени ответить.

Ученые были страшно рады возможности стать героями кино. Мой первый знакомый изрезал себя, когда брился, не меньше чем директор моей первой школы мистер Гиббс, а немногочисленные пуговицы на его ширинке были не застегнуты.

— Я хочу, чтобы вы отбросили старый штамп о рассеянном профессоре, — сказал он. — Это — просто…

И он почему-то не смог придумать, чем закончить свою фразу. Так ее и не закончив, он заговорил о другом.

Другой ученый пригласил меня пообедать. Многих это приглашение удивило, поскольку он славился скупостью и, кажется, никогда не приглашал к себе никого из коллег. К обеду была подана вода, да еще не самого хорошего урожая: ее когда-то подавали лекторам, и она немного запылилась. Вид и вкус этого нектара заставили меня забыть сам обед, хотя я припоминаю, что его нельзя было назвать аппетитным даже по меркам солдатской столовой.

После обеда я имел бестактность предложить хозяину дома гаванскую сигару. Отец привез немного сигар из Португалии, а мне они в то время казались крепковатыми. Он посмотрел на меня с таким изумлением, словно я ударил его ножом в спину. Ему не верилось, что я его угощаю: он протянул было руку за сигарой, но потом отдернул ее и посмотрел мне в лицо.

— Нет, правда можно?… Нет, это нехорошо… Нет, она у вас последняя… Нет, вы это серьезно?

Пока он ее раскуривал, у него тряслись руки. А потом он глубоко затянулся, наслаждаясь полузабытой негой цивилизованного покоя. Его глаза блаженно закрылись. Вдруг он стряхнул с себя мечтания, словно что-то не давало ему покоя, и быстро обвел взглядом комнату. Он явно искал, чем бы ответить на мой щедрый жест, который так грубо пробудил его дремлющие инстинкты. Внезапно он оживился.

— Вот, я знаю, — вскрикнул он, бросаясь к ящику письменного стола, — леденцы!

Он вытащил бумажный пакетик, в котором залежалось немного леденцов. Они успели склеиться в неровный комок, прилипший к пакетику и готовый разорвать его на куски при попытке извлечь их из уютной берлоги.

Я какое-то время мучился с содержимым протянутого мне пакетика, а он старался держать его неподвижно. Борьба уже начала вызывать чувство неловкости, и он явно страдал: его жадность была подвергнута непривычному и трудному испытанию. Наконец он не выдержал:

— А, ладно, — отчаянно бросил он, — возьмите две штучки!

12

25 июля 1945 года в миддлсекской больнице Лондона родилась наша дочь Тамара. Сейчас это существо грациозное и очаровательное, с юным нежным личиком. Тогда она была абсолютно лысой и сохраняла этот вид пугающе долго, а замкнутым и упрямым выражением лица могла бы поспорить с любым советским фельдмаршалом. Когда я впервые разглядывал ее, стараясь разжечь в себе родительское чувство, которое по отношению к таким малышам остается чисто умозрительным, она ответно смотрела на меня удивительно твердыми голубыми глазами, словно ожидая полного признания.

Мое смущение, вызванное этим инквизиторским взглядом, было развеяно замечанием смуглого джентльмена, моего соседа, который впервые видел свою дочь, уложенную в соседнюю ячейку раздаточного столика. У его девочки была густая черная шевелюра, а на лице — выражение раздражения, словно у нее никак не получался щелчок кастаньет. «Они все ужасно похожи, правда?», — сказал он.

Мы переехали из бывшей каретной, маленькой и довольно обшарпанной квартирки, в просто невероятное обиталище, полное всяческих удобств и совершенно лишенное индивидуальности. После долгих разлук военного времени и раздельного развития двух людей, которые вступили в брак в девятнадцать лет, ничто не могло так осложнить наши хрупкие отношения, как это огромное жилище, подобающее зажиточным буржуа.

Я был занят постановкой фильма, что мешало мне быть общительным супругом. Поскольку я уже имел дело с различной пропагандой и наблюдал за тем, как работает Кэрол Рид, я был вполне готов к работе с такого рода полудокументальным сюжетом. Традиционная методика киносъемок тоже была мне достаточно знакома. Как только я сам распростился с армией, то сразу подал прошение, чтобы демобилизовали моего любимого капрала Майкла Андерсона, ныне знаменитого режиссера.

В последующие годы наши пути пересекались до смешного регулярно, а первая встреча произошла в перевернутом мире военной кинематографической службы. Когда вчерашние гримеры и помощники режиссеров указывали нам на малые и большие звездочки на своих погонах и давали всяческие мелочно-унизительные поручения, мы только переглядывались, молчаливо удивляясь, что люди с сомнительными душевными качествами так мерзко пользуются своим временным превосходством.

Формально Микки стал моим помощником, но с самого начала его роль была гораздо значительнее: он был наставником, соавтором, другом. Нам посчастливилось заманить на главную роль Ральфа Ричардсона. Он в тот момент исполнял в театре роль Фальстафа и находился в великолепной форме.

В Ральфе всегда чувствуется какое-то милое сумасбродство, в нем есть что-то донкихотовское, хотя мельницы превращаются в кюветы, а верный Росинант — в мощный мотоцикл. Он всегда живописно рад вас видеть, его глаза утрированно округляются, а брови уползают к самому скальпу. Потом, отрицательно качнув головой, он облекает свое радостное удивление по поводу вполне предсказуемой встречи в слова, полные изящества и силы.

Надеюсь, я не выдам военной тайны, если скажу, что его склонность к разрушению мотоциклов и, если верить слухам, самолетов привела к тому, что его охотно отпустили играть в театр, где ущерб ограничивался зданием. И еще я надеюсь, что не нарушу клятвы Гиппократа, открыв, что его любовь к машинам стоила ему нескольких зубов и что к 1945 году в его благородном рту уже стояли сложные мосты, свидетельство неуклонного прогресса стоматологии.

На третий день съемок он появился на площадке в великолепном настроении, наполовину фальстафовом, наполовину — в своем собственном, громко провозглашая радость жизни, но сильно присвистывая на шипящих звуках. При этом он явно приписывал этот звук кому-то другому, поскольку все время оглядывался, отыскивая источник этого свиста. Было ясно, что он оставил зубы дома. Мы с Микки переглянулись, едва сдержав желание рассмеяться……

— Почему мы не снимаем? — резко свистнул Ральф, успев рассердиться на задержку.

Микки улизнул, чтобы позвонить Ральфу домой, а я запаниковал: двадцатичетырехлетний режиссер, которому предстоит объясняться с одним из величайших актеров нашего века.

— Камера сломана, — глупо ответил я.

К сожалению Ральф увлекался не только скоростью и всем, что с ней связано, но и возился с разными машинами, и поэтому направился к камере, чтобы посмотреть, не сможет ли он ее починить.

— Мне сказали, что камера сломалась, — сказал он Джеку Хилдъярду, нашему оператору.

— Нет, — ответил Джек (вполне естественно, он ничего не слышал).

— Что за свинство! — вскричал Ральф, снова свистнув так сильно, что Джек вздрогнул.

— Почему вы сказали мне, что камера сломана? Она в порядке, — сказал Ральф, глядя мне в глаза.

— Это все моя неопытность, — взмолился я, — дело в микшере.

— В микшере?! — заорал Ральф, свистнув с такой силой, что звукооператор поспешно вывернул все рукоятки на своем аппарате до нуля.

Ральф проследовал к нему.

— Я слышал, что микшер вышел из строя, — сказал он, особенно пронзительно присвистнув на последнем слове.

— Да. Он не работает, — подтвердил сообразительный звукооператор.

Тут как раз вернулся Микки.

— Вам звонят из дома, мистер Ричардсон, — сказал он.

— Нет, я занят! — капризно воскликнул Ральф. — Я работаю и не хочу подходить к телефону.

— Может, дело срочное, — предположил я.

— Нет, — непререкаемо ответил он.

— Но раз мы все равно не можем снимать…

— Дьявольщина! Все это просто невыносимо! — взъярился он и отправился к телефону.

И почти тут же вернулся, прижимая руку ко лбу и чуть пошатываясь.

— Что случилось? — встревоженно спросил я.

— Пустяки, пустяки. Мигрень. Начинается совершенно неожиданно. Это из-за… Но зачем обременять вас такими вещами? У меня есть порошки — рецептурное лекарство, понимаете ли… А я сдуру забыл дома… Их сейчас привезут. Скоро, прямо сейчас. Может, я пока прилягу…

Микки увел его; казалось, на него напал приступ тропической лихорадки, которую он получил когда-то, врезавшись на мотоцикле в пальму.

Спустя двадцать минут к воротам студии подъехал «Бентли»: мистеру Ричардсону привезли небольшой пакет.

Десять минут спустя вновь появился Ральф, к которому вернулось прекрасное настроение.

— Мне уже гораздо лучше. Mens sana in corpora sano, — объявил он. Столько латыни и никакого свиста. Звукооператор наладил свою аппаратуру, и мы прекрасно поработали.

Фильм имел немалый успех, отчего все решили, что я режиссер с большим будущим. Один я знал, что стремлюсь совсем не к этому. Привычки и склонности привязывали меня к слову, так что чисто зрительное воображение у меня не могло развиться. Однако соблазн был велик.

Прежде чем начать новый фильм, я некоторое время играл в «Преступлении и наказании». Это был грандиозный спектакль: около сорока актеров ждали своей очереди, чтобы выйти на сцену или уйти с нее. Главные роли исполняли Джон Гилгуд и Эдит Ивенс. Меня пригласили играть Порфирия Петровича, полицейского, который безжалостно преследует Раскольникова. Молодому актеру трудно играть роль шестидесятилетнего мужчины (гораздо труднее, кстати, чем семидесяти или восьмидесятилетнего старика). И мне было очень интересно встретиться с еще одним из наших лучших актеров сразу после работы с Ральфом.

Джон Гилгуд был кумиром учащихся театральных студий моего поколения, и его славу не поколебал даже стремительный взлет Лоуренса Оливье. Бессмысленно спорить, кто из них величайший актер. Не существует одного величайшего актера, художника или композитора, что бы ни утверждали в моей школе насчёт Бетховена.

Великие становятся акциями на бирже своего времени — или, если повезет, всех времен. Их котировка может расти и падать на несколько пунктов в зависимости от причуд моды, но они не могут упасть слишком низко или доминировать надо всеми — они просто составляют панораму своей эпохи, становятся элементами мозаики, и каждый вносит свой собственный цвет, свой блеск.

Я не считаю, что Раскольников был самой удачной ролью Гилгуда. Его трепетный голос, этот дивный инструмент, с помощью которого он так блестяще и страстно интерпретировал классические тексты, казался мне слишком нервным для хитроватых и земных нюансов Достоевского. И мне было очень нелегко играть с ним в кошки-мышки. С таким грызуном-декламатором приходилось быть сверхленивым котом. Инстинкт требовал, чтобы я арестовал его сразу же — настолько очевидной была его виновность. Я играл остаток пьесы только потому, что был написан текст, но к концу спектакля мое мнение о своих качествах сыщика было очень невысоким.

И все же спектакль дал мне очень много — я узнал Джона Гилгуда как добрейшего и тактичнейшего человека, которому часто приходилось страдать от людской бесчувственности.

Существует бесчисленное множество рассказов о смешном тщеславии и едких перепалках между актерами, вплоть до Сары Бернар и миссис Патрик Кэмпбелл. О Джоне Гилгуде таких рассказов нет. Не только потому, что их и быть не могло, но и потому, что их совершенно затмила бы его слава мастера оплошностей. Все. эти рассказы, подлинные и выдуманные, широко известны публике. Иногда мне кажется, что выдуманные звучат даже убедительнее — этот второстепенный талант Гилгуда всецело захватил воображение его современников.

Однажды я смотрел его телеинтервью в Сент-Луисе, штат Миссури, США. Интервью у него брал какой-то болтливый интеллектуал.

— И последний вопрос, — сказал он. — Сэр Гилгуд… были ли у вас… о, конечно, были… у всех они бывают… в начале вашей удивительной и такой значимой… позвольте сформулировать так… встретился ли вам кто-то… мужчина… или… или, конечно, женщина… про которых вы могли бы сказать… «Да! Этот человек помог мне, когда я….».

К этому моменту Джон понял, о чем его спрашивают, и приготовился отвечать, пряча свою неприязнь к претенциозному интеллектуалу за кроткой вежливостью.

— Да, был человек, который очень помог мне в театральной школе, и я ему глубоко благодарен за доброту и участие ко мне. Его звали Клод Рейнс.

И после короткой паузы Джон добавил:

— Не знаю, что с ним стало. По-моему, его выгнали, и он уехал в Америку.

Я считаю этот рассказ жемчужиной моей коллекции, поскольку я был одним из немногих, кто наблюдал эту сцену, и, наверное, единственный, кто ее помнит.

Гораздо позже, когда Джон ставил мою пьесу «На полпути к вершине», я во время репетиции заспорил с ним из-за какой-то сцены.

— Джон, — твердо сказал я, — сцена заработает только в том случае, если эта молодая женщина будет намного агрессивнее.

Джон подумал вслух:

— Наверное, надо было все-таки позволить ей на-деть шляпку…

Он всегда легко плакал и был человеком не только разумным, но и чувствительным. Как-то раз, после последнего спектакля в Манчестере, я увидел у кулис маленький розово-белый чемоданчик. Поскольку грим у меня был сложный, я всегда уходил из театра много позже, чем Джон, и сразу же понял, что это он забыл свой чемоданчик. Я забрал его с собой в гостиницу и нашел Гилгуда в ресторане, где он обедал один. При известии о том, что его чемоданчик у меня, его лицо исказилось гримасой благодарности: взгляд устремился куда-то вверх и в сторону, вена зигзагом пролегла по виску, губы сложились в натянутую улыбку.

— Вы ко мне не присоединитесь? — спросил он.

Я ненадолго сел за его столик, но когда он закончил обед, не устоял перед соблазном пересесть туда, где Макс Бэкон, знаменитый комик, развлекал наших актеров блестками из своего репертуара. Я обещал Джону, что задержусь ненадолго и сам занесу чемоданчик к нему в номер.

К несчастью, Макс впервые повторился только около трех утра, когда истории пошли по второму кругу. И уже поднимаясь к себе, я вспомнил про чемоданчик. Несмотря на поздний час, я принял решение попробовать его отдать. Подойдя к номеру Джона, я очень осторожно постучался. Из-за двери прозвучал ясный и живой ответ: «Входите!».

Дверь была не заперта. Отреагировав на тембр его голоса, я не столько вошел, сколько театрально явился к нему. Он лежал на кровати, словно позируя для религиозного полотна Эль Греко, обнаженный и неподвижный. Еще одна звучная его фраза положила конец моему смущению. На этот раз в ней звучали печаль и немного горечи.

— Моя пижама в чемоданчике! — воскликнул он, и глаза его мгновенно увлажнились.

Знакомясь с новым человеком, Джон Гилгуд настолько цепенеет от стеснения, что обычный стеснительный человек вроде меня рядом с ним кажется бесцеремонным и даже нахальным. И в то же время, несмотря на крайнюю уязвимость, перед анонимным зрителем он поднимается на невероятные высоты. Сильная личность, незаметная в гостиной, на сцене незаметно берет верх. Когда в день премьеры после первого акта «Преступления и наказания» опустился занавес, он вдруг громко объявил всем нам:

— Если за кулисами все время будет стоять столько людей, то пусть все смотрят на меня!

Оказалось, что он не может играть спинам, повернутым к нему из деликатного нежелания отвлекать. К черту сосредоточенность: раз вокруг люди, ему необходимы их лица!

Моя семейная жизнь становилась вялой и бесстрастной, несмотря на очаровательную резвость Тамары.

Было ясно, что долго так продолжаться не может. Начались ссоры. Скандалов не было, были утомительные самооправдания, которые ничего не давали. Нас охватывала скука, которая становилась еще заметнее на фоне беззаботного счастья дочери.

И виноватых не было — кроме, разве что, стечения обстоятельств. В героические дни войны мы жили так, как жили все, но теперь, с наступлением мира, я стремился как можно полнее реализовать свою способность быть самим собой, старался наверстать упущенное. И мне казалось, что Изольда, по природе своей более мистическая и абстрактная, бесстрастно избегает моей реальности.

Возможно, не столь бесстрастно, как мне казалось: в нашем доме часто появлялся молодой человек с симпатичным мужественным лицом. Было немного странно, что меня с ним не знакомят, но поскольку я всегда был твердым сторонником свободы личности и считаю, что нет ничего глупее подозрительного мужа, то я никогда и не спрашивал, кто он такой. Однако скоро узнал — Изольда объявила, что хочет выйти за него замуж.

Я попросил ее поменять решение. Она сказала, что не передумает. Ей нужна была спокойная и тихая жизнь вдали от суматохи, жизнь с постоянным климатом, без стрессов. Она тихо ушла из моей жизни, а я почти столь же бесшумно — из ее. Единственное, кого мне было жаль, это Тамару, — я питаю пуританское отвращение безответственности и к такому эгоизму, который позволяет создать жизнь, а потом бросить ее на произвол судьбы.

Конец нашей семейной жизни показался мне странно вялым. Все было очень по-английски и очень рассудительно. Дополнительная изюминка состояла в том, что надо было отправить сыщика в заранее оговоренную гостиницу, где Изольду застанут за игрой в карты с наемным соблазнителем. Все прошло как по маслу, сговора не обнаружили, и вскоре я был готов подавать иск о разводе. Однажды утром мне позвонил мой адвокат и велел поспешить: слушание было назначено на одиннадцать часов утра, судьей был мистер Тюдор-Рис.

Я лег в ванну, положив на мокрые колени «Кто есть кто», и решил отыскать там мистера Тюдора-Риса, чтобы представлять себе, с кем мне предстоит иметь дело. Казалось, что он слишком высоко квалифицирован, чтобы заниматься простым разводом, но я обратил внимание, что его жену звали Дороти Сайдботем. Такую известную в северных районах фамилию забыть было трудно.

Я пришел в зал суда, когда еще шло слушание предыдущего дела о разводе. Перед судьей стояла жалкая особа в черной соломенной шляпке с пластмассовыми вишнями. Она упрямо улыбалась, словно получив указание произвести хорошее впечатление.

— И когда ваш муж ушел в плаванье на крейсере, вы пригласили этого самого поляка, Джержи… — тут адвокат безуспешно попытался произнести особенно сложную польскую фамилию, но отчаялся и умоляюще посмотрел на судью: — В деле фигурирует некий поляк, ваша честь.

Судья, который что-то писал, приподнял голову и кивнул.

— Вы пригласили этого самого поляка в квартиру, которую снимали в Ли-на-Соленте…

Адвокат кивнул своей клиентке, которая тихо согласилась.

— И именно там, в гостиной, в пятницу четвертого, на диване, имела место близость! — оглушительно проорал адвокат и кивнул.

Я подумал, что никогда еще не слышал, чтобы супружеская измена описывалась в суде более гадко.

Жалкая женщина с кукольно нарумяненными щеками ответно кивнула и что-то зашипела.

— Будьте добры попросить вашу клиентку говорить громче, — внезапно сказал судья. — Я не слышал ни одного слова из ее показаний и не намерен выносить суждение по делу, которое не могу расслышать.

— Прошу снисхождения вашей чести, — заорал адвокат, — но, кажется, я объяснил, что моя клиентка глухая.

— Да, но я не глухой, — сказал судья, — и не вижу, почему должен терпеть подобное.

С этими словами он отложил слушание до того момента, когда несчастная женщина сможет пролить свет на свои польские отношения.

Меня ужаснуло откровенное бездушие происходящего, но ужас перешел в тревогу, когда оказалось, что следующим идет мое дело.

Мой адвокат, член парламента от Ольстера, задал мне несколько предсказуемых вопросов, на которые в моем нежелании быть неправильно понятым я ответил по-театральному громко. Мне формально разрешено было растить Тамару, хотя осуществление этого права было отложено в виду ее юного возраста. Казалось, все идет великолепно в этом лицемерном спектакле, но тут судья вдруг устремил на меня не только пристальный, но и проницательный взгляд.

— Почему? — спросил он, и замолчал.

На лице моего адвоката отразился испуг.

— Почему? — снова повторил судья. — Почему вы дали дочери странное имя Тамара?

— Я совершенно не считаю это имя странным, — ответил я не без высокомерия.

Судья раздраженно покраснел.

— По моему мнению, — заявил он, — это одно из самых странных имен, которые мне только приходилось слышать.

— Вы должны принять во внимание, ваша честь, что у меня русская фамилия, — сказал я. — Было бы смешно, если бы я назвал мою дочь, например, Дороти.

Он удивленно уставился на меня, на секунду забыв о своем намерении меня запугать.

— Дороти — совершенно нормальное имя.

— В определенных обстоятельствах, ваша честь, ничего лучше и придумать нельзя. Но не в моем случае.

На секунду его губы раздвинулись в озорной улыбке. Я видел, как в его уме складывается забавный рассказ. Придя домой этим вечером, он скажет жене:

— Да, кстати, Дороти, дорогая. Только представь себе. Сегодня я в суде слушал дело этого актера, Устинова, и знаешь что случилось?..

С помощью «Кто есть кто» я прошел это минное поле. Я вышел из здания-суда свободным мужчиной со всеми вытекающими из этого последствиями. Я снова был открыт обременительным соблазнам и ненужным метаниям неопределенности.

Мой отец тоже был не в лучшей форме. Теперь, когда мама жила в Глостершире, он снимал квартиру с услугами уборщицы. Оставалось неясным, расстались ли мои родители, но он развил в своем холостяцком жилище активную деятельность: готовил необычайно жирные обеды, которые разделял с теми, кто им восхищался и чья печень могла выдержать атаку из сливок и специй.

В театре моим соседом по гримерной был невероятный тип, которого звали Кэмпбелл Котгс. На самом деле его имя звучало сэр Кэмпбелл Митчелл-Котгс, и он был баронетом. Это был крупный мужчина, высокий и толстый, с низким лбом и напомаженными волосами, карими глазами, выражение которых было одновременно холодным, высокомерным и ребяческим, и чувственными губами, которые постоянно подергивались, смакуя непонятно что. Он стал актером по ошибке, и на сцене держался точно так же, как и в жизни. Разговоры его совершенно озадачивали: когда вы смеялись тому, что казалось слегка забавным, он принимал обиженный вид, а когда вы со вниманием выслушивали серьезные высказывания, он тоже казался обиженным.

Мой отец, пребывая в самом разгаре своей английскости, находил Кэмпбелла совершенно неотразимым. Видимо, он чувствовал в этом человеке какой-то осадок ушедшего имперского величия. Как бы то ни было, он умолил меня пригласить его на ленч, что я и сделал.

Они развлекались тем, что раскритиковали мой выбор вин и обменивались малоизвестными сплетнями о самых низких поступках, совершенных в самых высоких кругах. Я не говорил ни слова, поскольку говорить было нечего. Под конец, когда они покачивали бренди в пузатеньких рюмках, Кэмпбелл, разгоревшись от вина и душевной беседы, дружелюбно похлопал отца по колену и, раскуривая гаванскую сигару, задал риторический вопрос:

— Кто мы такие, дорогой мой друг, как не пара старых браконьеров на опушках общества?

Клоп бросил на меня встревоженный взгляд. Он никогда не считал себя браконьером и не понимал, какую часть общества можно назвать «опушкой». Я ничем не мог ему помочь. Вид у него был расстроенный, как будто он допустил какую-то мелкую оплошность, которая продемонстрировала его чужестранную сущность. А Кэмпбелл, разрумянившись и надув губы, сидел и удовлетворенно смотрел в потолок, смакуя бренди и свои слова.

13

После «Носа Банбери» в последние дни армейского рабства я неустанно трудился над пятой пьесой, у которой не было особых шансов на коммерческий успех. Она носила название «Трагедия благих намерений» и относилась к первому крестовому походу, сведения о котором я черпал из «Кембриджской средневековой истории». Это было первое мое произведение, в котором я поместил вымышленную историю внутрь подлинной исторической реальности. Ее поставили в Ливерпуле в 1945 году, и особого внимания она не привлекла.

Во мне росла убежденность, что хотя Шекспир и считается нашим величайшим драматургом, все молчаливо признают, что лучший драматург — Пинеро. Пытаться подражать Шекспиру было, конечно, глупо с точки зрения художественной, но кроме того подобную попытку сочли бы ересью, актом потрясающей самоуверенности. А вот подражание Пинеро считалось вполне приемлемым. Кстати, Шоу тогда рассматривали как болтливого самозванца и терпели его борьбу с авторитетами ради дара смеха и радости; однако и на него начинающему автору ориентироваться было нельзя.

Если бы в Англии существовали те университетские кафедры драматургии, которые и по сей день определяют тональность второстепенных американских театральных рецензий, Пинеро ставили бы в пример начинающим драматургам. И тем самым лишали бы их своего собственного дара. Знатоки часто выдвигают теорию, что якобы есть тысячи неправильных способов писать пьесу и только один правильный. Гораздо вернее было бы сказать, что если и существуют тысячи не-

правильных способов писать пьесу, то и правильных существуют сотни — при условии, что личность автора входит в конечный продукт в качестве составной его части. Никто из признанных драматургов этого века не следовал правилам, сформулированным специалистами. Чехову сказали бы, что ему не хватает действия, О’Нилу — что ему надо сокращать текст, Ионеско — что надо писать яснее, Брехту — что следует устанавливать для своего воображения практические рамки.

Другими словами, академия как всегда выступает храмом посредственности, и предлагаемые ею идеалы полезны исключительно тем, кому нечего сказать.

Реалистическую драму я решил сделать своей пьесой. Тема для того времени была немного скандальной: конфликт между двумя священниками. Между хорошим человеком, но третьесортным священнослужителем, и человеком сомнительных качеств, но зато превосходным священнослужителем. Поводом для конфликта стала жена одного и сестра второго, роль которой исполняла Глэдис Купер. Она прекрасно сыграла эту роль и даже внесла в нее немало новых реплик, которые изменялись от спектакля к спектаклю.

Пьеса, названная «Сомнительный пастырь», не имела большого успеха, хотя и шла достаточно долго. Казалось, критики обиделись на то, что я в какой-то мере последовал их советам. Это ободряло.

Следующее мое сочинение, «Мужчина в плаще», было поставлено в 1949 году на Эдинбургском театральном фестивале и представляло собой одно длинное действие, искусственно поделенное на два, чтобы зрители могли в антракте сходить в буфет. В ней играли Мэри Эллис и Джордж Калурис, которые так искренне ненавидели друг друга во время репетиций, что на спектакли ничего не осталось.

Я ставил эту пьесу сам. Поскольку в ней говорится о неправом суде — теме, близкой моему сердцу, — я, видимо, оценил ее выше, чем публика. Больше она не шла нигде, кроме Осло.

Я уже привык к тому, что меня считают несносным ребенком, хотя мое детство несколько затянулось. Зато мой второй фильм, «Напротив», согласно отзывам критики, опередил время. В нем равнодушный и лживый отец заявляет своему хныкающему сыну, не желающему возвращаться в школу после каникул, что школьные дни — это самый счастливый период человеческой жизни. А потом он сам оказывается в теле собственного сына! Мне казалось, что картина имеет шансы на успех. Если бы этот фильм снимал Дисней, в нем было бы меньше шероховатостей. Что я говорю? В нем не было бы шероховатостей! Но там не было бы той сцены, которую я до сих пор считаю одной из своих самых больших удач.

Великолепный актер Роберт Эдисон, исполнявший роль романтического учителя физкультуры, которого совершенно не интересует физическая культура, сидит, читая сборник стихов, пока двадцать два школьника начинают драку во время футбольного матча. Вдруг он поднимает голову. О ужас! Шапочка директора, словно пиратский корабль, плывет по горизонту живой изгороди, направляясь в их сторону. Он стремительно вскакивает, требуя от мальчиков возобновить игру. Проблема в том, что во время свалки потерялся мяч.

Мальчики оценили чрезвычайную ситуацию и стали играть, как никогда раньше, делая обманные движения, обводы, передачи, парируя удары по воротам — все это с воображаемым мячом. Директор понаблюдал за происходящим с явным удовольствием, водя взглядом в стороны, вверх, вниз. Только спустя значительное время на этом властном бородатом лице появилась тень сомнения, постепенно перешедшая в жуткую убежденность.

— Где мяч? — громогласно возмутился он.

— Странно, — говорит Роберт Эдисон, оглядываясь и рассеянно хлопая себя по карманам.

Возможно, сюрреализм оказался слишком сильным для того времени, однако эта картина вошла в число тех, что приобретают горстку фанатичных почитателей, тем самым еще сильнее раздражая тех, для кого ее маленькие тайны остаются закрытыми.

То же самое произошло в 1949 году с моим третьим фильмом, «Рядовым Анджело», снятым по очаровательной книге Эрика Линклейтера об итальянском солдате, который все время ищет дар отваги — и в конце концов этот дар дается ему в тяжелых обстоятельствах. Надо сказать, что книга не была рассчитана на то, чтобы понравиться итальянцам: она основана на предубеждениях относительно их воинских качеств. Мне всегда казалось, что итальянцы обладают даже избытком отваги, которая выражается в форме безрассудства. Они во множестве производят кондотьеров, отравителей, боксеров, автогонщиков, каскадеров, ангелоподобных и сатанинских пап, гангстеров и несгибаемых мучеников. Однако поместите эти разнородные элементы в окопы, наденьте на них одинаковые мышастые мундиры и вымажьте грязью, дайте им офицеров, которых они не уважают, — и, конечно, их индивидуальный блеск померкнет. Они не захотят умирать безлико или, что еще хуже, глупо.

Примером этому служил тот возмущенный солдат-итальянец, который в последние дни войны во время сильнейшей немецкой бомбежки вскочил на бруствер.

— Негодяи! — закричал он. — Разве вы не знаете, что здесь люди?

И, конечно, погиб под градом пуль.

Никто не скажет, что ему не хватило решимости. Просто у него оказался печальный дар найти способ умереть разумно и благородно в обстоятельствах, которые нельзя назвать разумными или благородными.

Я сам сыграл роль рядового Анджело. Глядя назад, я понимаю, что он получился слишком флегматичным, что не соответствовало общепринятому образу итальянца, и был слишком светлокож для тех ненаблюдательных людей, которые считают всех итальянцев смуглыми. Моего отца в фильме (по случайности, а не по браку) сыграл Годфри Тирл, этот в высшей степени аристократичный актер, обладающий каким-то отстраненным одиночеством, словно сенбернар с пустой фляжкой бренди. Мне всегда хотелось нарушить его одиночество, однако мешало мое глубокое уважение к нему. Обаятельный, элегантный, с огромными голосовыми возможностями, что было характерно для исполнителей классики прошлого поколения, он наполнял каждую роль необычайным достоинством. Однако это достоинство ограничивало его актерский потенциал.

Как-то я видел его в роли неправедного судьи — и нисколько этому не поверил. Он изо всех сил старался казаться нечестным, но выглядел просто встревоженным. А когда полиция разоблачила его и надела наручники, он немедленно снова стал выглядеть честным, а вежливые полисмены из Скотланд-Ярда — просто зверями.

А вот в роли итальянского графа, стойкого перед ударами судьбы, он был великолепен. Он стоял и смотрел вверх, на террасу, где генералы-американцы позировали американским фотографам, генералы-британцы — британским фотографам, а один-единственный генерал-француз — одному-единственному французскому фотографу. Его лицо выразило глубокое разочарование, и он тихо произнес:

— Ах, Анджело, чему мы научились? Разные тексты для каждого школьного учебника, разные эпитафии для каждого надгробия. Ничему. Мы ничему не научились…

И его лицо затерялось в карнавале всеобщей радости наступившего мира.

Я упоминал ранее о смягчающем влиянии профсоюзов. Я, конечно, имел в виду словесные приличия, на которых они (вполне справедливо) настаивают, но отнюдь не давление, оказываемое с их стороны: оно часто имеет обратный результат. Ни один нормальный человек не станет отрицать существование недовольства, которое заставило рабочих самоорганизоваться. Это было естественным результатом прошедшей повсюду промышленной революции. И в то же время во всех человеческих мероприятиях именно успех, а не неудача является главной проблемой в достижении главных целей.

Ставя «Школу тайн», я совершил серьезную тактическую ошибку, устроив своей съемочной группе холодный ленч из своих скудных ресурсов. День был очень жаркий, и мое поражение происходило в модном ресторане на Темзе. Все с удовольствием съели холодную лососину и клубнику со сливками, выпили вина. По окончании трапезы встал бригадир и предложил всем поблагодарить меня за щедрость и братские чувства, одновременно официально напомнив мне, что я остался им должен за горячий ленч, которого они лишились. Его заявление было встречено долгими аплодисментами, а потом все подняли рюмки и выпили за мое здоровье.

Вот и в Италии в заранее установленные часы работа прерывалась для чаепития, хотя жара стояла почти сорокаградусная, а прохладительные напитки имелись всегда. Итальянские рабочие смотрели на нас с изумлением. Они все как один были обнажены по пояс, а свои политические убеждения демонстрировали на собственных головах в виде пилоток, сложенных из коммунистической газеты «Унита».

Поначалу английские рабочие из нашей съемочной группы требовали, чтобы я заставлял итальянцев делать перерыв и тоже пить чай. Однако ничто не могло заставить итальянцев это делать. Англичане стали искать моральное оружие, чтобы на них воздействовать. Я напомнил им, что мы находимся в Италии и что нет способа заставить итальянцев пить чай на своей земле. Британцы посуровели как люди, которые чувствуют, что им оказывают несправедливый отпор. В конце концов ко мне явилась от них делегация: они готовы были отказаться от чая при условии, что во всех отчетах будет значиться, что они его пили. Ясное дело, отклонение от режима не смогут понять в холодных лондонских кабинетах. В сосудах свободы уже начался атеросклероз: равнодушный диктат привилегий сменился дотошным диктатом правил. Людям доброй воли остался единственный путь спасения — неповиновение.

В последний раз я столкнулся с проблемой профсоюза, когда много лет спустя снимал «Билли Бада». Бригадиром оказался щуплый щеголеватый тип, пытавшийся отрастить усики а-ля Кларк Гейбл, чтобы создать законченный образ милого повесы. Однако это желание природа почему-то отказывалась осуществить. На его верхней губе не появлялось ни волоска. Ничуть не смутившись, он исправлял ошибку природы с помощью лилового карандаша для бровей. К несчастью, он был близорук, а тщеславие не позволяло ему надеть очки, так что его усы всегда получались несимметричными.

Мы находились в Испании, в море неподалеку от Аликанте, на военном корабле восемнадцатого века. В фильме им командовал я, а когда съемки заканчивались — капитан Алан Вилльерс, который все время выкрикивал ветру архаические приказы, перемежая их восклицаниями на каком-то непонятном языке. Санитарные условия на таком корабле были почти такими же примитивными, как во времена Нельсона, и это не понравилось профсоюзу.

Бригадир сделал мне пару предупреждений, а одним прекрасным утром явился объявить забастовку. Я понял, что его что-то тревожит: усы у него были нарисованы особенно небрежно, словно мысли его в тот момент были заняты какой-то сложной проблемой..

— Так дело не пойдет, — заявил он. — Вы не желаете слушать моих предупреждений, так что вот вам: забастовка. Я сделал, что мог. Меня назвали человеком начальства, это мне испортит репутацию в движении. Ну, ладно. Я высунулся, но зазря. Дело в испанских парнях, знаете ли. Они стали последней каплей, так сказать. Сегодня утром нам точно сказали, что у них лобковые вши.

На мое счастье его последние слова услышал представитель испанского профсоюза, который, конечно, не был профсоюзом в нашем понимании слова, а простой уступкой современности, сделанной по воле генерала Франко. Этот человек вспыхнул возмущением — праведным и красноречивым.

— Это ложь, что трое наших рабочих заражены вшами! — крикнул он. — Это оскорбление испанскому, рабочему классу, уровню испанских мастеров. Это проявление недружелюбия, которое меня глубоко возмущает!

Английский бригадир стал извиняться, и в конце концов испанец успокоился — главным образом потому, что исчерпал весь свой запас английских слов. Как только мир был установлен, он объяснил, что на самом деле трое испанских рабочих получили гонорею.

— А, ну это другое дело, — согласился бригадир, — это ведь вопрос питания, правильно?

Чтобы никто не подумал, будто я противник профсоюзов, спешу заявить, что состою сразу в четырнадцати. Это безумно дорого, но зато я ни разу не бастовал, по той простой причине, что ни разу не случалось, чтобы все четырнадцать одновременно объявили бы забастовку.

В удачные моменты профсоюзы могут выступать как орудие просвещения. Когда мы работали в той тосканской деревушке, профсоюз тоже решил, что санитарные условия неудовлетворительны и не отвечают высоким стандартам, которые установлены для британских отхожих мест, так что мы построили пару туалетов рядом с песчаной площадкой, на которой занимались местные спортсмены.

Уезжая, мы торжественно передали туалеты деревне, и церемонию провел местный священник, помолившись Всевышнему, чтобы наши труды приносили плоды добрые. Недавно я снова побывал там: туалеты по-прежнему на месте, без дверей, ржавые, с разбитым фарфором, но упорно сопротивляются усилиям времени и вандалов, предлагая свои услуги всем прохожим. Как в Англии все еще находят остатки римской канализации — фрагменты мозаик, труб и публичных ванн — так, благодаря профсоюзам, остатки британских туалетов все еще можно найти в Тоскане. По мере того, как безжалостный ход времени стирает истину, их происхождение теряется в тумане тайны, давая пищу теориям и догадкам. Что подумают археологи будущего, обнаружив в тосканских пустошах осколки фарфора, на которых можно будет разобрать такую надпись «Томас Срун и сын, Кингз-роуд, Лондон»?

14

Когда мне было двадцать восемь лет, я получил интереснейшее предложение. На студии «Метро-Голдвин-Майер» собирались ставить «Qvo vadis», и меня пробовали на роль Нерона. Режиссером должен был быть Артур Хорнблоу, а пробу делал Джон Хастон. Я старался изо всех сил, и к моему изумлению, Джон Хастон не пытался меня сдерживать — наоборот, тихим шепотом советовал мне быть еще безумнее. Кажется, проба была удачной, но потом чудовищный механизм застопорился и съемку отложили на год.

К концу года режиссер и директор картины сменились. Новым моя проба тоже понравилась, о чем они сообщили телеграммой, но предупредили, что я могу оказаться слишком молодым для этой роли. Я ответил телеграммой, что если они отложат съемку еще на год, я могу оказаться даже слишком стар, поскольку Нерон умер в возрасте тридцати одного года. Вторая телеграмма от них звучала так: «Исторические изыскания подтвердили вашу правоту тчк Роль ваша».

