Фёдор Годунов. Троецарствие

Пролог

— Государь, — склонился в поклоне Дмитрий Шуйский.

Со скамьи, едва не опрокинув чернильницу на дубовый стол, суетливо вскочил невысокий подьячий, опустил плеть здоровенный мужик в кожаном фартуке, надетом на голое тело, оглянулся его более молодой помощник. Все трое тоже склонились в поклоне и застыли, не смея взглянуть царю в глаза. Гаврила Ломоть, вынырнув из-за спины Василия, бережно поставил на каменный пол изящный табурет с резными ножками, смахнул рукавом несуществующую пыль, отошёл в сторону, в пузатой кадке с водой.

— Ну что скажешь, Дмитрий, — недобро скривил губы царь, проигнорировав выставленный предмет мебели, — что вор о Федьке Годунове сказывает? Указал ли, куда казну царскую с регалиями схоронил? — Василий смахнул со лба выступивший пот и с укоризной заметил: — Что ворога моего лютого поймать сумел, за то тебе, брате, моя хвала и милость царская. Но, почему я о том не ведаю? И зова от тебя не дождался. Сам, как видишь, пришёл.

— Подарок для тебя готовил, государь, — спокойно ответил боярин, недобро покосившись в сторону Ломтя. — Вот только Ивашка-вор запираться удумал. Умаялись мы с ним, но ничего. До правды всё равно дознаемся.

— Умаялись, говоришь? — царь, подошёл к истязаемому, заглянул в побагровевшее, искажённое от боли лицо. — Неужто не сказал ничего?

— Я Чемоданова хорошо знаю, государь, — рискнул влезть в разговор Ломоть. — Упёртый. До последнего на своём стоять будет. Но вот если его сынка рядом за ребро подвесить, то и разговор совсем другой будет.

— Что же ты творишь, Гаврила? — захрипел, извиваясь на дыбе окольничий. — Ты же Васятку на руках нянчил. Я за друга тебя считал.

— И что мне эта дружба дала? — недобро ощетинился Ломоть. — Ты дядькой царевича стал, в окольничие вышел. У самого Бориски на виду. А я, как был сыном боярским, так им и остался. А государь меня за верную службу в жильцы возвёл!

— Добудем шапку Мономахову; в стряпчие выведу, — обнадёжил предателя Шуйский.

— В лесу он её спрятал, царь-батюшка, недалеко от заимки своей, — заблажил Ломоть, грохнувшись в поклоне на колени. — Он и Федьку в лес, то место показать, водил.

— Жаль, что старика так и не смогли поймать, — процедил сквозь зубы Дмитрий Шуйский. — Давно бы царский венец добыли.

— Не добыли бы, — с трудом приподнял голову Чемоданов. — Нешто я дурной этакое место бывшему татю показывать?

— А мне то место покажешь, а, Ивашка? — вкрадчиво поинтересовался Василий. — Или мне приказать твоего Васятку рядом на дыбу подвесить? Мы же его по кусочкам на твоих глазах резать будем.

— Покажу. Не трогай Васятку, государь. Не знает он ничего.

— Видишь, князь, как нужно допрос чинить? — засмеялся царь. — Две сотни стремянных с собой возьмёшь, — в голосе царя зазвучал металл. — Привезёшь шапку Мономаха, забуду, что ты Ярославль Федьке без боя отдал. Нет, тогда не взыщи, брате. За всё разом опалу возложу.

Василий уселся на табурет, облегчённо вздохнув. Наконец-то дела стали хоть немного налаживаться. После потери Ярославля и разгрома двух царских воевод под Тулой и Дедиловым, события начали приобретать угрожающий характер. Под власть Годунова начали один за другим переходить города на Севере, В Туле закрепился самозванный царевич Пётр, князь Телятевский двинулся к Калуге, на выручку Болотникову. Москва, взбудораженная поражениями, забурлила, по городу гуляли крамольные грамотки, агитирующие в пользу самозванца или Федьки Годунова, бояре с новыми силами начали плести интриги, косясь в сторону Филарета, Голицина или Мстиславского.

Возврат царского венца резко менял сложившееся положение дел, наглядно показывая, на чьей стороне стоит Господь. Теперь и новое войско будет гораздо легче собрать, и крикуны на московских улицах поутихнут. Тут главное возвращение святыни должным образом обставить; в Москву торжественно внести, патриарха и бояр к праздничному шествию привлечь, нужные слова из толпы выкрикнуть.

— Он бы и так заговорил, государь, — выдавил из себя Дмитрий Шуйский. Царский брат всё ещё не мог смириться с тем, что его отодвинули на второй план. — Михайло своё дело знает.

— Я железо токма накалил, царь-батюшка, — трубно прогудел палач, переминаясь с ноги на ногу. — Ежели соски прижечь, мало кто сдюжит.

— Железо, — скривил рот в хищном оскале Василий. — Железо наготове держи. Оно, конечно, дело прошлое, но всё же ты мне, Ивашка, ответь, — усмехнулся царь, вглядываясь в покрытые красными прожилками глаза. — Где Федька целый год прятался? В монастыре мы его не нашли.

— Того не ведаю, государь. Он в Пафнутьево-Боровском монастыре укрыться должен был. Я туда и этого иуду послал.

— Лжёшь, вор! — мгновенно взъярился Василий. — Не было Федьки там. Одного из монахов тайно переняли и с пристрастием поспрашивали. Не было в монастыре чужих, — и, развернувшись к палачу, царь отрывисто бросил: — Жги.

Михайло тут же приложил к груди окольничего раскалённый докрасна прут. Чемоданов взвыл, задёргался, пытаясь отодвинутся от терзающего плоть металла. Воздух напитался тошнотворным запахом обгорелой плоти.

— Хватит, — махнул рукой Василий, брезгливо сморщившись. — Недосуг мне его вопли слушать. Облей-ка его водой, — велел он помощнику палача. — Пущай в себя придёт.

Несчастный дёрнулся приходя в себя, замотал головой, отфыркиваясь.

— Вопрос слышал ли? — навис над Чемодановым Дмитрий Шуйский. — Отвечай.

— Богом клянусь, не ведаю! — слова окольничему давались с трудом, нехотя протискиваясь сквозь потрескавшиеся губы. — Видно случилось чего в дороге, раз Фёдор не дошёл.

— Ну, ладно, — протянул царь, пытливо смотря на узника. — Может, оно и так. Поезжай, брате, с Богом, да возвращайся поскорей. Ждать тебя буду. И Гаврилку с собой возьми. Он в тех местах уже был, может и пригодится для чего. А мне на заутреню идти пора. Гермоген уже ждёт.

— Сына пощади! — мольба Чемоданова догнала Шуйского уже в дверях.

— О том не печалься, Ивашка, — всё же оглянулся на окольничего царь. — Мне твой Васятка для дела надобен. Потому рядом с тобой и не висит.

Василий усмехнулся и вышел, вычёркивая Чемоданова из своей жизни.

* * *

Ласковое мартовское солнышко робко выглянуло из-за облака, играя лучами на хвойных веткам. Рыхлый, осевший под тяжестью напитавшей его влаги снег, сочно хрустел под ногами проломанной коркой. Здесь в лесу зима ещё окончательно не ушла, цепляясь из последних сил за укрывшуюся под деревьями тень.

— Далеко ещё?

— Недалече, — Чемоданов в очередной раз запнулся, но не упал, поддерживаемый под руки двумя дюжими стремянными. — Скоро болотце будет. Там рядом совсем.

— Ну, смотри, — добавил в голос угрозы Дмитрий Шуйский. — Будешь дурить, обратно вернёмся. Я тогда на твоём Васятке по полной отыграюсь.

Ломоть мысленно хмыкнул, пряча от князя ироническую улыбку. Отыграется он, как же! У его царственного брата другие планы на сына Чемоданова имеются. Тут Василий Иванович окольничему не солгал. И для государева дела тот Васятка нужен целым и здоровым. Так что впустую, князь грозится. Другое дело, что Чемоданов о том не знает!

Московский жилец вздохнул, покосившись на бывшего друга. Терзало ли его чувство вины за предательство? Нет. Какая может быть дружба между окольничим и сыном боярским? Тут уж скорее о покровительстве с одной и верной службе с другой стороны можно говорить. Слишком велика разница в статусе получается. Так что он лишь постарался не упустить плывущую в руки удачу.

Другое дело, что Гаврилу начали терзать сомнения в правильности сделанного выбора. В тот момент, когда он узнал в простом сотнике исчезнувшего царя, этот выбор был очевиден. Вот он и кинулся, едва вернувшись в Москву, на поклон к всесильному царскому брату. И ведь почти угадал! Если бы Долгоруков его послушал и поболе воинов взял, не он, а Годунов в тех лесах под Москвой лежать бы остался.

А потом уже поздно что-то менять было. Фёдор ему той западни всё равно не простит. И силу, ирод окаянный, прямо на глазах набирает. Вот и приходится жилы рвать, чтобы помочь Шуйскому на престоле удержаться.

Чемоданова он дождался в Астрахани. Ну, а как ещё было царскому дядьке до своего объявившегося воспитанника добраться? Не напрямки же? Там все города руку спасшегося Дмитрия держат. Другое дело по Волге. В Астрахани преданный Годуновым князь Хворостинин сидит, в других городках на Волге их родственники, Сабуровы да Вельяминовы воеводствуют. Заодно и об их совместном выступлении на стороне Федьки договорится можно.

В общем, никак окольничий мимо Астрахани проехать не мог. Совсем никак! Вот там к нему Ломоть и присоединился до самого Нижнего Новгорода проводив. А там их уже людишки князя Шуйского поджидали. Почти без боя захватили, разве что сопровождавшего Чемоданова с сыном запорожца зарубить пришлось.

На губах Ломтя проскользнула довольная улыбка.

Не поскупился на награду князь. Поместье под Коломной пожаловал, в жильцы возвёл. И всё бы ничего, если бы не опаска, что всё же Федька в этой борьбе победит. Ну, ничего. Если его задумка с сыном окольничего сработает, Годунову нипочём не выжить. За этакую заслугу, царь его не то что в стряпчие; стольником пожалует!

— Здесь, — Чемоданов ткнул ногой в снег, лежащий под ничем не приметным деревцем. — Тут копайте.

Окольничего тут же оттащили в сторону, отпустили, дав упасть в скукожившийся сугроб. Сразу четверо стремянных взялись за лопаты, с усилием ковыряя ещё не оттаявшую землю. Ломоть замер, не сводя жадного взгляда с растущей ямы, вытянул шею, провожая глазами ошмётки разлетающейся по сторонам земли. Там сейчас не только заветный сундучок выкапывают. Там рядом с царской шапкой его чин стряпчего лежит!

— Есть! — скрежетнул по металлу лопатой один из стремянных.

— Копайте! Быстрее! — оживился Шуйский, непроизвольно шагнув к землекопам. — Вернёмся в Москву, всех деньгой награжу!

Стремянные приободрились, веселее заработав лопатами, вытянули из ямы небольшой, окованный железными полосами сундучок. Шуйский, не в силах больше сдерживать нетерпения, бросился к ним, приподнял рывком крышку, замер.

— А где же⁈

Гаврила подошёл следом, заглянул через плечо царского брата и осклабился, не в силах сдержать радостной улыбки.

Сундук был почти пуст. Кто-то уже забрал из него все монеты и драгоценности, оставив сиротливо лежать лишь один предмет.

— Был уже тут Федька, — удовлетворённо констатировал Ломоть. — Но, слава Господу, царский венец не забрал!

— Язык прикуси! — рявкнул на него Шуйский. Упущенная возможность наложить руку на сокровища Годуновых, царского брата изрядно расстроила. — Лучше делом займись! — Дмитрий бережно вынул из сундука шапку Мономаха. — Этот вор нам больше не нужен.

Ломоть, криво улыбнувшись, вынул засапожник и развернулся к Чемоданову. Тот, взглянув в глаза бывшему другу, скривил губы в ответ.

Глава 1

7 июня 1607 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Государь, — приоткрыв дверь, в кабинет заглянул князь Михаил Тёмкин-Ростовский. — Там гонец к твоей царской милости просится. Рынды сказывают, что тот самый, что тебе в марте из Москвы весточку привозил. Впускать?

Матвей⁈

Я невольно вскочил с кресла, перестав диктовать послание очередному воеводе.

Неужели опять что-то стряслось? С тех пор как Грязной «переметнулся» на службу к Шуйскому, его ближний холоп уже дважды привозил мне известия от Василия Григорьевича. И оба раза боярин ничем хорошим меня порадовать не смог: сначала сообщил о начавшемся походе на Кострому Дмитрия Шуйского, потом уже в марте огорошил новостью об чудесном обретении Василием Шуйским царского венца.

И если первая новость в итоге пошла мне на пользу, обернувшись присоединением Ярославля, то вторая ударила очень болезненно, заметно укрепив авторитет моего оппонента и заставив мучиться в неведении; кого из близких мне людей, я потерял: Тараску или Чемоданова? Ни тот, ни другой так и не вернулись, сгинув где-то в дороге, а больше о местонахождении шапки Мономаха никто не знал.

И вот Матвей прискакал в третий раз…

— Государь? — поднялся вслед за мной из-за стола Никитка Сысой, осторожно убрав перо в сторону от недописанного документа.

— Сиди, — отмахнулся я от писаря. — Не до тебя покуда.

Если уж кому и можно доверять, то этому нескладному юноше в замызганном подряснике. Как-никак мне его сам отец Иаков рекомендовал. Приглянулся несколько лет назад ипатьевскому архимандриту смышлёный мальчишка-сирота, вот и пристроил он его к монастырю, рассчитывая, что со временем тот принесёт обители немало пользы. Но мне, как говорится, нужнее.

.- Зови.

— Государь, — ткнулся лбом в пол гонец, отбивая поклон. — Холоп твой, Матвейка.

— С чем прибыл, сказывай.

— Худые вести, царь-батюшка, — затряс головой Матвей. — Уж не знаю, как и слово молвить.

— Да говори ты, чёрт бородатый! Не доводи до греха!

— Патриарх Гермоген во время богослужения в Успенском соборе прилюдно тебя, государь, анафеме предал. Сказывает, будто бы ты в самом Риме побывал и с тамошним папой ряд заключил: он тебе вспоможение людишками воинскими, а ты за то веру латинскую на Руси введёшь. А потому в Костроме и других городах и весях, что тебе царь-батюшка поклонились, патриарх повелел все храмы божьи закрыть и церковных служб там не служить до тех пор, покуда их жители от воровства не отойдут.

— Господи, спаси и помилуй! — перо упало, вырвавшись из онемевших пальцев писаря.

— Где же те воинские людишки? — ошарашенно вопросил я в пустоту. — Да и католический священников я что-то рядом с собой не вижу. Он что там, в маразм впал или во вкус входить начал? Год назад с ЛжеДмитрием получилось и решил повторить?

Вот только самозванец на тот момент уже мёртв был. И проклинал его патриарх не как государя, а как вора Гришку Отрепьева обманом на царский престол взобравшегося.

Иное дело предать анафеме царя. Здесь не католический Запад. Здесь так не принято. В последний раз на этакий фортель три сотни лет назад киевский митрополит Феогност решился, Александра Тверского анафеме предав. Да и то Александр на тот момент был из Твери изгнан и действующим князем не являлся.

И всё же новость чрезвычайно неприятная. Особенно сейчас, накануне намеченного похода. Народ на Руси в большинстве своём искренне верующий. И при этом довольно легковерный. А тут глава православной церкви такими обвинениями бросается. Поэтому ещё неизвестно, как мне это всё аукнется. Особенно в недавно признавших мою власть Галиче и Вологде. Как бы бунта не было.

— Да встать ты уже! — раздражённо бросаю продолжавшему подпирать лбом пол холопу. — Никитка, скажи там, чтобы гонца на постой определили да покормили, — я поморщился, бросив взгляд на забрызганное чернилами письмо. — И сам ступай. Недосуг мне теперь.

И что теперь делать? Нет, понятно, что эта анафема — акт отчаяния со стороны Шуйского. После сокрушительного разгрома царской армии под Пчельней, Болотников с примкнувшим к нему ещё одним самозванцем царевичем Петром неумолимо продвигались к Москве. А тут ещё слухи о концентрации моих полков под Ярославлем наверняка до него дошли. Отбить один удар, Шуйский ещё может надеяться. Справиться сразу с двумя… Мягко говоря, сомнительно. Вот он и прибег к последнему средству, рассчитывая хотя бы на время вывести меня из игры.

И что самое интересное, идти к Москве в этом году я не собирался. Только вид сделал. Потому что уже завтра (если, конечно, история ещё не свернула полностью с наезженной колеи) в битве на Восьме произойдёт коренной перелом в войне и армия Болотникова окончательно утратит инициативу. Объявив в этой ситуации поход на Москву, я лишь оттяну на себя часть московских полков и тем самым невольно помогу большому воеводе царя Дмитрия. Этак он и до прихода к Туле второго ЛжеДмитрия продержаться сможет!

Но и поход к Новгороду теперь тоже придётся отложить. Сначала нужно любые намечающиеся волнения в подконтрольных мне городах пресечь, возможный саботаж со стороны отдельных церковных иерархов на корню задавить, ну и с самим отлучением что-то решать. Хотя с последним всё как раз понятно. По-быстрому церковный собор собрать да собственного патриарха на нём выбрать. Пусть уже он с меня это отлучение снимает.

Но как же всё-таки не вовремя! Ведь практически готово всё к походу на Новгород! Уже и обозы два дня как в сторону Устюжны выдвинулись, и полки в том же направлении движение начали.

Эти три месяца после взятия Ярославля, я времени даром не терял. Привезённые Джоном Белтоном оружие и амуниция позволили довести мою пехоту до шести полков по тысячи человек в каждом, одев всех воинов в прочные кирасы и морионы и вооружив стрелков, составляющих теперь половину полка, колесцовыми мушкетами. Пусть и не до конца обученная, но уже грозная сила.

В прямом столкновении те же гусары мои полки безусловно сомнут. Но я и не собираюсь их в чистом поле под удар вражеской конницы, надеясь на одни копья, бросать. На этот случай у каждой сотни свои испанские козлы имеются. Плюс к каждому полку причислено по сотне гренадеров, получивших кроме гранат и сабель ещё и по колесцовому пистолю, и по две шестифунтовые пушки с достаточным количеством картечных зарядов и гранат. Поражающий эффект от тех же гранат может и не велик будет, но не нужно забывать, что лошади в это время к артиллерийским разрывам ещё не приучены. Вот и пусть те же гусары джигитовкой под мушкетным обстрелом занимаются.

Ну и, соответственно, одел в доспехи и свою конницу, выдав по паре колесцовых пистолей и двухтысячному полку кирасиров Порохни, и лёгкой коннице Подопригоры. Добавим сюда ещё четыре тысячи поместной конницы из Костромы, Ярославля, Галича и Вологды и моё войско достигает тринадцати тысяч хорошо вооружённых воинов.

Это уже армия! У того же Жолкевского в битве при Клушино всего двенадцать тысяч было. Правда, и обошлось мне всё это совсем недёшево! Тот же Бентон наверняка озолотится, сбывая в Европе полученные от меня драгоценности. Ещё и на беспошлинную торговлю с Сибирью и Персией пришлось грамоты выправить. Ну, ничего. Одолею врагов, укреплюсь на троне; найду повод привилегии англицким купцам урезать. Но сейчас нужно что-то с этим отлучением, будь оно неладно, делать!

— Коня мне. В Ипатьевский монастырь поеду! — выхожу я из кабинета.

— Да как же так, надёжа! Не готово же ничего! — всплеснул руками седобородый старик, позвякивая связкой ключей привязанных к поясу. — Ни конь не оседлан, ни челядь не оповестили, ни отцу архимандриту весточку, что государь прибыть изволит, не послали!

Вокруг загалдели, поддерживая Безобразова, привычно напирая на поруху для царской чести.

Вот же! И оглянуться не успел, как толпой придворных обрастать начал. Скоро шагу шагнуть без их одобрения не смогу. И ведь это ещё не бояре!

Тимофей Безобразов получил чин стряпчего с ключом (дворцовый эконом), Михаил Тёмкин-Ростовский стряпчий с крюком (осуществлял контроль за допуском посетителей к царю), Фёдор Барятинский стал стольником. Но с этими хоть всё понятно. Они мне Вологдой, Галичем и Ярославлем поклонились. Не наградишь, другие воеводы морды воротить станут. А тот же Андрей Вельяминов, бросив на произвол судьбы небольшой городок Тетюши, что под Казанью стоит, ничего кроме отдалённого родства с Годуновыми предъявить не может, а тоже стольника для себя просит. И главное полностью положится на никого из них нельзя. Пока я в силе — они со мной, сложись всё неудачно, тут же к победителю перебегут. Ну, разве что за одним исключением.

Окольничий Иван Иванович Годунов. Ага, тот самый, что за отказ признать ЛжеДмитрия I, чудом избежав казни, был посажен в тюрьму, а позже, в той, другой истории за отказ подчиниться уже второму ЛжеДмитрию, был утоплен в Оке. Этот не предаст, хоть и женат на сестре Филарета. Его я и поставил на всей этой придворной камарильей, возведя в бояре и сделав дворецким (министр двора).

— А ну, тихо! — рявкнул я, не сбавляя шаг. Следом, оттесняя в сторону дворцовую челядь, пристроились мои охранники, возведённые в ранг рынд. — Государево дело! Недосуг мне тут с вами лаяться!

Через пять минут мы уже скакали по городу, миновав охраняемые стрелками ворота в детинец. На душе при виде справных, одетых в одинаковый доспех воинов, потеплело. С такими бойцами мне никакой бунт не страшен!

Эх, если бы ещё отряды из Сибири и Магназеи пришли! Где ты, Тараско⁈ Неужели всё же попал в руки к Шуйским?

Отец Иаков был не один. Навстречу мне вместе с ним вышел отец Арсений.

Ну, что же. Может, оно и к лучшему. Сразу с обоими духовными лидерами Костромы переговорю.

— С чем прибыл, государь?

— Благословение хочу получить, отец настоятель, — слегка поклонился я архимандриту. — вот только прежде хочу узнать; благословишь ли?

— О чём ты, Фёдор Борисович? — отец Иаков переглянулся с игуменом Богоявленского монастыря, насупился, сверля меня глазами. — Или свершил что непотребное?

— Свершил, — тут же признался я. — Грех на мне великий, отец Иаков. Отчий престол, что после смерти батюшки из-за козней врагов моих потерял, вернуть хочу.

— Про то мне ведомо, — растерялся архимандрит. — А греха то здесь в чём?

— А об этом у патриарха Гермогена спросить нужно, — наябедничал я. — Он меня анафеме, как отступника от православной веры, предал. И ещё повелел все храмы божьи в землях, что руку законного государя держат, закрыть и службы в них, покуда они мою власть не отринут, не проводить. И как мне теперь поступить?

Гробовая тишина послужила мне ответом. Два настоятеля замерли, разинув от изумления рты, не в силах осознать только что услышанное. Я даже какое-то странное удовольствие получил, наблюдая за ошарашенными лицами монахов.

— Как это возможно? — через силу выдавил из себя Арсений. — Для этого же нужно собрать церковный собор!

— Уж не смеёшься ли ты над стариком, государь? — немного пришёл в себя и отец Иаков.

— Да какое уж тут веселье, — развёл я руками, — если патриарх все церковные уставы поправ, без вины и церковного суда по собственной прихоти законного государя анафеме предаёт? А церковный собор собрать нужно. Тут ты прав, отец Арсений. Будем Гермогена за неправды его с патриаршества сводить да нового более достойного пастыря выбирать. Ты уж, отец Иаков озаботься грамотки всем церковным иерархам разослать.

— А приедут ли? — усомнился архимандрит. — Многие из них руку Шуйского держат.

— Из монастырей больше десятка настоятелей за меня стоят. Больше и не нужно, — пожал я плечами, чуть было не добавив, что ЛжеДмитрий II в своё время и вовсе без какого-либо собора обошёлся, самолично провозгласив патриархом Филарета. — Ну, а пока, людишек успокойте; церковные службы будут проходить, как и прежде. Тех священников, что вздумают отказаться, будем взашей гнать. Пусть им Гермоген новое место ищет.

* * *

Земля ощутимо дрожала под копытами тяжёлой конницы; тягучий, монотонный гул конной лавины, неумолимо нарастал, грозя одним ударом смести всё на своём пути. Вокруг царила паника. Тысячи пеших ратников, бросив на землю оружие, изо всех сил убегали в сторону видневшихся вдали распахнутых ворот; крики ужаса, отборный мат, мольбы раненых, молящих их не бросать.

Безумцы! Те кто ближе к слиянию Вороньей с Упой стояли, может ещё и успеют. А отсюда до Тулы с полверсты будет. Как не беги, всё едино стопчут.

— Пётр Фёдорович! — подскакав к ЛжеПерту, Фёдор Бодырин резко осадил коня. — Обошли нас с фланга супостаты! Битва проиграна! В город уходить нужно!

Илейко оскалился, показав атаману терских казаков крепкие зубы. А то он и сам не видит! Вот только того Бодырин не понимает, что это не битва проиграна, а вся их затея прахом пошла. И уходить нужно не в Тулу, а прочь от города. Не выстоять им в осаде, если воеводы Шуйского всей своей силой навалятся. Слишком мало их после разгрома на Восьме осталось. Вот только сделать это нужно было чуть раньше! А теперь куда? На севере за Вороньей полки Скопина-Шуйского стоят, с запада дворянская конница князя Голицына вот-вот в землю втопчет, на востоке Упа поперёк дороги течёт. Окромя Тулы и податься некуда!

— Уходим, — решился, наконец, самозванный царевич, разворачивая коня.

— Хлопцы, не коней! — крикнул во всё горло атаман, пристраиваясь рядом с Илейкой. — Не отставай! За городскими стенами укроемся!

Вокруг засвистели ногайки, бросая коней вскачь. Небольшой, хорошо сплочённый отряд ринулся прочь, чавкая копытами по раскисшему берегу, одним рывком вырвался на более сухую почву, обгоняя пеших беглецов.

— Православные, не бросайте! Возьмите меня с собой! Стойте!

Несколько ратников, не успевших убраться с дороги, смяли, попутно орудуя нагайками и саблями, остальные быстро отстали, продолжая что-то кричать, размахивая руками. Не жильцы. Лучше бы к Вороньей бежали, хотя и там надежды на спасение практически нет.

Возле ворот образовался затор. Плотно спрессованная мешанина из конных и пеших тел отчаянно бурлила, втаптывая в камень опрокинутых под ноги неудачников, бешено толкалась локтями, махала железом и нагайками. Начали сыпаться стрелы, которые пока ещё были не в силах нанести ощутимый урон, падая на излёте, но добавили паники. Крики отставших смолкли.

— Вперёд! — решительно мотнул головой Илейко, выдернув саблю из ножен. — Руби их, хлопцы! Иначе не прорвёмся!

— Бей! — подхватил клич ЛжеЛетра Бодырин.

Две сотни казаков врезались в толпу, сметая несчастных со своего пути, вклинились в широкий проход под нависшей над воротами аркой, вывалились, почти потеряв ход, на забитую воинами площадь.

— Опускай решётку! — тут же заорал Илейко, направив коня в сторону двух ратников, замерших у большого ворота с натянутой на него цепью.

— Так там же ещё людишек много, царевич!

— Там дворянская конница скачет! Хочешь, чтобы они сюда ворвались⁈ Опускай, кому сказано!

С громким лязгом решётка падает вниз, в последний момент, успев, преградить дорогу появившимся всадникам. Гулко рявкнули пушки из выдвинутых вперёд башен, стеганув вдоль стен картечью. Лошадиное ржание, крики и проклятия раненых. Конная лава поспешно откатилась прочь, так и не достигнув своей цели.

— Вроде отбились, — прохрипели у Илейки за спиной.

— Отбились покуда.

Илейка, скривившись, смачно сплюнул и тронул коня прочь. От предстоящей осады один из вождей повстанческого войска ничего хорошего не ожидал.

Спешно собранный Болотниковым совет, настроения царевичу не прибавил. Других предложений, кроме как садиться в осаду и держаться до прихода объявившегося в Стародубе царя Дмитрия, просто не было. Только когда он ещё появится, этот царь? Ему ещё войско собрать нужно. Да и соберёт ли? В том, что назвавшийся Дмитрием человек такой же истинный царь, как он царевич, бывший казак несколько не сомневался.

Подъехал к собственным хоромам, ЛжеПётрловко соскочил с коня, бросив узду подскочившему конюшему, перекрестился в сторону стоящего чуть в стороне храма, шагнул было в дверь…

— Дядька Илейко! Дядька Илейко!

Царевич оглянулся на голос, мысленно кляня прилюдно опознавшую его девушку. Хотя, терские казаки, и так прекрасно знают, кто скрывается под личиной Петра Фёдоровича; всем кругом его в царевичи выкликнули. А со стороны и не поймёшь, что молодуха именно его звала. Как-никак с ним с полсотни казаков прискакало; может в его свите у неё знакомец есть?

— Истома.

Из отряда, повинуясь приказу Бодырина, вывалился молодой казак, потянулся к сабле.

Илейко мысленно кивнул, соглашаясь с приказом атамана. Ему видоки ни к чему. Хотя жаль девку. Красивая. Понять бы ещё; где он её видел? Лжецаревич уже начал было отворачиваться, вычёркивая незадачливую знакомицу из своей жизни, как замер в полуобороте.

Настёна? Откуда здесь⁈ Она же в Туретчине сгинуть должна была!

— А ну-ка, погоди, Истома. Убить мы её завсегда успеем., — остановил он казака и поймав вопросительный взгляд атамана, объяснил: — Знакомица это моя. Расспросить хочу. А потом и потешиться можно, — мысль оказалось настолько соблазнительной, что самозванец понял: сегодня он девушку не убьёт. Это можно и поутру сделать.

— Ты как здесь оказалась, Настенька? — расспрашивать девушку Илейко начал уже в доме. — Тебя же в Азов к паше ногаи увезли.

— Не приглянулась я паше, дядька Илейко и меня купцу из Варны продали, — девушка явно оробела, заворожённая богатством горницы, покосилась на дорогую, украшенную золотом ферязь, по-видимому, только теперь осознав, что перед ней стоит не тот простой казак Илейко, что брёл вместе с ней по степи. — А оттуда уже дядька Фёдор вызволил, когда вместе с запорожцами город захватил.

— Фёдор⁈ Он выжил?

— Ещё как выжил, — щёки девушки налились румянцем. Илейко мысленно простонал, почувствовал сильное томление внизу живота. Хороша! Эти два года явно пошли девушке на пользу. Ну, ничего. Сейчас расспросит и в постельку тащить можно. Чай, привычная уже, раз у купца в наложницах жила — Он ещё и добычу богатую в Варне взял! Даже мне на преданное столько всего дал! А только пограбили всё моё добро злые люди. Сама чудом уцелела.

— Это кто же тебя посмел обидеть, Настя? — выдавил из себя царевич сладкую улыбку, любуясь ладной фигуркой девушки. — Ты укажи. Ужо я им!

— Поляки с казаками. Я на хутор у родителей Тараски жила. Тараско — запорожец, друг дядьки Фёдора, — пояснила девушка, не замечая масленого взгляда своего собеседника. — Всех порубили, рухлядь пограбили. А меня тётушка в печь затолкала. Слава Богу, не нашли. Вот и решила я обратно на Русь пробираться да дядьку Фёдора поискать. Он где-то здесь, в царском войске быть должен. Вот только не найду никак.

— А с чего ты взяла, что он здесь? — усмехнулся Илейко, поднимаясь с лавки. Судьба знакомца-послушника его не интересовала. Спасся, как-то сумев от ногаев уйти, ну и ладно; свезло, значит. Тут уже мочи нет терпеть. — Я вот его не встречал.

— Так слышала однажды, когда мы из Варны на Сечь возращались, как он с Василием Григорьевичем уговаривался о том, чтобы по весне к войску воеводы Боолотникова примкнуть, — девушка, что-то почувствовав, побледнела, сжалась, стараясь отодвинуться от нависшего над ней царевича. — Тот в ближниках опричником у самого Ивана Грозного служил! Не абы кто! И за меня заступиться обещал, вот!

— В ближниках? — царевич застыл, не смея верить своей догадке. Не так уж много ближником грозного царя до этого времени дожили. — Уж не Грязной ли?

— Грязной, — с трудом выдавила из себя Настя, страшась смотреть в налившиеся кровью глаза.

— Ну, надо же! — неожиданно весело рассмеялся Илейко, мгновенно сбросив с лица маску дикого зверя, что за мгновение до этого так напугала девушку. — Не врал, выходит, Косарь! И вправду, государь, тайно от самого Путивля с войском Болотникова шёл. А я так и поболе о том теперича ведаю. Знать бы о том под Азовом, по-другому бы дело повернул!

— О чём ты, дядька Илейко? — нашла в себе силы пискнуть девушка.

— Не бойся теперь ничего, — как можно ласковее улыбнулся ей самозванец. Известие о том, что он брёл по степи вместе с Годуновым, меняло всё. Не нужно было садиться в осаду в слабой надежде, что объявившийся в Стародубе самозванец всё же сможет собрать войско и успеет прийти на выручку, не нужно бежать обратно на Дон или Терек, страшась, что казаки выдадут его победившему Шуйскому. Зачем? Вместо этого он подастся на Север под руку к своему знакомцу и «двоюродному брату». Не должен его Годунов неласково встретить. Всё же он два года назад ему сбежать помог. Да и приедет он не с пустыми руками, а названую сестру государю вернёт. Эх, если бы раньше знать. — Я знаю, где искать Фёдора, — вновь улыбнулся Илейко девушке. — Я отвезу тебя к нему.

Глава 2

16 июня 1607 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Их там сотни две будет, государь, — Ефим сурово сдвинул брови. — Может, чуть меньше. Запорожцы.

— Запорожцы? — не на шутку удивился я. — Какие ещё запорожцы? Откуда им тут взяться?

Вопрос был уместным. Действительно, откуда здесь за сотни километров к северу от Москвы черкасам (так на Руси звали запорожских казаков) взяться? С Болотниковым на Русь их пришло крайне мало. Мне ли не знать? В то время вся Запорожская Сечь добытые в Варне богатства прогуливала. Не до похода сечевикам было. Выходит, это из тех, что позже пришли в Тулу с ЛжеПетром? Возможно. Только где та Тула, и где село Даниловское вольготно расположившееся на Московском тракте между Ярославлем и Вологдой? Или часть запорожцев от основных сил самозванного царевича отделилась?

— Того не ведаю, Фёдор Борисович, — сотник (с доведением отряда Подопригоры до тысячи всадников, Ефим соответственно возглавил в нём первую сотню) с тревогой оглянулся на четвёрку всадников, замерших за его спиной. — Вот только они нас впереди в засаде ждут. Васятка со своим десятком на вражеский дозор наткнулся. Порубили вражин, но и сами Миньку с Чернышом потеряли. А следом уже и большой отряд углядели. По всему видать, врасплох нас, когда мимо проезжать будем, застать хотели.

И теперь, значит, нас не дождавшись, сами к нам навстречу прискачут. Раз решили напасть, нипочём не отстанут.

Я мысленно чертыхнулся, осознав, что казалось бы ничего не предвещавшее путешествие в Вологду, начало превращаться в значительную проблему.

С того времени как я получил известие о своём отлучении, прошло девять дней. Намеченный поход на Новгород, я всё же не отменил, лишь передав командование Ивану Годунову. Просто затевался он не на пустом месте. Надеятся овладеть многолюдным и хорошо укреплённым городом со столь малыми силами и практически без осадной артиллерии, было бы верхом безумства. Там тайный договор с князем Андреем Куракиным был, что он, при появлении под городом моего войска, Новгород без боя сдаст. Упустить такой шанс из-за выкидонов патриарха — настоящее преступление. В следующий раз можем и не договориться. Но и сбрасывать со счетов возможные последствия объявленного Гермогеном интердикта, тоже было нельзя.

Вот и остался я в Костроме, мониторя реакцию духовенства и остального населения на неожиданную новость. В самой Костроме и Галиче всё прошло довольно спокойно. Поддержка Иакова с Арсением, а так же настоятеля Паисиево-Галицкого Успенского монастыря отца Алексия успокоили горожан; посланные «в народ» монахи горестно вздыхали, упирая на засилье католиков в Москве и подпавшего под их влияние патриарха. А демонстративные поиски городовыми казаками польских воинских людей, что по словам Гермогена, были посланы мне на подмогу и обещанная награда любому, кто обнаружит хотя бы одного ксендза, завезённого мною на Русь, ещё и развеселили, став предметом шуток.

В Ярославле начались было волнения, но быстро стихли; сказалась поддержка игумена Спасо-Преображенского монастыря отца Феофила и нахождение поблизости идущего на Запад войска.

И только в Вологде всё было плохо. Ещё в начале мая архиепископ Вологодский и Великопермскй Иоасаф получил от Василия Шуйского несудимую грамоту на вотчины. Понимая важность единственного церковного иерарха, живущего на подконтрольной мне территории, я собирался в свою очередь дать ему такую же грамоту от своего имени. Немного не успел… Как итог; архиепископ поддержал наложенное на меня патриархом отлучение и своей волей закрыл все храмы и церкви в городе.

Дальнейшее развитие событий понятно любому. Глухой ропот быстро перешёл в открытое недовольство, грозя выплеснуться на улицы кровавым бунтом; священники затаились, заперевшись в архиепископском подворье; второй воевода Семён Аничков, закрывшись в детинце, даже носа в город не высовывал, лишь послав мне жалобное письмо с мольбой о помощи.

Воевать с Вологдой не хотелось. И воинской силы в достатке не было, и население в городе до этого было ко мне вполне лояльным. Вот и решил я самолично, пока в городе всерьёз не полыхнуло, с мятежным архиепископом разобраться. Зря Иоасаф в эту авантюру, затеянную Гермогеном, ввязался. Тут он, батенька, что-то попутал. Вологда — это не Москва. Тут от меня у него защиты нет.

Само путешествие опасений не вызывало. Армии Болотникова и ЛжеПерта до этих мест так и не добрались и теперь сидели в осаждённой Туле. Все полки Шуйского во главе с самим царём сосредоточились там же, стремясь окончательно покончить с восстанием, а больше серьёзной силы, если не считать моё войско, в этих краях на данной момент не было. Поэтому имея под рукой хорошо вооружённую сотню под командой Ефима, можно было практически ничего не бояться. Ни одна разбойная ватажка в здравом уме против такого отряда не сунется.

К тому же дорога по московскому тракту многолюдная и наезженная. И две ночёвки с относительным комфортом в Даниловском селе и в Корнильево-Комельском монастыре провести можно. Как говорится; ничего не предвещало. И вот на тебе; запорожцы. Как говориться, их не ждали, а они есть. И, похоже, мирно с ними разойтись, у меня не получится.

— Их точно не больше двухсот? В лесу весь отряд можно и не разглядеть.

— Так Васятка одного татя живым взял, — Ефим махнул рукой, отдавая приказ. — Ты только прикажи, царь-батюшка, расспросим.

Приволокли крепко связанного пленника, небрежно бросив под копыта моего коня, рывком приподняли, поставив на колени.

— Ты кто такой будешь? — задал я вопрос, разглядывая казака. — Черкас?

И вправду, чубатый. Ещё и усы почти до плеч свивают. Опять же доспех пусть и не новый, но добротный. Уверен, что и вооружён до пленения сечевик был довольно неплохо. В общем, не голытьба, что обозвав себя казаками, через год многотысячными толпами Русь наводнит.

— Я то? — осклабился пленный, показав крупные, крепкие зубы. — Я вольный казак с Запорожской Сечи. А ты пёс поганый! Вот скоро хлопцы сюда прискачут и вас москалей порубают всех яко курят.

— Ишь, шустрый какой, — в свою очередь оскалился я, жестом остановив одного из держащих казака воинов. А то ещё с выбитыми зубами шепелявить начнёт. — Порубают! Вы вон только с безоружными селянами справится и можете! Запорожцы, — я смачно сплюнул в сторону пленника. — Настоящие запорожцы Варну у басурман взяли, а не православных грабят да сильничают. В общем так, тать. Времени на долгий допрос у меня нет. Ответишь на мои вопросы — легко умрёшь, не ответишь, мы тебя поглубже в лес отведём, чтобы остальные разбойники случайно не нашли, и на кол посадим. Долго умирать будешь.

— Дозволь, государь, мне за его казнью проследить, — высунулся вперёд Тимофей Безобразов (вологодского воеводу я решил взять с собой. Он город получше моего знает да и местный гарнизон ему привык подчиняться). — Я ему, татю, сначала язык отрежу, чтобы знал, ирод, на кого лаяться не след, а потом уже и на кол усажу.

— Государь⁈ — выпучил на меня глаза запорожец. — Уж не Федька ли⁈ Дошёл слух, что ты в Костроме объявился!

В этот раз я воинов останавливать не стал. Всему есть предел. И так разговаривать с царём, никому позволять нельзя. Весь авторитет растеряешь.

— Итак, первый вопрос, — дождался я, пока пленный откашлиться кровавой слюной. — Откуда вы здесь взялись? С самозванцем, что за царевича Петьку себя выдаёт?

— Бери выше, — невнятно прохрипел, мотая головой, казак. Всё же часть зубов ему, похоже, выбили. — Мы с царём Дмитрием в Москву пришли. А потом решили на север, где пушнину добывают, добраться. Вот только не вышло. Вот обратно на Сечь и возвращаемся.

Ну, хоть что-то понятно стало. После гибели первого самозванца часть черкасов действительно на Руси осталась. Вот с одним из таких отрядов я по пути в Вологду и столкнулся. Не повезло. И что теперь делать?

— А зачем за нами увязались?

— Так слух прошёл, что ты в этих краях объявился и все окрестные городишки под свою руку взял. А, значит, и отряд этот тебе служит. Вот и выходит, что враги мы. Да и бронка на вас справная, оружие опять же, кони. Всё наше будет!

— Не по себе кусок отрубить решили, разбойники! — побагровел Безобразов. — Ещё не одолели, а уже добычу делите!

— Сколько вас?

Запорожец замялся, сплёвывая кровь на жиденькую траву, с тоской посмотрел на Безобразова и всё же решил ответить. Всё равно, мол, это знание нас от скорого разгрома не спасёт, а умирать, сидя на колу, что-то не очень хочется.

— Почти две сотни. И все одвуконь. Не уйти вам. Хотя, — черкас дерзко засмеялся, мстя за проявленную слабость. — Если своих псов в заслон бросишь, сам, может, и уйдёшь. Уноси ноги, царёк, покуда цел!

Вот неугомонный. Тварь кровожадная, насильник, убийца, но не трус. Знает, что в перспективе торжественное водружение на кол маячит, а всё равно хамит.

— Ефим, добейте этого.

— Может, всё же на кол, царь-батюшка? — с надеждой спросил вологодский воевода.

— Так добейте. Некогда нам с ним возиться. Тут того и гляди его сотоварищи на нас всех силой навалятся.

Я развернул коня, оставив за спиной малоприятное действо, вгляделся в лица окружающих меня воинов. Выстоим ли?.

— Что будем делать, государь? — Безобразов сделал паузу и, так и не дождавшись ответа, продолжил:. — Черкас вдвое больше. Сомнут они нас. Может прав, тать; уходи с рындами по тракту к Ярославлю, а мы этих разбойников здесь встретим.

— Да не уйти нам, — отмахнулся я от предложения воевода. — Мы же весь день коней гнали, в Даниловском рассчитывая переночевать. Притомились они, пусть мы и с заводными шли. Черкасы сначала вас перебьют, а потом и нас догонят. Да и не привык я своих людей на погибель бросать.

— Так, может обойти? — подъехал Ефим, вставляя нож в ножны. — Здесь неподалёку тропа, что напрямки к селу ведёт, есть. Свернём с тракта. Пока черкасы догадаются, куда мы делись и следом поскачут, мы уже до села доберёмся. Там за тыном и будет легче оборонится.

— И то, — согласился я с сотником. Село в чистом поле стоит. Если все подходы перекрыть да от стрел как-то укрыться, то казакам, если они на штурм решаться, мало не покажется. Пусть пушек и мушкетов с пищалями у нас нет, зато у каждого в сотне по два колесцовых пистоля имеется. В упор бить, мы эту ватажку знатно проредим. — Вперёд, пока черкасы своего дозора не хватились.

До Даниловского мы не добрались буквально с километр. Лес начал редеть, плавно переходя в опушку, деревья раздвинулись в стороны, чуть впереди за заросшим травой лугом приветливо замахало ветками мелколесье.

Пистолетный выстрел развеял идиллию.

— Васятка весточку подал, — мрачно пробурчал Ефим. — Обошли нас тати!

Сотня резко остановилась, вздыбив коней, вынули луки, вглядываясь в еловые деревца. Навстречу, больше не таясь, вывалилась вражеская конница. Защёлкали первые стрелы, предваряя грядущую сшибку.

— Спасибо тебе, Васятка.

Я почувствовал, как наполняет душу бессильная горечь. Переиграли всё же, сволочи. Теперь от боя не уйти. Не зря враги так радостно ревут. В прямом столкновении они нас сомнут. Вот только я по их правилам играть не собираюсь.

— Ефим! — нашёл я глазами сотника. — Сближаемся с казаками, но в рубку не идём. Даём залп из пистолей как учились. Они кучно скачут; порядком вражин выбьем. С близкого расстояния никакая бронька не поможет. Потом разворот и, уходя, из вторых пистолей бьём. Гренадеров здесь оставь! Отступление прикроют!

Эх, хотел я из тысячи Порохни рейтар сделать да не успел. Там на отработку взаимодействий уйму времени потратить нужно. Да и перед нами движущаяся навстречу конница, а не статичная пехота. В них, гарцуя перед строем, не постреляешь. Хорошо ещё, что Подопригора, отправившись в поход, мне свою первую сотню оставил. В ней новиков практически нет, одни ветераны. Эти хоть что-то умеют.

Ну, а пока над лугом господствуют луки. Появились первые убитые. Несколько всадников выпали из строя, бессильно сползая с седла. Нашла стрела и меня, зло ткнувшись в грудную пластину и отлетела в сторону, бессильно соскользнув по ребру жёсткости. Я мысленно перекрестился, радуясь, что успел одеть в доспех всех своих всадников, что позволило обойтись малой кровь при сближении с врагом.

— Пистоли! — дико взревел скачущий рядом со мной Ефим, в свою очередь доставая из чехла оружие. — Бей!

Слаженный залп практически в упор из сотни пистолей на мгновение ошеломил врага, практически выкосив первый ряд надвигающейся на нас лавины.

— Разворот! Пистоли! Бей!

Разворот синхронным не получился, сломав монолитность строя, да и выстрелы из-за спины не отличались точностью и прозвучали вразнобой, но всё же нам удалось выбить из строя ещё примерно два десятка всадников. И всё же врагов было больше. В вдогонку нам вновь посыпались стрелы, то тут, то там выбивая всадников.

Быстрее! Вот и спасительная листва с поджидающим нас десятком гренадеров, жмущихся к деревьям. Взрывы гранат за спиной сменившееся громким ржанием испуганных лошадей.

— Разворачиваемся! — проорал я во всю глотку, останавливая наше отступление. Если мы сейчас не остановимся, оно быстро превратится в банальное бегство. И нас потом по всему лесу отлавливать будут. — Их уже не больше, чем нас. Здесь встретим.

И мы их встретили, наполнив лес звоном оружия.

* * *

— Муж мой! Государь! — Лизка, выскочив из возка, затряслась всем телом и внезапно разревелась, бросившись к опешившему царю. — Живой! И вправду, живой! — радостно забормотала она, прижавшись к ноге Дмитрия.

Вокруг сочувственно загалдели, обступив воссоединившихся супругов, начали бить запоздалые поклоны. Царь, растерянно улыбаясь, осторожно слез с коня, в свою очередь приобнял царицу.

— И тебя Господь сберёг, Мария. Я уже и не чаял, что ты из рук этого иуды-Шуйского вырваться сможешь.

Янис мысленно усмехнулся, пряча всю бездну разъедавшей его злой иронии под каменным выражением лица.

Ну, прямо голубки после долгой разлуки встретились! Вон как радуются! Если бы он самолично царя Дмитрия с Мариной Мнишек в Москве не видел, сам бы в искренность этой встречи поверил. Вон и пан Мацей Домарацкий в восхищении головой кивает. А уж он то настоящего царя с царицей хорошо знал. Как-никак ближником при покойном государе состоял.

Хотя в артистических способностях Елизаветы литвин и не сомневался. Успел насмотреться. У них больше половина отряда перед лжецарицей на задних лапках скачет, по первому кику бросаясь выполнять любой её каприз, а вторая половина на них волками смотрит. Так что этот царик ещё просто не понимает, какой подарочек ему ростовский митрополит прислал. Намается он с ней!

Янис, спешившись с коня, закрыл дверцу возка, похлопал по покрытому липким потом крупу одного из коней. Совсем вас Лизка загнала! Всё навстречу к своей судьбе поспешала!

Литвин поднял глаза, взглянув в сторону склонившейся под благословение тучного священника четы самозванцев и невольно вздохнув, почувствовав томление.

До чего же всё-таки хороша. И ведь настоящей красавицей новую царицу не назовёшь. Он в Москве и покрасивее видел. Но есть в Лизке какое-то неуловимое обаяние, что заставляет любого потерять голову. Вон даже глаза в сторону отвести трудно. И где её Филарет такую нашёл? И не спросишь ведь. Сразу язык отрежут. И не только язык, если прознает кто, про те ночи, что он с Лизкой провёл.

— Как добрались, ясновельможный пан? — к возку подъехал уже не молодой, одетый в богатый жупан шляхтич. — Я Миколай Меховецкий, гетман царского войска.

— Капитан Мацей Домарацкий, — представился в ответ их командир. — Участвовал в первом походе на Москву. Чудом спасся в резне, что устроили эти варвары.

Янис невольно передёрнул плечами, вспоминая то утро. Он тоже едва не погиб в устроенной московитами бойне. Впрочем, сам виноват. Так до конца и не поверил в предсказание, сделанное Фёдором. Вот и решил до конца свадебных торжеств в Москве остаться и самолично во всём убедиться.

Убедился. Если бы он не был православным и не знал бы языка московитов, здесь бы сейчас не стоял. И так еле успел забежать в какую-то церквушку и упросить священника укрыть от рыскающих повсюду убийц. Так что последовавшая за этими событиями ссылка под стражей в Ростов, за счастье показалась.

Там и прожил почти год, ожидая вестей о появлении Годунова. А в том, что он скоро объявится, после свершившегося пророчества, литвин не сомневался.

— Царик затевает пир, чтобы отпраздновать воссоединение со своей жёнушкой, — скривил губы в неприятной улыбке гетман. — Я думаю, что и нам стоит отметить ваше благополучное прибытие. Хорошего вина в этой варварской стране не достать. Но, по крайней мере, чем промочить горло, мы всё же найдём.

— Это было совсем не плохо, пан Миколай, — согласился с гетманом капитан. — Будь проклята эта дорога. Мы петляли как зайцы, путая следы, больше трёх месяцев просидели в какой-то деревне, сходя с ума от скуки, потом снова крались, объезжая все крупные поселения. Видит Бог, лучше бы я остался в Ростове, чем согласился на предложение этого схизматика!

Янис мысленно согласился со своим капитаном.

И ему было бы лучше поступить точно так же. Но кто же знал, что через месяц после бегства из Ростова, в Костроме объявится Фёдор Годунов? На тот момент, о нём ничего не было слышно. Вот и решил литвин присоединиться к отряду Домарацкого, что собрал для сопровождения «царицы» патриарх московитов.

— Ждите здесь, — бросил им Меховецкий, увлекая капитана за собой. — Я пришлю Михася. Он вас устроит на постой.

— Пировать пошли — с плохо скрываемой завистью протянул Матеуш, невысокий, коренастый поляк с которым Янис за это время успел немного сдружится.

Янис не ответил, напряжённо думая, что поступить дальше; попробовать добраться до Костромы или остаться здесь в войске самозванца. Долг звал в путь. Он и так из-за своей неосторожности пропал на целый год, не сумев вернуться к друзьям. Вот только дорога не обещает быть лёгкой. Известие о появлении спасшегося царя Дмитрия в Стародубе уже дошло до Москвы и по всем дорогам от столицы московитов до границы с Речью Посполитой рыскали небольшие отряды, вылавливая всех сторонников нового самозванца. Не лучше ли на время присоединиться к собирающейся здесь армии и вместе с ней идти на Восток?

К тому же Лизка. Вернее не Лизка, а царица Мария Юрьевна, поправил он себя. Хоть она и сама ему своё настоящее имя назвала, его лучше забыть. Иначе обмолвишься ненароком и в пыточной свои дни закончишь. Так вот. Царица Мария ему в одну из ночей пообещала, что в своей охране оставит. А это уже совсем другой статус. Тут он обо всех планах нового царика своевременно узнавать сможет. Особенно если Лиз… царица его опять к себе позовёт.

Янис улыбнулся, приняв решение. Здесь он будет полезнее. Главное с Годуновым как-то связь наладить. Но об этом у него ещё будет время подумать.

Глава 3

16 июня 1607 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

Ветка выскользнула, вырвавшись из кончиков пальцев, выпрямилась, победно зашуршав чахлыми листочками. Я зло выматерился, ещё глубже погрузившись в зловонную жижу.

Нет, так дело не пойдёт! Мне ещё не хватало, банально в этой вонючей трясине утонуть. Вот будет потеха! И это после того, как я умудрился в этой кровавой рубке выжить!

А битва, и впрямь, вышла жуткая. Сцепившиеся в лесу воины безжалостно резали друг друга, не щадя поверженного противника и не прося пощады сами. Начавшаяся рубка быстро разбилась на отдельные схватки, разводя сцепившихся врагов всё дальше в разные стороны, разбрасывая мельчающие группки по всему лесу.

Начало боя я пропустил, оттеснённый за спины рынд. Но постепенно, под напором черкас, разметало и их. Один из запорожцев, одетый в явно не дешёвую броньку, вообще успел сильно проредить мою охрану, опрокинув троих хлёсткими ударами шестопёра. Пришлось разрядить третий, оставленный в заначке пистоль, выбивая из боя столь опасного врага.

И всё же конец боя я встретил в одиночку, потеряв коня и сбитый с головы шлем, с трудом отбиваясь от вёрткого, явно поднаторевшего в таких схватках врага. И если бы не болото, в котором мы по ходу боя завязли и кираса, выдержавшая несколько пропущенных ударов саблей, сейчас бы я на дне этого самого болота лежал, а не мой противник.

Впрочем, у меня всё ещё впереди. Если в течении пары минут что-нибудь не придумаю; вслед за запорожцем на дно этой трясины гнить отправлюсь.

Я замер, стараясь не делать резких движений, вновь потянулся к едва качающейся ветке, что манила меня призрачным шансом на спасение. Нет, не дотянуться. Совсем немного не хватает! Похоже, пора на помощь звать. Правда, совсем не факт, что на мой крик враги не придут. Кто в итоге в нашей стычке с черкасами победил, одному Богу известно. Но пусть даже враги. Всё лучше, чем в этой жиже медленно захлебнуться!

