Полина Дашкова

Игра во мнения

Игра во «мнения»

Набоков не любил Достоевского. Наверное, если бы Достоевский мог прочитать Набокова, он бы тоже его не полюбил. Льву Толстому не нравились пьесы Чехова. Впрочем, пьесы Шекспира ему тоже не нравились. Зинаида Гиппиус, встретив однажды отца Набокова, сказала: «Передайте вашему сыну, что он никогда не будет писателем».

В русской литературе вообще мало кто кого любил. «Анну Каренину» критики обозвали «гинекологическим романом». Кстати, сегодня, если бы Лев Николаевич был жив, эту книгу поставили бы в ряд «дамских романов». «Воскресенье» отправилось бы туда же, хотя есть шанс, что приписали бы к «детективу». Роман «Война и мир» попал бы в ряды исторических боевиков, вместе с «Капитанской дочкой» Пушкина. А «Смерти Ивана Ильича» прямая дорога в триллеры, за компанию с «Таманью» Лермонтова и «Муму» Тургенева. Весь Гоголь получил бы место в разделе «мистика », рядом с «Мастером и Маргаритой» Булгакова. Только «Мертвые души» ушли бы в «криминальный » ряд, и ближайшим соседом оказался бы многотомный Федор Михайлович.

Всех их объединило бы позорное, несмываемое клеймо массовости. В России для живого писателя массовость, то есть популярность – приговор. Тебе не светит приличная полка, не надейся. Ты массовый, и значит, ничего стоящего написать не можешь. Таково мнение критиков. А они разбираются в литературе лучше, чем рядовой читатель.

Я не знаю, где кончается здоровое желание критиковать и начинается зависть, ведущая к словесному недержанию. Не знаю, но чувствую. Плоды недержания так крепко пахнут, что их ни с чем не спутаешь. Когда я читаю мнения критиков о современной отечественной литературе, мне хочется надеть противогаз.

Чем успешней автор, тем ароматней бурлит перистальтика компетентных мнений. На самом деле, ориентироваться в этой гуманитарной физиологии не сложно. Если на книгу выливают ушаты саркастического пафоса, значит, книга хорошая. И наоборот, пафос восторженный гарантирует скуку и разочарование.

Хочется спросить обозревателя: слушай, милый, ты сам читал это? Ты честно осилил до последней страницы произведение, которое так хвалишь и рекомендуешь? Ты хотя бы держал в руках то, что смешиваешь с грязью?

Впрочем, вопрос останется без ответа. И это правильно, потому, что вопрос дилетантский и бестактный. Сегодняшний критик настолько образован и прозорлив, что может высказать свое компетентное мнение о любой книге любого известного автора, даже не заглядывая в нее. Он честно заработал право голоса на литературном рынке. Всех писателей он аккуратно рассортировал, разделил на «своих» и «чужих».

«Своих» много, они живут в стае. «Чужих» мало. Они одиночки. Каждого «чужого» «свои» помечают биркой, как в роддоме или в морге.

«Свой»– это клановая принадлежность. Товарищество и чувство локтя. «Свой» – член творческих союзов, жюри и комиссий. У него есть официальная прилитературная должность. Он говорлив и богат мнениями. Он умеет полезно дружить, так, чтобы приглашали на важные мероприятия. Он профессиональный тусовщик. Он строго соблюдает основной закон клана – хвалит своих, чужих смешивает с грязью. Но главное, у «своего» не бывает больших тиражей. Больший тираж как раз и является главным видовым признаком «чужого».

О «чужих» мне говорить сложно, поскольку сама принадлежу к этой малочисленной, вероятно, вымирающей, породе, каждый представитель которой помечен биркой. На ней русскими буквами написано английское слово «треш», то есть мусор (не в смысле «милиционер», а в смысле «плохой писатель», безнадежно плохой, массовый).

Нас, «чужих » не более десятка. Мы разные. Мы одиночки. Кроме бирок с надписью «треш », нас объединяет лишь то, что тираж каждого из нас исчисляется миллионами экземпляров. Любой рядовой читатель назовет нас поименно, не задумываясь. Но только избранные, посвященные, догадаются, о каких «своих» тут идет речь. Я и сама, честно говоря, плохо помню их уважаемые имена.

P.S. «Но ведь ты попса, треш! Ты пишешь дерьмо!» – кричал мой бывший литинститутовский сокурсник.

Мы с ним знакомы двадцать пять лет. Мы вместе ездили в колхоз под Волоколамск, на картошку в ноябре, мерзли в нетопленых бараках пионерского лагеря, пили одеколон. Не виделись очень давно и вот встретились на ток-шоу. Когда съемка закончилась, у меня стали брать автографы, а у него нет.

Он почти плакал: «Треш! Попса! Дерьмо! Ты не писатель! Какой ты писатель? Зачем ты это делаешь? Как ты это делаешь? Почему? »

Было шумно, никто, кроме меня, его не слышал.

Мы чокнулись и выпили. Он рассказал о своей новой подружке, потом – как принес в издательство роман, обещали когда-нибудь напечатать, попросили кое-что переделать.

На прощанье он тихо и безнадежно всхлипнул: «Ну, ты ведь, правда, не писатель? »

Его печальные глаза заклинали, умоляли.

Я ответила: «Успокойся, конечно же, нет. Я попса. Треш. А ты гений».

Он успокоился. Мы расстались друзьями.

Москва, 2005

Салюки

Москва, 1978

Впервые он увидел ее, когда ему было восемнадцать. А ей? Не важно. Как выяснилось позже, она не имела возраста. Она существовала в пространстве, но вне времени. Она жила в каком-то ином, своем измерении. Она скользила сквозь время, не меняясь совершенно, все тем же мелким вальсовым шагом, всегда сквозь крупный рождественский снег, под музыку. Вальс из «Щелкунчика» сопровождал ее вместе с тонконогой собакой-призраком. Даже если стояло другое время года, не зима, она все равно появлялась внутри круглого снежного сверкающего облака.

Наверное, тогда, в первую их встречу, он вполне мог бы с ней познакомиться. Это была новогодняя ночь. Половина первого. Кирюша Петров, выпускник Суворовского училища, курсант Высшей школы КГБ, встречал Новый год у бабушки, в компании своих старых теток, двоюродной Зои и троюродной Веры, а также бабушкиных подруг, офицерских вдов. Кроме него, там было еще два существа мужского пола: сослуживец покойного деда, безногий полковник в отставке дядя Коля и бабушкин пожилой овчар Дик.