На радостях я купил свой первый новый автомобиль, довольно уродливую машину послевоенного выпуска с подъемным верхом вишнево-красного цвета. Чтобы его поднять, требовались усилия трех человек, а чтобы опустить — гораздо большего количества народа. Кроме того, чехлы на сиденьях тоже вишневые, ужасно красились. По дороге в Рим, где должны были проходить съемки, я решил объехать Испанию. Моя машина сломалась в Гренаде, Севилье, Барселоне, Мадриде, Бада-хосе, Хересе, Лорке, Перпиньяне, Нарбонне, Каннах, Сан-Ремо и на въезде в Рим, когда в колесе полетел подшипник. Когда машину подняли, на шасси оказалась дата производства —1938 год. Уродливый корпус добавили в 1949 году и сбыли олуху в качестве новой машины. А ведь я купил этот автомобиль только для того, чтобы заменить подержанный, изготовленный тоже в 1938 году — очень послушный и надежный.

Рим был полон пилигримов. Стояло чуть ли не самое жаркое лето за всю историю метеорологических наблюдений. Я встретил нового режиссера, Мервина Лероя, уже после начала съемок. Это был ласковый мужчина невысокого роста и хрупкого сложения. Взгляд его голубых глаз был дружелюбным, хотя он имел профессиональную склонность к крику. Такая громкость приличествует генералу, и мне предстояло убедиться, что создание американского эпического фильма — это мирный эквивалент военной операции, когда неприятелем является время.

Я с несвойственной мне серьезностью заговорил с ним о своей роли и спросил, не хочет ли он что-нибудь по этому поводу сказать.

— Нерон? Сукин сын! — объявил Лерой.

Я был склонен с ним согласиться.

— Знаете, что он сделал со своей матерью? — вдруг сказал он с подлинно еврейской озабоченностью, словно что-то можно было еще поправить.

Я ответил, что знаю, что он сделал со своей матерью.

— Сукин сын, — почти гневно повторил Мервин.

Я кивнул. В этом мы были едины.

— Но нет ли в его характере какой-нибудь черты, которую мне стоит подчеркнуть? — спросил я.

К моему изумлению Мервин ответил чечеткой.

Я зааплодировал, и он радостно рассмеялся.

— Я был танцором, — сказал он.

Я честно сказал, что не знал об этом.

Наступила долгая пауза, и я с тревогой начал думать: может, он хочет, чтобы Нерон исполнял чечетку.

— Нерон, — сказал Мервин.

Я насторожился.

— Каким я его вижу…

— Да?

— Этот тип ночами занимается онанизмом.

В тот момент я счел эту оценку идиотской, но потом у меня уже не было такой уверенности. В ней была глубина и конкретика, так что в конце концов я решил, что никто не может так хорошо снимать римские картины, как американцы.

Римляне были прагматиками, людьми непринуждённо сильными, способными принимать безвкусицу нуворишей. А еще они жили в атриумах, нежили тело в публичных и частных банях и применяли суровые меры после излишеств четырехзвездочной кухни. Кроме того, они придерживались правила одеваться удобно, а интриги их сената могли сравниться с тем, что происходит в Вашингтоне. Их вера в римское ноу-хау устроила им несколько неприятных сюрпризов — как и абсолютная вера в американское ноу-хау во Вьетнаме. Они тоже украшали свои официальные стены флагами и орлами, и в конце концов римский образ жизни стал главенствующим и его придерживались даже тогда, когда императоры происходили из Иберии и Далмации. Это не имело значения — важны были семейные чувства, образ жизни, который временами был изысканным, а временами грубым, иногда цивилизованным, а порой — полным насилия и жестокости. Но этот образ жизни всегда был узнаваемо римским.

Неизбежная вульгарность сценария способствовала достоверности не в меньшей степени, нежели редкие удачные места. Несмотря на завывание критиков, я считал и продолжаю считать этот фильм достоверным, и чушь, которую несет Нерон по сценарию, скорее всего похожа на ту чушь, которую Нерон нес на самом деле.

Постановка была сделана с таким размахом, что меня направили в Римский оперный театр на три урока пения. Предполагалось, что с помощью такого ускоренного курса я превращусь во второго Марио Ланцу и смогу спеть плач по горящему городу.

И вот однажды утром я явился в оперный театр, где царила атмосфера напряженности. Оказалось, что накануне ошикали «Самсона и Далилу», и меня приняли за нового Самсона, прибывшего из Парижа. Я заявил, что обдумаю предложение исполнить эту партию только после того, как мне дадут обещанные уроки, но никак не раньше. И на этой резкой и в высшей степени высокой ноте меня провели к профессору.

Он отправил восвояси расстроенную сопрано, которая только что продралась сквозь сцену сумасшествия в «Лючии де Ламмермур», после чего признался мне, что согласился научить меня петь за три урока, движимый чисто финансовыми соображениями. Я уверил его, что, соглашаясь исполнить роль Нерона, руководствовался теми же соображениями. Мы мысленно выпили за «Метро-Голдвин-Майер», и он признался, что его задача невыполнима. За три года — может быть, сказал он, но за три урока…

Он безутешно уселся за рояль, который оказался таким же расстроенным, какой была та сопрано. На некоторых нотах он бренчал, словно гитара, на других — дребезжал, как банджо, а некоторые пожелтевшие клавиши вообще не издавали звука. Почти сразу же выяснилось, что партитура венгерского композитора Миклоша Рожи для профессора не по силам — он привык к предсказуемым мелодиям Доницетти и Верди. В отместку за фальшивую игру он обругал музыку, а потом в одном уроке изложил мне суть первого года своего курса.

— Всегда, говорю я Тито Гобби, всегда дышите лбом, — объявил он.

Я наморщил брови, словно там билась жилка. Он был очарован и сообщил мне, что у него еще никогда не было столь сообразительного ученика.

В начале второго урока он спросил меня, что я запомнил из первого.

— Дышите?.. — спросил он.

— Лбом, — ответил я.

— Браво! — вскричал он. — Какая память! Просто фантастика! — Теперь последовал второй урок, который в концентрированном виде содержал то, что я выучил бы за второй год. — Как я говорю Гобби, думайте диафрагмой!

Я надулся так, словно у меня запор: мне показалось, что это убедительно доказывает, что моя диафрагма погружена в размышления. В то же время я запустил на лбу жилку.

— Боже, это фантастика, фантастика! Что-то одно — да, возможно, но сразу оба, и так быстро! Фантастика! Какой талант!

Перед третьим уроком он решил снова повторить пройденное.

— Дышать?…

— Лбом.

— Браво! Думать?…

— Диафрагмой.

— Брависсимо!

И мне был преподан третий, самый трудный урок.

— Как я говорю Гобби, всегда, при всех обстоятельствах, пойте… глазами!

Я ушел, обогащенный музыкально не меньше, чем профессор — материально, и если зрители, видевшие фильм, не догадались, что я думал диафрагмой или дышал лбом, то, боюсь, всем было очевидно, что пел я глазами.

Жара стояла просто умопомрачительная. Среди сенаторов, окруживших меня на том знаменитом балконе, откуда нам полагалось любоваться объятым пламенем Римом, было несколько выдающихся английских актеров, в том числе Николас Ханнен и Д.А.Кларк-Смит. Вдобавок к жаркому солнцу вокруг нас горели жаровни, осыпавшие наши тоги черным пеплом, а сверху нас жгли софиты. Стойкая арфистка из Американской академии в Риме, обливаясь потом, сидела на подиуме, готовясь сопроводить движения моих рук на лире своими нежными звуками. Мервин Лерой с подъемника выкрикивал противоречивые приказы. С лаврового венка, изготовленного из дешевого металла, на мой лоб потекли зеленые ручейки, от которых исходил отвратительный запах железа. В этом творческом пекле было невыносимо тяжко, и я опасался за здоровье актеров постарше: их ноздри начали чернеть от золы, а вздымавшиеся грудные клетки жадно требовали воздуха. Тут загорелся миниатюрный Рим, еще поддав жара, а за нашей спиной на экран стали проецировать всполохи. Наконец мы были готовы снимать. Я вспомнил слова моей безумной песни («О, играющее пламя, о, божественная сила») и прочистил горло, которое уже едва ощущал.

И в эту секунду Мервин закричал:

— Спустите меня! Немедленно спустите меня, слышите!

Мервин исчез из вида, и всех охватило чувство разочарования. Тут балкон затрясся — свидетельство того, что на него кто-то взбирается. Над парапетом появилась голова Мервина с зажатой в зубах сигарой. Взгляд его был спокойным и понимающим, как у тренера, уверяющего полумертвого боксера, что он выигрывает по очкам. Он поманил меня к себе.

Указывая гаванской сигарой на горящий город, он тихо сказал:

— Не забудьте: все это устроили вы.

Мервин был не из тех режиссеров, которые пускают дело на самотек.

Третьим в триумвирате неразлучных английских актеров был Феликс Эйлмер. Они не разлучались из-за «Таймс», а точнее — из-за кроссворда. Тот, кому надо было сниматься позже других, по дороге на студию делал остановку и покупал три экземпляра свежего номера газеты. Они сидели среди декораций, нацепив очки на носы, и отгадывали слова.

Очень скоро посторонние заметили, что отношения у них какие-то странные. Феликс Эйлмер и Д.А.Кларк

Смит разговаривали друг с другом только через Николаса Ханнена. В результате происходили странные диалоги, например:

Кларк-Смит: Отвращение.

Эйлмер: Спроси, где?

Ханнен: Где?

Кларк-Смит: Шестнадцать по горизонтали.

Эйлмер: Скажи ему, слишком много букв.

Кларк-Смит: Скажи ему, что я уже знаю.

Ханнен: Он уже знает.

Меня заинтриговал этот диалог, напоминавший пьесы Ионеско, и я попросил Николаса Ханнена объяснить мне, в чем дело. Он рассказал, что те двое не разговаривают с 1924 года, когда жена Кларка-Смита ушла от него после ночной ссоры и нашла убежище в коттедже Феликса Эйлмера. Прибежавший следом за ней Кларк-Смит забарабанил в дверь Эйлмера. Двое мужчин в пижамах и халатах воинственно встали друг перед другом.

— У меня есть основания думать, что моя жена находится здесь! — крикнул Кларк-Смит.

— Да, она в гостевой комнате, Д.А. Давай будем благоразумными и поговорим об этом утром, выспавшись.

С тех пор они ни разу не разговаривали, пока не настало время этих диалогов втроем.

Время от времени их звали сниматься, и они прятали свои экземпляры «Таймс» под тоги. К несчастью, Кларк-Смит страдал от приступов кашля, который он успешно подавлял, отчего его «Таймс» вела себя крайне шумно, стуча о вздымающуюся грудь с громким шорохом, словно кто-то прыгает в кучу осенней листвы. Звукооператор смотрел под крышу:

— Что там за чертовы гнездовья?

И съемки останавливались, чтобы рабочие могли прогнать помешавших им «птиц». Когда их не обнаруживалось, начинали искать крыс, шумные водопроводные трубы, миражи…

Я ни за что не выдал бы их. После двадцати шести лет молчания они заслужили хоть какое-то сочувствие.

Было, конечно, множество нелепостей — их нельзя избежать при столь масштабных съемках. В грузовой вагон португальской государственной железной дороги погрузили боевого быка, которого потом заманили в загон для лошадей, не слушая советов тореадора. В результате в разгар обеденного перерыва в столовую заявился разъяренный бык, легко выбравшийся на свободу. Еще на съемках требовалось животное, с которым должен был сразиться Бадди Бэр в роли Урсуса и убить, сломав ему шею. Быка, предусмотренного в книге, из осторожности отменили, особенно после того, что уже пришлось пережить с его беглым родичем. В конце концов решили взять корову под хлороформом и положить ее так, чтобы вымени не было видно. К несчастью, всякий раз, как Бадди Бэр выворачивал корове шею, бедное животное просыпалось, и стоило ему торжествующе поставить ногу на «бычью» тушу, как она приподнимала голову, смотрела на него и жалобно мычала. Еще вспоминаю вдохновенные указания, которые Мервин дал паре громадных борцов, итальянцу и турку. Им полагалось убить друг друга с жестокими всхрапываниями и стонами ради моего развлечения, пока я вкушаю жаворонков и ласкаю возлюбленных. Мервин скомандовал им: «Начинайте! И пусть у вас каждое слово работает!».

Я вернулся в Лондон, переполненный новыми впечатлениями, ощущая, что мой горизонт непоправимо расширился. Конечно, нельзя провести пять месяцев в Риме, этом раю переспелых персиков в вазе из гор, и остаться прежним. Подчеркнутое внимание ко греху (возможно, неизбежное в месте, столь открыто посвященном материальному величию Бога, где каждому, кто не склонен всему верить на слово, приходится принимать духовное величие как нечто данное) навевает сонливость и лень. Климат с его дремотными днями и бодрыми ночами только усиливает чувство нервного раздражения и тусклого соблазна, так что в конце концов человек покидает вечный Вечный город с усталым отвращением — только для того, чтобы нетерпеливо ожидать возвращения туда.

После Рима Лондон казался благопристойным и упорядоченным. Воровство шло методично, кражи — рутинно, не оставляя места для гениальных озарений. Воры и сыщики, как прохожие на улицах, двигались в предписанном темпе, без неожиданностей. Никто не выскакивал из подворотен, не вел машин по тротуарам, не купался по ночам, не совершал великолепных самоубийств, не оставлял следов героина на брошенной одежде, не обсуждал скандалов с участием потомков пришедших в упадок древних фамилий.

И в то же время в Лондоне я мог писать, тогда как в Риме это было совершенно невозможно. Долгое отсутствие и вынужденное воздержание творчески освежило меня, и я начал работать над замыслом о том, как четыре силы вынуждены служить во дворце Спящей Красавицы. Из этого получилась пьеса, которую я назвал «Любовь четырех полковников».

Четыре полковника, британский, американский, французский и русский, в первом действии выступают как грубые реалисты, которые недовольны, что их мечты недостижимы, а стремления неосуществимы. Их приходит соблазнять злой волшебник. Русский стреляет в него, а тот почесывает живот, жалуясь, что пуля щекочется. Русский падает в обморок. Является добрый волшебник, чтобы обеспечить равновесие сил Добра и Зла.

Во втором действии мои полковники переносятся в заколдованный дворец, который спрятан от ужасов войны в густом лесу. Они влюбляются в Спящую Красавицу, и каждый разыгрывает свою страсть в форме пьесы внутри пьесы, в соответствии с собственными вкусами и желаниями. Мягкий и немногословный англичанин становится бурным романтиком в необузданно чувственной сцене в духе 18 века. Француз сохраняет большую верность себе, меняется меньше других и становится хрупким маркизом 17 века, полным скабрезных ремарок. Русский, грубоватый и неуклюжий, превращается в царского офицера с эполетами, уютно устраиваясь на чеховских качелях, чтобы заниматься вязанием. Американец, страдающий от несварения желудка и глотающий пилюли, выступает в роли приторного патриарха, побеждающего врагов истиной веры одной левой.

Несмотря на помощь злого волшебника и благодаря вмешательству доброго, ни одному из них не удается соблазнить Красавицу. А потом с помощью колдовства они видят своих жен, которые прямыми словами обнажают перед ними ужасную реальность. Два романтика, француз и американец, решают остаться во дворце, бесконечно стремясь к идеалу, вечно обречённые на неудачу. Англичанин и русский из чувства долга решают вернуться к суровой реальности, где стремление к идеалу ушло в далекое прошлое и больше никогда не будет их терзать.

Премьера пьесы состоялась 23 мая в Лондоне и принесла первый большой успех. Наступило мое совершеннолетие. Я мог оставаться несносным, но ребенок исчез навсегда.

«Любовь четырех полковников» поставили в Нью-Йорке, где она была признана лучшей иностранной пьесой 1953 года. В Париже она шла около шести лет, а в Германии место заседаний Объединенной комиссии в прессе иногда называли «Дворцом Спящей Красавицы».

Тем временем на экраны вышел «Qvo vadis», и я получил «Оскар» как лучший актер вторых ролей. Ветер дул мне в паруса. Я переехал в дом на Кингз-роуд, на котором висела мемориальная доска, объявлявшая прохожим, что в нем жила Эллен Терри. На самом деле это здание — милый, но неброский дом, построенный в 1702 году, — имело право на еще одну мемориальную доску. Как я выяснил, в нем жил доктор Арн и именно там написал «Правь, Британия».

Вместо сада дом имел огромную мастерскую, и я почти все время проводил там, с книгами, пластинками и произведениями искусства, которые начал собирать. У меня часто останавливалась мама, а отец по-прежнему жил в холостяцкой квартире за углом. Довольно странно, но я не задавал вопросов, особенно потому, что они виделись теперь гораздо чаще, чем когда моя мать безвыездно жила в Глостершире.

Спустя некоторое время они объявили, что нашли неподалеку квартиру, и я был очень рад тому, что время, похоже, залечило все раны. Как и все, я зарегистрировался в качестве юридического лица и превратился в компанию: тогда считалось, что это единственный способ выдержать бурю кошмарного налогообложения. Системой, по которой вы становились хранителем денег, заработанных вами: при этом вы не имели права эти деньги тратить. Мне скажут, что такова нормальная система налогообложения в свободном обществе — однако в то время мало можно было найти стран, где вам полагалось хранить до 95 % вашего заработка, пока вас не попросят быть умником и отдать все правительству на растраты, поскольку у него в этом деле опыта больше, чем у вас.

Несмотря на скромную жизнь, мои налоговые дела оказались в печальном состоянии. Это открытие произошло после смерти моего налогового консультанта — его преемник обнаружил, что тот не проявил должного воображения в ведении моих дел. Если учесть почти врачебный кодекс чести, согласно которому консультанты никогда плохо не отзываются о своих коллегах, можно представить себе, что он имел в виду, говоря об «отсутствии должного воображения». Встает серьезный вопрос: как человеку вроде меня отличить хорошего налогового консультанта от нехорошего? Обычно мы смотрим на то, приятно ли с ним иметь дело. Этот критерий хорош для повседневного общения, но он совершенно бесполезен по отношению к налоговым консультантам. Например, лишенный воображения покойник был очень приятным человеком. Но и новый, живой, с воображением, был не хуже. Это заставляет отбросить предположение, будто неприятный тип должен порождать больше доверия у непосвященного, поскольку налоги по природе своей штука неприятная. Но тогда же как непосвященному определить, что такое хороший налоговый консультант? Вероятно, надо считать его хорошим, если он берет с вас столько, сколько экономит вам на налогах. Тогда получается, что плохой консультант берет с вас больше, нежели вам экономит. А сколько времени у вас отнимают плохие и хорошие налоговые консультанты, оценить просто невозможно.

Когда Генри Уоллес, кандидат в президенты, объявил наше время «Веком простого человека», он ошибся так сильно, как только может ошибаться честолюбивый политик. У нас сейчас век среднего человека, и таким он останется до самого конца. В Соединенных Штатах, диктующих образ жизни всему миру, считается разумным нанимать адвоката задолго до того, как вам понадобится судиться, и иметь агента, который напоминал бы о вас вашим нанимателям. Затем, видимо из-за резкого роста населения и необходимости найти дополнительные рабочие места, появляется управляющий делами и специалист по связям с общественностью. Все эти люди зорко наблюдают друг за другом, блюдя ваши интересы, но поскольку все они связаны высокими моральными принципами, то никогда вовремя не предупреждают вас о том, что что-то идет не так, поскольку ни в коем случае не могут позволить критических замечаний друг о друге. И в результате этого любой более или менее добродушный человек рано или поздно начинает относиться к этим посторонним как к личным друзьям, и его больше не волнует, хорошо ли они исполняют свою работу. А то, что с их заработка он не платит налогов, оказывается достаточным для того, чтобы он всю жизнь держал их при себе в роли сменяющих друг друга советчиков.

Итак, мой новый налоговый консультант, укоризненно пощелкивая языком, распутывал клубок, созданный его предшественником, и в какой-то момент, скорбя из-за состояния моих финансов, спросил, какая у меня машина.

— «Астон-мартин», — ответил я.

— О, Боже! — простонал консультант. — Неужели вам это нужно?

Я с некоторой живостью ответил ему, что Лондон полон еще более дорогих автомобилей — «Роллс-Ройсов» и «Бентли». Кто их покупает? Наверняка не только те, кто получил богатое наследство. Или дело в том, что их гордые владельцы имеют консультантов с более богатым воображением?

Он мрачно хмыкнул, словно его переполняли горькие тайны.

— Ладно, — сказал он. — А какая у вас еще машина?

— Больше никакой, — ответил я.

— Боже правый! — воскликнул налоговый консультант, расстроившись по-настоящему.

И, перестраивая мои ужасные финансы, я в качестве экономии купил ненужный мне дешевый автомобильчик, который мог считаться моим личным, чтобы «Астон-мартин» можно было считать принадлежащим фирме. Так я начал постигать сдвинутый мир, в котором мы обитаем, осваивая его блага и узнавая цену свободы.

В числе директоров моей компании были мой литературный агент, австралиец по имени Олрой Триби, мой кузен Джулиус Сизар Эдвардс и мой отец, который записывал все, что говорилось, и время от времени откашливался, словно собираясь что-то сказать, но так и не произнося ни слова. Когда заседания кончались, он складывал протоколы в кожаную папку. По-моему, бедняга Клоп совершенно не понимал, что происходит, но впервые в жизни оказавшись в совете директоров компании, он изо всех сил старался выполнить непонятную ему работу, напуская на себя вид солидный, а временами даже проницательный. Мне было его жаль: по вполне понятным причинам, я не включил свой телефон в общедоступные справочники, а он свой — включил. В лондонском телефонном справочнике он оказался единственным Устиновым, и ему звонили, так что он мог убедиться, что я не оказался неудачником, как он предсказывал. Он старался записывать все телефонные сообщения с тщательностью, положенной директору компании, и никогда не жаловался. Его тихое усердие к моим делам и безуспешная, но молчаливая борьба с трудностями жизни, совершенно непохожей на его собственную, заставляли меня ощущать себя — отцом, а его — сыном.

При этом он не терял достоинства — возможно, потому, что теперь как никогда стремился «не подвести своих».

Однако именно мой отец первым устал от суеты городской жизни и затосковал по провинции. Это стремление было странным и совершенно для него нехарактерным. Я не знал никого, кто был бы более городским жителем. Не то чтобы он стал когда-нибудь завсегдатаем бульваров, даже если бы в молодые годы имел достаточно средств, чтобы осуществить подобное желание. Он предпочитал улицы поуже и свободу бродить незамеченным. Ему нравилось заглядывать в магазины, ловить такси, звонить по телефону. Возможно, его отъезд в добровольную ссылку стал уходом от самой жизни. Почему? Потому что жизнь становилась тенью того, что было раньше. Он не видел ничего хорошего в долгожительстве, а старики, которые хвастливо просят угадать, сколько им лет, казались ему просто жалкими. Однако до начала долгого и, судя по всему, добровольного угасания ему еще предстояло совершить пару зарубежных поездок для своих военных работодателей. В результате моя мать уехала в деревню первой, чтобы устроиться. Испытывая одиночество и страх после Лондона, она попросила меня купить ей собаку — опять-таки очень нехарактерная просьба.

Я купил щенка золотистого ретривера и взял его с собой в театр, где на сцене был слышен его вой. Я назвал щенка Полковником, в честь своей пьесы.

На следующий день меня посетила несколько мужеподобная дама в твидовом костюме, плоской шляпе и галстуке. Она передала мне родословную и спросила, выбрал ли я уже имя для щенка. Я несколько смущенно сказал, что назову его Полковником.

— О, это вы неплохо придумали, — заметила дама, нервно переминаясь с ноги на ногу. — Его отца звали Майором.

В то же воскресенье я отвез щенка маме, и он немедленно принялся грызть все подряд: ковры, туфли, холсты и даже мою маму.

Какое-то время у меня не было случая повидать родителей, отец успел выйти в отставку. Я приехал без предупреждения — и к немалому моему изумлению попал на многолюдный вечер. Еще больше удивил меня тип гостей, которых пригласили родители. Все мужчины были пожилыми, и у всех были усы: либо неопрятные рыжие клочья, свисавшие на губы, словно ржавая колючая проволока, либо аккуратно подстриженные щеточки, напоминающие третью бровь, либо белые кусты, забивающиеся в ноздри, как попавший в лицо снежок. У большинства были холодные голубые глаза. Жены их выглядели вполне предсказуемо: усохшие, но приветливые, с чуть заметным нервным тиком и чересчур громкой, но изысканной речью.

Вскоре после моего приезда они начали уходить парами, рассыпаясь в благодарностях. После ухода последней пары я спросил отца, в чем причина подобного собрания. Он возмущенно посмотрел на меня и сказал, что виной в этом я — я и моя мама.

Мама была поглощена живописью и не пыталась воспитать пса, который сильно вырос, избавился от привычки все грызть, но остался совершенно непослушным. Вернувшись в Англию, Клоп решился заняться собакой, чтобы придавать некий смысл ежедневным прогулкам, к которым его приговорили доктора. И вот он стал брать Полковника на прогулки.

Естественно, при движении через деревни собачий нос получал множество новых раздражителей, и пес бросался бежать, повинуясь какому-нибудь неуемному инстинкту. Мой отец начинал окликать его:

— Полковник! Полковник!

Неизбежно открывалась дверь какого-нибудь коттеджа, оттуда появлялся джентльмен в твидовом костюме и говорил:

— Да? Меня кто-то звал?

Встреча заканчивалась добродушным смехом и приглашением выпить.

Отец старался менять маршруты своих прогулок, обходя стороной те деревни, в которых жили полковники, однако полковников оказалось больше, чем он думал, и неизбежно наступил день, когда деревни кончились. Поскольку Полковник оставался таким же непослушным, отец решил отблагодарить всех полковников, которые так быстро отзывались на его оклики, угостив их джином и виски.

— Зачем твоей матери понадобилась собака? И почему ты дал ей идиотскую кличку Полковник? — спрашивал отец, принимаясь перемывать рюмки.

— Я мог назвать его Викарием, — утешил я его, берясь за кухонное полотенце.

«Любовь четырех полковников» продержалась на сцене два долгих года, выматывая и вдохновляя, и могла бы идти значительно дольше. Было дано свыше 800 спектаклей. В течение этого времени я изредка выезжал на уикэнды в другие страны, чтобы посмотреть постановки в Германии, Дании, Голландии и Италии. Моя личная жизнь стала немного налаживаться, но постоянства в ней не было. Хотя я начал подозревать, что не создан для семейной жизни, мне было прекрасно известно и то, что воздержание тоже не для меня. И к своей профессии я не был привязан настолько, чтобы забывать обо всем мире. Другими словами, я разбрасывался. И, как это ни странно, подобные ненормальности гораздо заметнее, когда все идет хорошо. Оглядываешься вокруг, озираешь растущее здание своей жизни и признаешься себе, что — да, оно прекрасно, но чему служит эта красота? Для чего и для кого она? Уединение — необходимая составляющая творческого акта, но одиночество — это совершенно другое. Не то одиночество, когда вы одни, а одиночество среди людей, посреди веселья и радости.

Мое сердце затрепетало однажды — в самом неожиданном месте, на теннисном корте. Я играл плохо, поскольку следил не за мячом, а за своей напарницей. Это была молодая француженка с забавным лицом и живым нравом, и звали ее Элен. Наше мгновенное влечение было взаимным, и мы наслаждались обществом друг друга. А потом она уехала во Францию, оставив мне телефон своего деда, в доме которого она жила. Он оказался маркизом, а его дворецкий держался совершенно неприступно. Мою напарницу окружили санитарным кордоном, вежливым, но непроницаемым. Я ничего не мог сделать.

Чуть позже, бродя по газетной лавке в Сохо, на обложке дамского журнала я увидел фотографию потрясающе красивой девушки. Там была напечатана статья о ней, а под фотографией стояла дразнящая подпись: «J’adore les contes de fees» — я обожаю волшебные сказки. Сделав вид, что этот журнал читает моя несуществующая кухарка, я прихватил его вместе с теми, которые покупал регулярно, и унес с собой в театр.

Три дня спустя мой французский агент, Андре Бернхейм, пришел ко мне в гримерную после спектакля в сопровождении той самой девушки с обложки журнала. Ее звали Сюзанн Клотье, и она была молодой франкоканадской актрисой, исполнившей роль Дездемоны в фильме Орсона Уэллса «Отелло». В Англию она приехала, чтобы сниматься в фильме Герберта Уилкокса «День Дерби», и Андре попросил меня, чтобы после его отъезда я за ней присмотрел. Она увидела журнал у меня на столике, и я честно рассказал ей, при каких обстоятельствах он был куплен. Такие совпадения порой заставляют решить, что к ним приложила руку судьба.

Она рассказала мне, что скрывается от Орсона Уэллса, а его представители повсюду ее разыскивают, чтобы заставить соблюдать контракт, за который ей не заплатили. Поэтому ее работа с Уилкоксом должна была оставаться страшной тайной. Мы с представителем «Парамаунт Пикчерс», с которым у нее было заключено долгосрочное соглашение, устроили Сюзанну в удобном, но удаленном от центра отеле и начался невероятный детектив, в итоге которого в модном ресторане она лицом к лицу столкнулась с Уэллсом.

Он был невероятно мил, удивился встрече и любезно спросил, как она поживает. Непринужденный разговор не содержал ни малейшего намека на злость или желание принудить Сюзанну к исполнению контракта, и как Сюзанна ни пыталась изображать испуг, Орсон в злодеи не годился.

Немного позже, танцуя (да, меня принудили к этому неприятному времяпрепровождению), она сказала мне, что мать у нее — немецкая еврейка по фамилии Браун, а отец — потомок индейского вождя, имя которого я уже не припомню, но если не считать этого, она была британской подданной и считала себя француженкой, которую злобные англо-канадские власти лишили права изучать родной язык, которым она владела прекрасно. Все это говорилось с большой убежденностью, и хотя проглотить такое было невозможно, рассказы ее имели явное комическое очарование, главным образом потому, что сама она относилась к ним с полной серьезностью.

Людей очаровывала ее свежесть, ее безграничная изобретательность и умение добиваться своего. Должен признаться, я был среди очарованных. И хотя было непонятно, когда следует принимать ее слова всерьез, она сама объяснила в чем дело: она обожала волшебные сказки.

15

В первом браке Сюзанны супружеских отношений не было. Ее муж, знаменитый врач, тут не при чем: когда после свадьбы ушли гости, исчезла и Сюзанна. Их совместное счастье длилось полдня: молодая жена отбыла в Нью-Йорк, чтобы стать манекенщицей. Судя по ее рассказу, она согласилась на помпезно-роскошную военную свадьбу (ее муж в то время еще состоял в армии, а его отец был генералом) только для того, чтобы доставить удовольствие родителям. Ей в голову не пришло подумать, стоит ли это удовольствие того огорчения, которое они испытают от ее исчезновения. Должен признать, что это меня, мягко говоря, встревожило.

Я обратился за содействием к юристу доктору Элио Ниссиму, итальянскому еврею, который успешно представлял интересы Ватикана в Кентерберийской епархии, отдавая должное разумности католиков и чувствительности протестантов.

Ниссиму удалось добиться развода на основе закона о женах, брошенных в Европе солдатами, — великолепный ход, хотя не очень-то, подходил к этому закону.

Однако впереди у нас были новые сюрпризы. Родители Сюзанны обратились к католической церкви, чтобы та признала брак недействительным. Это была весьма непростая процедура, прошло много лет прежде чем решение было принято. Об этом Сюзанне сообщил монсеньер Леже, архиепископ монреальский, позвонив нам однажды по телефону поздно ночью.

Я в тот момент пытался успокоить нашего сына, у которого резались зубы, отчего он вопил как резаный, и отвлечь нашу дочь, которая хотела спать и потому тоже плакала. Сюзанна, делая мне отчаянные знаки, чтобы я угомонил детей, выслушивала известие о том, что мать-церковь удовлетворила просьбу о расторжении брака по причине отсутствия супружеских отношений. Она изъявила церкви свою благодарность и пыталась уверить монсеньера, что телефон работает нормально.

— Как странно, — говорил архиепископ, — мне кажется, я слышу детский плач.

— Наверное, это Атлантический океан, — почтительно предположила Сюзанна.

Пока шла «Любовь четырех полковников», Билл Линнит поставил мою серьезную пьесу «Момент истины». Пьеса шла недолго, но я считаю ее одной из своих удач. Отзывы в прессе были довольно прохладные, если не считать «Нью-Йорк Геральд Трибюн», в которой была напечатана восторженная рецензия, а подобного рода отзывы дают драматургу надежду, которая бывает так нужна в трудные минуты.

Действие еще одной моей пьесы, «Голубь не прилетит» — эту постановку, как и некоторые другие, — оформляла моя мать — происходило в большом загородном доме, и тема ее была довольно амбициозной, несмотря на жесткие рамки водевиля. Она начиналась на первом этаже, в кругу гостей, собравшихся на изысканный литературный уикенд и приготовившихся к интеллектуальным наслаждениям. Среди участников — немецкий профессор с несварением желудка, поэтесса, ее брат-романист, льстец с женой. И тут начинается наводнение, так что второе действие происходит на втором этаже, в спальнях. Партнеры меняются, вмешивается пара детективов, только старик, хозяин дома, строит ковчег в одной из дальних комнат. Третье и последнее действие происходит уже на крыше, так как вода все прибывает, и становится ясно: это потоп. Занавес опускается в тот момент, когда сыщики организуют спевку, чтобы присутствующие не пали духом.

С галерки начали шикать почти сразу после того, как поднялся занавес.

Я не защищаю эту пьесу. Если она сама себя не может защитить, то и не заслуживает помощи, как не заслуживаю ее и я. Возможно, она была «слишком европейской» для англичан, возможно, ее стиль был слишком замысловат, сатира слишком остра или слишком тупа, а идея слишком трагична или слишком неестественна. Короче, все было потеряно, спасти пьесу было нельзя.

Я написал для «Дейли Экспресс» статью о том, каково это, когда тебя освистывают, и на время забыл о театре. Я сыграл роль Георга IV в моем втором американском фильме «Красавчик Браммел», где снимались такие звезды, как Элизабет Тейлор и Стюарт Грейнджер. Позже картину избрали для показа королеве, поскольку в комитете решили, что ничто так не интересует монархов, как другие монархи. Только когда Роберт Морли в роли Георга III попытался меня задушить, комитету вдруг пришло в голову, что Ее Величество может не слишком обрадоваться созерцанием того, как один из ее сравнительно недавних предков в припадке безумия душит другого.

Сразу же после свадьбы мы уехали в Голливуд. Со мной Подписали контракт на роль в фильме «Египтянин», и я предвкушал возможность сниматься с Марлоном Брандо, который был в числе главных исполнителей. Я уже появлялся в изображении древнего Рима, увиденного глазами поляка Сенкевича в фильме «Qvo vadis», а теперь мне предстояло появиться в древнем Египте, представленном финном Микой Валтари. Впрочем Рим уже стал частью современного мира, а дух древнего Египта по-прежнему окружен тайнами сфинкса и улыбками кошек, по сравнению с которыми загадочность Моны Лизы кажется тривиальной.

К сожалению, художникам трудно нащупать нечто реальное для Египта помимо застывших фресок и пирамид, и поэтому оформители склонны черпать вдохновение в «Аиде». Данный фильм исключением не стал. Размах оформления подавлял все, что было до того — людей, идеи и сам разум.

Единственное, что сравнится в таинственности с Египтом — это режиссер Майкл Кертис, высокий стройный венгр. Он так давно приехал в Голливуд, венгерский забыл, но так и не выучил американского, не говоря уже об английском. Он жил в собственном мирке, забавном и диком. В его глазах не видно было зрачков — они, наверное, были не больше булавочной головки, а сами глаза у него были ярко-голубые, цвета невинности.

По приезде меня ему представили, и он приветствовал меня с изощренной любезностью имперского командующего, принимающего нового лейтенанта, только что приехавшего из Будапешта. На следующий день меня представили ему снова — с тем же самым результатом. Похоже, за это время он успел меня забыть. По моим подсчетам, в течение первой недели я был представлен ему по крайней мере десять раз, и каждый раз впервые. После этого по его лицу начала пробегать какая-то тень, словно он пытался вспомнить, кто я такой и откуда он меня знает.

Общаться с Майком Кертисом оказалось невероятно трудно. Казалось, он не понимал ни одного моего слова: соглашаясь со мной, делал как раз наоборот. У меня оставался только один слабый лучик надежды. В минуту редкого отдыха он вдруг сказал ни к селу, ни к городу:

— Вена… — Тут он обреченно засмеялся. — Помню, когда я был босоногий мальчишка в Вене, мы с братом продавали в театре леденцы и программки. Вот была жизнь!

Он поднял взгляд к небу, с улыбкой признавая свою удачливость, но почти сразу снова погрузился в непробиваемую отрешенность.

Так случилось, что я как раз получил письмо из венского театра. Там собирались ставить «Любовь четырех полковников» и просили неких уточнений. Письмо было очень специфическим и имело смысл для меня одного, но я подумал, что фирменный бланк заставит предавшегося ностальгии Кертиса выйти из норы и открыться навстречу человеческому общению.

На следующий день, коротенько напомнив ему о том, кто я такой, я сказал:

— Майк, помните, вчера…

— Конечно, я помню вчера, — прервал он меня таким тоном, словно я выразил оскорбительное недоверие к его умственным способностям. Я не дал себя отвлечь.

— Вы рассказывали нам о своем детстве в Вене.

— Это было не вчера, — возмутился он, — а давно!

Его лицо вдруг стало безмятежным.

— Вена… — Тут он обреченно засмеялся. — Помню, когда я был босоногий мальчишка в Вене, мы с братом продавали в театре леденцы и программки. Вот была жизнь!

Он поднял взгляд к небу, с улыбкой признавая свою удачливость, но прежде чем он успел погрузиться в непробиваемую отрешенность, я подсунул ему мое письмо.

Он взял его, и даже не взглянув на бланк, начал читать письмо, словно оно было адресовано ему.

— Мы готовы, Майк! — сказал оператор.

— Майн готт, что за манеры! — закричал Кертис. — Мешать человеку, когда он читает письмо!

Оператор раздраженно отошел, а Кертис вернулся к чтению. Потом засунул письмо в карман и приготовился режиссировать.

Моей главной заботой стало возвращение письма. Дождался конца съемок и, когда Майк собрался уходить с площадки, успел его поймать.

— Майк, — сказал я, — вы не дадите мне письмо?

— Нет, — мягко ответил он тоном праведника, — я не из тех режиссеров, что пишут актерам письма. Я знаю, что есть такие — боятся актеров и пишут, вместо того, чтобы сказать, что думают. Я не такой. Если дерьмо, я говорю. Если чудесно, говорю. Я всегда говорю. Не пишу. Всегда говорю.

Я заскрипел зубами.

— Майк, — сказал я, — вы забрали письмо, которое принадлежит мне.

— Я не почтальон, — с жаром возразил он. — Когда вам придет письмо, оно будет на почте, а на нем ваше имя.

— Майк, — завопил я, — у вас принадлежащее мне письмо из Вены!

— Вена… — Тут он обреченно засмеялся, — помню, когда я был босоногий мальчишка в Вене, мы с братом…

Он еще не успел договорить фразы, как я залез ему в карман и выудил мое письмо. Он ничего не заметил. Я больше не делал попыток наладить с ним контакт.