— Помогите! — заорал я во всё горло, вспугнув пару пташек, облюбовавших было подлое деревце, не желавшее протянуть мне ветку помощи. — Помог… — я закашлялся, поперхнувшись затхлой водой, добравшейся почти до подбородка, дёрнулся, старательно задирая голову, судорожно схватился за кончик протянутой палки.

— Замри, — карие глаза из-под нахмуренных бровей смотрели холодно и сурово. — Попробуешь вылезти, палку отпущу и уйду.

— А зачем тогда было её вообще протягивать? — послушно замер я. Проверять; исполнит девушка свою угрозу или нет, мне совсем не хотелось. — Утонуть я и без твоей помощи мог.

— А ты, дядечка, не спеши, — недобро усмехнулись мне в ответ. — Может ещё и утонешь. Ты кто?

Я вновь закашлялся, сплёвывая остатки жижи. Вообще-то не девушке этакие вопросы при встрече с мужчиной задавать. Не по статусу будет. Тем более, что одета моя «спасительница» бедно в традиционные для крестьянки сарафан из волосины (шерсти овцы) и венчик с торчащей из-под него толстой косой. Да и возрастом на вид она была чуть младше меня. Вот только не в моём положении спорить. Вдруг, и вправду, уйдёт? Не факт, что я, даже если она мне палку оставит, самостоятельно выбраться смогу.

— Воин я, не видишь разве, — всё же не удержался я от сарказма. — Эй! Постой! Ну, ладно. Я Фёдор Кочин, — представляться царём мне перед строптивой девушкой почему-то не захотелось. Да и не поверила бы всё равно. На Руси цари в болотной грязюке не кувыркаются. Всё же мы не в Англии живём, да и я не Альфред Великий. — Из вятских выборных дворян буду. Вытаскивай, давай! А то скоро совсем засосёт.

— А кому служишь? — не обратила внимания на мою последнюю реплику девушка.

— Годунову.

А что и не соврал даже! Себе родимому и служу, не покладая рук!

— Фёдору Борисовичу, значит, — кивнула сама себе девушка, явно решая, как со мной поступить. — А не самозванцу случаем?

— Самозванцу те черкасы служили, с которыми у нас стычка случилась. Слышала небось? Они на Даниловское хотели напасть да нашу сотню заприметили. Вот и решили на свою беду, с нас начать.

— Ну, смотри. Если что, я за себя смогу постоять!

Вылез я с трудом. Трясина ни в какую не желая расставаться со своей добычей, тянулась следом, противно чавкая и цепко хватаясь за ноги. Я выполз, извиваясь гигантским червяком, с облегчением рухнул на густо поросшие травой кочки, с облегчением выдохнул, тяжело дыша.

Повезло. Прямо в лицо смертушка дыхнула! Если бы не девчонка эта, не думаю, что успел бы хоть до кого-то докричаться.

— А кто победил?

— А?

— Я спрашиваю, кто победил; вы или черкасы?

— Не знаю, — сделав над собой усилие. я приподнялся, встав на колени, нашёл глазами свою спасительницу. Та, предусмотрительно отойдя на несколько шагов вглубь леса, стояла, опустив лук с наложенной на тетиву стрелой к земле. — Но кто бы не победил; их мало осталось.

Сторожится. Я для неё чужак от которого чего угодно ожидать можно. Особенно здесь в лесу. Тем более, что моя спасительница отнюдь не уродина. Как говорится; всё при ней. Вот только странно, что судя по венчику и косе, замуж ещё не вышла. Шестнадцатилетняя девушка на Руси в это время — почти перестарок.

— Тебя как зовут, красавица?

— А тебе зачем знать?

— Ну, должен же я знать, за кого в церкви свечку ставить? — пожал я плечами, с тревогой вслушиваясь в лесные звуки. Бой, судя по всему, закончился. Вот только кто победил? — Ты мне как-никак жизнь спасла. Или то секрет великий?

— Тоже мне секрет, — фыркнула, ожидаемо попавшись на провокацию, девушка. — Батюшка Машкой кличет.

— Мария, значит, — я окончательно поднялся на ноги, стараясь не делать резких движений. Хоть стрела у местной охотницы, судя по наконечнику, была на птицу и мелкую зверюшку, если в лицо попадёт, мало не покажется. — И что ты делала одна в лесу?

— А тебе что за дело? — продолжила дерзить девушка. — Ягоды собирала.

— В июне? — усмехнулся я. — А лук вместо лукошка прихватила, чтобы их на стрелы нанизывать?

— Экий ты дотошный, — прыснула Машка. — Словно дьяк какой! С заимки я в Даниловское шла, а тут оружием зазвенели. Вот и спряталась здесь от греха. Кто же знал, что вас к болоту лихоманка понесёт?

— Это да, — я попытался стереть грязь с лица, в результате размазав её ещё больше. — Когда земля под ногами воевать как-то сподручнее. А скажи…

— Эге-гей! Фёдор Борисович! Отзовись!

Ух ты ж! Выходит, мы всё же победили! Нахлынувшая было радость тут же сменилось горечью потерь. Даже если и победили, то какой ценой? Подопригора меня прибьёт. Лучшую его сотню сгубил.

— Это кто там кричит? — вновь насторожилась девочка.

— Меня ищут, — широко улыбнулся я, пытаясь хоть немного стряхнуть налипшую грязь. — Выходит, одолели мы татей! Я здесь! — гаркнул я во всё горло, сжимая кулаки.

Эх. Даже саблю в болоте утопил. Тоже мне, полководец хренов!

— Тама он! — в криках просквозили радостные нотки.

— Сюда! Я здесь! Ты не бойся, Мария. Мы теперь тебя до Данилов… — я осёкся, не увидев девушку.

Убежала. Наверное, правильно. Оказаться в лесу окружённой толпой разгорячённых сражением воинов; для девушки не лучший вариант. Всё-таки полностью мне доверять, несмотря на спасение, она не может. Ну, ладно. Позже сам найду. Не думаю, что в окрестностях Даниловского много хозяев заимок живёт, у которых есть дочь по имени Мария.

— Сюда! — вновь закричал я, зачем-то призывно махая руками.

Марию я не нашёл. Не до неё просто было. День окончательно клонился к закату, уступая всё сгущающимся сумеркам, а тут ещё целая куча забот навалилась. Из выехавшей со мной из Костромы сотни Ефима и десятка рынд, в строю осталось тридцать шесть человек. Ещё почти четыре десятка, оказались довольно серьёзно ранены, к дальнейшему походу оказались не пригодны и были сданы на попечение селянам. Там же остался и тяжело раненый Безобразов. Размещение своих и добивание чужих раненых, сбор трофеев, отлов лошадей. Когда тут о какой-то девчонке вспоминать? Лишь перед тем, как рано утром вновь тронутся в путь, я наказал старосте выяснить всё о моей спасительницы, пообещав наградить её на обратном пути.

И вновь замелькали под копытами километры пути. Ещё раз переночевали в Корнильево-Комельском монастыре и к вечеру третьего дня, подъехали к Вологде.

— А ну, открывайте быстрее ворота! — взревел медведем Ефим. — Не видите разве, государь приехал!

Выглядывающие со стены бородачи сдавленно охнули, тут же кинувшись вниз. Я незаметно для других выдохнул. Значит, не всё так плохо здесь. Не дозрел ещё народишка до настоящего бунта. Иначе, не знал бы что и делать. С моим куцым отрядом я местный гарнизон только насмешить могу.

— Куда, государь? — покосился в мою сторону Ефим, едва мы въехали в город.

— В детинец. Поздно уже. К архиепископу завтра наведаемся. А пока у воеводы Аничкова, что в городе творится, разузнаем.

В детинец пробились уже с трудом. Сотник долго переругивался с десятником стражи, угрожал жуткими карами, требовал открыть ворота. Тот в ответ лишь мотал головой, твердя как заклинание лишь одно:

— Воевода велел никого не пущать.

Я уже и коня начал было разворачивать, намереваясь наведаться сюда, как и к архиепископу поутру, когда ситуацию спас сам Аничков, по-видимому, извещённый о странном отряде кем-то из стражи.

— Радость то какая, царь-батюшка! — семенил он вслед за моим конём, тряся жиденькой бородёнкой. — Дождался я тебя, надёжа-государь. Думал, одолеют меня воры. Со дня на день бунта жду.

— Чем бунта в кремле ждать, лучше бы Иоасафа приструнил да церкви в городе открыл! — зло отбрил я воеводу.

— Так как же я супротив владыки пойду, милостивец⁈ — запричитал воевода, скорчив скорбную физиономию. — Он мне неподсуден. Да и людишек ратных у меня почти не осталось после того как Безобразов к твоей милости половину стрельцов и городовых казаков увёл.

— Ладно, — отмахнулся я от Аничкова. Тут всё ясно. Нужно другого человека во главе города ставить. Только кого. И Безобразов, как нарочно, раненый в Даниловском лежит. — Завтра утром разберёмся. Найдётся у тебя в тереме комнатёнка для своего царя?

— Открывай давай, кому говорят! Сам царь Фёдор Борисович у дверей стоит!

— Сказано же тебе; не велено. По повелению патриарха Гермогена в святые храмы мирским людишкам доступа нет. И владыка так же повелел. Ступай отседа подобру-поздорову!

Я закусил губу, изо всех сил сдерживаю закипающую злость. Мне ещё штурмом Софийский собор взять не хватало. Так-то, конечно, не велика проблема. Хоть двери и крепкие, при большом желании вынесем, а пара десяток владычьих служек и холопов трём сотням стрельцов и городовых казаков, что Аничков по моему приказу сюда привёл, достойного отпора дать не смогут.

Вот только о собственном имидже забывать не стоит. Меня и так Гермоген чуть ли не пособником Сатаны выставил. Если ещё и в божьи храмы с боем начну врываться; симпатий среди православного населения мне это точно не прибавит. Тем более нельзя этого делать на глазах у сотен горожан, что всю площадь перед Софийским собором заполонили.

Известие о прибытии самого царя всколыхнули город, а так как я распорядился открыть свободный доступ в кремль (Софийский собор и Архиерейский двор находились на территории детинца), то взбудораженные и донельзя обозлённые люди начали подходить сюда задолго до рассвета. Вот только утыкались в плотно закрытые двери храма (Иоасаф, здраво рассудив, что каменные стены собора значительно надёжнее деревянных архиерейского двора, предпочёл укрыться в первом) и злого привратника, наотрез отказывающегося их открывать. И даже моё появление этот решительный настрой поколебать не смогло.

— Не хотят, выходит, по-хорошему.

— Ты только прикажи, государь, — чуть тронул коня Ефим.

И ведь ни тени сомнения в голосе, что характерно. Прикажу; и в храм ворвётся, и архиепископа за шкирку к копытам коня приволочет. Я и сам не заметил, как у меня ещё один человек, которому можно доверят, появился. И наверное даже больше, чем другим. Ведь о том, кто из моих ближников Шуйским обо мне стучит, я, пока, не дознался.

Но врываться в храм, я всё же не буду. Не для того вчера поздно вечером в Спасо-Прилуцкий монастырь наведывался и с отцом Симоном больше двух часов беседовал. Вот пуст он архиерейскую шапку и отрабатывает.

Игумен, поймав мой взгляд, неспешно двинулся к воротам, напоказ раздавая благословения горожан. Людское море всколыхнулось, сдвинулось плотнее, грозя прорвать жиденькую цепочку вологодских стрельцов. Со всех сторон всё громче начали доноситься выкрики, мольбы, жалобы густо замешанные на угрозах.

Собственно говоря, собравшаяся толпа была самым опасным аспектом задуманного мной предприятия. Вскипит праведным гневом, не сумею этот гнев в нужную сторону направить; и останется только на неполную сотню Ефима и быстроту коней надеяться. Но и иначе нельзя. Иначе в других местах может точно так же полыхнуть. Мне обязательно сторонника Гермогена на их собственном поле победить нужно. И не просто победить, а вот так, прилюдно.

— А меня, сын мой, ты тоже в храм Господень не впустишь? — постучал посохом в дверь игумен.

— Отец-настоятель⁈

Я лишь слегка улыбнулся, проводив взглядом скрывшегося за дверьми отца Симеона, даже не сделав попытки ворваться следом.

Зачем, если игумен сейчас архиепископу мой ультиматум передаст: либо Иоасаф выходит и прилюдно объясняет причину его повеления закрыть в городе церкви, либо я объявлю его низложенным и оставлю у собора воинов. Припасы все на архиерейском дворе хранятся, а на одних молитвах долго не протянешь. И пары дней не пройдёт, как сами двери откроют. А я тем временем всех священников, что вслед за архиепископом свой норов решат показать, разгоню и вместо них временно монахов службу вести поставлю. О том договорённость с отцом Симоном уже есть.

Собственно говоря, именно этим обещанием я, при своём появлении у собора, народ сразу в свою сторону и расположил. Так что, если Иоасаф всё же решится выйти, встретят его неприветливо.

Архиепископ вышел. Старый, но ещё довольно крепкий мужчина уверенно вышел из ворот, опираясь на массивный жезл больше для виду. Встал, окружённый своеобразной свитой из служек, окинул властным взглядом примолкшую толпу, остановился, хмуря брови, на мне.

Мда, что-то неладное творится в Датском королевстве, раз простой архиепископ вот так на своего царя дерзает смотреть. Распустились за последние годы, понимаешь. Ивана Грозного на вас нет!

Ну, ничего. Меня тоже не под кустом нашли. Нужно будет, и патриарха во фрунт поставим! А пока для начала выкажем толику смирения. Пусть народ видит, что не я первый топор войны выкопал.

Соскакиваю с коня, не спеша подхожу к архиепископу, чуть склоняю голову, обозначая поклон.

— Благослови, владыка.

А вот это сильно! Такой выходки от меня отец Иоасаф не ожидал. Вон даже брови от удивления на пару мгновений раздвинулись.

— Ни о каком благословении и речи быть не может! — загромыхал иерарх, всё же придя в себя. — Или забыл, что патриарх повелел? Пойди в Москву, повинись, может и благословенье Господне вымолишь.

Я зло усмехнулся, вслушиваясь в навалившуюся тишину. Люди застыли, не смея даже громко вздохнуть, боясь пропустить хоть слово в завязавшемся споре. И архиепископ приосанился, явно наслаждаясь этим вниманием, впился в моё лицо глазами, высматривая первые признаки растерянности.

— Ты забыл добавить «государь», — холодно заметил я.

— Ты мне не государь.

— А кто же твой государь, монах? — добавил я стужи в свой голос, прожигая взглядом побледневшего архиепископа. — Может новый самозванец? Так он прав на престол не имеет. И тут не важно, настоящий он царевич Дмитрий или приблуда заморская, что иезуиты на трон посадить хотят. Или ты забыл, отче, что Мария Ногая невенчанной с царём Иваном жила и сын её законнорожденным не признаётся. Самой православной церковью не признаётся. Или ты на особицу считаешь, владыка?

— Ногая царицей не была, — слегка опешил от моего напора Иоасаф. — Да и не о Дмитрии речь веду. Кем бы не был взошедший на престол Дмитрий, он мёртв. В Стародубе самозванец объявился.

— Тогда остаётся Шуйский. Выходит ты его за государя почитаешь, монах? А по какому праву? Мой батюшка земским собором в цари избран, после того как династия великих князей московских прервалась. Я трон по наследству получил. А Васька что? Обманом на трон влез, боярами в цари был выкликнут. Так кто же из нас государь, а кто вор да изменник? А, монах? Или ты при всём народе солжёшь, что не признал меня? И именем Господа в том прилюдно поклянёшься? А я вот тебя с той поры помню, когда вместе с батюшкой с посвящением в духовный сан поздравлял.

— Государь привёз с собой грамоту от старца Иова, что он и есть истинный царь Фёдор Борисович, — веско заявил отец Симеон. — И Иов же о том в Москве прилюдно выкрикнул, за что его Гермоген в монастырской темнице сгноил.

— Грамоту показать?

— Не нужно, — через силу выдавил Иоасаф. — То, что ты и есть Фёдор Годунов, я не отрицаю.

По толпе прокатился дружный вздох. А вот это очень хорошо. Ради такого даже безрассудную выходку патриарха можно стерпеть. Прилюдное признание моей личности заведомым врагом дорогого стоит. Об этом пересказы по всей стране быстро разнесутся.

— Но при этом Ваську, по неправде престол захватившим, признаёшь. А мне за то, что я отчий престол вернуть хочу, в благословении отказываешь? Ты хотя бы Бога побоялся, владыка! Стар ведь уже! Скоро ответ перед ним держать. Или тебе жалованная грамота на земли, что Шуйский недавно прислал, глаза застила?

— Тебя анафеме не за это предали!

— А за что? — сделал я круглые глаза, изображая жуткое любопытство.

— За то, что веру православную отринуть хочешь и латинство на Руси ввести!

— Ишь ты! И с чего ты так решил, монах? Может я церкви православные рушу, латинян привечаю, людям в православных храмах запрещаю молиться? Хотя о чём я? Народишко в храмы как раз вы с патриархом не пускаете! Это когда такое на Руси было, чтобы православных к причастию не допускать? Какой же ты пастырь после этого, если души людские без покаяния оставляешь? Вор ты, а не архиепископ православный. По заслугам и награда, — я выдержал паузу и отчеканил, роняя слова в звенящую тишину. — Ступай с епархии вон, монах. Нет тебе на Руси более места. Отец Симеон. Присмотри покуда за епархией. Скоро собор; там и в сан возведём. И чтобы сегодня же все церкви открылись! Кто откажется, гони взашей нещадно вслед за этим! — я вскочил на коня и добавил уже через плечо, отъезжая. — И привратнику бока намните. Не прибейте только.

* * *

— Машка! Машка! Ты Где⁈ Да Машка же!

Руки разжались, роняя в воду не достиранное бельё, девушка резко поднялась, похолодев от дурного предчувствия.

Может, что дурное случилось? Вон как Юрка со всех ног к ней несётся. Неужто недобитые черкасы возле заимки объявились?

В тот день Мария в Даниловскую слободу так и не попала. Очень уж напугал её тот странный дворянин, что она из болота вытащила!

Вообще-то она трусихой не была. Живя на окраине Рязанских земель, поневоле с опасностью свыкнешься. То волки ненароком на усадьбу набегут, то татарва или ногаи наскочат. Всё жизнь настороже живёшь да оружие под рукой держишь. Там каждая женщина не только иглой и прялкой, но и сабелькой или луком хоть немного владеть, но умеет. И её батюшка научил!

Вот ей эта наука и пригодилась, когда на Руси спасшийся царевич объявился. И хоть к тому времени рязанцы во главе с Ляпуновыми власть царевича признали, от нападения небольшого отряда черкасов это не спасло. Отбиться то отбились, благо соседи в последний момент на выручку подоспели. Вот только усадьба со всеми пристройками дотла сгорела и единственной деревеньке порядком досталось. А тут ещё батюшка домой с порубленной ногой да без руки вернулся.

И до того жили бедно, а тут совсем худо стало. Батюшка руку ещё до того, как войско на сторону царевича перешло, в одной из стычек потерял, а значит и никакого послабления ему от нового царя не полагалось. В Рязани самому Ляпунову поклонился да толку. С поместья согнали, раз служить не можешь. Вот и пришлось Михайле Симагину к своему бывшему сотнику, что недалеко от Даниловского небольшое поместье имел, со всем семейством добираться да челом бить.

С тех пор на заимке живут да бортничеством занимаются. Хотя, какой из батюшки бортник без руки? Докука одна. Сначала ещё с ней в лес ходил, нелёгкому делу обучая, а последний год всё больше дома сидит да брагу хлебает. Вот и приходится ей одной крутиться. Матушка по хозяйству целый день хлопочет да огород на себе тянет, Юрка в свои семь лет помогает чем может, а она из леса практически не вылезает; за бортями присматривает, птицу бьёт, беличьи шкурки добывает. И всё это их благодетелю, выборному дворянину Кузьме Ивановичу Левишеву в Даниловское относит. Вернее не самому Левишеву, а холопу его Фомке. Тот проезжим купцам, что по тракту к студёному морю обозом идут, продаёт и треть выручки бывшим погорельцам выделяет.

Вот и в этот раз она в Даниловское за заработанной деньгой шла. Совсем Юрка поизносился. Думала ему хоть поношенную рубашонку справить И не дошла, поспешно вернувшись на заимку. Рассказа о бое в лесу, умолчав о встрече со странным дворянином. А зачем? Всё равно они больше не свидятся, а ей от отца за её легкомысленность попадёт. Он и так поругал за то, что не сразу сбежала и ухромал в дом, велев покуда никуда не уходить. Мало ли кто по лесу из выживших черкасов шастать может? Лучше затаится на время.

Вот и решила она поутру постирушкой заняться, раз в лес ей ходу нет. Всё матушке помощь будет. А тут Юрка…

— Ты чего оглашенный? Случилось что⁈

— Там. Там, — мальчишка остановился, через силу выдавливая слова. — Прискакали!

— Да кто прискакал-то⁈ — вскипела Мария, не в силах больше сдерживать в себе рвущуюся наружу тревогу. — Черкасы⁈

— Да нет! — выдохнул наконец из себя новость Юрка. — Там Кузьма Иванович приехал. Важный! Два холопа при нём, вот! Батюшка не знал, как и встретить, сразу в дом потащил. А холопы во дворе коней обихаживать остались. Вот один мне коня погладить разрешил, а после и сказал, что мол Кузьма Иванович тебя за своего сына сватать приехал! Вот!

— Кого сватать? Меня? — растерялась девушка. — Ты что совсем сдурел⁈

О замужестве Мария даже не мечтала. Вернее мечтала, но робко, без особой надежды. Кому она такая нужна? Ни приданного, ни социального положения. Батюшка, поместье потеряв, совсем окрестьянился. Ему даже в послужильцы с его увечьем ходу нет. А годы летят. Ещё пара лет и она совсем в старуху превратиться. Тогда даже с приданным не каждый возьмёт.

И тут сам Левишев! Да он, по слухам, скоро в жильцы выйдет, а там и до московского дворянина недалеко! Что ему какая-то Машка? Он своему Митьке и княжну подыскать может.

— Бежим, — задёргал её за рукав брат. — Сама всё увидишь.

Юрка не соврал. Во дворе стояли кони, рядом на завалинке умостились два воина, с откровенным интересом уставившиеся на Марию. Навстречу бросилась мать; вцепилась судорожно в рукав, губы дрожат, в глазах безумная надежда плещется.

— Иди в дом, — женщина застыла с безнадёжным ужасом посмотрев на неказистую одежду девушки, обречённо махнула рукой. — Иди. Зовут уже.

Девушка кивнула, цепенея от нахлынувшего страха, сунулась, скрипнув дверью, в дом.

Левишев важно восседал во главе стола, аппетитно уплетая из чугунка наваристую кашу. Рядом суетился батюшка, подливая в опустевшую кружку медовуху.

— Здрав будь, Кузьма Иванович, — отбила она гостю поясной поклон.

— И ты будь здрава, красна девица, — расплылся в улыбке Левишев. — Ну, рассказывай, как ты умудрилась самому царю жизнь спасти.

Глава 4

27 июня 1607 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Вот, значит, царь-батюшка, всё как ты повелел, — Поликарп Андреев засуетился у лежащей на чурках пушки, зачем-то заглянул в жерло, протёр рукавом чугунный бок. — Всё как обсказано было, так и исполнил. И форму под заливку строго по указанным размерам сделали, и саму заливку только через месяц после начала выплавки свершили.

Я важно кивнул, пряча довольную улыбку от взволнованного мастера. Всё же хорошо быть царём. В прошлую раз я старика еле уломал, когда гранаты для своих пушек просил сделать. Даже вспоминать, чего мне это стоило, не хочется. А тут, послав Подопригору Устюжну под свою рук приводит, заодно через него передал мастеру повеление ещё три домны построить да двадцати четырёх фунтовые пушки начинать из чугуна отливать. И даже намёка на дискуссию не возникло!

Вон даже моё требование начать отливку пушки только через месяц непрерывной работы доменных печей исполнили. И это при том, что свиное железо (пренебрежительное название чугуна в допетровской Руси) русские мастера не жаловали и ничего подобного раньше не делали.

И пусть сами домны пока невысоки и несовершенны (отливку одной пушки производили сразу из двух печей) и пушку к моему приезду успели отлить только одну (отливочная яма возле двух других печей ещё не была готова), начало было положено. Ещё и гранат для этих пушек за месяц изрядно приготовили!

Но в будущем всё же нужно литьё чугуна на поток ставить. Эх, мне бы парочку мастеров из Англии сюда переманить. Бентон, собака сутулая, заявил, что никого не сумел уговорить. Брешет, наверное. Нужно будет в будущем кого-то послать к английскому королю ЯковуI для налаживания отношений и с тайной миссией подыскать мастеров. У англичан есть чему поучиться. Они именно сейчас в 17 веке закладывают основу промышленного могущества своей страны.

Да и у голландцев есть что позаимствовать. У них сейчас самый расцвет кораблестроения и мореходства, что они и продемонстрируют чуть позже в ходе трёх англо-голландских войн. Есть что перенять. А лучше опять же к себе мастеров переманить.

Мечты, мечты. Как же всё же хреново без собственного флота! И это мы ещё выход к Прибалтике не просрали! Я в первую очередь и этот поход на Новгород затеял, чтобы этот выход к рукам прибрать. Ну, и заодно, дорогу в Швецию послам Василия Шуйского перережу. И, соответственно, шведское посольство в Москву не пропущу. Пускай через Турцию, если у кого желание есть, тащатся!

— Неплохо, Поликарп Матвеевич. Я доволен.

Я хотел было наградить мастера за старание, но передумал. Не велика заслуга одну единственную пушку из чугуна отлить. Вот наладит производство, тогда и посмотрим. А, пока, хватит с него того, что царь по отчеству назвал. Вон как плечи сразу распрямил. Того и гляди взлетит! Не каждый боярин такой чести удостаивается. А мне и так всё это удовольствие недёшево обошлось. Особенно теперь, после того как я почти всю свою казну на англицкий заказ и закупку в Речи Посполитой лошадей для двух кирасирских полков Порохни спустил. И, учитывая так и не прибывших с обозами пушнины воевод из Сибири, существенно пополнить казну, пока, было нечем.

— Но ты с сооружением ямы для другой отливки не мешкай. Мне для начала два десятка таких пушек надо, — похлопал я по гладкому стволу. — И ядер с гранатами к ним изрядно.

— Куда тебе столько, Фёдор Борисович, — хмыкнул притащившийся вместе со мной на приёмку Порохня. Его конница уходила к Тихвину лишь завтра, вот запорожец и маялся от безделья, горячо уверяя, что в его полках к походу всё готово.

Хотя, скорее всего так и есть. В чём, в чём, а в безответственном отношении к порученному делу запорожец замечен не был. Тут я в нём уверен. И вообще, теперь полностью доверяю. Ведь распространяемый мною слух о грядущем походе на Москву ещё и проверкой был.

О том, что моё войско в итоге не на Москву, а в совсем в другую сторону двинется, только Порохня, Подопригора и князь Куракин знали. Ну, может, ещё отец Иаков, чей служка послужил курьером в нашей с новгородским воеводой переписке, о чём-то догадывался. И всё. Больше никто до тех пор, пока полки из Ярославля на Запад выдвигаться не начали, о моих планах не догадывался, а значит, и Шуйскому о том сообщить не мог. И не сообщил, судя по обрушившейся на мою голову анафеме. Как итог, обоих казаков я из списка подозреваемых с чистым сердцем исключил, сократив его до пяти имён: Мизинца, Кердыбы, Пудовки, Кривоноса и Севастьяна Шило. Следующими в очередь на проверку пушкарский голова и командиры стрелков стоят. И тогда список до двух-трёх имён сократится.

— За артиллерией будущее, — усмехнулся я своему соратнику, вновь возведённому в ранг воеводы. — Ту же польскую гусарию, если достаточно плотный огнём из гранат встретить, никакие засеки и козлы не понадобятся. Они до них просто не доскачут. А нам Поликарп Матвеевич ещё и зажигательные гранаты сделает. Только пушки для них калибром побольше отлить нужно будет.

— Так это, царь-батюшка, — явно растерялся мастеровой. — Для отливки больших пушек и домны больших размеров нужны. С этими не управится.

— Бог даст, изготовишь, — рассмеялся я. Уж больно забавно у старого мастера лицо вытянулось. — Тут, по-хорошему, небольшой заводик построить нужно будет, — ещё больше обрадовал я его, садясь на коня. — Когда я ещё до Урала доберусь?

— А зачем тебе Урал, царь-батюшка? — изумился Никифор, один из трёх, выживших в недавнем бое с запорожцами рынд. Я их уже в Галиче в жильцы возвёл. Всё же должность рынды — место статусное, в неё новики из старых боярских родов свою службу при государе начинают. — Ты только прикажи; мы и до Сибири доскачем.

— А зачем ты мне в Сибири такой красивый нужен? — съязвил я в ответ. — Разве что в наказание туда сослать, — сделал я вид, что призадумался.

— За что, надёжа⁈

— А кто меня в снег спихнул, когда мы на выручку к отряду Глеба спешили? Думаешь, забыл? Э нет, Никишка! Я всё помню! Твоё счастье, что Семён никак от раны не оправится. Вот выздоровеет и я тебя во главе ватажки Амур открывать отправлю.

— А это где? — живо заинтересовался Порохня.

— Рядом с Китаем, — погрустнел я, разом потеряв охоту шутить.

Это сколько же мне всего сделать успеть нужно? Никакой жизни не хватит, хоть до ста лет живи. А я вон даже в Устюжне нормальное производство развернуть никак не могу. Потому что ничего в достатке нет: ни оборудования нормального, ни людей знающих, ни ресурсов. Потому, не вытерпев, и поскакал я вдогонку войску, передумав возвращаться в Кострому. Мне в Новгород нужно, с местными купцами переговорить.

С одними англичанами торговлю вести, быстро с сумой по миру пойдёшь. И пусть привезённого Белтоном оружия и амуниции мне ещё на пару полков хватит, переплатил я ему за эти поставки знатно. Но, на тот момент, просто выхода другого не было: либо я быстро войско соберу, либо сомнут. Мне ещё сильно повезло, что в поход против меня Шуйский своего брата послал. Был бы на его месте Скопин, и я бы до самой Сибири во все четыре копыта удирал. Чего на тот момент моё войско стоило, внезапный удар князя Ушатого наглядно показал. Было бы у него людей побольше и всё…

К тому же, мне важно самолично с князем Андреем Куракиным побеседовать. Всё-таки он первый представитель старинного боярского рода, решивший перейти на мою сторону да ещё и такой подарок при этом сделать. У меня даже нормальной осадной артиллерии пока нет. Без помощи от воеводы, я у стен Новгорода до следующего тысячелетия простою. Впрочем, удивляться тут особо нечему. Куракин при моём батюшке в ближний круг входил и в Смутное время нигде не насвинячил. Такой сторонник лишним не будет.

Возле «арендованного» у городского головы дома меня ждали. Выскочила из толпы зевак слегка скособоченная фигура, кинулась на колени, едва не угодив под копыта.

— Васька! Живой! — я, соскочил с коня, опередив ринувшуюся было к юноше охрану, рывком поднял с колен друга, обнял. — Я уже и не надеяться почти перестал!

— Государь, — Чемоданов задрожал, искривившись лицом, часто заморгал, с трудом сдерживая слёзы.

— А где… — я запнулся, осознавая, что московский дворянин пришёл один, похолодел, боясь услышать ответ: — Где батюшка твой? И Мохина?

— Нет больше батюшки, — покачал головой Василий. — Уже под Астраханью, когда с Кавказа возвращались, с ногайским отрядом столкнулись. В той сече и отец, и присланный тобой казак сгибли. А я чудом ушёл. Вон бок стрелой пробили, супостаты.

— Вот оно, значит, как, — протянул я, всматриваясь в искажённое страданием лицо друга. — Не ожидал.

— Чего не ожидал, Фёдор Борисович?

— Что всё так обернётся, не ожидал, — я умолк, загоняя глубоко внутрь поднявшуюся горечь утраты. — Ладно. Что мы посреди улицы стоим? Пойдём, Василий. Помянем, Ивана Семёновича Чемоданова и Петро Мохину. А заодно и поговорим, как мы с тобой дальше жить будем. Никишка, не отставай.

В свою временную резиденцию я вошёл мрачнее тучи. Быстро прошагал мимо втянувших головы в плечи стрелков, стоящих у дверей, протопал по опустевшим сеням и переходам в повалушу, порывисто сел за стол,уперевшись руками в расписное покрывало.

— Вина!

Никифор, кивнув, скрылся за дверью. Стольниками и прочей дворцовой челядью я так, пока, и не обзавёлся. Хотя нет, есть один, но и тот сейчас в Ярославле на воеводстве сидит. Впрочем, и особого желания с этим торопится, не имею. В походе я! Вот и приходится моим рындам по совместительству обязанности стольников и чашников выполнять, предварительно скармливая всю снедь и выпивку местным поварам.

— Садись, Василий Иванович, — указал я Чемоданову место возле себя. — Раз батюшка твой погиб, ты теперь для меня ближний человек, — поднял я на юношу тяжёлый взгляд. — Кому теперь и доверять, если не тебе?

— Как ты догадался, государь? — посмурнел ещё больше Чемоданов, правильно интерпретировав неприкрытый сарказм в сочащимся ядом вопросе.

Рынды, замершие у меня за спиной, переглянулись, выступили вперёд, отгораживая от изменника.

— А это Ваське Шуйскому нужно спасибо сказать. Упредил, — я усмехнулся, глядя на появившееся в глазах бывшего друга детства недоумение. — Если бы этот торопыга не поспешил с предъявлением царского венца народу, я бы тебя даже в мыслях ни в чём не заподозрил. А так, — Я сделал над собой усилие, разжимая кулаки, грустно улыбнулся несостоявшемуся убийце: — Просто никто кроме твоего отца то место, где шапка Мономаха была спрятана, указать не мог. Правда, о нём ещё Тараско знал, но если бы его по дороге в Сибирь поймали, Васька венец на себя ещё осенью надел бы. Вот и выходит, что знание это из твоего батюшки под пытками вытянули. А ты мне про ногаев твердишь!

— Государь! — рухнул на колени Василий.

Вернувшийся Никифор, окинув взглядом открывшуюся картину, быстро поставил на стол пузатый кувшин, встав за его спиной.

— Что, государь? Мы же с тобой с детства вместе были, Вася! Я тебя даже не за товарища, за друга своего держал! А ты меня убивать пришёл? Что хоть пообещали за то?

— Батюшке жизнь сохранить. Шуйский сказал, что лишь опалу наложит и навечно его либо в Туруханск, либо в Пелым воеводой сошлёт. Даже вотчину обещал не отбирать.

— И ты ему поверил? Он и батюшке моему верно служить обещал, и самозванцу в том клялся, — я, проигнорировав движение одного из рынд, сам налил себе вина из кувшина, чуть помедлив, наполнил ещё один кубок, кивнул на него Чемоданову. — Пей. Нет уже Ивана Семёновича больше в живых. Не нужен он теперь Ваське. Помянем.

Василий припал к кубку, держа его дрожащими руками, выпил залпом, наверняка не почувствовав вкуса.

— Как хоть убить то меня должен был? Неужто ножом пырнул бы?

— Яд дали.

— Понятно, — кивнул я сам себе. — Оружие подлецов и трусов. Ладно. Чего уж теперь. Рассказывай, что на самом деле с вами случилось.

— Мы в Астрахань приехали. Батюшка решил по Волге до Нижнего добраться, а там уже и Кострома недалеко. Там нас Ломоть и встретил.

— Ломоть⁈ Опять⁈ — я грязно выругался, со всей силы треснув кулаком по столу. Рынды состроили морды кирпичом, сделав вид, что ничего не заметили. — Он то там каким образом очутился⁈

Всё, достал меня этот проходимец! За каждой второй каверзой его рожа выглядывает. Он что, вечный⁈ Сегодня же Грязнову отпишу; хватит тому без дела в штаны просиживать.

— Нас ждал. Сказал, что это ты его нам навстречу послал. Батюшка шибко обрадовался. Уже вместе доскакали до Царицына. Сговорились с купцом и на струге до самого Нижнего добрались. А там нас уже ждали. Ломоть поселил в доме у своего знакомца, а сам про обоз на Кострому пошёл узнать. А вернулся уже с холопами князя Шуйского. Петра сразу зарубили, а на нас навалились дружно толпой, связали да на Москву и увезли. С тех пор я батюшку не видел.

— Значит, так и запишем: Шуйские и Ломоть. Ну, Шуйских я так и так не помилую. Дай только срок. А вот Ломоть.

— Он теперь московский дворянин. В ближниках у самого царя ходит.

— Стольником ему уже не стать, — отрубил я. — Тут вопрос другой. Ивана Семёновича я не виню. На дыбе повисишь и не такое расскажешь. А вот с тобой, дело иное. Ты ведь меня предал, Васятка.

— На всё твоя воля, государь. Казни, как пожелаешь.

— Казни. Кого другого обязательно бы казнил. Да и тебя, если бы не отец твой, не пощадил. Должен я Ивану Семёновичу. Сильно должен. Не хочу, чтобы род его прервался. В общем так, — припечатал я ладонью стол. — Завтра в Мангазею на воеводство поедешь. Доберёшься, Жеребцова с походом сюда поторопи. И сиди там до тех пор, пока обратно не позову. Уберите его с глаз моих. Посадите до завтра под замок, чтобы не умыслил чего.

Я отвернулся, вычёркивая бывшего товарища из своей жизни, немного выпил, в бесплодной надежде смыть заморским вином поселившуюся в душе горечь, задумался, незаметно для себя выпав из реальности.

— Государь.

— Чего тебе? — оглядываюсь я на нерешительно топчущегося в дверях Никиту Сысоя. — Ступай. Ты мне сегодня не понадобишься.

— Та матушка Дария к тебе просится, государь. Сказывает, весть для тебя, царь-батюшка шибко важная. А Никифор не пускает.

— Матушка Дария? — уставился я на писаря. — Монахиня?

— Игуменья Тихвинского Введенского монастыря.

— Тихвинского? — в недоумении переспросил я. — Она что специально сюда приехала. Дария. Дария. Тихвинский монастырь. Погоди!

В мозгу что-то щёлкнуло, выдав информацию. Так это же Анна Колтовская! Четвёртая полузаконная жена Ивана Грозного. Ей-то от меня что понадобиться могло?

* * *

Светало. Горизонт еле заметно посветлел, начав выделятся контурами еловых макушек на фоне тёмной стены леса. Деревня уже не спала. В отсветах десятка костров и густо чадящих дымом факелов суетились люди, фыркали лошади, бряцало железом оружие. Где-то на околице сиротливо прокукарекал петух и тут же смолк, словно испугавшись собственной смелости.

Надо же! Не всей животине вчера шеи посворачивали. И где только спрятаться умудрился?

Чаплинский недобро усмехнулся, наблюдая за царившим вокруг оживлением.

От загребущих рук околичной шляхты (мелкопоместная литовская шляхта) так просто не скроешься; в каждую пристройку заглянут. Да и казаки, что треть набранного капитаном отряда составляют, от них не отстают. Потому и хлопает не закрытыми ставнями каждая попавшаяся на пути деревенька; ни псу залаять, ни корове замычать.

— Пан ротмистр, лошади осёдланы. Хлопцы готовы выступить.

— Добре, — кивнул Чаплинский Янушу.

Старого казака он приблизил к себе год назад, после неудачного похищения Годунова. Вместе тогда с Запорожской Сечи удирали. Вот и сд… Хотя нет. Какая может быть дружба между благородным шляхтичем и бывшим посполитым (лично свободный крестьянин), перебравшимся на Сечь? Правильно, не может. Просто привык он к старому запорожцу. Сумел Януш стать для него незаменимым, взвалив на свои плечи большую часть бытовых проблем.

— Пойду, доложу капитану, — кивнул Станислав своему слуге. — И проследи, чтобы опять лошадей всякой рухлядью не навьючили! Сам знаешь, как он этого не любит. Только припасы на день и то, что в заплечные сумки уместиться сможет.

Януш тяжело вздохнул. Не любит — это слишком слабо сказано! Двум литвинам в самом начале похода это жизни стоило. И шляхетский гонор не помог! Пан Александр, после отказа выбросить награбленный скарб, просто разрядил в смутьянов свои пистоли, а за спиной сотня головорезов, что с ним который год в Литве разбойничала, плотоядно ухмыляется. Остальные сразу всё лишнее на землю побросали.

Так и скачут с тех пор налегке, словно волки по лесам петляя. Прирежут очередного проводника, переночуют в глухой деревеньке и на рассвете вновь на коня садись.

Януш, невольно поморщившись, (опять кости ломить по утрам ломит. Стар он уже для этаких походов стал), подошёл к одному из костров, попутно перешагнув через труп женщины в разорванной в клочья одежде.

— К капитану пошёл? — кивнул на спину уходящего в сумерки Чаплинского Щербина. — На, выпей перед дорогой, — протянул бывший запорожец баклажку с местной медовухой. — Немного можно.

Вот именно, что немного! Пан Александр само употребление хмельного в походе не запрещал, но исправно сажал на кол каждого, кто в злоупотреблении этими напитками был замечен. Глоток вина перед предстоящим походом, кружка медовухи после остановки на постой (Если ты не в дозоре. Тем и в такой малости было отказано) и всё. Выпьешь больше; сиди себе с отрезанным языком на колу да летним солнышком над головой любуйся. Впрочем, этакие непонятливые быстро вывелись, оставшись где-то там, позади.

— Всё петляем по этому лесу и петляем, — продолжил между тем Шербина, всматриваясь в алые лепестки огня. — И конца этому походу не видно. Знать бы хоть куда путь держим.

— А ты у капитана спроси, — с усмешкой предложил один из казаков.

— Куда бы мы не шли, добыча впереди богатая ждёт, — веско заметил Януш. — Иначе зачем бы пану Александру всё бросать и изо дня в день по этим лесам мотаться?

— Это всё тот монах, что пришёл в лагерь, — зло буркнул Шербина. — После их беседы мы в поход сорвались.

— А мне и так хорошо. Жрём каждый день свежатину, сколько влезет, баб по ночам валяем. Чем не жизнь? Ещё бы выпивка под запретом не была и совсем хорошо бы было!

Януш покачал головой. Что — да, то — да. Скотину они резали без меры, вырезая всё, что находили в очередной деревушке. Всем шести сотням, что вёл за собой пан Александр досыта хватало! Да и бабам, что зазря пропадать? Всё равно за собой в живых никого оставлять не велено. А им развлечение!

— Ну, что расселись? По коням, — вернулся от капитана Чаплинский. — Недалече теперь осталось.

— Пан капитан сообщил, куда мы скачем? — поднялся от костра Януш.

Казаки замерли, не сводя внимательных взглядов с ротмистра.

— Сказал, — весело хмыкнул тот и сделав внушительную паузу, выдал: — Монастырь будем брать, — Чаплинский вновь на мгновение смолк и хохотнув, добавил: — Женский!

— Иди ты! Вот это поход! Монашек я ещё не валял! — Радостно загомонили воины, окружив принесшего весть ротмистра.

— А что за монастырь? — Януш был единственным, кто разделять веселье своих собратьев по оружию не спешил. — В каком городе стоит?

— В Тихвине. К вечеру там будем, — Чаплинский оскалился, поняв, что тревожит старика. — Не журись, Януш. Городишко небольшой совсем. Больше двух-трёх сотен воинов на стены, московиты собрать не смогут. А нам его и брать не нужно. Монастырь захватим, ночь с монашками переночуем и обратно уйдём. Только запомните накрепко, — в голосе ротмистра проскользнул металл: — Как в монастырь ворвёмся, сразу баб не трогать. Одна из них целой и невредимой нужна. Пан Лисовский так и сказал: Хоть волос с её головы упадёт, он тому мерзавцу лично кишки выпустит и на шею намотает. Найдём нужную монашку, остальные ваши будут.

Глава 5

2 июля 1607 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Не обман ли это, Фёдор Борисович?

— Не знаю, Порохня, — покачал я головой. — Не похоже. Зачем меня в Тихвин заманивать, если я и сам туда собирался? Да и нет сейчас у Шуйского здесь значительных сил, чтобы очередную ловушку устроить.

— А если это не Шуйский?

— А кто? — не на шутку озадачился я. Нет, так-то у меня недоброжелателей целый вагон с прицепом наберётся. В этом я не сомневаюсь. Но вот таких, которым под силу достаточно крупный воинский отряд, для осуществления данной затеи, выставить, по пальцам пересчитать можно. — Ты ещё учти, Данила, что я, отправляясь в Вологду, и сам не знал, что в Кострому не вернусь. А пока бы эта игуменья туда добралась, в Тихвин моё войско уже бы вошло. Да и сейчас со мной две тысячи тяжёлой конницы. И Подопригора где-то в тех окрестностях со своей тысячей крутиться. Не похоже это на ловушку, воевода.

— А что это за, матушка Дария такая, государь? Больно уж сурова!

Я оглянулся на временного главу своей охраны, скакавшего чуть сзади и мысленно усмехнулся. Всё же разбаловал я его! Мало того, что уши без зазрения совести греет, так ещё и в беседу без дозволения постоянно влазит. Семён себе такого не позволял. А с другой стороны, как встречусь глазами с Никифором, аж оторопь берёт. Смотрит, словно на икону. И такая безумная готовность любой приказ выполнить; сразу, не рассуждая, словно головой в омут. В общем, не знаю, чем я такую безоговорочную преданность заслужил, но окорачивать своего телохранителя не собираюсь. Это, на мой взгляд, не самая большая плата обычному холопу рядового курского помещика, влившегося в своё время в отряд Подопригоры.

— А что ты от бывшей царицы хотел, Никитка? У самого Грозного в жёнах была! А ты ещё, дурень, её пускать ко мне не хотел. Ты на будущее, Никифор, запомни, — придал я голосу внушительности. — Придёт ко мне кто, доложи; я сам решу, надобен мне этот человек или нет. Пусть это даже последний оборванец будет, всё равно доложи. Понял ли? Если я из-за твоего нерадения что-то важное упущу, не взыщи.

— Понял, государь.

— То-то. Долго нам ещё скакать, Порохня?

— Подъезжаем уже, Фёдор Борисович.

Я стиснул зубы, сдерживая нетерпение. Всё же осталось во мне что-то от прежнего Фёдора. Что-то, от чего я никак не могу избавиться. Чуть речь о его родственниках или их убийцах зайдёт, как башку конкретно так срывать начинает. Кажется, голыми руками бы разорвал! Вот и в этот раз, стоило игуменье Дарии упомянуть имя Ксении, как меня буквально трясти начало.

Выходит не совсем соврал Ломоть в тот день, когда меня в ловушку под Москвой заманить пытался. Доля правды в его рассказе была. Перехватил таки Васька Шуйский мою сестру по дороге к Архангельску. И в монастырь, на всякий случай спрятал. Только не в Горицкий, как мне этот упырь сообщил, а в Тихвинский Введенский монастырь. Просто обманывать меня Анне Колтовской никакого смысла нет. Устроить мне ловушку по дороге в Тихвин не получится. Да и у самой инокини особой вражды ко мне быть не должно. Батюшка ко времени развода Ивана Грозного с царицей в силу ещё не вошёл, а значит, и напакостить ей не мог, а позже, став царём, даже помог, вернув обители земли, захваченные соседним мужским Тихвинским монастырём.

Скорее бы! Уже третий день скачем. Когда же эта проклятая дорога последним километров под копыта ляжет!

— Государь бой впереди идёт!

«Какой бой? Опять»⁈ — Я с плохо скрываемой ненавистью взглянул на втянувшего в плечи в голову вестового. — «Нет здесь в окрестностях значительный воинских сил, кроме тысячи Подопригоры! Им просто взяться неоткуда! Разве что новгородцы. Так я вроде с Куракиным обо всём договорился».

— Кто бьётся? С кем? Где?

— У Тихвина, царь-батюшка. Судя по стягам, кого-то из наших вражина к реке прижал. Тяжко им!

«Подопригора»⁈

Я переглянулся с Порохнёй. Других моих отрядов здесь просто нет. Рать Ивана Годунова мы вчера по дороге сюда обогнали. Но что там за ловкач, что самого Якима к стенке прижать сумел⁈ До сих пор я считал, что такое невозможно. Ушлый казак из любого капкана выкрутиться.

— Государь?

— Что, государь! — взревел я раненым медведем. — Там тысячу Подопригоры уничтожают! Здесь, на моей земле! Разворачивай кирасиров, воевода!

Порохня не стал спорить, бросив коня вперёд. И правильно. Не до споров здесь. Не буду я тактику выжидания занимать, когда мои люди впереди гибнут.

Растянувшиеся по дороге всадники ускорились, набирая ход. Я тоже взбодрил коня плетью, с тревогой вглядываясь вперёд.

Как там сестра? Что-то очень сомнительно, что вражеский командир, кем бы он не был, появился возле стен женского монастыря случайно. Таких совпадений просто не бывает. За Ксенией он пришёл. Вот только Яким неведомому супостату всю игру поломал, по своему обыкновению появившись там, где его не ждали. Выжил бы только!

Быстрее! Ну же! Быстрее!

Из леса мы вывались всей ордой, заполняя лежащее перед городом поле конной лавой. Я хищно оскалился, с тревогой всматриваясь в открывшееся передо мной действо.

Кем бы он ни был, неизвестный мне военачальник, но он побеждал. Полк Подопригоры ещё отбивался, прижатый наседающим противником к реке, но чувствовалось, что эта агония долго не продлится. Задние ряды, втиснутые в неласковые воды Тихвинки, уже начали паниковать, разворачивать коней в воду, надеясь вплавь достигнуть другого берега. Яростно рубившиеся впереди всадники тоже пятились, не в силах сдержать напора предвкушающих победу врагов. Правда, у моих сторонников ещё был небольшой шанс. Из Тихвина на помощь гибнущему полку во весь опор скакал небольшой отряд, надеясь ударить противнику во фланг. Но им навстречу уже выдвинулось полторы сотни всадников, посланных бдительным командиром врагов.

Две тысячи тяжёлой кавалерии в корне изменили ситуацию. Протяжно затрубили горнисты, разворачиваю конницу в строящуюся к атаке лаву, запаниковали враги, разворачивая для бегства своих коней, дружно в едином восторженном рыке, начали скандировать остатки Якимовского отряда:

— Годунов! Годунов! Годунов!

А врагов-то не так уж и много. Там даже тысячи не наберётся! Даже удивительно, как они с отрядом Подопригоры смогли справиться. Но против ещё двух тысяч тяжёлой конницы да ещё в лобовом столкновении, они точно не котируются. Именно к такому же выводу пришёл и неведомый мне военачальник. Тревожно протрубил рожок уже в его войске и конная масса рванула прочь, разрывая контакт с опешившими от неожиданности противниками.

— Уходят! — заскрипел зубами Порохня.

— Вижу, что уходят, — вслед за воеводой, проскрипел зубами и я. — А только вслед за ними, я твоих воинов не пошлю. Сгинут без пользы, на засаду напоровшись. На том всё и закончится.

Лавина затормозила, не встретив противника. Я послал коня вперёд, к остаткам полка Подопригоры.

Полковник был страшен. В покорёженном доспехе, заляпанный кровавыми пятнами он, яростно тряся кулаками, изрыгал проклятья, не видя ничего вокруг себя.

— Здрав будь, полковник.

— У! хрм, — чувствовалось, что Яким с трудом сдержался, чтобы не послать собственного правителя куда подальше. — Государь, — практически выплюнул он, кривя губы.

— Это обо мне, — подтвердил я, широко улыбнувшись. — Прости, друже. Какой ты полковник? Ты теперь мой воевода и думный дворянин.

— Государь? — злость Подопригоры мгновенно улетучилась, сменившись недоумением.

— Я вижу, ты ничего не понимаешь, воевода. В этом монастыре моя сестра томится. И эти, — мотнул я головой назад, — за ней пришли. А тут ты нежданно появился и помешал. Пошли выручать!

Я тронул коня, даже не сомневаясь, что сзади пристроится моя охрана во главе с Никифором и люди Подопригоры. О лучшей охране на данном этапе можно только мечтать.

По пути встретился предводитель дворянской конницы, что так безрассудно двинулся на выручку моему воеводе.

— Кто таков?

— Митька я, Воейков, — резво соскочив с коня, повалился мне в ноги бородач. — Твой верный холоп, государь.

— Я подумаю, как тебя вознаградить, Воейков, — благосклонно кивнул я дворянину. — Пока недосуг. Следуй за мной.

В монастырь нас впустили без задержки. То ли меня местный привратник признал, то ли присутствие в свите явно знакомого ему Воейкова сказалось, но мы ещё и доскакать не успели, а он уже ворота открывает. Оно и к лучшему. Иначе тумаками как его незадачливый коллега в Вологде, местный страж ворот бы не отделался. За воротами нас уже ждали.

— Государь, — склонила голову в поклоне пожилая монахиня, явно оставленная игуменьей в своё отсутствие за старшую.

— Где царевна? — рвущееся наружу нетерпение к разведению политесов не располагало. — Показывай!

— Людишек бы своих оставил за воротами, государь, — поджала губы монахиня, даже не пытаясь скрыть своего неудовольствия. — Здесь святая обитель. Здесь мужчинам не место.

— Ничего, — покачал я отрицательно головой. — Этот грех я на себя возьму. Веди говорю, не томи.

Ага. Мне ещё не хватало в одиночку сюда сунуться. У Шуйского не заржавеет и в Божьей обители своего конкурента убить. Понимаю, что это уже паранойя, но лучше я буду живым параноиком, чем мёртвым дураком. А на недовольство старой грымзы мне начхать. Пусть скажет спасибо, что я никаких репрессий к монастырю применять не собираюсь. Как-никак они мою сестру здесь два года в заточении держали.

Блуждание по монастырским переходам показалось мне вечностью. Монахиня, очевидно мстя за мой отказ, никуда не спешила, мерно вышагивая по деревянному полу. Наконец она остановилась перед одной из дверей, завозилась, перебирая связку ключей.

У, твари! Под замком сестру держали! Может, всё же разогнать это осиное гнездо? Пусть вон в Туруханске святую обитель основывают!

— Ты бы матушка поспешила, не доводила до греха, — всё же не выдерживаю я.

— Дай-ка, — Подопригора выдёргивает связку из рук опешившей монахини, быстро подбирает нужный ключ, со скрипом проворачивает в замочной скважине. — Готово, Фёдор Борисович.

Я замираю на миг, чувствуя, как бешено бьётся сердце в груди, тяну на себя дверь.

Ксения стояла посреди кельи, не сводя встревоженного взгляда с двери. Я застыл на пороге, не в силах сделать и шага, с болью вглядываюсь в меняющееся на глазах лицо. Осунулась то как, побледнела. Двухгодичное заключение ей явно на пользу не пошло. Да и этот подрясник с апостольником (чёрный платок завязываемый на затылке) её совсем не красит.

— Федя? — на смену тревоге в глазах сестры приходит узнавание замешанное на искреннем удивлении. — Ты как здесь?

— За тобой пришёл.

— Пришёл. А я уже и не чаяла, что свидимся, — Ксения продолжала стоять посреди кельи, словно боясь, что если сделает хоть шаг, видение без следа развеется. Только в глазах начали набухать слёзы да на губах появилась нечастая гостья — улыбка. — Мне сказали, что ты погиб.