Именно Дику, а вернее, свиным костям, которыми пес обожрался накануне вечером, юноша Кирилл был обязан счастьем встретить ее, свою рождественскую девочку.

Она тоже гуляла с собакой. Кроме них двоих и двух животных, ее белоснежной молодой суки и его пожилого бурого кобеля, во дворе в ту далекую метельную ночь не было ни души.

Сначала юноша Кирилл услышал музыку. Волны вальса ударили в лицо вместе с порывами метели, и снег на губах показался вдруг сладким и пьяным, как новогоднее шампанское. Дик стал рваться и подвывать. Кирюша тоже опьянел и почти сошел с ума.

В метели кружились два силуэта. Девочка и собака. Развевались длинные пепельные волосы и длинные белые уши. Летали, не проваливаясь в глубокий снег, пара ног и две пары лап. На девочке была короткая белая шубка. У собаки на шее блестело ожерелье из серебряной мишуры. Девочка танцевала вальс, собака бегала рядом, на поводке, довольно точно попадая в три классических такта. Откуда взялась музыка, неизвестно. На самом деле, было тихо. Далеко, в соседнем дворе иногда хлопали хлопушки, и кто-то заливался пьяным смехом.

Юноша Кирилл ошалел от красоты и счастья. Именно такую девочку он себе намечтал когда-то. Вот такую, легкую, как эльф, светловолосую, танцующую свой одинокий новогодний вальс в пустом заснеженном дворе. Оставалось подбежать, подхватить и закружиться вместе. Он отлично умел вальсировать. И, наверное, она бы даже не удивилась. Но он застыл, едва удерживая на поводке Дика, дрожащего от бешеного напряжения.

Пес почти потерял рассудок. У него, бедняги, бурлило в животе, он мучился поносом, но одновременно кипела кровь. У белоснежной красавицы суки была течка.

– Эй, не подходите! – крикнула девочка.

Пес даже не лаял, он глухо рычал и трясся, сгорая от страсти. Снег, по которому только что пробежало его тонконогое недоступное счастье, задымился под раскаленным носом.

– Не бойтесь, мы сейчас уйдем! – крикнул Кирилл и потянул своего пса прочь, к соседнему двору. – Только скажите, какая это порода?

– Салюки!

Он никогда не слышал о такой породе и никогда не видел таких собак. Тонкая, белая, гладкошерстная, но с длинными, мягкими, как женские волосы, ушами и большим пушистым хвостом, с гибким хребтом русской борзой, со стройными высокими ногами. Да, он старался разглядеть собаку и боялся посмотреть на девочку. Между тем обе они летели прямо на него и на Дика, которого он едва удерживал.

Он не смотрел на девочку, но все-таки разглядел лицо в фонарном свете. Глаза цвета ясного зимнего неба, подернутого первыми сумерками. Конечно, это была она. Самая главная девочка в его жизни. Снег искрился в длинных пепельных волосах, словно на голове у нее была фата невесты. Его невесты. Чьей же еще? Но он не решился познакомиться. Он утащил дрожащего Дика в соседний двор, она исчезла с вместе с течной салюки в метельной рябой тьме. Сердце его колотилось, во рту пересохло, а у пса долго еще стояла дыбом шерсть на холке.

Юноша Кирилл Петров удрал от своей мечты по той же причине, по которой встречал Новый год не в компании сверстников, а с бабушкой и ее подругами. Накануне праздника курсант сломал два передних зуба, сорвался с брусьев на тренировке по спортивной гимнастике, ударился ртом о железную перекладину и дико стеснялся своей щербатой улыбки. А вставить зубы, сделать красивые белые коронки, можно было только после праздничных выходных. Это было глупо, особенно для настоящего мужчины, офицера. Но юноша Кирилл ничего с собой поделать не мог. Стеснялся. Комплексовал и злился на себя так, что даже вспотел на холоде.

– Салюки? – равнодушно спросила бабушка. – Эта собака живет в соседнем подъезде. Псина умница, красавица, а хозяева противные. Торгаши, спекулянты.

– А девочка? – Кирюша затаил дыхание.

– Что – девочка? – бабушка посмотрела на него сквозь очки.

– Ну, худенькая такая, с длинными пепельными волосами, с голубыми глазами, в белой шубке. Она гуляла с собакой.

Вика. Младшая их дочь. В девятом классе учится, – бабушка поджала губы и принялась тщательно вытирать нолей и вилки. Пожалуй, слишком тщательно. Больше Кирюша от нее не услышал ни слова о своей мечте.

***

Владивосток, 1998

С моря дул соленый пронзительный ветер, и Коваль резким движением застегнул молнию своей старой кожанки. Он не признавал кашемировые пальто – васильковые, вишневые, изумрудные, в которых так любят щеголять бездарные «апельсины» и «шестерки »-коммерсанты. Он предпочитал простую удобную одежду. Его раздражали бриллиантовые перстни, платиновые запонки и галстучные булавки, но особенно нервировали пудовые цепи на запястьях.

«Смотрящий», то есть выбранный открытым голосованием воровской губернатор, должен жить налегке, не отвлекаться на ерунду и выглядеть солидно, ибо вращаться приходится не только среди лихой раззолоченной братвы, но и в высшем свете. Как-никак, хозяин края.

Коваль выбил из пачки сигарету и защелкал зажигалкой. Ветер был таким сильным, что фитиль «Зиппо» никак не хотел вспыхивать. Ребристое колесико прокручивалось, на пальце оставался черный след. Коваль сплюнул сквозь зубы, встал спиной к ветру, сложил ладони шалашом. Огонек вздрогнул, затрепетал. Коваль жадно затянулся и выпустил дым в тяжелое сизое небо.

– «Тойоты » должны прийти в пятницу, сто тридцать штук, – донесся до него низкий голос Михо, – надо бы подстраховаться. Чечены хотят встретить в порту.

– Ты лучше скажи, чего они не хотят, суки, – рассеянно, невпопад отозвался Коваль.

Михо искоса смерил взглядом мощную фигуру «смотрящего», открыл было рот, чтобы сказать: «Не раскисай, прорвемся, нельзя так раскисать. Одни мы здесь остались, не купленные чеченской саранчой. Всех саранча пожрала – ментов, фээсбешников, таможню. Только мы держимся, и будем держаться».

Но промолчал. Все это было уже сто раз переговорено. Коваль сутулился, зябко ежился и выглядел как-то нехорошо, жалко. Хозяин...

Площадка перед новеньким сверкающим зданием бизнес-центра продувалась насквозь. В огромных зеркальных окнах отражалось мрачное осеннее небо, башни портовых кранов издали выглядели маленькими, как детали детского конструктора. Мир под ветром казался зыбким, нереальным. Земля горела под ногами бледным невидимым огнем.