О рассеянности Майка Кертиса ходили слухи, что недавно он получил серьезную травму, выйдя из движущегося «Кадиллака», чтобы записать пришедшую ему в голову мысль. Нет нужды добавлять, что вел машину он сам.

По окончании «Египтянина», которого я так и не посмотрел, поскольку еще во время съемок он показался мне бесконечно глупым, Майк Кертис пригласил меня сняться в другом фильме, с Хамфри Богартом. Картина должна была называться «Мы не ангелы».

Предложение задержаться в Голливуде пришлось как нельзя кстати: Сюзанна была на последнем месяце беременности и путешествовать ей было нельзя. Она побывала у модного педиатра, который интересовался лишь размером моего месячного жалования — он объяснил, что берет одну десятую от него. Поскольку эта сумма вычиталась из налогов, у меня начались кошмары, в которых мой налоговый консультант делал мне выговор за то, что мы не завели близнецов, чтобы одного можно было записать в деловые расходы, оставив второго для личного пользования.

Похоже, педиатр не понимал, что, будучи британским подданным и постоянно проживая в Британии, я мог распоряжаться только очень скромными карманными деньгами. Такая роскошь как деторождение была нам не по средствам, так что в конце концов удалось найти канадского врача, который собирался в отпуск в Европу и поэтому был готов получить оплату в фунтах стерлингов.

В Голливуде были нелегкие времена. Кое-кто из моих старых американских друзей, например Адриан Скотт, исчез, и справляться о них было так же опасно, как спрашивать о местонахождении знаменитых коллег в стране диктатуры. Печально известный сенатор Джозеф Маккарти продолжал лютовать, часто выступая по телевидению. Многие люди, казавшиеся мне достаточно стойкими, поддались прискорбной панике, а добродушные дураки выдавали многозначительные и невежественные тирады относительно природы коммунизма и демократии.

Маккарти начал расследовать проникновение подрывных идей в армию США, но что ему удалось продемонстрировать, так это отсутствие моральной храбрости у людей храбрых физически. Смотреть, как увешанные медалями люди тушуются под градом правдоподобных обвинений этого мрачного шута, для человека порядочного было невыносимо. Вот почему я был рад, когда мне предложили сделать пятнадцатиминутную запись для Би-би-си о комиссии Маккарти. В тихих лондонских кабинетах Би-би-си не осознали опасности предстоявшего мне дела и не понимали, что в США люди действительно ежились, Когда слышали имя Маккарти, и поспешно оглядывали собравшихся, чтобы оценить характер и позицию присутствующих. Это было похоже на голливудские фильмы о нацистской Германии.

Я пришел на студию, и скучающий техник спросил меня, кому предназначена моя запись — для Си-би-эс? Я ответил, что для Би-би-си.

— А что это такое? — спросил он, ставя на пустой кассете соответствующие буквы.

— «Британская радиовещательная корпорация».

— Британская! — Он скорчил гримасу, словно удивляясь, что нам уже удалось отказаться от тамтамов на башнях как средства связи.

Я сел за микрофон и прочел текст, который позволю себе процитировать.

«На человека постороннего сенатор особого впечатления не производит: в нем нет огня, нет внешнего фанатизма, нет особых ораторских качеств. Слова даются ему легче, что нормально, но даже слова неохотно сходят с его уст. А взгляд его так же бесстрастно пристален, как у льва, глодающего сухую кость. Голос у него тоскливый и послушно дрожит в моменты эмоциональности. Когда он пытается изобразить сарказм, то похож на автомобиль с севшим аккумулятором, а его шутки вызывают печальный смех, к которому присоединяться не хочется.

Кажется, что он обманул физические ограничения, наложенные на него природой, и превратил свои недостатки в оружие. Его очевидное отсутствие чувства умора делает его неуязвимым для чужого остроумия, его неспособность слушать позволяет игнорировать любые аргументы, его запутанный ход мысли выматывает противников, его неестественно медленная и часто путаная речь заставляет более живые умы работать на пониженной скорости, в неблагоприятных для них условиях. И тем не менее, как ни неуклюж сенатор в действии, он, подобно разгневанному носорогу, изменяет направление движения с пугающей легкостью. Ум, обученный искусству тактической выгоды, движет вперед этот громоздкий механизм.

Всякий раз, когда ему приходится признать, что что-то ему неизвестно, он говорит это тоном, подразумевающим, что этот факт и не стоит внимания. Когда он говорит, что что-то знает, то интонации его намекают на то, что другие этого не знают — и не узнают. Этому человеку таинственные голоса приказали идти искоренять коммунизм, и он видит врага в каждом встречном.

Ни один человек, который любит спорить, любит подвергать все сомнениям и наслаждается свободным взглядом на историю и текущие события, не может быть коммунистом. Однако антикоммунизм — это не вероисповедание, и демократия — это не вероисповедание. Это — способ наслаждаться свободой, проветривать мысли, демонстрировать взаимоуважение, даже при разногласиях. Это наследие, на котором основаны законы. Это — наследие, которое обычно было столь близко сердцам граждан этой огромной республики и за которое умирало так много ее сыновей.

Когда антикоммунизм пытается стать вероисповеданием, он сражается оружием своего врага и, как и его враг, плодит несправедливость, страх и коррупцию. Он отбрасывает истинную основу демократии и разрушает чувство морального превосходства, без которого невозможна победа нравственности.

Величественные Соединенные Штаты инстинктивно понимают — и часто учили нас, жителей более древних стран, — что демократия не может быть тюрьмой: это комната с распахнутыми окнами».

Когда я оторвал взгляд от бумажки, то увидел, что кабинка, где совсем недавно присутствовал только один скучающий техник, стала напоминать аквариум в ресторане: к стеклам приклеилось множество удивленных и завороженных лиц. Не хватало только пузырьков воздуха.

Я уходил под град вопросов:

— Эй, вы правда так думаете? Вы работаете на какую-то группу? А, когда это будут передавать? Неужели в Англии такое примут?

В киностудии сильно встревожились и попросили меня на время лечь на дно и не отвечать.

Наша дочь Павла родилась в больнице Святого Иоанна в Санта-Монике 2 июня 1954 года, днем, в половине четвертого. Тем вечером я был приглашен к Богартам, и пришел с опозданием, проведя день в больнице. Хэмфри смешивал коктейли в баре у входа в гостиную.

— Ну? — спросил он, встревожено глядя на меня.

— Девочка. Обе чувствуют себя хорошо, — ответил я.

Его обычно доброе лицо вдруг скрылось под маской равнодушия, которой он был знаменит.

— В чем дело? — спросил я не без иронии. — Не одобряете?

— Нет-нет, — пробормотал он, — примите мои поздравления и все такое прочее. Я просто представил себе, какой вопль издадут эти бабы в гостиной, когда вы им скажете. — И, держа поднос с бокалами, он карикатурно изобразил звуки, какими полная комната женщин встречает известие о рождении ребенка: О-о-а-х!

Мы вместе прошли в гостиную. Хэмфри сказал, что хочет сделать объявление, и деревянным голосом шпрехшталмейстера из провинциального цирка произнес:

— Питер только что стал отцом девочки. Мать и ребенок чувствуют себя хорошо.

— О-о-а-х!

Хэмфри послал мне самый злобный взгляд из своего репертуара и начал раздавать мартини. Я понял, что его имитация вовсе не была карикатурной.

Когда я закончил сниматься, мы решили возвращаться в Англию медленно — на корабле, через Мексику, Кубу, Гаити и Ямайку. Там мы пересели на французский корабль, который на пути в Плимут останавливался в Гваделупе, на Мартинике, Порт-оф-Спейне, Ла Гуайре и Виго.

В покинутом Голливуде было здорово, несмотря на постоянные трудности с деньгами. Мы были молоды и полны жажды приключений, и жизнь в нашей крошечной квартирке была полна событий, в основном приятных. Нашим соседом был Франк Синатра, который тогда все еще был отшельником, грустным и боготворящим Аву Гарднер. Он пел чуть ли не круглые сутки. Я в тот момент писал «Романова и Джульетту», и, хотя это были, конечно, не немецкие бомбы, звуки несмолкаемой серенады, доносившейся сквозь картонные стены, мешали сосредоточиться.

Когда я сказал об этом жене, она прочла мне нотацию:

— Вот человек, который трудится над своим дарованием, постоянно оттачивая мастерство, стремясь к полному совершенству, неотступно стремясь к вершинам своей профессии. А ты…

В этот момент пластинку заело. Это были патефонные записи, просто стена задерживала звук оркестра!

Однажды, когда мы сидели у него в гостях, играл неизбежный патефон. Он на секунду ушел из комнаты, чтобы приготовить коктейли. В его отсутствие появилась Джуди Гарланд со стопкой пластинок и заменила его пластинку своей собственной. Он вбежал так стремительно, словно услышал грабителей. А потом сам смеялся над своей реакцией.

Поскольку основной гонорар мне переводили в Англию, поездку мы совершали на деньги, сэкономленные на съемочных. Мексика разбудила в нас аппетит к дальнейшим путешествиям — в особенности Юкатан, который так не походил на остальную страну. Древний город Мерида располагался в сердце коротко подстриженных джунглей, как оазис тишины посреди воплей ягуаров и хриплого хохота экзотических птиц. Единственными звуками был скрип ветряных мельниц, которые были повсюду. Безупречно чистые кухни с медной посудой напоминали обстановку голландских домов, что прекрасно сочеталось с ветряными мельницами. А поскольку местные жители — маленькие, хрупкие и очень тихие — похожи на индонезийцев, легко было представить себе, будто находишься в каком-то колониальном поселении.

Куба находилась на пороге выборов, и Батиста казался единственным серьезным кандидатом в президенты. Гавана — прекрасный город, но атмосфера в нем царила тревожная. Казалось, все там пропитано американским влиянием, рекламировались только продукты американского производства. Мы добыли пропуска в бассейн офицерского клуба и плавали в обществе преувеличенно мужественных мужчин; было такое чувство, словно в раздевалке должны стоять козлы для сабель и ящики для шпор. У меня создалось впечатление, что страна готова взорваться, чтобы вновь обрести свое «я».

На Гаити все было по-другому. Повсюду ощущалось сопротивление любому постороннему влиянию, что совсем нетрудно для народа, загипнотизированного собственной помпезной историей. Достаточно вспомнить Анри-Кристофа, провозгласившего себя императором на манер Наполеона. Он ненавидел французов, создал двор английского типа с великим канцлером, великим герцогом Дон-Дона и двумя магистрами благородства, герцогом Лимонада и герцогом Мармелада. Людям с таким колоритным пристрастием к пышности и церемониям было бы трудно ужиться с сухим треском марксистской теории. В деревушке Леогана, нервно сторонясь колдовской процессии, которая совершалась отнюдь не для туристов, мы забрели на ветхое кладбище с простыми крестами и просто деревянными палками. В центре стоял небольшой уродливый мавзолей с плачущими ангелами на крыше, посвященный, видимо, одному из великих семейств гаитянской империи, поскольку на нем была надпись «Семейство Актедоффранд-Милорд».

Вернувшись в деревню, мы услышали в одном из домишек колониального периода звуки польского танца краковяка. Его яростно барабанили на старом рояле, в котором явно недоставало некоторых нот. Заглянув в окна, мы увидели церемонный раут, атмосфера которого напоминала Южные Штаты до гражданской войны, с той лишь разницей, что здесь царили красавицы с кожей цвета кофе. Наряженные в огромные многоцветные платья, они умело исполняли все па со своими ловкими кавалерами. Казалось, что пульсирующая африканская ностальгия колдовства чересчур вульгарна для этих величественных призраков.

Выйдя на прогулку, я наткнулся на Питера Брука, удрученного своим одиночеством в чуждом мире. Внезапно появился Грэм Грин. Казалось, неожиданная встреча с нами ужаснула его так же сильно. Поскольку делать было нечего, мы отправились на совместный ленч. К тому моменту, как нам подали кофе, атмосфера значительно потеплела. Вместо того, чтобы потчевать друг друга рассказами о далеком Гаити в каком-нибудь лондонском клубе, мы смирились с тем, что сидим в далеком Гаити и потчуем друг друга рассказами о Лондоне.

После всей этой экзотики Лондон слегка разочаровал нас. Дом был прекрасен, но мало подходил для семьи с ребенком. В нем было множество лестниц, которые вели вверх и вниз, и нескончаемая череда сомнительных нянек, которые не задерживались у нас больше недели-другой. В доме установилась тяжелая атмосфера, которую порой трудно было переносить. Оказалось, что Сюзанн питает неприязнь ко многим сторонам английской жизни из-за предрассудков, которые относились не к самим англичанам, а к канадцам английского и шотландского происхождения, с которыми она общалась раньше. Возможно, некоторые из ее обвинений и были справедливыми, но остальные казались мне как минимум невероятными. Незаметно из друга я превратился в умиротворителя, которому часто удавалось сохранить достоинство только сохраняя молчание.

Мы отправились во Францию, где мне предстояло сниматься в фильме Макса Офюлса «Лола Монтес». Мы уехали в автомобиле, взяв с собой няню в форменном платье с серым бархатным воротничком — более грязной одежды я не видел ни на ком, кроме одного отшельника. Я неохотно понес чемодан няни в машину и заметил, что центр тяжести у него на ходу смещается. Поставив чемодан на тротуар, я спросил, что там лежит. Она покраснела и отказалась говорить. Я напомнил ей, что нам придется проходить таможенный контроль. Она заколебалась и в конце концов разрешила мне открыть чемодан, в нем оказалась коллекция плохо отмытых молочных бутылок, наполненных лондонской водопроводной водой, которая стала белесой из-за остатков молока.

— Понимаете, мне в Эдинбурге говорили, что французскую воду пить нельзя, — заныла она. — Конец еще одной няни!

Фильму «Лола Монтес» суждено было стать классикой, хотя во время съемок это было трудно предположить. Макс Офюлс и правда оказался редкой птицей: немцем, склонным хихикать. Он жил в созданной им разреженной атмосфере утонченности и защищался от вторжения филистеров в свой личный мир с помощью нелепой и удивительной извращенности. Когда мне выпала печальная честь писать его некролог для «Гардиан», я сказал, что у него был дар изготавливать микроскопические часы, вещать их на ратушу и считать, что прохожие могут определять по ним время.

По коммерческим соображениям продюсеры навязали ему новый широкий экран, но он с радостным торжеством придворного шута сказал мне на ушко, что нашел способ обмануть их и вернуться к любимой им интимности малого экрана.

— Как? — спросил я, решив, что он нашел какую-то лазейку в контракте.

Он широко раздвинул руки, а потом медленно сдвинул их ближе.

— Два куска черного бархата, — прошептал он, а потом разразился хохотом, наслаждаясь простотой своего саботажа.

Макс был великим поэтом дурного вкуса в том смысле, что он первым стал использовать стиль модерн как нечто прекрасное, а не как диковинную опухоль разлагающегося декадентского общества, каким его считало мое поколение. Асимметричные всплески оказывались глубоко кинематографичными.

Занятый бесконечным поиском полутонов, он просил нас изображать ненависть и жестокость, не меняя выражения лица снимал нас в полутьме сквозь металлические перила или через тюлевую занавеску. Он был диктатором по образу прусского юнкера, для которого самым неотразимо смешным созданьем на земле были прусские юнкеры. Его отец был военным портным в Саарбрюкене и носил фамилию Оппенгеймер, он постоянно рычал на своего прилежного сына, чтобы тот стоял прямо и расправлял плечи: «Стой прямо, стой прямо, иначе в армии пропадешь!».

Старик оказался проницательнее большинства офицеров, которых он обшивал, и не верил военным оптимистам, которые утверждали, что первая мировая война быстро закончится. Некоторые кавалерийские полки носили тогда черные брюки, и Макс вспоминал, как отец кричал подмастерьям: «Пришивайте красные лампасы на все фрачные брюки, эта война продлится долго».

К сожалению, и он не смог предусмотреть, что кавалерия закончится гораздо раньше, чем война.

Макс обожал офицеров прошлых эпох, их полную бесполезность, их уставную вспыльчивость из-за воображаемых оскорблений, их постоянную готовность уступать место молодым, уничтожая друг друга на поединках чести. И в то же время его отношение никогда не было обидным. Он обращался с объектами своего внимания как с тонкими винами, словно абсурдность прошлого можно разрушить, неосторожно встряхнув бутылку, в которой хранятся эти редкие напитки. Он был нежным деспотом, немного влюбленным во все то, — что наиболее решительно отвергал его разум.

Во время съемок массовой сцены в цирке ему в голову пришла удивительно немецкая идея. Ритм мелодичного сопровождения Джорджа Орика подхватывали карлики и лилипуты, двигавшиеся на веревках, словно поршни или наподобие деревянных лошадок на гигантской карусели. Карлики, если только они не страдали головокружением, чувствовали себя достаточно удобно, поскольку их массивные туловища были прочно обхвачены кожаными ремнями. Зато лилипуты были не так спокойны, ведь они сложены совершенно пропорционально, просто маленькие, и их не держали ремни, предназначенные для карликов. Один лилипут начал опасно выскальзывать сквозь упряжку, и ему грозило или упасть с высоты десяти с лишним метров, или оказаться задушенным ремнем, превратившимся в ошейник. Жалобные звуки его тоненького голоска едва слышны были сквозь ласковую мелодию вальса. Все было бросились его спасать, однако хриплый возглас Макса, этакого прусского военачальника, заставил всех замереть на месте.

— Lass die Zwerge Hangen! Оставьте их висеть!

Я в ужасе уставился на него. Почувствовав это, он посмотрел на меня с виноватой ухмылкой и стал корчиться от беззвучного смеха, едва успев крикнуть «Стоп!». Однако дело в том, что он успел снять сцену.

Был еще один невероятно сложный эпизод, длившийся четыре с половиной минуты. В нем участвовали лошади, жонглеры и воздушные гимнасты. Камера двигалась по бесконечному и запутанному маршруту, а я в роли шпрехшталмейстера отправил карлика за стаканом воды. Это было предусмотрено, и удивленный карлик побежал за водой. Поскольку он не знал, где ее найти, поиски отняли довольно долгое время, и мое раздражение усилилось пропорционально першению в горле. Наконец он принес мне воды. Я тайком пил ее, выкрикивая слова своей роли, словно метрдотель, тайком прикладывающийся к спиртному. Отдав карлику пустой стакан, я вытер губы большим шелковым платком, составлявшим часть моего костюма. Когда эпизод был снят, режиссер одной фразой проявил как свой деспотизм, так и душевную щедрость. С необычно печальным видом он отвел меня в сторонку и сказал:

— Питер, единственное, о чем я сожалею, это что я не велел вам так это сделать.

В это время я участвовал еще в одном фильме, который снимался в Сицилии. Единственное, чем он был примечателен, это что у продюсеров деньги закончились на третий день — рекордом даже для Италии. Но к этому времени я уже дописал «Романова и Джульетту», пьесу совершенно неоклассицистскую по форме. Я всегда помнил, как приятно было играть в «Соперниках» с Эдит Ивенс, и мне хотелось попробовать создать нечто столь же прямолинейное и нескрываемо театральное, не обращая внимания на пресловутую «четвертую стену» и используя «реплики в сторону» там, где это необходимо. Я помнил, что «Соперники» нравились солдатам, многие из которых прежде вообще не видели пьес, не считая низкопробных фарсов, специально рассчитанных на их интеллект.

Темой стала вариация трагической любви Ромео и Джульетты, причем Ромео стал сыном советского посла, а Джульетта — дочерью посла американского. Неуправляемые семьи, Монтекки и Капулетти, сменились правительствами СССР и США, а действие происходило в небольшой нейтральной стране, чья экономика по большей части зависит от печатания марок с намеренно допущенными опечатками.

По дороге в Лондон, где в пригороде должна была состояться премьера, родился наш сын Игорь. Это произошло 30 апреля 1956 года. В тот вечер я исполнил свою роль на огромном подъеме, а мой отец, судя по отзывам, тихо плакал от радости. Я снова рад был услышать, что мать и ребенок чувствуют себя хорошо.

16

Лондонская премьера «Романова и Джульетты» состоялась в театре Пикадилли. Пьеса сразу же завоевала успех. Даже Гарольд Хобсон посвятил ей непривычно много слов; хотя вынужден признать, что он гораздо больше внимания уделил успеху премьеры, нежели каким-либо положительным качествам самой пьесы. Придирчивые завсегдатаи галерки были на месте, но их разбавили учащиеся театральных школ и другие молодые люди. На этот раз никаких неприятностей не было, и я мог, наконец, с гордостью ощутить, что успех пришел ко мне не случайно.

Надо сказать несколько слов о вымышленной стране, в которой происходит действие этой пьесы. Поначалу у нее не было названия, но когда по пьесе делался сценарий, я дал ей имя — Конкордия. Помню, откуда взяла начало эта страна. Мне было лет восемь-девять, и я проходил мимо фермы, где женщина сворачивала шею цыпленку. Резкое окончание истеричного кудахтанья стало для меня первой встречей со смертью, и я вернулся домой, в арендованный нами коттедж, совершенно разбитый увиденным.

Конечно, с этим ужасающим процессом полностью смириться может только сумасшедший. Даже названия меняют, чтобы пощадить наши чувства. Вы едите не корову, а говядину, не свинью, а ветчину, бекон, эскалоп. Вы едите не оленя, а дичь. Только хладнокровные рыбы и в смерти сохраняют свое имя.

Одна из причин вегетарианства — отвращение к зловещему циклу выживания через убийство, к бесконечному жертвоприношению слабых, чтобы сильные сделались еще сильнее.

Природа одновременно и величественна и ужасна, возвышенна в своем равновесии и отвратительна в деталях, и ребенку приходится каким-то образом примириться с тем, что надо воспитанно вести себя за столом, впиваясь зубами в куски добродушной твари, которая еще недавно мирно мычала на пастбище, имела имя и характер.

Существуют люди, которые безоговорочно осуждают этот процесс «поедания трупов», но все-таки не дрожат перед возмущенным взглядом лосося или абсурдным косоглазием камбалы. Однако самые брезгливые и от этого спрятаться не могут. Роальд Даль сознавал, что творит с нами, когда дал волю своей фантазии и описал, как салат издает мучительный крик, когда его поедают. Однако поскольку ни один ребенок не начинает жизнь с голодовки, к тому времени, когда в нас пробуждается отвращение, мы все уже неотвратимо отмечены греховностью природы. Проще говоря, голод — сильный аргумент.

К тому времени, как я столкнулся с моим первым придушенным цыпленком, я уже страдал от избытка воображения. Я старался не пить воды, когда меня кормили рыбой, потому что мне казалось, что рыба, даже пережеванная до состояния пасты, может чудесным образом ожить, если у меня в желудке окажется вода, и начнет там плавать, как в аквариуме. Однако цыпленок оказался самым жестоким ударом для городского ребенка, который прежде никогда не отождествлял ножку или крылышко на горке риса с живыми недоумками, которые выскакивают на дорогу перед автомобилем.

Оказалось, что из этого кошмара есть только один выход — я мог существовать в этом мерзком мире взрослых, только создав вымышленную страну. В первой статье ее конституции говорилось, что ни одной курице тут не свернут шею.

Со временем эта вымышленная страна росла и менялась, как растут и меняются люди. Она существует и посейчас, имеет свое географическое положение, свою философию и свои проблемы. Многочисленные проблемы. Это — не Утопия, не Едгин. Тайны этих стран были обнародованы. А как только начнешь делиться тайнами подобных мест, являются гости, и реальность вымысла уничтожается. Могу только сказать, что природные ресурсы и транспорт в моей стране национализированы, а свободное предпринимательство поощряется там, где работают человеческая изобретательность и смекалка. Что же до судьбы цыпленка… Увы, я уже много лет о нем не вспоминал. Боюсь, что беднягам там сворачивают шеи, как и везде.

Пока в Лондоне шла мой пьеса, я принял приглашение поиграть в теннис в Советском посольстве. Приглашение исходило от советника посольства мистера Романова, который сказал, что хочет со мной поквитаться за то, что я воспользовался его фамилией. Редкий такт и чувство юмора. Моим напарником был один член парламента от партии консерваторов, а напарником Романова был некий товарищ Корбут.

В тот день шел дождь, безнадежный проливной дождь без всяких передышек. Мне казалось, что мы играем в полотне пуантилиста.

— В такую погоду играть нельзя, — пробормотал член парламента.

— Разве они не рассчитывают услышать от нас именно это? — возразил я. Я настолько окоченел, что мне легко было изобразить британскую несгибаемость.

— Вы правы, клянусь небом! — воскликнул член парламента и отважно крикнул нашим противникам, что мы готовы начать игру.

— Мы еще не можем начать, — ответил мистер Романов, — потому что судья еще не приехал. Его задержал посол.

К моменту появления судьи нас можно было выжимать вместе с костюмами. Арбитром оказался мужчина со стальным взглядом, который встал у сетки и быстро стал таким же мокрым, как мы.

— Начинайте! — рявкнул он, словно приказывая взводу солдат привести приговор в исполнение.

Его присутствие настолько меня смутило, что я грубо испортил подачу.

— Ноль — пятнадцать! — заорал он.

Когда мы дошли до равного счета, мое волнение сменилось мрачной решимостью, и я сделал решающий удар.

— Ведет Великобритания! — крикнул судья.

Одержав победу, мы отправились под душ, и мистер Романов многообещающе погрозил мне пальцем.

— Сегодня; — сказал он, — выиграли вы. Но через год…

К тому времени Сталина осудили, но еще не полностью разоблачили, так что никто толком не знал, что с ним делать. Когда мы входили в здание посольства, я заметил на красной парчовой стене прямоугольное пятно в размер картины, более темное, чем остальная стена. Эта тайна разрешилась в душе, где мы обнаружили Сталина в. огромной позолоченной раме, благодушно улыбающегося в предбаннике обнаженным атлетам.

Казалось, он говорит: «Сегодня выиграли вы. Но через год…».

Во время матча я подпрыгнул, чтобы парировать высокий мяч, и неудачно приземлился. Два дня спустя я уже едва мог двигаться, и восемь недель мне пришлось пролежать на доске со смещением позвоночного диска. Я перестал играть в «Романове и Джульетте», а знаменитый врач сказал мне, что всю оставшуюся жизнь мне придется носить корсет, а играть в теннис мне нельзя будет очень долго.

Мерку для корсета снимал джентльмен в визитке, который вручил мне карточку, где значилось, что его фирма — «Изготовитель бандажей Его Величества покойного короля Георга Пятого».

У меня все еще хранится тот корсет — такой занял бы почетное место в гардеробе трансвестита с садомазохистскими склонностями. После первого возмутительного дня я отказался его носить. К счастью, у Сюзанны в Париже нашлась знакомая, румынка по фамилии Кодряну, обладавшая немалыми познаниями в области восточной культуры. Она прошлась по моему позвоночнику всем своим весом, затушив на каждом позвонке воображаемую сигарету. В результате я вырос на целый дюйм, так что пришлось потратить немало денег, чтобы удлинить все брюки, но я навечно ей благодарен: она меня вылечила! Понятно, что в теннис я играю при каждом удобном случае.

Перед тем, как начать играть в «Романове и Джульетте» в Америке, я снялся в фильме, который ставил в Париже грозный Анри-Жорж Клузо. Он славился огромным умом и утонченной жестокостью, но я не нашел подтверждений ни тому, ни другому. В нем чувствовалось желание быть жестоким, но ему явно не хватало на это пороху, а его ум проявлялся главным образом в том, что он очень часто менял свои решения. Он оправдывал себя, говоря, что пленка стоит не больше, чем бумага.

Чтобы подорвать мою веру в себя, он сказал, что на мою роль идеально подошел бы Гэри Купер. Я ответил, что Гэри Купера он никогда не смог бы себе позволить. Коньком Клузо была его нелепость. Она либо оправдывала себя, либо нет. В случае с этим фильмом она себя не оправдала.

Был случай, когда Клузо холодно посмотрел на меня и спросил:

— Почему мы с вами не ладим?

— Предположим, что мы оказались в какой-то далекой стране, — ответил я, — и я вызываю врача. Появляетесь вы и, не говоря ни слова, открываете свой чемоданчик и достаете оттуда самый что ни на есть угрожающий набор хирургических инструментов — пилы, иголки, скальпели, трубки. Тщательно выбираете самую острую и длинную иглу и стерилизуете ее в пламени. Потом с профессиональной решительностью вы наставляете ее мне в глаз. Когда я уже ощущаю жар иглы, вы впервые заговариваете со мной. «Кстати, а чем вы занимаетесь?» — осведомляетесь вы. — «Я врач», — отвечаю я.

Клузо повернулся и ушел. Он явно не ожидал услышать такой ответ.

После этой невротической фантазии я снялся в очень милой картине — истории о нехорошем адвокате из Нью-Йорка, который настолько жаден, что не может купить себе собаку и сам лает за дверью, чтобы избавиться от нежеланных посетителей. Естественно, он превращается в собаку. Эту басню со странным названием «Un Angel Volo Sobre Brooklyn» снял в Мадриде венгерский режиссер-эмигрант Ладислав Вайда.

Потом мы всей семьей отправились в Америку — мою пьесу должен был ставить Джордж Кауфманн, приспособив ее к местным вкусам.

Мы давали спектакли в течение всего сезона, а потом, после отдыха, начали гастрольные поездки.

Отдыхали мы на юге Франции. Однажды меня пригласили на коктейль на яхту, которая стояла в гавани Канн. Желая увидеться там с одним деловым знакомым, я принял приглашение, хотя не был знаком с хозяином яхты, североафриканским фабрикантом ковров, французом по происхождению и мексиканцем по гражданству.

Через час после прихода я купил эту яхту, 58-футовый стальной кеч, построенный в Амстердаме в 1929 году Де Врие Лентшем. Более элегантного и изящного судна себе и представить нельзя. Его прошлое очень романтично. Заказчиком был доктор Букар, который сделал состояние на рвотном средстве на молочной основе, называвшемся «Лактеол», — французские младенцы с этим лекарством хорошо знакомы. Так что первое имя этой шикарной гоночной яхты было… «Лактеол», конечно!

К тому времени, когда она попала ко мне в руки, ее называли «Кристина», что вело к бесконечным осложнениям, поскольку такое же имя было у плавучего дворца Онассиса. По ошибке я иногда получал таинственные послания, например: «Багдаду не время двадцать миллионов достаточно Каракристидис» или «Разрешите возврат восемнадцати танкеров оплата по доставке в Монровию Филемонопулос».

Было очень досадно, что нет возможности отреагировать на эти послания так, как мне хотелось бы, так что в конце концов я не без огорчения решил прекратить поток этой соблазнительной информации, переименовав яхту в «Ничего». Это русское слово имеет те же оттенки значения, что испанское «Quien Sabe?» или арабское «Иншаллах». Если аллаху не угодно было, чтобы я нажил состояние на танкерах, расшифровав эти послания, то я готов был удовлетвориться тем, что я имею «Ничего». Моя опрометчивая, бездумная покупка подарила мне много счастливых часов.

Будь я Полом Гетти или Онассисом, все равно не представляю себе большей роскоши, чем возможность прибыть в Стамбул, когда заблагорассудится, не уведомляя об этом ни одну авиакомпанию. Вид минаретов в розовой морской дымке, когда заходящее солнце в последний раз на секунду прикасается к золотым куполам, прежде чем утонуть в густом пурпуре позднего вечера, а месяц, хрупкий, как ноготок младенца, бледно светится над головой — такую красоту ощущаешь как глубоко личное достижение. Точно так же выращенная у себя в огороде фасоль имеет совсем не такой вкус, как купленная в магазине.

На старушке «Ничего» я встречался со штормами и даже со смертельной опасностью; но даже мгновения страха были радостью. Риск — неотъемлемая часть жизни, способ обострить чувства и самопонимание, и прежде мне его не хватало даже во время войны.

Море не только обостряет чувство прекрасного и опасного, но и чувство истории. Видишь те же картины, которые видели Цезарь и Ганнибал, не надо напрягать фантазию, чтобы убрать телевизионные антенны с крыш или заполнить провалы в Колизее. И среди греческих островов, и у волшебных берегов Турции, в тихих бухтах Далмации вновь узнаешь, каким был мир, когда он был пустым, когда само время было таким богатством, каким сегодня стала нефть, а радости были такими простыми, как пробуждение поутру.

Никакая рыба не сравнится вкусом с пойманной Своими руками, и каждый день полон открытий. «Ничего» дарило мне вдохновение в хорошие времена и спасало в дурные. Капитан, который перешел ко мне вместе с яхтой, Хосе Перес Хименес — это неотъемлемая часть судна, и мы вместе стареем. Его жена Кармен, блондинка с мягкой испанской красотой плавает с нами и готовит рыбу, которую мы ловим.

Сам Хосе обладает орлиной сдержанностью тореадора и внушил бы доверие любому мореплавателю золотого века. Его страстная любовь к морю держится в строгой тайне, подобно тому, как монах относится к своему Господу, а его сдержанный анархизм типичен для испанца. Этому анархизму как нельзя более подошел бы ответ, который Сальвадор Дали дал на вопрос, верит ли он в Бога.

— Soy Praticante ma non Creyente, — сказал он. — Я практикую, но не верю. — Каковое утверждение приветствовало священство Испании.

Занимаясь скучными повседневными делами, связанными с зарабатыванием денег на жизнь, очень утешительно знать, что в какой-нибудь далекой гавани меня ждет белая мирная жемчужина голландского кораблестроения, а на ее борту — двое милых друзей.

Проводя первый отпуск на море, я совершенно забыл об одном обязательстве, которое взял на себя в Нью-Йорке перед отъездом. Некий мистер Уикс из журнала «Атлантик Мансли» обратился ко мне с просьбой написать небольшую пьеску о русских и американцах на Луне. У меня это особого энтузиазма не вызвало, поскольку мне казалось, что в «Романове и Джульетте» я исчерпал тему русских и американцев. А еще было такое чувство, что на Луне не может произойти ничего такого, чего не могло бы с тем же — или большим — успехом произойти на Земле.

Я упомянул об этом предложении нескольким друзьям-американцам, и они сильно побледнели, услышав, что я намерен отказаться.

— Отказать «Атлантик Мансли»! — воскликнули они в один голос. — Да ведь некоторые всю жизнь бьются только для того, чтобы получить отказ от «Атлантик Мансли», и считают это огромным достижением!

Я почувствовал себя павлином — сплошь раскрашенные перья, а головенка пустая — ив минуту слабости согласился на предложение мистера Уикса. А потом, конечно, в новых радостях мореплавания совершенно забыл о задании на каникулы. Вернувшись в Нью-Йорк, я вдруг с ужасом вспомнил об этом, и тут же мне позвонил мистер Уикс, спрашивая, когда они получат материал. И тут же он сообщил, что номер закрывается через четыре дня. Я попытался отвертеться, но мистер Уикс был лаконичен и строг: «Мы оставили место, молодой человек, так что назад пути нет».

Я заперся в гостиничном номере и написал рассказ о том, как швейцарец высаживается на Луну. Прежде я никогда не писал рассказов и испытывал чувство полной безответственности, которое только усиливалось из-за голодных спазмов. Ведь я вернулся в Нью-Йорк и знал, что стоит мне заказать еду в номер, как официант — конечно же, безработный актер — усядется на кровать, чтобы обсудить возможность получения роли в какой-нибудь мыльной опере. Чтобы успеть вовремя, приходилось голодать.

Наконец я закончил рассказ, отправил его в Бостон и стал ждать неизбежного взрыва. Он произошел через несколько дней — и имел вид заявки на еще семь рассказов. Я не верил себе, но мистер Уикс — вскоре стал для меня Эдвардом, а спустя еще какое-то время Тедом — придал мне мужества войти в манящий мир нетеатральной литературы, где ужасные строгости драматургии ослабевают, где есть время перевести дух и выдать фразу, которая не абсолютно необходима для развития действия.

Я писал на гастролях — в Коламбусе, в Сент-Луисе, в Вашингтоне… Самым удачным из этих рассказов, который потом дал название всей книге, стал «Добавить щепотку жалости». Его я написал в гостинице в Милуоки.

«Щепотку жалости» рассказывает о моральном и физическом хаосе, который создают генералы, неосмотрительно публикуя свои мемуары после того, когда война уже давно закончена, вновь пробуждая сомнения, сожаления и боль в тех, кто либо участвовал в военных действиях, либо потерял там близких.

Спустя много лет я получил письмо от известного издателя, который обратился к адмиралу Честеру Нимитцу с просьбой написать мемуары. Адмирал отказался, заявив, что на его решение повлиял мой рассказ. Одному из самых незаметных рядовых тяжело знать, что он так повлиял на одного из величайших генералов той войны, и в то же время — я горжусь.

Год «Романова и Джульетты» закончился, и мы отправились в Голливуд, где мне предстояло играть в «Спартаке».

Этот фильм снимался так долго, что наш третий ребенок, дочь Андреа, родившаяся во время съемок, уже начала говорить и так ответила на вопрос любопытной подруги: «Что делает твой папа на работе?».

— «Спартака», — ответила Андреа.

17

В «Спартаке» было много чего намешано, а интриг в нем было больше, чем на Балканах в старые добрые времена. Продюсером этого эпоса был Керк Дуглас, и он же воплощал в жизнь Спартака, возглавившего восстание рабов в Древнем Риме. Сценарий был основан на знаменитом романе Говарда Фаста, которого ястребы считали «левым». Сценарист Дальтон Трамбо тоже подозревался в сочувствии коммунистам, и вдобавок к прочим трудностям он еще был в ссоре с Фастом, нельзя было даже упоминать, что автор сценария Сэм Джексон — на самом деле Дальтон Трамбо. Я узнал об этом, потому что режиссер Энтони Манн считал все это глупым маскарадом и как-то взял меня на встречу с Трамбо.

Вскоре, как это водится в киноиндустрии, Энтони Манна бесцеремонно уволили, заменив молодым человеком. У него были огромные глаза и сначала казалось, что он лишен всех недостатков и почти всех достоинств молодости. Позже выяснилось, что это блестящий политик-прагматик, который выжидает своего часа, чтобы сделать блестящую карьеру. Его звали Стэнли Кубрик.

Лоуренса Оливье выписали из Англии, меня — невесть откуда, а Чарльза Лофтона, Джона Гэвина, Тони Кертиса и Джин Симмонс — с дороги. В качестве приманки нам разослали сценарий, который каждый раз немного различался, чтобы выгоднее показать будущую роль получателя. Позже мы выяснили, что одинаковых сценариев не получил никто. Поскольку Лоуренс Оливье приехал на неделю раньше всех остальных, он уже вдохновил постановщиков на еще один вариант сценария, в котором его роль стала еще больше. Он великолепно исполнял роли шекспировских злодеев и не сомневался в своей способности убеждать. Было забавно наблюдать, как он за кулисами добивается своего. Пойманный на месте преступления, он озорно подмигивал, и уловка превращалась в спектакль.

Лоутон, которого я не видел очень давно, был человеком совсем иного склада: почти агрессивно ранимым, а порой капризным. Казалось, он просто сидит и ждет, когда его обидят. С Лоуренсом Оливье они были на ножах. Их вражда началась еще задолго до начала моей карьеры, и я не особенно интересовался, что именно между ними происходит.