Я всё же шагнул вовнутрь, прижал к груди тут же зарыдавшую сестрёнку. Подопригора деликатно прикрыл за мной дверь, давая возможность побыть с ней наедине.

— Я бы раньше пришёл да не знал, что ты здесь. Думал, у датского короля гостишь. Вот с Новгорода тебе весточку собирался послать.

— Поймали нас. Уже на третий день поймали! — шмыгнула носом Ксения.

— Да знаю теперь. Вот же, Семён. За что не возьмётся, всё прахом идёт. Даже тебя увезти не смог!

На выходе из монастыря нас уже ждали. Жители Тихвина успели подсуетится, выставив делегацию из лучших людей города во главе с игуменом Успенского монастыря отцом Иосифом.

— Благослови, отче.

Игумен благословил, размашисто перекрестив и выкатившийся следом возок с царевной и пополнив тем самым список моих сторонников, на созываемом в Костроме соборе.

— Здрав будь, царь-батюшка, — повалились в ноги стоящие за спиной бородачи. — Спас ты нас от раззора великого, татей от стен города прогнав.

— Так то не тати, — покачал я головой. — То воры, что на мою сестру, царевну Ксению умышляли. Порохня, — подозвал я своего воеводу. — Выяснил у пленных, кто они такие и кто их сюда привёл?

Рядом замер Подопригора, не сводя хищного взгляда с Порохни. По всему видать, сильно его задел едва не случившийся разгром. Не простит он такого командиру отступившего отряда.

— То литвины и казаки, государь, что от самой Польши сюда тайком добирались. А вёл их капитан Александр Лисовский.

Лисовский⁈ Вот это номер. В этой истории он на Руси раньше положенного появился, даже в битве под Гузовым не поучаствовав (сражение между войсками польских конфедератов с их королём Сигизмундом III). Плохо. Этот мясник на своём пути море крови прольёт. Узнать бы ещё, кто ему о Ксении рассказал и в поход под Тихвин отправил.

— Лисовский, значит, — сузил глаза Подопригора. — Не слышал о таком.

— Скоро услышишь, — вырвалось у меня. — Пленных повесить, — приказал я Порохне. — Лисовчикам от меня пощады не будет.

Я тронул коня в сторону города. Похоже, мне есть о чём подумать.

* * *

— Удачлив ты, Гаврила. Удачлив. Виданное ли дело, за год из детей боярских в московские дворяне выйти. И самому, без сильного покровителя. И у государя Василия Ивановича на виду. Этак ты со временем и в думные бояре выйдешь!

— Так по делам и награда, — задорно, хохотнул Ломоть. — Я царю-батюшки за этот год уже столько сослужил, что иной боярин и за всю жизнь не сослужит. Я, может, у государя самый ближний человек! — Гаврила приосанился, пьяно пуча губы. — Понадобился Василию Ивановичу осадный наряд (тяжёлая артиллерия), чтобы воров из Тулы выбить, он меня в Москву послал. Потом как знает; Ломоть всё в целости и сохранности доставит.

Грязной покачал головой, поражаясь важности полученного гостем задания, потянулся к кувшину, вновь наполнил кубок московского дворянина до краёв. Ломоть, одобрительно икнув, потянул кубок к себе.

— Хороший у тебя мёд, Василий. Крепкий. Такой и на царский стол подать не зазорно.

— Для дорогого гостя всё лучшее на стол выставил, — затряс бородой бывший опричник. — Ты, Гаврила рядом с государём стоишь, тебе и почёт с уважением. То ли дело я, — скривился Грязной, изображая вселенскую печаль. — Уже полгода в думе сижу, а до дела Василий Иванович не допускает.

— Это от того, что ты раньше руку самозванца держал, — вытер губы рукавом Ломоть.

— Э, нет, — не согласился с ним Василий. — Ляпунов с Пашковым тоже поначалу за самозванца сражались, а теперь царские полки в походы водят. Государь мне того простить не может, что Федька в моём отряде на Русь вернулся. Обманул, гадёныш старика, — смачно сплюнул Грязной на пол. — А мне откуда было о том знать? Я же его раньше не видел никогда. А меня через то едва на дыбу не определили!

Ломоть сочувственно покачал головой, потянул к себе кусок сочащегося жиром мяса, смачно зачавкал. Впрочем, сочувствие это было показным. Нужно же было хоть так отблагодарить за гостеприимство думного дворянина, случайно встреченного им на въезде в город. Этак радушно Ломтя ещё никто не привечал. К томуу же внимание одного из любимцев самого Ивана Грозного, откровенно льстило бывшему худородному сыну боярскому, поднимая значимость в собственных глазах.

— Не горюй так, Василий Григорьевич. Не долго Федьке на этом свете жить осталось. Кто знает, может он уже мёртв да только вести о том ещё не дошли.

— Ты что-то знаешь? — вскочил из-за стола Грязной, нависнув над гостем. — Что с Годуновым должно случиться⁈ Говори!

— Ишь как обрадовался! — хохотнул Ломоть. — То дело тайное, — важно поднял он палец вверх. — Но предупредить Федьку всё равно уже никто не успеет. Потому расскажу. Я для государя окольничего Ивашку Чемоданова с сыном изловил. Тот Ивашка дядькой при Бориске Годуновым был, а сын его в сотоварищах с царевичем с малых лет рос. Вот я царю-батюшке и посоветовал, Ваське Чемоданову казнью его отца пригрозить да к Федьке с смертным зельем отправить.

— А, — успокоился Грязной, садясь обратно за стол. — Это ты хорошо придумал. Будет тебе за то от государя награда великая.

— А то, — с пьяным апломбом подбоченился, гость. — За такое и боярской шапки не жалко!

В повалушу заглянул холоп, встретился глазами с Грязным, кивнул. Тот кивнул в ответ, взглянул на Ломтя, уже не пряча усмешки.

— Боярскую шапку, говоришь? То честь великая. За такое и заморского вина выпить можно. Матвейка, принеси нам того вина, что я у заморского купца купил. И Андрейку сюда покличь.

— Как прикажешь, Василий Григорьевич.

Не прошло и минуты, как Матвей вернулся в сопровождении гариллообразного Андрейки.

— Вот, господин, — Матвей выставил на стол пузатую глиняную бутыль с запечатанным сургучом горлышком. Андрейка неуклюже затоптался рядом, вопросительно смотря на хозяина.

Грязной ловко откупорил бутыль, разлил вино по кубкам, кивнул Ломтю. Тот с готовностью забрал свой, отхлебнул, пробуя вино на вкус.

— А его зачем позвал? — покосился он в сторону Андрейки.

— Тебя от души попотчевать!

Холопы внезапно навалились на Ломтя, стаскивая с лавки, опрокинули на пол. Со звоном покатился кубок, разливая тягучую жидкость. К горлу сразу протрезвевшего московского дворянина приставили засапожник, сдавливая лезвие в кожу.

— Ты чего творишь, Василий? — прохрипел Гаврила, боясь даже пошевелится.

— Так награду царскую тебе передаю, Гаврилка, — выдавил из себя ласковую улыбку Грязной. — Очень уж государь твоей службой доволен. Так доволен, что повелел тебе свой поклон передать.

— Годунов? — выпучил глаза Ломоть.

— Ну, не Васька же Шуйский! — развеселился Василий. — Ты, кстати, о здоровье Фёдора Борисовича не печалься. Не надо. Ко мне сегодня гонец от государя прискакал. Весточку о том, что схватили Ваську Чемоданова привёз и ещё государев приказ тебя, Иуду, по заслугам наградить. Я уже и в дорогу было собрался, а тут ты сам в Москву въезжаешь. И вот как тут в судьбу не поверить? — глаза Грязного вспыхнули фанатичным блеском. — По всему видать, сам Господь за Фёдора Борисовича стоит. А тебе, детинушка, прямо в ад дорожка предстоит. Слишком много нагрешил.

— Не сойдёт тебе с рук моё убийство, старик, — попробовал пригрозить Ломоть. — Стрельцы на воротах видели как я с тобой уезжал.

— И пусть, — отмахнулся от угрозы бывший опричник. — Ты думаешь, что я просто так в Москве больше полугода просидел? Нет. Тот десяток уже руку законного государя держит. И холопов твоих мы перебили. А если и дознается Шуйский, то я заради царя-батюшки и умереть готов. За то и Иван Васильевич меня к себе приблизил, и Фёдор Борисович в думные бояре вывел!

Ломоть простонал, начав от бессилия сыпать проклятиями.

— Ну, вот, — удовлетворённо кивнул Грязной. — Государев наказ я выполнил; поклон его тебе передал. А теперь пора и честь знать.

Матвей, уловив лёгкий кивок своего господина, полоснул Ломтя по горлу.

Глава 6

12 июля 1607 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— К тебе владыка пришёл, государь.

Никифор, не спрашивая дозволения, торопливо отступил в сторону, пропуская в горницу новгородского митрополита.

Я невесело усмехнулся, переглянувшись с Годуновым и Куракиным. Вот же харизма у человека тяжёлая! Даже командир моих телохранителей в излишние пререкания с главой местного духовенства вступить не решился. Жаль только, что и характер у новгородского митрополита ничуть не лучше. Никак мне с ним договорится не получается! Вернее, не так. У меня даже поговорить с ним за то время, что я в Новгороде «гощу», не получилось.

То ли дело, князь Андрей Петрович Куракин! Сначала двери города передо мною настежь распахнул, самолично встретив ещё на подступах к Новгороду, а потом всех новгородцев к присяге привести помог. Правда, и пообещать своему новому стороннику пришлось немало. Но оно того стоило. И сам род Куракиных на Руси был далеко не из последних и за лояльность новгородского воеводы теперь можно было не переживать.

— Явился, — проворчал Иван Годунов, сверля Исидора взглядом. Дворецкий моей пассивности в отношении строптивого иерарха не одобрял, предлагая поступить с ним по аналогии с вологодским архиепископом. — И пяти дней не прошло, как государь в городе находится. По всему видать; поспешал!

Вот только Исидор, не Иоасаф, и здесь не Вологда. Новгород почти всю свою историю на особицу в Руси стоял. И хоть уже больше века как свои вольности потерял, полностью мятежного духа ещё не утратил. Недаром ещё совсем недавно Иван Грозный город громить приходил. И хотя расправа над новгородцами, была непропорционально жестокой, повод заподозрить их в крамоле, у царя был.

Вот и теперь. Митрополита я скорее всего с епархии свести сумею. И возможный бунт подавить; силы найдутся. Вот только какой ценой? И это я не о людских потерях сейчас говорю. Просто, после силового захвата власти, в городе возникнет тайная оппозиция, начнутся заговоры в пользу того же Шуйского или ЛжеДмитрия II, появятся сторонники присоединения к Швеции или даже Речи Посполитой. Как итог, мне потом придётся половину своей армии в новгородских землях на постоянной основе держать. И с кем тогда прикажите Нижний брать?

Нет, мне очень важно здесь на постоянной основе закрепится. Твёрдый контроль над новгородскими землями был одним из краеугольных камней моего плана по взятию под свою власть всего Севера страны.

Если захват Ярославля позволил мне перерезать основной торговый путь из Москвы в Архангельск, то присоединение Новгорода, после перехода под мою руку Вологды, Устюжны и Тихвина, уже полностью отрезало правительство Шуйского от северных областей московской Руси, переводя их в сферу моего влияния. И, в качестве приятного бонуса, отдавая в мои руки всю торговлю через Белое море.

Но это было лишь одной стороной медали. Не менее важно было то, что я брал под свой контроль и выход к Балтийскому морю. И тут на первое место выходила даже не торговля с богатой на железо Швецией. Гораздо важнее, что контролируя оба морских пути в Европу, я, таким образом, оставлял Шуйского в полной политической изоляции. Пусть Васька теперь попробует хоть о чём-то с Швецией договориться! Ему для этого с Карлом IX ещё как-то связь наладить нужно. Я через свою территорию ни Шуйского, ни шведских послов не пропущу, Польский король Сигизмунд III тоже. Не через Турцию же им крюк делать? Правда, есть вариант через Псковские земли в Эстляндию, которую контролируют шведы, попробовать пробраться. Но Псков вскоре власть второго самозванца признает. Это если мне не удастся псковичей под свою руку переманить.

Так что договор Шуйского с Швецией, послуживший поводом для вторжения на Русь польского короля и, в дальнейшем, для шведской агрессии и аннексии части нашей территории, теперь под большим вопросом. Тем более, что я не собираюсь на жопе ровно сидеть и сам постараюсь со шведами нормальные взаимоотношения наладить, а попутно, между делом, Швецию с Польшей посильней стравить. Пусть лучше между собой грызутся, а не к нам лезут.

Поэтому на обещания новгородцам я не скупился, обласкав служилое дворянство, выдав грамоты со льготами на торговлю купечеству, снизив налоговое бремя посадскому люду. И с Исидором на открытую конфронтацию идти не спешил. Тем более, что хотя митрополит и встал в явную оппозицию, не присоединившись к «комитету по встрече», но проклятиями разбрасываться не стал, Божьи храмы закрыть не пытался и даже приведению новгородцев к присяге не пробовал воспрепятствовать. Затаился, в общем.

Ну, и я в свою очередь занял выжидательную позицию, лишь послав в первый же день в Софийский собор Никиту Сысоя с письмом от отца Иакова. Как-никак отец Исидор постриг в Соловецком монастыре принял и позже в сан игумена, вместо уехавшего в Кострому Иакова был возведён. Не чужие, в общем, люди. Должны общий язык найти.

И вот теперь, после пяти дней тревожного молчания, Исидор явился ко мне сам.

— Будь здрав, владыка. Благослови.

— И тебе здравствовать, Фёдор Борисович, — ответил на приветствие митрополит, тактично оставив в стороне моё титулование и, чуть поколебавшись, благословил и меня, и вставших с лавок бояр: — Дозволь присесть старику. Разговор у нас предстоит непростой.

Я жестом указал на обитую бархатом широкую лавку, стоящую у стены напротив той, где сидели Куракин с Годуновым.

В том, что разговор будет непростым, я не сомневался. Но и безнадёжным я его тоже не считал. Раз митрополит ко мне сам пришёл, значит, есть у него готовность к какому-то компромиссу. Теперь главный вопрос в том; устроит ли этот компромисс и меня?

— И о чём же ты со мной хочешь поговорить, отец Исидор? — первым прервал я молчание. — Уж не о Ваське ли, что воровством на московский трон залез?

— Ой ли? — губы митрополита сурово сжались, — Шуйский в цари был избран, после того как Гришку-вора с трона сбросили. О тебе в то время и слышно не было. Где же здесь воровство?

— Не избран, а боярской думой выкликнут! — в негодовании затряс бородой Иван Годунов. — И ты, митрополит в той крамоле замешан, так как собственноручно Ваську на царство венчал, казанскую шапку на голову надев!

Куракин одобрительно кивнул, соглашаясь с дворецким, очевидно уже забыв, что сам в тех событиях напрямую участвовал.

— Крамола в том, что ты, окольничий, здесь сидишь, хотя царю Василию тоже крест целовал!

Я лишь годовой покачал, мысленно аплодируя митрополиту.

Стратег! И моего дворецкого отбрил, и между делом, что меня царём не признаёт, ещё раз намекнул, умышленно проигнорировав моё возведение Годунова в боярский чин. Вот только с огнём ты сейчас играешь, отец Исидор. Долго дискутировать с тобой по поводу законности моей власти, я не буду. И так уже Куракин в мою сторону коситься начинает. Но ещё одну попытку, перед тем как переходить к силовым методам убеждения, я всё же сделаю.

— Допустим, — остановил я жестом, начавшего багроветь дворецкого, — что в то время московский трон был свободен. Но теперь-то я вернулся. И на московский престол законных прав не потерял, — я сделал паузу и внушительно заявил: — Я власть на Руси никому не уступлю, владыка. И тем более не уступлю её Шуйским. И Ваське в Москве не усидеть. Он с Болотниковым то никак справится не может. А в Стародубе уже новый самозванец войско собирает. За ним весь Юг встанет, за мной весь Север. Что под властью Васьки останется? Несколько городов вокруг Москвы? Выступая против меня, ты, отче, не Шуйскому помогаешь. Он всё равно обречён. Ты новому самозванцу с поляками и иезуитами, что у него за спиной стоят, дорогу к Москве мостишь!

Мы немного помолчали. Я давал своему собеседнику время обдумать свои слова, а Исидор кривил губы, смотря на меня колючим взглядом из-под густых бровей.

— И то ещё не вся беда, владыка, — вновь первым прерываю я молчание. — Соседи наши; польский да шведский короли на наше нестроение смотрят да радуются. Ждут, когда мы в этой кровавой междоусобице окончательно увязнем. А потом жди гостей. Кто же оттяпать кусок земли у ослабевшего соседа откажется?

— И что ты предлагаешь, государь?

Ну, вот. Так оно лучше будет. Если бы митрополит ещё раз мой титул проигнорировал, мы бы уже не договорились. Но, Исидор — политик опытный. Вовремя уловил ту грань, через которую переступать уже нельзя.

— Мир в Новгороде сохранить. Если мы с тобой здесь сцепимся — это только на радость ворогам нашим будет. Шуйскому всё равно Новгород под свою руку не вернуть. У него все силы под Тулой скованы. Скорее уж сюда воры от самозванца или свеи придут. А я хочу город укрепить да в городках, что по Балтийскому морю стоят, своих людишек поставить, чтобы они крепко и против шведов стояли, и ворам отпор дать могли. И сам с войском сюда на помощь приду, если враги слишком сильны окажутся. И нужно мне, чтобы ты, владыка, меня поддержал.

В этот раз молчание продлилось долго, не спешно сплетая между собой минуты.

— Хорошо, государь, — наконец разлепил губы отец Исидор. — Но у меня есть условие. Гермоген.

— А что, Гермоген? — сразу оскалился я. — Он на меня анафему возложил и страшный поклёп возвёл! На своего царя! Страшнее крамолы не бывает. Или ты тоже веришь, что я с римским папой тайный договор заключил? Иван Васильевич за меньшее митрополита Филиппа удавить приказал!

— Его обманули.

— Может и обманули, — пожал плечами я. — Главное, что он поверил и непотребное свершил. Или захотел поверить? — наклонился я всем телом вперёд, глядя прямо в глаза митрополиту. — О том, чтобы царский трон за родственником остался, пёкся.

Неужели угадал? Вон как Исидор отшатнулся! Будто плетью по лицу стеганули. Да и бояре соляными столбами застыли, боясь хоть слово мимо ушей пропустить. А я лишь озвучил одно из предположений историков о том, что Гермоген был родственником Шуйских. Ничем не доказанное, кстати, предположение. И надо же, попал!

— Такое не прощается, владыка, — подытожил я — То своему государю прямая измена. Но, если ты, владыка, приедешь на церковный собор в Кострому и отдашь свой голос за отца Иакова, обещаю, чрезмерно его не карать. Пусть в любой монастырь на свой выбор уходит и там свой век доживает. А какое ему покаяние за содеянное нести, церковный собор решит. На том всё.

Исидор вскоре ушёл, пообещав на вечерней проповеди в Софийском соборе, признать меня царём. Я проводил иерарха задумчивым взглядом, оглянулся на Куракина.

— Ты всё же с него глаз не спускай, Андрей Петрович. Если заметишь крамолу какую, смело под стражу бери да в Кострому отправляй. А там мы с отцом Иаковом уже решим, что с ним поступить.

— Сделаю, государь.

Этот сделает. Князь с митрополитом друг друга терпеть не могут.

Я прикрыл глаза, облегчённо вздохнув.

Ну, вот и всё. Последнюю проблему решил. Осталось возвращения Подопригоры дождаться и можно в обратный путь собираться. Всё что можно, я за эти пять дней уже сделал. Новгородцев щедрыми обещаниями на свою сторону привлёк, с воеводой и архиепископом договорился, в прибалтийские городки новых воевод отправил, тоже предварительно их хорошенько замотивировав. Ещё бы было неплохо в приказной избе на руководящие должности своих людей поставить, но где я столько преданных мне дьяков с подьячими возьму? У самого царская канцелярия в зачаточном состоянии. Зато сразу три посольства успел отправить: в Англию, Францию и Голландию, и в Швецию. Официально, послы должны о моём возвращении на престол тамошних правителей известить и постоянный обмен посольствами наладить. Ну, а если они между делом ещё и «инициативу проявят», к примеру, одного оружейника ко мне на службу из Нормандии переманив, то я сильно гневаться не буду.

— Иван Иванович. Готовь войско к походу. Послезавтра выступаем обратно к Костроме.

— Будет сделано, государь.

— Уже покидаешь нас, Фёдор Борисович?

— На тебя город оставляю, воевода, — заверил я Куракина. — Скоро самозванец к Москве с войском двинется. Подготовиться нужно. Ты бы проследил, Андрей Петрович, чтобы моим воинам достаточный припас из житниц выдали. Путь до Костромы не близкий.

Про то, что для обратного пути я выбрал дорогу значительно южнее, сообщать новгородскому воеводе, я не стал.

Проводив бояр я направился к сестре. Сначала, после освобождения Ксении из монастыря в Тихвине, я хотел было отправить её сразу в Кострому. Что ей со мной в походе делать? Одни лишения да невзгоды. Вот только до Костромы ещё добраться нужно. Тот ещё квест, учитывая, что где-то поблизости по лесам раздосадованный Лисовский бродит. Мужик он довольно резкий, склонный к нестандартным решениям. Может и затаиться где-нибудь в лесной глуши, вместо того, чтобы со всех копыт в сторону Польши удирать. И от Подопригоры который день никаких вестей нет. Вот и думай теперь, чем у этих двоих игра в догонялки закончилась.

— Государь, — перехватил меня на полпути Никифор. — Подопригора вернулся!

— Давно? — не смог сдержать я облегчённого вздоха. Хоть воевода и значительно усилил свой отряд перед тем, как бросится в погоню за литвином, на душе у меня было тревожно. — Где он?

— Ждёт, когда позовёшь, царь-батюшка. Стрельцы, что на страже у ворот стоят, ему, как ты приказал, твой наказ сразу во дворец ехать, передали.

— Так уже зову, — сразу повеселел я. — Пусть в повалушу идёт. Прикажи, чтобы что-нибудь для воеводы поесть принесли. По-быстрому, без разносолов. Оголодал, наверное, по лесам мотаться.

Выглядел Подопригора неважно; весь какой-то потрёпанный, грязный, осунувшийся, с ввалившимися от недосыпа глазами. К тому же на и без того не новой кирасе несколько свежих отметин добавилось. В нос ударил стойкий запах давно немытого тела, конского пота, гари от костра.

Яким поклонился, увидев меня, плюхнулся, получив разрешения, на лавку, сглотнул, зацепившись взглядом на спешившем за аппетитно дымящийся чугунок в руках спешащего к столу служки.

— В баньку бы тебе сходить, Яким, — демонстративно сморщил я нос — Да и переодеться бы не помешало. Совсем ты обнаглел. В этаком виде к царю за стол прёшься.

— Так сам же приказал, не мешкая к тебе скакать, — и не подумал смутиться мой воевода. — Разве могу я ослушаться?

— Угу, приказал, — не стал отрицать я. — А ты и рад со свиным рылом в царские палаты залезть. Ладно, ешь. Шучу я, — я выдержал паузу и усмехнувшись, спросил: — Что, Яким, не догнал ты Лисовского?

Хотя, чего тут спрашивать? И так ясно, что не догнал. В чём, в чём, а в скромности Подопригора замечен не был. Сразу достигнутым успехом хвастаться бы начал.

— Не догнал, — сразу помрачнел казак, не донеся ложки с кашей до рта. — Ты не поверишь, Фёдор, литвин этот вёрткий, что твой налим. Вроде и рядом, а никак не ухватишь! Словно вода между пальцев каждый раз просачивается. Ещё и огрызнуться норовит, в засаду заманить. У меня два дозора бесследно пропали. А потом совсем исчез. Мы полдня по всей округе рыскали, пока снова на след вышли. Да только поздно уже было. Далеко ушёл, пёсий сын.

— Этот может, — кивнул я своим мыслям. — Но ты не кручинься, Яким. Будет у тебя ещё возможность с Лисовским счёты свести. Он скоро к самозванцу в Стародубе присоединится и вместе с ним на Русь придёт.

— Откуда ведаешь, государь.

— А ты про мои видения уже забыл? — я усмехнулся, наблюдая за реакцией моего соратника. Вот теперь верит. Вон как лицо вытянулось. — Вот тогда мы за ним охоту и начнём, — резюмировал я, решил не пояснять, что совсем не уверен, чем эта охота в результате закончится. — А пока у меня для тебя, Яким, другое дело есть. Значительно более важное, чем за каким-то литвином по лесам гонятся.

— Слушаю, государь.

— В Эстляндию в поход пойдёшь. Только не напрямки, а через Литву с Ливонией туда добираться будешь.

— Зачем? — Подопригора сыто рыгнул, с грустью покрутил в руке крынку с квасом, выпил, горестно вздохнув. — Это же какой крюк сделать придётся. А отсюда до неё рукой подать.

— А ты вон с Лисовского пример бери, — раздражённо огрызнулся я. — Тот самой короткой дорогой никогда не ходит.

Яким не ответил, молча ожидая продолжения.

— В общем, твой отряд в Эстляндии за литовский должны принять. Возьмёшь с собой сотни две своих людей, по дороге наберёшь ещё с полтысячи охочих людишек. В Великом Литовском княжестве голодранцев с саблей на боку, готовых на что угодно за пару монет, всегда хватает. Всем сказывай, что самому гетману Ходкевичу служишь и по его приказу действуешь.

— А если меня к самому Ходкевичу на правёж поволокут. Я слышал, что гетман — вельможа влиятельный. У него по всей Литве воинские людишки разбросаны.

— А нет сейчас в Литве ни самого Ходкевича, ни людей его, — поспешил развеять я опасения Подопригоры. — Он со всем войском в Польшу на помощь к Сигизмунду ушёл. У них там сражение с мятежной шляхтой намечается. Наберёшь отряд и по владениям шведов в Эстляндии огнём и мечом пройдись. В города не лезь, а всё остальное по пути безжалостно выжигай. И главное не забывай о том, что ты там по приказу самого Ходкевича находишься постоянно твердить. Пусть шведы на литовцев думают. Только сам, смотри, не попадись. Погуляй там до осени и через Ливонию на Псков уходи, — я сделал паузу, незаметно для себя барабаня пальцами по столешнице и внушительно произнёс. — В общем, так, Яким. Если справишься с моим заданием и сможешь Польшу и Швецией стравить, да так, чтобы они друг другу в глотку вцепились, в думные бояре выведу да богатой вотчиной наделю. В том тебе, Яким, моё слово.

— Боярином, — попробовал на вкус слово Подопригора. — Это что же получается, я вровень с тем же Ходкевичем встану?

— Ты нет. Всё же он потомственный шляхтич и магнат. А вот твои внуки уже себя не ниже всяких там Ходкевичей и Потоцких считать станут.

— Значит, пора мне жениться, государь, — заметно повеселел Подопригора, одним глотком допивая квас. — Теперь будет, что сыновьям в наследство оставить.

— На Марии? — уточнил я и, поймав утвердительный кивок Якима, согласился. — Правильно. Она девка добрая. Вот, как вернёшься, в сентябре и на свадьбе погуляем. Ты главное дело сделай.

— В том не сомневайся, государь, — Подопригора решительно поднялся из-за стола. — Мне ещё людей своих собрать нужно и к походу подготовится, — пояснил он в ответ на мой вопросительный взгляд. — Завтра на заре выступаем. Ты только о своём обещании на моей свадьбе погулять не забудь, государь.

— Я свои обещания помню, — бросил я уже в спину уходящему воеводе и решил ещё больше простимулировать своего воеводу: — А сын родится, царским крестником станет.

Глава 7

22 июля 1607 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

И вновь повторилась история с Новгородом. Тверской воевода Осип Хрипунов с дьяком Фёдором Михайловым во главе лучших людей города меня у ворот встречают, а архиепископа Тверского и Старицкого Феоктиста рядом с ними нет. Засел в Спасо-Преображенском соборе (как мне уже доложили) и уже второй день там безвылазно молится. Прямо дежавю какое-то!

Ох, доиграются. Лопнет у меня терпение. Уже теперь ясно, что среди церковных иерархов хорошую чистку нужно будет сделать. Зажрались и слишком много о себе возомнили. Православного царя, вон, игнорировать осмеливаются! Ну, ничего. У меня по монастырям лояльных мне настоятелей достаточно много сидит. Будет продвигать. Так что итоги предстоящего в августе церковного собора в Костроме кое-кого неприятно удивит.

Ладно. Холера с этим старым упрямцем. Главное, что архиепископ воинских людишек для защиты города, как в прошлом году, поднять не смог. Всё же слухи о том, что я настоящий Фёдор Годунов, а не очередной самозванец, рядящийся под спасшегося царя, крепли. И тверичи, увидев под стенами города поместную конницу и кирасиров Порохни, садится в осаду не захотели. Зачем, если сам царский воевода ближний боярин Иван Годунов самолично заявил, что государь на жителей Твери опалы не держит и если они без промедления законному государю городские ворота откроют, свою милость готов оказать.

— Здрав будь, царь-батюшка. Я Осипка Хрипунов, твой верный холоп, челом бью и молю на людишек, что в городе сем живут, опалы не класть.

— Вставайте православные, — я завертел головой, пытаясь разглядеть за согнутыми спинами знакомую физиономию. Ну где же ты⁈ Где⁈ Неужели посланные мной люди до города не добрались и по дороге сгинули? Неужели весточку от меня не передали? — Нет у меня опалы на весь город, — я хищно оскалился, встретившись с Аникой взглядом. — Всем их прошлые вины прощаю. Лишь один вор сегодня умрёт, — воевода при моих словах побледнел. Он что на свой счёт мои слова принимает? Так вроде напакостить мне нигде не успел. Хрипунова даже в памяти моего реципиента нет. — Лишь одного иуду лютой смерти предам.

— Государь? — облизал пересохшие губы Осип.

— А скажи-ка мне, Федька, — проигнорировав недосказанный вопрос тверского воеводы, повернулся я к Михайлову. — Не ты ли приказной избой на Твери ведаешь?

— Я, государь, — побледнел в свою очередь дьяк. — Только если ты гневаешься на те листки, что о тебе писались, так я человек подневольный. От самого князя Шуйского приказ пришёл. А если…

— Да то пустое, — остановил я словоизлияние главы местных чиновников. А то он сейчас такого наговорит, в пору на дыбу тянуть. А где я ему замену найду? Тут все такие. — Не о тебе речь веду, дьяк. Мне Ивашка Богданов надобен.

— Богданов?

Михайлов оглянулся назад в сторону подьячих. Те испуганно переглянулись между собой, пожали плечами. В глазах страх и непонимание.

Ну, да. С получением достоверной информации сейчас плохо. На то у Богданова и расчёт был. Когда матушку мою, царицу Марию убивали, москвичи кого приметили? Правильно; Рубца-Мосальского, Молчанова и Ширефединова. Потому, что люди они на Москве известные. Их многие в лицо знают. Другое дело тверской подьячий Ивашка Богданов. Попросить представиться этого здоровяка, никто из видоков отчего-то не решился. И сам он, о своём непосредственном участии в убийстве царицы, кричать на всю Москву не стал. Сделал дело и уже в чине дьяка обратно в Тверь вернулся. Вот и выходит, что о роли в убийстве Марии Годуновой первой троицы каждая собака знает, а о Богданове лишь те немногие, кто «в теме» с самого начала были. Живи себе спокойненько и полученными дивидентами наслаждайся.

Ага, мечтай! У меня, может, главной целью похода был не захват Твери с прилегающими к ней окрестными городками, а непреодолимое желание с тобой повстречаться. Потому и этот стремительный конный бросок из Новгорода к Твери совершил, стремясь весть о своём приближении опередить, потому и заслоны на всех дорогах из города стоят, потому и послал сюда заранее ещё из Костромы несколько преданных человек. Поговорить мне с этим Ивашкой нужно, в глаза ему посмотреть. Обязательно в глаза посмотреть! На меньшее тот, прежний Фёдор не соглашается. Иначе, того же Шерефединова, что в Москве прячется, я бы давно достал. Достаточно к Грязнову гонца послать.

— Иуда, что матушку мою, царицу Марию, собственными руками задушил, — обронил я в упавшую тишину. — Ты уж не взыщи, воевода, — оглянулся я на онемевшего от полученной вести, Хрипунова. — Сам видишь, недосуг мне. Заждался меня, поди, Ивашка. Поспешать нужно. Позже с тобой о делах переговорю. А покуда кату (палачу) вели наготове быть. У него сегодня много работы будет.

Больше я сдерживаться не смог. Жажда мести туманила сознание, не давая трезво мыслить, гнала вперёд, туда, где дожидался справедливого возмездия пойманный убийца.

Толпа отхлынула в стороны, пропуская меня вперёд, подъезжаю к вновь согнувшемуся в поклоне Анике:

— Где⁈

— Так у меня, Чер… Фё… — Аника побледнел, запутавшись в собственных словах, захлопал губами словно выброшенная на берег рыба.

— Дайте ему коня! — рявкнул я, с трудом сдерживаясь, чтобы не обматерить растерявшегося друга. Тогда вообще в полный ступор впадёт и я тут кого-нибудь убью. — Показывай дорогу!

Ворота в купеческое подворье были настежь распахнуты. Поднимаю на дыбы коня, чудом не втоптав в землю окровавленное тело, бешено кручу головой, отмечая ещё две скорчившиеся во дворе фигуры. Следом врываются два десятка всадников,

— Ох ты ж!

Аника, соскочив с коня, несётся к большому, добротно сколоченному амбару, рывком распахивает дверь, обессиленно приваливается к косяку, как-то сразу скукожившись.

— Ушёл? — сплёвываю я сквозь губы вопрос.

Аника кивает, мелко тряся головой. В глазах моего «собрата по веслу» плещется ужас.

— Людишек, проверьте, — Никифор, кивнув своим людям на трупы, отодвинул Анику в сторону, заглянул в амбар. — Верёвки он, супостат, порезал, — оглянулся старший рында на меня. — Кто его обыскивал?

Купец, начав трястись, показал глазами в сторону одного из трупов.

Я заскрипел зубами от бессилия. Послал, называется людишек! На то, чтобы проследить и не дать сбежать опальному дьяку, им умений хватило. А вот дальше «режим ротозейства» включили. А Богданов, даром, что дьяк, по-видимому, воин бывалый. В это время из служилого дворянства в подьячий чин перейти, не гнушались. Вот и отплатил сполна своим пленителям за невнимательность. Сначала двоих, что во дворе стояли, с наскоку зарезал, затем выскочившего из дома воина в короткой схватке одолел. Ещё и коней у этих ротозеев прихватил. Ищи теперь вора по всей Твери!

Хотя, почему по Твери? Богданов не дурак; должен понимать, что в городе ему не спрятаться. Тут ему не Москва, тут его практически все в лицо знают. Всё же не последним человеком в городе был. А значит, он наверняка из Твери сбежать попытается. Для того сразу трёх коней и прихватил.

— Аника, где ближайшие городские ворота находятся?

— Тут рядом совсем, государь, — мой друг бросился к коню. — Я покажу. Там как раз мост через Тьмаку стоит.

Ну, хоть отмер, слава тебе Господи! А то совсем на прежнего Анику не похож стал. Тот по шустрее, помнится, был.

И вновь бешеная скачка по улицам опустевшего города. У ворот навстречу выбегает заросший до бровей бородач в форме стрелецкого десятника, отбивает поклон незнакомому дворянину, прискакавшему во главе конного отряда.

— Ивашка Богданов здесь был?

Бородач вылупил глаза, с недоумением вглядываясь в странного дворянина, осмеливающегося называть Ивашкой главу одного из столов (отделов) в приказной избе. Всё же правильно говорят, что по одёжке встречают. Я, ссылаясь на свой обет: «в царские одежды не рядится, покуда батюшкин трон не верну», беззастенчиво этим пользовался, не позволяя превращать себя в кочан капусты. И вот тебе обратная сторона медали; не признают.

— Чего рот раззявил! — выдвинулся вперёд Никифор. — Отвечай, когда государь тебя спрашивает!

Бородач умудрился вылупить глаза ещё сильнее, поймал утвердительный Аникин кивок, рухнул мешком на колени.

У! Как же задолбало меня это постоянное кувыркание в ноги. Особенно теперь, когда секунды сквозь пальцы горным потоком утекают. Так и хочется пнуть!

— Так был здесь Ивашка или нет⁈ — взревел я, потеряв терпение. — Язык проглотил⁈ Так я тебе его отрезать велю!

— Был, царь-батюшка, был! О трёх конь прискакал. Государево дело выкликнул. Так мы его со всем поспешанием за ворота и выпустили.

— Так давай опять поспешай, — сплюнул я с досады. — Вот догоню; я ему этим самым делом да по сусалам и врежу.

Каков наглец, а? Ещё и моим именем прикрылся! Ну, ничего, далеко не уйдёт. Не зря я заслоны вокруг города выставить приказал.

Богданов далеко и не ушёл. Опальный дьяк ещё и до леса добраться не успел, как ему навстречу конный разъезд выехал. Беглец круто повернул коня на Юг, надеясь уйти вдоль берега реки, но и тут ему не повезло. Ткнулась стрела в бездоспешную спину, выбила дух, разжимая пальцы на поводьях, потянула из седла к земле. А тут и мы по деревянному настилу копытами процокали.

— Вон он, государь! — азартно махнул рукой Никифор в сторону сбившихся в кучу всадников. — Поймали!

— Не поймали, а подстрелили, — резко развернул я коня. — Если убили, всех рядом повешу. Сказал же — только живым брать!

Богданов был жив. Задёргался при виде меня, непроизвольно пытаясь отползти, засучил ослабевшими руками, сминая траву.

— Не жилец он, государь, — распрямился над раненым Ефим. — Моя вина. Меня и казни.

— А он так и так, не жилец, — соскочил с коня я. — Мне главное, чтобы он до утра не умер.

— Так до утра, конечно, проживёт, — повеселел полковой голова (в отсутствии Подопригоры, командовать остатками его полка я поставил Ефима). — Может, и поболе протянет.

— Не, — возразил я. — Поболе пожить ему кат не даст. Аккурат с рассветом преставится, — и тут же забыв о Ефиме, перевёл взгляд на дьяка: — Ну, здрав будь, Иван Петрович. Вот и дозволил нам, Господь, с тобой свидеться. А я уж было и отчаялся, тебя найти. Хорошо Василий Григорьевич расстарался да у дружка твоего, Андрюшки Шерефединова, выпытал, куда ты задевался. Я сразу в Тверь и поспешил.

Богданов вновь завозился, захрипел в тщетной попытке выдавить хоть слово.

— Ефим, а он точно прямо сейчас не умрёт? — забеспокоился я, оглянувшись на своего ближника.

— Нет, Фёдор Борисович, не умрёт, — затряс тот головой. — Я этакие раны много раз видел. Из него просто дух, когда он с коня упал, вышибло. Если кат не перестарается, до утра точно протянет.

— Вот видишь, Ивашка, протянешь, — успокоил я своего врага. — А ты переживал. Ты, когда на дыбе корчится станешь, матушку мою, царицу Марию, вспоминай, — всмотрелся я в побагровевшие, с красными прожилками глаза. — Прощай. А ты Ефим проследишь, — повернулся я к голове, — чтобы палач не переусердствовал. Дотянет до утра, по-царски за меткий выстрел награжу.

— Так это, царь-батюшка, — замялся Ефим. — Не моя это стрела.

— А чья же?

— Так вон его, — кивнул он на смутно знакомого мне юношу.

— Архипка? — тут же вспомнился мне нескладный пленник, захваченный в плен после разгрома отряда князя Ушатого.

— Твой верный холоп, государь, — тут же бухнулся тот мне в ноги. И смотрит глазами преданного щенка.

Ну, хоть пользу приносить начал. Выходит, не зря в тот раз пожалел.

— Ладно, — махнул я рукой. — И тебя награжу. Будет тебе поместье.

* * *

— Ты как здесь? — споткнулся я на полушаге к гостю. — Ты же мёртв!

— Давно? — вошедший замер, едва заметно покачиваясь, склонил голову, демонстративно осмотрев себя со всех сторон: — Странно. Вроде с утра себя хорошо чувствовал. Или ваше величество этим заявлением тонко намекает, что сегодня меня казнят?

Я мотнул головой, словно надеясь, что смогу стряхнуть с себя наваждение. Не стряхнул.

Стоит себе как ни в чём не бывало и смотрит на меня с нескрываемым любопытством. А между тем, Густав Эрикссон Ваза, первый, несостоявшийся жених моей сестры Ксении, уже четыре месяца как в Кашине умер. Вернее это я был абсолютно уверен, что он умер. Так-то я за распутным недопринцем специально не следил. Просто не вписывался он в мои планы никаким боком. Он им только помешать мог. Поэтому, когда Никифор, памятуя о моём приказе, доложил о чудном, хорошо лопочущем по-русски иноземце, о том, что это будет Густав, у меня и мысли не было.

И что мне теперь с этаким подарочком прикажите делать?

Густав Эрикссон Ваза был фигурой неоднозначной и противоречивой. Рождённый вне брака незаконнорожденный сын шведского короля Эрика XIV, он тем не менее, после венчания Эрика с его матерью и её коронации, был официально признан отцом и стал шведским принцем. Но вскоре Эрика свергли с престола, а самого Густава, через несколько лет после этого, выпнули из Швеции со строгим наказом там больше не появляться. Вот он и колесил три десятка лет по всей Европе, пока мой батюшка этого скитальца на Руси не приютил, намереваясь на Ксении женить. В итоге, на сестре беспутного принца так и не женили, но и обратно на Запад не отпустили. Очень уж батюшке понравилось польского короля им «стращать», грозя провозгласить шебутного шведа ливонским королём и под этим предлогом вторгнуться в Прибалтику.

ЛжеДмитрий эту затею не оценил, посадив Густава под замок в Ярославле, но с воцарением Шуйского, фортуна вновь, казалось бы, повернулась к скитальцу лицом; Васька, очевидно, рассчитывая старой угрозой создания ливонского королевства, заставить польского короля Сигизмунда III отказаться от поддержки нового самозванца, освободил шведа, поселив того в Кашине. Вот только эту удачу Густав уже не пережил. Не знаю. Может королю эти угрозы надоели и по его просьбе иезуиты подсуетились или самому Шуйскому знатный пленник без надобности оказался. А только в феврале этого года Густав неожиданно скончался.

Но в этой реальности всё пошло не так. То ли я бабочку не в том месте раздавил, то ли Густав на фоне более крупной, в моём лице, проблемы, на себя внимание польского короля не обратил.

Я окинул скептическим взглядом, продолжавшего топтаться у порога гостя. Мда. Опять что-то не по плану пошло. Возись теперь с ним!

— Я вижу ты мне не рад, ваше величество, — сделал правильный вывод из увиденного швед. — А меня так порадовало известие, что ты остался жив и вернулся. Я даже пытался сбежав в эту как её… — Густав щёлкнул пальцами. — В Кострому. Но эти варвары даже не дали мне покинуть это недоразумение, что по ошибке называется дворцом. Меня вновь посадили под замок!

— А как же ты… — я запнулся, закусив губу.

Как, как! Сам же, двигаясь в Твери, попутно небольшие отряды к Ржеву, Старице и Кашину послал. А вдруг добровольно на мою сторону перейдут? Вот Кашин, судя по всему, и перешёл.

— Ну, садись, гость дорогой, коль пришёл, — указал я принцу на лавку. — Выходит, взял Леонтий Полозов Кашин?

— Взял, — растянул губы в улыбке Густав. — Я как раз с его гонцом сюда прискакал.

— И где же гонец?

— А зачем он тебе? — принц ловким движением руки выдернул из складок одежды сложенный в трубочку свиток. — Вот послание от Полозова, — жизнерадостно оскалился он, наслаждаясь произведённым эффектом.

Зло вырываю из рук гостя свиток, ломаю печать.

Всё так. Без боя город сдали. И даже шею проклятому шведу, несмотря на тайный приказ, не свернули. Радетели, блин!

— Он хоть жив?

— Кто?

— Гонец!

— Да как можно, государь! — надул щёки принц. — Зачем мне твоего слугу травить⁈ Я всего лишь добавил немного сонного зелья в его бокал. Представляю его рожу, — заржал Густав, находясь в явном восторге от своей проделки. — Он проснулся, а ни свитка, ни коня рядом нет!

Я глубоко вздохнул, закрыв на мгновение глаза. Теперь понятно, отчего отец в своё время и сестру за шведа отдавать передумал, и от идеи создания вассального ливонского королевства отказался.

Густав надо мной не издевался. Он реально такой; безрассудный шалопай ни на секунду не задумывающийся о последствиях своих поступков. И ни строгое воспитание в иезуитской школе, ни полученное в дальнейшем блестящее образование, этой черты характера принца, исправить не смогли. Как он ещё до тридцати восьми лет с такими закидонами дожить умудрился? Загадка.

Одно знаю точно. Выпивать вместе с Густавом я не буду. Я ведь и забыл совсем, что мой несостоявшийся родственник ещё и знаменитым на всю Европу алхимиком является. Вдруг ему в следующий раз меня отравить забавным покажется?

А может, мне самому прикопать его? Мысль была по настоящему соблазнительной. В самом деле. Мне только Никифора с его рындами кликнуть и в сторону принца кивнуть. Они его мигом прикончат. И главное мне ни малейшей претензии за это убийство никто не предъявит. Ближайшие родственники; короли Польши и Швеции, только обрадуются. И им хорошо, и мне никаких проблем.

— Как здоровье её высочества, царевны Ксении? — вырвал меня из сладких грёз Густав. — Я слышал, что ты освободил её из этого ужасного монастыря. Она здесь?

— Здесь, — тут же насторожился я. — А тебе она зачем?

— Так свадьбу сыграем, — удивился моей недогадливости принц. — Я же затем сюда и приехал. В прошлый раз бояре царю Борису на меня клевету возвели, вот свадьба и расстроилась! Но с тобой, Фёдор, мы всегда ладили! Только я больше Калугу в приданное не хочу.

— А что хочешь, — прищурил я глаза. — Ливонию?

— Да зачем мне эта Ливония? Дыра дырой! — начал горячится швед, даже не догадываясь, что балансирует на грани смерти. — Давай так, — неожиданно хлопнул он меня по плечу. — Сначала я помогаю тебе разгромить твоих врагов и сесть на московском троне, а потом ты мне помогаешь занять польский трон.

— Чего⁈ — опешил я от несуразности предложения. Когда Густав отказался от Ливонии, я решил, что речь пойдёт о Швеции. Всё же на шведский трон, пусть и достаточно сомнительные, но права у моего визиви были. Но Польша! Здесь-то он каким боком⁈ — Ты, наверное, имел в виду Швецию?

— Не хочу Швецию, — капризно искривил губы принц. — Не любят там меня. Другое дело Польша. Я там долго жил. Меня там помнят. Чем я хуже Сигизмунда?

— Может быть тем, что тебя не избирали на польский трон? — предположил я.

— Так изберут, — беззаботно отмахнулся от моего предположения Густав. — Можно к Сигизмунду убийцу послать. Ты только денег дай, а я найду кого-нибудь. И чем я хуже Владислава? Особенно, если у меня будут деньги?

Я задумался, рассеянно смотря на этого фантазёра. Интересно, он сам хоть немного в эту затею верит? Или это лишь предлог, чтобы простака-московита на бабло развести. Ладно, пусть живёт пока. Денег я ему не дам, но возможность, есть возможность. Зачем сбрасывать карту, если есть шанс, что она может сыграть? Посмотрим, как оно дальше повернётся.

Глава 8

27 августа 1607 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Что же они творят, нехристи? Чисто зверьё обезумевшtе!

Я не ответил, до боли в суставах сжимая уздечку. Не было у меня больше слов, чтобы хоть как-то выразить те чувства, что терзают второй день. Даже матерных нет! Только ненависть к этим нелюдям, что такое сотворить могли, сердце на части рвёт. Вот только не прав, Семён. Звери такое сотворить не могут. У них всё суровой целесообразности подчинено. Нужно для выживания убить — убьют, но лишь по необходимости, не куражась над беспомощной жертвой. Здесь же уже которую деревню проезжаем, а всё одна и та же повторяющая картина: исходящие удушливым дымом скелеты домов, изрубленные тела мужчин, трупы жестоко изнасилованных женщин, дети со вспоротыми животами перерезанным горлом. И тошнотворный, замешанный на крови, блевотине и горелой плоти смрад, въевшийся в знойный воздух.

— Видать сильно хмельные были, — бросил в никуда Порохня, невозмутимо покачиваясь в седле. — С перепою человек и не такое сотворить может. Особенно если силу и безнаказанность за собой чувствует.

А ведь он что-то и пострашнее, наверное, повидать успел. Всю жизнь в походах. А запорожцы особым милосердием к побеждённым тоже не страдают. Это я в Варне насмотрелся.

Неожиданно я почувствовал неприязнь к старому товарищу. Неужели, однажды и я стану таким? Неужели, вот так же буду скользить равнодушным взглядам по истерзанным, зверски замученным людям, валяющимся как попало вдоль домов, относиться к этим изуверствам, как к чему то обычному, не стоящему особого внимания? И чем тогда я буду лучше их? Сам же совсем недавно дьяка Богданова в пыточную отправил. Пусть за дело и под влиянием засевшем в подсознании реципиента, но отправил же! И потом спокойно спал в объятьях подсунутой мне Хрипуновым вдовы-дворянки.

Или взять, к примеру, поход Подопригоры. Слухи о его бесчинствах в Эстляндии уже и сюда дошли. Вернее о бесчинствах литовцев, посланных кровожадным Ходкевичем. Но я то правду знаю. И хотя Якиму моё отношение к убийствам женщин и детей хорошо известно, не думаю, что там совсем без перегибов обходится. Не бывает так на войне.

— Ты бы лучше к своим полкам поехал, воевода. Неприятель уже недалече. Деваться им некуда. Того и гляди, в атаку пойти время настанет, — я закусил губу, уже жалея, что сорвал свою злость на Порохне. В том, что здесь эти душегубы творят, его вины нет. — Данила, — крикнул я уже вслед отъезжающему запорожцу. — Передай воинам; того, кто мне голову этого самозванного царевича принесёт, лично золотым одарю.

— Людишек похоронить, государь?

Никифор. После выздоровления Семёна, он отошёл немного в тень, став сотоварищем главы моих рынд, но от привычки без зова влезать в государеву беседу, так и не избавился. Сейчас ладно. Я нормальным двором так и не обзавёлся и косится в сторону наглого безродного, нахрапом пролезшего в рынды, почти некому. Но скоро всё кардинально изменится. Всё чаще к моему дворецкому, Ивану Годунову, приезжают из Москвы людишки; передают поклоны от того или иного боярина, подносят моему ближнику гостинцы, осторожно интересуются, как государь к появлению их господина отнесётся.

Зашевелились, пауки. Видят, что Годунов силу набирает. Если бы Васька Шуйский Болотникова за горло под Тулой не взял, уже сейчас бы ко мне со всех ног толпою ломились. А так выжидают; смотрят, кто верх в итоге брать будет, и заодно, связи в моём окружении налаживают.

— Как обычно, — кивнул я рынде. — И проследи, чтобы всю деревню как следует обыскали. Никто без погребения остаться не должен. А брат Никита потом за них помолится.

Сысой, поймав мой взгляд, неуверенно кивнул, беззвучно шевеля губами. Эх, нужно нормальным войсковым священником обзаводиться. Никитка, конечно, всё как положено сделает, но он всего лишь монастырский послушник. Не по чину ему похоронные обряды вершить.

Медленно въезжаю в одно из подворий, спешиваюсь перед трупом изрубленного старика, лежащего рядом с одним из своих убийц. По всему видать, бывший воин. Саблю из рук так и не выпустил. Вот только дом свой защитить, всё равно не смог.

А ведь в том, что эти воры здесь зверствуют и моя вина есть. Пусть невольная, опосредственная, но есть. Потому как лжецаревич Пётр сейчас вместе с Болотниковым в Туле сидеть должен, а не в окрестностях Нижнего Новгорода разбойничать. Всё больше меняется история, уходя в сторону от известного мне сценария, и увы не всегда в лучшую сторону.

Отчаянный женские вопль, тут же сменившийся истошным детским визгом, заставил вздрогнуть, обернуться, лихорадочно крутя головой.

— Кажись баба с ребёнком ревёт, — выдал и без того очевидное, Семён, положив руку на эфес сабли.

— А мы посмотрим.

Кони быстро вынесли нас к окраине деревни. Я подъехал к дымящимся развалинам хозяйственной пристройки, жмущейся к чудом уцелевшей от огня избе, горько усмехнулся, покачав головой. Та ещё картина!

Вжавшись всем телом в стену, громко рыдала баба; испуганно, тоскливо, с какими-то едва уловимыми нотками обречённости в голосе. По чумазому от копоти лицу, обильно текут слёзы, оставляя на щеках грязные бороздки. В руках такой же закопчённый котелок. Не менее грязный платок сбился на плечи, обнажив спутавшиеся, давно нечёсаные волосы. Рядом, вцепившись изо всех сил ручонками в ногу матери, отчаянно ревёт трёхлетний мальчуган, испуганно лупая глазёнками в сторону обступивших их воинов. И Никифор, растерянно топчущийся возле них, в тщетной попытке хоть как-то остановить этот водопад из слёз.

— Да что ты воешь, дура! Сказано же тебе; мы царёвы людишки! Не тронет вас никто!

— А ну, тихо!

Не знаю; то ли мой грозный рык так подействовал, то ли вид (всё же, несмотря на отказ рядиться с десяток одёжек, простым воином я не выглядел), но женщина смолкла, ещё крепче прижав к себе ревущего ребёнка.

— Ты кто такая будешь?

— Стешка я, боярин. Гаврилки-скорняка вдова. Смилуйся, боярин!

— А чего голосишь, словно тебя тут режут. Сказано же тебе; не тронет вас никто.

— Так спужалась, боярин, — Степанида ещё крепче прижала к груди котелок. По всему видать, тем что внутри, всё это время они с мальчонкой и питались. — Думала, что тати обратно вернулись. И так в прошлый раз чудом спрятались.

— И как же ты от них спрятаться смогла?

— Схрон у них в хлеву, государь, — ответил вместо бабы Никифор. — Хороший схрон. По всему видать, мастер делал. Если бы малец не захныкал, нипочём бы не заметил. Я туда, а она выть начала.

— Ну, раз нашёл, так и пристрой к обозу, — пожал я плечами. — Здесь им всё равно не выжить. И проследи, чтобы накормили погорельцев. В Нижнем Новгороде придумаем что-нибудь.

Ага. Если я только попаду в этот Нижний Новгород. Всё дело в том, что не рады мне там. Так моему посланцу и сказали. Причём настолько не рады, что создали что-то вроде совета (воеводы на тот момент в городе не было), в который вошли представители духовенства, чиновников, дворянства, служилых и даже посадских людишек. Правда, если уж быть до конца объективным, оборонять город они собрались не только от меня, но и от окопавшегося в Арзамасе царевича Петра, сумевшего каким-то образом удрать из осаждённой Тулы. Но мне то от этого не легче. Для меня контроль над Нижним Новгородом жизненно необходим!