– Пошли в бар, выпьем, – тихо предложил Михо.

Коваль ничего не ответил, продолжал стоять, зажав в зубах потухший окурок. Кожанка не согревала. Он заметил, что в последнее время его постоянно бьет озноб, и вдруг подумал, что было бы значительно теплей, если бы он надел под куртку бронежилет.

«Да, конечно, – усмехнулся он, поймав себя на этой, совершенно идиотской мысли, – бронежилет, стальной шлем на голову и в бункер, в бетон, чтоб ни щелочки, ни окошка. Навсегда. На всю оставшуюся жизнь...»

Тут же перед глазами возникла толстая лоснистая морда в черной щетине, златозубая гаденькая ухмылка:

– Совсем ты глупый, Коваль. Глупый и жадный человек. Сегодня делиться не хочешь, завтра в бетон закатаем. Никто не поможет. Спрячешься – достанем.

Каркающая, хриплая скороговорка, ненавистный гортанный акцент. Коваля тошнило от одного только вида чеченцев, которых в последние годы развелось в Приморье столько, что если плюнуть наугад, то обязательно попадешь в какую-нибудь чеченскую морду. Однако попробуй, плюнь. Получишь в ответ пулю, кто бы ты ни был – мирный обыватель, мент, моряк, торгаш, распоследняя «шестерка» или хозяин области, достойный уважаемый человек, которого честная братва поставила здесь «смотрящим».

В последние годы «смотреть» приходилось в основном на них, на чеченцев. По всему краю шла настоящая война. Было за что воевать. Море, международный порт давали такую сверхприбыль, что если назвать точные цифры, голова закружится. Здесь все: дешевые японские автомобили, таможенные терминалы, нескончаемый поток товара, тонны деликатесной рыбы. Сюда можно вкладывать деньги, здесь их можно отмывать, превращать в чистое золото и в надежные тайные счета в швейцарских банках.

Чечены дрались за все это счастье не на жизнь, а на смерть. Им удалось купить и запугать всех – местную администрацию, бизнесменов, милицию, ФСБ. Только честная братва не поддавалась, держала оборону.

Они уже несколько раз по-всякому подъезжали к «смотрящему» Ковалю. Сначала были намеки, люди приходили к нему тихие, вежливые, предлагали выгодные варианты. Дипломаты, мать их. Научились. Потом дипломатия кончилась. Пришли в последний раз. Сказали все прямым текстом. Сообщили, что ему, Ковалю, хозяином сверхприбыльного края все равно не быть. И жить осталось считанные дни, раз не хочет делиться. Он послал их от души, крепко послал. Они ушли. А он начал отсчет оставшихся дней. И возненавидел себя за это – за слабость, за ледяной озноб.

Почему-то особенно бесило, что для последнего разговора пришел к нему не равный, не авторитет. Желая особенно больно оскорбить, чеченцы прислали к нему гнусную «шестерку», жирного Сайда, которому по рангу не положено было у честного вора даже ботинки почистить. Стоило Ковалю мигнуть своим ребятам, и толстая щетинистая морда Сайда застыла бы навек в своем золотом оскале. Но ведь не мигнул, стерпел или струсил. И не мог себе простить этого.

Ветер гудел в ушах. Михо стоял рядом, щурился, курил и говорил о важном, о рыбе, о японских машинах, о делах в портовой таможне. У него болели глаза, от ветра выступили слезы. Ветер нес ледяную соленую пыль, и соль моря смешивалась с солью слез. Михо подумал, что надо носить темные очки. Жена Вика, надменная красавица, которую он привез из Москвы и любил без памяти, несмотря на ее стервозный характер, в последнее время постоянно подшучивала над ним: ты что, плачешь, Михо? Я тебя обидела, маленького?

Впрочем, он не понимал, когда она шутит, когда говорит серьезно. Это сводило его с ума. Сквозь пелену слез Вика казалась неправдоподобно красивой. Знала, зараза, что у него больные глаза, что никогда он, Михо, не заплачет. А все равно издевалась. Или не издевалась, а наоборот, искренне жалела? Не понимал ее Михо. И за это еще сильней любил.

– Слушай, ты что, в натуре?! – произнес он бодрым голосом и хлопнул Коваля по сутулой кожаной спине. – Да мы их, гадов, так сделаем, что мало не покажется. Анекдот хочешь?

Коваль вяло кивнул.

– Сидят два фраерка в кабаке за разными столами. Один спокойно сидит, а другой все под стол смотрит. Ну, тому, второму, интересно стало, что там, у соседа под столом. Заглядывает он и видит теннисный корт. Настоящий, только маленький. Все, как положено – поле, сетка, человечки с ракетками бегают, мячик летает. Он спрашивает: слышь, мужик, это у тебя что? А тот говорит: я джинна себе купил по дешевке на распродаже. Любые желания исполняет. Что хочешь, проси. Этот ему: слушай, мужик, а можно, я попрошу? – Да на здоровье! Только громче проси, он глухой.

В зеркальном стекле проплыло отражение бронированного черного джипа. Михо замолчал на секунду. Ему показалось, что именно эту машину он уже сегодня видел. Однако его больные воспаленные глаза могли ошибиться, перепутать.

– Ну и вот, – продолжил он еще бодрей, – фраерок подумал и говорит: хочу десять миллионов баксов! Вдруг гром, трах-пах, начинают с потолка сыпаться факсовые аппараты. Фраерок ничего не понимает, а хозяин джинна ему говорит: я ж тебя предупреждал, он глухой. Кричать надо было громче. Я ведь просил для себя не теннис размером в двадцать сантиметров...

Тонкие губы Коваля растянулись в улыбке. Михо тоже заулыбался, ему нравился этот анекдот, хотя он слышал его и рассказывал сам раз десять. Зеркальный призрак черного джипа проплыл и растворился в соленом тумане. Что-то тихо хлопнуло, словно пробка вылетела из бутылки с шампанским. Михо удивился, что Коваль смеется беззвучно, и при этом странно, расслабленно оседает, валится на влажную панель.

– Ты что, брат? – успел произнести Михо и через долю секунды подхватил Коваля уже мертвого, с застывшей навек полуулыбкой, полугримасой.