Зная, что Лоутону вскоре предстоит играть короля Лира в Стратфорде, Оливье стал рассказывать ему, где на сцене находятся «мертвые точки» с плохой акустикой, но Лоутон и это воспринял как скрытую враждебность под маской показного дружелюбия. Они были совершенно разные люди, и их карьеры складывались тоже по-разному. Для Лоутона актерское ремесло было наполовину искусством, а наполовину проституцией. Сердце его принадлежало Голливуду, однако ему удалось сохранить редкую порядочность. Он мог играть совершенно невероятные роли, но когда требовалось, был способен заворожить зрителей чтением Библии без всякого грима и реквизита. При этом глаза его вспыхивали, как сигнал зажигания в автомобиле, показывая, что двигатель включен и в любой момент можно трогаться.

У него был дом с бассейном, и он часто лежал там, словно причудливый айсберг, выставивший над водой самую вершину. Да, он продал душу ради комфорта, и в то же время в его кабинете висела коллекция картин Ренуара и американского искусства доколумбовских времен. Он был окружен прекрасными вещами, которые представляли собой часть его души, получившую материальное воплощение.

Тем временем Лоуренс Оливье поселился в доме, который он арендовал на пару с Роджером Ферсом, художником-оформителем, чудесным бородатым типом. Они, как странная семейная пара, вечно составляли какие-то списки для прачечной и продуктов, стараясь уложиться в суточные и служа ходячей иллюстрацией к финансовым проблемам Британии.

Оливье давно признался друзьям, что мечтает стать первым в Англии артистом-пэром, и ловкость, с которой он строил карьеру, неуклонно идя к отличиям и наградам, заслуживает всяческих похвал. Он был девой-весталкой рядом со шлюхой-Лоутоном, и в то же время, когда Лоутон услаждал свой взор, работами великих художников, выныривая из своего бассейна для

размышлений, Ларри страдал над арифметикой счетов и квитанций, пытаясь всячески сэкономить на супермаркетах. Их цели были совершенно разными, и оба не принимали другой точки зрения.

По какой-то причине — может, просто из-за постоянного контакта — оба сделали меня своим наперсником. Чарльз был очень недоволен тем, что Лоуренс якобы имеет влияние на Керка Дугласа, а поскольку он считал, что уже не обладает нужным весом противодействия таким козням, то решил дуться и капризничать, в этом он был настоящим мастером. Руководство студии поручило мне навести мосты и выяснить, что Лоутону нужно. В результате этого я переписал все сцены, в которых играл вместе с Лоутоном, и мы репетировали их дома, у него и у меня, часто засиживаясь до полуночи. Кубрик принимал то, что мы делали, практически без изменений, и каждая сцена снималась за полдня. С Лоутоном было легко работать: его переполняло чувственное наслаждение самим процессом игры.

В Одной из моих первых сцен с Лоуренсом Оливье я бросался к его лошади, которая шарахалась среди огромного скопища пленных, хватал ее за уздечку и, глядя в глаза ее безупречному всаднику, в образе гнусного работорговца говорил:

— Если я укажу вам Спартака, о Божественный, вы отдадите мне женщин и детей?

Следовала невероятно долгая пауза: Лоуренс закатывал глаза под полуприкрытыми веками, облизывал губы, расправлял изнутри щеки языком, наклонял голову, словно иронизируя над причудами судьбы, а потом снова застывал в образе земного божества, жестокого, благородного и утонченного.

— Спартака! — вдруг вскричал он неожиданно, словно прорезав небо бритвой, а потом прошипел: — Ты его нашел?

Я был настолько потрясен этой паузой и выразил на лице изумление. Потом с непроницаемым лицом обвел взглядом пленных и позволил себе мимолетно улыбнуться какой-то своей мысли, отогнал ее и собрался было что-то сказать, но передумал. Я сыграл всю гамму непочтительности, приниженности и неискренности, как он только что — тщеславия, властности и угрозы. И, наконец, когда он меньше всего ожидал этого, я позволил себе обронить едва слышное «Да».

— Любезнейший, — сказал Оливье деловито, но с заметным раздражением, — нельзя ли сказать это ваше «Да» немного быстрее?

— Нет, — вежливо ответил я.

Мы посмотрели друг другу прямо в глаза и одновременно улыбнулись.

Все знают, что Оливье — великолепный актер. В некоторых ролях ему просто нет равных. Его Ричард III обладает гипнотической мощью, злобным изяществом и остроумием, подобного которому я больше нигде не видел. В некоторых комических ролях его простоватая бодрость также превосходна. А вот Гамлет, заявленный им как «человек, который не может принять решения», подходил ему гораздо меньше, поскольку Лоуренса совершенно невозможно представить себе в состоянии нерешительности.

В нем все так великолепно отрежиссировано, так строго обуздано, так идеально отрепетировано, что для неожиданностей, небрежностей или случайностей почти не остается места. Он может быть — и бывает — чудесным спутником. Когда он избегал журналистов во время расставания с Вивьен Ли, я встретил его в римском аэропорту и, с разрешения итальянских властей, умчал в снятый мною дом прямо с посадочной полосы. В Нью-Йорке он с Джоан Плаурайт обедал с нами тогда, когда об их отношениях еще никто не подозревал. Теперь, после тяжелой болезни, он обрел спокойствие духа и купается в лучах заслуженной славы в окружении своих маленьких детей и невероятно талантливой жены.

Однако признаюсь, что во время съемок «Спартака» я хоть и наслаждался его откровенностью и доверием, стараясь их заслужить, но чувствовал себя рядом с ним неловко — как на площадке, так и вне ее. Он всегда так четко знал, что делает, что я невольно оставался настороже. И если мои сцены с Лоутоном были азартны и даже легкомысленны, то игра с Оливье больше напоминала поединок на шпагах.

Когда мне дали «Оскара» за лучшую роль второго плана, Лоуренс прислал мне телеграмму с благодарностью за то, что я обеспечил ему такой хороший первый план. Это была шутка, конечно.

Позже, когда нас обоих выдвинули на премию «Эмми», его — за «Луну и грош», меня — за «Босиком в Афинах», Академия телеискусства уведомила меня, что Оливье не сможет присутствовать и если премию дадут ему, он просит меня принять ее от его имени. Я приготовил благодарственную речь от его лица. Несколько часов спустя премию дали мне, так что пришлось произнести речь, сочиненную для него, внеся в нее импровизированные поправки. Я со сцены объяснил причину долгих пауз, и аудитория хорошо приняла эту шутку.

Нет сомнения в том, что Лоуренс Оливье занимает главное место в истории театра, особенно потому, что его великие современники могли быть только тем, кем стали, а Ларри мог бы стать видным дипломатом, хорошим министром, прекрасным священнослужителем. В самом худшем случае он играл бы эти роли более талантливо, Чем ИХ ИСПОЛНЯЮТ Обычные ЛЮДИ;

Мой английский налоговый консультант считал, что мы уезжаем на год. Я сам поначалу думал так же, но у Сюзанны были свои соображения: она постоянно заговаривала о Швейцарии. Меня не слишком пугало клеймо так называемого налогового беженца. Зато сильно раздражала ненасытность британских налоговых служб в отношении лиц свободных профессий, и я не был так уж решительно настроен против эмиграции.

Как всегда, существовало множество хитроумных уловок для тех, кто занимался коммерцией, — юг Франции изобиловал роскошными автомобилями с британскими-номерами и гигантскими яхтами даже во времена самых драконовских ограничений. А поскольку я все равно проводил в Британии все меньше и меньше времени, то надо было быть настоящим мазохистом, чтобы подвергать себя бесконечным и разори-тельным неудобствам от исполнения роли хранителя денег, которые власти конфискуют, оставляя мне мизерные чаевые.

Мы начали нашу изгнанническую жизнь в снятом внаем шале в Виллар-сюр-Оллоне. Оказалось, что это слишком высоко для меня: я почти все время скользил по льду, проваливался по пояс в снег и сильно хотел спать. Конечно, прекрасно, что дети увлеклись горными лыжами, как я когда-то плаванием, и было приятно, что я могу предоставить им такие удобства и развлечения на свежем воздухе, которых сам никогда не знал, но на высокогорье я себя плохо чувствовал.

В конце концов мы сняли постоянные апартаменты в отеле в Монтре и вели там ужасающее существование, словно находящаяся в изгнании монаршая семья, терпеливо ожидающая убийства — то ли из фатализма, то ли по привычке. Этажом выше жил Владимир Набоков — так же, как мы, черпая вдохновение в окружающей мертвенности.

Теперь мне в пример ставили не Синатру с его бесконечными песнями, а Набокова с его парфюмерным английским, таким плотным и насыщенным, что его трудно читать, не делая передыхов. «Вот он здесь работать может. Он не жалуется».

В эту душную атмосферу Сюзанна поместила и наших родителей, ее и моих, устроив великое празднество примирения, когда все дурное должно было быть забыто, чтобы началась эпоха доброй воли. Это мероприятие имело не больше успеха, чем многочисленные проходившие тут конференции по разоружению. Клоп не понимал ни слова из того, что говорил отец Сюзанны, старый канадский джентльмен, твердо уверенный в своей способности убеждать. Моя мать и мать Сюзанны только улыбались друг другу, постоянно ожидая чего-то, что заставило бы лед тронуться.

В отчаянии я купил участок земли в местечке под названием Лез Диаблерет. Редко можно встретить деревню, которая получила бы название в честь дьявола или, вернее, дьяволят: видно, в этом выразился бунт против окружавшей меня всепроникающей святости. Мы начали строительство шале, поскольку, в отличие от Набокова, меня душила поблекшая роскошь Монтре, особенно когда пустынные залы отеля эхом отражали крики здоровых и скучающих детей.

Как все добропорядочные канадцы французского происхождения, Сюзанну неудержимо тянуло к Городу огней, и мы приобрели в Париже меблированную квартиру, где время от времени останавливались. В то время уже был провозглашен деголлевский лозунг «Да здравствует свободный Квебек!», и немало французов, ведущих арьергардные бои за дело «Франкофонии» и отражающих нападки англосаксов (кто бы они ни были), легко возбуждались рассказами о битвах лингвистического подполья. О чем бы ни заходила речь за обеденным столом, рано или поздно все сбивались на этот приевшийся сюжет. Я отсиживался в расчетливом молчании, поскольку сказать мне было нечего, а возбудить в себе чувство возмущения с помощью столь малодоказательных историй я не мог.

Теперь у меня менялись секретари с такой же головокружительной частотой, с какой прежде менялись няньки. Однажды, вернувшись из короткой поездки, я обнаружил, что секретарша опять сменилась (в этом еще не было ничего удивительного), и новая девица, колосс метра под два, не умеет ни печатать, ни стенографировать. Встретившись на улице с другом-журналистом, я с некоторым опозданием узнал то, что, оказывается, знал уже «весь Париж»: моя новая секретарша была франко-канадкой, которую арестовали при попытке взорвать статую Свободы. Естественно, было бы странно ожидать, что такая особа может печатать на машинке.

Я восстал: меня нельзя было убедить в том, что человек, который способен на такую глупость, как взрыв статуи, окажется в состоянии понимать мысли, выраженные не столь громко. И тут же я стал реакционером и гиеной-капиталистом — должен признаться, не без облегчения.

Было даже приятно снова уехать — на этот раз в Австралию, по приглашению Фреда Циннеманна. Увы, я был рад уехать куда и к кому угодно, что обижало детей, но, конечно, об этом я узнал позднее. Мы, дурни, вечно считаем, что надо сохранять брак ради детей, однако дети первыми чувствуют неискренность и показную гармонию умирающего брака. Они жаждут большей честности, чем им готовы дать взрослые.

Я считал, что, уезжая, устраняю причину ссор, но это оказалось неверным. Я просто зарывал голову в далеких песках, вместо того, чтобы удовлетвориться песочницей у дома.

Дальше Австралии от семейных неурядиц убежать трудно, а интенсивная сельская жизнь, которой нас подвергли на съемках фильма «Бродяги», напоминала службу в «Иностранном легионе». Фред Циннеманн, режиссер, человек бескомпромиссный. Он не приступает к действию, пока абсолютно не убедится, что не предает творческий дух поспешными суждениями. В результате этого он крайне медленно приходит к окончательным выводам. Он проявляет властность, редкую для режиссеров, потому что сам вместе с вами следует указаниям оракула, спрятанного в глубинах его сознания. Возможно, Фредди — гений, но он не доверяет этому слову, отрицает его существование. Он раньше играл на скрипке, и единственный композитор, который ему не надоедал, — это Бах. Кроссворды для него — пустое времяпрепровождение. Битвы существуют для него, чтобы их можно было выиграть, и их нет смысла выигрывать, если они легки.

Он австриец, еврей, но подход у него немецкий, в лучшем смысле этого слова. Ему не свойственны тонкая изощренность австрийцев или непредсказуемый экстремизм евреев-интеллектуалов, не страдает он и демонстративным чувством собственного превосходства: он робок, восприимчив и немногословен. Неудивительно, что он превратил «Историю монахини» в один из самых сексуальных фильмов, в котором воздержание стало эротическим барометром, а безответное томление главных героев балансировало на грани непристойности. Когда Эдит Ивенс в роли благодушной и практичной матери-настоятельницы непринужденно вручает Одри Хепберн бич, спрятанный в бархатный мешочек, это стало одним из самых проникновенных эпизодов кинематографа, который обессиливает так, как это не смогла бы сделать механическая порнография.

Фредди сделал из «Бродяг» прекрасный фильм, немодный по теме и исполнению, вестерн без стрельбы, но где представлены реальные проблемы, не подслащенные и не подкрашенные. Роберт Митчем блестяще исполнил роль австралийца, а Дебора Керр проявляла электризующую женственность, более утонченную в том, что оставалось недосказанным, чем в том, что говорилось.

Однажды на репетиции я читал свою роль с прилипшей к губе сигаретой; в то время я еще курил. Внезапно Фредда вырвал у меня сигарету изо рта, разодрав губу до крови.

— Вы не можете из-за нее сосредоточиться! — гневно крикнул он, отшвыривая ее прочь.

Я поднял сигарету, стряхнул с нее пыль и вернул в рот.

— Это неправда, — сказал я. — Это вы не можете из-за нее сосредоточиться. Тогда почему было не попросить, чтобы я ее погасил?

Ой покраснел. Я секунду молчал, а потом погасил сигарету со словами:

— Конечно, Фредди.

Это было единственной нашей стычкой, и назвать ее серьезной никак нельзя. Однако она очень хорошо характеризует, на каком уровне серьезности расцветал его талант. В работе с ним всегда ощущался элемент школярства, хорошо или плохо выполненного домашнего задания, элемент хорошей или плохой оценки в конце четверти.

Все это время я продолжал усердно трудиться над моим первым романом. «Неудачник» вышел в 1961 году, не вызвав ни восторгов, ни отвращения. Это было авантюрное расследование духа нацизма, основанное на моих личных встречах с его несчастными приверженцами. Пара положительных отзывов в Англии показала мне, что книгу будут лучше понимать в Европе, нежели в Америке, хотя по выходе этого романа в самой Германии его охарактеризовали как «Sehr Bitter» — очень горький. Это меня удивило, хотя, наверное, удивляться тут было нечему.

«Юниверсал Пикчерс», где ставили «Спартака», были очень радушны после того, как я получил «Оскара», и благодаря тому, что я дипломатично сгладил неловкости в отношениях с Лоутоном. Мне сказали, что их интересует киноверсия моей пьесы «Романов и Джульетта», если стоимость съемок не превысит 750 000 долларов. Такие были времена.

Мне всегда было трудно переварить один и тот же обед дважды, и, возможно, я слишком стремился сохранить в целости те моменты пьесы, которые казались наиболее удачными. В результате получилась наполовину свободная фантазия, а наполовину — отснятый на пленку спектакль.

После долгого перерыва я собирался вернуться в театр с пьесой «Фотофиниш», которая имела подзаголовок «Приключение в биографии». Я написал ее очень быстро — как это часто со мной бывает, — но после долгих и зрелых размышлений и продолжительных грез.

Декорации были упрямо и уныло реалистичными, чтобы предоставить большую свободу экспериментальному характеру пьесы. Старик сидит в постели, поставленной в его библиотеке, а старуха-жена, озлобленная и враждебная, возится рядом, одинаково наслаждаясь своей свободой движения и его неподвижностью. Прибираясь, она без умолку болтает.

— Книги, — говорит она. — Не понимаю, что ты в них находишь… Я еще могу понять, когда их читают, но никак не могу уразуметь, зачем людям их писать.

Она ведет свой нескончаемый монолог — то слезливый, то ехидный и всегда больно ранящий — в течение целых трех минут. Наконец, она начинает возиться с его одеялами, стараясь привести их в устраивающий ее порядок.

— Ты самый глупый, самый упрямый и самый ребячливый старик в мире… и с тобой совершенно невозможно разговаривать. Если тебе что-то понадобится, позвони, как нормальный человек, а не начинай кричать. Спокойной ночи, Сэм, спи спокойно или не спи, не знаю уж, чем ты здесь занимаешься.

С этими словами она целует его в лоб и выходит. И только когда она уже ушла, он произносит свои первые слова:

— Приятно было с тобой поболтать, Стелла… Большое тебе спасибо.

Пока он готовится ко сну, открывается дверь. В комнату входит мужчина и открывает потайной ящичек секретера с помощью ключа, который есть только у него. Это он сам в возрасте шестидесяти лет, готовящийся соблазнить танцовщицу с помощью ожерелья от Кортье. Позже на сцене появляется Сэм в сорок лет и Сэм в двадцать с очень юной и очаровательной Стеллой, а во втором действии даже отец Сэма, который умер относительно молодым. Он сталкивается со своим очень старым сыном в сцене, которую я считаю одной из самых больших моих удач.

— В мое время, — заявляет отец, махровый лицемер-викторианец, — существовали вещи, которые можно было делать, и вещи, которых делать было нельзя. И существовал способ делать вещи, делать которые было нельзя.

Действие пьесы одновременно происходит в четырех различных эпохах, но это не воспоминания о прошлом и не воспоминания о будущем — это и то, и другое и ни то, ни другое. Это пьеса о прощении, понимании и, в конце концов, о мужестве. А если женский образ получился не слишком привлекателен, то это можно считать отражением наших собственных неприятностей в тот период.

Когда мы давали спектакли в Бостоне, я обратил внимание, что во время утренних представлений передние ряды занимали довольно странные люди: у них постоянно были открыты рты, а головы наклонены под каким-то странным углом. А потом пришел знаменитый психиатр и объяснил, что использует пьесу в качестве лечения для пациентов, у которых были в свое время тяжелые конфликты с родителями. Этот факт меня одновременно заинтриговал и встревожил.

В Лондоне пьеса имела довольно большой успех — здесь тоже нашлись люди, у которых были проблемы с родителями. В Нью-Йорке мы напоролись на забастовку газет. Единственный раз в «Нью-Йорк Таймс» опубликовали восторженную рецензию на мою пьесу и именно тогда ее передавали из рук в руки, словно самиздат в Москве!

«Фотофиниш» появился одновременно с моим лучшим фильмом, «Билли Бадом». В этой картине, экранизации новеллы Германа Мелвилла, я получил великолепную поддержку от созвездия прекрасных характерных актеров из Британии, которые составляют костяк нашего театра. Роберт Райен согласился сыграть Клаггарта, воплощение зла, а роль Билли Бада — воплощение добра — я поручил неизвестному, робкому и неуверенному молодому актеру, которого звали Теренс Стамп. Капитана Вира, этакого Понтия Пилата, я сыграл сам — не потому, что считал эту роль особо для себя подходящей, а потому что за предложенный гонорар на нее не нашлось другого исполнителя. Старого Данскера, летописца, я доверил Мелвину Дугласу, который почти уже ушел на покой и случайно оказался на отдыхе в Испании.

С самого начала мы чувствовали дыхание удачи. Неприятности начались только после окончания съемок: актерская ассоциация настаивала на хэппи-энди. Я возражал.

— Неужели «Бен Гур» имел бы больше успеха, если бы Христа не распяли? — спрашивал я;

Аргумент подействовал, и компания отправила мне монтажера из Голливуда, который должен был показать, как сделать картину более коммерческой. Идеи, которые он выдвигал, были ужасными и совершенно неприемлемыми, и я отправился к киноцензору, Джону Тревельяну. Он восседал в своем кабинете под портретом королевы, словно это было консульство.

— Расскажите мне про ваш фильм, — сказал он. — В нем ведь, наверное, нет сцен насилия, ничего, что оправдало бы пометку «только для взрослых»?

— Есть порка плетью, — робко признался я.

— Порка? — Он удивленно поднял брови. — А вам нужна порка?

И он покачал головой, ожидая покладистого ответа.

— Да, нужна, — заявил я и объяснил, что Билли силком приводят на борт торгового судна, и он оказывается там как раз в тот момент, когда идет порка. Он встречается взглядом с жертвой…

— Конечно, — сказал Джон Тревельян. — Чтобы взгляд сохранил свою красноречивость, эта порка абсолютно необходима. Правильно. Ну, полагаю, что второй порки там нет.

— Есть, — прошептал я.

— Две порки в одном семейном фильме? Ну-ну, Питер, в это трудно поверить! — И он вздохнул: — Ну что ж, рассказывайте мне о второй порке.

Я объяснил, как Билли не дал убить Клаггарта, и как из-за его вмешательства должны выпороть несостоявшегося убийцу, и что Билли считает себя ответственным за происходящее.

— Ну, между этими двумя порками нет абсолютно никакого сходства, — уступил Джон Тревельян. — Обе прекрасно мотивированы и совершенно различны по характеру, несмотря на то, что неизбежно имеют некое визуальное сходство. Хорошо, мы оставим их обе. Надеюсь, вы не скажете мне, что там есть третья порка!

— Нет, — сказал я, но добавил: — Есть повешение.

— Повешение! — ахнул Тревельян. Опомнившись от изумления, он продолжил: — Однако я полагаю, что у вас хватило вкуса не показывать петлю на шее.

— Дело не во вкусе, — сказал я. — Последние слова Билли — «Бог да благословит вас, капитан Вир!» — знают все мало-мальски культурные люди. Как можно показать в фильме величайшую христианскую добродетель — прощение, если на шее Билли не будет петли?

— Нельзя, — тихо признал он. — Хорошо, можете оставить ваше повешение!

После нашего разговора Тревельян посмотрел фильм со своим другом, Фредом Томасом из «Рэнк Организейшн». Мистер Томас признал, что наша картина произвела на него сильное впечатление, и заявил, что его компания будет прокатывать ее в Англии при условии, что прежний дистрибьютер отдаст ее без лишнего шума.

Джон Тревельян озорно сверкнул черными глазами:

— Вот тут на сцену выхожу я. И объявляю, что этот фильм должен иметь пометку «только для взрослых».

Мы с Томасом принялись возражать, но Джон поднял руку, призывая замолчать.

— Прокатная фирма мгновенно откажется от этого фильма.

— И что тогда? — спросили мы оба.

— Тогда вы пойдете на ужасную, но неизбежную жертву, и из каждой порки будет вырезано по одному удару — все равно по какому. И после этого ваш фильм можно будет показывать зрителям любого возраста.

Премьера «Билли Бада» прошла на Лейстер-сквер, и фильм имел большой успех у критиков. В Нью-Йорке его приняли не менее сердечно. Но идиоты еще не сказали своего последнего слова. Когда я получил великолепную рецензию в самом влиятельном журнале «Тайм», я показал ее директору по рекламе. Он вынул изо рта сигару и прошепелявил, изображая утомленного мудреца:

— О Господи, только не говорите мне, что мы получили хороший отзыв в «Тайме». Это же смертный приговор!

18

Пока я был занят «Фотофинишем», сэр Джордж Солти пригласил меня поставить оперу. Или, точнее, оперы, поскольку была задумана очень необычная тройная постановка — Пуччини, Равель и Шенберг. Нам отводилось по пять недель на каждую оперу, причем каждую делали новые художники и пели новые исполнители. Поскольку я не мог работать в те дни, когда в театре были утренние спектакли, время репетиций сокращалось еще сильнее.

Итальянец Клеричи, бледный и тихоголосый, как влиятельный римский кардинал, придумал плоские декорации, где певцам приходилось карабкаться вниз и вверх, словно тараканам по комоду. А француз Понелл, сегодня ставший знаменитым постановщиком опер и мюзиклов, создал причудливые эскизы декораций, не указав высоты дверей и деталей часовых механизмов. Так что одно из воскресений мне пришлось провести в пустом театре, прикидывая размеры часов, в которых предстояло прятаться певцам. Я сидел там с линейкой, карандашом и термосом с кофе, а Понелл в это время в Дюссельдорфе проводил генеральную репетицию «Целуй меня, Кэт». Если это не типично для шоу-бизнеса, то, по крайней мере, типично для оперы.

Мой следующий роман с оперой произошел примерно пять лет спустя и снова благодаря сэру Джорджу Солти. В Гамбурге ставили «Волшебную флейту». На мой взгляд, Моцарт — божественный Моцарт — должен быть заново открыт каждым новым поколением. Интересно, что бытует предубеждение против Шиканедера и убеждение, что он почему-то оказался недостоин Моцарта, и вследствие этого, хоть музыка и священна, но к тексту это не относится. Клемперер зашел даже настолько далеко, что записал эту оперу, выпустив все диалоги.

Моя точка зрения прямо противоположна этой ереси. Конечно, Шиканедер был драматургом-ремесленником, комиком, импровизатором, но если он удовлетворял Моцарта, то и меня удовлетворяет, особенно если учесть, что «Волшебная флейта» — это сказка, в которой есть элементы народной комедии, и есть нечто от шекспировской «Бури». Ее серьезные моменты, которые Моцарт божественно возвысил до небес, прекрасно сочетаются с вульгарным юмором Шиканедера. Мораль сказки обезоруживает своей простотой, масонской и просто человеческой. Тогда зачем осложнять ясную и прозрачную линию, облекая ритуалы в тайный и зловонный мистицизм, когда они открыты небу, свободны и демократичны? Нет ничего более актуального, чем вечная борьба дня и ночи, солнца и луны, добра и зла…

Когда оперу наконец повезли во Флоренцию, Уильям Уивер написал в «Геральд Трибюн»: «Опера превосходно поставлена, великолепно динамична. Некоторое время назад «Волшебную флейту» Устинова немало критиковали. Сейчас трудно понять за что: в ней ощущается явное уважение к тексту и бережное отношение к музыке, и в то же время есть немало изобретательности».

В результате я получил предложение поставить для Эдинбургского фестиваля «Дон-Жуана» с Даниэлем Баренбоймом, сделать декорации и костюмы.

«Дон-Жуан», которого Моцарт охарактеризовал как «шутливую драму», еще более сильно, чем «Волшебная флейта», был искажен многими поколениями, которые любили эту оперу нежно, но неразумно. Сейчас ее рассматривают как психологическую трагедию, к которой трудами Фрейда и его дружков прибавилось огромное количество приправ, так что вкус первоначального блюда стал почти неразличимым.

По-моему, неразборчивость в связях — это не трагическая тема, и все неоправданные теории относительно импотенции Дон-Жуана ничего в этом смысле не дают. Они представляют собой жалкий довесок современных психологических изысканий к истории об эгоистично-веселом мерзавце. В результате этой претенциозной чуши декорации делают черными, как чернила, статую командора оставляют на домысливание публики, и даже наказание Дона носит вид самоубийства, продиктованного надорвавшейся совестью. Это одно из самых низких свойств человеческого, разума: он расширяет область идиотизма. Глупость дурня утешительно интимна и скромна, а глупость интеллектуала провозглашают с кровель.

Нас уже заставляли созерцать пустые холсты и с почтением слушать неподвижных пианистов, сидящих за молчащими роялями. Что мы при этом теряем или приобретаем — это наше дело, но когда следующие моде хитрецы хватаются за подлинные шедевры, мы вправе восстать. Как восстал я, увидев по телевизору одну французскую постановку «Дон-Жуана», оформленную так, словно все, и помещики, и пейзане шили свои наряды у какого-то Диора шестнадцатого века и сверкали, словно единственные источники света в рудничной шахте. Эту постановку очень хвалило французское правительство, стремившееся поддержать свою больную оперу, и знатоки повсеместно превозносили эту стильную карикатуру, в которой не осталось ни малейшего следа «шутливости». В Довершение картины в опере пел сэр Джерент Ивенс, чьи щеки светились в темноте, держась на сцене точно так же, как он это делал в моей совершенно иной постановке.

Современники Мейербера были настолько полны решимости сделать этот неподатливый материал трагическим, что откусили финал, опуская занавес в тот момент, когда Дон-Жуан проваливается в ад, дав страшное предостережение прелюбодеям. Эта концепция сохранилась до последнего времени, а оправданием служило то, что в музыкальном отношении легкая кода по уровню якобы уступает великолепной стычке Дона-Жуана, Командора и Лепорелло. А ведь именно кода снова возвращает нас к духу этой оперы!

О вы бы слышали, какой крик подняли пуристы, когда в конце спектакля я вывел на сцену двух полицейских — как всегда, опоздавших, — чтобы измерить дыру, в которой исчез Дон-Жуан. Как можно оправдать такое самодовольное легкомыслие? А очень просто, синьоры мои: потрудитесь заглянуть в текст и вы их там найдете! Дону Оттавио никогда не удастся избавить мир от Дон-Жуана — главным образом благодаря вмешательству женщин, которые не допустят, чтобы их мучителя уничтожили.

Моя следующая вылазка в этот странный мир оперы произошла по просьбе Рольфа Либерманна, представлявшего парижскую оперу. Массне — это не Моцарт, а его «Дон Кихот» был написан Им в попытке дать Шаляпину роль на уровне великого Бориса Годунова. Теперь Николаю Гяурову захотелось возродить этот курьез, эту чепуху, где Дульцинея становится дамой полусвета, лишенной крестьянской сочности, и делает несколько иберийских па на балконе к восторгу деревенских жителей, которые хором кричат «Anda! Anda!». А дон Кихот проходит через толпу, как Христос между прокаженными, делясь мыслями столь же глубокими, как изречения, что печатают в отрывном календаре.

Неприятности начались почти сразу же: я начал получать письма от разгневанных баритонов, ушедших на покой, и других представителей музыкального истеблишмента Франции. В них меня осуждали за то, что я рассчитываю отдать должное подлинному французскому шедевру, пока живы Дюваль, Дюпон и Дюрок, не говоря уже о Дюлаке, Дюпре и Дюшампе, которые хоть уже мертвы, но все равно справились бы с постановкой лучше, чем живой я (и, возможно, лучше, чем Дюваль, Дюпон и Дюрок). Репетиции напоминали попытку найти носильщика в людном аэропорту: беспокойная толпа хористов заглушала ведущих исполнителей под взмахи рук хормейстера, который двигался исключительно спиной вперед, натыкаясь на все, что оказывалось на его пути.

Все говорили одновременно, пели вразнобой, и ничто не бывало готово вовремя.

Никогда прежде мне не приходилось работать в атмосфере такой полной сумятицы — а они еще не нашли ничего лучше, как обвинить в этой сумятице меня, потому что мои эскизы были переданы слишком поздно — по большей части за много месяцев до срока — и потому что я не кричал так же громко, как другие. В этом театре привидений больше, чем в Англии и Шотландии вместе взятых, и все они сквалыжные, невоспитанные и злобные.

Не думайте, будто я пытаюсь оправдать провал, ожидавший мою постановку. Клянусь, тут нет и малейшей попытки оправдаться. Я с еще большим почтением снимаю шляпу перед Рольфом Либерманном, который совершил чудеса со столь неподатливым материалом. И я удивил даже самого себя, когда после бури свиста, разразившейся при моем появлении у занавеса, я повернулся спиной к публике — чем вызвал у нее рев отчаяния — и в прекрасном настроении отправился ужинать. Лихорадка прошла, и я снова был абсолютно здоров.

Гяуров и другие исполнители были удивительно лояльны. А завершающей нелепицей в этом глупом эпизоде стал заголовок статьи из миланской газеты, которую я храню до сих пор: «Наконец-то в парижской опере поставлено нечто, что можно смотреть».

И тут уместно сделать признание. Я привык к критике — в том смысле, что. ожидаю ее — и достаточно уверен в собственном вкусе, чтобы особо из-за нее не переживать, даже когда она болезненная. Ни один актер не может постоянно нравиться. Бывают моменты, когда для того, чтобы расти и развиваться, приходится плыть против течения. Это нормально. Так что меня удивляют не столько нападки на мою работу и даже на меня лично, сколько похвалы, изливаемые на работы других, которые мне не нравятся или кажутся недостойными внимания. Тогда я начинаю понимать, как меняются времена и нравы, и стараюсь, как старый боксер, держать удар. Книги — это совсем другое. Они хранят свои тайны лучше, чем пьесы. Они не требуют интерпретации и, что самое, важное, они устанавливают контакт напрямую, индивидуально и в уединении.

Возможно, это иллюзия, свойственная каждому, кто определенное время проработал в избранной области, но мне начало казаться, что требования стали не такими высокими, что критики уже не играют роли строгих таможенников, которые просят заполнить декларацию и оценивают ваш внешний вид. Скорее, они стали юными офицериками, которые вспрыгивают на бруствер, призывая драматурга двигаться в направлении той или иной группировки. Когда я был молод…

Да, дорогой мой, я что-то перешел на интонации девяностолетнего старика, беззубого и разбитого маразматика. Конечно, у меня были основания почувствовать неумолимый ход времени. Мой брак неотвратимо рушился. А еще — умер отец.

Он, поклявшийся умереть до семидесятилетия, скончался 1 декабря 1962 года, в восемь вечера, за несколько часов до своего дня рождения. Последние три дня он практически все время был без сознания, только изредка делая глоток шампанского. И еще — в один потрясающий миг просветления он с легким удивлением посмотрел мне прямо в глаза и сказал по-французски: «Tiens, je te reconnais de mes r6ves» — «Я узнаю тебя из моих снов». Эти слова должны занять почетное место в списке знаменитых последних слов, вот только слышал их я один.

Так ушел человек, которого я никогда так и не узнал ; по-настоящему и которого мне, как и всем сыновьям на земле, необходимо было бы знать лучше. В этом винить некого. Потребность эта и связанные с нею трудности лежат где-то в глубине человеческой натуры. Глубинные течения ревности, честолюбия, опеки и властности действуют ниже уровня сознания, как бы. мы ни пытались сдерживать эти силы с помощью воспитания и традиций.

Иллюстрацией к нашей истинной природе может, пожалуй, служить поведение собак: какое-то время они яростно защищают своих щенят, а потом вдруг, чуть ли не в одночасье, становятся их отчаянными соперниками в борьбе за кость или внимание суки. Кажется, они забывают о своих семейных обязанностях, да и вообще о семье, а нам общественные и религиозные устои этого сделать не позволяют.

Наше поведение в этой области не имеет аналогов в животном мире, из которого мы с такими трудами себя вывели. Значит, тут не действует инстинкт. Мы знаем, кто наши родители — и соответствующим образом к ним относимся. А если бы не знали, то и не относились бы к ним так. Это означает, что разум управляет инстинктом, и этот нелепый компромисс порождает страшную неразбериху. Приправьте все это лицемерием, сыновним благочестием, родительским примером, чувством долга, эгоизмом и прочими специями — и результатом будут блюда, достойные кулинарного волшебства великих романистов и драматургов.

Как это ни странно, смерть отца не сблизила нас с мамой. Наоборот, мать стала ближе к нему. До этого мама укоряла его за то, что он скатывается к беспомощности, постоянно старалась его расшевелить и ободрить — а тут вдруг постепенно стала такой же апатичной, каким был он, и целыми днями играла в крестословицу со своей сестрой Ольгой, которая переехала к ней жить.

Характер у сестер был совершенно разный. Ольга, у которой всю жизнь были проблемы с излишним весом, бродила по крошечному коттеджу, словно дредноут. Поскольку у нее самой в жизни не было никаких интересов, кроме как шить стеганые лоскутные одеяла, которые она изготовляла в огромных количествах, ей была свойственна некоторая нечуткость по отношению к сомнениям и фобиям мелких людишек.

Когда съемочная группа с телевидения приехала поговорить с Надей о ее книге про моего отца, Ольга настояла на том, чтобы присутствовать в кадре, хотя бы для того, чтобы смутить зрителей своими круглыми тусклыми глазами. Похоже, она решила, что позирует для какого-то старинного семейного фотоснимка.

Неожиданно, при работающей камере, она прервала Надю, которая пыталась найти Выражение своим мыслям.

— У тебя течет из носа, — объявила она на правах старшей сестры. Между ними была разница в семнадцать лет.

— Ну и пусть, — огрызнулась Надя и продолжила свое сбивчивое повествование.

Ольга была фигурой грозной, но в то же время надежной. Однако когда она умерла в возрасте девяноста одного года, Надя не стала скрывать ни своей печали, ни облегчения от того, что снова будет одна. Но к этому времени, конечно, она очень редко бывала одна: целый отряд добросердечных соседок, доблестных леди по очереди присматривал за ней.

А тем временем подрастали мои дети, и они с моей мамой взаимно наслаждались обществом друг друга. Правда, у мамы была идея-фикс насчет того, что любовь в семье не должна быть взаимной: ей следует устремляться в будущее. Иными словами, она готова была смириться с тем, что моя привязанность к детям будет более сильной, чем моя привязанность к ней, как ее привязанность ко мне была сильнее ее привязанности к ее родителям. Из-за этой теории она была чрезвычайно нетребовательна и, сохраняя присущую ей теплоту, проявляла ее довольно сдержанно.

Сейчас мне довольно трудно сказать, чем я занимался все то время. Участвовал в фильме «Топкапи», который снимался в Турции и немного — во Франции. Поработал с Бартонами (Элизабет Тэйлор и Ричардом Бартоном) в двух фильмах (экранизации «Комедиантов» Грэма Грина в интерпретации Питера Гренвилла и странном фильме, который ставил я, «Хэммерсмит вышел»).

Я могу подтвердить, что возможность получить их обоих в один фильм — редкая удача с точки зрения финансистов — на самом деле не дарила никакого волшебства. Любовные сцены и, что еще хуже, сцены страсти в исполнении людей, которые, видимо, все равно их имеют в уединении собственного дома, на экране неизбежно смотрятся несколько скучно. А если у них в этот момент испортились отношения, то такие сцены, даже хуже, чем просто скучны, — они становятся показателем их профессионализма, а страшнее этого ничего не придумаешь.

Ричард — прекрасный актер, обладающий какой-то непредсказуемостью, которую женщины находят неотразимой. Элизабет тоже обладает великолепным чутьем и удивительной сообразительностью, однако ей необходима широта, которая почему-то притупляется атмосферой, окружающей суперзвезду. Теперь, когда они расстались, романтики, возможно, разочарованы, но это может оказаться очень полезным для их карьеры.