А ведь первый звоночек уже в Твери был. Если Старица и Кашин ворота открыли, то в Ржев моей отряд уже не впустили, предложив убираться от стен города куда подальше. Дальше больше. По пути к Нижнему Новгороду, мою власть признали в Угличе и Переясласль-Залесский, ещё ряде более мелких городков, но при этом отказались покорится Ростов и Юрьев-Польский, а затем и Суздаль с Владимиром.

Но это было не так уж и страшно. Жители этих городов в самом недалёком будущем сами ко мне на поклон придут. Рокош в Польше завершился победой Сигизмунда. Мятежная шляхта, спасаясь от преследований, устремилась в Стародуб, под знамёна второго самозванца. А значит, скоро второй ЛжеДимка выступит в поход и Русь наводнят польские и казачьи отряды, что ввергнут страну в кровавый хаос. Я в подконтрольные мне территории их не пущу, а вот защитить ренегатов, отвернувшихся от своего царя, будет некому. Ваське Шуйскому хотя бы в Москве силы найти удержаться. Где уж тут по сторонам смотреть?

А моей главной целью на этот год был по-прежнему Нижний Новгород. Вот к нему я двигался, не спеша, готовясь к основательной осаде и попутно собирая под руку менее строптивые города и усиливая своё войско. Дождался подхода отставшей пехоты (с этим что-то нужно делать. В это время и так скорости передвижения невелики, а с пехотой армия уподобляется беременной черепахе, затерявшейся в песках Сахары. Нужно попробовать хотя бы часть пехотинцев на лошадей посадить и драгунов из них сделать), встретил обоз с ядрами и новыми полевыми пушками из Устюжны, заглянул в Ярославль, оставив там на попечении князя Барятинского ушедшего в загул Густава и отправив в Кострому Ксению. К Балахне, небольшому городку-крепостце, что стоит на Волге чуть севернее Нижнего, я подошёл уже к концу августа, аккурат к тому моменту, когда по реке из Ярославля и Костромы осадные пушки на стругах подвезли. Городок взял без боя, выдавив из него сторонников самозванца, начал было переговоры с Нижним Новгородом. И тут новость о приближении к городу армии ЛжеПетра.

Мда. Как говорится: «мы не ждали, а он припёрся». Нет бы, как уготовано было судьбой, своей участи в Туле дожидаться. Так нет же, его под Нижний Новгород за каким-то лешим понесло! И ведь понятно, что сил у самозванца на то, чтобы один из самых крупных городов Руси взять, не хватит. Так зачем же под ногами путаться?

Вот и пришлось мне, приказав пехоте подойти к Нижнему с Севера, совершить с конницей двухдневный марш-бросок. Сделав изрядный крюк на юго-запад, добрались до села Чёрного, переправились, соорудив там паромы через Оку, повернули на Восток, заходя армии самозванного царевича в тыл.

И вот теперь крадёмся следом, выжидая, когда воры подойдут вплотную к городу и тем самым окажутся в ловушке. А куда им потом прикажите деваться? На Севере в городские стены и пушки Нижнего Новгорода упрёшься, на Западе Ока, на Востоке Волга, а с Юга мы подпираем. Никто не уйдёт.

Вот только разорённые ворами деревни на сердце тяжким грузом ложатся. Понимаю, что спугни я раньше времени этих разбойников, они разбегутся и намного больше бед наделают, а всё равно — муторно.

— Государь, — вырвал меня из плена мрачных мыслей Семён. — К тебе от большого воеводы гонец прискакал. Сказывает, что наша конница на позиции вышла.

— Вышли, так пусть атакуют, — пожал я плечами в недоумении. — Чего он медлит? Ждёт, пока воры к нашей атаке успеют подготовиться?

Договорились же заранее с Иваном Годуновым, что как только подойдём к городу, сразу с марша войско самозванца атаковать, не давая времени противнику выправить строй. Лобовой удар двухтысячной тяжёлой конницы кирасиров их просто сомнёт, прижав к стенам города, а там и дворянские отряды следом ударят, довершая разгром. Тысяча Ефима оставалась в резерве, попутно вырубая отдельные группы вырвавшихся из западни воров. Так чего тянуть?

— Заметили нас воры, Фёдор Борисович, — поклонился с коня сам гонец. — Посланца к большому воеводе прислали. Тот сказывает, что царевич Пётр с тобой, государь, переговорить хочет.

— Мало ли что он хочет! — презрительно фыркнул я. — Ещё не хватало мне с ворами переговоры вести! Пусть Иван Иванович атакует. Даже если они нас и заметили, против кирасиров ворам не устоять. У них лишь терские казаки неплохо вооружены и хоть какой-то отпор смогут дать. Остальные как трава полягут.

— Как повелишь, государь, — поклонился гонец. — А только воевода велел сказать, что де самозванец для тебя весточку от твоей названой сестры, Анастасии, передать хочет. Оттого и решил он тебя, царь-батюшка, о гонце воровском перед боем известить.

Настя⁈ Она то как здесь очутилась⁈ И откуда о ней этот душегуб знает⁈

— И ещё, Фёдор Борисович. — решил окончательно добить меня Семён. — Ефим ярыгу, что бурлаком по Волге ходит, у воров отбыл. Так тот сказывает, что самозванец, к стенам города подступив, твоим воеводой обозвался и сдачи Нижнего Новгорода под твою руку требует!

* * *

— Здрав будь, Фёдор Борисович. Многие лета тебе.

— Тебе того же, Илейко, не пожелаю. — усмехнулся я, останавливая коня. — Уж не обессудь.

— А почто так, государь? — хитро прищурился самозванец. — Я вроде супротив тебя не бунтовал. Царевичем объявился уже в ту пору, когда о твоей гибели слухи по Руси пошли и Гришка Отрепьев на московском троне восседал. Против него и бунт поднял.

— Ты ещё скажи, что за мою гибель самозванцу отомстить хотел.

Я погладил коня по шее, тем самым держа руку ближе к торчащему из чехла пистолю. Опасная эта штука — переговоры, когда перед тобой два вооружённых до зубов казака гарцуют, а у тебя за спиной только Порохня за этими головорезами бдит. Если до схватки дойдёт, они оба в меня метить будут. Хотел я было без оружия предложить встретится, но не стал; на слово я бы ЛжеПетру не поверил (с него станется что-нибудь под одеждой припрятать), а на односторонний обыск он вряд ли согласится. Позволить же обыскать себя — это такой урон царской чести будет, что меня потом самый распоследний воин в моём войске уважать перестанет. Вот и решили всё как есть оставить и по одному спутнику с собой взять.

Я позвал с собой Порохню. И дело даже не в том, что тот умелый воин. Сыщутся в моей армии и бойцы и получше. Просто разговор предстоял непростой. Раз неведомый мне самозванец о Насте и моих с ней взаимоотношениях знает, то может и другими сведениями о моём прошлом располагать. А мне некоторые детали моего загран путешествия хотелось бы в тайне сохранить. Вот пусть Порохня, если что, и слушает. Он и так почти всё о тех событиях знает.

— Нет, — весело засмеялся Илейко. — Врать не буду; погулять с хлопцами по Волге захотелось. Царевичем оно как-то сподручнее было! Да и потом, когда по призыву князя Шаховского на помощь Болотникову пришёл, тоже не за нового самозванца бился. Чем он лучше меня? Казак добычей славен. Вот я за тем к большому воеводе и пристал.

— И ты вот так, при нём, — кивнул я на спутника Илейко, — в том, что самозванец сознаёшься?

— Так-то, Фёдор Бодырин, государь, — вновь засмеялся ЛжеПётр. — Атаман тверских казаков. Они меня на круге царевичем и выкликнули.

— Твой верный сторонник, государь, — обозначил поклон атаман.

Сторонник, значит. Ни слуга, ни холоп, а почти союзник. Ну, ну. Таких сторонников иметь, врагов не нужно.

— А твой ближник… — Илейко сделал паузу, выразительно скосившись в сторону Порохни. — Он знает?

— Данила Порохня, — веско обронил я в ответ. — Куренной атаман запорожских казаков… Он знает.

— Я же говорил тебе, Фёдор, что Годунов казаков привечает, — новость о том, что у меня в доверенных людишках казак, Илейко явно воодушевила. — Глядишь и мы о службе сговоримся.

— О службе потом, — выдавил я на губах улыбку. — Сначала всё, что о Насте знаешь, сообщи. Или ты её именем воспользовался, чтобы меня сюда позвать?

— Что ты, государь, — возмущённо взмахнул рукой мой собеседник, неприятно оскалившись. Сквозь маску напускного добродушия тут же проступили черты жестокого, хладнокровного хищника. — Я её в Туле встретил. Тебя там искала, после того, как дом, где она у родителей какого-то Тараски жила, тати пограбили. Пришлось с собой взять. За ней теперь в Арзамасе мои людишки приглядывают.

— В Арзамасе, значит, — я убрал вспотевшую ладонь с рукояти пистоля. Очень уж мне эти Илейкины махания руками не понравились. Чуть зазеваешься, а в тебя уже нож летит. — А чего это ты о ней такую заботу проявить решил?

— Так не чужая она мне. Сколько вместе по Степи прошли! И не только с ней. Разве о таком забудешь? А помнишь, государь, как мы с тобой из плена ногайского сбежали. Вырвались! Не дали из себя басурманам рабов сделать.

— Сбежали… Каждый в свою сторону.

— Так там по-другому нельзя было, государь, — пожал плечами лжецаревич. — В одиночку больше надежды было на то, что уйти от погони получится.

— Пусть так, — мотнул я головой, решив не развивать эту тему. То, что было в прошлой, уже не важно. Важно то, что сейчас произойдёт. — Говори, зачем звал.

— Так под руку к тебе пришёл проситься, Фёдор Борисович. Покуда не было на Руси истинного царя, можно было и погулять. А вот как ты объявился — иное дело! Я как о том узнал, сразу к тебе мыслить стал. Вот и увёл из-под Тулы терских казаков да по пути сюда народишко собрал. А как услышал, что ты к Нижнему Новгороду с войском идёшь, тоже сюда заспешил. Скрывать не буду, — вновь по-звериному оскалился Илейко. — Сам хотел город взять да им тебе поклонится. Но видно не судьба. Вместе теперь его брать будем.

Вместе значит. Я с трудом сдержался, чтобы не рассмеяться Илейке в лицо. Ишь, шустрый какой! Грабить и убивать под именем царевича стало слишком опасно. Поприжали тебя основательно. Под Тулой Шуйский стоит, на Севере я хозяйничаю, на Юге скоро Дмитрий, который, даром что сам такой, других самозванцев не жалует, скоро объявится. Вот и решил ты на мою сторону переметнутся и уже от моего имени продолжить грабить.

— И что ты хочешь в награду за службу?

— Так в бояре нас с Фёдором пожалуй да вотчинами награди, — алчно блеснули глаза у Илейки. — Ну, и казаков, что с Терека со мной пришли, деньгой да мехом надели. А мы сполна отслужим! Только прикажи, по тем уездам, что твою руку не держат, пройдём и к покорности приведём.

Ага. Видел я, как вы к покорности деревеньки приводите. Там после вас даже собаки не тявкают.

— Быть посему, — решительно киваю я, разворачивая коня. — И вас двоих по заслугам вознагражу, и остальных без царской милости не оставлю. Гостинцев у меня на всех хватит. Ждите.

— Зачем они тебе, Фёдор? — недовольно проворчал в спину Порохня, стоило нам немного отъехать. — Там добрых воинов сотни три наберётся, не больше. Остальные сброд, что по дорогам разбойничать бродит.

— Больше бродить не будут, — зло огрызнулся я в ответ, подъезжая к стройным рядам своего войска. — Иван, — поворачиваюсь к подъехавшему большому воеводе. — Труби атаку. И проследи, чтобы никто из этих воров не ушёл. Всех царскими гостинцами надели!

Вскоре всё было кончено. Разношёрстное, плохо вооружённое войско самозванца развалилось, практически не оказав сопротивления. Лишь небольшой отряд казаков, ловко уйдя из-под удара кирасиров, затем сумел пробиться сквозь ряды поместной конницы. Но лишь затем, чтобы полечь под выстрелами рейтар Ефима. В плен, вспомнив глаза Степаниды, я велел никого не брать.

Глава 9

27 августа 1607 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

.— Да нет его нигде, царь-батюшка, — развёл руками Ефим. — Мои люди всех убитых осмотрели. Кто хоть немного похож, Порохню опознать звали. Атамана, что этого злодея сопровождал, нашли, а самого нет. Видно в Волге утонул. В неё воры прямо с конями с отчаяния бросались.

— Утонет он, как же! — выплюнул я слова, с ненавистью смотря на высоченные стены города. — Говно не тонет. И эти ещё смотрят!

У, сволочи! Густо облепили всю крепостную стену и глазели, как гибли мои воины, отряд одного из воров уничтожая. Интересно им! Ну, ничего. Сейчас я с вами в ту же игру сыграю. На противоположном берегу Оки уже мои полки нового строя толпятся, осадные пушки ставят. Наверняка и баржа, по максимуму забитая чугунными чушками с порохом, неподалёку наготове стоит. Мне бы ещё задуманное представление перед горожанами разыграть и можно начинать.

Хотя начинать как раз и не хочется. Будь ты проклят, отец Иоиль! Мне уже «доброжелатели» доложили, что именно архимандрит Печёрского Вознесенского монастыря во главе оппозиции стоит. И именно он, упирая на моё отлучение Гермогеном и угрожая закрыть храмы и церкви, решение об отказе перехода города под мою руку, продавил. И теперь эта его твердолобость большой кровью обернуться может!

А тут ещё этот Илейко запропастился. Если выживет, наверняка отомстить попытается.

— Порохня, — оглянулся я на воеводу. — Возьми свои две тысячи да скачи к Арзамасу. Скажешь, что самозванец Илейко, что терскими казаками в царевичи был выкликнут, мной под Нижним Новгород разбит, а сам царь следом за тобой идёт. Сдавшимся мою милость обещай. Если ворота откроют, найди Настю и сюда привези, нет, на штурм не лезь. Окружи городок и никого туда не пускай.

— А Нижний Новгород?

— А что Нижний? Всё равно я твоих кирасиров на стены не пошлю. А для осады города мне и поместной конницы хватит. У них воинских людишек очень мало, — пояснил я свою мысль Порохне. — Большая часть в прошлом году с Шереметевым в поход на Астрахань ушла. Поспеши, дядько Данила. Уж больно, Илейко, шустёр.

— Сделаю, Фёдор, — твёрдо взглянул мне в глаза запорожец.

Ну вот, одной проблемой меньше. Может заодно ещё и Арзамас возьму. Хотя он мне на данный момент совсем не нужен. Защищай его потом. Другое дело Нижний Новгород.

Первая часть моего плана военной компании базировалась на трёх пунктах: предотвращение на как можно более длительный срок иностранной интервенции; взятие Москвы с устранением с политической арены Шуйских и объединением всех патриотических сил вокруг моей персоны; взятие под свой контроль не только Севера, но и Востока страны. В случае успешной реализации этих трёх пунктов до конца 1608 года, у меня будет достаточно ресурсов как людских, так и сырьевых, для изгнания из страны любых врагов.

По первому пункту, всё что мог, я уже сделал. Взяв Новгород, максимально затруднил возможность переговоров Шуйского с шведским королём, отправив посольство в Стокгольм, попытался переключить внимание шведских властей на себя, послав Подопригору в Эстляндию, сделал попытку стравить Швецию с Речью Посполитой.

С взятием Москвы я тоже проблем не видел; я просто на неё не пойду. Кстати, ещё в Новгороде я Мизинцу, и полуголовам стрелков Кердыбе и Пудовке по секрету шепнул, что следующей Тверь, а затем Москва, будет. Учитывая, что и в Твери меня не ждали, и в Москве, как сообщил мне Грязной, особых приготовлений не наблюдалось, круг подозреваемых сузился до двоих: Кривоноса и Шило. Противно на душе. С первым я от самого Путивля иду, а второй в Ельце десятником в моей сотне стал; мы с ним с одного котелка хлебали! Но, в любой случае, к весне я имя предателя узнаю. Следующий год в противостоянии с Васькой решающим будет. Вот я ему дезу о Скопине-Шуйском через стукача и скормлю.

Так вот о Москве. Зачем мне её брать? И своих людей много потеряю, и московский гарнизон изрядно прорежу. И при этом, не факт, что город возьму, а вот москвичей против себя изрядно настрою. В общем, только ЛжеДмитрия порадую. Он как раз весной к столице подойдёт. Нет уж! Пусть лучше с ним Шуйский сражается, принимая на себя первый, самый сильный удар армии самозванца. Уверен, что Москву он всё же отстоит и под её стенами вновь сформируется «тушинский лагерь».

Вот только дальше история пойдёт по другому пути. В этот раз сил на то, чтобы выдержать долгую осаду у Васьки не будет, потому как в этот раз Москва окажется в полном окружении. Я свою военную компанию с присоединения городов, что к северу и востоку от неё находятся, начну: Владимир, Суздаль, Юрьев-Польский, Ржев, возможно Муром, Псков, Смоленск. Всё, что южнее подгребёт под себя самозванец. И, как итог, московский орешек окажется зажатым в тисках. Без подвоза продовольствия и огненного зелья, без воинской подмоги, без надежды на прорыв блокады извне.

Уверен, уже к осени в столице начнётся брожение. Шуйский будет обречён. А перед москвичами встанет выбор; чью власть признать. Хотя в сущности этого выбора не будет. В Москве, в отличие от остальной страны, убийство Гришки Отрепьева жители города собственными глазами видели. Там в его чудесное спасение не верит ни кто. И признать над собой власть какой-то иудейской отрыжки (слух, который уже начал распространять Грязной), никто не захочет. Другое дело законный, уже сидевший на московском престоле царь Фёдор Годунов. Тем более и грамоты от него с тем, что зла на москвичей не держит и никого карать не будет, к тому времени по всему городу разойдутся.

Как итог, этот самый орешек через год мне сам в руки упадёт. А там уже и черёд самозванца с поляками настанет.

Но не менее важной была и третья часть плана. И его краеугольным камнем здесь стояло как раз взятие Нижнего Новгорода. К весне я собирался построить здесь целую речную флотилию, снарядить её пушками, набрать экипажи, обучить часть стрелков тактике боя со стругов и их взаимодействию с конницей. И где-то в марте или апреле начать поход вниз по Волге к Астрахани, где воеводой сидит верный мне князь Хворостинин, попутно беря под контроль другие города.

Возьму под контроль Волгу, весь Восток с Уралом и Сибирью, мою власть признает. Разве что с Казанью, где на воеводстве Богдан Бельский сидит, могут проблемы возникнуть. Но тем хуже для Бельского. Я о его попытке моего ареста в Кремле не забыл.

К тому же, Волга — это торговый путь с Индией и Персией. Это и хорошее пополнение опустевшей казны, и рычаг давления на английских купцов.

Тут, правда, был один нюанс, грозящий превратиться в большую проблему. В это же самое время навстречу моему войску будет двигаться армия моего тёзки, Фёдора Шереметева. Он как раз, сделав вид, что подчинил Шуйскому Астрахань, начнёт своё продвижение по Волге на север, занимаясь тем же самым, чем будет заниматься и моя армия; очищать реку от мятежного люда. И в то, что мне удастся с ним, договорится, верится с трудом. Очень уж мой батюшка его за близость к Романовым обидел, забрав у Шереметева часть имущества во время гонений на эту семейку и сослав того в Тобольск.

Но до этой проблемы ещё «доплыть» нужно. Без установления контроля над Нижним Новгородом, вся затея прахом пойдёт.

— Что делать будем, Фёдор Борисович?

— Что делать? — оглянулся я на большого воеводу. — Победу над супостатами праздновать. Вели, Иван Иванович, войску лагерем под стенами города становится. Пусть песни поют, веселятся, можешь даже по чарке хмельного мёда воинам раздать. Так, чтобы со стен видели, — уточнил я. — Пусть думают, что сегодня штурма не будет. Притомились мы. Ну, а ночью перед рассветом, поступим, как задумали. Атаки с севера они не ждут. Дурных через Волгу город штурмовать нет. Людишки наготове?

— Обижаешь, государь, — насупился Годунов. — Всё как уговорено было. Людишки на стругах по Волге спустятся, в Оку зайдут да вперёд себя баржу к мосту, что через Оку к Кунавинской слободе ведёт и подведут. А как только взрыв стену с воротами порушит и сами на штурм пойдут. А там уже и мы навалимся.

Надеюсь, что порушит. Иначе столько пороха без пользы потрачу. Так-то я ни разу не минёр.

— Начинайте праздновать, — кивнул я воеводе, давя на корню сомнения. Не получится, что-нибудь ещё придумаем. — И пошли кого-нибудь к воротам. Пусть переговорщиков пришлют. Попробую в последний раз по-хорошему договориться.

Переговорщики пришли ближе к вечеру. К тому времени в лагере во всю царило веселье: воины пили, пьяно хохоча и хлопая друг друга по плечу, тянулись к кострам за подгоревшим мясом. Шум, гам, хриплое пение десятка глоток невпопад. Кто-то из воинов, заметив парламентёров, потянулся к ним, зазывая к костру, рухнул на траву, не добравшись до цели, весело заржал.

— Смотри, как эти двое рожи кривят, — развеселился я, наблюдая за приближением нижегородцев сквозь щель в пологе шатра. — Особенно старик в шубе!

— Знамо дело, — заулыбался Годунов. — Я три сотни твоих рейтар по дороге сюда велел посадить и мёда им вдоволь выдать. Всё равно ты, государь, на штурм им идти не велишь. Хоть какая-то польза будет.

Ага, на штурм. Умный какой! У меня всего один рейтарский полк и есть. Погибнут в уличных боях, где я им замену найду? Я этих то за четыре месяца караколю (манёвр в верховой езде) так до конца и не обучил.

— Обязательно будет, — заверил я боярина. — Они теперь ночной атаки точно ждать не будут. Не удивлюсь, если ещё и на вылазку решатся!

— Ладно, — зашагал я к креслу, играющему на данный момент роль трона. — Послушаем, что скажут. Никифор, впускай.

Рында отдёрнул полог, посторонился, кивнув внутрь шатра, встал позади вошедших.

— Здрав будь, государь!

Приветствуют со всем уважением. И на колени упали, и про титул не забыли. Уже хорошо. Может, всё-таки удастся договориться?

— И вам здравствовать, гости дорогие, — кивнул я в ответ. — Садитесь вон на лавку. Кто таковы будете?

— Я выборный дворянин Борька Доможиров, — огладил бороду старик. — Может помнишь меня, государь? Пять лет назад меня твой батюшка в Касимов воеводой отправил. Ты тогда при Борисе Фёдоровиче состоял.

— Не помню, Борис, — пожал я плечами. — Мал ещё годами был, а людишек возле трона много крутилось. Не обессудь.

— А это Кузька Минин, — кивнул Доможиров на средних лет мужика в добротном кафтане. — Он из посадских людишек будет, но человек в городе уважаемый. Недаром в городской совет выбрали. Вот нас лучшие людишки на поклон к тебе, царь-батюшка и послали.

Я, прищурившись, оглядел будущего спасителя Руси с ног до головы. Мужик, как мужик. Никакой харизмы, позволившей встать ему во главе освободительного движения, не наблюдается. Но встал же! Факты, как говорится, вещь упрямая. Значит, будем с ним работать.

— И с чем послали? — откинулся я на спинку кресла. — Неужто надумали под мою руку пойти. Так то дело доброе. Не хочу я город за измену огню предавать.

— Прости, государь, — неожиданно ответил мне Минин. Так-то лезть со словом впереди Доможирова ему не по чину. — Но лучшие людишки на совете порешили: «Кто будет на Москве государь, тот и нам всем государь». И на том твёрдо стоять договорились. Зачем свой город зорить, царь-батюшка? Прогонишь Шуйского с Москвы, сами тебе ворота откроем.

Ишь, хитрецы какие! Вы там бодайтесь между собой, а наша дело — сторона. После к победителю примкнём. Нет, так дело не пойдёт. И хотел бы мимо пройти, но нельзя. Слишком важное место Нижний в моих планах занимает.

— Совет решил или отец Иоиль?

— Совет, государь, — переглянулись между собой посланцы. — Хотя, не скрою, — продолжил Минин, — что архимандрит на этом особо настаивал.

— Понятно, — скривил я губы. — Мои людишки, значит, будут с ворами, не щадя живота биться, а вы за каменными стенами отсиживаться. Так? Хорошо устроились! Вон, сегодня, я самозванного царевича Петра у города побил. Так ни одна стрела моим полкам в помощь со стены не прилетела!

— Так то твой же воевода был, государь, — стрельнул в мою сторону глазами Доможиров.

— С чего ты взял?

— Так он твоим именем сдачи города требовал.

— Это что же выходит, — ласково улыбнулся я дворянину. — Этак любой шиш, что из лесу выйдет и моим именем грабить начнёт, сразу моим воеводой станет?

— Нет, государь! — побледнел старый дворянин. — Выходит, обманул нас вор! По делам, Господь, и покарал!

— И вас покарает, если от воровства не отойдёте и своему государю не поклонитесь. Сроку вам до утра. Откроете ворота, всех моя милость будет. Даже попа этого шелопутного, что вас с толку сбил, не трону покуда. А если нет! — покачал я головой — Так моё терпение не беспредельно. Иван Грозный за меньшее Новгород жестоко покарал. Вот и вы; не доводите до греха!

— Государь! — в шатёр шальным вихрем ворвался Ефим, оттолкнул было Никифора, замер, почувствовав острие сабли, упёршейся в бок. Навстречу полковому голове шагнули ещё двое рынд. — Там это, — скосил глаза на Никифора мой ближник. — Большое войско к Волге с востока подходит.

Чего⁈ Мне только ещё одного войска тут не хватало! Им что здесь, мёдом намазано? Мне когда город брать прикажите? Тут конкурентов громить, только успевай!

Забыв о царском достоинстве, выскочил из шатра, подбежал к Волге (благо, до реки было чуть больше сотни метров). Рядом замерли рынды во главе с Семёном, нижегородцы, Годунов с Ефимом. Следом потянулись остальные воины, столпились у самой воды, пялясь на противоположный берег.

— Войско говоришь, — процедил я сквозь губы, всматриваясь в массу вооружённых людей, двигающихся к городу. — Сейчас мы посмотрим, что это за войско. Никифор, неси трубу!

Тот, лишь кивнув, бросился обратно к шатру, зачем-то отвесил подзатыльник стоящему у входа стражу, через пару секунд выскочил обратно, держа в руках завёрнутый в материю продолговатый, деревянный ящик.

Я лишь хмыкнул, пряча улыбку. Довольно допотопная подзорная труба, а они с ней как с самым великим сокровищем носятся. Правда, нет их ещё на Руси. Да и эту, голландец Иоганн Липперсгей только этой зимой изобрёл. То-то, наверное, Бертон удивился, когда узнал, что заказанный мной в прошлом году предмет, буквально за неделю перед его приездом в Миддельбург изобрели! Сам голландец ехать на Русь, к сожалению, отказался, но заказ на ещё двадцать таких штук взял. Эх! Англичанин как раз к осени ещё один рейс мог сделать да мне платить нечем. Где же вы, мои меха? Где вас, мои сибирские воеводы, черти носят?

Между тем ткань бережно размотали, резной ларчик осторожно открыли и вытащили длинный, металлический патрубок с линзами.

— Вот надёжа, — Никифор бережно протёр линзы грязным рукавом. — Прими.

— Ох, бестолочь, — покачал я головой, — Учишь вас, учишь, — я всмотрелся через трубу на тот берег, замер, не веря своим глазам, и широко улыбнулся. — Да ну! Легки черти на помине!

— Господь, с тобой, государь! — тут же перекрестился Сысой.

— Со мной, Никитка, со мной! — улыбнулся я своему секретарю и смерил насмешливым взглядом парламентёров. — Ну, что, холопы мои верные. Будем воевать или по-хорошему ворота откроете?

* * *

— Дальше топи непролазные. Не уйти нам от погони, атаман. Что будем делать?

Подопригора с ответом не спешил. Казак поскрёб ложкой по котелку, собирая остатки каши, тщательно прожевал, отмахиваясь от надоедливой мошкары, облизав ложку, сунул её за голенище сапога. Жмущиеся к костру воины, терпеливо ждали, не сводя с командира напряжённых взглядов.

Девятеро. Всего девять человек у него к концу похода осталось. И только двое, Сава Лыткарь да Мишаня выжили из тех, кто с ним из Новгорода в Эстляндию ушёл. И скорее всего и они все в этом проклятом краю гнить останутся. Это если в плен к свеям не попадут. Или, что ещё хуже, к местным. Тогда совсем плохо будет. Очень уж много кровушки его люди пролили. Теперь всё. Теперь уже их кровь рекою льётся. И дёрнуло же его обратно на Север вернуться. Нужно было, как государь советовал, к Пскову уходить. Так нет же, решил всех перехитрить да с богатой добычей обратно вернутся.

А как всё поначалу хорошо шло! В Литве появление его отряда не вызвало ни у кого подозрений. Мало ли вооружённых отрядов по Великому Княжеству Литовскому шляется? И не счесть! Тут каждый магнат под своей рукой маленькую армию содержит. В крупные города, Яким, благоразумно не совался, безобразничать своим людям не позволял, за постой и жратву платил серебром, не торгуясь. Чего к такому щедрому пану цепляться? Тем более, что казаки из его отряда нет-нет да обмолвятся, что самому гетману великому литовскому Яну Ходкевичу служат.

В общем, от желающих вступить в идущий пощипать подлый свеев отряд, отбоя не было и, к моменту вступления в Эстляндию, Подопригора имел под рукой девять сотен всадников.

Их не ждали. Война между Швецией и Речью Посполитой уже два года как сошла на нет, выродившись в мелкие стычки на пограничье. Внезапно ворвавшемуся в страну крупному конному отряду, поначалу было просто нечего противопоставить. Подопригора прошёлся по всему краю кровавым ураганом, оставляя за собой трупы и пепел и, даже дерзая, появляться в окрестностях таких крупных городов как Везенберг и Раппель.

А затем терпение у шведов лопнуло. Из Ревеля, для поимки и разгрома обнаглевших литвинов, выдвинулись крупный конный отряд, за голову Якима объявили большую награду, вконец обозлённые крестьяне выступили у загонщиков проводниками.

Какое-то время Подопригора ещё держался, ловко лавируя между выставленными шведами заставы и даже подставил под удар шведов польские земли, отступив в Ливонию. Заполыхало и там. Но всё чаще случались стычки, всё тесней сжималось кольцо из застав и пикетов, всё больше росли потери. Часть наёмников ушла, не получив вовремя обещанную плату.

И тогда Яким решился на отчаянный шаг, вновь бросившись в Эстляндию, намереваясь, оставив далеко позади преследователей, уйти на Русь к северу от Чудского озера. И нарвался на авангард шведской армии Делагарди.

В общем, стравить шведов с поляками ему удалось, но его отряду за это пришлось заплатить дорогой ценой.

— Через болота пойдём.

— Что⁈ — Йонас, широкоплечий литвин служивший в отряде Якима есаулом, поднялся над костром. — Ты рехнулся, атаман! Эти болота тянутся на десятки миль. В них даже местные без нужды не суются.

— Коней жалко, — пробурчал Мишаня, грустно смотря в отблески костра. — Добрые кони.

— Коней в болото не возьмёшь, — согласился с ним Подопригора. — И всю добычу здесь бросить придётся. Пусть подавятся, схизматики. Самим бы не сгинуть, — пояснил он свою мысль. — Не до корысти тут. А ты Йонас можешь попробовать сквозь заслоны прорваться. По мне лучше в болоте утонуть, чем в свеям в руки попасть. Легко не умрём.

— В трясине подыхать тоже не лучшая смерть, — вздохнул литвин, смирившись с неизбежным.

— Э нет! Мне умирать нельзя, покачал головой Яким, взяв в руки небольшое копьё. — Меня невеста ждёт, — захлюпал он водой.

Угрюмо сутулясь, воины тронулись следом за ним. Лишь Мишаня ненадолго задержался, погладив по холке коня.

Глава 10

27 августа 1607 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Здрав будь, государь. Холопы твои Матвейка, Никитка, Сёмка да Ивашка челом бьют, — боярин Матвей Михайлович Годунов-Толстый как самый старший по чину из объявленной четвёрки выступил вперёд. — Кланяемся тебе, царь-батюшка, мехами соболиными да людишками воинскими, что по твоему повелению с Урала и Сибири привели, — полуобернувшись, махнул он рукой в сторону противоположного берега реки.

Следом за воеводами из лодки выскочил Тараско. Запорожец поклонился мне, радостно улыбнувшись, но вперёд лезть не стал, встав рядом с гребцами.

— Однако не шибко вы спешили, — проворчал Иван Годунов, покачав головой. — Фёдор Борисович вас ещё весной ждал, а уже осень скоро.

— Твоя правда, Иван Иванович, — согласился с большим воеводой Матвей. — А только когда через Камень перевалили, пришлось Максимке Строганову помочь. Казахи с набегом из степей пришли. Ты, государь написал, что до конца этого года не объявишься, вот и решили мы, раз спешить некуда, твои земли от разорения оборонить. Максимка за ту помощь кланяется тебе, государь, и молит 5000 рублей от него принять, не побрезговать. А ещё три подводы с мехом от себя нагрузил.

Ну, вот это совсем другое дело! За такие деньжищи можно было немного и подождать. А то у меня в казне денег даже на верёвку для мышки не осталось. Тем более, что подошли воеводы к Нижнему, как нельзя вовремя. Посмотрим, как теперь горожане запоют.

— Сколько оружных людишек с собой привели, Матвей Михайлович?

— Всё что собрать смогли, так, чтобы при этом наши земли в Сибири совсем без защиты не оставить. Ты уж не гневайся, Фёдор Борисович. Невелика сила. Четыре тысячи стрельцов да три тысячи конных людишек. Окромя того, ещё три тысячи охочего люда по пути собрали. Брат мой, Яшка, что в Свияжке воеводой сидит, опять же тремя сотнями стрельцов да тысячей городовых казаков тебе поклонился. Сам к тебе, государь, рвался да сильно занедужил. Уже и с постели не встаёт.

— Всё в руках Господа нашего, — размашисто перекрестился я. — Я помолюсь за Якова Михайловича.

Бросаю взгляд в сторону нижнегородских посланников и мысленно потираю руки. Вон как у Доможирова рожу перекосило. Плюс одиннадцать тысяч к стоящему у стен города войску — не шутка. К тому же, появление воевод из Сибири и Урала и «гостинцы» от Строгановых наглядно показали им, за кем сейчас стоит восток страны. Как говорится, есть повод задуматься. Особенно, если учитывать, что единодушия среди горожан, чью руку держать, нет, а подставлять свой город под разгром и разорение ради непопулярного Шуйского, никто не хочет.

— Рад вас видеть, бояре, на пир бы вас позвать, — поочерёдно обнимаю каждого воеводу, — но какое тут веселье, когда крамола и измена кругом? Плывите обратно к своему войску да к штурму его готовьте. Вот Нижний возьмём, головы ворам посечём, тогда и попировать можно будет.

— Так я же окольничий, государь, — воскликнул, когда до него дошли обнимашки, Иван Никитич Годунов.

— Был окольничий, стал думный боярин, — отмахнулся я. — А тебя Матвей Борисович, так как ты и без того боярин, в конюшие жалую. Ступайте.

Провожаю взглядом повесевших новоиспечённых бояр, разворачиваюсь к побледневшим Доможирову и Минину.

— Передайте лучшим людям, — буквально выплёвываю я слово «лучшие», — что если до заката город не откроет ворота, то все его жители будут считаться изменниками и за своё воровство сполна ответят.

— А если откроем, государь? — нашёл в себе силы спросить Минин. — Ты обещал в этом случае не карать.

— Раз обещал, старую вину прощу, — пронзил я взглядом Кузьму. — Моё слово твёрдое. Но за новые вины сполна спрошу. Ступайте!

Остаток дня до самого вечера я провёл в шатре, уединившись в нём с Тараской.

Ну, а чего суетится? План предстоящего штурма продуман, а за подготовкой к его воплощению Иван Годунов проследит. Воевода он опытный и в военном деле побольше моего понимает. Я же увёл Тараску с собой и откровенно с ним запил, заливая горе друга заморским вином. Сначала помянули его родителей, потом Мохину.

— Ты не сомневайся, Тараско, — приобнял я пригорюнившегося друга. — Найдём мы тех злодеев, кто твоего батюшку с матушкой погубили. Вот только трон свой верну, так сразу розыск учиню. Не бывает так, чтобы тати по округе шастали, а об них никто не слышал. Найдём. А за Мохину я с его убийцей уже посчитался. Грязному то дело получил. Он всё как надо исполнил.

— Значит, должок у меня теперь перед Василием Григорьевичем, — процедил Тараско, залпом выпив содержимое своего кубка. — И перед тобой, государь, — взглянул он мне в глаза.

— Ты мне это брось! — раздражённо отмахнулся я. — Мне Мохина другом был! И известие о его смерти острым ножом вот здесь резануло, — похлопал я ладонью по груди.

Помолчали, похрустывая грибочками.

— Что дальше делать думаешь? Жениться тебе нужно, Тараско, — пояснил я свой вопрос, заметив недоумение друга. — Род свой продолжить. Ты же один у родителей был? Вот и я о том!

— Матушке Настя понравилась.

— Так женись! За то, что ты из Сибири мне войско привёл, я тебя для начала в жильцы пожалую и богатое поместье под Москвой дам.

— А этот, Илейко, точно до неё не доберётся?

— А то ты Порохню не знаешь! — весело оскалился я. — Если хочешь, завтра сам туда скачи. А я как Нижний возьму, Мизинца с пушками туда пришлю. Арзамас — городишко небольшой. И защитников там мало. Все гулящие людишки сейчас либо с Болотниковым в Туле сидят, либо в Стародуб к самозванцу бегут. Не выстоять долго городу.

Нижний Новгород сдался на закате. Нехотя открылись городские ворота, выпуская лучших людей, дружно зазвенели колокола, приветствуя въезд город государя.

Наутро встал с трудом. Выдул ковригу кваса, мысленно проклиная вчерашний пир, от которого так и не удалось отвертеться, отстоял заутреню (мне только слухов о духовном небрежении на фоне обвинений Гермогена не хватало), вернувшись, надиктовал Сысою несколько посланий с извещением о взятии Нижнего Новгорода, известил Бертона о скором прибытии в Кострому и выгодной сделке, отчитался о последних событиях отцу Иакову.

— Государь, — заглянул в кабинет Никифор. — Там этот посадский, что вчера тебе от города кланялся, ждёт. Звать?

— Минин, что ли? — удивился я. — А зачем он пришёл?

— Так ты сам вчера, надёжа, приказал, чтобы этот самый Кузька, как штык непременно с утра здесь был, — удивился в свою очередь Никифор, выделив интонацией незнакомое ему слово.

— Да? — задумался я над тем, сколько вчера выпил. Видимо, не мало. Ну, ладно. Всё равно этот разговор должен был состояться. — Зови.

— Государь.

— Проходи, Кузьма, садись вон на лавку. Хватит бородой пол подметать. Он и без того тут чистый.

Минин поднялся, настороженно смотря на меня, осторожно присел на краешек лавки, застыл, боясь сделать лишнее движение.

Сторожится. Вообще-то, правильно делает. Отказ Нижнего Новгорода впустить в город царя, являлся откровенной изменой. Я, правда, обещал эту вину горожанам простить. Но мало ли что я обещал⁈ Это когда было? Правильно. Когда я у стен городских стоял. Чтобы в такой крупный город без боя войти, и не такое пообещать можно А вот выполню ли своё обещание, то большой вопрос!

А Минин, на свою беду, ещё и парламентёром от города был и отказ горожан самолично озвучил. Тут поневоле опасаться начнёшь. Особенно, когда тебя неожиданно сам царь к себе требует. Не удивлюсь, если он, уходя, с родными попрощался.

— Ты, Кузьма, не страшись. Я тебя не для расправы сюда позвал. Сказал, что опалы ни на кого класть не буду, значит, так тому и быть. Уяснил?

— Уяснил, царь-батюшка, — заметно приободрился Минин.

— Но позвал я тебя, Кузьма не просто так, — веско заявил я. — Посоветоваться с тобой хочу.

— Со мной, — я с трудом сдержал улыбку, любуясь искренним изумлением опешившего собеседника. Собственно говоря, для того я ему вот так напрямик и заявил, чтобы в ступор ввести. Будем считать, что я ему так за тот отказ о сдаче города отомстил. — Да нешто я боярин какой, чтобы тебе, государь советовать? Не по чину мне будет.

— Не по чину тебе, царю перечить, — усмехнулся я. — А с кем советоваться, я сам решать буду.

— Как скажешь, государь.

По всему видно, что мои слова Кузьму не убедили, но не спорить же с царём?

— Красивый город, Нижний Новгород. Большой, богатый. А вот скажи мне, Кузьма, на чём это богатство зиждется?

— Так на торговле, царь-батюшка, — не обманул моих ожиданий Минин. — Нижний Новгород на перепутье двух торговых путей стоит. По одной из Сибири меха везут, по другой с Персией и Индией торгуют.

— Верно. И вот теперь одну из этих дорог, что по Волге к Персии ведёт, воровские людишки перекрыли. И от этого не только Нижнему, всему государству большой убыток, — я сделал паузу и внушительно произнёс. — Вот и думаю я сибирских воевод вниз по Волге до самой Астрахани послать, чтобы шишей да татей повывели и порядок на реке навели.

— То дело доброе, государь.

— Доброе, но нелёгкое. Оно ведь как. Разобьют воеводы воров в одном месте, дальше уйдут, а те обратно набегут. Мало у нас городов да крепостей по Волге стоит. Недопустимо мало. Я хочу, чтобы тем городков, столько было, чтобы торговые караваны, что скоро вновь по реке пойдут, на ночлег каждый раз в таком городе встать могли. И чтобы стены в тех городах были крепкие, воинских людишек в достатке, а купцы там спокойно передохнуть могли. И на то я ни сил своих, ни казны не пожалею. Понимаешь, ли?

— Понимаю. — одними губами прошептал посадский.

— Но то не всё. Нужно стругов да барж речных столько настроить, чтобы хотя бы раз в месяц из Нижнего и Астрахани, царские караваны вверх и вниз по реке уходили. И на тех стругах и баржах стрельцов будет изрядно да пушек новых с огненным снарядом, что в Устюжне льют. И каждый торговый гость за плату свой товар сможет на тех баржах разместить.

— Дык это ж, каждый купец согласится, если плата будет не слишком велика, — воодушевился мой собеседник. — Со стрельцами да пушками, почти без риску плыть.

— Вот и я о том. А сколько с купцов взимать, чтобы и платить готовы были и казне прибыток вышел, сам решишь.

На нас навалилась тишина. Минин, уподобившись вытащенному на берег карасю, энергично разевал рот, до невозможности вытаращив глаза. А я откровенно наслаждался, искренне забавляясь замешательством своего собеседника.

— Ладно, Кузьма Минич, — впервые назвал я Минина по имени-отчеству, — чего вокруг да около ходить? Дело, что я задумал, трудное, но для царства русского вельми важное. Поэтому решил я Волжский приказ создать, что всеми землями, по которым Волга протекает, ведать будет. И во главе приказа встанешь ты.

Вот честно скажу, я думал Минин обрадуется. О такой карьере простой посадский человек и мечтать не смеет. Боярская же должность! Но в глазах несостоявшегося спасителя отечества я увидел лишь смятение и страх.

— Что не так, Кузьма Минич? Не хочешь, как Строгановы, хозяином Волги стать?

— Да каким хозяином, государь⁈ — в глазах Минина застыло отчаяние. — Не по чину мне сие! Ни воеводы, ни головы городские меня и слушать не станут!

Ах, вон он о чём. Ну, так-то да. Если бояре между собой на глазах у царя местничать дерзают, то что им какой-то посадский, тем более, если государь будет далеко? Плюнуть и даже не растирать. Само рассосётся!

— Посадского человека не будут, а дьяка Волжского приказа Кузьму Митича Минина придётся. В городках голову сам ставить будешь. Начального человека над каждым караваном тоже. Ну, а с воеводами крупных городов я сам переговорю. Кто не захочет тебе помогать, другое место им найду. И здесь Никите Годунову, что в Нижнем за воеводу останется, накажу тебе во всём помогать. А если кто препоны ставить удумает, — сделал я паузу. — Сысой! — гаркнул я во всю глотку, заставив вздрогнуть Минина.

— Звал, надёжа? — заглянул в кабинет послушник.

— Письма, что от дьяка Минина приходить будут, сразу мне несёшь.

— Да, государь.

— Ступай. Кто будет препоны ставить, напишешь мне. То дело государево, злодеев не помилую. О том каждого воеводу предупрежу. Но и с тебя Кузьма Минич, коли что неладно будет, спрошу. Тут уж не обессудь! Но если всё как нужно обустроишь да торговлю по Волге наладишь, в думные дьяки выведу, а сына твоего, Нефёда, в жильцы пожалую. Ну, так что, возьмёшься ли? Или мне кого-другого для дела поискать?

— Возьмусь, государь.

— Ну, вот и добре, — хлопнул я рукой по подлокотнику кресла. — Но то не всё. Хочу я, Кузьма Минич на Каспийском море флот построить. Для того и мастера из Голландского города Хорна пригласил (в том что мастер согласится приехать, я не сомневался. Кто откажется, проведя всего три года в варварской Московии, вернувшись, стать одним из самых богатых людей в Голландии?). Он нам там с десяток флейтов да пару фрегатов построит да людишек своему искусству обучит. Но то забота не твоя, Кузьма. У тебя другая докука будет. Для тех кораблей досок нужно изрядно. Вот я к весне семь лесопилок в той же Голландии закажу. Это механизмы такие, что из брёвен доски режут, — пояснил я Минину. — На водяном колесе работают. Вот только с дубравами проблема. Но ничего, к тому как лесопилки привезут, мои воеводы Богдашку Бельского с Казани прогонят. Вот туда по Вятке и Каме брёвна на специальных плотах сплавлять и будут. Тогда и решишь, где лесопилки удобнее поставить. И за доставкой досок к Астрахани проследишь.

— Исполню, государь.

— Тогда всё. Ступай или спросить чего хочешь? — поинтересовался я, заметив как замялся глава нового приказа.

— Хочу, государь, — всё же решился Минин. — Почему я?

— Много хорошего о тебе слышал, дьяк, — не стал я уточнять, что всё это хорошее о Минине напишут позже. — Надеюсь, мне не соврали. Ладно иди. А мне пора в Кострому собираться.

* * *

— Благослови, владыка.

— Бог благословит, — митрополит, перекрестив Василия, положил руку на ладони юноши. — А моё благословение всегда с тобой, сын мой. Как добрался?

— Насилу вырвался, отец Филарет, — поцеловал руку митрополита князь Сицкий. — Игумен, даже несмотря на твою грамотку, никак отпускать не хотел. Всё лаялся, что, мол, здесь иная епархия и ростовским митрополит ему не указ. Патриарху в Москву грозился пожаловаться. Спасибо Борису Ивановичу, хоть меня отпустить уговорил. А батюшка так и остался в неволе томиться. В строгости его игумен держит.

— Осмелел Киприан, зазнался, — зло процедил Филарет, стукнув жезлом о пол. — Думает, раз Кожеозёрская обитель далече, а в Москве Шуйский с Гермогеном сидят, то я до него не дотянусь. А того не ведает, что Василию царствовать недолго осталось, да и Гермогена скоро с патриаршества сведут. Ладно, пошли в мою келью. Господь велел путников привечать. Как раз время трапезничать пришло. Откушаем, что Бог дал и заодно поговорим, как дальше быть. А тебе, Борис, благодарствую — кивнул он Карпову. — Что вырваться из неволи моему племяннику помог, того не забуду.

— Владыка.

— Борис, человек нам верный, — заявил Филарет, ничуть не смущаясь присутствия самого Бориса, важно вышагивая впереди своих гостей. — Тоже от Годуновых пострадал. Да и при Шуйских не в чести.

К своему столу Филарет больше никого не пригласил. Он прочитал молитву, благословляя трапезу, отослал жестом стольника, пригубил из кружки с горячем сбитнем. Василий, отвыкший от этакого изобилия, шустро заработал ложкой.

— Как там батюшка твой, отец Сергий? Здоров ли?

— Уже второй год, как недужится ему, — захрустел капустой Василий. — Как только весть о том, что Шуйского в цари выбрали, до монастыря дошла, так отец Киприан его опять в келье на строгое держание запер. С тех пор батюшка и хворает.

— Ничего, не долго ему терпеть осталось. Вот государь трон на Москве себе возвернёт, так и Сергию сразу послабление будет. А там, глядишь, и своё вернуть сможем.

— Это как, владыка? — перестал жевать Сицкий.

— А так, что если Шуйского с трона сковырнут, так и Гермогену в патриархах не быть. Под ним уже и сейчас патриарший стол шатается. В Костроме Федька Годунов церковный собор собирает, чтобы Гермогена за его неправды и облыжные обвинения с патриаршества свести.

— А это правда, ну, — Василий запнулся, подбирая слова. — Ну, то, что Годунов с римский папой и иезуитами дружбу свёл.

— Нет, конечно, — презрительно улыбнулся Филарет. — Только такой дурень, как Гермоген, мой этакому поверить, — митрополит тактично промолчал, что об этом патриарху нашептали преданные ему людишки, состоящие в окружении Гермогена, а потом присовокупил Дмитрий Шуйский, получивший сведения опять же от романовских доброхотов. — Упрямый дурак, не видящий дальше собственного носа. Даже того, что эта анафема ему же и аукнется, додуматься не смог. Но то нам на пользу. Вернёт себе Дмитрий престол, легче будет этакого дурня с престола свести. А как стану сам патриархом, то и батюшке твоему помогу. Вместо меня в Ростове за митрополита будет. Только тут одна закавыка есть. Федька Годунов больно много силы набрал. Годуновы, как и Шуйские, нам первые враги. Покуда у власти стоят, нам добра не видать.

— То истинная правда, — подтвердил слова митрополита Борис Карпов. — Твой батюшка, — повернулся он к Сицкому. — Ещё при Иване Васильевиче отказался рядом с Бориской Годуновым рядом у царского стола стоять. Вот Борис, когда не по правде на царский трон залез, ту обиду твоему батюшке и припомнил.

— То дела прошлые, — перекрестился Филарет. — А только и сейчас не лучше. Федька Годунов, как возвернулся, большую силу набрал. Ярославль взял, Новгород, Тверь, теперь на Нижний Новгород походом пошёл. Этак скоро он и Москву возьмёт.

— А если ему шею свернуть? — заходил желваками Василий.

— Как же, свернёшь такому, — хмыкнул Карпов, надкусывая пирог с грибами. — Возле него всегда людишки толпятся. Чужого и близко не подпустят!

— Близко не подпустят, — согласился с московским дворянином Филарет. — А вот если бы нам стрелка хорошего найти.

— Так я же с детства к луку обучен, владыка! — встал из-за стола Василий. — Тебе ли не знать⁈ Я этого вора за раз убью!

— Подзабыл, — сокрушённо закачал головой ростовский митрополит. — Совсем старым стал. Но если ты вора за его неправды покарать решил, то твоя воля. Отговаривать не буду. Борис, отвезёшь князя тайно в Кострому. И проследи, чтобы он невредимым вернуться смог. А я вас благословлю.

— Как повелишь, владыка, — поднявшись из-за стола, московский дворянин истово перекрестился. — Ну, а я рядом с тобой буду, княже, — кивнул он Сицкому. — Если милостив будет к нам Господь, одолеем ворога.

— Одолеем, — встал вслед за ним Василий. — По всему видать, пришло время, за смерть матушки моей отомстить.

Глава 11

12 октября 1607 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Ну, слава тебе Господи, доехали! — размашисто перекрестился у меня за спиной Никифор.

— Проклятая слякоть, — согласился с рындой Тараско, оглянувшись в сторону обоза, где в одной из телег сидела Настя. — Который день едем, а этот дождь всё никак не кончится!

— Так ты на Руси теперь живёшь, Тараско, — усмехнулся я, в который раз стряхивая холодные капли с лица. — Привыкай. Вот въедем в город, — кивнул я на медленно двигающуюся к нам от ворот процессию, — обсушимся.

В душе, несмотря на дождь и превратившуюся в липкую жижу дорогу, царило сдержанное удовлетворение. Всё же основные задачи, намеченной по весне военной компании, были выполнены: присоединены оба Новгорода, Тверь, ещё несколько городов помельче, в Кострому пришли с поклоном посланцы из Великого Устюга и Белоозеро, ушёл в поход вниз по Волге отряд сибирских воевод, усиленный охочими людишками из Нижнего Новгорода.

Оно, конечно, дробить силы перед решающими сражениями со сторонниками Шуйского и ЛжеДмитрия II, не самый лучший вариант. Но обладание главной водной артерией и выход к Каспию, были слишком важны. И дело тут не только в торговом пути в Персию и установления контроля над Каспийским морем. Возведение морского флота будет школой для двух десятков мастеровых, что я к голландскому корабельному мастеру приставлю. И в будущем, они мне такие же корабли на других морях сами, без поклонов в сторону Запада, построить смогут.

Одного такого мастера из города Хорна, что руководил постройкой флейта со штурвалом (штурвал был, пока, новинкой, появившейся всего десять лет назад и большинство кораблей по-прежнему управлялось при помощи колдерштока), дьяк Корнилка Иевлев всё же смог уговорить поработать три года в Московии, соблазнив астрономическим для голландца вознаграждением.

Ладно. Для дела мехов не жалко. Главное, что Корнилка на обязательном обучении двадцати учеников в контракте настоял. Так что, как только корабельный мастер в Кострому приедет, сразу его в Нижний к Минину отправлю. Тот и толковых мастеровых к этому времени подберёт и по тонкостям в заготовке древесины и других материалов нужных при постройке корабля проконсультируется. И уже весной (конечно, если мой воевода Матвей Годунов со своей задачей справится и дорогу по Волге очистит), голландец в Астрахань отправится, место для будущей крепости на берегу Каспийского моря подыскивать да стапель для будущего корабля строить, а Минин, прибывшие из той же Голландии лесопилки, в указанных местах ставить начнёт да производство налаживать.

— Здрав будь, государь. По добру ли добрался?

— По добру, владыка, — спрыгнув с коня, склоняюсь я перед новым патриархом. — Благослови, отец Иаков.

Вот и ещё одно удачно завершённое дело! Собранный в Костроме церковный собор большим представительством иерархов похвастаться не мог, состоя в основном из настоятелей подконтрольных мне монастырей: из трёх митрополитов был только Исидор Новгородский, из шести архиепископов только Феодосий Астраханский, из трёх епископов только Сильвестр Корельский. И совсем неожиданно к этой троице присоединился архиепископ при Архангельском соборе в Московском кремле Арсений, из этого самого кремля сбежавший. Последнее было довольно симптоматичным: хитрый грек явно понял, что продолжать делать ставку на Гермогена не стоит.