***

Кабул, 1979 год

Белоснежная салюки бежала по грязному пустырю, мимо офицерского ресторана. Ослепительная чистота, балетная пластика и четкость линий. Все вокруг выглядело тусклым, серым, унылым. Казалось, здесь какая-то свалка или заброшенная стройка. Но ничего не строили. А свалка была везде. Грязь и вонь. Ни капли красоты, ни тени праздника. Никакой хваленой восточной экзотики. Кроме живописных гор на горизонте, ничего здесь не радовало глаз. Салюки попала сюда с другой планеты. Кирилл подумал, что это галлюцинация. А потом вспомнил, что меньше недели осталось до Нового года. И почему-то решил, что тонконогая красавица чудом выбралась из дворца Тадж-Бек, мрачного трехэтажного сооружения, похожего на старинную тюрьму.

Дворец стоял на высоком холме, вокруг – открытое пространство. Дорога к главным воротам обвивала ровной спиралью голый крутой холм. Дворец охраняли национальные гвардейцы, в основном родственники Амина. Их казармы на третьем этаже составляли первую, главную линию обороны. Оттуда они вели круглосуточное наблюдение. Кроме того, семь постов располагалось вокруг дворца. Это была вторая линия обороны. Каждые два часа караул менялся. Третья, внешняя линия – три мотопехотных и танковых батальона. Танки Т-54. Командир охраны майор Джиндад, выпускник Рязанского училища ВДВ. Можно сказать, почти свой.

Всего дворец охраняло две с половиной тысячи человек. Каким образом оттуда умудрилась сбежать собака, непонятно. Амин дорожил своими псами. Древняя арабская порода салюки была его любимой породой.

Салюки похожи на собак, изображенных на гробницах египетских фараонов. Они еще в глубокой древности сопровождали племена кочевников-бедуинов. Их возили на охоту на верблюдах, чтобы раскаленный песок не обжигал нежные лапы.

Для мусульман собака – животное нечистое, их не принято пускать в дома. Только салюки на протяжении многих веков давалось исключительное право жить в доме, под одной крышей с хозяином. Иметь салюки могли позволить себе лишь очень богатые и знатные мусульмане.

Как же удалось проскользнуть белоснежной красавице сквозь посты бдительных гвардейцев? Или это все-таки была галлюцинация? Конечно, что же еще?

Рядом с собакой Кирилл отчетливо увидел светловолосую девочку. Она прошла мимо окон вслед за салюки и исчезла в пыльном тяжелом мареве. Если собака еще как-то могла здесь оказаться, то девочка – нет. Ни за что.

Впрочем, в голове у Кирилла тут же сложилась фантастическая история: она устроилась медсестрой в передвижной советский военный госпиталь. Он ясно представил себе, как он там лежит раненый, а она склоняется над ним, гладит по стриженой голове, целует, шепчет что-то ласковое.

Отправляясь в Кабул в составе группы «Зенит», курсант Кирилл постоянно думал о своей рождественской девочке. Он знал, что зовут ее Виктория. После той новогодней ночи ему удалось увидеть ее всего один раз, в июне. Тополиный пух напоминал крупный снег, и потому опять она возникла внутри белого облака. Пух был подсвечен закатным солнцем, и опять вокруг нее образовалось нечто вроде сияния.

Он заехал к бабушке попрощаться. Ему предстояло отправиться на десантные учения на секретный полигон в Балашихе. Вику он увидел, когда вышел покурить на балкон. Она гуляла со своей салюки. На ней были голубые узкие джинсы и белая свободная футболка. Длинные волосы небрежно подколоты. Кирилл бросился в комнату, открыл ящик стола, схватил дедовский полевой бинокль.

– Ты что? – удивилась бабушка.

– Ничего. Я так. Мне нужно проверить, в порядке ли оптика. Я возьму с собой, ладно? Нам выдают, но этот лучше, к тому же дед говорил, что он приносит удачу.

Кирилл болтал какую-то ерунду, пока рассматривал в бинокль свою девочку. Старая оптика была в полном порядке. Он различил каждую черточку ее лица, самого красивого из всех женских лиц, какие когда-либо существовали на свете. И тут опять зазвучал новогодний вальс из «Щелкунчика». На этот раз музыку просто передавали по радио. Оставалось выбежать во двор, подойти, заговорить. У него уже давно не было проблем с передними зубами. В закрытой поликлинике при Высшей школе КГБ работали отличные стоматологи. Кириллу поставили шикарные крепкие коронки, улыбка его стала неотразимой. Свой последний свободный вечер перед отъездом он мог бы провести с ней, с рождественской девочкой.

– Ты куда? – успела крикнуть ему вслед бабушка.

Овчар Дик залаял удивленно и сердито.

– Я сейчас! – крикнул Кирилл.

Он не стал ждать лифта, рванул пешком по лестнице. Сердце колотилось у горла. Он чуть не упал, поскольку на ногах у него были разношенные рваные шлепанцы деда. Когда вылетел из подъезда, Вики во дворе уже не было.

– Это нехорошая семья, – сказала бабушка, – отец сидел. Он крупный воровской авторитет. Возможно, сядет опять. Старший сын фарцовщик, мать...

– О чем ты, ба?

– Ты знаешь, о чем я, Кирюша. Не забывай, пожалуйста, где ты учишься и кем собираешься стать. Вот тут я положила тебе палку сырокопченой колбасы, нам давали на 9 мая в ветеранских заказах. И шерстяные носки. Я связала их из шерсти Дика, они лечебные. Надевай на ночь, если малейший насморк. В жару тоже может продуть, еще хуже, чем в холод, особенно в вертолете.

Он уезжал надолго. Если честно, сам не знал, на какой срок, и вообще, имелся серьезный шанс не вернуться живым. Сразу после учений его отправляли в Афганистан.

С легкой руки полковника Бояринова, преподавателя спецкафедры Высшей школы КГБ по диверсионной работе, курсант Кирилл попал в группу «Зенит».

Группа набиралась из курсантов Высшей школы и была одним из спецподразделений ПГУ (внешняя разведка). Кирилл Петров оказался самым молодым в ней. Младше двадцати двух не брали. Но полковник Бояринов настоял на его кандидатуре. Курсант Петров, правда, отлично учился и являл собой образец бойца-разведчика, почти плакатный, почти нереальный образец. Он сам себя так выдрессировал. Ради тщеславия, ради дикого мальчишеского азарта, он сотворил из себя, живого, нечто вроде боевой машины, железного робота. Ему хотелось быть лучшим. Дослужиться до генерала годам к сорока. А теперь к этой заветной цели прибавилась еще одна – жениться на рождественской девочке. Он догадывался, что в принципе одно с другим несовместимо. Офицеры КГБ не женятся на дочках уголовников.