За «Топкапи» я получил «Оскара». Я вступал в возраст вознаграждения. На моем письменном столе стояли два женоподобных джентльмена и две мужеподобные дамы. Это были награды «Эмми», которые я получил за исполнение ролей доктора Джонсона и Сократа. Из этих четырех фигур можно было составить две смешанные пары для теннисного матча. А потом мне дали третью «Эмми» за исполнение роли престарелого еврея, владельца магазинчика деликатесов на Лонг-Айленде, который борется с расовыми предрассудками в лице гордого чернокожего юноши в неплохой, хотя и сентиментальной пьесе Рода Серлинга. Теперь у меня появился и арбитр.

И несмотря на все успехи и награды, настроение у меня было невеселое. Его не подняло даже то, что в 1968 году меня избрали ректором университета Данди. Это было незабываемо! В ландо впряглись члены университетской команды и тащили меня по всему городу. А в пути мне пришлось выпить из серебряного кубка полбутылки виски.

То были легкомысленные проказы озорных медиков, и, возможно, им было веселее, чем мне. Настоящим испытанием были следующие шесть лет. В это время мне пришлось выносить хладнокровные махинации марксистов с факультета общественных наук, враждебно смотревших на меня через неожиданные просветы в волосах, падавших на их лица, — вот они-то уже были искушены в подлых уловках политической софистики. Медики, стоматологи и технари, которым надо было осваивать потрясающе сложные предметы, мне хлопот не доставляли; у них не было времени на университетскую политику, а вот факультет общественных наук был резервуаром для всех, кто еще не решил, что с собой делать, и для тех, кого ранние неудачи привели в бесплодные тупики вражды. Они созвали собрание, никого об этом не уведомляя, и провели резолюцию, в которой меня призывали подать в отставку. В телеграмме, которую я получил, значилось: «Сорок за вашу отставку, шестеро — против». Настало время проявить твердость.

Я предложил провести тайное голосование по вопросу о доверии, разослав бюллетени всем студентам университета. Голосов в пользу моей отставки теперь набралось около сорока пяти, но вместо шести «против» оказалось почти две тысячи. Начался вой и блеяние насчет моих неконституционных методов. Я не стал обращать на них внимания, а написал статью в одну из центральных газет и встретился с этими парнями для открытой дискуссии на телевидении. Они укоряли меня за то, что я пошел на такие крайние меры, чтобы их победить. Я отвечал им, что больше всего они стремились привлечь к себе внимание публики, и я, как хороший ректор, удовлетворил их пожелания.

Мужчинам моего возраста и моей профессии свойственно делать вид, что они моложе, чем на самом деле. В Голливуде я узнаю только половину своих знакомых: лысым вшивают пышные шевелюры, волосатые прячут уши под уютными завитками каштановых локонов. И на всех полинялые джинсы и цепи с кусками золота на шеях. Они уже не пожилые мужчины, а моложавые, загорелые, подтянутые, без намека на седину.

А ведь молодежи нужны старики. Им нужны мужчины, которые не стесняются своего возраста, не превращаются в жалкие карикатуры на самих себя. Я где-то сказал, что родители — это кости, на которых дети точат зубки. Это относится также к ректорам и учителям. А кому нужны кости мягкие, самопроизвольно отдающие свой мозг жадному языку? Они должны быть твердыми и — почему бы и нет? — даже несокрушимыми. Я стал таким, каким был им нужен.

Я был ректором в течение шести лет — меня дважды избирали на трехлетний срок. За это время я имел удовольствие встретиться со множеством интереснейших людей, с которыми в противном случае никогда бы не познакомился. Я с наслаждением вспоминаю стойкую любезность королевы-матери во время моей инаугурации, когда студенты забросали нас рулонами туалетной бумаги: она подбирала их с таким видом, словно кто-то прислал их не по адресу. А когда ей надо было открывать новый стоматологический центр, она тихо хихикнула: я сказал ей, что три отделения расположены по тому же принципу, которого в средние века придерживались в близлежащем Эдинбурге — рядом соседствовали скорая помощь, морг и экспериментальная лаборатория.

А впереди меня ждали «Горячие миллионы» с великолепной Мэгги Смит. Меня ожидали три фильма на диснеевской студии. Был фильм «Вива Макс», в котором я играл генерала-мексиканца и который запретили к показу в Мексике. Впереди было «Бегство Логана», в котором я сыграл девяностолетнего старика. Из пьес мне еще предстояли «На полпути к вершине», легкая комедия, и «Неизвестный солдат и его жена», моя самая честолюбивая работа для театра. В этой пьесе я имел удовольствие работать с моей старшей дочерью Тамарой, чудесной девушкой, с которой я заново знакомился после столь неудачного для нас обоих фальстарта.

19

У каждого есть свой имидж.

Что за гадкое слово!

Как-то раз я появился — и появился почти против желания — в телевизионном ток-шоу. И обнаружилось, что у меня есть дар непринужденной болтовни.

Телевидение, конечно, является средством обращения к нации, но к нему больше нельзя относиться только так. Телевизор стал единственным источником общения и утешения. В то же время телевизор оказывается чем-то вроде детектора лжи — невероятно ловко выявляет неискренность.

Именно телевидение уничтожило Маккарти. Камера показывала, когда он не выступал: шептал что-то помощникам или выслушивал их шепот; мы увидели человека без маски искренности, человека, который расслабился и показал свое истинное «я» в углу ринга между раундами.

Никсон со своими сказочками на ночь для всей нации тоже на этом погорел.

Никогда прежде бегуна, пытающегося побить рекорд, не сопровождало изображение видимого всем хронометра, а теперь все желающие могут увидеть, кто именно первым пересекает финишную черту. Телевидение позволяет прокрутить обратно время. А ведь повторы можно использовать не только для показа спортивных событий, но и для убийств, банковских ограблений и других повседневных событий.

Это новые и удивительные приемы, но, на мой взгляд, самое удивительное в телевидении — его способность пристально посмотреть на политика и сказать ему «попробуй меня убедить». Опытный взгляд ловит каждую недомолвку, каждую двусмысленность, каждую шутку — и это помогает понять подлинные мысли человека.

Как посчастливилось великим людям прошлого! Сделав ошибку, они могли на время исчезнуть и дать шуму затихнуть, грозе отгреметь. Сегодня им передышки не дают. Телекамеры подстерегают их в самых неожиданных местах.

Я не восхищаюсь телевидением и не осуждаю его. Это — средство, как, например, телефон. Если вас спросят, нравится ли вам телефон, вы ответите, что это зависит исключительно от того, кто по нему звонит. Если с его помощью вам сообщают, что вы только что получили миллионное наследство, то телефон будет оценен весьма высоко. А если на другом конце линии окажется зануда? По-моему, мало смысла осуждать телефон и телевизор.

Прежде чем завершить мой рассказ, я хочу поговорить о тех людях, которые произвели на меня наиболее сильное впечатление. Начнем с политиков.

Я восхищаюсь Эдвардом Хитом, единственным европейцем, которому удалось не отстать от Джимми Картера в улыбках. Мне нравится не его политика, с которой я не вполне согласен (не считая его защиты Европы, которую я полностью поддерживаю), а его страстность. Во всем: он сильно любит музыку, он отличный яхтсмен. Увы, он все время оказывался жертвой предрассудка, что премьер-министром должен быть человек без видимых талантов, что талантливость для власть имущих — это признак дурного вкуса.

Эрнест Бевин был, безусловно, самым необычным британским политиком из всех, кого я знал. Я когда-то назвал его единственным крестьянином Британии: он обладал деревенской простотой и способностью свести все сложности внешней политики к масштабу сельской фермы. И мир становился менее пугающим и более понятным.

— Помнится, — рассказывал он, — когда мы налаживали переговоры с русскими о торговле, они прислали молодого человека по фамилии Денакозов… или, может, Деканозов, и я свел его с моим лучшим молодым человеком… — Он запнулся и обратился к жене, Флоренс, как делал всегда в случае сомнений. — Кто это был, Флосс? Гарольд Рэмси?

— Нет, — отозвалась она, — ты же отправил его в Аргентину за мясом, разве забыл?

— А, да, — проворчал он. — Тогда кто же это был?

— По-моему, кто-то на П, — подсказала Флоренс.

— Точно! — радостно вскричал он. — Джордж Гиббонс, вот кто это был!

Его голос снова стал серьезным.

— Они оказались как те два сапога, что пара, — продолжил он, — и когда они уже были готовы передать свои результаты наверх, Дена… канозов исчезает… и больше не появляется.

Он стиснул зубы, вспоминая происшедшее, но быстро успокоился.

— Ну вот, когда я в следующий раз встречаюсь с Молотовым в… в…

Память снова на мгновение ему изменила.

— В Америке? — подсказала Флоренс.

— В Америке, — подтвердил Эрни. Я ему говорю: «Послушайте, Молотов, не знаю я, куда делся ваш молодой человек, и признаю, что это не мое дело. Но просто из вежливости, когда у нас в следующий раз будут переговоры, окажите мне любезность, предупредите заранее, если ваш молодой человек будет исчезать раньше времени. Тогда я не стану направлять к нему одного из моих лучших сотрудников…»

Бевин помнил множество старых популярных песенок и каждый раз, когда ему становилось скучно, где бы он ни находился — в Бристоле, частном лондонском особняке, в Белом доме или в Кремле, — он начинал их напевать. У них с Флосс была на них идеальная память. Наверное, такие выходки ужасно озадачивали Сталина.

Дж. Б.Пристли был во многом похож на Бевина. Расскажу о нем одну историю, настолько невероятную, что она не может не быть правдивой.

— Мистер Пристли, — спросил подобострастный журналист, — мы проводим опрос для нашего издания. Что бы вы сделали, если бы у вас был миллион?

— У меня есть миллион, — ответил Пристли и ушел.

Женщины тоже оказали на меня огромное влияние, но в чем оно проявлялось, мне трудно сказать. Оставив в стороне тех, кого я уже упоминал, как Эдит Ивенс, и тех, кто должны были бы упоминаться постоянно, как Сибил Торндайк, мне хочется вспомнить Муру Будберг. Она оставила себе фамилию одного из мужей, хотя была замужем и за графом Бенкендорфом. А еще она была возлюбленной и музой Максима Горького, Герберта Уэллса и Роберта Брюса Локхарта, автора «Воспоминаний британского агента». Крупная женщина, удивительно похожая на Петра Великого и родившаяся, как это ни странно, в Полтаве, месте великой его победы над шведами, она прожила долгую жизнь на краю литературы: переводила, давала советы, консультировала кинофильмы — но сверх того, она оказывала огромное, хотя и не поддающееся определению, воздействие на всех, кто с ней сталкивался.

Она была потрясающе оригинальна. Приехав к нам в Рим погостить, она за завтраком между прочим сказала:

— В этом доме вам следует опасаться воров.

— Почему? — испуганно спросили мы.

Нам пришлось дожидаться, пока будет пережевана и проглочена гренка с апельсиновым джемом — только после этого мы получили ответ.

— Потому что рано утром я увидела, как в окно за моей сумкой тянется рука.

— И что вы сделали? — спросили мы, окончательно перепугавшись.

Гренка с джемом опять интересовала ее сильнее, чем наш вопрос.

— Руку можно было достать моей палкой. Надеюсь, я не сломала бедняге запястье.

Во время войны в результате обстоятельств, столь же эксцентричных, как и она сама, она оказалась перед захлопнувшейся парадной дверью своей лондонской квартиры совершенно голой. Вместо того чтобы сделать то, что сделали бы большинство женщин — потерять голову и стараться прикрыть стыд, Мура надела себе на голову пожарное ведро и вышла на улицу за подмогой.

В Москве я видел, как она попросила полицейского поймать ей такси. Он ответил, что он милиционер, а не швейцар. Она сказала, что в прежние времена полицейскому не надо было объяснять, что он не швейцар, чтобы поймать такси старой даме. Дело кончилось тем, что бедняга принялся отчаянно свистеть и махать рукой всем проезжающим автомобилям в надежде избавиться от этой величественной особы.

Несмотря на свою долгую связь с Максимом Горьким, она была очень дружна с его вдовой, и они часто сидели в креслах-качалках на веранде подмосковной дачи, предаваясь воспоминаниям о предмете своего обожания.

Мура была для меня воплощением твердости русского характера. Это утешает и поддерживает меня, несмотря на то, что я создал свою собственную нацию.

Пусть я рос, принимая британское мышление, а затем сталкивался со стильностью французов, непринужденностью американцев и особенностями многих других народов. Но рядом с Мурой я ощущал себя глубоко и безмятежно русским. Это было и остается чувством, без которого мне порой просто невозможно было бы жить. Сейчас, когда Муры не стало, мне помогает память о ней. Но я ощущаю свою русскость, встречаясь с русскими, пусть мое знание их языка оставляет желать много лучшего.

Набоков тоже успокаивает меня, несмотря на свои профессорское манерничанье и английскую устную речь, в корне отличающуюся от его письменной и явно говорящую о том, что он выучил язык на коленях у шотландской нянюшки в Санкт-Петербурге.

У него веселый смех, и он охотно смеется. И в то же время его предрассудки порой бывают настолько странными, что их трудно разделять даже тогда, когда этого требует вежливость. В Монтре как-то появился немолодой турист с выпученными глазами, оказавшийся сыном либерального русского премьер-министра Столыпина, убитого в Киеве в 1911 году. Это про него Ленин сказал, что если бы Петру Аркадьевичу дали продолжить его реформы, то в революции не было бы необходимости. Столыпин-младший рвался встретиться с Набоковым.

Как всегда уважая частную жизнь творческой личности, я сказал, что Набоков очень занят, но что попробую устроить ему эту встречу. Великий человек сам подошел к телефону. Я объяснил причину звонка.

— Столыпин? — переспросил Набоков. — Нет, я, пожалуй, не хочу с ним встречаться.

— Ну, полно, — начал я уговаривать. — У вас ведь есть хотя бы нечто общее.

— Вот как?

— Его отца и вашего дядю убили.

— Да, наверное, но по разным причинам. Скажите ему, что мне очень жаль, а когда он уйдет, заходите выпить.

Несгибаемость была и его чертой.

Многие считают меня евреем. Иногда я жалею, что это не так.

Я считаю, что евреи внесли вклад в развитие человечества, который непропорционально велик по сравнению с их численностью. Они не только дали миру двух вождей такого масштаба, как Иисус Христос и Карл Маркс, но и позволили себе роскошь не последовать ни за тем, ни за другим. Если бы я был евреем, то гордился своим происхождением так же, как это делают евреи. Но раз я не еврей, это означает, что я имею равное право гордиться тем, кто я есть. На то, чтобы понять эту истину, мне понадобилось больше полувека, и я до сих пор далеко в этом не убежден.

Очевидно, что человек не может себе позволить верить в прирожденное превосходство одного народа над другим. Нам следовало бы гордиться нашей принадлежностью к человечеству вообще, а не к одному из его бесчисленных подвидов, но, боюсь, мы к этому не готовы. И, несомненно, никогда не будем готовы. Собака всегда будет человеку более близким другом, нежели другие люди. Но даже и здесь породистого пса часто ценят выше, чем дворняжку, что по сути столь же бестактное проявление расизма.

В Израиле меня спросили, почему русские питают отвращение к евреям. Я ответил, что, наверное, русские не могут простить евреям революции. Ленин и Сталин были в числе немногих первых большевиков, которые не являлись евреями-интеллектуалами. Каменев, Зиновьев, Троцкий, Иоффе, Литвинов, Радек… Список бесконечен. Сомневаюсь, чтобы русские решились на деле проверить идеи марксизма без помощи постоянного еврейского брожения в области мысли.

Однако я связан с Израилем только косвенно. Я связан с Палестиной. Это — не вызов, это историческая точность. Все мои близкие уехали оттуда к 1917 году, за исключением моей тети Табиты, которая вышла замуж за араба-палестинца, Аниса Джамаля. Она жила в Иерусалиме и была вынуждена бежать оттуда во время создания государства Израиль. Друзья Израиля возражают, что оттуда никого не выгоняли, что все жители могли остаться и стать достойными гражданами новой республики. В других странах, включая Россию и Алжир, в этом были сомнения, и, наверное, они снова появятся в случае с Родезией и Южной Африкой. Как бы то ни было, очень трудно понять, каким образом страна, названная «Национальным домом», теократией и демократией, может предоставить полное равноправие всем своим гражданам, невзирая на их расу и религию. Когда кругом свистят пули вспыльчивых патриотов, не остается времени, чтобы остановиться и поспорить. Моя тетка, уже вдова, живет в небольшой квартирке в Бейруте. Как я узнал, ее дом в Иерусалиме находится в ведении департамента вражеской собственности.

Повторю слова одного просвещенного друга-еврея: «Палестинцы — последние жертвы Гитлера».

Я не стану называть его имени, опасаясь, что он станет мишенью поспешных и неверных суждений.

Когда кто-то говорит, что некоторые его близкие друзья — евреи, это обычно вызывает бурю иронического хохота. Когда заявление о том, что среди ваших близких друзей есть палестинцы, будет встречаться саркастическим смехом, а не потрясенным молчанием, как сегодня, тогда появится уверенность в том, что проблемы этого исстрадавшегося клочка земли скоро найдут практическое решение.

20

В феврале 1975 года умерла мама. Когда отца кремировали, ей эта процедура внушала глубокий ужас. Но в посмертном письме она попросила, чтобы ее тоже кремировали. Их прах захоронен на деревенском кладбище при церкви в Истличе, в Глостершире. Отец в забытьи говорил по-французски, мама — по-русски.

Как странно работает подсознание! Маме не слишком нравилось все русское. Родившись в России иностранкой, она всегда тянулась к европейским средствам и способам выражения — но вот в свои последние часы говорила почти исключительно по-русски. Она реагировала на Моцарта, музыку которого ловил маленький транзисторный приемник, и выражение ее лица менялось в зависимости от оттенков мелодии. Никакой грусти в ней не ощущалось. Смерть была частью процесса почти столь же древнего, как и сама жизнь, и между нами было нечто вроде спокойного согласия. Казалось, она настолько счастлива, насколько это вообще возможно при ужасном дискомфорте умирания.

Она много тревожилась за меня, но молча, и я узнал об этом только косвенным образом. Мама была полной противоположностью требовательного и навязчивого родителя. Хотя она и обращалась со мной, как с человеком, который был несколько моложе, чем на самом деле, она хотела иметь сына-мужчину, а не мальчика. Она следила за моей карьерой то с одобрением, то с досадой, то с облегчением. Ее критика могла быть, суровой, но оставалась неизменно вежливой и доброй. Ей слишком хорошо было известно, как трудно творить, так что она неспособна была обидеть кого-то небрежным осуждением или засыпать чрезмерными похвалами. Если у нее и был недостаток, то это привычка слишком громко смеяться над моими шутками и еще громче — над своими собственными.

Примерно в то же время окончательно распался мой второй брак. Если вы помните, мой первый развод состоялся в Лондоне, под сенью Льва и Единорога, в атмосфере благочиния. Другими словами, обстановка была та же, в которой сто пятьдесят лет назад приговаривали к смертной казни укравшего кошелек. Бедняжке Изольде, которой так хотелось поскорее выйти замуж, пришлось сидеть в жалком гостиничном номере и играть в карты со взятым внаем джентльменом, терпеливо дожидаясь, чтобы в назначенный час туда ворвался детектив и застал их в «компрометирующих» обстоятельствах. После этого надо было выждать шесть недель, после чего суд вынес решение об условно-окончательном разводе, и тогда следовало слушание, в ходе которого королевскому проктору полагалось удостовериться, что в данном деле не было ни намека на сговор. Ах, божественное лицемерие! Как стильно в те дни люди публично стирали свое грязное белье!

Теперь белье уже не стирают — только отмывают деньги. Мой второй развод наглядно это продемонстрировал.

Швейцарские адвокаты посоветовали мне пойти на «Divorce a l’Aimable» — развод по доброму согласию. Он представляет собой просто частный контракт сторон, так что судье не приходится признавать кого-то виновным. Ему остается только зарегистрировать наличие такого соглашения и, спустя какое-то время, объявить развод совершившимся.

На первый взгляд, может показаться, что это — идеальный способ, с помощью которого двое цивилизованных людей могут расстаться.

За свою свободу я должен был заплатить полмиллиона долларов. Мне дали три года, в течение которых я мог это сделать, но это казалось мне невозможным при существовавшем тогда курсе: 4,2 швейцарских франка за доллар.

Адвокаты напомнили мне, что я владею участком земли, который можно продать примерно за эту сумму какому-нибудь бывшему главе государства, отправленному в изгнание, или арабскому аристократу, желающему обеспечить себе будущее. В результате я почти не почувствую финансового бремени развода. Предполагалось, что дети останутся со мной, так что я получал не только свободу, но и возможность сохранить свое столь нужное и радостное бремя отцовства. Я подписал соглашение.

Чуть ли не сразу же после этого в Швейцарии был принят новый закон, запрещавший продажу земли иностранцам. Принимая во внимание небольшой размер этой страны и масштабы иностранных инвестиций, я легко мог понять необходимость такого закона, но я никак не ожидал того, что окажусь одной из первых его жертв. Теперь я не мог избавиться от своего обширного участка, который к тому же чуть не оказался в районе намеченной «зеленой зоны» или заповедника. Мой громадный долг не уменьшался.

Чтобы еще больше осложнить ситуацию, курс доллара понизился с 4,2 до 2,4. Размер моего долга стал приближаться к миллиону долларов. И кто-то еще может удивляться, что я согласился делать рекламу калифорнийских вин?!

Я не хочу, чтобы у моих читателей создалось впечатление, что все мне — как с гуся вода. Если на гуся вылить столько воды, он утонет. Просто я даю выход своим чувствам в смехе, когда другие прибегли бы к слезам, убийству или самоубийству. Чем более неустойчивыми становились мои браки, тем более безумно-идеалистической становилась моя уверенность в безграничных возможностях любви — любви безыскусной и глубокой. И, конечно, ничто в нашей жизни не помогает так ясно почувствовать свою ответственность, как дети. А от своих я уже получил столько радости, что никогда не смогу с ними расквитаться.

Тамара замужем. Я хорошо помню мою первую встречу с ее мужем, талантливым молодым режиссером, Кристофером Парром. Если бы я включил эту сцену в пьесу, то, несомненно, попал бы в капкан традиций и изобразил нервничающего молодого человека. При этом будущий тесть являл бы собой воплощенное понимание и сочувствие. Нет нужды говорить, что на самом деле все было совершенно не так. Юный господин Парр — воплощенное спокойствие — разглядывал меня сквозь громадные очки в роговой оправе, а я в страхе подвести любимейшую дочь в. столь важную для нее минуту превратился в настоящий комок нервов.

Я отпустил несколько шуточек, на которые этот молодой человек не отреагировал. Я стал серьезным — и он вяло улыбнулся. Время от времени я поглядывал на дочь, и мне казалось, что под маской ее обычного спокойствия прячется настоящая тревога. К концу встречи я окончательно пал духом и был уверен, что не прошел собеседования и не получил работы, которая нужна не только для меня, но и для моих близких.

Спустя несколько недель служба газетных вырезок (мне присылали все статьи, где упоминалось мое имя) прислала мне заметку из какой-то газеты с севера Англии. Там рассказывалось об интервью с Крисом, в котором его спросили, не пугает ли его перспектива стать зятем человека относительно известного — и не всегда с лучшей стороны. Ответил он так: «Нет, а с чего мне пугаться? Он очень даже ничего себе». Этот неожиданно лестный отзыв заставил меня содрогнуться от облегчения, словно при вторичном подсчете голосов я все-таки прошел.

К моменту написания этой книги (1976) остальные дети еще не подвергли меня подобному испытанию, но, несомненно, рано или поздно они это сделают. Я рассматривал некоторых претендентов, случайно попадавшихся мне на глаза, некоторых — с удовольствием, некоторых — с относительным равнодушием, некоторых — с откровенной опаской. Павла наделена классической, но очень индивидуальной красотой, хотя мне вроде бы не подобает говорить такое. Она у нас немного роковая женщина, одаренная и, как это ни удивительно, с острым чувством комического, абсурдного..

Мне уже довелось работать и с Тамарой, и с Павлой, и я знаю, что обе они по-разному, но явно одарены талантом к нашей профессии, что очень меня радует. Андреа в нашей семье досталось амплуа субретки. У нее здоровое чувство юмора и проницательный ум, который регулярно поражает меня почти хирургически тонким анализом. Игорь более мечтателен, ему хорошо с его собственными фантазиями, но он от природы обаятелен и умеет пользоваться этим даром с должной осторожностью.

Это, конечно, оценки очень беглые и потому весьма ненадежные. Игорь, который изучает скульптуру, биологию, и математику, может легко удивить меня, неожиданно сосредоточив на чем-то свои способности, а Андреа вполне может открыть все выразительные возможности нюанса, намека. Юность хороша и обаятельна именно в период поисков, хотя родители и вздыхают с облегчением, когда выбор наконец бывает сделан.

Разумеется, я говорю главным образом об их достоинствах. И не только потому, что я гордый родитель, но и потому, что их достоинства кажутся мне настоящим чудом, в недостатках я узнаю своих старых врагов, которых сам безрезультатно старался подавить в себе образованием, любезностью, сметливостью.

Да, я совершил в жизни немало ошибок и просчетов. Порой это выражалось в том, что я слишком упорно старался сделать то, что считал правильным. Но в конце концов, когда груз моих многочисленных глупостей стал уже казаться непомерным, я вновь встретился с моей давней партнершей по теннису, которая не давала мне тогда сосредоточиться на игре. С тех пор мы многое пережили, и оба не были в эти года особо счастливы. Моя дружба с Элен дю Ло д’Алеман крепла постепенно, и настало время, когда мы стали неразлучны. Наше взаимное влечение только росло, и эта неожиданно затянувшаяся весна стала сюрпризом для нас обоих. Теперь я не могу представить, что бы я без нее делал.

Я не хочу пускаться в сравнения. В молодости я был способен страдать от любви. Я мог разрыдаться по причине, которая задним числом кажется мне просто пустячной, но в то время она такой не была. Именно поэтому я стараюсь не относиться к юным свысока. Пусть с годами я приобрел некий опыт, но он достался мне не даром. Я только смутно помню, каково это — быть молодым. Но я все-таки помню, что быть молодым очень трудно, настолько трудно, что заслуживает глубочайшего уважения. Я любил своих жен так, как мог в тот момент, просто сейчас я стал старше и мое чувство к моей третьей жене, Элен, с годами созревает, словно хорошее вино.

Как можно описать эту зрелую любовь? Например, вы просыпаетесь ночью и, когда глаза начинают привыкать к темноте, постепенно различаете любимые черты, отражающие такую же сосредоточенность, с какой спят младенцы. Если эта картина вызывает у вас непривычно теплую улыбку, то можно не сомневаться: вы смотрите на женщину, которую любите. Как приятно наблюдать за ней, когда она об этом не подозревает — когда она чем-то занята на людях или погружена в свои мысли, зачиталась интересной книгой, красится перед зеркалом или просто спит! А еще у нее есть чувство юмора, которое позволяет ей увидеть неприятности в их реальной перспективе и сохранять чувство меры в счастье.

Я не стану утверждать, что нашел идеальную женщину. Идеальная женщина безлика. Элен являет собой гармонию очаровательных недостатков, и я уверен, что ни об одном человеке нельзя сказать ничего более лестного. Я только надеюсь, что мои собственные недостатки кажутся ей хотя бы вполовину столь же милыми. Как легко отдавать, когда кто-то готов взять, как легко брать, когда есть кто-то, кто может отдать так много! Она превратила меня в того человека, которым я когда-то втайне, в глубине души мечтал стать. Она пришла мне на помощь в поворотный момент на том утомительном, пугающем и великолепном пути самопознания, который мы называем жизнью. И я ей за это безгранично благодарен.

И на этой ноте я считаю возможным закончить свой рассказ. Благодаря этой-книге я лучше узнал себя и разобрался в прошлом. Однако гораздо больше меня сейчас интересует будущее, которое вызывает у меня жадное, лихорадочное любопытство. В него устремлен мой беспокойный дух и чересчур солидная плоть.

Надя Бенуа-Устинова

Клоп и семья Устиновых

(Сокращенный перевод первой части воспоминаний)

Никому не дано выбирать себе родителей, но если бы мне был дан выбор, я без раздумья схватил бы эту пару.

Несчастлив тот ребенок, чьи родители умерли прежде, чем он сумел понять, какими они были, а не какими казались. Мне повезло. И сколько бы я ни опасался последствий этой книги, написанной с любовью, но вызывающей на размышления, — все равно я считаю, что мне повезло.

«Бедный человек, — размышляла моя матушка через несколько минут после моего рождения. — Что я наделала! Выпустила тебя в этот страшный, жестокий мир! Простишь ли ты меня когда-либо за это?»

Мне не только не за что ее прощать, — я не знал бы, что делать без нее… без них обоих.

Питер Устинов, февраль 1973 года

Когда в 1957 году мы поселились на пенсионное житье в сельской местности, я надеялась, что Клоп засядет за мемуары. Я считала, что занятия такого рода дадут пищу его уму и поддержат в нем жизнь. Но по всей вероятности, он уже чувствовал себя не очень хорошо. Не мог сосредоточиться, то и дело находил предлоги, чтобы не писать. Я в шутку грозила, что сама засяду за мемуары, если он так ничего и не напишет. Но даже эта угроза не помогала. Он возражал, что не может писать о волнующих событиях, ну а остальное… кому, черт побери, интересно о нем читать?

Он человек незаметный. Клоп часто повторял это, а я лишь смеялась, так как во многих отношениях он производил обратное впечатление. И вот теперь, к сожалению, мне предстоит выполнить угрозу. Клоп написал бы эти мемуары куда лучше. Но надеюсь, что сумею нарисовать верный его портрет и воздать ему должное. Не могу сказать, что это будет легко. Его умонастроения резко и неожиданно менялись, а реакции и идеи были далеко не ординарны, хотя по многим вопросам он держался условностей и традиций. Клоп был во многом олицетворением парадоксальности, хотя считал себя простейшим из людей.

Однако друзья были о нем совсем другого мнения. Они считали, что у него чрезвычайно занимательный, и оригинальный склад ума, что он человек широкой души, гостеприимный хозяин и великий рассказчик.

Как-то раз я включила телевизор, вспомнив, что намеревалась посмотреть «Панораму», и увидела интервью с Ребеккой Уэст. Передача была посвящена английскому премьер-министру Макмиллану. Ребекка Уэст как раз говорила: «Макмиллан, конечно, замечательный и блестящий рассказчик, второго такого я не встречала». И я, подумав, добавила: «За исключением отца Питера Устинова».

Мне захотелось вскочить, побежать к Клопу и передать эти слова, но я вспомнила, что его уже нет с нами.

В 1932 году П.М. Устинов, родственник Клопа, живший в Нью-Йорке, прислал ему генеалогическое древо семьи Устиновых, созданное на основе исследований, проведенных Союзом русского дворянства в Париже, и напечатанное неким Николаем Иконниковым.

Мягко говоря, Клопа никогда не интересовали живые родственники, но он не возражал получше узнать покойных. Он просмотрел все имена и среди них обнаружил кое-кого из тех, о ком ему рассказывал отец. Затем снова вложил странички в конверт и убрал подальше — больше он туда ни разу не заглядывал. Я недавно обнаружила их в стенном шкафу в нашем коттедже — они лежали вместе с другими документами в коробке из-под шляп. Бумаги были в ужасном состоянии — мокрые, заплесневелые, кишащие тлей. Потребовалась не одна неделя, чтобы их высушить, но, по счастью, удалось разобрать то, что на них написано.

Я не стану воспроизводить здесь всю генеалогию, со всеми ответвлениями. Займусь лишь линией, ведущей прямо к Клопу.

О происхождении семьи Устиновых мало что известно. Был такой Иван Устинов, архитектор (1672–1725), которого Петр Великий послал учиться за границу; потом был Петр Устинов, числившийся дворянином в Москве в 1777 году.

Вполне возможно, что Устиновы, как многие дворянские семьи, вынуждены были отказаться от своего статуса согласно существовавшему в восемнадцатом веке закону, который был принят при Екатерине Великой (1729–1796) и запрещал людям благородного звания заниматься ремеслами.

Известно, что в это время Адриан Михайлович Устинов имел соляные копи в Сибири, поэтому лишь его сыновья были восстановлены в дворянском звании, а соляной пресс был включен в их герб.

Один из сыновей, Михаил Адрианович, вернулся в Европейскую часть России и обосновался в Саратовской губернии. Воспользовавшись декретом, по которому Екатерина Великая обещала два с половиной гектара земли за каждую выращенную овцу, он вырастил столько овец, что за короткое время стал владельцем большого поместья под Саратовым. Новиков упоминает его в качестве своего подписчика в 1790 году, числится же он как торговец из Санкт-Петербурга, живущий в Саратове. В ту пору он уже был известен как человек, ворочавший большими делами. Умер он в 1838 году в возрасте 113 лет, оставив своим детям 60 000 гектаров земли. И 6 000 крепостных. Он был глубоко верующим человеком, построил шестнадцать церквей и был погребен в одной из них — в главной церкви Саратовского монастыря.

Таким был прадед Клопа.

Дед Клопа, Григорий Михайлович, родившийся в 1804 году, унаследовал два больших имения — «Алмазово» под Саратовым и «Троицкое» под Москвой, а также половину внушительного состояния отца, но не унаследовал ни его серьезности, ни стремления к наживе. Женился он на красавице дочке Д.Ф.Панкина, калужского землевладельца.

У Григория Михайловича и его жены Марии Ивановны было четверо детей — Михаил, Григорий, Лидия и Платон, но брак их не был счастливым, и они расстались, когда дети были еще совсем маленькими.

Отец Клопа Платон, самый младший из детей, родился в 1840 году и часто рассказывал подробности своего детства, которые не давали ему покоя даже в преклонные годы. Клоп еще ребенком слушал эти рассказы, и они, видимо, оставили в нем глубокий след.

Оказывается, когда Григорий Михайлович и Мария Ивановна расстались, у каждого из них было по просторному дому на одной и той же улице в Санкт-Петербурге. Дети жили с матерью, но каждое утро должны были ходить здороваться к отцу в его дом, находившийся напротив.

Мать несколько лет протомилась в своем большом роскошном доме и умерла совсем молодой от разбитого сердца, как утверждал — и верил в это — отец Клопа. Он был также твердо уверен, что отец повинен в ее смерти, а потому ненавидел его и все, что с ним связано.

Григорий Михайлович ночи напролет пил и играл в карты в модном тогда Английском клубе, и когда утром дети в сопровождении гувернантки являлись выразить ему свое почтение и поцеловать руку, он встречал их в халате. Он ходил вокруг стола, уставленного блюдами с разной снедью — копченой семгой, икрой, молочным поросенком, маринованными грибами, ветчиной, телятиной, солеными огурцами, крутыми яйцами с анчоусами и цыплятами — и пробовал то одно, то другое, запивая водкой или каким-либо вином, какое было ему в то утро по вкусу.

В коридоре, который вел к этой комнате и по которому шли дети, стояло с десяток крепостных девок из одной из его деревень. Обычно это были прехорошенькие девчонки не старше пятнадцати-шестнадцати лет. И вот Григорий Михайлович, утолив голод и нагуляв другого рода аппетит, открывал дверь в коридор и выходил выбирать себе добычу на утро. Иногда он выбирал какую-нибудь одну девушку, но чаще уводил к себе в комнату сразу несколько. Остальные ждали, не соблаговолит ли он еще поразвлечься, и уходили на половину прислуги, лишь когда было ясно, что их господин и хозяин полностью ублаготворен и спит.

Неудивительно, что Григорий Михайлович не прожил столько, сколько его отец, и скончался в 1860 году в возрасте пятидесяти шести лет.

Неудивительно и то, что его младший сын, отец Клопа, Платон Григорьевич, с детских лет наблюдавший разгульную жизнь отца и страдания своей обожаемой матери, стал очень серьезным молодым человеком, который держался строгих моральных принципов и был глубоко убежден в святости брака и необходимости соблюдать непорочность до него. В качестве примера Клоп рассказывал следующую историю.

Платон еще постигал науки в Кавалерийском училище, а его старший брат Михаил уже был офицером в гусарском полку. Однажды утром, проходя мимо спальни Михаила, Платон заметил, что в коридоре рядом с сапогами брата стоят дамские туфли. Он был так шокирован и возмущен, ему стало так противно, что с того момента он никогда больше не разговаривал с братом. Платон до конца жизни игнорировал брата, словно его не существовало на свете.

По-моему, Клопу нравилась эта история и по другой причине. Он видел в ней объяснение и оправдание своего отношения к клану, а также отсутствие тесных контактов даже с теми членами семьи, которых любил.

А вот отец часто озадачивал Клопа — его поведение порой возмущало и даже злило сына, но одновременно — и гораздо чаще — поражало и восхищало, и Клопу приятно было подмечать в себе черты отца.

Клоп часто говорил, что считает отца одним из самых умных среди известных людей. Однажды он внезапно умолк посреди фразы, подумал и поправился. «Нет, — сказал он, — отец был самым умным из всех, кого я знал».

Познания Платона были почти всеохватны, а память безупречна. Он мог читать и писать на семи или восьми древних языках помимо латыни и греческого, в том числе на арамейском, санскрите, арабском и иврите. Он был также очень музыкален и хорошо играл на рояле. Клоп рассказывал, что в возрасте четырех лет Платон исполнил перед гостями матери «Аппассионату» Бетховена.

Музыка напомнила мне еще об одном эпизоде, о котором любил рассказывать Клоп. Платон находился в том романтическом возрасте, когда молодые люди молча вздыхают друг о друге, не смея признаться в любви. Платону было около семнадцати, когда он влюбился в двух прелестных сестер Нотбек, немецких аристократок из Прибалтии. Платон никак не мог определить, которую из двух сестер больше любит. И вот он решил положиться на волю судьбы и сделать предложение той, которую встретит первой.

Приехал к сестрам с визитом и в ожидании их появления сел в гостиной за рояль и стал играть «Лунную сонату». Появилась одна из сестер и подошла к роялю послушать. Не прекращая игры, Платон признался ей в любви и сделал предложение. Девушка медленно, печально покачала головой и сказала, что брак между ними невозможен, поскольку Платон православный, а она протестантка. Платон страшно побледнел, руки его соскользнули с клавиш, и он упал на пол в глубоком обмороке.

— Я знаю, что это правда, — говорил Клоп, — так как отец неспособен был ни придумать, ни соврать. Но понять это я все-таки не могу…

В вопросе о любви Клоп не разделял взглядов отца, говорившего, что «любить, значить страдать». Он держался как раз противоположной точки зрения.

Платон был блестящим учеником, лучшим в знаменитом Кавалерийском училище Санкт-Петербурга. Преподаватели прочили ему блестящую военную карьеру. Он окончил училище с похвальной грамотой семнадцати лет в 1857 году и стал офицером гвардейского уланского полка. Отец подарил ему за успехи великолепного чистокровного жеребца. Так Платон завершил первый этап своей будущей карьеры — молодой, полный надежд и амбициозных планов.

На первых же ночных маневрах под Петербургом жеребец упал и подмял под себя Платона, при этом Платон серьезно повредил спину. Карьере пришел конец. Он был парализован, не один месяц пролежал на спине и лишь через несколько лет смог вернуться к более или менее нормальной жизни.