Как итог: Гермоген за его неправды и кривду на царя Фёдора Борисовича Годунова был с патриаршего престола сведён, а его анафема отменена. Кроме того архиепископом Тверским и Старицким стал архимандрит Старицкого Успенского монастыря отец Дионисий, архиепископом Вологодским и Великопермским стал игумен Спасо-Прилуцкого монастыря отец Симон, а ушлый Арсений стал архиепископом Архангельским и Холмогорским (в созданной специально для него епархии).

В общем, русская православная церковь раскололась надвое, как это ни грустно констатировать. Другое дело, что тут больше вина Шуйских, чем моя. Мне же просто выхода другого не оставили.

Между тем, патриарха сменил костромской воевода Афанасий Богданов с толпившимися за его спиной головами и дьяками, преподнеся хлеб-соль, зазвал на пир.

— Да мне бы с дороги отдохнуть да обсушиться. Изгваздался весь, — устало отмахнулся я. — Какой уж тут пир? Тем более, мне с патриархом о делах государевых переговорить нужно. Да и с сестрой, царевной Ксенией повидаться хочу. Ты, Афанасий, не думай, — решил успокоить я сразу помрачневшего воеводу. — Я тобой доволен. Сегодня погощу у отца Иакова, а завтра и попировать можно. А покуда проследи, чтобы людей моих разместили.

— Жильё для постоя уже выделено, государь, — явно успокоился Богданов. Патриарх — это фигура. Не простому дворянину, пусть даже и выбившему нежданно в стряпчие и воеводы, с ним чинами меряться. Да и царевна — сильный аргумент. Тут его чести урона нет. — О том не беспокойся.

— Вот и хорошо, — удовлетворённо констатировал я. — А моего ближника с невестой, — кивнул я на Тараску, — у себя посели. Скоро вместе на свадебке погуляем.

Кивнув воеводе, я направился было вслед за патриаршим возком, но вновь придержал коня, разглядывая упавшего в земном поклоне старика. Ещё одна встреча. На этот раз не самая приятная.

— И ты здесь, Афонька? А я думал, что ты в Уфе в узилище до сих пор сидишь. Неужто выпустили?

— Выпустили, государь, — Власьев мой намёк, что я распоряжения его выпустить не давал, без сомненья уловил. — Как только у города войско, что к тебе из Сибири на подмогу шло, появилось, так городской голова всех, кто по приказу Шуйского в порубе томился, выпустить приказал.

— А что же вместе с войском к Нижнему не поехал?

— Недужен был, государь. Покуда сил после тюрьмы набрался, войско далеко ушло.

— Ладно, вставай, — нехотя разрешил я. — С чем пришёл?

Власьев медленно поднялся с колен, встал, слегка сутулясь; вид пришибленный, в глазах безнадёга да тоска смертная. Понимает, что не рады ему здесь, но всё же пришёл, на что-то надеясь. Хотя, если с другой стороны посмотреть; а куда ему ещё идти? К Шуйскому? Так именно Василий дьяка в Уфу и сослал. А второй самозванец в силу ещё не вошёл.

— Службы ищу, государь.

— У меня? — скорчил я удивлённую физиономию. — А почто не у Дмитрия? Ты же у этого вора самый ближний человек был. Даже вместо жениха с Маринкой в Кракове обручался.

— Твоя правда, государь, — не отвёл взгляда бывший дьяк. — Царю Дмитрию я служил верно. Точно так же, как до того и тебе, и твоему батюшке служил. И в измене никем замечен не был. Не то, что иные! Я бы и Шуйскому также служил, да он моей службой пренебрёг.

— Не царю Дмитрию, а вору и расстриге Гришке Отрепьеву! — не утерпев, вылез из своего возка патриарх. — Следи за языком, вор!

— Может и так, владыка, — потемнел лицом Власьев. — А только в то время его и патриарх царём величал.

Он что дурак, такие речи передо мной вести? Бывалый же человек. Ни может, не понимать, что за этим воспоследует. Вот уже и Никифор с двумя рындами, уловив едва заметный кивок Семёна, спешившись, к нему за спину зашли.

И вдруг я понял, что Власьев делает это специально. Он, ещё добираясь до Костромы, понимал, что шансов на прощение практически нет. Вот только иной жизни для себя не мыслит. Вот и ищет теперь в отчаянии смерти, не смея самому на себя руки наложить.

И что мне теперь с ним делать прикажите? Казнить? Так это не долго, вот только пользы с этого ноль. А если?

— Дерзкий ты, Афонька. Может мне тебе язык отрезать приказать? — решил я для начала нагнать жути. Никифор, сделав шаг, положил руку на плечо Власьева. Тот даже не вздрогнул, не сводя с меня пустых глаз. Тоже мне, фаталист хренов. — Хотя, — сделал я вид, что задумался. — У тебя, помнится, некий Бажен Иванов в услужении был, которого ты из Цесарской земли (Австрия) привёз. Так ли?

— Так, государь, — изменился в лице бывший дьяк. — Из франской земли он родом будет.

— Вот. А у меня оттуда посольство ни с чем недавно вернулось. Так вот, Афонька. Поезжай-ка ты с этим франком в Нормандию, что в землях французского короля находится. Если сможешь там одного оружейного мастера на службу ко мне переманить, верну тебе твою вину и вновь в дьяки в Посольском приказе пожалую.

— Переманю, государь, — ожили глаза Власьева, наполнившись таким фанатичным блеском, что стало ясно; этот переманит. Ну, или сдохнет у двери мастерской упёртого мастера. А всё потому, что у человека вместо беспросветной безнадёги надежда появилась.

— Тогда придёшь завтра утром в Ипатьевский монастырь. Расскажу что да как, и деньгой в дорогу наделю. Не пешком же тебе до самой Франции добираться.

— Как прикажешь, государь!

Ну, вот. Уже вторая попытка переманить к себе хотя бы на время Марэна Ле Буржуа. Просто деньгами оружейный мастер не соблазнился. Попробую предложить ему в придачу дворянство, что пообещаю выпросить у Генриха IV.

В Ипатьевском монастыре царило необычное для этого места оживление. В сторону погребов катились десятки гружёных мешками подвод, суетились монастырские служки, озабоченно сновали в разные стороны монахи.

— Вы к осаде готовитесь, владыка? — улыбнулся я, помогая Иакову вылезти из возка. — Так вроде я ворога у стен Костромы не жду.

— А ворог часто, когда его не ждут, приходит, — отбрил меня патриарх и развернулся в сторону отца Феодосия, спешащего к нам от архиерейской палаты. — Ты лучше его о том расспроси. Сам же своей картохой да шведской репой озадачил.

— Царь-батюшка, — размашисто благословил меня новый настоятель. — Счастье то какое! Дождались!

Мда. Всё на свете меняется, только не отец Феодосий. Как был лизоблюдом и подхалимом, так и остался. Но хозяйственной хватки у него не отнять. Вот я и решил ещё весной направить его энергию в нужное русло, поставив во главе сельскохозяйственной реформы и снабдив нужными рекомендациями.

— Я смотрю хороший урожай собрали, отец Феодосий, — с усмешкой посмотрел я на архимандрита. — Выполнил ты мой наказ.

— Со всем радением, государь. Со всех деревень посошные уже которых день картоху везут. Все добрый урожай собрали!

— И что, не бунтовал никто? — поинтересовался я, помня нелёгкую судьбу культивации картофеля на Руси в прошлой Истории.

— А чего им бунтовать, если монастырь всем, кто её добре вырастит, недоимки обещал простить? — на лице бывшего отца-эконома появилось выражение вселенской скорби. — Ещё и брюкву в счёт оброка берём. Совсем оскудел монастырь. Но братия не ропщет. На твою милость, царь-батюшка, уповает!

— Не оставлю я братию своей милостью, — всё же не сдержал улыбки я. Всё же жук, этот Феодосий. Потратился по приказу отца Иакова, а компенсировать убытки с меня хочет. — И тебя своей милостью тоже не оставлю.

— А ещё, государь, — сразу воодушевился настоятель. В случае успеха реформы и повсеместного внедрения картофеля и брюквы в крестьянский обиход, ему был обещан в будущем епископский посох. — Монахи слух пустили, что та картоха для царского стола выращивается. Потому и учёт такой строгий. Разве что для нужд монастыря немного припрячем. Ну, и рассказывают «по секрету», как сей плод правильно готовить.

— Добре, — кивнул я, окончательно уверившись, что процесс внедрения «народного» овоща находится в надёжных руках. Урожайность картохи крестьяне уже наверняка оценили. Осталось на вкус распробовать. — Вели отправить один мешок в дом воеводы да пусть кто-нибудь из братии объяснит, как её готовить, — я сглотнул, предвкушая, как попробую давно забытое лакомство. — Потом её ко мне на стол на пиру подадут.

— Как прикажешь, государь.

Добравшись до выделенных мне покоев, наконец-то переоделся, сняв с себя порядком промокшую одежду, выпил горячего сбитня, задумался к кому заглянуть в первую очередь; к Ксении или патриарху? Внутри встрепенулся настоящий Фёдор, настойчиво потянув в сторону сестры. Нет, прости друже, но в первую очередь дело. Узнаю новости, потом остаток дня с сестрой проведу.

Патриарх меня уже ждал. Молча кивнул на лавку стоящую рядом с окном, зябко протянул руки к растопленной печи.

— Стар я уже стал, Фёдор, — пожаловался он мне. — Силы уже не те. Скоро Господь к себе призовёт.

— Рано тебе помирать, владыка, — покачал я головой, нисколько не кривя душой. В той, прошлой жизни, Иаков до 1614 года дожил. И это на Соловках с их суровым климатом. В Москве, сидя на патриаршестве, подольше протянуть должен. — Мне без твоей помощи батюшкин престол труднёхонько будет вернуть. Что на Соборе было?

— Со всеми договорился, — пожал плечами старик. — Но пообещать пришлось немало. Разве что Феоктист, когда его с архиепископства сводили, шибко лаялся. Так мы его на Соловки на послушание сослали. Там его быстро в разум введут.

— Что ещё слышно?

— Самозванец из Стародуба в поход вышел. Сказывает на помощь к ворам, что в Туле сидят, поспешает.

Ага. Пусть поспешает. Если ничего не изменилось, Шуйский уже два дня, как город взял. И теперь второй Димка обратно к Брянску повернёт. Вот только Болотникова жаль. В ссылку в Каргополь его теперь не повезут, а значит, и перехватить по дороге не удастся. Да и жестокими казнями дворян, что в Туле были, большой воевода себе репутацию знатно подпортил.

— То мне ведомо, владыка.

— Воевода твой, Подопригора, два дня как в Костроме объявился. Узнал, что тебя здесь нет и сразу в загул ушёл. Злой, пьёт беспробудно, всех задирает. Афонька к нему своих людишек приставил, но не трогает. Тебя дожидается.

Ну, что Яким загулял — это понятно. А чего злой-то? Новости о высадке в Эстляндии армии Делагарди и взятии им Дерпта до меня уже дошли. Значит, получилось всё у воеводы. Теперь шведы с поляками не на шутку сцепятся.

— Ладно, — махнул я рукой. — Пошлю завтра Тараску, разыщет его. Похоже, сразу на двух свадьбах гулять придётся. Всё ли, владыка?

— Почти всё, — усмехнулся отец Иаков. — Ещё из ярославля Барятинский докладывает, что Густав, протрезвев, письмо шведскому королю попробовал с купцами отослать.

— И что там? — не на шутку заинтересовался я. От шебутного принца всё что угодно, можно было ожидать.

— Эстляндию себе в наместничество просит в обмен на отказ от претензий на шведскую корону. И ещё обещает у тебя войско выпросить и с тем войском на помощь шведам в Ливонии прийти.

— Да, — покачал я головой. — Это не лечится. Ещё что, отец Иаков?

— Ещё два английких купца свои подворья в Костроме открыли. Как узнали, что ты в обозе меха везёшь, с тех пор мечутся по городу. Тебя ждут.

Завтра. Это уже завтра.И вообще, теперь можно не суетиться, спокойно наращивая армию и воплощая в жизнь свои задумки. До весны Ни Шуйский, ни второй самозванец, активных действий уже не предпримут. Не собирался проявлять излишнюю активность и я. Те же Владимир с Суздалем и Переяславлем лучше весной к рукам прибрать, когда Шуйский с идущим на Москву ЛжеДмитрием сцепится да и ловушка на Лисовского только к началу апреля устроить получится.Так что сейчас самое время реформами заняться, очередные посольства за границу послать и самому в Архангельск съездить; проверить, на возможность строительства там в будущем флота и по пути семью одной девушки, что меня из болота вытащила, вознаградить. Долги нужно отдавать.

* * *

Наутро начал падать снег. Он хрустел под ногами, расползаясь в грязную, сочащуюся водой кашицу, лип к одежде, тут же подтаивая, капал с крыши, норовя угодить за шиворот. Мария, сонно поёживаясь, зашагала к колодцу, гремя пустыми вёдрами. Рядом пристроился Волк, радостно помахивая хвостом.

— Проголодался? — улыбнулась другу девушка. — Терпи теперь, чего уж там. Вот матушка кашу с утятиной сварит и тебе достанется. А потом в лес на охоту пойдём.

Волк радостно завертелся, путаясь под ногами, возбуждённо гавкнул, соглашаясь с предложенным на день планом. Охоту старый пёс любил, каждый раз претендуя на свою долю в добыче. Пусть его. Хоть Волк и изрядно одряхлел, но пользу в лесу приносил немалую; то птицу под выстрел вспугнёт, то зайца с лёжки поднимет.

Наполнив ведро водой, девушка припала к ободку, напилась, вытерев ладонью губы.

Холодная! Аж зубы сводит! Хорошо!

Вернувшись, привычно нашла в потёмках кадку, вылила воду. В дверь выглянула мать.

— Принесла? Сходи ещё дров, принеси. Печь я растопила да мало будет.

Девушка быстро сбегала к поленице, принесла охапку дров, аккуратно сложила в подпечье. Матушка потянула ухватом чугунок, ловко сунула в горнило. С лавки поднялся отец, перекрестился на небольшую икону в красном углу, молча стал одеваться, натужно кряхтя.

Батюшка за последнее время сдал. Целыми днями в доме сидит да молча пьёт. Даже браниться, как прежде до того было, перестал и Юрку больше сабельному бою не учит. Очень уж болезненно по старому воину разрыв Лемешевым помолвки ударил. А ведь уже и день, когда свадьбу сыграть собирались, назначен был! Но пришли вести, что царь в поход на Новгород ушёл, затем слухи о Твери дошли и Кузьма Иванович к собственной затее охладел, перестав привечать будущих родственников. А к осени и вовсе холопа с известием прислал, что сыну другую невесту нашёл.

Отец тогда сильно осерчал. Даже в Даниловское к бывшему соратнику ругаться ходил да толку? Лемешев лишь посмеялся. Хорошо хоть своим холопам бока обнаглевшему нищеброду намять не приказал.

С печи свесился Юрка, шмыгнул носом, втягивая с себя ароматный замах.

— Вставай, сынок. Скоро каша поспеет. Снедать будем.

Юрка энергично кивнул, шустро слезая с печи, выскочил до ветру, хлопнув дверью. Батюшка, накинув на плечи армяк, собрался вслед за ним, но замер, остановленный ворвавшимся обратно в избу сыном.

— Батя, там всадники сюда скачут! Много!

На дворе залаял Волк, в свою очередь извещая о чужаках.

— Это кто же там? — потянулся за саблей Симагин. — Неужто шиши объявились?

— Избави, господи! — перекрестилась мать.

Мария молча хватила свой лук, сунулась в чулан, где хранился заветный колчан с боевыми стрелами, встала у двери, наблюдая в приоткрытую щель за выскочившим во двор отцом. Сердце билось в груди загнанным зверем, леденя кровь. Если, и вправду, тати, то им не отбиться. Шесть стрел и калека с саблей разбойникам не помеха. А кроме татей, тут и быть некому. Лес вокруг да тропинка, что в Даниловское ведёт. Зачем сюда добрым людям соваться?

Отец между тем как-то странно дёрнулся, выронив саблю из разжавшейся ладони и, забыв про свою хромоту, бухнулся на колени, ткнувшись головой в почти истаявший снег.

— Ты что ли боярским сыном Мишкой Симагиным будешь?

Настя похолодела, мгновенно узнав голос, раздвинула дверь чуть шире, увеличивая обзор. За спиной затряслась мать, с непонятным ужасом разглядывая богато одетого всадника окружённого целой сотней воинов. Вновь тявкнул Волк, но уже как-то нерешительно, спрятавшись за широкой поленицей.

— Он это, государь, — высунулся вперёд Лемешев. — Руку ему воры под Кромами посекли, — зачем-то добавил он.

— За моего батюшку выходит против Гришки Отрепьева воевал, — одобрительно кивнул царь. В том, что этот спасённый ею полгода назад дворянин, именно царь, Мария больше не сомневалась. — Встать, Михайло. Я смотрю всё твоё семейство к Годуновым мыслит; ты за батюшку моего пострадал, дочь уже мне жизнь спасла. За то и милость моя к вам будет.

— Так я же… Оно того… Симагины всегда за Годуновых стояли! — задёргал обрубком руки отец.

— И ещё постоят, — развеселился Годунов. — Так где спасительница моя? Или со двора прогонишь, так и не показав?

— Иди, чего встала? — вытолкнула Марию за дверь мать. — Не слышишь, что ли? Сам царь кличет.

Машка замерла, в растерянсти оглядываясь по сторонам, съёжилась под внимательными взглядами сотен глаз.

— Ты гляди какая красавица, — глаза царя продолжали смеяться, искрясь весельем. — И чем она тебе, Кузька, так не по нраву пришлась, что ты помолвку порушить решил? — оглянулся он на побледневшего Лемешева. — Приданного нет? Так я дам.

— Так сговорено у меня уже всё с князем Засекиным, — затряс бородой дворянин. — Но если ты повелишь…

— Не хочу я за его Митьку выходить, государь. Раз сразу по нраву не пришлась, то и не нужно теперь.

Мария замерла, внезапно сообразив, что это она сама только что сказала. Девушка похолодела, встретившись с полными ужаса глазами матери, ткнулась взглядом в побагровевшее лицо отца, замерла не веря самой себе.

Не дело девушки, себе суженого выбирать. Что решит батюшка, так тому и быть. А она самому царю перечить осмелилась! И кто её за язык тянул!

— И правильно! — неожиданно рассмеялся царь, — Что я, своей спасительнице жениха побогаче да породовитее не найду? Упустил ты, Лемешев, вотчину. И чин для себя и сына своего упустил. — Фёдор спрыгнул с коня и подойдя к ней, протянул золотые серёжки. — Вот, сестра моя, царевна Ксения передать тебе с благодарностью велела, — царь вложил в непослушные руки подарок, оглянулся на замершего в ступоре батюшку. — Собирайся, Михайло, в Кострому. Вернусь из Архангельска, найду тебе дело. Ефим, выдели десяток, чтобы семью сына боярского до места проводили.

Царский отряд уже давно скрылся, свернув по тропинке в лес, а Мария всё продолжала стоять, не в силах поверить в произошедшее. И лишь золотые серёжки, крепко зажатые в руке, не давали усомнится в том, что всё это произошло наяву.

Глава 12

11 июня 1608 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Благословляю тебя, государь, на подвиг ратный, — торжественно перекрестил меня отец Феофил. — Да изгонишь ты, с помощью Божьей, всех ворогов с земли русской.

— Да будет так, владыка, — поцеловал я руку новоиспечённого епископа Ярославского и Углицкого. — Да будет стоять Русь православная вовеки веков.

Это я так себя поборником православной веры перед людьми выставляю. Народу на заутреню в Успенском соборе собралось много, вот пусть и видят, что их царь в вере крепок. Ещё один камешек в сторону Гермогена бросить, лишним не будет. Особенно теперь, когда период относительного затишья в русском государстве подошёл к концу.

И, кстати, новую епархию в Ярославле организовать, моя идея была. Раньше Ярославль в Ростовскую митрополию входил. Вот и получалось, что доходы с церковных земель сидящий в Ростове отец Филарет получает. Зачем мне такой коленкор? Я лучше поддержавшего меня настоятеля Спасо-Преображенского монастыря продвину, получив тем самым ещё одного сторонника среди церковных иерархов. А Филарет пускай, сколько хочет, бесится. Мы и так с ним заклятые враги, так что хуже уже не будет!

С той поры, как я вернулся из Нижнего Новгорода в Кострому, прошло больше полгода. На удивление довольно спокойных полгода, с небольшим количеством по настоящему значимых событий. Все основные игроки, замерли, ревниво наблюдая друг за другом и накапливая силы перед решающим столкновением.

Провалив поход на Тулу и не сумев захватить Брянск, ЛжеДмитрий II отступил в Орёл, где и зазимовал. На обещания и посулы самозванец не скупился и, в итоге, сумел объединить под своей рукой весь Юг, привлечь под знамёна множество сбежавших, после разгрома Сигизмундом рокоша, польских и литовских авантюристов, пополнить армию отрядами донских и запорожских казаков. Даже мой лютым недруг, всё же выжившим Илейко, чуть было туда не сунулся, но, узнав о судьбе своего «брата», царевича Фёдора по прибытии повешенного «дядей Димой», вовремя развернулся и свалил куда-то в сторону Дона. Впрочем, не факт, что это было сделано по приказу самого самозванца. Как и в прошлой истории, к этому времени ЛжеДмитрия с его окружением подмял под себя князь Роман Ружинский, превратив царика в свою марионетку.

Собирал силы и Шуйский. Зажатый между двух могущественных противниками, Василий, наплевав на оборону других городов, стягивал всё что можно к Москве, не побоявшись даже ослабить смоленский гарнизон. Но главным его успехом было возвращение из волжского похода армии Шереметева. В этой реальности Шуйскому было уже не до Волги с взбунтовавшейся Астраханью и он послал своему воеводе приказ о возвращении почти на год раньше, чем в прошлый раз. Вернувшееся войско значительно укрепило положение Шуйского и он, на радостях, даже женился на княжне Екатерине Буйносовой-Ростовской.

Но тут, как говорится, совет да любовь. Я ему даже подарок к свадьбе послал. Всё же, своим отзывом Шереметева с Волги, Василий и мне здорово помог. Во-первых; он своего воеводу с пути моего, спускающего по реке войска, убрал, тем самым позволив избежать абсолютно ненужного сражения. В результате, Матвей Годунов и к Астрахани сумел пробиться, и Казань, по пути, под мою руку привести. А во-вторых; всё же была у меня опаска, что лишённый поддержки, захваченных мной городов, Шуйский не сможет отразить удар армии Ружинского и удержать Москву. Теперь же сил у царя было достаточно даже для победы. Вот только вновь поставить во главе армии своего одарённого полководческими талантами братца, было явно не лучшим решением.

— Государь.

Один из рынд подвёл ко мне коня, склонил голову, поддерживая стремя. Я, конечно, и сам могу, но ещё одну традицию отменять, пока, не спешу. И так уже на кардинальную реформу, рушащую местные устои, решился.

Я отменил местничество. Вот так вот просто; взял и одним росчерком пера отменил.

Опасно? Очень! Об этаком подарке тот же Шуйский, мог только мечтать. Теперь в мою сторону из старинных боярских родов почти и не смотрит никто. Злобятся. Но злобятся на расстоянии, не имея возможности хоть как-то надавить.

Я именно по этому и решил зимой с корнем эту застарелую язву вырвать. Сейчас проще; нет за спиной боярской оппозиции. Сейчас я правила диктую. Не нравится, сиди себе в Москве или, вон, к самозванцу на поклон иди. Мне такого слуги не надобно. И это пока есть куда идти!

А вот куда им, в случае моей победы, потом деваться? Я ведь обратно изменников, что ворам служили, только на своих условиях принимать буду. Не нравится, так ступай себе, убогий, хочешь к ляхам, хочешь к свеям и там с ними своей родословной меряйся. Ну, а твои вотчины и прочее добро в царскую казну отойдут. Надо же мне на что-то своё войско содержать? А то его численность за зиму значительно увеличилась.

Пришедший в апреле из Архангельска караван (всё же очень жадны эти купцы англицкие. Этак никаких мехов не напасёшься! Нужно для начала голландских и французских купцов приветить, чтобы хоть какую-то конкуренцию англичанам создать, а в будущем свою торговлю налаживать) позволил мне довооружить набранные отряды, доведя полки нового строя до десяти по тысяче человек в каждом. Соответственно, увеличилась и полевая артиллерия. Соблазнённые обещанным гонораром два английких мастера развили в Устюжне бурную деятельность, обещая в будущем поставить выплавку чугунных пушек и ядер на поток. Ну, а пока, мне пришлось довольствоваться наличием в своей армии пятнадцати лёгких шести фунтовых и одиннадцать более тяжёлых двенадцати фунтовых пушек. За артиллерией будущее, тут уж сомнений нет. Ту же польскую крылатую гусарию в её современном виде, во многом как раз она и похоронила.

Но от собственной кавалерии, я при этом, разумеется, не отказался. Увеличил до четырёх тысяч тяжёлую конницу кирасиров, довёл до трёх тысяч лёгкую конницу Подопригоры, вооружил дополнительным пистолем рейтар Ефима. И, уже весной на мой зов значительно охотнее откликнулось дворянство, привлечённое перспективами карьерного госта после отмены местничества, сформировав шеститысячную поместную конницу.

И вот сейчас вся эта силища, огибая Ростов, неспешно продвигалась на юг, в сторону Суздаля и Переяславля Залесского. Этот поход можно было начать и раньше. Довооружившись, моя армия была готова к выступлению уже в мае и, учитывая дошедшие к середине месяца вести о Болховской катастрофе, серьёзного противодействия со стороны сторонников царя Василия, можно было не ждать.

Вот ничему Шуйского жизнь не учит! Уже дважды его братец князь Дмитрий своё умение полки в бой водить продемонстрировал. Сначала Болотникову под Коломной дал себя разбить, потом из Ярославля сбежал, даже не доведя со мной дела до сражения. Казалось, куда больше? Ясно с ним всё. Так нет же! Василий во главе с таким трудом собранного войска, вновь брата поставил. А тот благополучно это самое войско угробил, проиграв под Болховым значительно меньшей по численности армии гетмана Ружинского. И что самое смешное, даже это ничему Василия не научит и в будущем через два года он вновь в самый ответственный момент доверит командование полками брату, что обернётся на этот раз уже катастрофой под Клушиным.

Так что уже в мае Василию Шуйскому было не до обороны других городов; в Москву бы воров не пустить! И всё же я с началом похода не спешил. Никуда от меня ни Суздаль с Переяславлем, ни Ростов с Владимиром не денутся. По доброй воле или нет, а ворота откроют. Очень уж хотелось попутно одну крупную рыбёшку в свои сети заманить.

Лисовский! Вот цель ради которой и с началом похода можно повременить. Очень уж я опасался, что если раньше времени захват городов начну, литвин насторожится и какой-то другой дорогой решит до Тушино добираться. И, пока, всё шло по плану. 30 марта Лисовский разбил под Зарайском моего хорошего знакомца, Захарку Ляпунова, быстрым ударом захватив затем Коломну.

А значит, сохраняется надежда, что и следующая битва у Медвежьего брода, что под Коломной, тоже состоится. И куда, потерпев поражение, двинется пан Александр? Решится ли, как в прошлый раз, на дерзкий рейд по вражеской территории? Тогда он, обогнув с остатками своего войска по широкой дуге Владимир, Суздаль и Троицко-Сергиев монастырь, пришёл в Тушино с востока, пройдя там, где его никто не ждал.

Но теперь его там буду ждать я.

— С Богом, — перекрестился я, вскочив на коня. — Князь, — киваю Барятинскому. — На тебя да владыку Ярославль оставляю. Гляди в оба. Больно уж ворог непростой недалече от города пройти может.

— Я всегда на стороже, государь, — пробасил мне вслед воевода. — В том не сомневайся.

Отец Феофил лишь снова перекрестил, ничего не сказав в ответ.

Тронулись. Провожать я себя запретил, оставив всех лишних «махать платочками» у Успенского собора, так что вокруг привычно расположился отряд моей охраны во главе с Семёном и Никифором. Дальше, уже за городскими воротами, нас ожидает одна из тысяч Подопригоры, во главе с моим другом Тараской. Я, в отличие от Шуйского, на своих ошибках учусь, и с меньшими силами теперь в поход не выступаю. Вот только выехать из города мы не успели.

— Государь! — взревел во всё горло Семён и бросил коня вперёд, перегородив мне дорогу. — Луч… — рында захрипел, так и не договорив, потянулся руками к шее.

Вокруг закружили воины, потянув из седельных чехлов пистоли. Кто-то подхватил начавшего оседать с коня командира, прижал к себе, потянув к краю дороги.

— Вон он! — несколько всадников огрели нагайками коней, сорвавшись с места в сторону двухэтажных хором. Из-за забора злобно забрехал пёс. — Из окна бил, иуда!

— Семён! Да как же так! — дёрнулся было и я к своему ближнику, но не добрался, уткнувшись в Никифора. — Уйди с дороги, холоп! В этот раз не прощу!

— Да не поможешь ты ему, государь! — чуть не плача, возразил рында, продолжая загораживать дорогу. — Прямо в глаз вор стрелу метнул. Только сгинешь понапрасну! Вдруг вор ещё раз за лук возьмётся⁈

— Да нет его уже там, — с горечью посмотрел я на распахнутые ставни на втором этаже. — Сбежал уже поди, ирод окаянный! Пусти, говорю!

Никифор повернул коня, уступая дорогу, спешился следом за мной, встал за спиной.

— Как же так, Семён, — опустился я рядом с рындой. — Уже второй раз ты меня спасаешь, — я внезапно понял, что почти ничего и не знаю о командире моей охраны. Вроде прибился где-то по пути из Путивля в Елец в десяток Тараски, а потом, вместе с тем десятком, под мою команду перешёл. И всё. Молчаливый был воин, не любил о себе лишнего рассказывать. Да и я, чего греха таить, не сильно его прошлым интересовался. Как данность, что он всегда рядом, принимал. — У него родня осталась? — оглянулся я на Никифора.

— Нет, Фёдор Борисович, — сокрушённо покачал головой тот. — Все в голодные годы сгинули.

Вот так. Выходит, мне даже отблагодарить за своё спасение некого. Только с честью похоронить и остаётся.

— Царь-батюшка! Фёдор Борисович! Живой! Слава тебе, Господи! — спешился рядом со мной Барятинский. Вокруг сразу стало тесно от столпившихся воинов. — Не ранил тебя случаем, этот аспид окаянный⁈

— Чей дом⁈

— Так боярина Ивана то хоромы, — поёжился под моим взглядом воевода. — Романовы во многих городах свои подворья держат.

— Романовы, значит, — заскрипел я от злости зубами. — Что же ты, отец Филарет, даже след от себя отвести не удосужился? Неужели так в стрелке, что не промахнётся, уверен был?

— Ушли, воры, — вывалились из подворья мои телохранители. — Там калитка, что в переулок ведёт, есть. И кони наготове стояли. Вот он над дворовой челядью начальный человек, — швырнули мне под ноги одетого в богатый охабень старика.

— Кто ты таков, мне дела нет, — процедил я, с трудом сдерживая накатывающий волнами гнев. — Без твоего ведома, те злодеи в дом попасть не могли. А значит, ты и сам вор, раз ворам помогал. Мне нужны их имена. Назовёшь, без пыток казнь свершим, будешь упрямиться, на князя тебя оставлю. Он до правды уже в пыточной дознается.

— Борис Долматов-Карпов то был, государь, — чуть слышно прошептал дворецкий, не понимая головы. Он уже не в первый раз здесь гостит. На то мне от господина указание дано.

— А второй?

— А другого я, государь, раньше не встречал. А только слышал, как Долматов его князем Василием величал и батюшку его, что в Кожеозёрском монастыре монашествует, поминал.

Неужто, Васька Сицкий? Это же у него отец в том монастыре моим батюшкой насильно в монахи пострижен был.

— Васька Сицкий из лука знатно стрелял, — похоже, я свои мысли, сам того не заметив, озвучил вслух. Вот мне Барятинский и ответил. — Он ещё отроком был, когда его отец тем умением сына хвалился. Мол, без промаха Васятка бьёт.

— Только в этот раз он промахнулся, — кровожадно оскалился я. — Старика повесить, но без глумления. Всё же подневольный человек, хоть и вор. А Семёна ты, Федя, ты с почестями похорони. Пусть, владыка, о его душе самолично помолится и в храмах Божьих молебны свершат. Недосуг мне сейчас, но позже вернусь и хороший заклад на помин души во все храмы Ярославля положу.

— Всё исполню, государь. В том даже не сомневайся.

— Ну, а с Бориской Долматовым и Васькой Сицким, если будет на то воля Божья, я уже сам со временем посчитаюсь, — заключил я. — Как и с тем, кто их сюда воровать прислал.

* * *

— Что пригорюнился, Юрий Никитич? — Иван Троекуров приобнял князя и на правах хозяина дружески ему попенял: — Али угощение моё не по нраву пришлось? Так ты скажи. Я кухонных челядинцев за небрежение накажу.

— Да Господь с тобой, Иван Фёдорович! — встрепенулся Трубецкой. — Каждый скажет, что хлебосольней тебя на Москве хозяина ещё поискать. А пригорюнился от того, что думы тяжкие одолевают.

— Ты на себя напраслину не возводи, — поддержал Юрия второй гость, князь Иван Котырёв-Ростовский, с видимым удовольствием приложившись к чаше. — И вино заморское кровь горячит, и от снеди разной стол ломится. Этак и на царском пиру уже давно не кормят!

— А с каких средств государю гостей потчевать? — ехидно оскалился Троекуров. — Шуйский столько на то, чтобы сторонников за собой удержать, потратил, что впору с сумой у церкви стоять. А только толку с того не вышло. После разгрома, что ему Ружинский под Болховым учинил, на троне удержатся сложно.

Юрий насторожился. После разгрома князя Дмитрия Шуйского под Болховым, в Думе брожение началось. Бояре, метались, словно встревоженные наседки по курятнику, лихорадочно оглядываясь в сторону Костромы или Орла; споры, тайные союзы, заговоры. В сторону Василия уже почти и не смотрит никто.

Вот и с ним, похоже, этот разговор не спроста завели. Вон и вся челядь, что вертелась возле стола, уловив кивок хозяина, куда-то подевалась, оставив царских стольников наедине. Без послухов дальше беседа пойдёт.

— Ты бы поосторожнее говорил, Иван Фёдорович, — всё же решил проявить бдительность Трубецкой. — Донесёт кто до царя, беда будет.

— Да кому доносить? — демонстративно оглянулся по сторонам Котырёв, нависнув над князем с другой стороны. — Одни мы тут. Да и если даже узнает царь, то казнить нас не посмеет. Слишком непрочно на троне сидит. А Дума на то согласия не даст. У бояр сейчас о другом думы; как дальше быть?

— Вот и я о том же думаю, — со значением заявил Трубецкой, намекая на своё согласие «поговорить».

— И что надумал? — хитро прищурился хозяин.

— А что тут думать? — ответил за князя Котырёв. — И дальше руку Шуйского держать, в немилость к будущему царю попасть. Понятно же, что ему на Москве не удержаться. Тут либо на сторону Дмитрия переходить, либо к Фёдору на поклон идти. Выбор не велик!

— То-то и оно, что выбора нет, — покачал головой Юрий. — К Годунову идти, честь родовую под ноги худородным кинуть. Совсем видно, Фёдор ополоумел, раз местничество решил отменить. На чести боярской царство и держится! А тут велят тебе под руку чуть ли не бывшего псаря идти, а ты и возразить не смей! Фёдор, вон, уже простого казака в бояре вывел! Негоже так!

— Тогда к царю Дмитрию уходи, — подначил князя Котырёв. Он честь боярскую блюдёт.

— Да какой он царь⁈ — уже всерьёз разозлился князь. — Годуновы хоть и худородного, но боярского роду будут. А тут жидовская отрыжка царскую шапку на себя напялить норовит! Дмитрия Гришка Валуев пристрелил да и тот самозванцем был. Нам ли не знать? И что же, мне, князю Трубецкому, перед каким то шишом голову склонить? Опять же донец Заруцкий не лучше черкаса Подопригоры будет. А боярску шапку на него вор одел. Вот и выходит, Иван Фёдорович, — подытожил свою речь Трубецкой, — что и податься нам некуда. Разве что Фёдору Ивановичу царский венец предложить.

— Слух дошёл, предлагали уже, — скривил губы в улыбке Котырёв. — Да только Мстиславский не дурной, добровольно голову под топор класть. Понятно же, что ни он и никто другой власть на Москве не удержит. Москва сейчас как орех, что между молотом и наковальней лежит. Хлопнут молотом, кожура во все стороны и посыпется.

Три стольника помолчали, осмысливая сказанное, выпили хмельного мёда, похрустели чем Бог на боярский стол послал.

— Так-то оно так, — неожиданно улыбнулся Троекуров. — А только долго голову клонить перед самозванцем не придётся. Как только в Шуйского с царства скинет да в москву войдёт, тут ему и конец.

— О чём ты, Иван Фёдорович?

— О том, что самозванцы долго не живут, — в голосе хозяина лязгнула сталь. — Вон Гришку с малолетства к тому готовили; Годунова с трона сковырнуть. А потом самого вслед за Борисом отравить собирались. Да тут гонения на Романовых начались, вот всё наперекосяк и вышло. И Гришка на престол без нашей помощи сел, и плодами нашей затеи Шуйские воспользовались. Да что я тебе рассказываю, — горестно махнул рукой Троекуров. — Ты у батюшки своего, Никиты Романовича поспрашивай. Он в том деле не последний человек был.

— Батюшка плох совсем стал, — покачал головой Юрий. — С ложа не встаёт и не узнаёт никого.

— Всё в руках Божьих, — даже не попытавшись изобразить на лице скорбь, перекрестился Троекуров. — Так вот, — продолжил он. — В тот раз не вышло. Только теперь уже другой самозванец к Москве с войском идёт. Соображаешь?

— Так за ним выходит, тоже Романовы стоят? — прищурил глаза Трубецкой.

— Филарет за ним стоит, — веско уточнил Котырёв. — Брат его, Иван, после пережитой ссылки шибко осторожным стал. Наших дел сторонится. Но мы и без него, Бог даст, управимся. Новый самозванец на прежнего «Дмитрия» ликом совсем не похож. Как только скинет Ваську, мы в нём вора и опознаем.

— И кто же станет царём? Филарету рясу не скинуть.

— У Филарета сын есть, — пожал плечами Троекуров. — А сам он вместо Гермогена патриархом станет.

— Михайла? — удивился Юрий. — Так он же малец совсем!

— Вот Филарет при нём и станет государством управлять. А мы боярские шапки оденем да рядом с ним встанем.

— Вас, может, и оденете, — не согласился Трубецкой. — Ты, Иван Фёдорович, на покойной сестре Филарета женат был, а Иван Михайлович, — покосился он на Котырёва. — на дочери. Такое сродство не забывается.

— И ты в накладе не останешься, — заверил князя хозяин. — В том, отец Филарет своё слово дал. И мы с Иваном Михайловичем за то поруку держим.

— И что нужно делать?

— А тут просто всё, — расплылся в улыбке Троекуров. — Шуйский ещё одно войско навстречу вору во главе с князем Михаилом Скопином-Шуйским посылает. И нам с ним идти повелел. Вот мы то войско взбунтуем и им самозванцу и поклонимся. Хватит Ваське на троне сидеть. Первый самозванец не казнил, так второй на голову укоротит.

Глава 13

23 июня 1608 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Ты уверен, что вражина мимо этой поляны не пройдёт?

— Да где же ему пройти, царь-батюшка? — Филька, вновь чуть не бухнулся на колени, но устоял, покосившись в сторону Никифора. — C одной стороны болото, с другой бурелом непролазный на десяток вёрст тянется. А все тропки, по которым можно в сторону уйти, твои вои засеками перекрыли. Некуда ворам деваться.

Вот прямо беда с этим мужичьём! Пожилой охотник уже третий день при моей особе находится, а всё никак не обвыкнется. При каждом вопросе так и норовит в землю лбом ткнуться. Раздражает. Хотя, если честно самому себе признаться; и я не лучше буду. Уже задолбал, наверное, мужика одним и тем же вопросом.

Вот только, по другому, я не могу. Гложет душу непонятная тревога. Смрадным червем гложет. И вроде сделали всё по уму, и целую армию для поимки небольшого отряда задействовали, а меня всё равно не отпускает. Вот так бы и кинулся в лесную чащу, чтобы всё своими глазами рассмотреть.

К уничтожению отряда Лисовского я подошёл со всей серьёзностью. Понимал, что другого такого шанса просто не будет. Дерзкий рейд литвина с обходом Москвы с севера был рассчитан на то, что такого он него никто не ожидал. Поэтому всё и получилось у Лисовского в тот раз. Даже ни разу в бой не вступив, до Тушинского лагеря добрался. Но теперь то я о примерном маршруте движения его отряда знаю. Вот и подготовился к торжественной встречи «дорогого гостя» заранее. Нашёл опытного охотника, знающего окрестные леса как свои пять пальцев, выставил вдоль предполагаемого маршрута литвина стрельцов с копейщиками, перекрыл засеками все тропки, указанные Филимоном, пустил вслед дворянские тысячи, выдавливая полковника к нужной мне полянке, затерявшейся где-то между Троице-Сергиевой лаврой и Переяславлем Залесским. Ещё и Подопригору проконтролировать, чтобы вражеский отряд куда-нибудь в сторону не свернул, послал.

Понятно, что я сейчас из пушки в упор по зайчишке выстрелить пытаюсь. У Лисовского, по моим сведениям, после разгрома Куракиным под Коломной и тысячи воинов не наберётся, а я на него всей своей армией навалился. Ну, и пусть. Лучше перестраховаться, чем эту мразоту упустить. Слишком большой кровью это в будущем может обернуться.

— Хорошо, — кивнул я охотнику, загоняя в угол свою тревогу. — Попадут воры в ловушку, вознагражу. Ступай покуда, Филька, — проводив взглядом мужика, возвращаюсь в шатёр, внимательно разглядываю мрачного Никифора. — Ты чего такой смурной, Никишка? Слова лишнего от тебя с самого Ярославля не услышал. Ты, часом, не заболел?

— Здоров я, государь.

— Вижу, что здоров да только рожа кислая, — отмахнулся я, усаживаясь в походное кресло. — Давай, говори уже, что душу гложет. Говори, кому сказано! — добавил я в голос внушительности, заметив как набычился было глава моей охраны. — Тебе сам царь, приказывает.

— Семён.

— Что, Семён?

— Семён, — промямлил было Никифор и неожиданно зачастил, давясь словами: — Я ведь на тебя молюсь, Фёдор Борисович. Так облагодетельствовал, что и сказать нельзя. Видано ли, Никишка Семёнов в рынды вышел! Дома прознали, так вся округа гудит. Батюшка, что твой боярин, важный ходит, матушка светится вся, Иван Никитич сестру мою, Глашку, за своего сына сватать приехал. Любят они давно друг друга, — пояснил он мне, — да Иван Никитич раньше против был. Кому бесприданница нужна? А тут, как слух обо мне прошёл, сам к батюшке приехал.

— Пока всё хорошо, — усмехнувшись, констатировал я. — Давай теперь о плохом.

— Так не заслужил я всего этого, государь! — с надрывом простонал Никифор. — Вон, Семён, дважды тебя собой заслонил. Живота своего не пожалел. А я ведь тоже рядом был. И оба раза не успел. Да что там не успел, — в отчаянии махнул он рукой. — Того лучника я даже не разглядел!

— Так, тут всё понятно, — протянул я, радуясь, что разговор проходит практически без свидетелей. Четверо рынд, вошедшие в шатёр вслед за мной и Никифором, старательно пялились на стены, прикинувшись ветошью. — Запомни, Никифор. О Семёне я никогда не забуду. Преданный мне человек был. А я даже род его возвысить не могу. Нет там никого! Но и вы все в моей охране не спроста состоите, — ветошь по бокам навострила уши. Пускай слушают. Для них и говорится. — Потому как люди вы мне преданные. И я теперь уверен, что в следующий раз ты и на боярские хоромы внимание обратишь. Так что и дальше мне верно служи, то платой за мои благодеяния и будет. И, кстати, — решил я ещё больше привязать к себе начальника охраны. Он на страже моей жизни стоит, так что лишним не будет. — На свадьбу сестры позвать не забудь.

Отряд Лисовского появился ближе к вечеру. Я, к тому времени, уже извёлся весь! Всё же второй день уже жду! Вражеский дозор одним махом проскочил злополучную поляну, углубился дальше в лес, осматривая местность.

— Государь, — ворвался в шатёр Подопригора, нервно сжимая рукоять эфеса. — Тут они.

Вот же неугомонный! Всё же мстительный у Якима характер. Так и не простил Лисовскому Тихвин. Я надеялся, что после свадьбы он хоть немного мягче станет. Куда там! Если по честнаку, его отряд теперь, когда вот-вот лисовчики на поляну вылезут, совсем не нужен. Сколько их там? Хорошо, если хотя бы тысяча наберётся. И что они смогут противопоставить четырёхтысячному отряду тяжёлой конницы Порохни, ударившей им в лоб? Нет. Четырёх тысяч там не будет. Такое количество просто на поляне не уберётся. Там по тысяче четыре волны намечается. Хотя, если честно, я в том, что лисовчики даже первую волну переживут, сильно сомневаюсь. И где там место для лёгкой конницы Подопригоры? Правильно. Нет там для его отряда места. Только мешаться будут. Но Яким просто рвался в бой, смотря на меня глазами раненого ягуара. Ладно, пусть. Когда желания моих ближников не мешают делу, можно и навстречу пойти. Хочет повоевать; флаг ему в руки.

— Что с дозорами?

— Дальше ушли. О том не кручинься, государь. Через три версты мои людишки их встретят.

— Вот и хорошо, — кивнул я своему воеводе.

Вот кого ничем не проймёшь. Вернувшись из ливонского похода, Подопригора запил, чуть было не поставив на уши всю Кострому. Очень уж переживал о потере своего отряда. И даже то, что поставленную перед ним задачу, Яким выполнил, его не успокаивало.

А между тем, замятня в Прибалтике получилась знатная. Делагарди, каким-то чудом, кроме Дерпта, ещё и Ригу захватить умудрился. И теперь, вернувшийся из Польши Ходкевич, этот город в осаду взять пытается. Так пускай пытается, кто против то? Главное, что в этом году, ни со стороны Речи Посполитой, ни со стороны Швеции интервенции можно не опасаться.

Но, услышав про возможность поквитаться с Лисовским, мой воевода тут же пришёл в норму. Странный человек, умеющий подчинять свой необузданный характер, ради намеченной цели. — Передай Порохне, чтобы своих кирасиров выводил.

Мы свой лагерь разбили чуть южнее, где-то на километр отступив от намеченного для боя места. И вот теперь тысячам Порохни предстояло выйти на позицию, чтобы встретить улепётывавшего от погони врага. Ну, и Подопригора в этом действе поучаствует, раз так в бой рвётся. Хотя, что я всё на Якима грешу? Сам такой. Моего личного участия в этой операции уж точно не требовалось. Только под ногами мешаюсь. Мои воеводы вполне способы и сами остатки вражеской армии как нужно приветить.

Но, всё же, сам в бой я не полез. Выждал, кусая от нервного возбуждения губы, пока не закончится сражение, дождался появления гонца от своего воеводы, поскакал к месту недавней битвы.

— Ишь ты, — вскинулся за спиной Никифор. — Несладко ворогу пришлось!

Ну, вот, заговорил. Значит, не в пустую моя беседа с начальным рындой прошла. Ожил, Никифор, повеселел. Теперь опять хоть рот затыкай!

— Лисовский! Найдите мне Лисовского, — зло отрубил я, направляя коня в сторону учинённого Порохнёй побоища. — Сотню дукатов выдам тому, кто мне эту тварь найдёт!

Весть о щедрой награде мигом облетела войско, и, вскоре, ко мне притащили всех более-менее богато одетых воров, сложив у моих ног.

— Не он, — вновь пробасил ражий литвин, что прибился к Подопригоре во время его Эстлядского похода.

— Да как не он⁈ — начал горячится мой воевода. — Смотри как богато одет! Впору гетману так одеваться! А ты говоришь, не он!

— Не он, — набычился видок, когда-то видевший полковника собственными глазами. — Нет его здесь.

— Да ты!

— Подожди, Яким, — остановил я начавшего было горячится боярина. — По нашему хотению Лисовский здесь не объявится. Точно здесь этой паскуды нет? — взглянул я в глаза литвину.

— Нет, государь, — покачал тот головой. — Я со всем пониманием. По всему видать, прогневал тебя чем-то пан Александр. А только нет здесь его. Я под командой пана Лисовского со шведами воевал. В лицо хорошо знаю.

— Нет, значит, — мрачно констатировал я. — А что, Порохня, твои люди всех воров порубили или кого в плен всё же взяли?

— Взяли, государь. Как не взять? Только мало совсем.

Привели с десяток пленных, толкнули вперёд, выставляя передо мной.

— Ишь ты! — неподдельно удивился я. — Довелось, значит, свидеться!

— Довелось, — повёл плечами Януш. — Знал бы, с кем дело имею, может, и по другому всё вышло.

— Так ты и знал, — отмёл я довод казака. — Тот поляк вам напрямую всё сказал. Где, кстати, он? Куда Щербина с Грицко подевались? Я долги помню.

— За пана Чаплинсого не скажу, — покачал головой старый казак. — Он вместе с полковником ещё вчера куда-то ускакал. С тех пор и не видел. Грицко Чаплинский ещё тогда, на Днепре, за нерадение зарубил. Очень уж осерчал, когда твой побег обнаружился. А Щербина, — облизал губы старик. — Щербина там лежит, — мотнул он головой в сторону поляны. — С ним поквитаться уже не получится.

— Ты забыл сказать, «государь», — сунулся было к пленному Никифор. — Тебя вежеству поучить, старик⁈

— Погоди, Никифор, — остановил я своего ближника. — Куда Лисовский ускакал?

— Да говорю же; не знаю! Богом в том клянусь, — пепекрестился Януш. — Позвал к себе Чаплинского и вчера вечером с тремя десятками воинов ускакал.

Ускакал, значит, — сам удивился своему спокойствию я. — Яким, — оглянулся я на Подопригору. — Поднимай свой отряд. Всё вокруг прочешите. И Фильку с собой возьми, — нашёл я глазами охотника. — Поможешь Якиму того полковника поймать, — сказал я уже проводнику. — Озолочу. Ну, а ты, Януш, не взыщи. Знал, супротив кого на крамолу шёл. По заслугам и награда.

— Погоди, государь, — вскинулся, схваченный моими воинами, старик. — Дай слово молвить!

— Ну, молви, — пожал я плечами. Судьба Януша для меня была решена. Пощадить его, свои не поймут. Но выслушать; почему нет? Вдруг что важное скажет?

— Обещай, что лёгкой смертью умру, коли важную для тебя весть сообщу.

— Обещаю, — усмехнулся я. Вообще-то я Януша лишь повесить собирался. Не по мне все эти мучительные казни. Но ему то откуда об этом знать?

— Сестра твоя названая, Настя.

— Что, Настя⁈ — тут же сунулся к старику Тараско. — Говори, нехристь, пока я на куски тебя резать не начал!

— Я крещёный, — парировал Януш, не сводя с меня глаз. Понимает, гадёныш, кто тут будет решать, как с ним поступить. — Чаплинский приказал, мы в тот хутор, где она жила и прискакали. Да только не было её там. Порубили стариков да в степь ушли.

— Искать нужно было лучше, — зло процедил я. — Она в печи сидела. А потом до меня добралась. Вот и получается, что ничего важного ты мне не сообщил. Разве что в убийстве родителей Тараски признался, — оглянулся я на друга. — Но то уже ваши дела. Я встревать не буду.

Подопригора вернулся через две недели. Ввалился в боярские хоромы, что я в Переяславое Залесском занял, поклонился, косясь на напрягшегося было Никифора.

— Не поймал, значит, — сделал я вывод, разглядывая мрачного воеводу.

— Почти поймал, — передёрнулся всем телом Подопригора, с трудом сдерживая бешенство. Никифор со своими подручными придвинулся ближе, беря скалившегося воеводу в кольцо.

— Почти в данном случае не считается, — заметил со вздохом я. — Лисовский либо мёртв, либо живой. И в последнем случае — это проблема.

— Мы их догнали под Дмитровым. Почти всех порубили. Только двое и ушли. Но Йонас ни Лисовского, ни Чаплинского среди убитых не нашёл.

— Вот же тварь живучая! — не смог сдержаться я.

На Чаплинского мне было плевать. Сейчас ускользнул, позже свою судьбу встретит. Но вот Лисовский. Разгром всего его войска я бы не раздумывая разменял на жизнь самого полковника. Что в том войске? Он себе ещё людишек наберёт. А вот другого такого гения партизанской войны у ляхов точно нет. Вернее, теперь есть. И где его в будущем ловить, я теперь не знал. Дальше история пойдёт по иному пути.

* * *

— Как же от тебя воняет, святой отец! — Сигизмунд III поднёс к лицу батистовый платок, брезгливо морщась. — Я же просил, не приходить прямо сюда из пыточной.

— От меня пахнет людскими страданиями, сын мой, — ничуть не смутился отец Барч. — А значит, этот запах угоден Господу. Ведь страдание очищает душу от грехов. Господин канцлер, — оглянулся иезуит на вошедшего следом Льва Сапегу. — Открой окно. Его величеству душно.

Литвин, изобразив кивком головы поклон королю, не спеша, прошествовал через комнату, распахнул окно, впустив в комнату уличный шум.

— Сюда сейчас ещё его преосвященство придёт, — сообщил он Сигизмунду. — За ним уже послали.

— Сведения настолько важны? — удивился король. — Может Ходкевич отбил у Делагарди Ригу? — не удержался он от возможности уколоть канцлера великого литовского.

— У гетмана для этого просто нет сил, — пожал плечами Сапега. — Вы же знаете, ваше величество, что сейм отказал в выдачи денег на эту войну. Пан Ходкевич платит наёмникам из собственных средств. Этого совершенно недостаточно для осады города, тем более, что шведский король всегда сможет прислать подкрепление и продовольствие осаждённым с моря.

— И он их пришлёт, — поддержал канцлера отец Лаврентий, входя в кабинет короля. — Карл прекрасно понимает важность обладания Ригой.

— Но мы же собрались здесь не для того, чтобы говорить о Риге, — поморщился Сигизмунд. — она уже давно взята. Надеюсь, отец Барч, вы пришли сюда не для того, чтобы сообщить эту новость. Мы знаем об этом уже больше месяца!

— Разумеется, ваше величество, — поклонился королю иезуит.- Я решился побеспокоить вас по другому поводу. Мои люди привезли одного из тех, кто воевал в составе того странного отряда, что ворвался в Эстляндию.

— Неужели? — встрепенулся король. — Вы узнали, кто их туда послал? В то, что это был Ходкевич, даже я даже верю.

— Любопытно, — поддержал короля отец Лаврентий. Кроме того, что он был епископом хмельнинским, иезуит ещё носил титул подканцлера великого коронного, фактически стоя у руля польской дипломатии. — И кто же стоит за спиной этих варваров?

— Фёдор Годунов.