Конечно, белая салюки была галлюцинацией. Она не могла сбежать из дворца Тадж-Бек. Ей нечего было делать здесь, на грязном сером пустыре, у облезлого здания, на котором так нелепо выглядела помпезная вывеска «Ресторан Шаратон», по-английски, и по-русски. И рождественская девочка Вика никак не могла оказаться здесь, даже в качестве медсестры. Она жила в Москве и училась в десятом классе. Скоро Новый год. Возможно, в новогоднюю ночь она опять выйдет с собакой и будет танцевать вальс в пустом заснеженном дворе. А его не окажется рядом. И кто-то другой, более решительный, подойдет к ней.

Если бы кто-то подошел к ней при Кирилле, он бы убил, наверное. Ему в последнее время постоянно снился один и тот же сон: пустой двор, Вика со своей собакой. Из подворотни появляется шпана. Двое, пятеро или десять человек – не важно. Курсант Петров укладывает в снег всех, спасает ее, и она благодарно улыбается, а потом он провожает ее до подъезда, и они долго стоят, разговаривают, смотрят друг на друга. Именно на этом сон всегда обрывался. Он так и не мог понять, о чем они с Викой говорили, что было дальше, поцеловала она его на прощанье или нет.

В ресторане сидели офицеры спецподразделений. Афганским друзьям было сказано, что офицеры хотят обсудить встречу Нового года и заказать столик. На самом деле, они обсуждали, как убить Амина, который вышел из-под контроля и заигрывает с американцами.

Решение об его ликвидации было принято в Кремле. Афганистан являлся «зоной жизненно важных интересов» СССР. Общая граница протяженностью две с половиной тысячи километров. Богатейшие залежи урановой руды в Таджикистане, на Памире.

Первые два покушения сорвались. Сначала руководство КГБ наняло для выполнения секретного задания государственной важности афганских террористов. В результате их атаки Амин был легко ранен, и только усилилась бдительность охраны. Вслед за террористами в игру вступила группа спецназа КГБ СССР. Два БТРа поджидали Амина на маршруте его движения к дворцу. Но диктатор появился на трассе в сопровождении пяти танков. Силы оказались неравными. Операцию пришлось отменить, так и не начав ее. Тогда было принято решение взять Тадж-Бек штурмом. Боевые действия планировали начать в момент ввода в Афганистан ограниченного контингента советских войск, о чем, кстати, настойчиво просил сам Амин.

Разработанный план назывался «Шторм-333 ». Ввод советских войск начался 25 декабря. В течение двух суток было сделано более трех с половиной сотен авиарейсов. На аэродроме «Баграм» приземлялись военно-транспортные самолеты с людьми и техникой. Почти восемь тысяч человек. Сорок из них погибло сразу. Самолет разбился при посадке.

Ресторан «Шаратон» находился в нескольких сотнях метров от дворца. Из окон отлично просматривалась часть крутого холма, дорога, танки, врытые в землю вдоль нее. Офицеры не говорили о том, что открытый штурм невозможен. Это и так было видно.

– У меня есть маленькая елочка, – сообщил хозяин заведения на неплохом русском.

Лицо его лоснилось и казалось слишком светлым для афганца. На мизинце сверкнул крупный бриллиант. Во рту все зубы золотые. Улыбка противная, заискивающая, напряженная. Наверняка учился в России, где-нибудь в тихой провинции. Может, и жену себе привез оттуда. Русская жена для них – предмет особенной гордости.

– И еще, у меня есть музыка Чуковского.

– Чайковского, – поправил один из офицеров.

Хозяин закивал, буквально растекаясь в улыбке, щелкнул пальцами, и в маленьком зале, пепельном от сигаретного дыма и пыли, скопившейся за многие годы в тускло-вишневых коврах, зазвучал вальс из «Щелкунчика».

Кирилл закрыл глаза. Ему хотелось вернуть свою галлюцинацию, увидеть хотя бы на секунду рождественскую девочку Вику. Слишком все здесь было уродливо, безнадежно. Ни снега, ни праздничных огней, ничего, кроме окаменелого серого песка, нищеты и смерти. Смерть подстерегала на каждом шагу, она прикидывалась ребенком, стариком, песчаным холмом, пыльным лоскутом дороги. Здесь был ад, хотя штурм еще не начался, и внешне все выглядело вполне мирно.

Рождественская девочка не появлялась. Он думал о ней, он пытался воссоздать в памяти ее лицо, но видел только снег или тополиный пух. Видел бабушку, овчара Дика, уютный двор в центре Москвы, на Волхонке. Этого было достаточно, чтобы слегка прийти в себя, несколько мгновений отдохнуть от серой адской тоски Кабула.

27 декабря Амин устроил в своем дворце официальный прием по случаю ввода советских войск. Нелегал, подполковник КГБ, азербайджанец, в совершенстве владевший фарси, был заранее внедрен в близкое окружение диктатора, и как раз в конце осени 1979-го ему удалось получить почетное место дворцового повара.

Именно он подсыпал яд в еду Амину во время торжественного обеда. А потом был разыгран спектакль. Явились советские врачи, стали оказывать Амину помощь. Когда ему промывали желудок (процедура интимная, неэстетичная и вонючая), начался штурм.

«Ты ведь понимаешь, что тебе там придется убивать по-настоящему? Думаешь, ты готов к этому? Ты, отличник боевой и политической подготовки, готов всаживать пули в чужие головы и животы? »

Никто не задавал Кириллу этих вопросов. Никто бы не решился. Он самому себе их задал. Но отвечать и, вообще, думать уже не осталось времени.

По дворцу прямой наводкой били зенитки. Снаряды не пробивали толстые стены, они рикошетили, лупили по своим и только мешали штурму. БТР, на котором ехал к дворцу Кирилл, был подбит почти сразу, и остаток пути до «мертвой зоны» возле центрального входа пришлось бежать, пригнувшись, под шквальным огнем гвардейцев Амина. Рядом с Кириллом падали его товарищи. Земля тряслась под ногами. Бежать и стрелять, больше ничего не оставалось. Никакого тыла не было. Позади пустыня, впереди смерть. Силы оказались неравными. За спиной каждого убитого гвардейца вставали еще трое, четверо и поливали все вокруг автоматным огнем, швыряли гранаты. Их, афганских гвардейцев, оборонявших дворец, было в четыре раза больше, чем советских спецназовцев, штурмовавших его. По всем законам воинской науки при таком соотношении атаковать нельзя. Однако атаковали, перли вперед, сами не зная, зачем, ради чего.