За этот долгий, казалось, нескончаемый период бездействия да и во время затянувшегося выздоровления Платон много читал и многое продумал.

Я уверена, что немалую роль тут сыграла история с девицами Норбек, которая произошла незадолго до несчастного случая — приблизительно за месяц или за два.

Платон прочел все, что удалось найти о протестантстве. В этом ему очень помог управляющий имением, немец и протестант; он доставал Платону книги, давал пояснения и советы. Они общались — настолько, насколько мог с кем-либо сблизиться Платон, человек крайне замкнутый. Они подолгу беседовали и дискутировали, и под конец Платон пришел ^выводу, что протестантство — единственная настоящая религия. Помпезность и лицедейство обрядов православной церкви всегда смущали его, и он исподволь критиковал ее за это.

Будучи фаталистом, Платон, очевидно, усмотрел в своем падении и последующей болезни руку Господа и решил, что Господь подверг его испытанию, чтобы он нашел верный путь. Никогда прежде у него не было времени задуматься над проблемами религии, которые, как он теперь обнаружил, были для него крайне важны. И вот он решил стать протестантом, ни на секунду не подумав о последствиях такого шага.

А ведь православие было государственной религией, и никому, родившемуся православным, не разрешалось менять веру. Человек, пошедший на это, мог быть серьезно наказан — у него могли отнять земли, а самого сослать в Сибирь,

Какое-то время, пока никто ничего не знал, все шло хорошо. А затем Платону пришлось поехать на собрание местного дворянства в Саратов, где обычно происходили выборы администрации и обсуждались разные проблемы. До начала собрания все присутствующие должны были принести присягу царю, отечеству и православной церкви.

Когда подошла очередь Платона, он заявил собранию, что готов присягнуть царю и отечеству, но не православной церкви, так как стал протестантом. Собрание встретило это заявление возмущенным гулом. Скандал разрастался^ бедняге Платону грозила страшная кара. И избежать ее, казалось, было нельзя.

По счастью, дядя Платона Михаил Михайлович Устинов, русский посол в Турции и друг царя Александра II, находился в это время в России — судя по всему, был в отпуске. Он сумел за карточной игрой уговорить царя подписать бумагу, разрешавшую Платону продать свои имения и выехать за границу.

В 1937 году Клоп купил у антиквара в Ницце прелестный рисунок — женскую головку работы Латур-де-Сен-Кентэна. Хозяин магазина, увидев его подпись на чеке, удивленно приподнял брови и сказал:

— О-о! А вы знаете, у нас тут рядом, за углом живет пожилая дама под такой же фамилией!

Клоп слышал, что в Ницце, живут его родственники, и из любопытства взял адрес и отправился к даме.

Это оказалась очень пожилая, благородного вида дама, худенькая и совсем слепая. Услышав фамилию Клопа, она провела старческими тонкими пальцами по его лицу и голове и взволнованно, дрожащим голосом произнесла:

— Ah, oui, c’est le front Oustinoff! (О да, это действительно устиновский лоб!)

Она была вдовой Григория, брата Платона и дяди Клопа.

Завязалась беседа. Клоп о многом ее расспрашивал.

— Я отлично помню вашего батюшку, — сказала она, — хотя не видела его с тех пор, как он уехал из России, а это было лет семьдесят пять или семьдесят шесть тому назад. В ту пору он был еще совсем молоденький. Я присутствовала при его отъезде и никогда этого не забуду. Я непременно должна вам о нем рассказать, чтобы вы знали, какой это был удивительный человек. Все это стоит у меня перед глазами, будто происходит сейчас…

К его отъезду все было готово. Запряженная лошадьми карета ждала у дома. Вся прислуга и мы, несколько членов семьи, собрались в прихожей. Платон был уже в пальто.

Он продал свои владения соседу, некоему Аплечееву, и положил деньги в карман.

Мы только собрались прощаться, как дверь распахнулась и в прихожую влетел господин Аплечеев. Он был красный, от волнения задыхался и размахивал сложенной бумагой.

— Платон Григорьевич! — воскликнул он. — Платон Григорьевич! До чего же я рад, что застал вас! Друг мой, вы знаете, мы забыли про лес! — И он развернул бумагу. Это оказалась карта поместья. Он обвел пальцем участок, где расположен лес. — Вот видите! Я обязан вам еще сто тысяч рублей! Вот они, денежки!

И он сунул руку в карман. Но Платон остановил его.

— Стойте! — сказал он. — Все в порядке: вы честный человек, господин Аплечеев, оставьте деньги себе!

Мы стояли, оцепенев, потрясенные этим благородным жестом, а Платон сел в карету и уехал.

Клоп обожал эту историю и часто ее рассказывал.

Платон Григорьевич отправился в Германию и ненадолго остановился в Вюртемберге. В то время правительницей Вюртемберга была русская княгиня Ольга. Она проявила доброту и с сочувствием отнеслась к Платону. Ему порекомендовали дать денег на больницу; в результате этого жеста, а также благодаря заступничеству Ольги он получил вюртембергское гражданство и дворянское звание и стал герром Плато фон Устинов.

Тем временем управляющий его имениями в России, тоже вюртембергский подданный, вернулся к себе на родину вместе с красавицей дочерью Марией. Платон женился на Марии и молодые отправились на медовый месяц в Италию.

Из этого брака ничего не вышло. Платон, к своему великому огорчению, обнаружил, что прелестная и с виду целомудренная Мария, несмотря на молодость, оказалась не девственницей. Она призналась, что у нее был бурный роман с двоюродным братом, соблазнившим ее в несовершеннолетнем возрасте.

Браку Платона пришел конец. Он не желал иметь ничего общего с Марией, но при своих взглядах не мог развестись с ней, ибо считал: человек не может расстроить союз, освященный Богом.

Что было дальше — неясно. Платон продолжал путешествовать, но отправил ли он Марию к отцу или же она путешествала с ним — неизвестно.

Он переезжал с места на место в поисках края, который пришелся бы ему по душе и подходил бы по климату для его слабого здоровья. Он проехал всю Италию, побывал на юге Франции и в Швейцарии, но нигде не мог осесть и пустить корни.

Его влекла к себе Святая Земля. Будучи человеком религиозным, он мечтал ступить на землю, по которой ходил Иисус Христос, и увидеть дорогие ему и такие знакомые по Писанию места. Мгновенно покоренный красотою пейзажа и истинно библейской атмосферой Палестины, он наконец-то почувствовал, что сможет здесь осесть.

Приобрел участок земли в Яффе, построил там дом и разбил сад. Дом был сооружен из белого мрамора, с большой верандой и бассейном с проточной водой. В саду были высажены пальмы и экзотические растения, цветущие кусты и душистые травы. Деревья и растения Платон выписал из разных ботанических садов, главным образом, по-моему, из Марселя.

Клоп всегда с ностальгией вспоминал этот сад, который ко времени его рождения, должно быть, превратился в прелестный тенистый оазис, полный попугаев и обезьян, которых держал Платон.

Под деревьями там всегда было сыро, пахло влажной нагретой землей, тмином, мятой и эвкалиптом.

Однажды на юге Франции мы отправились в гости, и сад при доме до того напомнил Клопу отцовский сад в Яффе, что он расчувствовался. Бедняжка Клоп — он так жалел, что я всего этого не видела.

Платон жил один, отказывая Марии в многократных просьбах о разводе. Бедная женщина, наверно, была доведена до полного отчаяния его упрямством.

Шли годы. Платон стал известной, уважаемой персоной в Яффе. Там жило много русских во главе с консулом, а также католические монахи, бенедиктинцы, с которыми Платон любил обсуждать античные скульптуры, надписи и медали, которые он в ту пору стал собирать; кроме того в Яффе была большая колония немцев, которые величали Платона Бароном. Была среди них некая маленькая фрау Халь, жена миссионера-протестанта в Африке. Наполовину португалка, наполовину абиссинка, она была женщина мудрая, с характером, мать многочисленного семейства. Платон с уважением относился к ней, восхищался ею и часто с ней советовался, но даже она не могла уговорить его дать Марии развод. А затем произошло следующее.

В округе было много воров и бандитов, и Платон всегда спал с револьвером под подушкой.

Однажды вечером, ложась в постель, он по обыкновению проверил оружие и обнаружил, что кто-то забил свинцом дуло. Платон поднял по тревоге всю прислугу и довольно скоро все выяснил.

Оказалось, что бандиты подкупили садовника, но тот, будучи человеком совестливым и отнюдь не преступником, тотчас сознался и всех выдал. На свет выплыл омерзительный заговор, задуманный с целью убить Платона, и во главе его стояла Мария.

Платон, ненавидевший скандалы, не дал распространиться слухам, но немедленно согласился на развод с Марией. В то время ему было около сорока лет.

Я не знаю, сколько тогда требовалось времени на развод, но даже если брак был аннулирован — а скорее всего так оно и было — сама процедура могла занять года два, а то и больше. Так или иначе, женился снова Платон Григорьевич в сорок восемь лет.

Как я уже говорила, он был очень дружен с фрау Халь, женой миссионера. Она сочувствовала Платону и очень помогала, и он проводил в ее обществе много времени. В 1888 году ее старшая дочь Магдалена стала женой Платона. Это была красивая девушка лет двадцати, с большими миндалевидными янтарно-карими глазами, тонким лицом и густой копной каштановых волос. Не знаю, как это случилось, но обручились они в Венеции, когда стояли на крыше собора святого Марка и любовались открывающимся оттуда видом.

На сей раз брак оказался удачным. Магдалена была воспитана своей мудрой матерью в строгости и верности религиозным канонам.

Об ее отце я мало что знаю. Это был сильный духом, молчаливый человек, не слишком распространявшийся о себе. Он вообще всегда держался в тени.

Через четыре года после женитьбы Платона на Магдалене, в 1892 году, у них родился первый ребенок, мальчик. Это был Клоп. Его окрестили и нарекли Ионой. И Платон и его жена, оба люди крайне религиозные, хорошо знавшие Библию, считали имя Иона наиболее подходящим для мальчика, родившегося в Яффе — месте, где Господь велел рыбе выбросить на берег пророка после трехдневного пребывания у нее в животе.

Этот жест эрудитов-родителей был раскритикован возмущенным Ююпом, когда он пошел в школу и соученики стали дразнить его за необычное имя. Это он не мог простить родителям. Он так ненавидел свое имя, что когда мы поженились и я прозвала его Клоп, он чуть ли не с радостной благодарностью принял это прозвище, и оно навсегда прилипло к нему.

Его появление на свет было великим событием для родителей, которые уже почти отчаялись иметь детей.

Ребенок родился маленький и хрупкий, что было предметом большой тревоги родителей. Когда ему было всего два-три месяца, он чуть не умер от инфлуэнцы. Потом он перенес несколько приступов малярии. С каждой болезнью любовь родителей к мальчику все возрастала, и он — что неудивительно — постепенно превращался в маленького тирана, которому ни в чем не было отказа.

Магдалена рассказывала мне, что кормила Клопа грудью до двух лет и даже больше. Стоило мальчику увидеть ее у кровати или у дивана, он властным жестом приказывал ей лечь, что она беспрекословно выполняла, затем залезал к ней под бок и насыщался. Так продолжалось бы до бесконечности, если бы она не стала носить второго ребенка.

У Платона и Магдалены было пятеро детей — четыре мальчика и девочка, — но любимым сыном по-прежнему был Иона, их первенец, самый лучший, самый умный, необыкновенный ребенок. Он никогда не мог сделать ничего плохого.

Единственным ребенком помимо Клопа, который пользовался особым вниманием родителей, была, естественно, их единственная дочь, прелестная белокурая Табита, или Бита, как ее обычно звали. Платон считал, что она похожа на Екатерину Великую, и обожал дочку.

А Клоп, по его словам, никогда не любил сестру, так как, говорил он, она была слишком похожа на него — и внешностью и манерами. Не объяснялось ли это подсознательной детской ревностью?

Когда они оба были детьми, он любил поддразнивать ее и пугать и успокаивался и радовался, лишь когда ему удавалось довести девочку до слез. В качестве примера своих садистских развлечений Клоп любил рассказывать следующую историю.

Бите было два года, а Клопу десять, когда это произошло. Он обнаружил в саду кусок трубы, торчавший из земли. Позвав Биту, он сказал ей, что в трубу закатился маленький мячик, но он не может его достать — рука у него слишком большая. И попросил Биту сунуть в трубу руку. Еще раньше Клоп вставил с другого конца в трубу острую палку так, что она была не видна. И когда Бита сунула ручку в трубу, он двинул палкой и уколол ее. Она вскрикнула и выдернула руку.

— Больно? — спросил Клоп. — Наверно, тебя укусила ядовитая змея. Они часто прячутся в трубах.

Бита закричала как резаная, Клоп был в восторге.

Мне никогда не нравилась эта история, и я не могла понять, почему Клоп с таким смаком ее рассказывает. А он считал эту историю презабавной, и мое возмущение лишь увеличивало его удовольствие.

Клоп приоткрывал для меня много счастливых и забавных минут, иногда описывал целые сценки, почему-либо запечатлевшиеся в его памяти, но я так и не услышала полного, всеобъемлющего рассказа о его детстве. Поэтому у меня лишь весьма обрывочное о нем впечатление. Однако в моем представлении это было весьма своеобразное семейство, в котором никто, кроме слуг, не был подданным страны, где они жили, в доме говорили на нескольких языках и царила смесь разнородных обычаев. Уже сами родители — Платон, ставший германским подданным, но никогда не терявший любви к России, и Магдалена, женщина без родины, дочь австрийского миссионера в Африке и матери, которая была наполовину абиссинкой, наполовину португалкой, представляли собой весьма своеобразную пару. Няни у детей были русскими, остальные слуги — арабы, друзья у Платона были французы или русские; друзья его жены — немцы и англичане.

И тем не менее в доме царил патриархальный уклад. Платон Григорьевич был бесспорным главой семьи, что в известной мере объяснялось его возрастом: ведь он вполне мог быть отцом своей жены и дедом своих детей. Кроме того это был весьма эксцентричный человек, оригинал из оригиналов. И в то же время это был человек суровый, замкнутый, внушавший уважение и одновременно страх.

Жил он сообразно своим интересам: читал, постигал новое в науках, приумножал свою археологическую коллекцию и играл на рояле — иногда целые оперы.

Утром за завтраком он обычно сидел во главе стола с газетой в одной руке и с вязальной спицей в другой. Спицей он водил по строчкам, когда читал что-либо семейству.

Занимался он этим чрезвычайно добросовестно и методично. Прочтет, остановится и объяснит отрывок, слишком трудный для восприятия детей.

— Отец никогда не смеялся, — рассказывал мне Клоп. — Бывало я сострю, он только скривится, что-то буркнет и отведет глаза. Но когда он читал нам «Мертвые души» Гоголя, то смеялся от души, так что даже слезы текли по щекам, и ему приходилось то и дело вытирать глаза.

Разговаривая наедине с Клопом, даже когда тот был совсем маленьким, Платон держался с сыном на равных и говорил ему то, чего взрослые обычно не говорят детям. Например, когда Клопу было всего четыре года, отец вполне серьезно посоветовал ему выбрать себе в жены итальянку, потому что, сказал он, итальянки славятся страстностью. Не думаю, чтобы Клоп в ту пору, это понял, но совет отца застрял у него в голове и он на всю жизнь его запомнил. И тем не менее, когда пришло время, женился на русской. Правда, у этой русской бабушка была итальянка!

Отец его был совершенно удивительным человеком. Например, в путешествии никогда ничего не ел и не пил, сколько бы оно ни длилось. Всю дорогу сидел прямо и неподвижно.

Он вообще очень мало ел и далеко не все. Пил теплое молоко большими кружками, ел плитки шоколада и французские батоны. Не прикасался к мясу, но любил мозги, со шпинатом.

В очень жаркую погоду он любил выпивать большие стаканы выжатого лимона с сахаром, а когда болел инфлуэнцией, как называли тогда грипп, ложился в постель и выпивал целую бутылку шампанского прямо из горлышка. Лицо его начинало пылать. Он накрывался медвежьей шкурой и потел. Никаких лекарств при этом не принимал.

Клоп любил рассказывать мне об отце все, что помнил. И в голосе его при этом всегда звучало удивление. Платон оставался загадкой для своего сына. Даже внешний вид его вызывал недоумение — начиная с широкополой шляпы «борсолино», он всегда был весь в белом, с головы до ног.

Подобная одежда была к месту в Яффе, но когда он зимой поехал в таком виде в Англию, Клоп чувствовал себя рядом с ним весьма неуютно, даже стыдился отца. Потребовалось немало уговоров, чтобы убедить Платона одеваться менее эксцентрично. Но все равно он оставался заметной фигурой, ибо ходил, как в юности, с длинными седыми волосами и еще более длинной шелковистой седой бородой, закрывавшей всю грудь. Пророк да и только.

Он был маленький, широкоплечий, держался очень прямо, с военной выправкой, и голос у него был громкий и пронзительный — как у сержанта. Это Клопу не нравилось. Думается, поэтому в более взрослом возрасте у Клопа появилась неприязнь ко всему показному или необычному во внешнем виде и манерах, а также нескрываемое отвращение к громким резким голосам.

Помимо всего прочего, отец его презирал деньги и был очень привередлив в отношении мелочи, которую старательно мыл щеткой с мылом, прежде чем взять в руки.

Платон исповедовал полнейшую честность и ни при каких условиях не стал бы лгать, даже чтобы смягчить истину из желания сделать ее менее жестокой. В качестве примера Клоп рассказал мне следующее. Одна дама привела как-то с собой маленького сынишку показать Магдалене. Платон посмотрел на мальчика и своим безапелляционным, категорическим тоном заявил: «У этого мальчика вместо мозгов вода в голове». И вышел из комнаты.

Клопа озадачивало также, что отец нимало не заботился о благопристойности. Исповедовал высокие моральные принципы и был крайне щепетилен, но запросто разгуливал голышом по пляжу, когда они устраивали пикник или купались в море под Яффой. Он был напрочь лишен стеснительности и не думал о том, какое производит впечатление.

Я полагаю, это не интересовало Платона Григорьевича — большинство людей для него просто не существовало. Когда его жена принимала гостей, он запирался у себя и появлялся лишь после их ухода. А любил общаться только с бенедектинскими монахами и людьми вроде них, подолгу беседуя на любимые темы.

Клоп очень мало рассказывал мне о матери, наверное, потому, что я знала ее и сама могла составить о ней мнение. Она была женщина сентиментальная, и на ее большие красивые глаза легко навертывались слезы. Клоп всегда любил поесть, и мать с полными слез глазами часто корила его: «Ах, Иона, Иона, ты делаешь божество из своего желудка!» И вздохнув, принималась читать молитвы.

Я познакомилась с ней, когда она была уже немолода. Это была довольно грузная и апатичная дама, но в молодости наверняка была деятельной и хорошей Hausfrau. Клоп очень высоко отзывался об ее стряпне. Он рассказывал о чудесных варениях и джемах, которые она делала, о том, как она неустанно трудилась.

Когда Платон Григорьевич женился на ней, она была не слишком образованна, но будучи человеком одаренным, быстро набралась знаний, много читала и свободно изъяснялась на нескольких языках. И тем не менее в большой степени сохранила наивное отношение к жизни. Меня это отчасти раздражало, а отчасти забавляло. Клоп, правда очень-очень редко, проявлял подобную наивность, когда я пыталась его провести. Но у него это выглядело очень мило.

Итак, семья фон Устинов жила мирно и счастливо в своем мраморном дворце в Яффе, а зимой — в Иерусалиме, где они со временем приобрели дом.

Дети появлялись на свет с интервалом в три — пять лет и обучались в школе немецкой колонии.

Жили комфортно, на широкую ногу, безответственно тратя деньги.

Когда Клоп был совсем мальчиком, отец подарил ему красавца арабского скакуна, он им очень гордился и скоро научился хорошо ездить. Любил пускать пыль в глаза и пугать людей — мчался наперегонки с поездом и проскакивал через полотно перед самым паровозом, иногда на всем скаку врезался в толпу — люди разбегались в разные стороны, некоторые просто летели в канаву.

Но больше всего Клоп любил рассказывать мне о своих любовных похождениях. Он рано начал интересоваться противоположным полом. Вечерами часто залезал на дерево в саду и подглядывал, как девочки в доме напротив раздеваются и ложатся спать.

Не подозревая о пробудившемся у сына любопытстве, Магдалена нанимала молоденьких девушек, арабок или русских, помогать по дому. Клопа неудержимо влекло к ним. Однажды на Пасху ему разрешили пойти в Иерусалиме на ночную службу с прелестной русской девушкой, у которой были косы до поясницы, и какое он получил удовольствие, когда стоял несколько часов, прижавшись к ней в тесной церкви. Он не слышал ни слова службы — только чувствовал ее жаркое молодое тело. По его словам, он мог бы простоять так до бесконечности, не замечая ни жары, ни духоты от множества людей, горящих свечей и ладана.

Вечером он иногда заходил к девушке в комнату, садился к ней на постель, целовал и ласкал ее — «вполне невинно», говорил он, так как до девятнадцати лет был девственником.

Однажды во время таких занятий он услышал, как открылась дверь и вдалеке раздались шаги. Он быстро выскользнул из комнаты девушки и к своему ужасу увидел в дальнем конце длинного и широкого коридора фигуру отца в ночной рубашке с зажженной свечой в руке. Клоп тотчас смекнул, что надо делать. Закрыл глаза, вытянул руки и пошел к отцу. Сквозь ресницы он увидел, что отец осторожно поставил свечу на пол и медленно, бесшумно двинулся к нему. Подойдя к сыну, он нежно взял его за плечи, отвел к себе в комнату и уложил в постель, сам сел у кровати и просидел так всю ночь. Потом Клоп, конечно, заснул, и перед утром его, должно быть, отнесли к нему в комнату. На другой день никто не сказал ему ни слова. Только много позже, когда Платона уже не было в живых, Магдалена сказала сыну: «Отец не разрешал мне говорить тебе об этом, но теперь, ты уже не ребенок (Клопу в то время было двадцать семь лет), тебе следует знать: в детстве ты был сомнамбулой».

Клоп начал свое образование в школе немецкой колонии в Палестине. Учился он легко и хорошо — единственным предметом, не вызывавшим у него восторга, была математика. Когда ему никак не удавалось справиться с домашним заданием, он обращался за помощью к отцу. Платон, как и во всем, держался нетрадиционных методов. Он не пользовался разработанными формулами или логарифмами, а шел к решению долгим путем и после бесконечных и сложных вычислений всегда получал правильный результат. Клоп все это время сидел рядом, доведенный этой нудотой чуть не до слез, а в конце восхищался долготерпением и способностью отца решить задачу, но так и не понимал, как он этого достиг.

Со временем Клоп пришел к выводу, что помощь отца приносит одни мучения, особенно в музыке.

Ююп, как и отец, был очень музыкален и рано стал учиться играть. Однако у него была такая хорошая память и он настолько легко мог подобрать по слуху любую мелодию, что так и остался на уровне любителя. Он склонен был, как многие непрофессионалы, исказить ту или иную мелодию, наигрывая ее в произвольном ритме. Платон, прошедший хорошую школу и всегда стремившийся к совершенству, не выносил такого небрежного отношения к музыке. Он садился рядом с сыном и объяснял, как следует играть данную пьесу и почему нельзя иначе. А потом заставлял повторять снова и снова, то и дело останавливая и поправляя сына.

Клопу было лет тринадцать или четырнадцать, когда домашние решили, что школа маленькой немецкой колонии не годится для умного Ионы, и его отправили в Германию, в Дюссельдорф.

Поселился он в доме отставного и почтенного армейского капитана. Фрау капитанша готовила сытные, вкусные обеды, а ее супруг весь день дымил трубкой, пил пиво и любовался своим аквариумом. В доме, типичном для немецкой буржуазии того времени, господствовали темные цвета, стояла тяжелая, громоздкая мебель, на столах и стульях лежали салфеточки, а на подоконниках стояла герань. Стены украшали пистоли и сабли вперемежку с текстами из Библии и сентиментальными картинками. Всюду царили безупречная чистота и порядок.

Некоторое время все шло хорошо. Каждый день, возвращаясь из школы, Клоп проходил через гостиную, где сидел капитан перед аквариумом с рыбками. Потом Клоп заметил, что тот разговаривает с рыбками. Это показалось ему странным, но ведь люди, оставшись наедине, разговаривают сами с собой, так почему бы им не разговаривать с рыбками? Капитан был давно женат, с женой ему особенно не о чем было разговаривать, а поведать свои мысли кому-то, наверное, хотелось. Рыбки же — хорошие слушательницы. Поэтому Клоп не придал этому значения, пока однажды не увидел, что необычно возбужденный капитан громко произносит какие-то слова и трясет пальцем перед рыбками.

Когда Клоп проходил мимо, старик остановил его.

— Понимаешь, — сказал он, — это нехорошие рыбки, но не такие уж и плохие — умеют себя вести. Вот только есть среди них одна, настоящая заводила, сущий дьявол, Мефистофель! Я покажу ее тебе — постой, постой, не уходи! Видишь, как бедняги боятся ее, мечутся в панике туда-сюда — и все из-за Мефистофеля, он, видно, где-то прячется, я не вижу его, но постой, постой, сейчас он появится, не уходи! Я покажу тебе эту рыбку, этого дьявола!

И схватив Клопа за плечо, капитан уставился на мальчика. Внезапно лицо его перекосилось, глаза чуть не вылезли из орбит, он вскочил, подбежал к стене, снял саблю и, размахивая ею, двинулся на Клопа.

— Это же ты Мефистофель! — рявкнул он. — Теперь ты от меня не уйдешь!

Началась бесконечная погоня — сначала вокруг стола, затем по коридору на кухню и обратно. Трудно сказать, сколько длился этот кошмар. Фрау капитанши не было дома, и до смерти напуганный Клоп был наедине с безумцем.

Наконец, то ли жена вернулась и сумела утихомирить мужа, то ли он устал гоняться за мальчиком, только Клоп сумел укрыться в своей комнате и запереться. Беднягу признали душевнобольным и увезли в сумасшедший дом. Жена сначала была страшно расстроена, но потом привыкла, и Клоп продолжал у нее жить, будто ничего и не было.

Через некоторое время из сумасшедшего дома стали поступать обнадеживающие вести: капитан успокоился и шел на поправку. Старушка каждую неделю навещала мужа, носила ему пироги разные специально для него приготовленные вкусности. Как-то раз она занемогла и попросила Клопа навестить вместо нее мужа. Он долго шел по длинному коридору, подошел к обитой войлоком двери, санитар отпер ее, и, когда Клоп вошел, дверь за ним захлопнулась, и он услышал, как повернулся ключ. Клоп страдал клаустрофобией — он был в ужасе, его прошиб холодный пот.

Тут он увидел, что перед ним в кресле сидит капитан, спокойный и печальный. Клоп, постаравшись взять себя в руки, вручил пакет и передал на словах то, что просила сказать жена. Капитан выслушал его. Казалось, он был даже рад видеть мальчика. Но довольно скоро в глазах его появился блеск, он стал всматриваться в Клона, словно что-то припоминая, и вдруг вскочил, закричал: «Ты — Мефистофель! Я тебя знаю!» И железной хваткой вцепился Клопу в плечи. Тот был в ужасе — бежать некуда, он наедине с безумцем, и дверь заперта. Вдруг дверь распахнулась, и в комнату вбежало несколько санитаров — Клоп был спасен. Это длилось всего мгновение, но Клопу показалось, что прошла вечность. Его трясло как в лихорадке.

Это был единственный волнующий и потому запомнившийся случай за время пребывания Клопа в Дюссельдорфе, если це считать его блестящего окончания школы. Как лучший ученик, он должен был выступить с докладом на французском языке о жизни и творчестве Жан-Жака Руссо. Доклад был рассчитан на два часа. Клоп выучил его наизусть и произнес без запинки. Клоп не раз говорил мне, что никогда потом не отличался такими способностями, как в дюссельдорфской школе.

За время обучения в Дюссельдорфе Клоп несколько раз ездил в Яффу на каникулы — он рассказывал мне, как флиртовал на корабле с гречанками, аргентинками и другими «прелестницами», как восхищался необычайной красотой ливанок, которых встречал во время своих путешествий.

С восемнадцати и до двадцати лет Клоп учился в Гренобльском университете, а до этого — в Швейцарии, в Ивердоне, где изучал французский. Он мало рассказывал мне о самих занятиях — по обыкновению его интересовали главным образом девушки.

К примеру, в Ивердоне он с товарищами ходил в кафе, которое любили посещать прелестницы из пансиона для молодых девиц, приходившие полакомиться пирожными. Клопу приглянулась одна девица с рыжей косой и прелестным цветом лица, и он влюбился в нее. Он, казалось, тоже ей нравился. Они не разговаривали — лишь переглядывались да улыбались.

Клопу надоело такое молчаливое ухаживание, и, набравшись храбрости, он написал девице записку и передал через официанта. Это был для него очень волнующий момент: ведь он видел, как она читала записку и как улыбнулась в ответ. Затем принялась ему писать, и вскоре между ними завязалась оживленная переписка. Так продолжалось несколько недель. Затем наступил день, когда Клоп заметил, что девица чем-то крайне взволнована, и когда официантка принесла ему записочки, понял, в чем дело. Девица писала, что заболела ее мать и она утром улетает из Швейцарии к себе в Шотландию. Она пригласила Клопа зайти к ней вечером в пансион, чтобы попрощаться, и описала, как ее найти. Он, конечно, согласился.

Вечером он припарадился, надел свой лучший костюм, с головы до ног опрыскал себя духами и, преисполненный радужных надежд, отправился в пансион.

Подойдя к пансиону, а он никогда прежде там не бывал, Клоп в раздумье остановился, увидев препятствие на пути к любимой: сад был окружен высокой стеной. Однако Клоп был молод, ловок, предприимчив. В мгновение ока он взобрался на стену, но — о ужас! — она была покрыта толстым слоем битого стекла в назидание грабителям и молодым Казановам. Клоп еще не успел осознать всей опасности, как брюки его уже были порваны, а кожа изрезана и кровоточила. В темноте урон не был виден, а пыл у Клопа не погас. Он спрыгнул в сад и попал прямо в объятия девицы. И они прильнули друг к другу страстным поцелуем.

Они провели в страстных прощаниях целых два часа. Затем она тихонько выпустила его через калитку — через нее же он должен был и войти! И Клоп вернулся домой весь в крови, изодранный и вымазанный.

Лет двадцать пять спустя, став журналистом, он присутствовал на официальном обеде в Лондоне, в Гилдхолле. Среди сидевших за столом его внимание приковал к себе очень красивый, почтительного вида джентльмен, и Клоп спросил соседа, кто это. И услышал шотландскую фамилию предмета своей любви в Ивердоне. Рядом сидела немолодая, но все еще прелестная женщина, и ему сказали, что это дочь пожилого господина. Дочь была незамужем; после смерти матери она всецело посвятила себя отцу и всюду сопровождала его. Сомнений быть не могло — это была она! Клоп не подошел к ней и не заговорил. Он всегда боялся встречаться с людьми после большого перерыва. В данном случае это, пожалуй, объяснимо. Его подруга сильно постарела, и ему не хотелось при встрече, быть может невольно, дать ей почувствовать, как жестоко обошлось с ней время.

Вернувшись вечером домой, он рассказал мне о своей встрече. Она взволновала его и опечалила.

У Клопа было много таких случайных встреч. Он обладал хорошей памятью на лица и узнавал людей через много лет. Одну историю такого рода я хорошо помню.

Среди его соучеников был итальянский граф по имени Тино. Однажды, проходя по улице, Клоп увидел на террасе кафе Тино с красавицей блондинкой, явно англичанкой. Клоп помахал Тино жестом и мимикой дав понять, что считает его счастливчиком: надо же подцепить такую красотку. Помахал — и пошел дальше; этой девушки он больше не видел.

Лет двадцать или тридцать спустя Клоп заметил на коктейле в Лондоне прелестную блондинку. Она стояла у стола и накладывала себе на тарелку сандвичи. Клоп мгновенно вспомнил террасу, Тино и всю ситуацию. Перед ним явно была та самая молодая особа, которая вызвала у него такое восхищение.

Клоп подошел к ней и в расчете озадачить спросил: — Какие новости о Тино?

Она оглянулась и небрежно бросила:

— Я получила сегодня от него открытку.

Тут уж удивился Клоп. Он никак не предполагал, что она все еще помнит Тино. «Как это может быть? — думал он. — После стольких лет…»

Им не удалось продолжить разговор. К столам прихлынули гости и Клоп потерял молодую женщину, ее поглотила толпа.

— Как такое возможно, — недоумевал он, рассказывая мне об этой встрече, — она ничуть не удивилась, когда я спросил про Тино!

— Ну может быть, — сказала я, — она вышла замуж за Тино, и твой вопрос показался ей вполне естественным. Откуда знать?

— Да, — сказал Клоп, — это, конечно, возможно. Я об этом не подумал.

Итак, за Ивердоном последовал Гренобль. Здесь Клоп провел два года своей жизни — два года, полных приключений.

Он поселился в доме обедневшей аристократки, которая сдавала комнаты студентам. Ее прелестная девятнадцатилетняя дочь Ивонна помогала матери вести хозяйство и обслуживать постояльцев. Все складывалось идеально для Клопа: уютная чистая комната в почтенном доме и хорошенькая дочка.

Сначала, однако, дело ограничивалось обычным обменом многозначительными взглядами, шуточками и комплиментами, порой двусмысленными, смехом и болтовней.

Клоп познавал много нового. Он был в чужой стране и чувствовал себя взрослым и независимым. Родители снабжали его деньгами больше, чем требовалось, и он заказывал себе шикарные костюмы, шелковые рубашки и пижамы, белье, перчатки, носки, элегантную обувь и все, что требуется моднику мужчине.

Он всегда любил духи, и теперь, во Франции, это превратилось в полную манию. Он заботился о прическе и делал маникюр, — словом, развил в себе настоящий культ внешности и превратился в дэнди.

Клоп был маленький и широкоплечий, но в хорошо сшитых дорогих костюмах выглядел вполне презентабельно.

Из чистого тщеславия он стал носить монокль. Уже в пору нашего супружества ему снова захотелось его носить, но я так хохотала, когда он вставлял в глаз монокль, что он отказался от этой идеи. К тому же я считала вредным носить монокль при хороших глазах. А Клопу нравились монокли, он считал это шиком. Он даже пытался убедить меня носить монокль, но безуспешно.

Клоп рассказывал забавные истории о своих знакомых, которые учились тогда в Гренобле.

Например, об одном студенте, искавшем жилье. Посмотрев предлагаемую комнату, он говорит хозяйке:

— Эта комната мне вполне подходит, и я хотел бы ее снять, но должен вас предупредить и надеюсь, вы не станете возражать — у меня есть мандолина.

Хозяйка ответила с понимающей улыбкой:

— О, это не имеет значения, мсье. Никаких проблем. Я поставлю вам вторую кровать.

Среди студентов его больше всего интересовали девушки. В Гренобле были две русские сестры с юга России — если не ошибаюсь, из Ростова, — и он проводил с ними немало приятных и целомудренных часов. Они любили поэзию, и одна из сестер была крайне сентиментальна. Обе были очень серьезные.

Затем была итальяночка, которая очень нравилась Клопу. Пофлиртовав с ней, он решил, что почва достаточно подготовлена, и предложил отправиться на Шартрез, чтобы полюбоваться с вершины горы восходом солнца. Сам же договорился с пастухом, чтобы тот уступил ему на ночь хижину. Клоп с итальяночкой подготовились к восхождению — уложили рюкзаки, еду для пикника и отправились на гору. Шли они несколько часов. И когда добрались до пастушьей хижины, совсем выдохлись. Вечер был чудесный, и Клоп, несмотря на утомительный подъем, был исполнен восторженного ожидания.

Девушка остановилась, глядя на великолепный вид — горы и озеро в вечернем свете. После долгого молчания она произнесла:

— La montagne te dice — sei grande… e il Iago — sei puro!.. Гора говорит тебе — будь большим… и озеро — будь чистым!

Клопа словно обдали холодной водой. «Ну, если она так считает…» — подумал он и, признавая свое поражение, произнес:

— А теперь пошли домой, по-моему, ночевать здесь будет слишком холодно.

И они двинулись вниз.

Года три тому назад — иными словами, почти через пятьдесят лет после того случая — Клоп рассказал эту историю одной итальянской девушке здесь, в Англии. Дослушав до конца, она воскликнула:

— Ну и дура вам попалась!

Клоп так и просиял.

Был у него флирт и с одной болгарочкой, тоже студенткой. Ничего серьезного между ними, по-моему, не произошло. Она лишь научила его говорить по-болгарски “я люблю тебя”. Но много лет спустя, в 1955 или 1956 году, на приеме, где был и наш сын Питер, нам представили дипломата из Болгарского посольства в Лондоне, и Клоп мгновенно завязал с ним разговор:

— Вы — второй болгарин, какого я встречаю в жизни.

— В самом деле? — сказал он. — Кто же был первым?

— Когда я учился в Гренобле, я был хорошо знаком с прелестной болгарской студенткой, ее звали Любовь — это была очаровательная девушка.

Дипломат заинтересовался.

— Она научила меня говорить «az te obicham» — вы, конечно, знаете, что это значит?

— Да, — сказал дипломат, — это значит: «Я люблю тебя». Скажите, в каком это было году? — спросил он.

— В девятьсот десятом или одиннадцатом, — ответил Клоп.

— Хм-м, — произнес болгарин, — а как была фамилия девушки?

— Ну, это было так давно — не думаю, что наврежу ей, если скажу. — И Клоп назвал фамилию.

— Хм-м, — снова произнес дипломат и медленно добавил: — Это была моя мать!..

Питер, стоявший рядом, повернулся к Клопу и sotto voce[1] заметил:

— Не хочешь же ты сказать, что у меня есть брат!

Через некоторое время легкий флирт со всеми этими девицами отошел на задний план — главным стали стремительно развивавшиеся отношения с Ивонной. Это было вполне естественно, поскольку они жили под одной крышей, и уже одно это делало их отношения более интимными, и их взаимопонимание все возрастало. Они вместе проводили вечера, гуляя по освещенным улицам Гренобля, сидели на скамейках в тени деревьев.

Ивонна была, конечно, многоопытнее всех остальных девиц да и самого Клопа тоже. Она медленно, но уверенно вела его к конечной цели.

Однажды вечером, когда они сидели под деревьями на авеню Ледигьер, над головой их ухнула сова. Ивонна прижалась к Клопу и прошептала:

— Это плохой знак: говорят, если услышал крик совы, значит, кто-то умрет… Я боюсь, обними меня крепче!

На другое утро мать Ивонны слегла, заболев рожей. Все квартиранты, испугавшись заразной болезни, тотчас съехали. Остался только Клоп. Однажды ночью он проснулся от стука в дверь. Это была Ивонна: Она была в ночной рубашке и вся дрожала.

— Мама умирает! — сказала она. — Я боюсь. Пожалуйста, пойдем, побудь со мной!