— Это подло! — тут же взорвался Сигизмунд. О том, что именно он поддержал первого самозванца, польский король уже забыл. — Разве возможно вот так отправлять в набег отряд, выдавая его за польский? Хотя о чём я? Московиты варвары!

— Действительно варвары, — согласился с королём епископ. — Но эти точные сведенья, отец Барч?

— Куда уж точнее — сконил голову исповедник короля. — Этот отступник сам разговор их воеводы с одним из подручных слышал. Годунов их послал, чтобы нас со шведами стравить.

— А если о том сообщить Карлу? — предложил епископ.

— А смысл? — ожил у окна Сапега. — Шведы нам не поверят, а если даже и поверя, что им теперь Ригу обратно отдавать?

— Ригу нам не отдадут, — согласился с ним отец Лаврентий.

— Но что-то делать нужно! — начал горячится король. — Ты, отец Барч обещал мне, что с Годуновым будет покончено. Но прошёл уже почти год, а он до сих пор жив!

— Жив, — не стал отрицать свою вину священник. — Мы послали к Тихвину Лисовского, чтобы захватить сестру царя. — Годунов сильно привязан к царевне Ксении. — пояснил иезуит остальным. — Мы надеялись с её помощью заманить царя в западню. Но Фёдор нас опередил.

— И теперь вредит, стравливая нас со шведами, — сделал вывод из выше сказанного, отец Лаврентий. — Мне докладывают, что он крепко сел на Севере Московии, беря под свою руку один город за другим.

— Нужно покончить с этим схизматиком, — заметил из своего угла Сапега. — Покончить раз и навсегда. Мой двоюродный брат, Ян Сапега, собрал большой отряд. Если на то будет воля вашего величества, он готов наказать московитов за их дерзость.

— А помочь Ходкевичу под Ригой он не готов? — поинтересовался король.

— Я уверен, что гетман и сам сможет справиться со шведами, — дипломатично ушёл от ответа Сапега.

— Да будет так, — в свою очередь не стал обострять вопрос король. Нет у него власти над всеми этими магнатами. Хочет Сапега за свой счёт к московитам вторгнуться, и Господь с ним. Он может лишь платочком ему вслед помахать. Дело то, богоугодное!

— Ну, а мы попробуем ударить с другой стороны, — потёр переносицу отец Барч. — Мне тут от Густава, что в Ярославле томится, весточку привезли.

Глава 14

3 августа 1608 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Государь, там это. Тот свей, что в городе живёт, — Никитка Сысой замялся, бережно прижимая к груди толстый, прямоугольный предмет, обёрнутый в шерстяную материю.

— Что, опять с приставом лается? Или ко мне на приём просится?

Вообще-то, сплавив ещё в прошлом году шебутного шведа в Ярославль, я и содержанием Густава не обидел, и свободу передвижения в пределах города не ограничил. Всё-таки, хоть пользы от недопринца практически никакой нет, небольшим козырем во взаимоотношениях с Речью Посполитой и Швецией, он оставался. А вдруг в будущем удастся эту карту разыграть?

Но очень уж этот заморский гость беспокойный. И всё лично побеседовать со своим царственным братом рвётся, явно собираясь огорошить очередным «прожектом». Поэтому я и в прошлый раз, заехав в Ярославль перед началом «охоты» на отряд Лисовского, и сейчас, вернувшись в город ради встречи с нормандским оружейником, велел Густава ко мне не подпускать. Шибко занят, мол, государь. Вот одолеет ворогов, тогда…

— Нет, царь-батюшка. Гостинец он тебе прислал, — опроверг мои версии секретарь, нежно проведя по свёртку рукой. — По всему видать, понял, что ходу ему к тебе нет. Вот и пытается подарком задобрить. Книгу печатную преподнёс.

— Какую книгу? — заинтересовался я. То, что Фёдор Годунов умел читать сразу на нескольких языках и являлся завзятым книжником, великим секретом не было. Вот только где Густав мог найти что-то по-настоящему ценное, что было бы достойным для подарка царю? Хотя, что-то с собой он из Европы в Россию привёз, а после воцарения Шуйского, всё что было изъято из личного имущества, шведу вернули. — А ну, покажи.

Сысой бережно положил свёрток на стол, развернул материю, открыв обтянутый кожей переплёт. Фолиант! И явно довольно старинный, судя по сделанным из пергамента страницам. Сейчас западные типографии повсеместно на более дешёвую бумагу перешли.

Бережно открываю титульный лист, вчитываюсь в большие, выбитые в готическом стиле поверх изящной иллюстрации буквы, выдыхаю, восхищённо матерясь. Действительно дорогой подарок! «Парамирум» самого Парацельса да ещё и 1534 года выпуска! Наверняка один из первых напечатанных экземпляров великого целителя и философа. Только откуда она у принца? Хотя о чём я? Густав, несмотря на свою ветренность и легкомыслие, был прекрасно образован и весьма сведущ в медицине и алхимии. И очень гордился своим прозвищем «второго Парацельса». Деньги у него время от времени, благодаря высоким покровителям, появлялись. Вот и выкупил фолиант у какого-нибудь впавшего в нужду университетского профессора, не считаясь с ценой. Потому, по итогу, нищим в Москву и приехал, что не умел соразмерять свои хотелки с финансовыми возможностями.

А теперь, значит, швед в ва-банк решил пойти. Понимает, что после такого подарка, я ему во встрече отказать не смогу.

— Что смотришь, Никитка? — оглянулся я на вытянувшего шею секретаря. Бывший послушник стушевался, покраснел, отведя глаза в сторону. — Ладно, — смилостивился я. Всё же Сысой всей моей личной перепиской заведует. Можно и послабление сделать. — Прочитаю, потом и тебе дозволю взглянуть. Только тут о людских болезнях пишется. А мы с тобой ни разу не лекари. Что встал? — застывший у стола секретарь, начал откровенно раздражать, не давая заняться просмотром раритета: — Ступай.

— Так там, государь, дьяк Власьев с иноземным мастеровым принять просит, — затоптался Сысой. — И ещё толмач Бажен Иванов с ними.

— Так что сразу не сказал? — нахмурил я брови. — Зови, дьяка с толмачом, — с сожалением отодвигаю книгу в сторону. Вечером перед сном просмотрю. Времени совсем нет. — Сначала расспросим, что они нам за заморскую птицу привезли, раз сам мастер приехать отказался. А Густаву пусть скажут, чтобы завтра поутру приходил. Может, хоть напиться не успеет?

Собственно говоря, ради этой встречи, я в Ярославль и приехал. После разгрома Лисовского, я, отправив в погоню за ним Подопригору, а дворянскую конницу под командованием Ивана Годунова в сторону Суздали и Владимира, сам развернулся обратно на Север. Стремительным броском вошёл в Переяславль Залесский (как я и ожидал, после известии о Болховском разгроме и появлении армии ЛжеДмитрия II под Москвой, акции Шуйского сильно упали и горожане предпочли без боя уйти под руку гораздо более сильного и, как выяснилось теперь, истинного царя) и, беря город в кольцо, подошёл к Ростову. Три дня простоял под городом, ожидая подхода осадного наряда к закрывшему ворота Ростову, дав эти же три дня горожанам на раздумье, обещая не класть на жителей опалы и покарать лишь митрополита и тех людишек, что он убийцами ко мне в Ярославль подослал. На второй день появились первые перебежчики, сообщившие, что Филарета в городе давно нет, а ворота по его приказу до истечения ультиматума открывать не будут, чтобы я погоню организовать не успел.

И этот ушёл. Что-то их много таких «ушедших» за последнее время накопилось: Илейко, Богдан Бельский, Лисовский, теперь вот Филарет с Сицким и Карповым. И почти всех нужно в лагере второго самозванца искать. Разве что Илейко где-то по степям бродит. Ну, ничего. Главное, что они к самозванцу именно сбежали, ни сумев победить в открытом противостоянии. А там они большой власти иметь не будут. Там гетман Ружинский рулит.

Кстати, чуть позже дошли известия ещё об одной не совсем удавшейся затее митрополита, мятеже его родственников во время похода царской армии на ЛжеДмитрия II. Оказывается высланный ещё в мае после Болховского разгрома навстречу самозванцу князь Михаил Скопин-Шуйский, отступил без боя обратно к Москве, не просто так. Князь вовремя раскрыл романовский мятеж и взял стоящих во главе заговора князей Троекурова, Трубецкого и Катырёва-Ростовского под стражу. И по-тихому, не придавая эти аресты огласке, дабы ещё больше не воодушевить противника, отошёл к столице. Так что Шуйский со своими сторонниками теперь плотно заперт в городе. Ну, а мне оставалось привести в исполнение последнюю часть своего плана; рассорить Скопина с царствующим дядюшкой и можно уже и на Москву поход объявлять. И, насчёт рассорить, я определённые шаги уже сделал. Осталось только результатата дождаться.

В общем, гневаться на горожан за эту хитрость, я не стал. Всё равно Филарет от меня никуда не денется. Я всех, кому должен, помню. Спокойно дождался истечения времени объявленного ультиматума, вошёл в город, сменил руководство, поставив воеводой Андрея Вельяминова. Хоть звёзд с неба мой дальний родственничек и не хватает, но верен. Понимает, что ни при Шуйском, ни при самозванце, ему ничего хорошего ждать не приходится. И затем вернулся в Переяславль, наблюдать за переброской войск на Запад. К тому времени, Иван Годунов так же без боя завладел Суздалем и нарвавшись на отказ открыть ворота Владимира от неожиданно занявшего город Василия Бутурлина, как и было приказано, не стал обострять и, оставив сильный гарнизон в Суздале, повернул конницу к Переяславлю.

Летнюю компанию я решил завершить под Вязьмой, собираясь разгромить идущий из Литвы к Москве двухтысячный отряд Яна Сапеги. Змею нужно душить в зародыше, пока она клыки не отрастила. Если я его вслед за Лисовским разобью, глядишь и не будет такого размаха в набегах на города севернее Москвы. Да и Вязьма для меня стратегически важна, как опорный пункт на пути к Смоленску. С тамошним воеводой боярином Михаилом Шеиным я через его холопа Ивашку Лупаря заключил тайный договор. Своей присяге, что дал на верность Шуйскому, Михаил изменить отказался, мотивируя это тем, что меня самозванец с трона свёл, а значит, на тот момент и крамолы при принятии присяги не было. Но в случае потери Василием Шуйским короны, Шеин соглашался вновь присягнуть мне.

Вот и славно. Мы не гордые. Мы и подождать можем. Всё равно сейчас Смоленск в Смуте не участвует. Так какая разница от чьего имени Шеин западные границы защищает? А уже осенью, по моим расчётам, в Москве уже я буду сидеть. Вот и выходит, что один из самых укреплённых городов Руси без боя под мою руку перейдёт.

Сначала вошли Никифор с четырьмя рындами, встали по бокам, следом впустили Власьева с прижившимся на Руси французом, Баженом Ивановым.

— Ну, и кого ты ко мне, Афонька, привёз? — поинтересовался я у дьяка. — Мне оружейный мастер был надобен. Марэн ле Буржуа, — почти по слогам проговорил я имя мастера дьяку. — А мне доложили, что ты какого-то мальчишку за собой из-за моря притащил!

— Не сомневайся, государь, то человек знающий! То и Бажен, — кивнул дьяк в сторону толмача, — подтвердить может. Мы, пока, в этом городке жили, многое о том, что в мастерской этого упрямого ирода делается, узнали. Так вот, этот Жан Лоне не только при нём в старших подмастерьях состоял, но и, сказывают, сам эту новую пищаль и изобрёл.

— Ишь ты! — добавив в голос скепсиса, изумился я. — А чего же он тогда согласился сюда приехать, раз такой умный?

— Так с мастером он поругался, государь. Тот на своё имя патент на новый мушкетный замок открыть хочет. А Жану пообещал, что тот до конца жизни в подмастерьях останется, раз перечить ему осмелился.

— Даже так? — слова Власьева меня не убедили. Мало ли что там приехавшему с Востока варвару местные наплести могли. — Ну, смотри, Афанасий. Если ты неумеху какого привёз, что за умелого мастера себя выдаёт, с тебя спрос будет.

— Так это, — влез было в разговор Бажен и, испугавшись собственной дерзости, бухнулся на колени. — Позволь, государь, слово молвить!

— Ну, молви, — покачал я головой. Ну, надо же. Совсем француз обрусел, раз по-нашему обычаю в ноги царю бросается. — И, встань с колен.

— Мы мушкет с тем кремнёвым замком с собой привезли. Его Жан перед самым отъездом в Гавр выкрал. Говорит; его изделие, ему и владеть. Всю дорогу до города оглядывались.

— А вот это дело! — обрадовался я. — Зовите сюда этого умельца. Ну, и мушкет тащите.

Мушкет меня не впечатлил. Выдел я и поизящнее работу Хотя, если с другой стороны посмотреть, оружие это для массового использования, а в таких случаях главное функциональность. Новый замок тоже изысканностью не блистал, выглядев довольно простенько. Ничего лишнего. Я подержал в руках тяжёлое оружие, осмотрел замок, заглянул в полку, взведя курок, сделал пробный выстрел, выбив искру. Вроде нормально работает. Нужно только будет проверить, как часто этот механизм осечки делает. Переключаю внимание на владельца.

Ну, что тут сказать? Смотрит дерзко, глаза не упускает да и на глубокий поклон, даром что перед правителем огромной страны стоит, не удосужился. А главное, как мне ещё вчера доложили, молод очень даже для старшего подмастерья. Ему же лет двадцать пять, не больше. Уж не решил ли Власьев, не сумев переманить нормандца, мне первого попавшегося подмастерья привезти. Если так, то он это зря. На этом наше с ним сотрудничество и закончится.

— Ну, и кто ты таков? — перевёл мой вопрос Бажен.

— Я Жан Лоне, мой король. Родом из бретани, — вновь изобразил поклон подмастерье. — Последние три года работал старшим подмастерьем в мастерской у оружейного мастера Марэна ле Буржуа.

— А не молод ты для старшего подмастерья? Дело-то серьёзное, — с сомнением покачал я головой. Ответ бретонца толмач не перевёл. — Чего он там лопочет? — оглядываюсь на побледневшего Баженова. — Переводи, как есть.

— Управлять королевством ещё сложнее, — пролепетал толмач, опустив глаза. — Тем не менее, ты король.

— Языкаст, — усмехаюсь я. Теперь понятно, почему он общего языка со своим мастером не нашёл. Как ещё тот его целых три года терпел. Понять бы ещё; эта дерзость от недостатка ума или он, и впрямь, талантливый мастер и цену себе знает. — Твоя работа? — киваю на мушкет.

— Моя, ваше величество.

— Ну, что же, проверим. Докажешь, что ты мастер, возьму тебя к себе на службу. А для начала сделаешь мне точно такой же мушкет. Ступай.

— Сначала мы должны договорится о жаловании, мой король.

Мда. Забыл я, что передо мной иностранец стоит. Местные то сразу выполнять руководящие указания бегут. Чем царь-батюшка потом вознаградит, то и ладно.

— И чего ты хочешь?

— Дворянство, двести пистолей в год и беспошлинная торговля моими изделиями.

— Двести пистолей — это где-то рублей триста получается, — быстренько пересчитал я в уме заявленную сумму. — А не многовато будет? У нас окольничие такой годовой оклад имеют. Нет, так не пойдёт, — покачал я головой. — Значит, так. Дворянство, жалованье по первой статье как знатные иноземцы на русской службе получают: 50 рублей в год и 800 четей земли с с сотней крестьян на ней. Торговля беспошлинная, но торговать ты только со мной будешь. Ценой не обижу. И всё, — прихлопнул я рукой по подлокотнику, на корню пресекая возражения. И так условия для простого подмастерья сказочные. Пусть попробует себе что-то подобное в другой стране вытребовать. — Не нравится, можешь обратно к себе во Францию плыть. Там тебя ждут. Бажен, проводи заморского гостя да на ночлег устрой. А завтра отведи его к воеводе. Я Барятинскому указание дам; всем что нужно для работы, обеспечит.

Проводил взглядом бретонца, тяжело вздохнул. Как же медленно всё. Даже если этот Жан, и вправду, настоящим мастером окажется и сможет точно такой же кремнёвый замок сделать; дальше что? Станет у меня два таких мушкета. А мне их десять тысяч нужно. И желательно половину не мушкетов, а значительно более лёгких фузей. Вот только для этого заводы строить нужно. Так что это всё дело будущего; перевооружение моей армии на годы растянется. А, пока, будем использовать то, что на данный момент имеем.

— Что до тебя, Афонька, — повернулся я к Власьеву. — Собирайся опять в дорогу. К шведскому королю поедешь. Предложишь ему тайный союз против Сигизмунда. Он в Курляндии пусть продолжают с поляками биться, а мы, как только самозванца, что сюда польским королём был послан, одолеем, к нему на помощь придём. И, главное, если Карл здесь нам свою помощь предложит, скажешь, что, мол, у государя и без того войско сильное. И года не пройдёт, как всех ворогов, что в его земли пришли, разобьёт.

— Как повелишь, государь, — поклонился мне дьяк.

— Удержишь шведов от вторжения на Русь до тех пор, пока я на московском троне твёрдо не сяду, вновь во главе Посольского приказа встанешь.

— Все силы на то положу, царь-батюшка.

Ну, вот. Ещё одно дело в надёжные руки передал. Власьев — дипломат опытный, а тут ещё у него и личный интерес появился. Так что стараться будет не за страх, а за совесть. А мне к отцу Феофилу заехать нужно. И так уже второй день как в Ярославле, а владыку не навестил. Нельзя так. Тут такое невнимание за опалу принять могут.

У владыки задержался до вечера. Обсудили созыв нового церковного собора после взятия мной Москвы, лишение сана ростовского митрополита с Филарета, предание анафеме самозванца, поговорили о грядущем урожае картофеля и брюквы (большая часть прошлогоднего урожая пошла на семена и была посажена на государственных и монастырских землях), поужинали вместе с подъехавшим по такому случаю на архиерейским двор князем Барятинским.

Обратно я вернулся уже в сумерках, мечтая поскорее лечь спать. Не дошёл.

— Государь, — согнулся в поклоне дворецкий. — К тебе гонец из Москвы прискакал.

— Где, Никитка?

По заведённому мною обычаю теперь вся корреспонденция шла через секретаря и он, разобрав её, уже докладывал мне.

— В кабинете твоё величество ожидает. Велел передать, что новости хоть и не срочные, но важные.

Это что же такого важного мне Грязной мог написать? Неужто сработала моя задумка и мне Скопина-Шуйского с его троюродным дядей поссорить удалось?

Предателя, что служил Шуйским, я выявил ещё зимой, сообщив одному из двух оставшихся подозреваемых, о своём намерении излётом захватить Рязань. И возросшая активность Прокопия Ляпунова начавшего укреплять город и стягивать к нему войска, мои подозрения подтвердили.

Севастьян Шило.

Вот чего спрашивается человеку не хватало? Из простого подмастерья в дети дворяне и воеводы вывел! Как т⁈

Позже, чтобы моего «шпиона» не заподозрили в дезинформации, я громогласно сообщил, что вот хотел мол, пойти на Рязань да в последний момент передумал. И потом ещё пару раз скармливал Шило менее значительные сведения о своих действиях. Укреплял к нему доверие «в верхах», так сказать.

И вот, после того, как ЛжеДмитрий подошёл к Москве, укрепившись в Тушино, нужный момент настал. Отправляясь в поход на Лисовского, я по секрету похвалился своему «верному слуге», что дела Васьки Шуйского совсем плохи, раз уж его родственник, князь Скопин-Шуйский на мою сторону собирается перейти.

Вот, скорее всего, весточку о том, как всё прошло, мне Грязной и прислал. По идее, Шуйский должен поверить. Он даже своему родному брату-бездарю полностью не доверяет, а тут набирающий популярность троюродный племянник. Казнить Скопина царь не посмеет; не в том он сейчас положении, чтобы на кардинальные меры без прямых доказательств решится. Но вот опалу наверняка наложит, а то и темницу посадит.

Как итог, мне и власть в Москве легче захватить, и с князем Михаилом, после устранения Шуйского, проще будет договориться.

— Ну, в кабинете, так в кабинете, — вздохнул я.

Отдых подождёт. Дело важнее. Тем более, заодно и книгу с собой захвачу. Хоть немного полистаю перед сном.

— Государь, — выскочил из дверей кабинета Никифор, как обычно, зашедший туда впереди меня. — Сысой!

— Что, Сысой⁈ — оттолкнул я с дороги рынду. — Что с ним?

Мой секретарь лежал на полу возле стола, скорчившись в позе эмбриона. На столе полусгоревшая свеча, письмо со сломанной восковой печатью, открытая книга с наполовину оторванной страницей.

— Мёртв, — присел рядом с секретарём Никифор.

— Мёртв, — с горечью согласился я, потянувшись было к обрывку страницы в стиснувшихся пальцах секретаря. И замер, обливаясь холодным потом.

Книга! Я настороженно вгляделся в пожелтевшие от времени, потрёпанные, слегка слипшиеся друг с другом страницы. Карл IX. Это мы уже проходили. Нет, я сейчас имею в виду не нынешнего короля Швеции. Тут вспоминается совершенно другой Карл. Тот, что Варфоломеевскую ночь в Париже устроил. И вот какая интересная петрушка получается. Того, французского Карла отравили, подсунув книгу с пропитанными страницами ядом, чтобы освободить трон его брату Генриху III, правившему на тот момент в Польше. И сейчас посылка, вполне возможно, именно из этой страны прилетела. Совпадение? Может быть. Вот только имя у этого совпадения «Иезуиты». Зачем менять оружие, если оно один раз уже успешно сработало? Или всё же Густав сам до такого додумался?

— Никифор.

— Слушаю, государь.

— Книгу закрыть и покуда куда-нибудь убрать. Только осторожно. У неё страницы ядом пропитаны. Шведского принца на дыбу. Я уже завтра хочу знать, откуда он эту книгу взял. И Никиту, заберите. Завтра владыку попрошу, чтобы по всем церквям тризну свершили.

— Всё будет сделано, Фёдор Борисович.

— Всё будет сделано, — прошептал я, выходя из кабинета. — Вот только паренька это не вернёт.

Уже в спальне вспомнил об оставленном на столе письме, но только махнул рукой. Ничего не хочу. Сысой же сказал, что дело не спешное. Вот завтра и почитаю.

А на следующий день объявился Давид Жеребцов.

Глава 15

4 августа 1608 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

Выдвинув из петель массивный запор, дюжий стражник потянул на себя дубовую дверь в узилище. Оттуда пахнуло кровью, потом, застарелой сыростью, намертво впитавшейся в затхлый воздух. Звякнул цепями в углу узник; заскулил, словно угодивший в ловушку пёс, вжался всем телом в стену.

Служки шустро внесли в каменный каземат два факела, закрепили в торчащие в стене скобы, осветив неприглядную картину. Следом внесли небольшой столец (табурет), ткнули, повинуясь моему жесту, толстыми резными ножками прямо в мешанину из остатков прогнившей соломы.

— Оставьте нас.

— Государь!

— Да что он мне сможет сделать, Никифор? В кандалах да цепью к стене прикованный? За дверью подожди.

Главный рында мои доводы не оценил, но спорить дальше не решился. Хлопнула за спиной дверь, наглухо отсекая каменный мешок от внешнего мира.

— Государь! Я не знал! Господом нашим Иисусом Христом клянусь, что не знал!

— Вестимо не знал, — мрачно согласился я, пристально разглядывая своего собеседника. — Если бы знал; со всех ног как можно дальше из Ярославля убегал, а не в своих хоромах пьянствовал. Вон Понкратку, что тебе книгу всучил, до сих пор найти не могут. Да, скорее всего, уже и не найдут.

Мда. Быстро заморского принца мои молодцы сломали. Вон всем телом словно студень трясётся, лицо словно набок перекосило, в вытаращенных глазах неописуемый ужас плещется. Неприятное зрелище. Даже непрошенные ростки жалости к этому недотёпе в душе подниматься стали.

А зачем я тогда сюда пришёл, если даже покуражится над моим несостоявшимся убийцей, желания нет? Расспросить о деталях покушения? Так мне и так уже всё об этом в подробностях известно. Как мне Барятинский доложил, Густава и пытать то толком ещё не начали, как он обо всём, что знал, взахлёб начал рассказывать. Князю даже вопросы задавать не пришлось.

Хотя, не мне в этом случае шведа судить. Ещё неизвестно, как бы я себя, окажись на его месте, повёл. Может быть, даже в том, что я не настоящий Годунов, сознался бы. Другое дело, что вот так, по-глупому, я бы не подставился.

— Вот только вины с тебя это незнание не снимает. Ты в покушении на жизнь царственной особы напрямую замешан. Здесь за такое воровство лёгкой смертью не умирают.

— Это всё письмо, — звякнул цепью принц. — Он мне от самого Сигизмунда письмо принёс, этот пушкарь.

— Не пушкарь, а пушкарский полуголова, — скривился я будто от зубной боли.

Ещё один предатель, хоть и не входящий в число ближников, как Шило, но идущий вместе со мной почти с самого начала. Этого Понкрата Мизинец в Ельце в моё войско переманил. А позже, он же, для получившего увечье в схватке с отрядом князя Ушатого пушкаря, место начального человека над пушечным нарядом в Ярославле выпросил.

И сколько вот таких засланных «казачков» ещё в моём окружении окопалось? Думай теперь. Нет, пора уже что-то среднее между тайной канцелярией и контрразведкой создавать. Своих «кротов» и недоброжелателей выкорчёвывать, к соседям тайных агентов засылать. Знать бы ещё как. Я даже с какого конца к этому делу подступиться, ещё не решил. Отправил Грязнова к Ваське Шуйскому в Москву и на этом успокоился.

— Простил тебя, значит, кузен. Ещё и герцогскую корону в Финляндии пообещал. Легко обещать то, чем не владеешь.

Хотя, Сигизмунд обещал Густаву эту корону только после заключения союза со мной. Мол, против объединённых сил Речи Посполитой и Московии Карлу IX не устоять, а прогнав дядю со шведского престола, благодарный «союзничек» и Густава в герцоги возведёт, и мне Шуйского с самозванцем одолеть поможет.

Полный бред, в общем. Только при одной мысли об благодарности Сигизмунда меня в дрожь бросает. Хорошо ещё, что карманы в этом времени ещё не изобрели, а то бы пришлось их срочно зашивать! (Кстати мысль. Давно пора себе карманы в одежде наделать. За мной, правда, и так всё нужное следом таскают, но всё равно — удобно).

Но Густав поверил, с болезненным энтузиазмом начав напрашиваться ко мне на приём, в полной уверенности, что сможет уговорить Федьку на этот союз. Ещё и, как признался принц на дыбе Барятинскому, мечтал, как во главе моей армии шведские полки громить начнёт.

Ну, не идиот ли?

Вот только встретится со мной будущему великому полководцу никак не удавалось. Как не сунется; занят, государь, и хоть ты тресни! И здесь опять напомнил о себе иуда Понкрат, вынув жестом фокусника пресловутую книгу. В самый последний момент вынул, когда в городе уже слухи о моём скором отъезде пошли. Ещё и проводить незадачливого шведа до моих хором вызвался. А этот придурок книгу Сысою и передал…

— А ты не подумал, Густав, отчего брат мой, Сигизмунд, мне это предложение о союзе, со своим послом не передал? Такие договоры вот так окольными путями не заключаются. В таких случаях целый ряд вопросов обсудить нужно, позиции будущих союзников согласовать, обязанности, план будущих действий, примерные сроки их выполнения. Там много чего сделать нужно, — махнул я рукой. — А тут приходишь ты ко мне с этим письмом и я тут же под твоё начало войско выделяю и платочком вслед машу. Не, так не бывает!

— И что теперь⁈ — в голосе принца прорезалась паника. — Опять в пыточную⁈

— Зачем? — искренне удивился я. — Я же не садист какой, чтобы от чужих страданий удовольствие получать. Всё что знал, ты уже рассказал. На том точку и поставим. И с казнью лютовать не буду. Ни к чему это варварство. Так что ни четвертование, ни кол, — я непроизвольно передёрнул плечами, гоня прочь неприятное воспоминание, — тебе не грозят. Казнь завтра, сразу после похорон Никиты. Так, зачем же я приходил то? — сморщил я лоб, вставая. — А! Последняя просьба есть?

— Вина. И пусть меня вытащат из этого хлева, — неожиданно твёрдо взглянул мне в глаза Густав.

— Будет тебе вино, Густав. Прощай.

— Фёдор Борисович, — уже ждал меня на выходе из темницы князь Барятинский. — Там у городских ворот Давидка Жеребцов с малым отрядом стоит. Впустить его в город просит.

— Жеребцов⁈ — я даже не попытался скрыть от князя свою радость. Наконец-то! Нашлась пропажа! Я уже думал, что он и не объявится никогда. — И почему ты его не впускаешь?

— Так откуда мне ведомо, чью он руку держит? Не было бы тебя в городе, Фёдор Борисович; впустил бы да дознание провёл. А так, на всё твоя воля.

— Тогда поскакали к воротам, — вскочил я на коня. — Давно уже от Жеребцова весточку жду, — объяснил я князю уже на скаку. — Да и обоз с мехами Давид привезти с собой должен был. Я ему о том в своей грамотке особо отписал.

Привезённой пушнине я был, наверное, рад чуть ли не больше воинской силе, что пришла вместе с Жеребцовым. Армию я и без того неплохую успел собрать, а вот казна опять дно показала. С этими иноземными купцами я скоро с протянутой рукой пойду. Мда. В какой век не сунься; и там Запад за счёт России жирует. Симптоматично, однако.

Жеребцова я заметил сразу. Да и довольно трудно не заметить этакого гиганта, почти на полголовы возвышающегося над остальными воинами своего отряда. Лицо грубое, заросшее густой, лопатообразной бородой, глаза колючие, недобрые, так и буравят взглядом собеседника, грозя на куски порвать. И держится настороже. Вроде и недалеко от ворот со своим отрядом расположился, а случись что, мигом в один из проулков, что в слободу кожевников ведёт, свернёт.

— Ну, здравствуй, Давид Васильевич, — решительно тронул я коня в сторону застывшего гиганта. — Заждался я тебя. Всё зову тебя, зову да всё бестолку.

— И вправду, Фёдор Борисович! Живой! — свирепое лицо бородача неожиданно расплылось в широкой улыбке. — Не соврал, выходит, Василий. А я ведь поначалу его чуть в поруб не сунул.

— А как же моя грамота с царёвой печатью? — заулыбался я в ответ, чувствуя как разжимаются на сердце тиски сдавившей его печали. Радость этого здоровяка была почти осязаемой, наполняя душу теплом. — Или Васька её по дороге потерял?

— Не, государь, — тряхнул гривой волос воевода. — Грамотка была. Иначе я бы его вместо себя воеводой в Мангазее не оставил. Но грамотку и подделать можно. Вдруг меня очередной самозванец вместе с пушным обозом сюда выманить решил? Не обессудь, государь, но слишком много их на Руси развелось. Слух дошёл, что уже пытались воровские отряды до наших мест добраться да не вышло у них ничего. Поэтому, хоть и поверил я Чемоданову, а всё же опаска до тех пор была, пока тебя, государь, своими глазами не увидел. А что не скоро явился, то прости. С весны к тебе добираемся. Временами думалось; не дойдём. Там и сгинем в тундре этой проклятой.

— Главное дошёл, — неожиданно для себя самого, я соскочил с коня и обнял этого бесстрашного человека, решившегося на беспримерный переход, чтобы прийти мне на выручку. — Рад тебя видеть, Давид Васильевич. А за то что и сам не сгинул, и людишек воинских в целости довёл, жалую тебя в стольники.

— Благодарствую, государь, — грохнулся здоровяк на колени. — Я холоп твой верный. Нужда придёт и живота не пожалею.

— По заслугам и награда, — поднял я воеводу с колен. — Фёдор Петрович, — обернулся я к князю Барятинскому. — Не угостишь ли ты нас с Давидом мёдом хмельным? О том, что дальше делать будем, поговорим. Никиту, опять же, помянем.

— Так сколько ты, Давид, с собой людей привёл,? — спросил я, когда мы втроём расположились в хоромах князя Барятинского.

— Тысячу двести воинов с собой из Сибири и ещё шесть сотен стрельцов в Архангельске, Холмогорах и окрестных острожках и городках набрал, — пробасил в ответ Жеребцов. — Нечего им там без дела сидеть, когда царь к себе на подмогу зовёт. Дня через три сюда подойдут. В том, надёжа, не сомневайся.

— И обоз с ними?

— Обоз я в Костроме оставил, — покачал головой воевода. — Чего его всюду за собой таскать. По повелению патриарха Иакова всё сдали в Ипатьевский монастырь на хранение отцу Феодосию.

— Тот сохранит! — задорно фыркнул Барятинский. — Тут можно не сомневаться. Только забрать назад сохранённое добро, даже Фёдору Борисовичу непросто будет.

— Пожалуюсь отцу Иакову, — усмехнулся я. — Тот его пастырским словом усовестит. Мне другое интересно. Как ты, Давид, с этаким грузом по тундре пройти смог?

— Так я местных нанял, — опрокинул в себя кубок с медовухой Жеребцов. — У них по тем местам с оленями шагать, ловко получается.

— Мда. Олени — хорошо. Это тебе не самолёт.

— Прости, государь, что молвил ты, не разобрал.

— Молодец, говорю, — отмахнулся я и замер, вспомнив одну деталь из прошлого Жеребцова — Слушай, Давид, а ты не со Ржева родом?

— Со Ржева.

— Всё, тогда собирайся со мной в дорогу. Хотел я тебя с твоим войском в Переяславль отправить. Осенью на Москву пойдём, — пояснил я воеводе. — Но твои люди и без тебя до города дойдут. А мы с тобой вдогонку войска, что к Вязьме идёт, поскачем. Ну, и по дороге, в Ржев заглянем. Может, хоть ты им объяснишь, что негоже перед своим государем ворота закрывать.

* * *

— Идут, Иван Александрович! Как есть идут!

— Да вижу, что идут, — мрачно процедил в ответ Колтовский. — Значит, будем встречать. Жаль только, что гостинцев для дорогих гостей приготовить не успели.

Сетовать на отсутствие времени, каширский дворянин имел полное право. Ещё и двух дней не прошло, когда он, неожиданно назначенный государем воеводой в Вязьму, прискакал в город. Чего стоило ему проскользнуть мимо разъездов тушинского вора, один Бог ведает! Нет теперь из Москвы безопасной дороги на Запад. Хотя, если здраво рассудить, а в какую сторону она есть? На Юге всё те же отряды самозванца хозяйничают, с Севера Фёдор Годунов со своими полками над столицей нависает. Разве только на Восток, через Троице-Сергиев монастырь или Коломну ещё проехать можно. И то недалече. Сразу за Владимиром опять города подконтрольные Годунову лежат, чуть дальше Рязани, людишки руку Тушинского вора держат. Эти две силищи так Москву с двух сторон сжали, не продохнуть. А тут ещё, государь, с князем Михаилом Скопином-Шуйским рассорился да в тюрьму своего четвероюродного племянника заключил.

Князя Михаила новоявленный вяземский воевода уважал. Молод ещё совсем, а своё умение полки в бой водить, уже успел показать. Великим полководцем может стать, если на то Божья воля будет.

И вот сейчас, смотря на вытянувшуюся вдалеке длинную колонну всадников, двигающуюся в сторону города, воевода понимал, что теперь его черёд пришёл, воинскую доблесть проявить. Только вместо славы и милости царской, смерть ему за то единственной наградой будет.

— Эва их скока! — зычно протянул молодой детина из посадских людишек, зачем-то крепко прижав топор к груди. — Силища!

Народ вокруг встревоженно загудел, со всех сторон всё чаще начали раздаваться встревоженные вскрики, грозя обернуться паникой. Колтовский начал уже жалеть, что позволил всему этому мужичью взобраться на стену. А только был ли у него выбор? Шестью холопами с коими он вчера в город въехал да неполной сотней городовых стрельцов с казаками, врага на стене не остановить. Да и стены те обветшали совсем, от крепостного рва лишь одно название осталось, пушки чуть ли не мхом покрылись! Утратила Вязьма боевой задор за ту сотню лет, что Смоленск его от угрозы с Запада закрывал, остепенилась. Вот теперь за то собственной кровушкой платить и придётся.

— Не выстоять нам, воевода, — вновь мрачно пробасил стрелецкий десятник. — Сомнут они нас.

— Сомнут, — буркнул в ответ Колтовский, небрежно смахнув пот со лба. День уже начал клонится к вечеру, но летний зной замешанный на гари сожжённого вчера посада, ещё не спал. — А только выхода, кроме как сражаться, у вас нет. Раз сразу вору, как он к Москве подошёл, не поклонились, добра не ждите.

Вражеское войско, между тем, подошло к Вязьме, брызнуло конными отрядами в стороны, с явным намерением перекрыть все выходы из города, встало сразу за ещё дымящимся пепелищем выгоревшего посада, на глазах обрастая шатрами. Тут и там запылали костры, засуетились холопы, на небольшом холме почти напротив главных ворот начали устанавливать несколько пушек.

— Напоказ лагерь разбиваюсь, — мрачно прокомментировал Степан, старший из холопов Ивана Колтовского, успевший изрядно повоевать ещё с его отцом. — Хотят показать, что не уйдут никуда, покуда город не возьмут.

«Вестимо напоказ», — мыслено согласился с ним воевода. — «Запугать хотят. Ночевать они в городе собираются. Нам и первого приступа не отбить».

Вскоре, ожидаемо, к воротам подъехал парламентёр и предъявил ультиматум, требуя именем царя Дмитрия немедленной сдачи города его гетману, пану Яну Петру Сапеге, грозя в противном случае предать Вязьму огню и разорению.

Мужики на стенах заволновались, испуганно поглядывая в сторону воеводы, собравшиеся у ворот под стеной бабы запричитали, сдвинулись плотнее, словно ища защиты друг в друге. Где-то в толпе, очевидно уловив витающее в воздухе напряжение, густо замешанное на страхе и безнадёге, громко заревел малыш.

— Господин, — сунулся к Колтовскому пожилой мастеровой с насаженной на палку косой. — Может, и вправду, ворота откроем? Побьют ведь всех нехристи. Как есть побьют!

— Можно и открыть, — жестом остановил воевода, сунувшегося было к мужику Степана. Тут кулаками делу не поможешь. Видно же, что большая часть посадских с предложением согласна. У всех семьи. Никто умирать не хочет. Тут и до бунта недалеко. — Ты кто таков будешь, мил человек.

— Андрюшка я, сын Михайлов. По гончарному делу промысел веду.

— А семья у тебя есть?

— А как же, боярин. Жена, сын, две дочери. Всё как у людей.

— Ну, тогда можно и ворота открывать, — повысил голос Колтовский, роняя слова в звенящую тишину. Люди вокруг замерли, напряжённо вслушиваясь в завязавшийся диалог. Даже ревущего внизу ребёнка как-то по-быстрому успокоить успели. — Будет с кем воинским людишкам потешится!

— Чего⁈ — опешил бородач.

— Вот тебе и чего! — взорвался воевода, сбросив маску напускного спокойствия. — Ты что не слышал, что этот литвин сдачи города потребовал⁈ Сдачи, — с нажимом выделил слово Колтовский, — а не просто городские ворота перед ними открыть. Они сюда грабить, насиловать и убивать пришли. Они же не лучше татарвы будут!

— Не позволю я, — начал было Андрюшка.

— Так вот ты лучше сейчас не позволяй, — перебил его воевода. — Пока они там, за стеной стоят, — ткнул он пальцем в сторону вражеского лагеря. — А когда они к тебе в дом войдут; поздно, не позволять, будет. Ткнут железом в живот и дальше тешиться продолжат.

Народ вокруг загудел, заворчал разбуженным зверем. Если кто и помышлял вслед за Андрюшкой о сдачи города, то притих, боясь попасть под горячую руку. Наскоро развели костры, подвесив над ними котлы с водой, подпёрли ворота телегами, потянули на стены камни. Горожане решили сражаться, вступая в безнадёжный бой.

— Вот и всё, Семён. По всему видать, помирать пора настала.

— Может, всё же попробуешь прорваться, Иван Александрович? — без какой-либо надежды в голосе спросил холоп. — Один ты в роду остался. Тяжко Степаниде Игнатьевне одной с тремя дочерьми придётся. Конь у тебя добрый. Вместе с холопами и казаками десятка два конных наберётся. Ляхи сейчас опять на приступ пойдут, а вы через другие ворота и прорывайтесь. Может, сподобит Господь, прорваться. Лес недалече.

Воевода поморщился, машинально поглаживая левый бок. Вражеская стрела доспех не пробила, по синяк под поддоспешником наверняка образовался изрядный. Да и его холопу хорошо досталось. Вон, правая рука безвольной плетью висит.

Первый приступ они всё же отбили. С трудом, большой кровью, опрокинув обратно в ров поднявшихся было на стену врагов. Встречать вторую волну было попросту некому. Слишком большую цену пришлось заплатить за эту победу. Те, кто остался на ногах, могут лишь умереть, пытаясь подороже продать свою жизнь.

— Нет, Семён. Теперь не уйду. Если бы посадские решили ворота Сапеге открыть, тогда попытался бы из города вырваться. Теперь нет. Не вместно мне теперь из города бежать.

Семён кивнул, принимая решение господина, выглянул в башенную бойницу, разглядывая приближающуюся к стенам города литвинов.

Много. Слишком много, чтобы надеяться хотя бы ненадолго их остановить.

— Идут, окаянные! Поднимайся, Иван Александрович. Пора ворога встре… — Семён запнулся на полуслове, высунулся из бойницы, напрочь забыв о свистящих стрелах, выдохнул, давясь словами. — Подмога. Иван Александрович! Никак подмога пришла!

— Какая ещё подмога⁈ — не поверил Колтовский. Просто неоткуда им было ждать помощи. — Откуда?

Воевода вскочил на ноги и сунулся к бойнице вслед за холопом.

Со стороны леса на не ожидавшего нападения врага стремительно надвигалась многотысячная стена конной лавы.

— Подмога! Люди, помощь пришла! — раздались крики со всех сторон.

— Помощь пришла, — гулко зазвенел над городом колокол.

Глава 16

2 сентября 1608 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Значит, выступаем на Москву?

— Выступаем, друже, — не сумел удержать я вздоха. — Завтра выезжаем. Если всё как задумано было выйдет, аккурат на подступах к городу полки Шило и Кривоноса догоним.

Если честно, идти в этот поход, мне откровенно не хотелось. Будь на то моя воля, я бы это мероприятие с пребольшим удовольствием до следующего года отложил. Потому как, несмотря на предварительную подготовку к этому походу, некоторые моменты вызывали обоснованное беспокойство. И главным пунктом здесь было то, как воспримут появление моей армии под стенами города сами москвичи?

А отношение ко мне среди жителей столицы, несмотря на все старания Грязнова с сыном, оставалось неоднозначным. Кто-то до сих пор не мог простить «голодные годы», продолжая винить в этом батюшку, наказанного по их мнению самим Господом за грехи. Кто-то боялся мести и репрессий за случившуюся три года назад измену. Кто-то выступал против отмены местничества или верил в справедливость анафемы, выкликнутой с амвона патриархом Гермогеном.

В общем, многим я в Москве не нравлюсь, а значит, и надежда на то, что горожане мне ворота добровольно откроют, а Шуйских вязать начнут, вилами по воде писана.

И что мне в этом случае прикажите делать? У Москвы стены высокие, с наскока не возьмёшь. Можно, конечно, осадный наряд со всех городов к Москве подтащить, чтобы затем начать планомерный штурм города. Только на это сколько времени уйдёт? И заметить не успеешь, как сентябрь пролетит. А там придут дожди со слякотью и разбухшими от грязи дорогами, вспыхнут болезни (до этого, благодаря элементарным правилам по соблюдению санитарии, эпидемий удавалось избегать, но всё когда-нибудь случается в первый раз), начнётся моральное разложение привыкшего к быстрым победам войска.

И при этом ещё и о самозванце забывать не стоит. Вряд ли тушинский вор и поляки с литвинами, что стоят за его спиной, спокойно отнесутся к тому, что кто-то другой город, который они уже считают своим, решил к рукам прибрать. Я и так им здорово крылья подрезал, взяв под свою руку Север и Восток страны. Разгром отрядов Лисовского и Сапеги наглядно показал, что с разгулом воровских отрядов по просторам русского государства, я мириться не намерен и такие отряды будут безжалостно вырезаться. Так что, наверняка, начнутся многочисленные стычки и сшибки, грозящие перерасти в полномасштабное сражение. То есть, если до этого я со стороны на схватку Шуйского с войсками самозванца поглядывал и руки потирал, то теперь уже мне с ЛжеДмитрием на радость Шуйскому сражаться придётся.

Но, и дальше откладывать поход, было тоже нельзя. И так изо всех сил время тянул. Всё же аукнулось мне отмена местничества. Василий Шуйский стремительно терял власть и сторонников. В Москве всё активнее циркулировали слухи о переговорах бояр с самозванцем. Участились переходы дворян из Москвы в Тушинский лагерь, на службу самозванцу.

Этак, если я поход ещё на полгода отложу, меня уже в Москве не Шуйский встречать будет, а какой-нибудь Романов или Голицин (в то, что ЛжеДмитрию удастся удержаться на троне, я не верю), ну, или та же семибоярщина с польскими отрядами за спиной. А там и до призыва на трон Владислава и последующей за этим польской интервенцией недалеко. Особенно теперь, когда Ходкевич, всё же получив от сейма деньги на армию, переломил ход войны со Швецией.

Второй причиной было ожидавшееся к лету следующего года крупное вторжение крымских татар. Отряды сына и наследника крымского хана Джанибека дойдут до Коломны и Серпухова, принеся много бедствий и страданий. Сидя в Костроме или Ярославле, я этот набег отразить не смогу. Мне к этому времени, нужно не только в Москве окончательно закрепиться, но и войска тушинского вора как можно дальше от столицы отбросить. Иначе, выйдя навстречу крымчакам, всё время удара в спину ждать придётся.

Ну, и третьей причиной моей спешки, была как я уже сказал, явно движущаяся к завершению война между Речью Посполитой и Швецией. Ходкевич, успев за лето дважды разгромить шведов, вышвырнул их из Ливонии, вернул обратно контроль над Дерптом и прижал врага к морю, взяв в осаду Раппель и Виттенштейн. Мне уже от Власьева пришло донесение о царящей в Стокгольме панике и настойчивых просьбах Карла IX о военном союзе против общего врага. Дьяку даже о возможности передачи мне Нарвы за помощь в войне с Польшей намекнули.

Встревать в эту войну я, разумеется, ни за какие Нарвы не собирался. Вот только, к сожалению, понятно, что шведы скоро запросят мира и война закончится. И к этому времени мне лучше бы уже в Москве сидеть. Глядишь, и прожекты с приглашением на трон иностранных царевичей, в этом случае так и не появятся.

— Ты как будто не рад, Фёдор Борисович, — удивлённо посмотрел на меня Тараско. — Помнишь, как мы ещё в Сечи мечтали о том, как ты отчий престол вернёшь? Вот время и пришло!

— Москву ещё взять нужно, — усмехнулся я горячности своего друга. — Забыл, как мы у её стен с армией Болотникова стояли? А теперь вон и самозванец в эти стены лбом упёрся. С чего ты взял, что нам легче будет?

Я погладил по холке коня, ожидая ответа, с наслаждением втянул в себя свежий, пахнущий цветами воздух. Всё же хорошо, что я сюда вырваться смог. Плюнул на все дела, взвалив подготовку к походу на Жеребцова с Колтовским и вырвался. И пусть Тверь совсем недалеко, а в окрестностях Ефим внеплановые учения для своей тысячи затеял, всё равно за эту пару часов свободным себя почувствовал.

Эх, Ксению бы сюда! Совсем я её забросил. Мечусь как угорелый во все стороны вслед за войском. Чего мечусь? Только под ногами у своих воевод мешаюсь. Они прекрасно и без меня справиться смогут. Вон, весточка из Астрахани пришла. Князь Иван Хворостинин о начале строительства крепости с верфью на берегу Каспийского моря докладывает. И Матвей Годунов с большей частью войска там остался. Приглядеть, чтобы кочевники не шибко озоровали. Если никаких неожиданностей не произойдёт, в следующем году сразу два флейта и один фрегат заложат. И мне тут даже не сам факт появления флота и взятие под контроль Каспийского моря важен. Это море своеобразной школой для обучения собственных корабельных мастеров, а затем и экипажей, будет. В будущем можно будет их уже на Балтику или Чёрное море перебросить. И ничего выдумывать не придётся. Я уже и охотников среди поморов повелел, начать искать. Хорошее жалованье будущим морякам положил.

Вот только не могу я не метаться. Сиднем в Костроме сидеть, вестей от своих воевод ожидая, никакого терпения не хватит. Всё равно потом сорвусь.

А сестрой сразу после взятия Москвы вплотную займусь. Пора её замуж отдавать. Давно пора. Всё же двадцать шесть лет, по нынешним временам — это практически приговор. Но не для любимой же сестры царя? Ну, и ещё одну, что в сестрёнкиной свите состоит, под венец пристрою. А то слух дошёл — совсем девка возгордилась. Уже два сватовства отклонила, мотивируя это тем, что де сам царь обещал ей жениха сыскать. Вот и сыщу, чтобы царя никто пустобрёхом не выставлял. Так сыщу, что не обрадуется!

— Эх, Иван Исаевич, — тут же опечалился бывший запорожец. — Сгинул большой воевода понапрасну. Узнал бы, что за царь сейчас в Тушинском лагере сидит, исплевался бы.

— Он сам свою судьбу выбрал. Мы пытались тогда, в Коломенском, с Василием Григорьевичем глаза ему на правду открыть. Куда там. Осерчал только. Ну, а ты, Тараско с нами к самой Москве не пойдёшь, — решил я сменить тему разговора. — Возле Троице-Сергиевой лавры со своей тысячей покрутишься.

— Зачем, государь?

— Да дошли до меня сведения, что Сапега с Лисовским к монастырю сунуться могут, — не рассказывать же другу о знаменитой осаде из прошлой истории. — Оно, конечно, вряд ли. Нет за ними сейчас большой силы, но лучше перестраховаться. Вдруг с наскока взять попробуют. Я Подопригору послать хотел, но больно он на Лисовского зол. Как бы не начудил чего.

— А если объявятся, — кивнул, соглашаясь Тараско. О горячей нелюбви Якима к литвину, наверное, всё войско знало. — тогда как?

— Сам в бой не лезь. Пошли к Москве гонца, а сам к монастырю отступай. Мы недалече будем, быстро на выручку придём.

Немного помолчали, каждый думая о своём. Тропинка, вильнув от реки в кустарник, вывела к небольшой деревушке с прильнувшими к ней вспаханными полями.

— Смотри, Фёдор Иванович, картоха! — Тараско сразу повеселев, направил коня в полю.

— Бог в помощь, православные!

— Благодарствуем, царь-батюшка, — валятся на колени посошные.

— Встаньте, — соскочил я с коня. — Стоя на коленях, урожая не собрать. Хорошо ли картоха уродилась?

— Да с каждой картохи по пять клубней берём, царь-батюшка, — пробасил широкоплечий бугай, мня в руках треух. — Грех Бога гневить.

Пять. Мало совсем. Хотя, чего я хочу? Никакой селекции с картофелем ещё не проводили. И я не знаю, как это делать. А с другой стороны, для этого времени, урожайность хорошая. Если со всех полей в таком же объёме соберут, можно будет следующей весной картофель уже бесплатно в личное пользование раздать.

— Сами-то пробовали?

— Да как можно, государь! Нешто мы без понятия? Царский клубень!

— Пробовали! — задорно засмеялся за спиной Никифор. — Вон как глаза забегали!

«Вот и славно», — повеселел и я, садясь на коня. — «Хоть за это теперь можно не переживать. Похоже, всё же придётся мне Феодосия в епископы возводить»!

* * *

— Да замолчи ты, наконец! — зло пнула Лизка полураздетое тело, лежащее на полу возле кровати.

Очередной любовник как-то странно забулькал во сне, но храпеть не перестал, выдавая громогласные звуки с завидной регулярностью.

— Как же они все надоели, — повернулась она к Янису. — Так и хочется очередного ухажёра не сонным зельем, а смертным ядом напоить.

Литвин ничего не ответил, продолжая стоять у порога. Привык уже за этот год к жалобам царицы. Как-никак, не сказать, чтобы очень часто, но раз в месяц приходится по утрам помогать Марии Юрьевне её очередного «любовника» на кровать затаскивать. Вот только звала она его в таких случаях на рассвете, а сейчас едва за полночь перевалило. Вон со всех сторон крики пьянствующей шляхты доносятся; не ухрипелись ещё.

— Чего встал? — зыркнула в его сторону ЛжеМарина Мнишек. — Садись, вон, к столу. Хочешь, вина выпей. Не бойся, зелье я ему в кубок сыпанула.

Литвин осторожно присел на обитый бархатом столец (табурет), брезгливо убрал в сторону недопитый кубок, с сомнением поглядел на глиняную бутыль с остатками вина.

— Пожалуй, я тоже немного выпью, — иронично усмехнулась, заметив его колебания царица. ЛжеМаринка, присев на ещё один столец, ловко плеснула вина в другой кубок, жадно выпила, вытерев ладонью влажные губы. — Пей, чего смотришь? А то скоро, благодаря стараниям Ромика, только воду пить будем.

Ромиком Лизка называла Ружинского. Разумеется только тогда, когда грозного гетмана даже близко не было и только при Янисе. Очень уж страшен был в гневе князь. Мог и побить, невзирая на царское достоинство. Во всяком случае, царику, как презрительно называли между собой ЛжеДмитрия II шляхтичи, от вспыльчивого гетмана регулярно прилетало.

Янис всё же выпел, смакуя заморское вино. Травить ещё и его Елизавете никакого смысла не было. Кто тогда с этим тяжеленным боровом утром царице поможет? Только он один в её тайну вхож и только он ведает, что несмотря на скабрезные слухи, что гуляют по лагерю, любовник у ЛжеМарины только один. И он его хорошо знает. А те немногие, что, проявив настойчивость, добирались до её постели, проводили ночь на полу и, выслушав утром полный восторга рассказ царицы, уходили, вполне довольные, похваляясь своей «победой». Большинством же крутящихся возле царицы поклонников, Лизка умело вертела, сталкивая их лбами, не доводя до ночных визитов и попутно выманивая подарки и добывая информацию.

— Почему?

— А ты что не слышал? — удивилась Елизавета. — Этот негодяй решил, что мы слишком много тратим! — Царица встала из-за стола, прошлась по комнате, раздражённо размахивая рукавами длиннорукавной рубахи (верхняя горничная рубаха, одеваемая поверх обычной знатными женщинами на Руси). — Он создал комиссию, в которую вошли десять наиболее влиятельные командиры наёмников и теперь, без их ведома, я ни единой монеты потратить не могу! Подлая тварь! Если бы ты знал, как я ненавижу этого напыщенного негодяя!