Кирилл не помнил, как оказался внутри. Там шел бой за каждый метр. Сквозь грохот стрельбы он услышал крик полковника Бояринова у самого уха:

– Связь! – орал полковник. – Связь, твою мать! Пошли!

Кирилл понял, что надо взорвать узел связи. Если гвардейцы вызовут подкрепление, то все. Никто из спецназовцев живым из этого ада уже не вырвется.

Лицо полковника было черным, только глаза и зубы сверкали. Дверь, обитую сталью, удалось открыть, прошив замок очередью. Попутно Кирилл успел уложить двух гвардейцев.

– Молодец! – рявкнул полковник.

Они принялись выдергивать шнуры из розеток, бить прикладами телефонные аппараты, Кирилл вытащил нож, чтобы разрезать несколько толстых кабелей, о которые чуть не споткнулся.

– Нет! – крикнул полковник. – Гранатами забросаем!

Быстро покидали гранаты, закрыли дверь, успели упасть на пол. Когда рвануло, Кирилл решил, что все. Его нет больше. Звук взрыва оборвался, стало странно тихо. Вокруг летали какие-то белые хлопья, и внутри облака на мгновение появилось лицо Вики. Она улыбнулась ему, помахала рукой и тут же исчезла. Кириллу показалось, что опускается крышка гроба. Он успел удивиться, почему его хоронят так скоро, прямо здесь, в коридоре дворца. Что-то резко толкнуло его в бок. Он откатился, и в этот момент крышка, то есть оцинкованная дверь узла связи, выбитая взрывной волной, бесшумно рухнула на пол, именно туда, где он лежал секунду назад, уверенный, что уже умер.

– Цел? Вставай, мать твою! Чего разлегся?! – орал Бояринов.

Кирилл не слышал его голоса, но понимал по губам. Их специально учили этому, совсем недавно. Он смотрел на рот полковника, залитый кровью. Во время штурма от взрывов у многих бойцов начинала идти кровь из носа и ушей.

– Я ничего не слышу! – закричал Кирилл.

По тому, как поморщился и отпрянул полковник, он понял, что вопит во всю глотку. Но вместо собственного голоса для него звучала все та же странная волнистая тишина.

– Ерунда! Контузия! – беззвучно ответил Бояринов.

Они поднялись и помчались по коридору. По дороге вышибали ногами двери, швыряли гранаты, а когда гранаты кончились, прошивали каждую комнату автоматными очередями. Внезапно выбежали в большой зал. На полу под ногами хрустело стекло. Полковник успел дернуть Кирилла за руку, чтобы тот не открыл стрельбу. В глубине была стойка бара.

– Отставить, – скомандовал полковник, – там наши.

Далее перед Кириллом разыгралась немая сцена. Из-за стойки появилась лысая голова. На лице марлевая маска, почерневшая от копоти. Потом еще голова, с седым ежиком волос, без маски. Кирилл узнал доктора Кузнечикова, с которым летел в Кабул в одном самолете несколько дней назад. Кузнечиков что-то говорил. Бояринов молча слушал, кивнул пару раз. И тут из-за стойки вышел третий человек. Черный, широкий, с большим грубым лицом, украшенным жирной полоской усов. На нем не было ничего, кроме белых трусов с надписью «Адидас» и голубой рваной майки. Он был весь покрыт курчавой черной шерстью. В поднятых руках держал флаконы капельниц с физраствором. Из подмышек торчали густые волосы, как две курчавые бороды. В вены все еще были воткнуты иглы.

Кирилл понял, что перед ним Амин. Кузнечиков и второй врач подошли к голому диктатору и осторожно извлекли из его вен иглы, приклеенные кусочками пластыря. Амин кричал, но из-за усов Кирилл не мог разглядеть его рот и прочитать по губам. Через минуту рядом появился гвардеец в нарядной, но грязной форме и что-то сказал Амину. У того перекосилось лицо, он оскалился, схватил первое, что попалось под руку, тяжелую железную пепельницу, и запустил в гвардейца. Тот едва успел увернуться.

И тут началась стрельба. Кирилл не услышал, а почувствовал, как завибрировал воздух. Позади стойки было еще две двери, в них ворвалась свежая партия гвардейцев.

Бояринов открыл рот, хотел крикнуть что-то, но упал, увлекая за собой Кирилла. Полковника прошило очередью. Падая, он вцепился в курсанта и тем самым спас ему жизнь. Пуля, предназначенная Кириллу, попала не в грудь, не в голову, а всего лишь в плечо.

Он очнулся в санитарном самолете, и вокруг была все та же волнистая гулкая тишина. Узнал, читая по губам, что Бояринов погиб, что штурм дворца длился всего лишь сорок пять минут. Амин убит в перестрелке. Операция прошла успешно, несмотря на значительные потери среди личного состава, и тем, кто уцелел, светят ордена и звездочки на погонах.

Слух вернулся к нему в госпитале. Он услышал бой курантов по радио, хлопок пробки, смех, звон бокалов. Дежурные сестры чокались шампанским прямо в палате.

– Ну, хочешь? Глотни! С Новым годом тебя!

Над ним с бокалом в руке стояла его рождественская девочка. Белый халатик туго стянут поясом на тонкой талии. Из-под шапочки выбилась длинная пепельная прядь.

– Вика, – прошептал он.

У него было все в порядке со слухом. Он даже слышал, как шипит сладкая пена в бокале. Но вот зрение ему изменило.

– Меня Тамара зовут, – обиженно сказала сестра.

На самом деле, из-под ее шапочки выбивалась не пепельная, а рыжая прядь, и глаза были не дымчато-голубые, а зеленые. Веселая рыжая толстушка Тома, курносая, круглолицая. Конечно, он должен был узнать ее, она делала ему уколы, давала таблетки. Но в первую минуту наступившего 1980 года на край его койки присела Вика, и бокал с новогодним шампанским поднесла к его губам рука рождественской девочки.

***

Владивосток, 1998 год

Артур Иванович Шпон считал себя не просто интеллигентным человеком, а настоящим профессором, доктором психологии и прирожденным дипломатом. При иных обстоятельствах он мог бы стать послом в какой-нибудь культурной европейской державе, министром, тайным советником президента, либо, в крайнем случае, мог читать за большие деньги умные лекции где-нибудь в Оксфорде. Но родители Артура Ивановича были людьми бедными, необразованными, пьющими, а точнее, из родителей у него была только мать, уборщица портового ресторана, тихая, грязная, с красным носом и жалобными мутными глазами.