Клоп пошел с ней в комнату больной. Они сели рядом на кровать Ивонны. Ее кровать стояла в одном конце комнаты, а кровать матери — напротив. Комната была большая. Возле кровати матери горел ночник. Пожилая дама лежала на спине, ее внушительный профиль с прямым носом отчетливо вырисовывался на стене. Она была очень бледна. Клоп не мог оторвать от нее глаз. Через какое-то время он понял, что ее бледность объясняется тем, что она сильно напудрена. Слой пудры в нескольких местах потрескался, и образовались глубокие прощелины, придававшие лицу страшное выражение. Глаза были закрыты, и она тяжело дышала, время от времени открывая рот и издавая щелкающие звуки.

Ивонна сказала Клопу, что, по мнению доктора, мать не переживет эту ночь. Надежды никакой. Уже приходил священник и совершил соборование. В комнате все еще стоял слабый запах ладана. Молодые люди сидели молча, глядя на умирающую. Время шло. Внезапно Ивонна вздрогнула.

— Боже, до чего же я замерзла! — произнесла она. И легла под одеяло.

А Клоп продолжал сидеть. Он тоже замерз, но боялся пошевелиться, завороженный видом умирающей женщины и ее хриплым дыханием.

— Тебе не холодно? — через какое-то время спросила Ивонна.

— Холодно, — сказал Клоп.

— Иди ко мне в постель, мы согреем друг друга.

И Клоп залез в постель. Там было тепло, мягко и не было видно пожилой дамы. Даже щелкающие звуки при ее дыхании не были слышны. Было так хорошо. Они лежали неподвижно.

Постепенно Клоп начал чувствовать тело Ивонны. Он обнял ее, и губы их слились в долгом, очень долгом. поцелуе. Ее руки забегали по его телу. Он не понимал, что происходит. Никогда прежде он не испытывал ничего подобного. Он бросил взгляд туда, где лежала больная, но с ним не переставало что-то происходить. Это было безумие. Он терял голову. Ощущение нарастало, он весь горел… и потом вдруг пронзительно вскрикнул. И задохнулся. Это Ивонна, схватив подушку, накрыла ему лицо. Последовала короткая борьба, и они успокоились в объятиях друг друга.

— Так я потерял невинность, — говорил потом Клоп. — В общем-то препротивно… если задуматься.

На другой день пришел доктор, осмотрел больную и, повернувшись к Ивонне, сказал:

— Случилось чудо! Ваша матушка спасена! Я просто понять не могу…

— Знаете, — говорил обычно Клоп в заключение этой истории, — я уверен, что могучее проявление жизни вблизи умирающей вытащило ее из пасти смерти!

И Клоп этому верил. Да и мне это объяснение кажется вполне убедительным.

Вскоре мать Ивонны уже чувствовала себя хорошо, постояльцы вернулись, и жизнь возобновила свое нормальное течение.

— Зато Ивонна, — говорил Клоп, — весь следующий год любовалась главным образом потолком.

Это был невероятно пылкий роман. Клоп был влюблен по уши. Его переполняло счастье, и ему в голову не приходило, что этому может прийти конец. Но судьба решила иначе.

Приблизительно год спустя Клоп пришел вечером домой из университета и обнаружил, что Ивонны нет. Мать сказала, что она ушла с одним студентом, итальянским графом, и вернется поздно. Клоп был потрясен — он и подумать не мог, что такое возможно. Он прошел к себе и решил дождаться Ивонны. Будучи по натуре оптимистом, он был уверен, что она как-то это объяснит и все будет по-прежнему хорошо. Ждать пришлось долго; дом уже спал, когда Клоп услышал, как открылась входная дверь и раздались осторожные шаги по коридору, а затем в гостиной, которая находилась рядом с его комнатой. Он замер, прислушиваясь. И услышал шепот, перемежавшийся долгим молчанием, потом легкий хохоток, снова шепот и скрип кресла. В гостиной было несколько качалок, производивших такой звук, когда на них садились. Затем долгое время он не слышал ничего, кроме поскрипыванья, прерывистого дыхания и вздохов… Воображение Клопа лихорадочно, заработало: он увидел Ивонну в объятиях итальянского графа, увидел, как тот целует ее, как она сдается, он видел ее лицо, все ее такие знакомые жесты и… не выдержал — рухнул на постель и, уткнувшись лицом в подушку, горько зарыдал.

Через какое-то время он успокоился. Но рана была смертельной. Что-то в нем умерло. Вера в людей была поколеблена. И он пришел к решению, что выход только один: уехать немедленно, никогда больше не встречаться с Ивонной, чтобы она не видела, как он жалок. Клоп упаковал чемоданы, оставил для хозяйки записку вместе с деньгами и, покинув с первыми проблесками зари дом, отправился на станцию и уехал в Марсель.

Там он провел неделю или две, сидя в кафе и наблюдая жизнь. Солнце сияло, над головой расстилалось голубое небо, и было тепло. И неожиданно Клоп понял, что жизнь по-прежнему прекрасна и жить стоит и что он правильно поступил, мгновенно и решительно отсекши себя от своего наваждения.

Все это произошло незадолго до Рождества, так что его пребывание в Марселе было вполне логично: ему все равно оттуда предстояло плыть в Яффу. Там на него порой нападала тоска, но в целом он приятно провел у родителей время.

Много позже, уже после смерти отца, мать спросила Клопа:

— Помнишь то Рождество двенадцатого года, когда ты приезжал к нам из Гренобля? Я была тогда очень расстроена.

— Нет, не помню. Чем же ты была расстроена? — спросил Клоп.

— Как раз перед твоим приездом отец получил письмо от некой девицы по имени Ивонна, которое страшно нас огорчило. Она писала, что ты обручился с ней, повел себя совершенно безобразно. Поиграл, как ребенок с куклой, опозорил и бросил ради другой женщины. Она писала, что тем не менее по-прежнему любит тебя. Письмо было длинное, я всего не запомнила. — И Магдалена впилась взглядом в Клопа.

— Да, и что дальше? — спросил он.

— Твой отец, прочитав письмо, сказал: «Мой сын не способен так поступить. Эта девица шантажистка. Иона завтра приезжает домой. Я запрещаю вам говорить ему об этом письме». — И Магдалена снова посмотрела на Клопа. — Ты знал девицу по имени Ивонна?

— Да, — сказал Клоп.

Она взяла его за плечи, заглянула в глаза и, огорченно вздохнув, спросила своего почти тридцатилетнего сына:

— Скажи мне, Иона, ты целовался с ней?

Глаза у него озорно блестели, когда он мне об этом рассказывал.

Роман с Ивонной, первой настоящей любовью Клопа, такой бурный поначалу и так жестоко и внезапно оборвавшийся, не прошел для него бесследно. Он стал осторожен и с недоверием относился к женщинам. Не позволял себе увлекаться и окружил себя для безопасности защитной броней.

Когда мы говорили на эту тему, я выразила опасение, что из-за этой брони он, возможно, упустил многое из того, что могла дать ему любовь. Но он заявил, что это все глупости и что он был вполне счастлив. И добавил, что с его точки зрения, люди придают слишком большое значение любви. Совсем другое дело физическое наслаждение, приправленное легкой болтовней и слегка сдобренное романтикой. Он всегда считал, что не следует слишком серьезно относиться к себе.

Но что бы он ни говорил — а это всегда зависело от обстоятельств — Клоп считал любовь чудесным даром свыше, стержнем и смыслом. И был благодарен за этот дар Создателю.

Помню, как он шокировал одного глубоко религиозного человека, сказав, что молится, только когда хочет за что-то поблагодарить Господа, и в качестве примера рассказал такую историю.

— Однажды много лет тому назад, — сказал он и тактично добавил, бросив взгляд на меня, что это было задолго до женитьбы, — я совсем уже потерял надежду добиться свидания с одной прелестной девушкой, в которую был влюблен, как вдруг она явилась ко мне в спальню и была крайне мила. Оставшись один, я опустился на колени и возблагодарил Господа за то, что он послал мне такое счастье.

Отец хотел, чтобы после Гренобля Клоп посвятил себя изучению археологии. Со временем Клоп пожалел, что не последовал его совету, но в ту пору он был молод и его интересы были связаны с сегодняшним днем. Он считал жизнь ученого в известной мере монастырской, а вот в дипломатической карьере были блеск и шик — путешествия, жизнь за границей, встречи с важными и интересными людьми, светские приемы, роскошь, веселье и перспектива — кто знает? — стать когда-нибудь послом.

Он решил изучать право и отправился в Берлинский университет, где занимался также классическим арабским. В Берлине он пробыл недолго — ровно столько, сколько, потребовалось для того, чтобы вызубрить первую суру Корана. Ему нравились многие города Германии, но столица оставила его равнодушным. По сравнению с Дюссельдорфом, Мюнхеном, Дрезденом, Ульмом и многими другими городами Берлин казался ему слишком новым и вульгарным, а диалект, на котором там говорили, — грубым и некрасивым.

Юриспруденция тоже оказалась не таким уж увлекательным предметом, а судебная медицина вызывала отвращение. Реакция была настолько сильной, что Клоп сохранил это отвращение на всю жизнь. Он часто рассказывал — всегда страшно морщась — о вскрытиях, на которых ему пришлось присутствовать, и об отвратительных частях человеческого тела и внутренностях животных, которые профессор с непонятным удовольствием приносил для демонстрации студентам. Клоп всегда терпеть не мог разговоров о болезнях, лекарствах, операциях, больницах и тому подобном, считая их дурным вкусом, гнетущими и даже опасными для здоровья как тела, так и души.

Тем временем в Яффе Платон Григорьевич покупал земли, строил дома и разбивал дорогостоящие сады, путешествовал, собирал антиквариат, платил за обучение детей — не только собственных, но и детей многочисленных сестер и братьев своей жены.

В результате деньги почти исчезли, и для спасения ситуации решено было упаковать коллекцию Платона, так называемый “музей”, отправить в Европу и выставить на продажу. Это было в 1913 году, когда Клопу был двадцать один год. Все семейство отправилось в Лондон, сняло дом и оставалось там до начала первой мировой войны.

Время от времени Клопа посылали продавать коллекцию. Для начала он пошел в Британский музей, затем ездил в Париж и Берлин. Но это ничего не дало.

Тем временем Платон, оставшийся рьяным патриотом, внезапно почувствовал, что хочет видеть свою коллекцию в русском музее.

С помощью российского посла в Лондоне Платон написал письмо царю Николаю II, прося разрешения вернуться в Россию. Письмо заканчивалось, как положено, словами: “Ваш покорный слуга Платон Устинов”, что произвело странное впечатление на Клопа и глубоко возмутило меня, когда он мне об этом рассказал. В положенный срок «слуга» получил разрешение вернуться на родину. «Музей» был упакован и отправлен в Россию.

Все это происходило перед самым началом войны. Семейство еще находилось в Лондоне, когда между Россией и Германией начались военные действия. Два старших сына, Клоп и Петр, будучи германскими подданными, сочли своим долгом отправиться в Германию и вступить в армию. Отец не возражал, и Клоп с Петром сели на последний германский корабль, отплывавший из Англии.

А Платон поехал в Россию. Его жена и дочь Бита присоединились к нему, когда покончили с необходимыми формальностями по устройству двух младших сыновей, одиннадцатилетнего Платона-младшего и семилетнего Григория, в школу-пансион в Форрест-Хилле.

Итак, семья разделилась на три части. Прибыв в Германию, Клоп с братом записались в армию.

Немцы искоса, с подозрением смотрели на них. Что это за юноши с русскими именами, прибывшие из Англии, утверждающие, что они немцы, хотя, судя по внешности и манерам, это совсем не так.

От них потребовали доказать, свою лояльность.

Клоп в качестве поручительницы назвал свою крестную, графиню фон дер Буше. Услышав титул и фамилию дамы, немцы, даже не наводя справок, сразу изменили отношения к братьям. Насупленные брови сменились доброжелательной улыбкой, и их зачислили рядовыми в Вюртембергский пехотный полк.

Пройдя положенную подготовку, они были вскоре направлены на фронт.

Обычно все высоко отзываются о чистоте и удобстве немецких окопов, но в начале 1914 года они были такие же грязные, как и у всех остальных. Клоп, отличавшийся крайней чистоплотностью и привыкший ежедневно принимать ванну, очень от этого страдал. Он по нескольку дней не имел возможности побриться и вскоре к своему ужасу обнаружил, что зарастает рыжей бородой.

Нечего и говорить, что ему были омерзительны и все другие аспекты войны — рвущиеся снаряды, обстрел из пулеметов, атаки, вид раненых и умирающих, жуткий запах, вши, отсутствие уединения. Клоп был глубоко несчастен, но старался не терять чувства юмора. Он вспоминает, например, как один солдат из Саксонии, впервые оказавшись на фронте и попав под обстрел, заметил, вытаращив глаза:

— Господи, да при такой стрельбе и до беды недалеко!

Братьям повезло, им вскоре дали нашивки, а затем решили послать в Ульм учиться на офицеров.

После окопов жизнь в городе казалась раем. Клоп говорил, что во время войны на человека в форме смотрели в Германии как на бога — он мог без труда иметь любую женщину, какая приглянется.

По окончании обучения братьев снова направили на фронт, только уже не в окопы и в качестве офицеров. Жили они в частных домах, и время от времени их эскадрилью перебрасывали с места на место, то в Бельгию, то во Францию.

Довольно скоро квартирмейстер понял, чего хочет Клоп, и всегда старался устроить его в каком-нибудь замке, в комнате с ванной и чтобы в доме была хотя бы одна молоденькая и хорошенькая девушка. Клоп снова расцвел. Он был счастлив. Наконец-то он снова мог мыться и быть элегантным. В авиации допускалась некоторая свобода в одежде — зимой можно было носить короткую куртку с меховым воротником, узкую в талии и достаточно элегантную. А еще Клоп мог снова носить монокль!

Он был чрезвычайно популярен — как среди начальства, так и среди подчиненных. Остроумный, веселый, он играл на рояле и пел разными женскими голосами к вящему веселью окружающих модные песенки того времени по-английски и по-французски. Он даже играл в бридж, чтобы ублажить начальство, хотя терпеть не мог этой игры. Столовая была хорошо снабжена винами, и еда была неплохая — вообще, по словам Клопа, о летчиках очень хорошо заботились.

Однажды утром, в июле 1917 года, Клоп проснулся и увидел, что на его кровати сидит Петя и смотрит на него.

— Что ты тут делаешь? — спросил Клоп.

— Ничего, — ответил Петя, — просто зашел попрощаться. Ты же знаешь, я сегодня везу почту.

И Клоп вспомнил, что в тот день была очередь Пети сбросить за линией фронта почту военнопленным.

— Ах да, конечно, — произнес Клоп. — Что ж, счастливого пути и возвращайся скорее!

— Да, — сказал Петя, — я не намерен долго болтаться. Что-то я ужасно устал — не знаю почему. Как только вернусь, тут же лягу и буду спать, спать, спать. Спать без оглядки.

С этими словами он вышел из комнаты.

Больше Клоп его не видел: самолет, на котором летел Петя, был сбит.

Гибель брата была самым страшным ударом для бедного Клопа — ни до, ни после он такого не переживал. Судя по тому, что я слышала о Пете, это был обаятельный, весёлый и добрый молодой человек.

Клоп остался совсем один — у него тяжело было на душе, а обратиться за поддержкой не к кому. Боясь рухнуть, если его начнут жалеть, он нацепил маску спокойного безразличия, что стоило ему больших усилий, но помогло справиться с горем, вернуть себе равновесие и примириться с дальнейшей жизнью и войной.

Он хорошо нес службу, его часто упоминали в приказах и награждали.

— Сам не знаю за что, — говорил он мне потом. — Я уверен, что ни разу никого не убил и ничего не разбомбил, — моей основной обязанностью было фотографировать и сообщать обо всем необычном, что я видел за вражеской линией фронта.

К моему ужасу, он говорил, что получал удовольствие от войны. Хотя, конечно, имелись в виду многочисленные любовные романы, помогавшие переносить тяжелые условия и вечный страх и потому, наверно, особенно возбуждавшие.

Война и патриотизм — это прекрасно, но любовь все-таки лучше.

Клопа всегда размещали в роскошных замках или в лучших городских домах, а его вежливость и добродушие неизменно действовали разоружающе, уничтожая враждебность и у глав семейств, и, особенно у дочек, которые, по словам Клопа, охотно шли навстречу его желаниям. Немалую роль в этом наверняка играло то, что Клоп прекрасно говорил по-французски. Принадлежность к разным воюющим сторонам, преданность родине — все это отступало на задний план и мгновенно устанавливалась идиллическая атмосфера.

Помимо того, что на каждом постое Клоп заводил себе постоянную девицу, возникали у него и побочные интрижки, порой довольно странные.

Так, у него установилась нежная дружба с двумя сестрами, которые спали в одной постели в комнате матери. Пока он занимался любовью с одной из девиц, другая дежурила возле матери. Затем они менялись местами.

Другой эпизод относится ко времени, когда Петя был еще жив, и они оба квартировали в маленьком бельгийском городке. Однажды, выглянув во двор, Клоп заметил в окне напротив прелестную девушку, которая улыбнулась ему, но не пожелала «иметь с ним дело». Когда Клоп рассказал об этом Пете; брат так и расхохотался.

— Вот дурачок! Почему ты мне ничего не сказал? Это же моя девушка, и я охотно одолжил бы ее тебе! Она просто не хотела обманывать меня, но мы с тобой ведь братья — так почему мы не можем поделить девушку?

Клоп от удивления вытаращил глаза. Ему это в голову не приходило. Он предложил Пете в обмен свою девушку, и они теперь то и дело менялись партнершами. Клоп уверял меня, что это было очень весело.

Когда в 1918 году начался разгром немцев и в Германии вспыхнула революция, Клоп, почувствовав опасность, перебрался в Берлин, где у него было много знакомых. Надел гражданский костюм и отправился к коммерсанту Бошу, влиятельному пожилому господину, который, Клоп был уверен, сумеет помочь ему найти место.

И не ошибся. Старик шепнул нужные слова в нужные уши, и Клопу было быстро предложено несколько мест. Первое предложение пришло от Бюро Вольфа — агентства, аналогичного Рейтеру. Учитывая знание языков и опыт работы в штабе, Клоп как нельзя больше подходил для такой работы. Его приняли с распростертыми объятиями и направили корреспондентом в Амстердам, пообещав, как только разрешит Англия, послать в Лондон.

Клоп быстро и без труда освоил голландский. Он должен был читать местные газеты как голландские, так и английские, переводить наиболее важные статьи и передавать их по телефону в главную контору в Берлине.

Клоп все еще был корреспондентом в Амстердаме, когда в 1920 году он услышал, что в Россию уходит пароход с русскими военнопленными, бежавшими в Голландию и жившими и работавшими там на фабриках.

В течение всей войны Клоп получал из России весточки от родителей. Тетя Катя, младшая сестра Магдалены, которая в то время жила в Болгарии, пересылала через друзей, живших в нейтральных странах — Швеции и Швейцарии, письма Устиновым в Россию и от них. Но после того как в России в 1917 году произошла революция, Клоп полностью потерял связь с родителями и ничего о них не знал.

Поэтому, услышав о пароходе, он решил, что такую возможность нельзя упустить. Клоп не думал о трудностях и смертельной опасности, какою, грозила подобная затея, его неудержимо тянуло в Россию, а кроме того он горел желанием найти родителей.

Германский посол в Гааге Розен выдал Клопу особый паспорт, где перед фамилией было опущено «фон», «Устинов» было написано по-французски, а профессия не была указана вовсе.

Учитывая, что в России голод, Клоп набил сумку мясными консервами и плитками шоколада, оставив лишь немного места для личных вещей. Он не намеревался долго оставаться в России и на всякий случай решил путешествовать налегке. На дворе стояла весна, конец апреля, было тепло, и, следовательно, ему не требовалось пальто. Надел твидовый костюм с бриджами, новые сапоги желтой кожи на шнуровке до колен и темно-зеленый фетровый котелок. Выглядел он весьма живописно и где угодно был бы принят за иностранца.

Он столь стремительно принял решение поехать в Россию и так скоро собрался, что у него не было времени придумать, за кого и как себя выдавать. А теперь было уже поздно, и он решил положиться на свои инстинкты в том, что надо делать и говорить. В этом, думаю, и было его спасение, так как ни один заранее разработанный и строго проводимый в жизнь план не мог сравниться с решением вести себя гибко, в зависимости от обстоятельств.

Когда пассажиры стали проявлять к нему интерес и задавать вопросы, Клоп, отвечая, постепенно создал себе вполне правдоподобную биографию — будто он человек необразованный, простой и довольно беспомощный. Он говорил, что является сыном русского революционера, который был выслан из России и более чем скромно жил в Германии, что сам он ходил в немецкую школу и потому, к великому сожалению, не говорит по-русски. (Хотя Клоп хорошо понимал русскую речь и вполне мог при желании объясниться, он решил, что будет правильнее делать вид, будто совсем не знает языка.)

Среди тех, кто приставал к нему с расспросами, был русский еврей, социал-революционер с длинным лицом фанатика и копной вьющихся, седеющих волос. Этот полный надежд и ожиданий идеалист стремился в Россию, как в страну обетованную, где ликвидировано социальное неравенство и должно начаться строительство новой жизни. Он обещал Клопу помочь найти работу, выучить русский и вообще получить образование. Это был интеллигентный человек с хорошей речью, явно достаточно эрудированный. Он понравился Клопу, восхищавшемуся его оптимизмом. Фамилия его была Гудей — не знаю, правильно ли я ее написала. Еще Клопом заинтересовался один немецкий революционер-теоретик, человек самодовольный и напыщенный. Он с жалостью смотрел на Клопа, но тем не менее признал, что Клоп не полный идиот и, пожалуй, может быть использован в качестве клерка… после, конечно, хорошей подготовки, которую он обещал обеспечить.

На борту было еще несколько случайных пассажиров, воспользовавшихся возможностью попасть в Россию и поучаствовать в революции, но большинство составляли русские солдаты.

Они с нетерпением ждали прибытия на родину, манившую их недавно обретенной свободой и непредсказуемыми возможностями. Они хорошо, заработали в Голландии, почти все везли по одному, а то и по два велосипеда, и по нескольку новых костюмов в сундучках. Это были счастливые, отнюдь не нищие люди. Они сумели кое-чего достичь и верили, что на возродившейся родине их ждет приятная и легкая жизнь. Весело, спокойно и уверенно смотрели они в будущее.

Путешествие длилось несколько дней. В Копенгагене была остановка; на борт взошел Литвинов со своей женой-англичанкой в дорогой меховой шубе и обратился к солдатам с пламенной речью, насыщенной лозунгами и радужными перспективами… Солдаты кричали «ура», обменивались рукопожатиями, хлопали друг друга по спине и желали удачи.

Наконец близ Нарвы они высадились и сели на поджидавший там поезд.

Поезд шел медленно, часто останавливался по непонятной причине, и небольшой мост на границе они пересекли уже вечером.

И тут послышались голоса:

— Товарищи! Товарищи! Нет ли хлеба?

Соседи Клопа высунулись из окошка:

— Хлеба? Зачем вам хлеб?

— Да мы ж голодные: — послышался ответ. — Вы что, не знаете, что в России голод?.. — Дайте хлебушка, ради Христа!

Солдаты в поезде были потрясены. Они переглядывались, не зная, что и думать. Хлеба они все-таки нашли и отдали стоявшим на улице людям.

— Спасибо, спасибо, да благословит вас Бог! — слышалось вслед уже набиравшему скорость поезду.

Пассажиры стали оживленно переговариваться. Они, наверняка, слышали о голоде, но, как часто бывает, не осознавали значения этого слова — до сих пор это был лишь пустой звук. Однако их разговоры вскоре были прерваны: поезд снова остановился, на сей раз для проверки документов и багажа. Всем велели выйти из вагонов и выстроиться вместе со своими пожитками.

Для начала реквизировали все велосипеды, невзирая на отчаянные протесты владельцев, кричавших:

— Я кровавыми мозолями оплатил этот велосипед!

— Сколько пота я пролил, чтоб его купить!

— Я же своим горбом его заработал!

— Это мой велосипед! Я заработал его!

— Да вы не имеете права отнимать его у меня!

— Не дам!

Но ничего не помогало.

— Товарищи! — произнес человек в черной кожаной куртке, по всей вероятности, комиссар. — В государстве не хватает велосипедов! Они нужны армии! И не забывайте: частной собственности больше не существует — все принадлежит государству.

После этого началась проверка чемоданов и сундуков и новый удар: вся новая одежда была тоже конфискована.

— Все равно это вам сейчас не понадобится, — объясняли им. — В армии носят форму.

Услышав это, бедняги были совершенно сражены. «В армии?» Что это значит? Все помрачнели. И умолкли.

А Клоп с помощью своих добродеев спокойно прошел таможню и понял, как был прав, делая вид, что не знает русского. Все снова сели в поезд, и утром он уже подъезжал к Петрограду.

Поезд снова начал замедлять ход и то и дело останавливался. Во время одной из остановок в состав сел комиссар, и по вагонам поползли слухи, что пассажирам не разрешат выйти в Петрограде, а повезут в Москву, там заберут в армию и пошлют на. фронт воевать с поляками.

Началась паника, и Клоп быстро принял решение.

Он знал, что три года тому назад его родители находились в Петрограде, и был уверен, что они оттуда не уезжали. А кроме того, у него не было ни малейшего желания сражаться с поляками. Поэтому он взял сумку и, воспользовавшись тем, что поезд шел очень медленно, спрыгнул и пошел по шпалам.

Наконец вышел на большую мощеную площадь перед Балтийским вокзалом, увидел скамейку, в изнеможении опустился на нее, закрыл глаза и задремал.

Неожиданно он почувствовал что-то на своей ноге. Открыл глаза и увидел, что рядом с ним сидит человек, любуется его сапогами и гладит их.

— Какие красивые сапоги! — сказал человек по-русски. — Где вы такие достали? Наверняка не в Питере.

— Да, — сказал Клоп, — я купил их в Голландии, откуда приехал.

Человек удивленно уставился на него. Клоп вгляделся в соседа. Тот производил впечатление простого, прямодушного человека, и Клоп сказал ему, зачем приехал в Россию.

— А вы знаете адрес, где живут ваши родители? — спросил тот.

Клоп назвал адрес: Пятая линия Васильевского острова.

— Я отведу вас туда, — сказал мужчина. — Это мне по пути. Пошли, я помогу вам нести сумку, а то вы, видно, устали. Поедем на трамвае, а то это далеко.

Они с трудом втиснулись в переполненный трамвай. Вагоны были до того забиты, что люди гроздьями висели на подножках. Внутри вообще невозможно было шевельнуться. Тем не менее, кондуктор сумел пробраться к Клопу и его спутнику. У Клопа не было русских денег, поэтому он открыл сумку и в уплату за билет достал плитку шоколада. Она была охотно принята. Стоявшие поблизости люди уставились на них с жадным интересом, затем стали заглядывать в приоткрытую сумку, спутник Клопа быстро захлопнул ее. Переехав по Николаевскому мосту через Неву, благодетель сказал Клопу, что им выходить на следующей остановке.

Выйти из трамвая оказалось куда труднее, чем войти, но с помощью многоопытного спутника Клопу удалось, наконец, выбраться из трамвая.

Они пересекли широкую набережную и пошли по Четвертой линии. Спутник Клопа смотрел на номера домов напротив.

— Вот и пришли, — сказал он. — Подождите тут. Я пойду проверю. Надо, знаете ли, соблюдать осторожность.

Он поставил сумку возле Клопа и исчез во дворе дома напротив.

Через некоторое время, показавшееся Клопу вечностью, спутник его вышел из ворот и направился к нему.

— Ваш батюшка, должно быть, был очень пожилой человек, — сказал мужчина. У Клопа перехватило дыхание; он догадался, что отец умер. Помолчав немного, мужчина добавил: — Он умер год тому назад от дизентерии… во время эпидемии.

— А матушка? — спросил Клоп.

— Ваша матушка и сестра уехали, но люди, в чьей квартире они жили, готовы приютить вас на несколько дней. Так что пошли. Они могут рассказать вам все более подробно.

— Хорошо, — сказал Клоп. — Спасибо. Право, я не знаю, как вас и благодарить за все, что вы для меня сделали. Пойдемте со мной. Там, внутри, я смогу дать вам немного шоколада и пару банок мясных консервов.

Мужчина вошел с ним в дом и, поднявшись по лестнице, остановился перед дверью.

— Вот здесь, — сказал он, — а теперь я пошел. Нажмите на звонок, когда я уйду.

Клоп снова поблагодарил его и дал обещанное. Мужчина завернул шоколад и консервы в платок, сбежал вниз и исчез. Больше Клоп его не видел.

Он нажал на звонок. Дверь открыл молодой человек, очень худой и плохо выбритый, и впустил Клопа.

Квартира была темная и унылая, и жившая в ней семья — пожилая пара с сыном — производила хорошее впечатление. Это были простые, добрые люди, правда, несколько пришибленные. Клопа тотчас пригласили к столу разделить трапезу, состоявшую из кусочка черствого черного хлеба и безвкусного чая без сахара. Хозяева извинились за скромное угощение.

— Надеемся, к вечеру удастся что-нибудь раздобыть, — сказала мать. — Сын пойдет постоит в очереди в кооперативе. Мы слышали, будут давать воблу и картошку, а также хлеб. Хотя, конечно, наверняка никогда не знаешь…

Тут Клоп открыл сумку и стал вынимать свои сокровища. Радость семейства глубоко тронула его.

Когда восторги поулеглись, все снова сели за стол, и Клоп начал расспрашивать. Ему рассказали, что отец его долгое время плохо себя чувствовал из-за голода и под конец почти совсем ослеп, а в прошлом году он заболел дизентерией и через несколько дней умер. Похоронен он тут же на Васильевском острове, на Смоленском кладбище.

— Вскоре после смерти вашего батюшки, — продолжала мать семейства, — Табите Платоновне предложили работу в Пскове, по-моему, на почте. И она с вашей матушкой уехала туда. Это недалеко от Петрограда — часов пять или шесть на поезде. Но беда в том, что туда нужно разрешение — вообще, куда бы вы ни поехали, нужно разрешение, свободно ездить можно только в пригород. Не знаю, сумеете ли вы его получить.

— Придется идти в Чека, — объяснил отец семейства.

— А это все равно что сунуть голову льву в пасть, — шепотом заметила мать. — Я бы не советовала.

Клоп, конечно, знал, что такое Чека, но после того как он проделал такой путь, его не остановит то, что эти добрые люди, видимо, боятся даже самого названия этого учреждения.

Он решил прежде всего как следует отдохнуть и уж на другой день браться за решение проблем. Чувствовал он себя физически и морально выпотрошенным.

Хозяйка приготовила ему постель в маленькой комнатке в глубине квартиры, и он проспал до утра.

Проснувшись, он захотел умыться и побриться, но ему пришлось ждать, пока вскипит самовар. Это оказалась долгая процедура, и он был поражен терпением хозяев. Когда вода, наконец, вскипела, ему снова предложили чашку безвкусного чая с крошечным кусочком черствого хлеба. После этого ему дали горячей воды, и молодой человек проводил его в ванную. Ванну, конечно, принять было нельзя, но холодной воды было сколько угодно.

Глаза у молодого человека, когда Клоп вынул бритву «Жилетт», загорелись. Какое-то время он стоял и смотрел, как Клоп бреется, а потом робко спросил:

— А вы не могли бы одолжить потом мне вашу бритву?

Клоп растерялся.

— Понимаете, моя сломалась, — продолжал молодой человек. — И я не могу как следует выбриться. А новую купить теперь невозможно.

Клоп был крайне брезглив, и ему стало худо при мысли, что придется делиться бритвой с молодым человеком.

— Вы меня крайне обяжете, — продолжал тот с мольбой в голосе.

Клоп с ужасом окинул взглядом бледное и не очень чистое лицо молодого человека. Его собственные щеки были, по счастью, намылены, и он начал бриться, оправдывая тем самым свое молчание. А сам усиленно думал, как поступить. И был в отчаянии, понимая, что отказать в такой простой просьбе человеку, чьи родители столь добры к нему, не может. Внутренне содрогаясь, он произнес:

— Да, конечно, конечно, как только кончу бриться, пожалуйста!

То был единственный эпизод из недолгого пребывания у этих бедных, всегда готовых помочь людей, о котором подробно рассказал мне Клоп, добавив лишь, что это был один из самых неприятных моментов в его жизни.

На другой день после приезда в Петроград Клоп отправился в Чека. Не знаю, как он нашел это учреждение. Возможно, чисто выбритый молодой человек из благодарности проводил его и издали показал дом. Не знаю я и то, как Клоп получил пропуск, он никогда мне об этом не рассказывал.

Первое посещение Чека оставило у Клопа неизгладимое впечатление и немало его позабавило. Начать с плохо и небрежно одетого солдата у дверей, стоявшего в обнимку с винтовкой с примкнутым штыком. Он попросил Клопа показать пропуск. Клоп протянул ему бумажку, но солдат указал на штык, на который было наколото уже несколько пропусков. Клоп наколол и свой.

Затем его направили в кабинет товарища Ругаева. Когда Клоп вошел, из-за стола поднялся красивый, внушительного вида мужчина в морской форме. Потом Клопу сказали, что Ругаев лично расправлялся с нежелательными субъектами, но в тот момент Клоп об этом еще не знал, и Ругаев произвел на него благоприятное впечатление. Он свободно говорил по-немецки с сильным прибалтийским акцентом — он был из латышей.

Клоп рассказывал, что у Ругаева было с десяток секретарш. Многие были очень хорошенькие, две или три были коротко острижены — явно болели тифом! Они то и дело появлялись в кабинете и исчезали, получив указание. Случалось, какую-нибудь из них Ругаев хлопал по заду. Девушка смеялась и казалась польщенной. Клоп был совершенно заворожен этим зрелищем. «Вот счастливчик!» — думал он.

Атмосфера была легкая, приятная.

Ругаев подробно расспрашивал Клопа, и Клоп повторил то, что придумал на пароходе. И хотя он имел дело с опытным следователем, Клопу удалось произвести на Ругаева впечатление простого, безобидного человека, каким он в сущности и был, до конца не понимая всей опасности своего положения.

Ругаев обещал выдать ему пропуск для поездки к матери в Псков, а затем внимательно посмотрел на Клопа и сказал:

— Наверняка есть хотите.

— Да, — сказал Клоп, — немножко хочу.

— Подождите, я дам вам с собой супа. — И он позвал секретаршу. — Принеси-ка мне супа! — приказал он, когда девушка появилась в дверях.

Секретарша исчезла и через некоторое время вернулась с кастрюлькой.

— Дай побольше газет! — скомандовал Ругаев.

Когда появились газеты, он разложил на столе листы «Правды» и «Известий», руками выловил из супа селедку и несколько картофелин и, выложив все это на газеты, стал заворачивать, добавляя новые листы, пока не получился круглый пакет, который он и вручил Клопу. Затем понюхал руки. Хотя он и вытер их газетами, от них по-прежнему пахло селедкой. Мизинцем он открвш ящик письменного стола. Из глубины выкатилась пара ручных гранат. Клоп успел заметить и пару револьверов. А также несколько флаконов дорогих французских духов.

Ругаев выбрал «Убигана», открыл флакон и щедро плеснул духами себе на руку. Затем потер руки одну о другую, как при мытье. Снова понюхал, сказал: «Хорошо!» и протянул руку Клопу.

— Ну вот, а теперь прощайте! — сказал он. — Приходите через несколько дней за пропуском. У меня наверняка будут к вам еще вопросы.

Клоп поблагодарил своего благодетеля и отправился домой, унося бесценный пакет.

В ожидании пропуска Клоп посетил Комиссариат по иностранным делам, возможно, это Ругаев направил его туда. Товарищу Ликскому, с которым Клопу пришлось иметь дело, он понравился еще больше, чем Ругаеву. Ликский дал Клопу дипломатическую продовольственную карточку, по которой можно было купить более разнообразные продукты и лучшего качества и билеты на балет и в оперу.

Таким образом, Клоп смог увидеть прекрасный Мариинский театр и насладиться балетом Глазунова «Раймонда» и оперой Чайковского «Евгений Онегин».

Ликский и Клоп вели долгие беседы, в ходе которых выяснилось, что Ликский занимался живописью, и он пригласил Клопа посмотреть его работы. Явившись по приглашению, Клоп с изумлением увидел полотна экспрессионистского толка, живые всплески ярких красок. Трудно было поверить, что Ликский мог породить такое буйство цветов — это был бледный пожилой мужчина, медлительный в движениях и изысканно вежливый. А судя по картинам, он был явно не реалист и далеко не традиционен.

В то время Клоп мало что понимал в живописи, и ему трудно было оценить работу Ликского, не обидев художника. Взгляд Клопа привлекло стоявшее на мольберте полотно. На нем было изображено сплетение человеческих конечностей, наводившее на мысль о борьбе. Указав на полотно, Клоп неуверенно спросил:

— Это Иаков борется с ангелом?

— Что вы! — ответил Ликский. — Это человек борется со своей судьбой.

«Ну конечно! — подумал Клоп. — И как я мог усмотреть тут религиозный сюжет?»

— A-а, понятно, — произнес он вслух. — Очень интересно и необычно. Прекрасная мысль написать такую картину!

Ликский, казалось, был доволен таким отзывом — он стал показывать Клопу все свои полотна поочередно, радуясь, что нашлась пара глаз, готовых их смотреть.

Клопа же этот просмотр совсем измотал. Однако он смотрел полотна не по велению разума. Ему нравился Ликский. Так трогательно было видеть творения этой восторженной, идеалистической натуры.

В ту пору террора, когда людей расстреливали ни за что, без суда и следствия и часто по ошибке, было поистине чудом, что визиты Клопа в Чека и в Комиссариат иностранных дел проходили так легко и в столь дружелюбной атмосфере. По счастью, Клоп не понимал этого. Думаю, потому и остался жив. Он не боялся своих хозяев, хотя инстинктивно был с ними. А кроме того, он был вежлив, держался уважительно и не выказывал враждебности, что и располагало к нему людей, имевших обычно дело с напуганными, озлобленными пленниками.

Дня через три или четыре после первой встречи с Ругаевым Клоп снова пришел к нему в Чека, и тот встретил его как старого знакомого. Ругаев дал ему пропуск и даже билет на поезд до Пскова, но предупредил:

— Вам разрешено пробыть в Пскове не больше двадцати четырех часов. Затем вы должны вернуться в Петроград и немедленно прийти ко мне.

Клоп пообещал и уже с пропуском и билетом в кармане зашел на почту и отправил Бите телеграмму о приезде.

Трое Устиновых смогли, наконец, встретиться.

Мать с дочерью были предельно взволнованы и испуганы. До сих пор им приходилось волноваться только за себя, а туг в этой стране террора вдруг появился Клоп — и они опасались за него. Он же не унывал. К концу своего пребывания он сумел заразить своим легкомысленным оптимизмом и мать, и сестру. Он обещал тем или иным способом поддерживать с ними связь и сделать все, что в его силах, чтобы вызволить их из России.