Янис не знал, но примерные размеры этой ненависти всё же представить мог. Вон в углу небольшой сундучок стоит. Так главной страстью Елизаветы было его регулярное пополнение., выбитыми из «муженька» и любовников монетами и драгоценностями. Явно самозванная царица предусмотрительно себе финансовую страховку на будущее готовит. А теперь эти поступления Ружинский существенно ограничил. Тут поневоле возненавидишь!

Вот только не стала бы Лизка, только для того, чтобы пожаловаться на гетмана, его к себе среди ночи звать. Это и утром можно было сделать. Тогда зачем? Впрочем, если хочешь узнать ответ, почему бы не спросить напрямую?

— Зачем ты меня позвала?

— Знаешь его? — подойдя к кровати, пнула спящего ляха царица.

— Кажется видел где-то, — всмотрелся в усатое лицо литвин. — Но где, не припомню. Кто это?

— Пан Станислав Чаплинский. Тот, что в отряде Лисовского в ротмистрах служит. Хотя, что там осталось-то, от того отряда? — усмехнулась Лизка. — После того разгрома, что князь Куракин на пару с Годуновым учинили, к нему воины неохотно идут. Лисовский с Сапегой на Троице-Сергиев монастырь в поход идти хотят, — наябедничала царица. — Да всё с силами собраться не могут. Я думаю, что так и не соберутся, если Ружинский не поможет.

Янис машинально кивнул, не сводя глаз с ротмистра. Как Фёдор с Грязновым вытаскивали из моря галерного гребца, он не видел; на весле вместе с другими беглецами сидел. И потом до самого конца похода как-то встретиться со спасённым ляхом лицом к лицу не довелось. Видел несколько раз издалека да и то не всматривался. Зачем оно ему? Но имя, когда перед расставанием ему Фёдор рассказал о странной реакции поляка на своё спасение, запомнил.

— Не признал, — поднял он голову.

— А вот он тебя признал. Ты сиди, Янис, не вставай, — качнула пистолем Лизка. — Если я даже промахнусь, сюда быстро люди набегут. Только я не промахнусь.

— Вот, значит, как.

Янис замер, стараясь не делать резких движений. В том, что Лизка сможет выстрелить, литвин ни на секунду не сомневался. Так зачем провоцировать? Видно же, что царица побеседовать с ним хочет. Сначала посмотрим, к чему этот разговор приведёт, а там видно будет.

— Выходит, ты по приказу Годунова за мной следишь?

— Умом тронулась? — приподнял брови Янис. — Я уже год до того в Ростове жил. Откуда государю было заранее знать, что ты в Ростове объявишься?

— Это я, государыня!

— Мы оба знаем, какая ты государыня, — пожал плечами литвин. — Случайно-то вышло. А потом ещё и полюбил, дуру такую.

— Полюбил, — в глазах Елизавете набухли слёзы, но пистоль царица продолжала держать твёрдо. — Все мне в любви клянутся, а сами только попользоваться норовят! Сначала замуж за старика отдали, затем, после его смерти, в монахини постричь попытались. Филарет этот опять же! — Янис, затаив дыхание, слушал. Как-никак, уже полтора года при лжецарицы начальным человеком над охраной состоит, а о её прошлом так ничего и не выведал. — Хорошо хоть сонного зелья дал, когда я наотрез со своим будущим «муженьком» в постель ложиться отказалась! Да и то! Ясно же, что как только «муж» на московский трон залезет, митрополит его сковырнёт, а меня либо опять в монастырь, либо, скорее всего, тоже шею свернут!

— Ты была монахиней⁈ — вытаращил глаза Янис.

— Не была! — зло отрезала Лизка. — В послушницах почти полгода проходила. Задурила матушке-игуменье голову и сбежала, как только случай представился. Уж лучше в прорубь кинуться, чем за монастырскими стенами жить. Да только далеко уйти не дали. Вот только речь сейчас не обо мне, — оборвала сама себя царица. — С тобой что делать будем?

— Стреляй, — скрестил руки на груди, литвин.

— Стреляй, — недовольно фыркнула Лизка. — Выстрелить — дело не хитрое. Вот только дальше, что я делать буду? — рука с пистолем безвольно опустилась на кровать. — Куда не кинься, отовсюду смерть в глаза смотрит. Ты думаешь, я не понимаю, что обречена? Не важно кто победит; Годунов или Ружинский с Сапегой и Заруцким. Мне всё равно не жить. Это «царик», — назвала своего мужа презрительной кличкой царица, — ещё на что-то надеется. Я нет. С самого начала знала, что эта дорога в могилу ведёт.

— Почему же согласилась?

— А выбор небольшой, — недобро оскалилась ЛжеМарина. — Либо в царицы, либо в монастырь на строгое держание до самой кончины. Уж лучше смерть!

— И что же ты хочешь?

— Ряд с Годуновым заключить! Я всеми силами ему победу над «муженьком» одержать помогаю и после публично в нашем с ним воровстве каюсь. А он меня за то помилует, моё дворянство подтвердит и дозволит со всем моим имуществом в немецкие княжества отъехать.

— Зачем тебе к немчинам? — удивился Янис.

— Приму протестантство да жить буду, — пожала плечами царица в ответ. — Там женщинам вольнее живётся. Муж рассказывал. Настоящий муж, а не этот, — уточнила она. — С посольством в тех землях был. Так что, можешь мне царскую милость обещать?

— Умом тронулась⁈ — отшатнулся литвин. — Я Фёдора больше двух лет не видел. Не знаю даже, как он меня примет. Как я такое могу обещать?

— Так пошли к нему весточку обо мне да спроси, — пожала плечами Елизавета.

— Да с кем я ему весточку пошлю⁈ — начал злиться Янис. — Нет у меня здесь верного человека, чтобы с таким посланием к государю отослать.

— Я найду с кем отослать, — в раздумье закусила губу царица. — Ты, главное, напиши, — Елизавета, сунув пистоль обратно под подушку, склонилась над Чаплинским. — Помоги этого отсюда вытащить.

— А что будем делать, когда он проснётся?

— Не проснётся, — покачала головой Лизка в ответ. — Перепил видно ротмистр на пиру. Каждый день кого-нибудь хоронят.

Глава 17

28 сентября 1608 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Что, государь, так и будем до морозов под этими стенами стоять? Уже две недели прошло, как к городу подошли.

Мысленно вздохнув, отворачиваюсь от мощных, деревянных стен, с немым вызовом тянущимся вверх, оглядываюсь на свою свиту.

Все здесь. Все вслед за мной увязались, будто и других дел ни у кого нет. И ладно, я ещё могу понять присутствие здесь Никифора, Ефима и Подопригоры. Первый, как-никак во главе моей охраны стоит; второй, видимо, по негласной договорённости с тем же Никифором, взял на себя внешнюю зону охраны (всё же единственным, пока, рейтарским полком я дорожу и держу при себе, не допуская до мелких стычек); а Яким только вчера из разведывательного рейда в сторону Коломны вернулся. Ему на смену Тараско со своей тысячей, шерстить по окрестным лесам, выдвинулся. Вот Подопригора и отдыхает.

Но Жеребцов с Колтовским, Годунов, Порохня, Кривонос с Севастьяном Шило, Мизинец. Они что здесь забыли? Поглазеть на московские стены и без меня можно. Лучше бы за порядком в своих полках следили. А то, вон в одном из полков Кривоноса копейщики где-то бочонок с медовухой раздобыли, напились и передрались между собой. Чуть было до смертоубийства дело не дошло!

— И что ты предлагаешь, Давид Михайлович?

Жеребцов в этом походе на Москву был назначен большим воеводой (пришлось поговорить «по душам» с Иваном Годуновым, клятвенно пообещав, что его место возле трона незыблемо и убедив взять под своё командование дворянскую конницу), если кому и предлагать, то в первую очередь ему.

— Зажечь город. Осадный наряд с Суздаля и Переяславля уже подвезли. Вот и испробуем те огненные гранаты, что по твоему указу, Фёдор Борисович, мастеровые в Устюжне сделали. Город запылает, сразу ворота откроют!

— Может и откроют, — усмехнулся в бороду Иван Годунов. — А только нам ли? Осерчают москвичи за поруху и вора с ляхами в город впустят. Тогда как?

Я лишь усмехнулся, мысленно соглашаясь со своим дворецким. И дело тут даже не в том, что горожане со вторым Димкой против меня могут объединиться (хотя и такой вариант я не исключаю). Просто специально сжечь собственную столицу? Я вам не Нерон какой-нибудь! Мне потом этого до конца моих дней не простят; всё вспоминать будут.

— Поляки в горящий город не пойдут, — нехотя проворчал большой воевода. — Разве что пограбить ненадолго заскочат. Скорее уж народишко из города к ним побежит. Так-то нам на руку. В одной битве разом всех воров и перебьём.

— То дело непростое, — засомневался, поглядывая в сторону Жеребцова, Колтовский. — Если бояре Шуйского с престола сведут да с войском тушинского вора соединяться; сила немалая выйдет.

— Лучше порознь ворогов бить, — оживился Подопригора. — Вон, для начала, Сапегу под Коломной разгромить.

Мда. Всё в этом мире течёт, всё меняется, только Яким каким был, таким и остался. Так и не научился проигрывать. Потрепал его немного Сапега под Коломной. Они с ним на подходах к городу лбами столкнулись. И, в итоге, потеряв больше полусотни воинов, мой воевода отступил. И всё. В списке смертельных недругов Подопригоры, к Лисовскому ещё один литвин добавился. Не удивлюсь, если он, как Арья Старк, эти имена сам себе перед сном нашёптывает.

Но с Коломной я, пока, повременю. Прогнать от стен города отряд Сапеги — дело не хитрое. После разгрома под Вязьмой, литовский магнат так и не оправился, не сумев набрать большое войско. И, в отличие от прошлой истории, когда они с Ружинским «по-братски» разделили между собой Русское государство, поделив его территорию на сферы влияния, в этой Сапеге пришлось пойти под руку тушинского гетмана. Соответственно, и знаменитой осады Троицко-Сергиево монастыря теперь ожидать не приходится. У Сапеги еле сил на осаду Коломны хватило, а Лисовский и вовсе, набрав в свой отряд несколько сотен плохо вооружённой голытьбы, в сторону Пскова ушёл, попутно едва не захватив наскоком Ржев.

Ладно. Туда ему и дорога. Мне здесь гораздо спокойнее будет. А псковичи с этаким союзником ещё не раз пожалеют, что сторону второго самозванца выбрали. Другое дело, что этот мясник много бед в новгородских, тверских и смоленских землях наделать может. Я уже Куракину, Хрипунову и Шеину о том отписал, посоветовав настороже быть.

Так вот, снимать осаду с Коломны, я смысла не видел. Всё равно мне город ворота не откроет. Там сейчас Пожарский обороной руководит, а он с жителями города так условился: «Кто в Москве сидит, того и руку держим». Так что, прикажите мне потом самому город штурмовать? Ну уж нет! Пусть лучше Сапега в стены Коломны лбом бьётся. Тем более, что у литовского полководца с собой и пушек почти нет. А я, тем временем, если получится, в Москву войду да Ваську Шуйского с трона сковырну. Тогда и о Коломне вспомнить можно будет, и Пожарский сам мне поклонится.

— Нет, то не дело, Давид Михайлович. Свой стольный город я жечь не буду. А штурмом Москву брать, половину войска под стенами положим. Ставь пушки напротив Сретенских ворот, Гаврила Иванович, — приказал я Мизинцу, — А ты Севастьян, — нашёл я глазами Шило, — людишек своих в охранение к пушкарям поставь. Бог даст, пробьём в воротах брешь, — перекрестился я, — тогда и на штурм идти можно!

— В ворота из пушек бить, толку не будет, — насупился пушкарский голова. — Наверняка их москвичи укрепили. Лучше в стене попробовать брешь сделать, государь. Дерево супротив ядер долго не устоит. Я уже и место приметил.

— Делай, как сказано! — включил я режим «самодура».- Скоро ещё из Ярославля пушки подвезут. Их тоже к делу пристроишь. А мы пока к Коломне сходим. А там, может, и к Ляпунову в гости заглянем.

— Государь, — побагровел Жеребцов. Было заметно, что большой воевода еле сдерживается, чтобы мне не нагрубить. — Нельзя нам войско дробить. А если гетман Ружинский на сражение решиться?

— Не решится, — беспечно отмахнулся я от довода воеводы. — Да и мы быстро обернёмся. Здесь полки Кривоноса и Шило останутся да стрельцы, что с собой Давид Михайлович привёл. Ты, Иван, — кивнул я Колтовскому за воеводу остаёшься. Остальным готовить свои отряды к походу. Жду тебя вечером с докладом, Давид. Заодно и обсудим, как действовать под Коломной будем.

И развернул коня, оставив недовольного моим решением воеводу, молча негодовать за спиной. Вот только уехать далеко я не успел, заметив скачущего во весь опор Тараску.

— Государь!

Я замер, прожигая взглядом друга. Сердце пропустило удар. Явно случилось то-то очень серьёзное, раз тысячник, вместо того, чтобы послать ко мне гонца, сам с вестью прискакал.

— Что случилось, Тараско? Ружинский на нас в поход выступил или Ляпунов к Москве подходит?

— Что ты, Фёдор Борисович, — замахал руками Тараско. — Гонец к тебе из Тушино прискакал.

— Из Тушино?

Я сначала даже своим ушам не поверил. Очень уж дико новость прозвучала. Ну, кто может мне из ставки вора гонца прислать? Не сам же царик⁈ Ружинскому со мной тоже договариваться не о чем. Его вполне устраивает царь-марионетка, от имени которого можно грабить окрестности. Филарет, после ярославского покушения на меня, тоже ни на какие контакты не пойдёт. А больше там и нет никого настолько влиятельного, чтобы так Тараску взволновать.

— Из Тушино, — подтвердил тот, переводя дух. — Мы этого шляхтича у крестьян в деревеньке отбили. Они для него уже и петельку на сук закинули. Да только он, нас увидев, закричал, что гонцом к тебе, государь из Тушино послан. И что Янис тебе, Фёдор Борисович, поклон передаёт!

— Янис⁈

Я тупо уставился на Тараску, не веря своим ушам. Пропавшего два с половиной года назад литвина, я уже мысленно давно похоронил. Всё-таки я уже полтора года как объявился; искать не нужно. Был бы жив, давно уже приехал.

— Янис! — оскалился в счастливой улыбке мой друг. — Вот и послание, что у гонца забрал, привёз.

Забираю, кривя губы, протянутый свиток, мысленно кляну так не вовремя появившегося друга. Он же мне всю игру своим появлением поломал! Я тут, понимаешь, стараюсь, изображая перед Шило недалёкого правителя, внушаю предателю, что в ближайшее время Москве с моей стороны ничего не грозит. А тут Тараско так не вовремя нарисовался! Понятно же, что теперь весть о каком-то таинственном Янисе, что из Тушино самому Федьке Годунову весточки шлёт, до Шуйского дойдёт. А там, глядишь, и в самом Тушино о том, узнают. И хотя имя «Янис» среди литвинов довольно распространено, рисковать разоблачением своего друга, я не хочу. А, значит, и моя деза о предстоящем походе к Коломне, теперь может не сработать.

— Готовьте войско к походу, воеводы. Завтра выступаем. — Тараско, Порохня. Яким, Севастьян, следуйте за мной. Обсудить кое-что нужно.

До поместья одного из дворян, выбранного мной в качестве царской резиденции, добрались довольно быстро. Я соскочил с коня, проигнорировав подбежавшего было конюха, не спеша направился к дому, оглянувшись на пристроившегося рядом Никифора.

— Как в сени войдём, Севастьяна вяжите.

Никифор отлип, поравнявшись с остальными рындами. Я вошёл в дом, кивнул на лавку, не обращая внимания на возню за дверью, своим ближникам.

— Садитесь.

Сломав печать, читаю, с трудом сдерживая удивление.

— С Севастьяном, что? — кивает на дверь Порохня.

— Послух Шуйского.

— Понятно. А Янис как?

— А жив, друже! — улыбаюсь я. — При Маринке, что государыней себя величает, начальным человеком над рындами состоит.

— Ишь ты! — поднимается с лавки Подопригора. — Это, выходит, он нам её схватить может помочь⁈

— Нет, — покачал я головой. — Мне сама Маринка мне челом бьёт да в своих грехах кается. Принудили её на воровство пойти. Филарет принудил. А сама воровская царица готова передо мой голову склонить, да вора, что царём Дмитрием себя величает, перед людом московским изобличить. А Янис, в том, что обмана в тех обещаниях нет, свою поруку даёт.

— Понятно, — покачал головой Порохня. — Янис, за кого попало, поруку держать не будет.

— А если обманули его? — засомневался Яким.

— А нам что с того? — пожал я плечами. — Я всему, что мне из Тушино сообщат, верить не собираюсь. Присмотреться нужно. Но если самозванная царица, и вправду, ко мне мыслит, пользы с того мы много поиметь можем. Я о том Янису отпишу. И милость свою воровке пообещаю. А, покуда, с Севастьяном переговорим.

— Государь! Чем прогневал тебя, не ведаю!

— Так уж и не ведаешь, Севушка? А кто Димке Шуйскому о моём походе сообщил? Ляпунову, опять же, весточка о моём походе на Рязань, пришла. Или ты мне опять солгать собрался, Севушка? Так о том походе на Рязань, я больше никому не говорил. Один ты и знал. А Ляпунов сразу к осаде готовится начал!

Шило сразу скис, угрюмо склонив голову.

— Глотку ему вырвать! — шагнул к Шило Подопригора. — Дозволь, государь.

— Подожди, Яким, — остановил я жестом Подопригору. — Казнить вора мы завсегда успеем! Предал почему? — прожёг я взглядом Шило. — Мы же с тобой с самого Ельца вместе шли. Я тебя до воеводы поднял! Дворянство дал!

— Всё так, государь, — мрачно кивнул Шило. — вывел ты меня из грязи в начального человека. То честь великая! А только, схватили всю мою семью да в Москву свезли. Стар я уже! Зачем мне та честь, коли передать будет некому?

— Ясно, — кивнул я своему воеводе. — Дурак ты, Севастьян, да только я не о том! Я ведь и сына твоего, и весь твой род за измену выведу. В то веришь?

— Верю, государь.

— А раз веришь, разговор с тобой будет! — склонился я над бывшим воеводой. — Передашь, Ваське Шуйскому, что я на Коломну идти собрался и о приступе на Москву не помышляю, помилую. Поезжай себе в Елец да дальше шкурки выделывай. Выживет сын, к тебе отошлю. А нет, значит, то Господь так восхотел. Не нам, грешным, супротив его воли идти.

Севастьян кивнул, понимая что выбора у него, фактически, нет. Я кивнул в ответ, радуясь, что удалось разрулить ситуацию. Если Шуйские не будут ждать завтра атаки, может и получится в город без больших потерь ворваться. А там; кто не спрятался, я не виноват!

— Завтра ночью в город войдём, — сообщил я своим ближникам. — О том и Жеребцову сегодня расскажу. Василий Григорьевич сообщил, что принявшие мою руку людишки у Сретенских ворот стоять будут. Те ворота они нам и откроют. А дальше, как Бог даст. Благословит, так всю Москву под себя возьмём.

* * *

— От Шеина гонец на Москву пробился. Не пришлёт он нам помощи.

— Как же так, брате? — вскинулся Иван Шуйский. Смоленские полки были последней надеждой на спасение. Обещанием их прибытия, удерживали колеблющихся бояр, с их прибытием связывали надежду на снятие блокады с города. Больше ждать помощи было просто неоткуда. — Шеин же обещал!

— Шеин решил присоединиться к победителю, — Василий Шуйский за последние два года сильно сдал, на вид постарев лет на десять. — А я на него даже сильно гневаться не могу, — вздохнул царь. — Сам бы так поступил. Поклонится, Михайла, Смоленском Федьке, в чести будет.

— Это что же, брате, нам погибель неминучая грозит? — вопросил Дмитрий Шуйский. — Не отбиться от ворогов?

Царь тяжело вздохнул, поглядывая на братьев. Где уж тут отбиться, когда враги со всех сторон обложили, а боре за спиной троном торгуют? Потому братьев и позвал, что больше и веры никому нет!

— А с кем нам от ворогов отбиваться, Дмитрий? — зло сверкнул глазами Василий — Последнее войско ты под Болховом загубил. Сил теперь лишь на то, чтобы воров в город не пустить, едва хватает. Да и то, — понурился царь — Каждый день кто-нибудь в Тушино из Москвы сбегает.

— К Годунову не бегут.

— К Годунову не бегут, — кивнул в ответ царь. — Очень уж его указ об отмене местничества бояр разозлил. Только нам от того не легче. Не Федька, так тушинский вор силу набирает. А нам теперь и помощи ждать неоткуда. Бутурлин сам едва во Владимире держится, Шеин в помощи отказал, Ляпунов в Рязани воду мутит. Мне князь Пожарский весточку из Коломны прислал, что Прокопий звал его на Москву идти да Скопина-Шуйского на престол сажать.

— А я тебе, брате, говорил, — забрызгал слюной Дмитрий, — что Мишка на трон метит! Придушить вора нужно, пока не поздно!

— Придушить, дело не хитрое, — возразил Иван. — А только войска нам это не прибавит! Скорее уж наоборот. Князя Михаила воинские людишки уважают. Казним, ещё больше перелётов из Москвы уйдёт. Пускай уж лучше, покуда, в темнице сидит. Может и пригодится на что, — младший Шуйский не стал уточнять, что пригодится родственник может в качестве замены своему старшему брату. Пусть лучше Скопин Шуйский на престоле сидит, чем самозванец или, того хуже, Годунов. Тот никого из Шуйских точно не простит. Все кровью умоются.

— Я к крымскому хану посла отправил, — признался Василий. — Много чего басурманину пообещал, лишь бы с моими врагами управиться помог.

— То, дело! — закивал головой Дмитрий. — Если татары в спину тушинскому вору ударят; ему сразу не до Москвы станет.

— А Годунов? — прищурил глаза младший Шуйский.

— А с Годуновым я сам управлюсь — рубанул сжатым кулаком воздух Дмитрий. — Весточка пришла, что он с войском к Коломне идти собирается. Так я тех, кто под Москвой останется, посеку!

— Надо было со шведским королём, когда он помощь предлагал, договариваться — недовольно пробурчал Иван. — Татары, союзник ненадёжный. Как наскочат на тушинского вора, так и обратно уйдут.

— Свеям не до нас сейчас, — покачал головой Василий. — Шибко их Ходкевич прижал. Зови, не зови, не откликнутся.

— От татар тоже толку мало будет, — продолжил гнуть свою линию Иван. — Пограбить, пограбят. А в сечу с гусарами Ружинского лезть; сразу сбегут.

— Что ты предлагаешь, брат? — заходил желваками Василий. — То, что крымский хан, союзник ненадёжный, мне и без тебя ведомо. А только некого больше на помощь позвать! Все от нас отвернулись.

— А Сигизмунд?

— Так Сигизмунд за спиной самозванца стоит, — неподдельно удивился Дмитрий. — О чём ты Иван?

— Стоит, — согласился с ним младший Шуйский. — Потому как выгоду в том видит. А если мы королю Смоленск и Чернигов отдать пообещаем, уже нас поддержит. Не только с войском на помощь придёт, но и тех шляхтичей, что к войску тушинского вора примкнули, обратно отзовёт!

— Смоленск, — недовольно кривился царь. — Не жирно ли ляхам будет7

— Не договоримся с Сигизмундом; всё потеряем, — жёстко отрезал Иван. — Не самозванец, так Годунов Москву возьмёт. И нам с того добра ждать не приходится! А Смоленск, — демонстративно вздохнул князь, — хоть потеря и не малая, но то мы переживём. Сядешь на престоле крепко, государь, можно попробовать и обратно вернуть.

— Пусть так, — немного помолчав, согласился Василий. — Пошлю гонца к польскому королю. А ты, Дмитрий к вылазке готовься. Как уйдёт Годунов из-под Москвы, сразу и ударим.

Глава 18

30 сентября 1608 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Государь. Может ещё повременим?

Я нервно передёрнул плечами, оглянулся на ровные выстроившейся перед городом ряды кирасиров и рейтаров. Последний резерв, оставленный на случай, если бы что-то пошло не так. Если не считать, конечно, тысячу Тараски, что сторожевыми отрядами по окрестностям рассыпалась.

Застоялись люди. Наверное, уже часа три так стоим. Вон, даже кони раздражённо пофыркивать начали.

— Да куда уж дольше ждать? Вон уже и Солнце взошло!

— В городе ещё бой идёт, государь, — поддержал Никифора Порохня. — Выстрелит кто невзначай, а мы в этих сумерках и не разглядим.

Я лишь головой покачал. Вот же, перестраховщики! Настоящего боя, можно сказать, и не было. Разве что, всадники Подопригоры с приданными им двумя тысячами стрелков Кривоноса, беря под контроль все ворота внешнего Деревянного города, немного саблями позвенели. Да и вообще, захват Москвы прошёл на удивление удачно, без обычных в таких случаях накладок. Не готовы оказались москвичи, свои головы за Василия Шуйского класть, на сторону победителя предпочли перейти. И теперь разве что Замоскворечье под контроль мои воеводы ещё не взяли. Там сейчас в стрелецких слободах брожение идёт. Ничего; погорланят немного и поклонятся. Им просто деваться некуда.

Так что сработала всё же та мина замедленного действия, что я Шуйскому два года назад подложил.

Василий Грязной со своей задачей справился на отлично. Действовал старик очень осторожно, сделав акцент в вербовке моих сторонников на служилое дворянство и стрельцов. И где-то около пятой части тех же стрельцов на мою сторону перетянул. И, с появлением моего войска под стенами Москвы, боярин, как было заранее условленно, подгадывал момент, когда одновременно на страже одних из ворот в Скородом (внешний Деревянный город), Белый город и Кремль, переметнувшиеся на мою сторону стрельцы стоять будут. В этом случае, если не зевать, можно было сразу весь город почти без боя захватить, а не биться лбом в каменные стены Белого города, Китай-города или Кремля. Именно потому я, не предпринимая активных действий, две недели под Москвой и проторчал; гонца от Грязного с известием, что всё готово, ждал.

И вот послевчера Грязной мне с Тимофеем такую весточку прислал. Сретенские ворота в Скородом открыл моему войску стрелецкий десятник Юрий Левшин, что их охрану сегодня ночью возглавлял. Одноимённые Сретенские ворота в Белый город, к тому времени, сам Грязной со своими людишками захватил. А затем уже у Боровских ворот Кремля конницу Ивана Годунова стрелецкий сотник Иван Полтев с поклоном встретил. К этим воротам, правда, Годунову со своим отрядом скакать через весь Белый город пришлось. Но перешедшие на мою сторону стрельцы, как только он в Белый город ворвался, сторожей на улицах повязали и рогатки с дороги убрали, расчистив путь к Кремлю.

— Выстрелить и днём могут, — грустно усмехнулся я, вспомнив покушение в Ярославле. Никифор побледнел, неосознанно чуть сдав назад. А вот нечего, было, царю, что делать, указывать! — Поеду в середине строя кирасиров, кто меня разглядит? А в Кремле Жеребцов всех моих недругов, что в его списке были, под стражу взял. Даже в храмы божьи заглянул, — усмехнулся я одобрительно. — Вот, наверное, Гермоген лютует! Ефим, — оглянулся я на тысячника рейтаров. — Пошли кого-нибудь на подворье к крутицкому митрополиту Пафнутию. Скажи, государь Фёдор Борисович повелевает ему немедля в Кремль прибыть.

— А зачем тебе, царь-батюшка, митрополит понадобился? — удивился Подопригора.

— А к присяге москвичей кто приводить будет? Не Гермоген же! А отец Иаков из Костромы когда ещё приедет! Тронулись. Больше мы тут ничего не выждем.

Москва затаилась, настороженно наблюдая за сменой власти. Обычно оживлённые в это время улицы опустели, разогнав людей по домам и на пути встречались лишь небольшие отряды воинских людишек, взявших под охрану ворота и рогатки в конце улиц. Над забором одного из подворий показалась голова какого-то мальчишки, с любопытством уставившегося на движущуюся по дороге колонну, но тут же скрылась, под встревоженную брань рассерженной матери. И вновь никого не видно; только псы яростным лаем по пути встречают.

— Ишь, попрятались. Не знают, что от смены власти в городе ждать, — закрутил я головой по сторонам. — Ефим! Выдели людей; пусть проедут по всем улицам и кричат, что царь Фёдор Борисович Годунов на отчий трон вернулся, опалы на жителей города не держит и их крамолу и воровство прощает.

— Как прикажешь, государь.

К Боровским воротам не поехали. Зачем, если Жеребцов с Годуновым весь Кремль под свой контроль взяли? Я теперь и через более близкие Фроловские ворота въехать могу.

— Да, почти три с половиной года прошло, как мы с Ксенией отсюда без оглядки бежали, — остановил я коня перед аркой. — Тогда особо и не верилось, что вернуться смогу.

— Добрая крепость, — одобрительно прогудел Порохня. — Так просто такую не возьмёшь.

— Так может, перейдёшь ко мне на службу, Данила? — оглянулся я на запорожца. — В боярство тебя как Якима возведу, вотчиной пожалую. Доведётся, сам будешь эту крепость оборонять.

— Нет, Фёдор Борисович, — упрямо склонил голову Порохня. — Я казак. И наш уговор помню. Вот помогу тебе ещё самозванца от Москвы отогнать и обратно на Сечь вернусь. Тоскую.

— Ну, как знаешь.

Значит, для начала, попробую Бородавке помочь в кошевые атаманы выйти, а Порохне в старшины при нём пробиться. А в дальнейшем и о булаве для Данилы можно подумать. Так, глядишь, Запорожскую Сечь на полвека раньше против Речи Посполитой развернуть получится.

В Кремле, в отличие от города, было многолюдно. Соборная площадь была забита стрелками с копейщиками, то и дело появлялись конные разъезды, барражирующие во все стороны, у входа во дворец выстроилось с десяток священников во главе с Гермогеном.

— Государь, — подъехал ко мне Тимофей Кердыба, назначенный мной вместо Севастьяна воеводой. — Большой воевода тебя вместе с Годуновым и Колтовским в Грановитой палате ожидают.

— А Васька Шуйский где?

— Его в Благовещенской башне вместе с братом Ивашкой в темницу посадили.

— А Митька?

— Пропал, Фёдор Борисович. Не было его в Кремле. Ищем. Покуда не нашли.

— И не найдёте! — неожиданно развеселился я. — Умеет Митька убегать. Этого у него не отнять. Ладно. Сначала с Гермогеном потолкую. А то неудобно; стоит, ждёт, взглядом прожигает.

Патриарх, и вправду, стоял с высоко поднятой головой, с силой вдавив жезл в белокаменную мостовую. Смотрит грозно, непримиримо. И намёка на то, что благословить собирается, нет. Только я даже с коня не стал слезать, не то что благословения просить. Не та фигура, опальный монах, чтобы царя благословлять.

— Что ты здесь делаешь, монах? Разве тебе не сообщили о решении святого Собора? Не место тебе на патриаршем дворе!

— То схизматики по твоему наущению в Костроме собрались! Их решение незаконно!

— Ловок ты, старик, всех без разбору клеймить. То меня пособником римского папы называешь, то православных иерархов в ереси обвиняешь. Мне бы тебя за поругание царской чести и клевету на своего государя смертной казни придать. И старца Иова, опять же, по твоему повелению в монастырской темнице сгноили. Эх, — с непритворным сожалением покачал я головой. — Если бы не отец Исидор, что за тебя, монах, заступился и послабление вымолил, — я сделал внушительную паузу, давая понять, что ожидало бы в этом случае бывшего владыку. — Ступай в Чудов монастырь. Там отец Игнатий (патриарх, предшественник Гермогена) уже третий год как Богу молится. Будете теперь вдвоём свои грехи замаливать. Иван Иванович, — увидел я вышедшего из дворца Годунова. — Пусть твои людишки старца проводят. Оно, вроде и недалеко, но вдруг заблудится?

Тронул коня, свернув в сторону от дворца с Грановитой палатой, обогнул Благовещенский собор, направляясь к Благовещенской башне.

— На Ваську Шуйского хочешь взглянуть, государь, — понятливо кивнул пристроившийся следом Иван Годунов.

— Да сдался мне этот Васька! — отмахнулся я от боярина. — Как мне Грязной доложил, князь Скопин-Шуйский тоже в этой башне заключён. С ним побеседовать хочу.

Устроился князь Михаил не так уж и плохо. Вроде и темница, а широкая лавка медвежьей шкурой застелена, рядом стол, бочка с питьевой водой, на стене два факела горят, рядом ещё несколько оставленных тюремщиками про запас. Да и сам князь не в цепях. Сразу видно, что царь своего пленника берёг, всё ещё надеясь в будущем к делу пристроить. Вот только не успел чутка.

— Здрав будь, князь Михаил Васильевич.

— И ты будь здрав, Фёдор Борисович, — поднявшись со скамьи, поклонился Михаил. — Я так понимаю, теперь вновь ты на Москве царствуешь?

— Выходит так.

— Не послушал меня значит, дядя, позволил тебе с войском к стенам города подойти, — усмехнулся князь. — А я ведь его предупреждал.

— О чём? — живо заинтересовался я, присаживаясь на поставленный Никифором столец. Сам главный рында отошёл за спину, встав рядом с ещё двумя охранниками. — Да ты садись, Михаил Васильевич. В ногах правды нет.

— О том, что в городе твоих сторонников много и они могут ночью ворота в город открыть. Нужно было твоё войско на подходах к городу встречать да по частям бить.

— Это как? Это же надо воинских людишек на ещё одно войско набрать.

— А я много и не просил, — развёл руками Михаил. — Две тысячи конницы да пушек с десяток. Ну, ещё указ Бутурлину с владимирцами ко мне на соединение идти. Ты, государь, воюя, шибко торопишься, — поднял на меня глаза Скопин. — То я приметил. Спешишь до цели побыстрее добраться. Оттого свою пехоту зачастую вперёд пускаешь, чтобы потом, уже ближе к намеченной цели её конница догнала. Вот я дяде и предложил, твою пехоту недалеко от Троице-Сергиевого монастыря встретить и до подхода конницы разгромить. Всего-то и нужно, ударом своей конницы пехоту в кучу согнать, а после из пушек расстрелять.

— А что Васька? — облизал я пересохшие губы.

— А ему кто-то как раз донёс, что я к тебе, Фёдор Борисович, переметнуться хочу. Вот он и решил, что это уловка такая, чтобы мне с войском к тебе уйти.

— Как однако вовремя донесли! — протянул я.

— Очень вовремя, государь, — улыбнулся в ответ князь, не сводя с меня глаз.

Ишь ты, какие мы все умные! Это он мне, сейчас, намекает, что догадывается, кто за этим доносом стоит. Ну, и пусть догадывается. Впрямую ему в этом я всё равно не признаюсь.

— А к чему ты мне это рассказал, князь? — решил я отставить тему доноса в сторону. — Не знаю, может быть ты и разбил бы мою пехоту, а может и нет. Там воинские людишки как раз против конницы воевать обучены да и не совсем без прикрытия шли. Трёхтысячный отряд Подопригоры вокруг крутился, — уточнил я свой намёк собеседнику. — Но дело не в этом. Ты ведь мне сейчас в своём воровстве признался. Против законного государя сражаться хотел. А вдруг я осерчаю?

— На всё твоя воля, государь, — посмотрел мне Михаил прямо в глаза, — а только лгать тебе не хочу. Кто на троне московском сидит, тому верой и правдой служу. Повелишь, и тебе преданным холопом стану. Потому и говорю обо всём без утайки, чтобы тебе ведомо было. Всё равно ведь потом донесут.

— Донесут, — со вздохом согласился я. — Ещё и того, чего не было, домыслят. Ладно, князь, собирайся, — поднялся я со стольца. — Тут вор с ляхами да казаками под Москвой стоит, а ты в темнице сидишь. То не дело. Навестишь покуда жену с матушкой, а завтра во дворце тебя жду. Присягу примешь и будем думать, как с ворами ловчее управиться.

— Государь, — остановил меня уже на пороге Скопин-Шуйский. — Что с Шуйскими будет? Казнишь?

— А ты как бы с ними поступил? — оглянулся я на князя. — Вон, Гришка Отрепьев их, было, помиловал. И где он теперь, тот Гришка? Но дело даже не в том. Сошли я Ваську с Митькой хоть в Сибирь, всё равно часть боярства в них претендентов на престол видеть будет и от их имени козни да заговоры устраивать. Разве не так?

— Так, государь, — помрачнев, согласился Михаил.

— А об Ивашке дознание будет. Если выяснится, что он против меня и моего батюшки не умышлял, предстоит ему дорога в Сибирь на веки вечные, новые земли на Востоке открывать. А если нет, то и ему в живых не быть.

Мы вышли вместе с князем в узкий, каменный коридор, заполненный народом. Дюжий тюремный служка, перебирая связку ключей, сунулся к двери, норовя её запереть.

— А Васька с Ивашкой далече ли сидят? — поинтересовался я у него нехотя, скорее уж для порядку. Встречаться прямо сейчас со свергнутым царём, у меня никакого желания не было.

— Дык рядом, царь-батюшка, — согнулся в поклоне мужик. — Как раз следом за узилищем, где Тульский вор на цепи сидит.

— Это какой вор? — замер я, боясь поверить собственной догадке.

— Так Ивашка Болотников, государь. Как с дыбы сняли, сюда в кандалах и привели.

Я лишь покачал головой, переглянувшись с Порохнёй.

* * *

Андрею Васильевичу Шерефединову недужилось. Престарелый московский дворянин, как обычно, проснулся с первыми петухами. Слез, откинув одеяло на подушки, с широкой, прикрученной к стене лавки, перекрестился в сторону скрытого в темноте красного угла.

— Демьян.

— Здесь я, господин, — дворовый холоп вошёл, хлопнув дверью, шустро вставил сальную свечку в прекреплёный к стене медный подсвечник.

— Квасу подай.

Демьян молча выскочил за дверь и почти сразу вернулся назад, с полным холодного кваса ковшом. Шерефединов с наслаждением приложился к нему, роняя капли на исподнее, вытер ладонью губы, чувствуя, как слегка затихает боль в груди. О том, чтобы эта боль ушла навсегда, Андрей Васильевич уже и не мечтал.

Стар он уже стал. Если Бог даст, девятый десяток скоро разменяет. Какое уж тут здоровье? Особенно после того, как эти разбойники Ивашки Болотникова его под Москвой сильно избили. С тех пор боль в груди и поселилась, время от времени напоминая о себе.

— Опять воры озоровали? — проворчал он, возвращая ковш застывшему рядом холопу. Шерефединов хоть и жил в Белом городе, но его усадьба стояла у самого края на стыке Земляного города с Замоскворечьем. Так что выстрелы, куражившихся под стенами города шляхтичей, стали вполне привычны. — И не спится им, нехристям!

— Дык это, Андрей Васильевич, — почесал затылок Демьян. — Кажись с другой стороны балуются. И, как во двор выйдешь, будто земля гудит.

— Земля, говоришь, гудит? — насторожился московский дворянин. С той, другой стороны стояло войско Годунова. — А ну-ка, Демьянка, быстро неси одёжу. И Господь с ней, с лоханью, — отмахнулся он, от потянувшего к медной посудине с водой, холопа. — Тут как бы собственной кровушкой не умыться! Поднимай людишек!

Боевых холопов у Шерефединова было не много. И десятка умелых воинов не наберётся. Да и откуда ему их больше набрать? После судилища устроенного над ним Шуйским и потери вотчины, совсем оскудел. Впору на паперть с протянутой рукой вставать! И это ему, ближнему человеку самого Ивана Грозного!

Застарелая обида вновь напомнила о себе, наполнив душу горечью. Уж не он ли, не щадя живота своего, служил, пытаясь вернуть утерянное положение? На убийство царицы решился, а вся почести князю Рубцу Мосальскому и Молчанову достались. В неудачной попытке убийства расстриги участвовал, и позже, даже под пытками, князя Василия не выдал. И вновь, с приходом к власти Шуйского, вместо ожидаемого почёта, тюрьма и унижение. Вот и приходится теперь доживать свой век в убогих хоромах. А тут ещё и младший Годунов к Москве подошёл!

— Все здесь? — на подворье московский дворянин вышел уже в кольчужной рубахе и шишаке, опоясавшись саблей.

— Всех собрал, господин, — пробасил из темноты Демьян. Рядом с ним, в предрассветном сумраке Шерефединов с трудом различил ещё несколько теней. — Что делать будем, Андрей Васильевич?

— С подворья покуда уйдём, — мрачно ответил тот, прислушиваясь к нарастающему шуму и редким выстрелам. — Нужно выяснить для начала, что это за буча такая в Москве приключилась? Как бы людишки Годунова в город не ворвались.

— А коли так?

— А коли так, прорываться из города в Тушино будем. Там мне тоже шибко рады не будут, но всё лучше, чем к Годунову в руки попасть! Выводи коней!

Ускакать московский дворянин не успел. Небольшая конная группа едва успела выехать на улицу, как на неё вынеслось с полсотни всадников с горящими факелами. Отряд в одно мгновение преодолел пару сотен метров, разделяющих их, придержал коней, беря в кольцо, прижавшихся к забору холопов Шерефединова.

— Здрав будь, Андрей Васильевич. Слава тебе Господи, успел!

— Василий Григорьевич, — облегчённо выдохнул Шерефединов, узнав в командире отряда Грязнова. С думным дворянином они в последний год, если и не дружили, то приятельствовали, зачастую захаживая друг другу в гости; вспомнить за чаркой медовухи старину, посетовать на неблагодарность царя. — Ты как здесь?

— Да вот спешил тебе сообщить, — подъехал к нему бывший опричник, — что людишки Годунова в город вошли. Сейчас, поди, уже и в Кремль ворвались!

— Благодарствую, что вспомнил обо мне, — кивнул Грязному московский дворянин. — С таким отрядом нам будет легче из Москвы вырваться. Нужно через Замоскворечье уходить.

— Твоя правда. Так оно проще будет, — вроде бы согласился с ним собеседник. — Вот только бежать тебе уже никуда не нужно. Бей!

Неожиданно брошенный аркан, затянулся узлом на плечах, резко дёрнул, вырывая из седла. Шерефединов охнул, неловко упав на землю, дёрнулся было, попытавшись дотянутся до засопожника, но в следующий миг на него навалились, выламывая руки за спину. Завязавшаяся над головой схватка быстро стихла, сменивших всхлипами раненых.

— Никуда тебе, Андрейка, бежать не нужно. Ни к чему это, когда тебя сам государь видеть желает.

Глава 19

30 сентября 1608 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

К Болотникову я не пошёл. Ни к чему мне своё тесное знакомство с воровским воеводой афишировать. Мне как раз против этих воров русский люд поднимать предстоит.

Да и день впереди маячил непростой. Город нужно было окончательно под контроль взять, своих людей на ключевые посты расставить, с дворянством и оставшейся в Москве знатью, как-то договориться, к присяге опять же привести. Да много тут всего понамешано! И всё безотлагательно, всё пристального внимания требует. И хоть часть этого груза я на плечи своих воевод и бояр перекину, самому тоже как белка в колесе покрутиться придётся.

Так что терпел Иван Исаевич «местные неудобства» почти два года, ещё немного потерпит. Я, между прочем, итак, ему уже лишний год жизни подарил. Болотникова же ещё в прошлом октябре в Каргополе утопить должны были. Но только, в этот раз Каргополь уже давно под моей рукой находится. Вот и оставил Шуйский своего поверженного врага в Москве, а потом, видимо, не до него стало.

— Иван Иванович, — подозвал я своего дворецкого, выйдя из Благовещенской башни. — Распорядись от моего имени с Ивашки Болотникова кандалы снять и в строгости более не держать. А ещё лучше, пусть его в темницу, где князя держали, пересадят.

— Государева вора помиловать хочешь, Фёдор Борисович? — удивился, вышедший следом, Скопин-Шуйский.

— Так он не у меня, а у Васьки Шуйского воровал, — усмехнулся я. — А мне то только на пользу пошло. Пока вы тут с ним ратились, силу накопить успел. А я с его людишками только раз, под Нижним Новгородом столкнулся. Да и то, вор, что за царевича Петра себя выдавал, к тому времени Ивашку в Туле бросил и от собственного имени действовал. Но просто так я сего злыдня миловать не собираюсь. Ему, чтобы свои в злодеяния сполна искупить, много придётся потрудиться.

— Государь! Фёдор Иванович! — окликнули меня издалека.

Неподалёку топчется Грязной в окружении десятка спешившихся всадников, поглядывает неприязненно на перегородивших дорогу стрельцов и рынд.

— Василий Григорьевич! — растолкав охрану, подхожу к Грязнову, обнимаю, не дав упасть на колени. — Рад тебя видеть, боярин. Где запропал?

— Так ворога твоего, царь-батюшка ловили, — Грязной горделиво огляделся по сторонам: видели ли, как его сам государь привечает? — Вот, пред твои очи вора привели.

Холопы Грязного расступились, вытолкнули вперёд связанного старика в кольчужной рубахе.

Да ну⁈ Я почувствовал как во мне поднимается волна злой радости густо замешанной на ненависти. Вот и довелось ещё раз свидеться. Дожил таки, старый убийца, до справедливого возмездия.

— Вот так гостинец! — благодарно кивнул я боярину. — Знатно ты мне, Василий Григорьевич услужил. Мало того, что Москвой поклонился, так ещё и с поимкой убийцы моей матушки расстарался. Тут и награда должна достойной быть. Прими, покуда, шубу с моего плеча, а я подумаю чем тебя по-настоящему отблагодарить. А этого до поры в железо оденьте, благо место после Ивашки освободится. Этакого злодея прилюдно на лобном месте казнит нужно! Ладно, поскакали во дворец, — вздохнул я, вскочив на коня. — Дел впереди много.

И понеслось. Больше полдня ушло на приём и принятие поздравлений с возвращением на престол. Впрочем, из представителей родовитых боярских семей, в Кремль так никто и не пришёл. Часть, те же Голицыны, Салтыковы, Романов, сбежала, переметнувшись к Тушинскому вору, другие, во главе с Мстиславским, затаились, чего-то выжидая.

Ладно. Мы с плеча рубить не будем. Крутицкий митрополит Пафнутий, хоть и был сторонником Шуйского с Гермогеном, оказался человеком разумным и против новой власти не пошёл. Вот и посмотрим, для начала, осмелятся ли бояре завтрашнюю присягу проигнорировать?

Ближе к полудню пришли с повинной стрельцы из Замоскворечья. Понятно, что бородачи от безысходности подчинились, но прессовать служивых людишек не стал, лишь приказав Кердыбе ввести в нижний город два полка.

После обеда, велел Ивану Годунову гнать очередных поздравителей (А вот нечего! Кому нужно было, с утра подсуетились. Я тут до ночи с каждым раскланиваться не собираюсь) и ушёл вместе с дьяком Иваном Семёновым в кабинет. В Новгород, как в прошлой истории, создатель «Временника» так и не уехал. Просто я этот город на пару месяцев раньше под свою руку взял и посылать туда кого-то для администрации Шуйского больше не имело смысла. Вот и застрял неуживчивый дьяк по прозвищу «Кол» в Москве, оставшись практически не у дел. И сегодня, среди прочих, пришёл к государю поклонится. Ну, мне то его характер до одного места; тут перед государем свой норов показывать не принято. Вот я и решил его к себе в секретари пристроить. Дело своё Семёнов хорошо знает, а я заодно за тем, как его труд пишется, присмотрю.

— В первую очередь, — заявил я, замершему передо мной дьяку. — Воззвание к народу напишешь. Дескать я, Фёдор Борисович Годунов, с Божьей милостью вернул себе отчий престол на Москве. Далее напишешь, что опалы на свой народ, за то, что в обман Гришки Отрепьева поверили и сему расстриге поклонились, не держу и ту вину, всем, кто в своей неправде покается, прощаю. Но теперь под Москвой другой вор, в царские одежды обрядившийся, стоит. Упомяни, что это скрытый еврей. Что он за помощь обещал латинянам католичество на Руси ввести, а польскому королю Смоленск с Псковом отдать. Что тайный договор с ляхом Ружинским заключил, о том, что половина всего, что в Москве есть, его будет. А покуда, в качестве платы, ляхам да казакам все города и деревеньки нещадно грабить дозволил.

— Вот же нехристь проклятый! — не удержался дьяк и тут же сам испугавшись своей несдержанности, сполз коленями на пол: — Прости, царь-батюшка, за язык мой поганый.

— Далее запоминай, — отмахнулся я, с трудом удержавшись от сакраментальной фразы: «Встань, Федя. Я тебя не виню». — Об Филарете, обскажи. Что сей старец в патриархи без всякого церковного собора, евреем-самозванцем выкликнут. И за это, сей Филарет, все эти договоры тушинского вора с ляхами да иезуитами благословил. Всё понял ли?

— Да государь.

— Ну, и в конце призови все города собирать ополчение для борьбы с иноземцами, что пришли на нашу землю грабить и убивать. А я, ради такого дела, пятую часть всего, чем владею, пожертвую. Как сделаешь, мне потом прочтёшь, что написал. Мы это воззвание по всем городам и весям разошлём.

— Всё со всем старанием исполню, царь-батюшка.

Старайся, старайся, а я потом посмотрю, что у тебя получилось. Мне рядом с собой грамотный, думающий секретарь нужен, а не простой писец. Так что эта работа для тебя своеобразным экзаменом будет.

— Ещё напишешь послание воеводам в Смоленск, Владимир и Коломну, с требованием привести эти города под мою руку.

— А в Переяславль Рязанский?

Нет, всё-таки секретаря я себе правильно выбрал. Этот простым исполнителем не будет. Этот всё, что я ему говорю, анализирует и, вон, даже спрашивать осмеливается.

— А в Рязань мы ничего писать не будет, — весело оскалился я. — Словно и нет её, Рязани той. Это для Прокопки Ляпунова даже пострашней прямых угроз станет. Вот и пусть теперь сидит и думает. Хотя, — на мгновение задумался я. — Какого-нибудь дьяка с воззванием мы в Рязань всё же пошлём. Вот и посмотрим, осмелится ли помешать рязанский воевода, ему царское воззвание перед народом прочитать. Всё понял?

— Понял, Фёдор Борисович, — поклонился Семёнов и неожиданно продолжил. — Если Владимир и Коломна под твою руку уйдут, Переяславль Рязанский, как до того с Москвой было, между двух сил зажата окажется. Есть о чём Ляпуновым задуматься.

— Верно, — кивнул я своему секретарю — Ещё будет нужно послание патриарху и царевне Ксении написать, чтобы в Москву перебирались. Но то, я тебе сам вечером надиктую. Ступай.

Дьяк, поклонившись, направился было к двери, замер возле неё, нерешительно переминаясь с ноги на ногу и всё же не удержался, развернулся к выходу спиной.

— Дозволь слово молвить, государь.

— Ну, молви, — удивился я.

— Может то воззвание, что я напишу, ещё и к ворам в Тушино отправить? Как узнают православные, что еврей с ляхами русскую землю промеж себя делят, глядишь и опомнятся; уходить от самозванца начнут.

— Пошлём и в Тушино, но чуть позже, — усмехнулся я. Не рассказывать же дьяку об намеченной операции под кодовым названием «Марина Мнишек». Не настолько я пока Семёнову доверяю. — Ступай.

Следом за дьяком стал собираться и я. Вновь одел под шубу латный доспех, зарядил пару колесцовых пистолетов. Очень уж с непростым собеседником мне встреча предстояла. Тут никакие предосторожности лишними не будут. Поэтому на подворье к Фёдору Мстиславскому сначала ввалилось больше сотни рейтар Ефима (царским стременным я, пока, не доверял), а затем, уже въехал и я в сопровождении рынд и холопов Грязнова.

— Честь то какая, Фёдор Борисович! — всплеснув руками, поклонился мне Мстиславский. — Вот только не ждали мы тебя, государь. Как бы мне не осрамиться на старости лет!

Ага, как же, осрамишься ты! Этакие хоромы и с царским дворцом роскошью поспорить могут. Всюду золото, бархат, ковры персидские. Богато живёт князь, ни в чём себе не отказывает. Хотя, если с другой стороны посмотреть, по другому и нельзя. Как-никак первый думный боярин. От самого Гедимина свою родословную ведёт. Тут даже простой намёк на скудость в интерьере, уроном чести будет.

— Уж прости за нежданный визит, Фёдор Иванович, — как можно радушнее улыбнулся я. — Разговор у меня неотложный, а ты в Кремль не спешишь. Вот пришлось самому тебя навестить.

Ага. Если гора не идёт к Магомеду, то Магомед идёт к горе. И взрывает её ко всем чертям! Зачем ему такая гора?

— Уж не приболел ли ты часом, Фёдор Иванович? — участливо поинтересовался Грязной. — Сказывают, что на Москве половина бояр животами маются.

— Мне, и вправду, с утра недужится, государь, — метнул в сторону бывшего опричника убийственный взгляд боярин. — Насилу поднялся поутру. Но завтра на крестоцелование обязательно приеду.

— Так что, князь, сказывают, что у тебя в подклети (кладовая) несколько бочек с отменным заморским вином стоят. Угостишь гостя? А за кубком и побеседовать можно.

Я прошествовал вслед за князем в отделанную бархатом повалушу, кивнув на жест хозяина, сел во главе стола. По бокам расположились Мстиславский и Грязной. Рынды расположились за моей спиной, а холопы во главе с сыном Грязного, Тимофеем, встали у стены, контролировая вход в зал.

Нет, если честно, никакого покушения на себя я не ожидал. Не тот человек Мстиславский, чтобы так подставляться. Хитрый и расчётливый политик, князь Фёдор за свою жизнь пережил шесть царей, умудрившись ни при одном из них не утратить своего положения и не разу не попав в опалу. Он всё время оставался в тени, выдвигая на первые роли других и, в случае неудачи, оставаясь в стороне. Вот и я, зная об участии Мстиславского в моём свержении с престола, практически не мог ничего ему предъявить. Пока не мог… Так вот. Не будет князь меня в собственном доме душить или на куски резать, как бы при этом он ко мне не относился. Не в его это стиле. И всё же лучше перестраховаться, чем потом, скребя окровавленными пальцами по стене, хрипеть: «Но это же нелогично»!

Вино в повалушу внесла сама княгиня Прасковья, с поклоном поставив на стол сделанную из серебра ендову, отступила, машинально положив руку на заметно округлившийся живот. Следом вошли челядинцы, шустро заполняя столь всевозможными явствами.

— Иди, я сам, — отмахнлся от одного из них Грязной, ловко разливая вино по кубкам. — Не по чину тебе, царю, за столом прислуживать. Будь здрав, государь!

Ну да. Здесь проверять, отравлено ли вино, некому. Вот Василий первым и выпил.

— Смотрю, Фёдор Иванович, на сносях давно княгиня — начал я разговор. — Неужто скоро с наследником тебя поздравить можно будет?

— Дай то Бог, Фёдор Борисович, — широко перекрестился Мстиславский. — Сам ведаешь, что троих детишек уже в младенчестве похоронил. Если не сын родится или опять не выживет, то всё, угаснет род. Пятьдесят восемь лет — срок немалый. Да и здоровье уже не то.