Артур еще в детстве сочинил для себя совсем другую семью. Напевно, со слезой в голосе, он рассказывал всем любопытствующим, что мама у него была киноактриса неземной красоты, а отец – летчик-испытатель неземной отваги. Оба трагически погибли во цвете лет, когда он, Артурчик, был еще в пеленках, и усыновила его бедная женщина, уборщица Клавдия.

Не столь важно, верили другие этой сказке или нет. Главное, он сам верил в некое свое иное предназначение, в благородное происхождение, в золотой старинный перстень с бриллиантом, спрятанный в кружевных пеленках загадочного подкидыша, который заливается плачем на нищенском крылечке.

Чтобы выжить в жестоком мире Владивостокского порта, среди докеров, проституток, воров и воришек всех возрастов и рангов, мало было красивых сказок. Следовало обладать либо физической силой, либо недюжинным интеллектом. Артурчик физически был хлипок, слаб, к тому же трусоват, и постоять за себя не мог. А вот с интеллектом у него дела обстояли отлично. Не беда, что среднюю школу он окончил со справкой вместо аттестата. Для настоящей жизни нужна была совсем другая арифметика. Порт задавал свои задачки, диктовал свои диктанты, и экзамены Артурчику приходилось сдавать ежедневно, лет с семи.

Организованная преступность существовала в Приморье еще в начале семидесятых. Портовый город Владивосток был одним из центров старой доброй российской «фарцы». Моряки привозили из загранплаваний и продавали на толкучке все, от жвачки до подержанных японских автомобилей. Сами собой сколачивались небольшие крепкие команды, которые с успехом отнимали незаконно привезенный товар и незаконно заработанные деньги. При сопротивлении могли избить до полусмерти. Жертвы грабежей, моряки и фарцовщики, в милицию не обращались. А кроме милиции в те славные времена защитить ограбленного и наказать грабителя было некому. Появилось даже специальное название для крепких дружных ребят: «третья смена».

Постепенно грабительская стихия вошла в организованное русло. С моряков и фарцовщиков стали аккуратно брать дань. Сейчас это называется рэкет. Еще в тихие советские времена именно он, родимый, был хозяином нелегального рынка, а по сути – всего Владивостока, ибо в портовом городе загранплавания и фарца являлись неотъемлемой частью жизни каждой второй семьи.

Хилому сыну уборщицы было тяжело определиться. В команды Артурчика не брали. Кому нужен такой хлюпик? Заниматься фарцой не получалось. Торговать Артурчик не любил и не умел. Мореходка ему не светила. А жить как-то надо было. И он стал завоевывать себе место под соленым приморским солнцем по-своему, потихоньку, без удали и блатного нахрапа.

Щуплый, незаметный, он крутился в порту и на рынке, влезал в самые потаенные уголки, умудрялся слушать самые секретные разговоры, часто становился свидетелем всяких разборок, подстав, тайных заговоров, коварных интриг и кровавых предательств. В порту кипели шекспировские страсти, и маленький Артурчик знал, кому какая отведена роль в этой блатной драматургии.

Для него не существовало непонятных, загадочных людей и ситуаций. Он знал все про каждого, с первого взгляда мог безошибочно определить, кто сколько стоит, за кем какие имеются провинности перед блатным законом, кто за что сидел, а если не сидел, то сядет, а если не сядет, то сразу ляжет с кусочком свинца в башке.

Уникальный талант Артура заключался далее не в том, что он умел собирать и оценивать необъятную, путаную, смертельно опасную информацию об уголовной жизни Владивостокского порта, а в том, что до поры до времени он умудрялся держать все это неслыханное богатство при себе, в своей маленькой белобрысой ушастой голове, и не пользоваться, не транжирить по мелочам.

Капитал должен стать очень солидным, чтобы с него можно было получать солидный процент. Искушения возникали часто, но Артурчик был тверд. Он тихо, упрямо, как шекспировский Шейлок, как пушкинский Скупой Рыцарь, копил свой капитал и ждал.

К концу восьмидесятых бандитский мир Приморья встал с ног на голову, как и вся Россия. К этому смутному, непонятному времени во Владивостоке уже насчитывалось около десяти устойчивых, отлично организованных группировок. У рэкета появились новые, восхитительные перспективы. Первые кооператоры, игорный бизнес, сутенеры. В общем, было, где развернуться, и было, отчего потерять голову.

Спокойно оглядевшись и проанализировав ситуацию, Артурчик нашел, наконец, надежную собственную нишу в этом сверкающем хаосе.

Любой товар сегодня дорожает, а завтра дешевеет, ржавеет, тухнет, гниет или просто выходит из моды. Но есть один, который никогда не обесценится, и всегда будет пользоваться неизменным спросом. Смерть.

Нет, сам Артур убивать никого не собирался. Но накопленная уникальная информация и ежеминутная острая наблюдательность позволяли ему заранее просчитать, кому кого понадобится устранить в ближайшее время, кто и за какую сумму сможет это сделать. Опасная и невыгодная на первый взгляд профессия посредника между заказчиком и наемным убийцей была как будто специально создана для Артура Шпона. Он работал со стопроцентной гарантией. Во всем Приморье не было у него конкурентов, а если появлялись, то сгорали очень быстро, без всяких усилий с его стороны, ибо такими знаниями, таким чутьем, как он, не обладал никто.

Профессия посредника, или «диспетчера », действительно требует академических мозгов. Это только кажется, что организовать толковое, совершенно латентное убийство несложно. Институт наемных киллеров, не успев зародиться, оброс такими толстыми слоями мифов, слухов и домыслов, что добраться до сути, до некоего свода реальных законов и правил игры, практически невозможно. Их просто нет, этих законов и правил.

Например, считается, что контрольный выстрел в голову и оружие, оставленное на месте преступления, – это непременные атрибуты заказного убийства. Но на самом деле, для одного исполнителя контрольный выстрел в голову является чем-то вроде элегантного автографа. А другой просто не сумел убить с первого попадания, потому что плохо стреляет.

Что касается оружия, то настоящий профессионал использует, как правило, спецоружие. А такого мало, и основные источники его компетентным органам известны. Так стоит ли бросать спецствол на месте преступления? Не разумней ли уничтожить его где-нибудь подальше, уничтожить совсем, чтобы никогда не нашли?

Считается, что существуют некие секретные школы, закрытые базы, куда заманивают воинов-афганцев, ветеранов Чечни, отставных офицеров милиции и ФСБ, бывших спецназовцев и спортсменов. Они, конечно, существуют, но век их недолог, и еще короче век тех, кто их организует. Любую, даже самую законспирированную организацию значительно проще вычислить, чем отдельного частного человека, а потому нанимать киллера из спецшколы опасно и невыгодно. Хороший специалист-баллистик может по манере стрельбы определить, где стрелок учился своему ремеслу. А отсюда недалеко и до самого стрелка, и до его учителей, которые часто становятся посредниками.