Услышав, где он остановился в Петрограде, мать покачала головой.

— Бедные люди! — со вздохом произнесла она". — У них и так нелегкая жизнь, а тут еще ты добавил забот своим присутствием. Да и тебе там наверняка не слишком удобно.

И она посоветовала Клопу поехать к их другу Николаю Николаевичу Шрайберу, которому — она была уверена — куда легче принять гостя. Мать дала Клопу письмо к нему.

— Ты легко найдешь его, — сказала она. — Он живет на Четвертой линии, всего в нескольких шагах от того места, где ты остановился.

Поездка в Псков и обратно прошла без приключений, если не считать того, что в переполненном товарном вагоне, где ему пришлось сидеть на жестком и грязном полу, на обратном пути он не без успеха приставал к хихикавшим веснушчатым крестьянкам. Возможно, сказывались пристрастия деда Григория Михайловича, который не начинал дня, не затащив к себе в постель крестьянской девчонки из своего поместья.

Вернувшись в Петроград, Клоп отправился по адресу, который дала ему мать. Дверь открыл красивый немолодой мужчина. У него были голубые, необычайно яркие глаза, седые волосы и красное лицо. Это и был Николай Николаевич. Прочитав записку Магдалены, он заулыбался и предложил Клопу войти. Сказал, что искренне рад оказать гостеприимство сыну своих дорогих друзей и, в еще большей степени, брату Биты — он был дамским угодником и явно питал слабость к сестре Клопа.

На другой день Клоп, верный своему слову, отправился к Ругаеву, и тот снова подробно допросил его. На этот раз Ругаева интересовали политические взгляды Клопа и его отношение к революции.

Клоп дипломатично отвечал, что не интересуется подобными вопросами, да и плохо в них разбирается, однако дал понять, что симпатии его на стороне трудящихся масс и он ратует за их свободу. Ругаев записывал все его ответы. А с того места, где сидел Клоп, было видно, что он пишет. Большинство слов Клоп понимал, но одно слово поставило его в тупик, и он постарался его запомнить. Шагая после встречи домой, он повторял: «Сочувствует, сочувствует, сочувствует…»

Войдя к Николаю Николаевичу, он тотчас спросил:

— Скажите, пожалуйста, что значит слово «сочувствует»?

Тот немного подумал.

— Ну, видите ли, — сказал он, — когда кто-то умирает…

— Что-что? — переспросил Клоп.

— Подождите, давайте скажем иначе. Вы потеряли отца, а я приду и скажу вам, как мне жаль, что это случилось — это и будет означать, что я вам сочувствую.

— А-а! — с облегчением произнес Клоп. — Теперь я понял. Спасибо! — А сам подумал: «Все-таки порядочный человек, этот Ругаев. Написал, что я симпатизирую революции!»

Николай Николаевич и Клоп разговаривали друг с другом по-французски. Этот язык Николай Николаевич лучше всего знал. Как и дальняя родственница Ольга Владимировна, немолодая, всегда печальная вдова, которая тоже жила в этой квартире.

Квартира была просторная и удобная, с роскошной ванной, где даже в ту пору можно было время от времени принимать ванну.

Николай Николаевич в прошлом служил на флоте и сейчас, по поручению революционного правительства, работал над изобретением приспособления, которое очистило бы Балтийское море от мин, заложенных во время войны. Он отвел для этих целей в квартире большую комнату и устроил там мастерскую, где проводил опыты, делал чертежи и работал с картами. У него была даже секретарша, которая по большей части ничего не делала — сидела за пишущей машинкой и читала французские романы. Мы учились с ней в одной школе, звали ее Валерия Полещук.

Николаю Николаевичу очень полюбился Клоп, ему нравилось беседовать с ним, смеяться его шуткам, он познакомил Клопа со многими интересными людьми.

По вечерам они на велосипедах ездили в гости к психиатру профессору Карпинскому, а также к бывшему министру Кони. Клоп слушал и запоминал различные мнения о России, о русском народе и революции, но, как правило, это были обобщения, сделанные на основе забавных историй. Так, он не раз слышал, что всякий русский в душе анархист. Например, идет крестьянин по полю и видит столб с надписью: «Здесь начинается земля такого-то», с минуту смотрит на столб, чешет голову, затем вытягивает столб из земли и отбрасывает в сторону.

Другие люди говорили, что русский крестьянин — добрейшая душа: он никогда не совершит жестокости ради жестокости. Он простодушен, наивен и, конечно, необразован. Правительство для него — и сейчас, да и всегда — всесильно и непререкаемо, это законная власть. И он без звука должен выполнять его решения. Раньше был Царь, теперь — Власти.

В качестве иллюстрации говоривший привел такой пример: однажды он видел, как крестьяне стояли и смотрели издали на горящий помещичий дом. Он спросил:

— Кто же поджег этот дом?

Крестьяне удивленно переглянулись, и один из них весьма одобрительно произнес:

— Власти, а то кто же?

Все, с кем ни встречались Николай Николаевич и Клоп, считали, что революции было не избежать. Положение, в котором находилась страна, не могло долго продолжаться. Массы, конечно, не были готовы к революции, но могут ли необразованные люди быть, вообще, когда-либо к ней готовы? Одним из величайших преступлений старого режима было то, что людей держали в темноте.

— Но вот увидите, — говорили собеседники, — революция или не революция, русский народ останется таким, каков он есть.

В этих высказываниях не было ничего оригинального или поучительного, тем не менее с почтенными мужами интересно было познакомиться. Они словно крабы-отшельники сидели в своих раковинах, перебирали прошлое и произносили глубокомысленные фразы.

Но Клопа куда больше привлекала фривольная сторона жизни. У Николая Николаевича было много приятельниц, посещавших Квартиру. Среди них была не слишком симпатичная англичанка по имени Ада, с которой он часами запирался у себя в комнате. Другая из его девиц, прехорошенькая блондиночка, вскоре вышла замуж, и Клоп присутствовал на свадьбе, от которой получил большое удовольствие.

Ольга Владимировна, будучи женщиной верующей, как-то раз предложила Клопу пойти с ней в воскресенье в церковь. Она очень расхваливала тамошнего священника отца Николая — святой человек, говорила она, и службы у него замечательные.

И вот они пошли в церковь святого Андрея, красивое, белое с золотом, барочное здание на углу Шестой линии и Большого проспекта. Церковь была полна народу — люди стояли встревоженные, удрученные. В воздухе чувствовалось Напряжение. Паства истово молилась, крестясь и кланяясь, и то и дело опускаясь на колени. Пел хор. Но вот отец Николай стал читать проповедь, и все затихли, внимательно слушая, ловя каждое его слово.

Вскоре Клоп заметил прехорошенькую девушку, которая — он был уверен — заметила его тоже. Он повел себя, как все. Опустился на колени и отбил земной поклон. При этом он метнул взгляд на девушку и, к своему удивлению, встретился с ней взглядом.

Немного позже он с ней познакомился — Ольга Владимировна знала ее мать. Девушка оказалась совсем юной и застенчивой — звали ее Нюрочка. У нее были чуть раскосые черные глаза, хорошо прорисованные брови, высокие скулы и тонкий маленький носик. Прямые, гладко зачесанные волосы красивого, слегка рыжеватого оттенка.

Как-то в мае Валерия Полещук рассказала мне об иностранце, неожиданно объявившемся в Петрограде и жившем в квартире, куда она ходила работать. Она не знала, кто он — голландец или англичанин, но, по ее словам, он презабавный, и она хочет познакомить меня с ним. Я не очень внимательно слушала ее, и мне вовсе не улыбалось знакомство с таинственным чужестранцем. В то время все были крайне осторожны. Я не столько боялась за себя, сколько за родителей — они ведь были уже немолоды, и я вовсе не хотела, чтобы с ними что-либо случилось. Поэтому я никак не реагировала на предложение Валерии зайти к ней на работу, а потом и вообще забыла.

Недели две спустя, утром 1 июня, мама попросила меня сходить в Дом искусств, чтобы получить папин паек. Дом искусств был своего рода клубом или союзом, созданным деятелями искусства в первые годы революции. Все его члены имели право на дополнительный паек и могли бесплатно питаться в хорошей столовой. Раз в неделю в Доме устраивали вечера, на которых либо звучала музыка, либо читали стихи, после чего можно было выпить горячей воды, подцвеченной чаем или суррогатом кофе, и съесть неописуемое пирожное или бутерброд. А потом были танцы. Зимой все любили туда ходить — там было тепло.

Дом искусств находился на «другой стороне Невы», как это называли василеостровцы, и довольно далеко от нашего дома. В ту пору, правда, никто не обращал внимания на расстояния — все ходили пешком, предпочитая такой способ передвижения трамваям, которые были всегда переполнены и где можно было подцепить тиф, гулявший тогда в Петрограде.

Я взяла алюминиевый судок для супа и отправилась в Дом искусств.

Стояло чудесное теплое июньское утро. Господь был к нам тогда милостив и посылал нам прекрасные лета, позволявшие согреться перед зимними холодами и насладиться голубым небом и солнцем, дарившим немного радости мрачно настроенным людям. Я шла не спеша, наслаждаясь грандиозным зрелищем реки-в ее гранитных берегах и красивыми зданиями на набережной — никогда не устаешь любоваться этим пейзажем, меняющимся в зависимости от освещения и времени года и тем не менее всегда прекрасным и величественным. Я была счастлива и шагала как во сне.

Внезапно какой-то незнакомец окликнул меня и дружелюбно улыбнулся. Я в удивлении уставилась на него и тотчас поняла, что это художник-итальянец, который жил в студии на нашем дворе как раз напротив моего окна. Я не раз замечала, как он смотрел на меня из своего окна и даже посылал в мою комнату солнечных «зайчиков». Я была молоденькая, хорошенькая и привыкла к вниманию.

Но до сих пор я ни разу не видела итальянца вблизи. Это был невысокий брюнет лет сорока. Он сказал, что собирается в Италию, и спросил, не хотела бы я поехать с ним. Это показалось мне забавным и он начал усиленно уговаривать. Сказал, что будет сдувать с меня пылинки и что я буду счастлива с ним, что мне не следует оставаться в России — здешняя жизнь не для меня. Что я создана для лучшей доли и что в Италии я смогу развить свои таланты и расцвести.

Я рассмеялась.

— Вы очень добры, — отвечала я, — но ведь я совсем вас не знаю. А кроме того ваше предложение столь неожиданно, и вы требуете, чтобы я быстро приняла решение. Я так не могу. Не обижайтесь и, пожалуйста, извините, я спешу сейчас — И быстро пошла прочь.

«Вот смехота — получила предложение! — хихикала. я про себя. — И как он мог подумать, что я его приму! Да он, наверное, шутил!..»

В Доме искусств мой судок наполнили не слишком хорошо пахнущим супом и дали небольшой мешочек картофеля. В то голодное время люди были рады даже такому супу. Дома в него что-нибудь добавляли — то луковицу, то кусочек масла, и его можно было есть.

Я двинулась в обратный путь, одной рукой держа мешочек с картошкой, перекинутый на спину, а другой — судок с супом,

Идти с таким грузом уже не доставляло удовольствия, да и солнце палило нещадно. Проходя по Четвертой линии мимо дома, где работала Валерия, я подумала: «Как было бы приятно посидеть сейчас в прохладном месте и покурить».

В запасе у меня был еще целый час, и я решила навестить Валерию.

«К тому же, — подумала я, — я ведь хотела пригласить ее пойти сегодня с нами в Парк отдыха».

Я поднялась по лестнице и позвонила. Дверь открыла Валерия. Она была в квартире одна.

— Ох, какая жалость! — воскликнула она. — Голландца-то нет дома!

— Но я пришла вовсе не для того, чтобы смотреть на голландца, дурочка! — рассмеялась я. — Я пришла спросить, не пойдешь ли ты с нами вечером. — И рассказала ей о наших планах.

— Я боюсь кататься на американских горках!

— Глупости! — рассмеялась опять я. — Это очень весело. Можно мне присесть и покурить?

— Садись, где хочешь, — сказала Валерия. — Вон там, возле окна. Устраивайся поудобнее. Откуда ты идешь?

Я сказала. Осмотревшись, я увидела, что нахожусь в голой небольшой комнате с несколькими дверями и полукруглым окном-фонарем, возле которого встроена банкетка. Я опустилась на нее со вздохом облегчения и закурила.

— Надеюсь, я тебе не мешаю?

— Ничуть, — сказала Валерия, — я читала очень глупый французский роман — только и всего.

Мы принялись болтать. Я рассказала ей про художника-итальянца и его дикое предложение.

— В самом деле? — воскликнула Валерия. — Почему ты его не приняла? Только подумай! Поехать в Италию! Такая возможность!

— Глупости! Ты бы тоже никуда не поехала с незнакомым человеком!

— Но, Надя! — воскликнула снова Валерия, округлив глаза. — Только представь себе: ты вырвалась бы из России! Ты бы стала свободным человеком!

— Ну, конечно, — весьма разумно ответила я. — Все это прекрасно, но откуда ты знаешь, не превратил ли бы он меня в рабыню или, что более вероятно, не бросил бы, когда я ему надоем? И что я стала бы делать там, в Италии, одна? Я ведь даже языка не знаю. А потом, ты хоть представляешь себе, каким это было бы ударом для моих родителей, если бы я вдруг уехала с незнакомым человеком?

— Да, — сказала она, — это правда…

Мы обсуждали и взвешивали все возможные последствия предложения итальянца, когда дверь открылась и на пороге показался очень странный молодой человек. Это был Клоп.

— Можно войти? — спросил он по-французски.

— Конечно! Входите, входите, знакомьтесь с моей подругой — Надя Бенуа. Помните, я говорила вам о ней?

Я не Сомневалась, что это и есть так называемый «голландец». Мы обменялись улыбками. Он был в белой рубашке с синим в белый горох галстуком, бриджах до колен и в высоких желтых кожаных сапогах со шнуровкой. Выглядел он весьма необычно.

Вид его меня позабавил. А он, заметив, что я потушила сигарету, подошел ко мне и предложил новую из своего портсигара. Я поблагодарила, и он поднес к ней спичку. От сигареты пахло духами.

«Как странно!» — подумала я.

Завязался разговор.

Не помню, о чем мы говорили, — помню только, что было легко и весело. Шуточки следовали за шуточками, игра слов, двусмысленности. Мы с Валерией от души смеялись. А у него смеялись лишь миндалевидные, слегка навыкате, большие зеленые глаза. Они так блестели.

Неожиданно и сама удивившись, я вдруг произнесла: —: Пожалуй, мне пора, меня ждут дома. Но, быть может, вы пойдете сегодня с нами в Парк отдыха?

Молодой человек на миг задумался.

— Да, с удовольствием, — сказал он. — По-моему, я свободен. Надо только спросить Николая Николаевича, не наметил ли он чего-нибудь на сегодняшний вечер.

— В общем, приходите, если сможете, — сказала я. — Валерия пойдет с вами. Она знает, где мы встречаемся. И не бойтесь, — добавила я, увидев, как по лицу молодого человека промелькнула тень опасения. — Я не имею в виду кучу народа. Нас будет всего четверо. С вами — пятеро: мой кузен Николай Бенуа, который, я уверена, будет рад познакомиться с вами, наш друг Стива Добужинский, он совсем молоденький и очень милый, и нас трое: Валерия, вы и я. Приходите! Будет весело. Мы хотим покататься на американских горках.

Так я познакомилась с Клопом. И с того дня мы ежедневно встречались.

Вечером Коля и Стива ждали меня перед домом, где жил с семьей мой дядя Александр Бенуа. С его сыном Николаем мы некоторое время тому назад обручились, но потом с обоюдного согласия разорвали помолвку, решив, что из нашего брака ничего не получится — слишком хорошо мы знали друг друга. Стиве, старшему сыну знаменитого художника, было всего шестнадцать лет, он ходил в костюме бой-скаута и был трогательно предан мне.

Я принялась рассказывать им про свое знакомство с иностранцем и сказала, что пригласила его присоединиться к нам, как вдруг увидела Валерию в сопровождении эксцентричного «голландца».

Николаю и Стиве очень хотелось послушать о том, что происходит во внешнем мире, о последних изобретениях, научных открытиях и перспективах, — всю дорогу до парка они засыпали его вопросами, на которые он подробно, остроумно и изобретательно отвечал, поощряемый их вниманием. Разговор шел на французском, так как это был язык, которым все мы свободно владели.

Подойдя к парку, мы обнаружили, что он закрыт. Оставалось развлекаться, как сумеем.

Впоследствии Клоп говорил, как был сильно разочарован, так как надеялся, что на американских горках ему удастся обнять меня.

Мы провели вечер, сидя на скамейке, — болтали, смеялись, рассказывали друг другу всякие истории, потом в превосходном настроении отправились по домам.

Так началось двухнедельное ухаживание Клопа — погода стояла теплая и солнечная. Мы совершали долгие прогулки по набережным Невы, навещали друзей, ходили в Эрмитаж, где я показала ему «Мадонну» Бенуа и рассказала ее историю. Я не водила его к моим родителям, но мы обошли всех моих дядей — посетили Альберта, поразившего Клопа своей красотой, статью и непосредственностью; посетили Михаила, смуглого фанатика, похожего на Отелло, у которого мы пили чай в столовой под большим полотном Иорданса, и дядю Александра, который жил со своей очаровательной женой и детьми в атмосфере изысканного вкуса и культуры и произвел на Клопа сильное впечатление.

Мы всегда находили повод или причину снова встретиться.

Однажды мы встретились в церкви святого Андрея, где Клоп познакомил меня с хорошенькой Нюрочкой. Провели мы вечер и в Доме искусств — слушали концерт, а потом танцевали.

Но вот настал день, когда Клоп сказал мне, что думает скоро уехать из России и что это его огорчает. Меня это тоже расстроило.

Дня два-три спустя мы встретились за чаем у Николая Николаевича; я принесла картину, писанную акварелью, с трогательной надписью по-французски на обороте — я составляла ее не один час. Это было длинное и цветистое посвящение, в котором я желала Клопу счастливого пути и благополучия. Акварель была слабенькая, но забавная по мысли — ну, прямо Руссо. На картине была изображена вдали деревня, а на переднем плане несколько странно выглядевших коров на очень зеленом лугу.

Казалось, Клоп остался очень доволен.

К этому времени наши отношения несколько изменились — дело уже не ограничивалось шуточками и смехом.

Клоп то и дело говорил, как было бы хорошо, если бы я могла уехать с ним за границу. А я смеялась.

— Ну почему нет? — спрашивал он.

— Звучит-то это легко, а на самом деле не так просто, — отвечала я.

— По-моему, все очень просто. Подумай как следует и поймешь.

Однажды он сказал:

— Послушай, мы можем тут пожениться, а за границей я дам тебе развод.

Я снова рассмеялась.

— Это все, конечно, прелестно и просто, — сказала я, — но есть и другие соображения, которые следует учитывать.

Клоп возвращался к этой теме всякий раз, как мы встречались. Он рисовал мне картины жизни в Европе, ее удовольствия, ее свободу и комфорт, чистоту и, конечно, еду. В то время мы постоянно говорили о еде, и это понятно: мы были голодны. Клоп описывал роскошные блюда и редкие вина. А я слушала и не знала, как реагировать. Говорил ли он серьезно или шутил, просто болтал языком? Вначале я не воспринимала всерьез его фантастические планы, но через какое-то время мной овладело смятение. Все было так туманно, а решение принимать следовало быстро — ведь он в любой момент мог уехать и времени совсем не оставалось. Меня же раздирали противоречивые чувства — я понимала, что влюбилась. В отчаянии я обратилась к Богу, моля наставить меня. И неожиданно поняла, как сделать, чтобы Клоп сказал то, что я хотела услышать, как выяснить, есть ли у него «серьезные намерения».

На следующий вечер мы пошли к дяде Саше. Поднимаясь по бесконечной лестнице, ведущей к его квартире, я твердила про себя: «Сейчас или никогда, сейчас или никогда. Другого момента не будет».

Я страшно нервничала. Когда мы наконец добрались до верхней площадки, я повернулась к Клопу и, прежде чем нажать на звонок, самым серьезным тоном произнесла:

— Я думала о вашем предложении взять меня с собой.

— Ну и? — сказал он.

— Я не знаю, насколько вы говорили серьезно, но вы должны понять, что из-за родителей, которых я горячо люблю, я не смогу поехать с вами, если мы не будем по всем правилам женаты. Я имею в виду не только зарегистрированы, но главное — обвенчаны.

— Но ведь, — застенчиво произнес он, — именно это я и имел в виду.

Не помню, как называлась церковь, в которой мы обручились на следующий вечер. Валерия пригласила нас пойти с ней на концерт церковной музыки, который там давали. В церкви было полно народу, но нам удалось найти место за колонной на приступке. Мы сидели молча, слушая прекрасное пение. Через некоторое время Клоп достал из кармана кольцо и шепотом попросил меня надеть его. Это было толстое серебряное кольцо с черным камнем, на котором была высечена головка египетской принцессы.

Мне кольцо очень понравилось, я и не хотела бы обручаться традиционным кольцом с бриллиантами или другими драгоценными камнями, да в ту пору в России и невозможно было такое купить.

Клоп сказал, что этот камень несколько лет назад подарил ему из своей коллекции отец, а он вставил его в кольцо. Все эти годы кольцо было у матери, она вернула его ему, когда он приезжал в Псков.

Наше обручение состоялось 14 июня 1920 года. Я спросила Клопа, как мне теперь его звать. Он объяснил, что есть люди, которые зовут его Джо, а в России некоторые называют Иваном Платоновичем. Ни одно из этих имен мне не понравилось, и я по-прежнему говорила ему «mon cher» или «топ ami» — мы общались все время по-французски. Он изъяснялся по-русски очень смешно, напыщенно и далеко не свободно, а я по-немецки почти не говорила, хотя понимала все.

Однажды утром я зашла к Валерии на работу и нашла ее всю в слезах; напротив сидел Клоп с листом бумаги и карандашом в руке.

— В чем дело? — спросила я.

Клоп был явно озадачен.

— Не знаю, — с легкой улыбкой произнес он. — Я только спросил, какая, по ее мнению, вам понадобится одежда в Европе.

— Сама не знаю, почему я расплакалась, но это так трогательно, что он думает о подобных вещах! Он спрашивал меня, достаточно ли иметь три пары панталон!

Я рассмеялась. Рассмеялись и они.

— Уверяю вас, — сказала я, — мне ничего не потребуется! Во всяком случае вначале. Так что давайте об этом не думать.

— Хорошо, там увидим, — сказал Клоп. — У меня ведь нет никакого опыта, я понятия не имею, что может понадобиться женщине.

Однажды мы все отправились на немецкое Смоленское кладбище в поисках могилы Платона. Мы бродили по тенистому, запущенному церковному двору, такому прелестному и поэтичному. В высоких деревьях пели птицы. Через некоторое время мы нашли могилу. Она находилась в глубине кладбища, далеко от богатых пышных памятников. На простом деревянном кресте значилось имя Платона Устинова.

Мы были уже десять дней помолвлены, а я все еще не сообщила новость родителям. Я очень боялась огорчить их, да и другое меня пугало» Я как раз раздумывала над всем этим, когда ко мне в спальню вошла матушка. Она покачала головой, увидев царивший в комнате беспорядок, и сказала:

— Эта твоя манера разбрасывать вещи и ничего не убирать просто ужасна! Постыдилась бы! Неужели ты никогда не научишься жить в прибранной комнате.

— Вот выйду замуж — сразу стану аккуратной.

— И когда же это произойдет? В России не осталось ни одного достойного кандидата!

— А я надеюсь скоро выйти замуж. Собственно, я уже обручилась несколько дней тому назад.

— Что?! — в ужасе воскликнула матушка. — С кем же? Надеюсь, не с каким-нибудь комиссаром.

— Это очень милый молодой человек, с которым меня познакомила Валерия. Его фамилия Устинов, но он немец. Он недавно приехал в Россию и никогда раньше здесь не бывал.

— Но, Надя, разве такое возможно? Что за невероятная история!

— Да, звучит невероятно, но это правда, — возразила я. — Не ужасайтесь. Он из очень хорошей семьи, он даже связан родством с вашими кузенами Альбрехтами.

— Но, милая девочка, этого еще недоставало! — воскликнула крайне взволнованная матушка. — Как можно было обручаться с человеком, которого ты совсем не знаешь?! Откуда тебе известно, что он не женат и не имеет десяток детей где-нибудь за границей!

Я рассмеялась. Слишком нелепо выглядело такое предположение.

— Нет, нет, не волнуйтесь, он вполне порядочный.

— Откуда тебе это известно?

— Я уверена, — твердо заявила я. — А теперь мне пора — он ждет меня на углу. Я обещала встретиться с ним.

— Ты должна привести его к нам, познакомиться с отцом и со мной. В жизни не слыхала ничего подобного! Наша дочь обручается с человеком, которого мы ни разу не видели и о котором даже не слыхали!

— Хорошо, я приведу его на днях, — сказала я и помчалась вниз по лестнице.

Это был трудный момент, и я понимала, почему так долго его оттягивала. Я знала, что все прекрасно, пока только мне известно о помолвке. Но что будет, когда узнают матушка, моя сестра, ее муж и даже двое старых преданных слуг, все еще живших в квартире? Более суровых и беспощадных критиков, чем самые близкие и дорогие тебе люди, трудно сыскать. Меня тревожило, как они встретятся: изощренный в маневрировании Клоп и мои прямолинейные родственники.

Меня меньше беспокоил отец, мягчайший из людей. Я боялась лишь нарушить его спокойствие, которое в те времена даже ему нелегко было сохранять.

Клоп, как мы условились, ждал меня на углу. Я рассказала ему о разговоре с матушкой и о том, что ему придется познакомиться с моими родителями.

— Конечно, — ответил он. — Это же естественно.

— Подготовьтесь к критическим взглядам и, возможно, даже к враждебности, — предупредила я его. — Мой родные ненавидят немцев. — И со смехом пересказала ему забавный эпизод. — Однажды во время войны у меня вышел спор с матушкой. Она начала говорить о зверствах немцев, а я возразила, что обе воюющие стороны совершают зверства и что немцы не хуже других. И в шутку добавила: “Вот увидишь, я еще выйду замуж за немецкого лейтенанта с моноклем!” Бедная мама была так возмущена!

— Забавно, — заметил Клоп. — Ты знаешь, иногда я ношу монокль.

И мы решили на другой день идти в суд.

Когда я вернулась домой, все уже знали и с любопытством смотрели на меня. Отец не произнес ни слова, но вид у него был озабоченный.

Вечером я навела порядок в своей комнате. Я нервничала. Ведь я тогда еще не знала, как умел выходить из трудных положений мой будущий муж.

На другой день мы встретились, и я повела его к нам на чай. Все прошло отлично. Он завоевал все сердца. Я видела, как рушились стены крепости. Матушка, правда, не преминула отпустить несколько ядовитых фраз насчет кайзера и немцев вообще, виня их за войну и прежде всего за революцию, но батюшка мягко оборвал ее.

О нашем обручении не было сказано ни слова. После чая я повела Клопа к себе в комнату. Через некоторое время явилась мама с прелестным маленьким самоваром.

— Этот самовар, — сказала она, ставя его на стол, — подарила мне моя матушка, когда мы поженились с отцом Нади. Видите, он совсем маленький, специально для новобрачных. Я дарю его вам с моим благословением и надеюсь, вы будете так же счастливы, как мы с моим мужем.

Клоп по обыкновению произнес одну из своих полу-сентиментальных, полудвусмысленных тирад, которая вызвала у матушки одновременно слезы умиления и смех. Они поцеловались, и все встало на свои места.

А самовар прошел с нами через всю жизнь, да и сейчас стоит здесь, в комнате, где я пишу.

Теперь, когда мы, так сказать, стали официально помолвленными, возникли вопросы: «Когда и где будет венчание?», «Где взять обручальные кольца?», «Надя, что ты наденешь? Откуда ты возьмешь вуаль флер д’оранж?»

Мы с Клопом ни о чем этом не думали. Он был слишком занят тем, чтобы получить разрешение покинуть Россию. Чуть не каждый день он ходил либо к Ликскому, либо к Ругаеву, но не мог получить окончательного ответа. Ликский говорил, что лично он позволил бы Клопу уехать хоть завтра, но, к сожалению, Москва настроена подозрительно и отказывается дать разрешение. Клоп начал нервничать. Я часто сопровождала его, когда он ходил в Комиссариат иностранных дел, но он ни разу не брал меня с собой к Ругаеву. И не рассказывал мне во всех подробностях, как обстояло дело.

Это было очень умно с его стороны. Я бы испугалась, а он только еще больше разнервничался бы, тогда как ему необходимо было сохранять свежую голову.

Несмотря на возраставшую тревогу и неопределенность ситуации, Клоп старался вести интересную, полнокровную жизнь.

В нем заговорили гены отца. В то время он не слишком разбирался в искусстве, но у него вдруг пробудилась страсть к коллекционированию. Он приобрел несколько вещиц: не слишком старую, но хорошую икону в прелестном серебряном окладе, бронзовый крест, металлическую шкатулку с портретом Фридриха Великого и еще кое-что. Скорее всего — хотя я не уверена — он купил все это в комиссионном на Невском.

Приобретал Клоп вещи и у частных лиц — главным образом картины и гравюры, причем не очень хорошие. Но он восторгался каждым новым своим приобретением.

Однажды он с гордостью показал мне маленький портрет очень хорошенькой дамы в костюме восемнадцатого века. Вещица была милая, но и только. Однако когда мы понесли ее показать дяде Саше, тот сказал, что это, по всей вероятности, итальянский художник Тонси, который жил и работал в России в конце восемнадцатого-девятнадцатого века.

Как-то Клоп сказал мне, что есть возможность приобрести небольшое собрание голландских мастеров семнадцатого века — он принесет картины, как только все проблемы будут утрясены. Я не задавала вопросов, но недоумевала, как он может совершать такие покупки. Я ведь не знала, что он привез с собой несколько тысяч голландских гульденов, зашитых в подкладке пиджака. В то время на валюту можно было купить что угодно, но и быть расстрелянным за то, что она у тебя есть. По счастью, я понятия не имела о такой опасности!

Размышляла я и о том, как мы вывезем все это из России. Мне, вообще, неясно было, когда и каким образом мы уедем, да и уедем ли вообще. Я старалась об этом не думать — пусть будет, как будет. Наверное, у меня, как и у Клопа, была неистребимая вера в то, что все устроится.

Свадьбу мы назначили на субботу, 17 июля. Венчание должно было состояться в три часа дня в протестантской церкви святой Катерины на Васильевском острове. Клоп сходил к пастору и договорился обо всем. День свадьбы приближался. К этому времени все наши друзья уже знали про новость, которая произвела сенсацию. Жизнь в Петрограде тогда походила на жизнь в деревне. Мы были отрезаны от внешнего мира. В газетах писали только о достижениях революции. Не было ничего, что могло бы отвлечь от мыслей о том, чем удовлетворить голод и наполнить пустой желудок, или как избежать обыска и ареста.

Таким образом, известие о свадьбе младшей дочери профессора Бенуа и таинственного иностранца прозвучало как гром среди ясного неба. Это было невероятно, как сказка. Это было чудо. Я чувствовала себя так, словно меня волной вдруг взмыло вверх и от души наслаждалась.

Четырнадцатого июля мы с Клопом, как всегда, встретились на перекрестке, и я сказала:

— Знаешь, раз мы семнадцатого венчаемся в церкви, надо пойти в комиссариат и зарегистрироваться.

— Хорошо, — сказал Клоп, — пошли сейчас же.

Мы зашли к Валерии и попросили ее и господина Маслова, шурина Николая Николаевича, который оказался в квартире, пойти с нами в качестве свидетелей. Не без труда отыскали комиссариат — он помещался в пустой пыльной квартире, там стояло всего два-три стола и стула, было много бумаг и оглушительно стучала пишущая машинка.

Молоденькая девушка с короткой стрижкой спросила, что нам угодно.

— Мы хотим зарегистрироваться, — сказала я.

Девушка достала форму, вписала наши фамилии и, подняв на нас глаза, спросила:

— Вы хотите взять фамилию мужа или жены? Или хотите какую-нибудь совсем новую?

Меня это позабавило и удивило.

— Фамилию мужа, — ответила я.

Она написала «Устинова», поставила печать, подпись и, протягивая мне бумагу, сказала:

— Только, пожалуйста, сделайте одолжение: сегодня у нас среда — не приходите разводиться раньше пятницы. А то больно надоело писать!

Мы рассмеялись и обещали исполнить ее просьбу.

Свидетели не понадобились, так что Валерия и господин Маслов пришли зря. Девушка даже не поняла, что это свидетели, и вздохнула с облегчением, а то она думала, что ей придется и их регистрировать!

Тем временем, приготовления к свадьбе постепенно завершались. Клоп принес в спичечной коробке жемчуга своей бабушки, и мы весь день собирали и нанизывали их. Жемчужины дала ему мать в Пскове и сказала: «Когда женишься, подари жемчуг жене. Я никогда его не носила. В Яффе некуда было надеть. С ним связана забавная история. Твой отец однажды оставил нитку на хранение в Марселе, в сейфе у хозяина отеля. Потом уехал и забыл про нее. Лет тридцать спустя он случайно остановился в том же отеле и когда расписывался в книге для гостей, хозяин посмотрел на него и спросил: «Вы не тот ли Устинов, который много лет тому назад оставил у меня пакетик?» — «Какой пакетик?» — спросил твой отец. Хозяин отеля открыл сейф и вручил отцу пакетик, в нем спичечная коробка, а в коробке — жемчуг.

А теперь эта нитка украшала мою шею. Несколько жемчужин умерло, остальные же красиво поблескивали. Не могу сказать, чтобы я так уж обрадовалась, получив эту нитку, но Клоп был счастлив, а это для меня было главным.

Моя сестра Нина выкопала несколько драгоценностей, которые не были отнесены в банк, где все было конфисковано. Она зарыла их под нашей дачей. Только она знала место и быстро отыскала его среди заросшего травой фундамента, не тронутого огнем, когда дача сгорела в революцию. Она принесла мой браслет и брошь. Браслет был копией, сделанной Фаберже со скифского украшения, а брошь мой отец подарил маме в день моего рождения. Обе эти вещицы хранятся у меня до сих пор.

Мама с Ниной, посоветовавшись, превратили с помощью нашей бывшей портнихи бабушкину батистовую ночную рубашку в подвенечное платье для меня. Моя кузина Атя, дочь Александра Бенуа, одолжила вуаль и веночек из флер д’оранжа, а подруга Валерии — белые туфли придворной дамы, которые оказались мне велики.

Матушка дала мне обручальное кольцо своего отца, на внутренней стороне которого стояла дата — 21 сентября 1855 года и бабушкины инициалы — Н.К., а Клоп решил воспользоваться обручальным кольцом своего отца. Оба кольца были слишком для нас велики, но мы так их и не уменьшили, а носили с другим кольцом, чтобы они не слетели с пальца.

К этому времени Клоп просидел свои бриджи, и пришлось наложить на них заплаты. Выручил Николай Николаевич, одолжив ему свои белые теннисные брюки.

Словом, мы полностью экипировались для свадьбы — от этого великого события нас отделяло всего два дня.

— Знаешь, Надя, — сказал мне Клоп, я подумал и решил не начинать супружеской жизни, пока мы не уедем из России. Мы ведь не знаем, сколько еще времени придется тут пробыть. Жизнь здесь трудная и, безусловно, станет еще труднее. Было бы безответственно создавать здесь семью.

— Ты совершенно прав, — сказала я. — К чему спешить? Главное, быть законно женатыми, чтобы мы могли уехать, как только разрешат.

— Надеюсь, твои родители поймут.

— Не сомневаюсь. Я думаю, они даже оценят нашу предосторожность.

Таким образом, было решено, что после свадьбы Клоп будет по-прежнему жить у Николая Николаевича. В известной мере я почувствовала даже облегчение, ибо мне не слишком улыбалось начинать совместную жизнь под присмотром родителей.

На другой день, возвращаясь от Ликского, мы встретили на Дворцовом мосту друга моих родителей Феликса Марсеро.

— Мне надо поговорить с вами, — сказал он. — Пошли дальше — не будем стоять. Я не хочу привлекать внимание.

Мы медленно пошли вперед.

— Я постоянно бываю в Комиссариате иностранных дел, — объяснил Феликс, — так как занимаюсь репатриацией французских граждан. Я слышал, вы собираетесь пожениться. Не мое дело ставить под вопрос ваше намерение, но должен предупредить: за вами пристально наблюдают. Если после свадьбы вы не станете жить вместе, вас арестуют. За попытку обманным путем вывезти за границу буржуазный элемент. Так что, каковы бы ни были ваши планы, после свадьбы начните жить под одной крышей.

— Но мы в самом деле хотим пожениться, — сказала я.

— Тем лучше, — произнес Феликс. — В таком случае вам не трудно будет последовать моему совету. Позвольте поздравить вас и пожелать счастья. А теперь разрешите откланяться.

И он быстро перешел на другую сторону моста.

А мы с Клопом остановились и посмотрели друг на друга.

— Господи, ну надо же! — воскликнул Клоп. — Как раз когда мы намеревались поступить разумно и осторожно! Кто. это был?

— Старинный друг моих родителей, — ответила я. — Он француз, но они уже много лет живут в России.

Мы помолчали.

— Что Ж, это знамение свыше, — произнес Клоп. — Придется мне все-таки переехать к вам. Но обещай: мы не станем…

— Ну, конечно, нет…

Словом, Клопу поставили кровать в малой гостиной, рядом с моей комнатой. И получилось, что Питер был зачат раньше, чем мы намеревались это сделать.

Иллюстрации

В Москве в конце 1997 года: я ставил в Большом театре оперу Прокофьева «Любовь к трем апельсинам».

Мои родители: Иона («Клоп») и Надя Устиновы, урожденная Бенуа.

Мой прадед Михаил Адрианович Устинов, доживший до 108 лет (У него было 6000 крепостных душ.)

Его беспутный сын Григорий Михайлович, который прожил вдвое меньше.

Родители моей матери на даче в Петергофе под Петербургом — Леонтий и Мария Бенуа.

Моя дочь Андреа, когда ей было 8 лет, на фоне моего портрета, нарисованного мамой, когда мне было 4 года.

С дочерью Тамарой и женой Изольдой.

В годы второй мировой войны — на сцене и в жизни, с Изольдой.

Кадр из голливудского фильма «Красавчик Браммелл»: Розмари Харрис, я и Елизабет Тейлор.

Я (справа) и Мервин Лерой обсуждаем нравственный облик матери Нерона на съемках фильма «Quo vadis».

Александр Бенуа, дядя моей мамы, дает мне интервью для Би-би-си.

С дочерью Павлой, когда я был ректором университета Данди в Шотландии.

Трое Устиновых на киносъемках: я и мои дети — дочь Андреа и сын Игорь.

Примечания

1

Шепотом — итал.

Content

Питер Устинов
О себе любимом

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Надя Бенуа-Устинова Клоп и семья Устиновых (Сокращенный перевод первой части воспоминаний)

Иллюстрации

Примечания