Грязной, зачерпнув из миски капуты с грибами, презрительно фыркнул. Ну да, его такими цифрами не впечатлишь. И нахмуренными бровями не испугаешь. Вот уж у кого никакого пиетета перед родовитым боярством нет. Я для того и взял с собой бывшего опричника, чтобы он своим поведением Мстиславского бесил. А то ещё подумает, что я к нему как проситель приехал.

— Обязательно сын будет, — успокоил я князя. О том, что по итогу всё же родится дочь Ольга, которая и года не проживёт, сообщать я боярину не стал. — Жаль только, если кроме твоего имени он унаследовать ничего не сможет.

— Это как, государь? — насторожился князь.

— А так, что к приходу на Москву Гришки Отрепьева и ты князь, руку приложил.

— Государь!

— Приложил! — заставил я жестом замолчать Мстиславского. — Я свот прикажу Ваську Шуйского на дыбу поднять, так он всё о твоём участии в заговоре расскажет. Или ты в том сомневаешься? — пронзил я взглядом хозяина. Князь не ответил, опустив глаза. Было видно, что в стойкость Шуйского он не верил. — Вот и получится, что ты вор и государев изменник. Тебя на плаху, имущество в казну, жену с сыном в монастырь.

— Чего ты хочешь, государь?

— Завтра чтобы все бояре в Кремле были, — жёстко отрезал я. — А затем в думе мой указ об отмене местничества поддержишь. И других заставишь его признать.

* * *

— А ну, стой! Кто такие будете?

— Встречают, ироды, — прошептал одними губами Грязной. — Думный дворянин Василий Грязной с сыном да холопами из Москвы к государю добирается. — повысив голос, крикнул он командиру небольшого отряда казаков, остановившемуся неподалёку.

— А почему с юга едешь?

— Так я из Замоскворечья через Калужские ворота вырвался. Вот и пришлось круголя до Тушино добираться.

— Вот оно как, — задумался командир казачьего разъезда. Вчерашним утром много беглецов из Москвы в Тушино прискакало, так что ничего странного в появлении ещё одной группы не было. — Ладно. Бросайте оружие и мы проводим вас до лагеря. А там пусть атаман разбирается.

— Ишь ты, шустрый какой, — хищно оскалился боярин. — Я своё оружие кому попало не отдаю, — отрезал он. — А ты сам подумай, атаман, — Василий решив, что сдобрить свой отказ капелькой лести будет не лишнем, повысил собеседника в чине. — Были бы мы вороги; перебили бы вас и ушли. Людишек у меня не меньше, а вооружены мы лучше. Ты уж, и вправду, проводи нас от греха к атаману. Там уже ваша сила будет.

Жутко воняло. Тушинский лагерь представлял из себя смесь наскоро поставленных избушек с крышой, крытой соломой и густо обложенных лапником шалашей. Всё это было выстроенно в полном беспорядке, как попало, создавая сходство с гигантским, уродливым муравейником. Вокруг царила суета, звон, ржание лошадей. Люди сновали во все стороны, вяло переругиваясь между собой, что-то куда-то несли, горланили песни, дрались. А дальше, на высоком холме, у реки Сходня, над всем этим бардаком возвишалась большая изба, облепленная шатрами бояр и шляхтичей.

— То царёв дворец, — кивнул в сторону избы казак. — Там и дума царская сидит.

— Выходит и мне туда нужно, — кивнул сам себе Грязной. — мне как раз по чину в думе сидеть.

— Сначала к атаману, — недовольно насупился провожатый.

— Ну, и где тут твой атаман?

— А тут я, — вышел как раз из дома довольно молодой казак в богатом польском жупане. — Царский стольник Андрей Просовецкий. А ты кто такой будешь, милчеловек?

— Думний дворянин Василий Грязной. К государю из Москвы отъехал.

— Грязной? — сузил глаза атаман. — Уж не тот ли ты Грязной, что два года назад от царского воеводы Болотникова к Шуйскому в Москву переметнулся?

— Может и тот, — окрысился Василий. — А только не велик ты, стольник, чином, чтобы перед тобой ответ держать. Над моей головой лишь государь волен!

— Ой ли? А по мне, и я тебе голову снести смогу.

Вокруг Просовецкого начали собираться казаки, потянулись к саблям, окружая пришлых. Холопы, в свою очередь, окружили Грязнова, вынув из чехлов пистоли. В воздухе буквально заискрило от бросаемых противниками друг на друга взглядов. Казалось, ещё мгновение, и столкновения уже не избежать.

— Стой, атаман! Разбой творишь!

— А тебе что за дело, Юрий? — прошипел Просовецкий, оглянувшись на подъезжающего с отрядом тушинского воеводу. — Не видишь, я лазутчика Шуйского изловил.

— А то, что знаю я сего дворянина, — покачал головой Беззубцев. — Он в ближниках ещё батюшке государя, самого Ивану Васильевичу Грозному служил. И Дмитрий Иванович такому слуге тоже рад будет. Поехали, Василий Григорьевич, я к государю провожу.

Отъехали, провожаемые злым взглядом Просовецкого, запетляли между жмущимися друг другу избами, приближаясь к холму. Грязнов тихо выдохнул, убрав руку с пистоля. Чудом со смертью разминулся! И сына едва не погубил. Но только так, каждый раз рискуя своей жизнью, можно на самый верх поднятся. Он уже государю столицу помог взять и убийцу его матушки изловил. Если ещё и лжецарицу сумеет в Москву доставить, рядом с троном встанет. А тут ещё и Беззубцев вовремя объявился! Годунов ещё в Путивле о нём говорил.

— Нам бы переговорить без лишних глаз, Юрий Афанасьевич, — огляделся по сторонам Грязной.

— Переговорим. Обязательно переговорим, — заходил желваками Беззубцев. — Вот только как с тобой поступить я ещё не решил.

— Да всё ты решил, — отмахнулся бывший опричник. — Ты же понял давно, почему я в Москву ушёл? Видел царя?

Юрий не ответил, остановив коня у ещё одной избушки, бросил узду подбежавшему воину.

— Антип, проследи, чтобы никто к дому не лез. Мне тут с гостем поговорить нужно. И людишек его размести.

Вошли в дом. Грязнов громыхнул чем-то в тёмных сенях, протиснулся через узкую дверь горницу, окинул придирчивым взглядом неказистую обстановку.

— Не богато тут у тебя.

— Видел. Самозванец это.

— Вот то-то и оно, — Грязнов зачерпнул ковшом воды в стоящей в углу бочке, крупными глотками выпил до дна, огладил усы. — Каково это за простого шиша свою кровь проливать? О том ли ты в Путивле мечтал, Юрий Афанасьевич? Самому то не тошно?

— Может и тошно. А только у меня другого выбора нет. Шуйский второй раз не простит.

— Да нет уже Шуйского, — отмахнулся от довода бывший опричник. — Он уже в цепях в темнице сидит. Забудь.

— Тогда кто? Годунов? Так я и ему одним из первых изменил. Тут тоже на прощение надеятся не стоит.

— А вот тут ты не прав, — развеселился боярин. — Федьку Кочина помнишь? Того, что вместе со мной в Путивль приехал.

— Ну, помню.

— Вот и он тебя помнит! Только то не Кочин был, а сам Фёдор Борисович Годунов, что к войску Болотникова пристав, на Русь тайно возвращался.

— Не может быть! — поднялся с лавки Беззубцев, пожирая глазами Василия. — И ты о том знал⁈

— Знал, — кивнул Грязной. — За то и в чести теперь у государя. В бояре вышел. Так вот, Юрий Афанасьвич, если ты мне здесь в Тушино в одном деле поможешь, то я тебе полное прощение от государя обещаю, а если ещё и Серпуховом Фёдору Борисовичу поклонишься, то и возвыситься сможешь.

— Откуда ты знаешь, что мой отряд в Серпухове стоит?

— Государю всё ведомо.

— Согласен, — решительно тряхнул головой тушинский воевода. — Что нужно сделать?

— Самозванная царица, что за жену вора себя выдаёт, Фёдору Борисовичу весточку с повинной прислала. Так вот, нужно ей помочь, сегодня ночью в Москву сбежать.

Глава 20

3 октября 1608 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

С самого утра шёл дождь. Мелкий, нудный, он так и норовил просочиться за шиворот, стекал холодными каплями по лицу, лип тёмно-серой грязью к сапогам. Было довольно прохладно. Осень, взяв бразды правления в свои руки, дохнула на город прохладным, утренним ветерком, первым предвестником ночных заморозков.

Красная площадь потихоньку пустела. Насытившись кровавым зрелищем, московский люд расходился, втягиваясь в многочисленные улицы и переулочки и постепенно рассеиваясь по всему городу.

— Обошлось! — выдохнул у меня за спиной Никифор. — Словно зверю лютому в глаза посмотрел, — признался начальный человек над царской охраной. — Уж лучше с ворогом в кровавой сече грудь с грудью сойтись, чем вот так, напротив разъярённой толпы стоять!

— Обошлось, — машинально согласился я, не в силах отвести взгляд от жуткого зрелища; корчащегося на высоком колу Шерефединова. Очень хотелось развернуться и уйти, но я продолжал стоять, выглядывая из бойницы Флоровской башни, впитывая в себя каждое движение казнённого, вслушиваясь в каждый всхлип из заткнутого кляпом рта.

— Может и обошлось, но Лизу эта толпа едва на куски не разорвала!

Выдыхаю, с облегчением используя необходимость ответить, как повод повернутся к бойнице спиной.

Хватит, Фёдор! Насмотрелся уже! Как видишь, я свой должок тебе постепенно отдаю. Нам теперь осталось, только с Молчановым счёты свести да с князем Василием Голициным, руководившим казнью твоей матери, со временем разобраться.

Рядом, не считая Никифора с его людьми, только Янис с бывшей лжецарицей стоят. Литвин почернел весь от злости и беспокойства, княгиня, на контрасте, была сильно бледна и вздрагивала всем телом, по-видимому, ещё до конца не придя в себя от пережитого.

— Ну, не разорвали же? Я для того стрельцов вокруг Лобного места и выставил. Да и людишкам на Москве заранее объявили, что после покаяния самозванной царицы, казнь Васьки Шуйского с Андрюшкой Шерефединовым предстоит. Вот, потому, толпа к княгине и не кинулась. Обещанного зрелища ждали.

— И всё же это было страшно, — набычился Янис, сжав кулаки. — Ты бы слышал, что они ей кричали.

— Я слышал, что они кричали! — жёстко отчеканил я. — А что ты хотел, Янис⁈ Она тушинскому самозванцу, за царицу себя выдавая, воровать помогала. По своей воле или нет, это уже не так важно! За такое нигде не щадят! А тут ещё побег из монастыря, сожительство с вором без венчания, распутство и разврат!

— Да не было никакого распутства! Мне ли не знать⁈

— А ты это им скажи, — ткнул я пальцем в сторону Красной площади. — И кроме того, уже то, что в её покоях кто попало ночевал — уже большое непотребство и срам! Так что постоять на Лобном месте и выслушать, что о ней люди думают; за всё это — не велика плата будет! По-хорошему, я её не то что в монастырь заключить. Я её казнить должен!

— Государь, ты обещал, — осмелилась напомнить мне бывшая самозванка.

— Обещал, — пожал я плечами. — Но как говорится; уже выполненная услуга, ничего не стоит. Помолчи, — остановил я жестом, открывшего было рот литвина. — И не поступлю я так, Янис, только по двум причинам. Во-первых; ты мой товарищ. Слишком многое нам пришлось вместе пережить, чтобы я об этом позабыть мог. А во-вторых, вы оба можете много пользы принести, если по уму всё сделать. Значит так. Для начала, я отправлю княгиню в Ростов, обратно в Богородице-Рождественский монастырь. Пусть слух пройдёт, что, государь, хоть в милости своей воровство раскаявшейся самозванке и простил, но распутную вдову князя Третьяка Зубатого всё же наказал, заключив её в монастырь на строгое держание.

Лизка покачнулась, умудрившись побледнеть ещё больше. Янис дёрнулся было ко мне, но наткнулся сразу на двух рынд, вставших на пути.

— Да не бесись ты так! — рявкнул я на друга. — Ничего ей за месяц не сделается! Тем более, что я матушке-игуменье отпишу, настрого приказав особо не зверствовать. Через месяц её оттуда заберут, чтобы в Тихвин, в Введенский монастырь отвезти. Якобы, там и постриг примет. А уже там вас обвенчают и вместо вдовы князя Зубатого, появится жена первого постоянного посла в Соединённых провинциях, царского стольника Яниса Литвинова.

Было забавно наблюдать, как меняются лица у моих собеседников. Литвин начал багроветь, выпучив глаза, судорожно взглотнул, оглянувшись на Елизавету. Княгиня оправилась быстрее. Вот уже и румянец на щеках заиграл, а сама Лизка еле заметно кивнула, видимо, что-то решив для себя.

— Вижу, согласны, — усмехнулся я. — Так вот. Голландия, это, конечно, не Франция, но нравы там всё же попроще будут. Вживайтесь, заводите полезные знакомства, устраивайте приёмы. В общем, изображайте из себя диких варваров, восхищённых тем, как у них там всё устроенно. И собирайте сведения обо всём, до чего сможете дотянуться, сманивайте мастеров и учёных, скупайте диковинные механизмы, вербуйте сторонников. Деньги, — скривился я как от зубной боли. — Денег дам. С тобой, Янис, поедут ещё два десятка людишек, учиться корабельному делу. Вот ты и за ними проследишь, и сам сему делу обучишься. Учти. Я тебя в будущем своим адмиралом вижу, а те людишки в твоей эскадре офицерами ходить будут. Так что тут и твой интерес имеется. Как они морскую науку освоят, такие у тебя капитаны на кораблях и будут.

— Уж я прослежу, — оскалился литвин. Новость, что у него в будущем не только свой корабль, но и целая эскадра под командованием будет, окончательно подняла ему настроение. Море Янис любил. — Уж в том, государь, не сомневайся!

— Тогда всё, идите, — кивнул я ему. — Время у нас есть. Позже обсудим с тобой, как вы там жить будете.

— Фёдор Борисович.

— Ну, что ещё?

— Я слышал, Иван Исаевич здесь, в Кремле, в темнице сидит.

— Сидит, — с усмешкой ответил я литвину. — А что, заступиться за него хочешь? Тогда в очередь за Порохнёй, Якимом и Тараской вставай! Ладно, не переживай, — сжалился я над топчущимся в нерешительности другом. — Цепи с Болотникова сняли, хорошо кормят, иноземный врач раны лечит. Полностью его воровство, я просить не могу. Но, учитывая, что воровал он против Васьки Шуйского, смертную казнь на вечную ссылку заменю, — я вновь сделал паузу и продолжил: — Будет на Камне (Уральские горы) заводы ставить. А там, если сдюжит, можно будет и совсем помиловать.

— Иван Исаевич сдюжит, — впервые с нашей встречи улыбнулся Янис.

— Должен сдюжить, — согласился я с ним. — А ты Болотникова, пока он силы набирает, навестишь. Расскажешь, Ивану Исаевичу, всю правду о царе Дмитрии, ради которого он своего живота не щадил. Ну, и обо мне тоже расскажешь.

— Здрав будь, государь.

— И вам здравствовать, бояре, — ответив кивком на поклоны, я осторожно присел на трон.

Проклятье! Кто только придумал, столько одежды на царя напяливать. Я сам себе сейчас огромный кочан капусты напоминаю. И в каждый «слой» одежды драгоценных каменьев и золота столько понатыкано, что впору ювелирный магазин открывать! Наверное, рыцарские доспехи столько не весят. Вот только деваться мне некуда. Нужно соответствовать. И так с отменой местничества большую часть боярства против себя восстановил. Здесь, сейчас, из моих сторонников только Иван Годунов, Василий Грязной, дьяк Иван Семёнов и, возможно, князь Иван Куракин. Во всяком случае, вчера я с двоюродным племянником моего новгородского воеводы побеседовал и заверения в его лояльности получил.

Ну, ничего. Будем и дальше этот террариум постепенно своими людьми разбавлять. А, пока, и с этим составом работать можно. Очень уж подробно мне Васька Шуйский, в обмен на обещание лёгкой казни, обо всех нюансах выдвижения на трон первого самозванца рассказал. После такого сразу половину думы можно было вслед за ним на плаху посылать. На массовые репрессии я, пока, не решился, но несколько бесед, подобных разговору с князем Мстиславским, провести успел.

Так что, в итоге, большинство бояр и отмену местничества с готовностью поддержали и на ввод в думу Подопригоры, скрипя зубами, согласились. Надеюсь, что они и сегодня меня не разочаруют.

— Ну, так что, слуги мои верные, — обвёл я взглядом насупившихся бородачей. — Все ли слышали, что княгиня о тушинском воре и Филарете рассказала?

— Слышали, государь, — поднялся с лавки Мстиславский. — Но нам и раньше было известно, что стоящее под Москвой войско привёл вор и самозванец.

— Что не мешало многим бегать в Тушино и вотчины себе у вора просить, — не скрывая иронии в голосе, хмыкнул Грязной.

Старик, вернувшись из вылазки в Тушино, сильно занедужил, но всё же приехал в Кремль, несмотря на мой наказ. Лучше бы дома сидел да лечился. Здесь я и без него справиться смогу. Но реплику он бросил правильную, по делу. Как раз меня к нужному вопросу подталкивает.

— Выходит, некоторым боярам вотчины дороже родовой чести будут?

— О чём ты, Фёдор Борисович? — не понял моего вопроса князь Андрей Трубецкой.

— О том, что все бояре да дворяне, что сейчас в Тушино вору служат, не могут не знать, что он самозванец, — обвёл я глазами думных. — Расстригу, когда он в Москве царствовал, вы все собственными глазами видели. Тушинский вор на него ликом не похож!

— А родовая честь тут при чём, государь? — скривил губы князь Борис Лыков-Оболенский.

— А при том, что ушедшие в Тушино бояре, зная, что перед ними какой-то безродный отрыжка стоит, которого раньше любой из вас даже в псари бы к себе на службу не взял, в ноги ему падать не стыдятся. И где же тут родовая честь, бояре? Неужто в том её порухи не видите?

В грановитой палате воцарилась гробовая тишина. С такого ракурса переход на службу к тушинскому вору, никто из присутствующих, похоже, не рассматривал.

— Так вот, бояре, — припечатал я ладонью подлокотник трона. — Я думаю, мы так с вами решим. О том, что сегодня княгиня на лобном месте рассказала, уже к вечеру в Тушино известно будет. Так что даже если кто и заблуждался, — скривил я губы в скептической улыбке, — то теперь и они правду о самозванце ведают. Так ли, князь?

— Так, государь, — помрачнел Андрей Трубецкой. Его троюродный племянник Дмитрий Трубецкой, как раз служил самозванцу, возглавляя там стрелецкий приказ.

— Так вот, — в моём голосе зазвучал металл. — Все, кто, сейчас, руку тушинского самозванца держат, не только вместе с ним против своего государя воруют, но и честь родовую не блюдут. Поэтому все, кто от вора не отстанет и в Москву с повинной не вернётся, вместе с детьми и домочадцами всех чинов и званий навсегда лишаются, а всё имущество тех воров с вотчинами и поместьями в государеву казну отходит. Сроку на то, чтобы повинную принести до заката завтрашнего дня. За тех, кто опоздает, просить и ходатайствовать о помиловании государю, не велено! До Тушино недалеко, — зло усмехнулся я. — Кто захочет, тот успеет.

— Ты бы поберёгся, Фёдор Иванович, — напрямую заявил мне Грязной, сразу после ухода думных. — У многих из бояр в Тушино родственники. А ты целые роды под корень извести норовишь.

— Сам знаю. Оттого в Кремле тысяча Ефима и стоит. И пять тысяч стрелков и копейщиков Кривоноса недалече крупными отрядами рассредоточены. Если колокол ударит, всем к Кремлю указано идти. Малыми силами меня не возьмёшь, а москвичи бояр не поддержат. Сам же ведаешь, что вчера первые обозы с продовольствием в город вошли. Оголодали люди за те полгода, что город в осаде был. Теперь глотку любому, кто супротив меня подымется, порвут.

— А потом?

— А потом вместе с войском в поход пойду, — пожал я плечами. — Пора нам заканчивать в эти гляделки с Тушинским вором играть! Нечего ему возле моей столицы делать. Ты же знаешь, что Жеребцов с Колтовским ещё вчера из Москвы ушли. Давыд Сапегу под Коломной ещё раз побьёт. Четырёх тысяч поместной конницы и трёх тысяч конницы Подопригоры, ему для этого должно хватить. Тем более, что князь Пожарский вряд ли за боем из-за стен города наблюдать станет. А когда остатки воровского войска в Тушино побежит, их под Серпуховом Колтовский с Беззубцевым встретят. Может ещё и Каширу заодно под мою руку привести успеют. Колтовский оттуда родом; немалый вес среди тамошних людишек имеет. А послезавтра и мы с князем Скопином-Шуйским к ним на соединение выступим. В Тушино после покаяния княгини замятня великая начнётся. А я ещё и грамотки с обещанием помилования всех воинским людишкам, кто от вора отстанет, туда тайно отослал. Самое время ударить.

— Значит, пора и мне в поход собираться, — кивнул сам себе Грязной.

— Нет, боярин, ты здесь останешься, — отрезал я и, предвосхищая возражения старика, добавил: — Ты пойми, Василий Григорьевич, мне просто больше не на кого столицу оставить! Иван Годунов за всем этим змеиным клубком не уследит. Другое дело ты. Я сегодня тебя, Василий Григорьевич, в чин ближнего слуги возведу и над всей Москвой воеводой поставлю.

— Государь! — у моего ближника подогнулись колени и я, во второй раз за эти годы, заметил, как глаза бывшего опричника набухают слезами. — Жизнь за тебя положу!

— Нет, Василий Григорьевич, — покачал я головой. — Ты мне живой нужен. А потому, чтобы эти два дня у себя в хоромах сидел да лечился. Пусть, вон, сын по Москве бегает. Можешь, кстати, его со стольником поздравить, а внуков жильцами. Скоро свободных поместий и вотчин немало появится. Будет чем их наделить.

* * *

— Дмитрий Трубецкой в Москву уже отъехал. И я следом за ним собираюсь. Не хочу, чтобы мой род Годунов под корень извёл.

Слова князя Алексея Сицкого гулко ухнули в тяжёлое молчание, воцарившееся в комнате. Здесь, в небольшой избушке стоящей рядом с «дворцом», собрались представители всех знатнейших боярских родов, что перебежали на сторону тушинского царика: Михаил Салтыков, трое братьев Голицыных, Иван Романов, Юрий Трубецкой, Алексей Сицкий, Дмитрий Черкасский и Богдан Бельский. Весь цвет московского боярства, почти половина государевой думы. Люди за спиной которых стояла большая сила, власть, влияние. Все они, сейчас, сидели в подавленном настроении, не зная, на что решится.

— А не боишься, что Федька тебя как Шуйского на голову укоротит? — скривил губы Салтыков.

— За что? — искренне удивился князь. — Когда самозванец Фёдора с царства сковырнул, я в Ядрине воеводой сидел и в том воровстве не участвовал. В Тушино я, опять же, от Васьки Шуйского отъехал, а не от Годунова сбежал.

— А что нам оставалось делать? — вспылил Андрей Голицын. Камень, брошенный Сицким, летел в первую очередь именно в Голицыных и Салтыковых, сбежавших в Тушино, сразу после взятия Москвы Годуновым. — Нам, после того, как Василий царицу Марию Годунову приказал задушить, милости от Фёдора ждать не приходится!

— Помолчи, брате!

— А чего ему молчать⁈ — накинулся на старшего брата теперь уже Иван Голицын. — Это всё твоя вина, Василий! Через тебя и весь род наш сгинет! Заигрался ты больно, братец. Чем тебе самозванец на троне не нравился? Он нас в чести держал! Так нет же, помог Шуйским его сковырнуть. Для себя о троне мечтал. Так иди теперь, царствуй!

— Ах ты ж!

— Да хватит вам лаяться! — в сердцах хлопнул по столу Салтыков. — Тут думать нужно, как дальше поступить. Я вот к Годуновым на поклон ни за что не пойду! Уж лучше Сигизмунду на службу попрошусь, если с войском царика одолеть этого ирода проклятого не выйдет!

— Твоя правда, Михаил Глебович, — поддержал тестя Юрий Трубецкой. — В Москву с повинной идти, перед худородными голову склонить. Федька, сказывают, даже казака в думу боярином ввёл!

О том, что и в думе тушинского вора есть свой боярин-казак, Иван Заруцкий, князь предпочёл не вспоминать.

— А что тут думать, бояре? — поднял голову Бельский. — В Москву нам ходу нет. Нужно вместе дружно держаться. Тогда и ворога, Бог даст, одолеем.

— Это тебе, Богдан, в Москву хода нет, — ехидно осклабился князь Дмитрий Черкасский. — А вот я подумываю вместе с князем Андреем с повинной в Москву вернуться. Большой вины у меня перед Годуновым нет. Дальше Сибири на воеводство не пошлёт. Да и о какой победе ты толкуешь? Ещё два дня назад на неё можно было надеяться. А теперь, — скорчил кислую физиономию князь. — В нашем войске разброд и шатание. Воинские людишки толпами из Тушино кто к Москве, кто к Серпухову бегут. Часть донских казаков тоже уйти попыталась!

— Тех казаков, что из лагеря попытались уйти, Ивашка Заруцкий побил, — заметил Салтыков.

— А что толку? Единства среди донцов теперь нет! А вдруг они перед самым сражением на сторону Годунова перейдут? Тогда как?

— А зачем они к Серпухову уходят? — заинтересовался, молчавший до этого Иван Романов. Брат патриарха с самого бегства из Москвы ходил мрачнее тучи и всё больше отмалчивался, думая о чём то своём.

— Гонец оттуда утром прискакал, — мрачно бросил Андрей Голицин. — Сказывает, что там атаман Юрка Беззубцев на сторону Годунова перешёл и весь отряд ротмистра Плоцкого, что в городе стоял, вырезал.

— Вот и получается, — продолжил князь Черкасский, — что гетман Ружинский только на польские отряды и наёмников рассчитывать может. Да и то, последние, того и гляди, бунт поднимут. Жалованье им давно не плачено. Ладно, — поднялся князь, — чего время тянуть? Хоть до Москвы и недалече, а не оглянешься, как Солнце к закату поклонится. Поехали, князь, — оглянулся он на Сицкого, — ежели не передумал.

— Я с вами.

— Иван⁈ — искренне удивился Салтыков. — Ты-то куда? Уж тебя, Федька, не пощадит, как не кланяйся!

— Может, и не пощадит, — пожал плечами младший Романов. — Хотя я после той ссылки, когда мы с братом Василием сидя на цепи друг напротив друга сидели и он на моих глазах умирал, в Федькиных заговорах участвовать зарёкся. И вины на мне с тех пор нет. Но, если и казнит, то, может, хоть Никиту помилует. Ему год всего. Что с мальца взять? Да и Ульяна опять на сносях. Сам сгину, так хоть род сохраню.

Оставшиеся за столом ещё долго смотрели на закрывшуюся за Романовым дверь.

Глава 21

6 ноября 1608 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Вот здесь мы, государь, воров и встретим, — Скопин-Шуйский с энтузиазмом ткнул ногой в кочковатое, заросшее густой травой поле, хлюпнув засочившейся из-под сапога влагой.

Я с коня слазить не стал, скептически поглядывая на комья грязи, вывороченные копытами. И так весь промок, продрог и извозюкался. Мне ещё в это недоболото для полного счастья залезть осталось! Не уж! Скорее бы в тепло, в сухость, что обещает мне, уже поставленный возле ближайшей деревеньки шатёр. Всего-то и нужно — пару вёрст проскакать. Хотя, знаю я эти вёрсты. Они здесь безразмерные!

— Ты думаешь, князь, что гетман Ружинский решится принять бой в этом болоте? Его конница здесь просто увязнет.

Резкий порыв ветра в очередной раз плюнул в лицо, хлестнув ледяными каплями. Я кручусь, пытаясь подставить спину, вжимаю голову в плечи. Тщетно. Ветер не отстаёт. Он везде.

Зябко ёжусь в ожидании ответа от князя. Вот зачем я за ним увязался? И нет. Это я не об сегодняшней инспекции места предстоящего сражения говорю. Хотя, и сейчас, не сверни я вслед за большим воеводой с этой полной тягучей грязи пародии на дорогу, уже бы в шатре горячий сбитень пил. Я вообще об своём участии в походе против тушинского войска рассуждаю. Всё равно от меня тут ничего не зависит. Я же ещё в Москве князю заявил, что главным будет именно он и в его решения, как вести эту войну, я вмешиваться не собираюсь. С тех самых пор и страдаю, мысленно проклиная дотошного воеводу.

И всё же за войском я увязался не из-за того, что у меня шило в одном месте. Пару причин привести могу.

И главной было желание окончательно утвердиться на московском троне. В своём воззвании к народу, я позиционировал себя как главного борца с латинянами и иноземцами, которых привёл на Русь подлый еврей-самозванец. И именно я должен возглавить зарождающееся народное движение, стать символом этой борьбы. А значит, разгром тушинского войска и снятие осады со столицы, тоже должны ассоциироваться именно с моим именем. И пусть, фактически, походом руководит князь Михаил, но раз я нахожусь в войске, то и одержанные победы народная молва именно мне припишет.

Оно и к лучшему. А то в прошлый раз огромная популярность в народе, ничего хорошего Скопину-Шуйскому не принесла. Зачем и в этот раз его в искушение вводить?

Ну, а во-вторых, без поддержки войска, не очень бы я себя в Москве уверенно чувствовал. Не закрепился я, пока, окончательно на троне. И среди стрельцов полной поддержки нет, и в прогнувшейся Думе, недоброжелателей хватает. А значит, и возможность попытки переворота полностью исключать нельзя. Другое дело, когда я победителем в зените славы вернусь. Тут только яда и удара исподтишка опасаться придётся.

— А куда ему деваться, Фёдор Борисович? — широко улыбнулся большой воевода. В отличие от меня, князь Скопин-Шуйский, казалось, тягот походной жизни и природных невзгод не замечал. — На западе Вязьма возле которой Колтовский со своими полками крутиться. С малым отрядом ещё можно попробовать проскользнуть, а с войском, — Михаил безнадёжно махнул рукой. — С востока Давыд Жеребцов с войском идёт да Подопригора со своей конницей наскакивает. Одна у Ружинского дорога осталась, к Можайску и дальше к южным городам пробиваться. А туда мимо меня не пройти. Сейчас мы тут всё острожками и засеками перегородим и будем ждать!

Я отвернулся. Никифор, не удержавшись, хмыкнул, заметив, как меня перекосило. Эти острожки и прочие деревянные сооружения у меня уже в печёнках сидят! Честно говоря, назначая князя Скопина-Шуйского большим воеводой, я думал, что он по-быстрому с супостатами расправится.

Кого там громить? Тушинский лагерь начал разваливаться прямо на глазах. Каждый день появлялись новые отряды перебежчиков: служилые, казаки, стрельцы. Даже от наёмников представитель приехал, намекнув об их готовности перейти на мою сторону, если я выплачу им долги тушинского вора. Нашли, идиота! Они второму Димке уже столько насчитали, что мне гораздо дешевле с ними железом расплатиться. А тут ещё известие о гибели Сапеги под Коломной пришло.

Как итог, Ружинский, не приняв боя, начал отступать на Запад, к Волоку Ламскому (прямой путь на Юг ему перегородили идущие от Серпухова Жеребцов с Колтовским), а князь Скопин-Шуйский двинулся следом, явно не спеша форсировать события. Гетман у Волока всё же повернул на Юг, а князь, продолжил двигаться следом, корректируя это отступление своими излюбленными острожками.

И всё бы ничего, но тут ещё и осень полностью в свои права вступила, затяжными дождями превратив дороги в жидкое месиво. В общем, стало совсем весело! Одно радует. Уверен, что Ружинский с Заруцким проклинают всю эту тягомотину ещё больше. Не удивлюсь, если тушинский гетман, заявившись сюда, даже вздохнёт с облегчением, радуясь предстоящей битве даже несмотря на все тактические неудобства. Главное, что, наконец, закончится эта пытка непроходимыми дорогами, мерзкой слякотью и бесконечными тыканьями в Богом проклятые деревянные «заборы» этих восточных варваров.

— Действуй, князь. — кивнул я воеводе, стирая с лица очередной привет от промозглого ветра. — Не буду тебе мешать.

До деревни доскакали быстро. Даже кони, по-видимому, как-то почувствовав скорый отдых, прибавили в резвости, бодро мешая копытами дорожную грязь. Свернули с дороги в поле, к жмущимся к лесу шатрам, двинулись, чавкая грязью, вдоль околицы. На встречу с плетнёвого забора свесилось несколько чумазых мордашек, с нескрываемым любопытством таращась на богато одетых всадников.

Вот ведь, и охота им было по доброй воле под дождём и ветром торчать! Да ещё и одёжка на «рыбьем меху». Она и сухая-то, наверное, не шибко греет, а уж мокрая… Вон, посинели уже все!

Не в силах проехать мимо, придерживаю коня.

— Здорово, огольцы! Вы чего здесь забыли? Шли бы лучше по домам, чем здесь мёрзнуть. Или ждёте чего?

— Здрав будь, боярин, — мальчишки, ошалевшие от того, что на них обратили внимание, заробели, оглядываясь друг на друга. — Сказывают, сам царь сюда приехать должен, — поделился со мной сведениями мосластый мальчуган лет двенадцати, по-видимому, бывший у местной детворы за старшего.

— Пряник хотите? — усмехнулся я. Царя, видишь ли, им, покажи. Нашли диковину зверюшку!

— А как же.

Забираю у Никифора уже приготовленный им пряник, протягиваю робко подошедшему ко мне старшему.

— Вашу деревню как называют? — спрашиваю без интереса, больше для того, чтобы завязать разговор.

— Так Клушино, боярин.

— Чего, — мальчишка едва успевает подхватить, выпавший из руки гостинец. — Только с остальными поделится не забудь, — машинально напоминаю я, ошарашенный новостью.

Вот это номер! Прямо мистика какая-то! Хорошо ещё, что я не сильно суеверный.

— Что я без понятия, боярин. Благодарствую.

— А скажи-ка мне, — протянул я, с трудом приходя в себя — Тут другая деревенька, Царёво-Займище, неподалёку есть?

— Есть, боярин, — махнул мальчик рукой в западном направлении. — Только она далеко.

Ну, да. Это для меня двадцать пять километров, не так уж и далеко, а для деревенского мальчишки, почти другой конец света.

Значит, всё сходится. Это та же самая деревня, под которой через полтора года в будущем Жолкевский русско-шведскую армию похоронил, а вместе с ней и последнюю надежду Василия Шуйского на троне удержаться. Теперь, выходит, у меня взять своеобразный реванш за тот несостоявшийся разгром, возможность появилась! Ружинский, конечно, не чета Жолкевскому, но всё равно символично. Дела…

— Боярин, — набрался между тем храбрости спросить мальчишка, — а когда, царь-батюшка, сюда прискачет? Посмотреть больно охота!

— Государь, — подъехав ко мне в этот момент, поклонился Тараско. — Обсушиться бы тебе. В шатре всё готово.

Теперь чуть не выронил пряник мальчишка. Дёрнулся было к околице, а только ноги к одному месту будто прилипли.

— Смотри, — потрепал я его рукой по мокрым волосам. Настроение, несмотря на не стихающий дождь, стало подниматься. — Я за просмотр деньгу не беру.

Войско самозванца появилось у Клушино через два дня. С полсотни всадников покрутились на окраине окончательно раскисшего поля, полюбовались на архитектурное творчество Скопина-Шуйского и ускакали прочь, доложить об увиденном Ружинскому. Поскакал гонец и в Клушино, продублировав весточку о подходе тушинского войска, полученную чуть раньше от Подопригоры.

— Время ещё есть, — небрежно махнув рукой, пророкотал Жеребцов. Его отряд воссоединился с основным войском ещё вчерашним утром. — То только вражеский дозор показался. Основные силы хорошо, если к вечеру сюда доползут.

Мда. Так и хочется заметить, что один раз нас во многом из-за такой вот беспечности под Клушино уже жестоко наказали. Не хотелось бы повторения. Всё же, нужно признать, что Жеребцов хорош как исполнитель, а на роль большого воеводы не подходит. Слишком много экспрессии, порыва, самонадеянности. Именно это его в прошлой жизни и погубило, когда Давыд прозевал неожиданный удар Лисовского на Калязино. Свою жизнь он тогда не за дёшево отдал, но самого факта ротозейства, это не отменяет.

Скопин-Шуйский до вечера ждать не стал, выдвинув войско на окраину леса, поближе к подготовленным позициям. Запылали многочисленные костры, дразня запахом наваристого кулеша загомонили оживлённо ратники. Замерзать и голодать в ожидании вражеских отрядов, никто не собирался.

А где-то после полудня к нам приехал парламентёр.

В шатёр вошёл высокий, широкоплечий казак, одетый в богатый польский жупан опоясанный кожаным поясом и обитой куньим мехом шапочке-рогатывке. Встал посреди шатра, горделиво вскинув голову, окинул меня насмешливым взглядом, кивнул небрежно.

— Здрав будь, Фёдор Борисович. Я воевода царского войска, боярин Иван Мартынович Заруцкий привёз тебе повеление государя Дмитрия Ивановича.

— Не государь, а тушинский вор, — сделал шаг вперёд Жеребцов, свирепо оскалившись. — Как ты смеешь…

— Погоди, Давыд, — остановил я рассвирепевшего воеводу. Дерзость тушинского посланника по-настоящему удивила. Мог бы хоть поклон изобразить. Не обломился бы. Армия у Ружинского измотана, от морального духа одно упоминание осталось, наёмники только из-за жадности ещё не взбунтовались (всё ещё надеются с царика долги встебовать), а перед ними вдвое большее по численности войско, хорошо укрепившееся за острожками и засеками, стоит. Тут в пору на коленях передо мной ползать, соглашаясь на любые условия, а они ещё и хамить надумали. С чего бы? — Шкуру спустить мы с него всегда успеем. Пусть этот казак сначала расскажет, что мне царик передать велел.

Заруцкий побагровел, наливаясь кровью, рука тушинского боярина машинально потянулась к поясу, нащупывая отнятую перед входом в шатёр саблю. Вперёд, лениво поведя плечами, выступил Никифор с двумя рындами. Обрадованно оскалился Жеребцов, в предвкушении сжав пудовые кулаки.

А Заруцкий-то гневлив чрезмерно! И не так умён, как о нём в истории писали. Не мог же он не понимать, что за свои дерзкие слова не только языком, но и головой поплатиться может? Тем более, что назвался он посланником не Ружинского, а тушинского вора. А от вора какие послы могут быть? А значит, и церемонится с ним тут никто не будет.

— Государь повелел тебе, боярин, в воровстве своём покаяться и с повинной к нему прийти. И тогда он, в милости своей, все вины твои простит и опалы на тебя класть не будет.

В шатре воцарилась тишина. Слишком дико звучали здесь слова загнанного в ловушку врага. Словно бы это не мы его, в он нас за горло держит!

— Выходит, каяться в своём воровстве царик не собирается, — сделал я вывод. — Тогда зачем ты сюда пришёл, казак?

— Я боярин.

— Да какой ты боярин, отрыжка безродная? Вору помогал воровать, вором и в чин возведён, — я понял, что продолжения не будет и Заруцкий приехал сюда лишь с целью самому взглянуть на моё войско. Ну и попутно нахамить. Так пусть тогда не обижается! — Не по Сеньке шапка! Ещё и в царский шатёр со свиным рылом лезть осмеливаешься! Ну, так по вору и честь! Гоните его отсюда плетьми до самого воровского войска.

— Вот это по мне! — радостно взревел Жеребцов, для начала двинув Заруцкого кулаком и лишь затем потянувшись к поясу за нагайкой. Казака буквально вынесли из шатра, осыпая тумаками.

— Не задались что-то у нас переговор, Михаил Васильевич, — с притворным сожалением обернулся я большому воеводе. Тот откровенно веселился, наблюдая за развернувшимся действом. — Да и не по чину мне их с вором вести. Ты уж ступай, князь. Доведи дело до конца.

— Как прикажешь, государь.

— Подожди. Я с тобой, — со вздохом поднялся я с импровизированного трона. Дождь-зануда снаружи так и не прекратился, но маркировать своими обязанностями всё же, не стоило. Да и любопытно было понаблюдать за действиями одного из самых талантливых русских полководцев. — Не думаю, что Ружинский, оскорблённый тем, как мы поступили с Заруцким, будет долго медлить. Всегда хотел посмотреть на плавающую в грязи гусарию.

* * *

— Господин.

— Чего тебе, Алёшка? — Прокопий Ляпунов, соскочив с коня, бросил повод конюху. — Случилось чего?

— Шуйский, — с трудом выдавил Пешков, пуча глаза.

— Да знаю я, — небрежно отмахнулся от холопа второй рязанский воевода. — На полпути сюда из Пронска московских торговых людишек встретил. Они и обсказали., — хмыкнул думный дворянин. — Туда Ивашке и дорога. И так свезло. Я думал, его Годунов, как и брата, на голову укоротит. Но, по всему видать, после победы над ворами под Клушино, решил милость проявить. Или может племянничек за дядю попросил. Скопин-Шуйским нынче в чести. Но ничего. Может, хоть в Сибири, Ивашка, какую пользу государству принесёт.

Шуйских Ляпунову было совсем не жаль. Не любил он эту семейку. Почти так же сильно, как Годуновых, не любил. Он ведь тогда под Москвой на сторону царя Василия от безысходности перешёл. Понял, что обманулся напрасной надеждой на спасение Дмитрия Ивановича. За вора воевать не захотел.

— Так не тот Шуйский, — отмер, наконец, Алёшка. — Не Иван, а брат его, князь Дмитрий! Он здесь.

— Чего⁈ — не поверил своим ушам Прокопий. — Он что умом рехнулся, сюда приехать⁈

— Того не ведаю, Прокопий Петрович, — развёл руками Пешков. — А только боярин сейчас в хоромах у Фёдора Юрьевича сидит. Как в город приехал, там сразу к Булгакову и отправился. Я уже думал гонца к тебе посылать, да ты, слава Богу, сам вернулся.

— К Булгакову, говоришь, — задумчиво протянул Ляпунов.

Первый воевода, царский стольник, Фёдор Юрьевич Булгаков-Денисьев происходил из старинного рода рязанских бояр. Поэтому, хотя его предки, при московских правителях никогда не состояли, в Переяславле-Рязанском вес имели не малый. Вот и Фёдор, значительно превосходя в родовитости худородного Ляпунова, был в городе первым воеводой. Что, впрочем, не мешало последнему сосредоточить в своих руках всю власть в уезде.

Ляпунов раздражённо посмотрел в сторону собственного дома, мысленно кляня свалившегося на его голову боярина. Он уже представлял было, подъезжая к городу, как попарится в баньке, выпьет чарку доброго вина, отдохнёт, выбросив хотя бы ненадолго из головы одолевающие его думы. А теперь нужно вновь садиться на коня, ехать к Булгакову, что-то делать с опальным боярином.

Вот что, князь Дмитрий, здесь мог забыть? Рязанские земли, сейчас, промеж двух сил словно в жерновах зажаты. Хорошо ещё, что основные силы тушинцев под Клушино разбиты и вор в Калугу сбежал. Не до Рязани ему сейчас, а небольшие отряды воров удаётся отбивать. Да и Годунов, пока, ещё в сторону рязанской земли не поглядывает. Пока.

Всё равно понятно, что приходит время сделать нелёгкий выбор. И выбор этот был очевиден.

Годуновых Прокопий не любил. Очень сильно не любил, до зубовного скрежета. Всё-таки не мало, за время царствования царя Бориса, Ляпуновы от него натерпелись. Захарий однажды даже под плети лёг. И вновь идти под руку его сына, было тяжко. Тем более, что молодой царь наверняка не забыл роль Ляпуновых в измене и переходе войска на сторону объявившегося царевича. Но не безродному же еврею в ноги кланяться? Уж лучше смерть на плахе, чем такое бесчестие!

— Сколько с князем воинских людишек прискакало?

— Трое всего, господин.

— Хорошо, — удовлетворённо кивнул воевода. — Ты Алёшка, собери людей поболее да к усадьбе воеводы их веди. Покличу, сразу в дом врывайтесь. Понял ли?

— Понял, Прокопий Петрович.

— То-то!

Дмитрий Шуйский был пьян. Когда Ляпунов вошёл в повалушу, бывший всесильный боярин как раз, допивал очередной кубок, жадно глотая заморское вино.

— Прокопий Петрович! — обрадовался появлению Ляпунова хозяин. Булгаков был явно растерян, не зная как себя вести с именитым, но очень неудобным гостем. Теперь можно было переложить решение проблемы на плечи второго воеводы.

— А, явился, Прокопий, — не ответив на приветствие, поднял голову над столом Шуйский. — Я уже думал, не дождёмся тебя.

— Отчего же не дождаться, князь? — деланно удивился Ляпунов. — Я только из Пронска вернулся и сразу сюда прискакал.

— Прискакал, — Дмитрия слегка качнуло. — Ты бы лучше, когда Федька к Москве пришёл, прискакал! Все вы только смотрели да ждали, чем дело обернётся; что Бутурлин во Владимире, что Шеин в Смоленске, что ты. Только прогадали вы! — Шуйский с трудом поднялся с лавки, затряс в гневе кулаком. — Думаете, Федька вверх взял⁈ А вот не дождётесь! Я теперь царь, раз Василий погиб. Я Годунова с Москвы и сковырну! А ты, Прокопий, мне в том поможешь! Не забывай, тебя, Федька, тоже не жалует.

— Да как же я тебе в том помогу, Дмитрий Иванович? — усмехнулся Ляпунов, садясь за стол. — Одними рязанскими полками Годунова не одолеешь.

— Не одолеешь, — вновь потянулся к кубку князь. — А мне твои людишки, воевода, для другого нужны. Пусть они мне до Крыма добраться помогут. Если хан со всем своим войском подсобит да ты рязанцев поднимешь, глядишь и одолеем супостата.

— Там они же всё на своём пути разорят! — охнул, побледнев, Булгаков.

— Вестимо разорят, — холодно заметил Ляпунов, играя желваками. — Вот только зачем бы хану со всей ордой тебе, князь, на помощь идти? Тут одними подарками его не соблазнишь.

— Астрахань отдам, — задорно хмыкнул Шуйский. — За Астрахань хан ещё и ногаев поднимет. Так что, Прокопий, дашь воинских людишек меня проводить? Вернусь на Москву, быть тебе боярином!

— Дам, Дмитрий Иванович. Как для такого дела не дать? И проводят с бережением, ты в том даже не сомневайся.

Ляпунов решительно поднялся из-за стола и, выйдя во двор, махнул рукой. К дому со всех сторон сразу ринулись вооружённые люди.

— Вяжите вора, — отрубил Ляпунов, найдя глазами Пешкова. — Завтра до Москвы проводите.

Эпилог

5 декабря 1608 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Государь, посол твой, Афонька Власьев принять просит.

— Зови, — кивнул я Семёнову, отворачиваясь от окна.

Всё же в зиме тоже есть свои преимущества. Выпавший снег укрыл пушистыми хлопьями осеннюю грязюку, первые морозы вбили жидкую хлябь в землю, выровняли дорогу, утрамбовывая выбоины всё тем же снежком. До Твери в своё удовольствие скакал.

А то, после Клушинской битвы почти месяц прошёл, а я эти кувыркания в грязи до сих пор с содроганием вспоминаю! Хотя, мне ли жаловаться? Тут уж скорее Ружинскому есть за что на судьбу пенять. Большинство брошенных вперёд наёмников и пешей голытьбы, попав под плотный огонь моих стрелков, до острожков с засеками даже не дошли, не то что-то там разобрать и дорогу коннице расчистить, а пустить в бой свой ударный гусарский полк, тушинский гетман так и не решился. А там наступил коллапс, начавшийся с бунта оставшихся в живых наёмников. В общем, это и битвой-то трудно было назвать. Так небольшая стычка, после которой вражеское войско перестало существовать, превратившись в разбегающуюся во все стороны толпу. Знай себе, отлавливай. Тех же гусар, завязших в болоте, почти без боя перебили.

Одно плохо. Самозванец с Заруцким как сквозь землю провалились да до Калуги как-то добраться смогли. И Филарет с Салтыковым и Голициными ещё у Волока Ламского от тушинского войска отстали и под шумок куда-то слиняли. Теперь жди и оглядывайся; где всплывут и нагадят.

Ну, хоть Ружинского в том болоте похоронили, уже хорошо. Одним лютым врагом меньше. А тут ещё, по дороге в Москву, весть о том, что Василий Бутурлин ворота Владимира открыл и с повинной в столице меня дожидается, пришла. Сразу повеселей стало.

В Москве встретили как героя. Популярность царя-освободителя, прогнавшего проклятых воров и латинян от стен города, взлетела до небес. О том, что на престоле сидит некогда нелюбимый ими Годунов, никто уже не вспоминал.

И всё же продолжить военную компанию походом на Юг в сторону Калуги или Тулы, не обеспечив свой тыл, я не стал, решив сначала устранить последнюю проблему на Северо-Западе. Там, опираясь на мятежный Псков, всё увереннее хозяйничал Лисовский, совершая опустошительные набеги на тверские и новгородские земли. Вот я и приехал, опередив выдвинувшееся из Москвы войско, в Тверь, желая прозондировать обстановку. А тут навстречу, возвращающийся из Швеции посол попался.

— Государь, — Власьев, едва переступив порог, рухнул на колени. — Холоп твой, Афонька, из свейской земли вернулся и челом бьёт.

— Вижу, что вернулся, — хмыкнул я. — Что скажешь?

— Прости, государь, за худые вести. Шведский король о союзе с тобой и слушать не захотел. Ему Дания войной грозит. Оттого Карл с польским королём Сигизмундом перемирие заключил и ради того, свои войска из Риги вывел. Не справился я.

Я мысленно поморщился от неприятного известия. Была надежда, что шведы с поляками хотя бы ещё годик друг с другом провоюют. Я бы как раз за этот год с самозванцем попробовал до конца разобраться да крымский вопрос решить. А теперь у Сигизмунда руки развязаны. В любой момент жди привет из Варшавы.

— По всему видать, сильно Карла припекло, раз он от Риги отказался, — протянул мой секретарь из своего угла.

— А с Эстляндией что? — прищурился я.

— Все земли, что Ходкевич занял, обратно шведам вернули.

А вот это совсем плохо! Поляки эту войну практически выиграли, заперев шведские гарнизоны по прибрежным городам и крепостям. А тут ещё и Дания со дня на день в войну вступит. Так с чего бы Сигизмунду таким уступчивым быть? Тут хороший кусок от той же Эстляндии оттяпать можно было. А то и всю. Выходит и у польского короля свой интерес в скорейшем завершении конфликта был.

Как же всё не вовремя! Год! Мне нужен год! Если татары одновременно с польским королём ударят, могу и не выстоять.

Хотя насчёт Крыма, если у Порохни всё получится, мы ещё посмотрим.

Старый запорожец, не дав себя уговорить, сразу после разгрома под Клушино, всё же уехал обратно на Сечь. Жаль. Надёжных соратников рядом со мной мало. Каждого от себя «с мясом» отрываешь. Но тут уж ничего не поделаешь. Всё, что мне оставалось, так это максимум пользы из этого отъезда извлечь. В Запорожскую Сечь Порохня вернётся со славой удачливого и богатого полководца, что несомненно повысит его авторитет среди сечевиков. А я ему ещё и подарками помогу, благо, после конфискации вотчин и поместий не вернувшихся в указанный срок бояр и дворян, в средствах, пока, не стеснён. Глядишь, и вернёт себе к весне Бородавка булаву кошевого, а сам Порохня в войсковые старшины выйдет.

И тогда крымского хана Селямет I Гирея, пославшего в набег на русские земли огромное войско, будет ожидать неприятный сюрприз; высадка на оставшийся без защиты полуостров запорожского войска. Эх, ещё бы калмыков на ногаев натравить. Их стойбища тоже без защиты останутся. Но далеко, пока, те калмыки. Они сейчас в верховьях Иртыша и Оби кочуют. Но ничего. Если моя задумка по встрече орды Джанибек-Гирея сработает, им всем и тут мало не покажется.

Нужен год!

— Вот что, Афанасий, — принял я решение. — Готовься. Скоро в Варшаву, к Сигизмунду поедешь. Обещай ему что хочешь, хоть совместный поход за шведской короной, но сделай так, чтобы польский король до следующей осени нам войну не объявил.

— Как прикажешь, царь-батюшка.

— Езжай, покуда, в Москву. Вернусь, обсудим, как действовать будешь.

Не успел дьяк уйти, как в дверь заглянул Никифор.

— Фёдор Борисович. Там к тебе гонец от ближнего боярина из Москвы прискакал.

— Зови!

Я оглянулся, снедаемый тревогой. Грязнова я вновь оставил держать Москву, отрядив ему в товарищи князя Пожарского с наказом последнему посматривать в сторону рязанских земель. Всё же, хоть Ляпунов и сделал первый шаг к примирению, прислав в цепях Дмитрия Шуйского, в сторону вождя рязанцев я смотрел с опаской, не спеша форсировать события. И вот, теперь, едва я приехал в Тверь, следом появляется гонец. Тут поневоле параноиком станешь!

Махнул рукой на бухнувшегося на колени Матвея, вырвал у гонца послание и, сорвав печать, вчитываюсь в текст.

Ну, вот. Этого мне ещё для полного счастья не хватало! И как я мог забыть, что у Василия Шуйского дочь в следующем году родиться должна? Вот весточка из Новодевичьего монастыря о беременности монахини Елены, вслед за мной и прилетела. И не важно, что в прошлой истории она родила дочь Анну, умершую в том же году. История давно уже изменилась, пойдя по другому пути. Сейчас вполне может родиться и сын. Или кто-то может пойти привычным путём и пустить слух о подмене мальчика на девочку. Всем рты не заткнёшь!

И вот как тут хоть что-то планировать можно? А я уже думал, утвердившись в Москве, хоть какие-то преобразования потихоньку начать проводить. Начать прокладку нормальных дорог до двух Новгородов, сделать нормальное водоснабжение и канализацию, хотя бы в Москве, открыть первый университет. Перед отъездом в Тверь, я успел переговорить с патриархом, добившись обещания открыть при каждом монастыре бесплатную школу. Вот наиболее способные из учеников и станут первыми студентами университета, на государевом содержании. Ещё бы только преподавателей толковых из Европы зазвать да опять же с церковью, чтобы не мешали, договориться. Но то дело, хоть и трудное, но выполнимое. Есть у меня на примете несколько известных учёных. В общем, планов громадьё!

А тут очередной претендент на трон неожиданно нарисовался. И то, что он ещё не родился, проблемы не решает. Скорее уж наоборот. Попробуй, доберись до него. И что теперь прикажите делать?

Я вновь подошёл к окну, бездумно разглядывая кружащиеся за стеной снежинки. Татары, Сигизмунд, боярская оппозиция в Думе, получившая в свои руки знамя в виде не родившегося ещё царевича. Похоже, легко не будет.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Федор Годунов. Троецарствие

Content

Фёдор Годунов. Троецарствие

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Эпилог

Nota bene