Кстати, если бы кто-то из этих горе-совместителей спросил бы совета у Артура Шпона, то услышал бы одно: не лезь не в свое дело. Посредничество должно быть единственной профессией. Совмещать его нельзя ни с чем.

Так что мифы при ближайшем рассмотрении оказываются настолько недостоверными, что даже неинтересно их повторять. Но есть один, главный: грамотное заказное убийство невозможно раскрыть, и уж тем более – предотвратить. Для Артура Шпона эта истина являлась святой и незыблемой. Усомниться в ней значило потерять веру в самого себя.

Когда был убит «смотрящий» Приморья Коваль, Артур насторожился. Крупный выгодный заказ прошел мимо него. Он, разумеется, знал, кто и почему, и от этого было еще обидней. Чеченцы, такие серьезные перспективные заказчики, еще ни разу не обратились к нему, работали сами. Это наводило на грустные размышления. А грустить Артур не любил. И он начал действовать.

Ему стало известно, что нового «смотрящего » Михо обхаживают так же, как недавно Коваля. Он был уверен, Михо ни на какие компромиссы с чеченцами не пойдет, а следовательно, в ближайшее время его ждет такая же участь, как и предшественника.

Нельзя было допустить, чтобы этот заказ ускользнул из рук. Дело даже не в деньгах. Дело в перспективах. Если Артур выполнит работу толково, быстро и чисто, чеченцы непременно обратятся к нему вновь. Он станет им нужен. Необходим. А ради этого можно пойти на многое. Рано или поздно именно чеченцам будет принадлежать Приморский край. Да что край, вся Россия.

Артур знал, что у нового «смотрящего» больные глаза, и догадывался, что лечить свои бесценные очи Михо будет скорее всего в Москве, в клинике всемирно известного офтальмолога. Это было бы огромным везением для Артура. И он нашел способ убедить чеченцев, что разумней убрать Михо именно в Москве, чтобы не поднимать здесь, в Приморье, вторую волну, ибо не утихла еще первая, вспухшая после убийства Коваля. Да и вообще, такие дела лучше делать на чужой территории.

Чеченцы подумали, посовещались и согласились.

***

Кабул, 1983 год

Мальчишка-афганец выскочил внезапно, как черт из табакерки. Маленький чумазый чертенок лет четырнадцати. Огромные, как черные сливы, глаза. Драный засаленный халат с чужого, взрослого плеча. Из широких рукавов торчат грязные худые, как ветки, ручонки. В ручонках гранатомет.

БТР не мог развернуться в узком проеме между саманными домами, не мог вот так, сразу, дать задний ход. Ребенок держал тяжеленное орудие вполне по-взрослому и скалил крупные белые зубы, улыбался, смеялся над четырьмя русскими солдатами, которых намерен был уничтожить через секунду. Кирилл успел подумать, что стрелять это дитятко умеет отлично.

Потом ему многие годы снилось, как тощая фигурка в драной хламиде падает в горячую пыль. На самом деле это длилось не больше сорока секунд, но во сне каждый раз тянулось бесконечно. В ушах сухо трещала автоматная очередь. Ребенок ронял тяжелое орудие и падал мучительно медленно. Раскаленный воздух дрожал и слоился, жестокое афганское солнце било в лицо, отражалось в застывших глазах, огромных, как сливы.

Кирилл успел выстрелить раньше на долю секунды. Он всего лишь успел выстрелить. В БТРе, кроме него, было еще трое. Гранатомет разнес бы в клочья всех четверых.

Кирилл уже давно потерял счет убитым. Он стрелял, чтобы не выстрелили в него и в его товарищей. Его мир был четко, грубо поделен на своих и чужих. Он перестал задавать себе вопросы: зачем, по какому праву? Однажды, ответив самому себе наспех, пафосной фразой из популярного советского фильма: «Есть такая работа – родину защищать», он уверился в своей абсолютной правоте, в профессиональном праве убивать. Пафосные фразы за тем и нужны, чтобы отучить думать.

Но ребенка он убил впервые.

Конечно, это был не ребенок, а бандит. Душман с гранатометом. И действия его любой военный счел бы вполне оправданными. Кирилл спас не только собственную жизнь, но и жизни трех своих товарищей.

Ночью он с удивлением обнаружил, что не может уснуть. Обычно он выключался сразу, стоило уронить голову и закрыть глаза. Он мог спать сидя, под рев мотора, под шум разговоров. А тут вдруг, в полной тишине, на удобной койке в офицерской казарме, на чистом белье, после хорошей порции водки, он лежал и таращился в потолок.

По потолку скользили причудливые тени. Снаружи, возле окна, качался под ветром фонарь. Как на экране, на потолке стало проступать лицо Вики. Сначала изображение было плоским, зыбким, но постепенно обрело четкость, объем, наполнилось яркими красками. Рождественская девочка была здесь. Она выглядела точно так же, как пять месяцев назад, когда он в очередной раз увидел ее в Москве, на Рождество.

Бабушка, принципиальная атеистка, коммунистка, вдова советского офицера, вдруг стала потихоньку ходить в церковь, молиться, жечь свечки перед иконами. Эта перемена произошла с ней после первого афганского ранения Кирюши при штурме дворца Тадж-Бек. На тумбочке возле бабушкиной кровати стояла маленькая иконка Иверской Божьей Матери. На шее у бабушки поблескивала серебряная цепочка.

– Там что у тебя, крест? – спросил Кирилл с кривой противной ухмылкой.

– Да, – ответила бабушка и густо покраснела, – скоро великий праздник. Рождество. Я бы хотела, Кирюша, чтобы ты пошел со мной в храм.

– Ба, ты с ума сошла?

Нет. Пока нет. Не бойся. Знаешь, сейчас многие матери, бабки, сестры и жены таких, как ты, ходят в храм, молятся потихоньку, как могут.

– Зачем?

Бабушка молчала довольно долго, смотрела мимо него, на икону. Кирилл впервые заметил, как она постарела. Бросила красить волосы в каштановый свет и стала совершенно седая. Под глазами серые мешки, и все лицо серое, сухое, как потрескавшаяся мертвая земля.

– Очень страшно, Кирюша, – произнесла она, наконец, так тихо, что он не услышал, а прочитал по губам.

– А ты представляешь, что со мной будет, если кто-то стукнет? – спросил он и не узнал собственного голоса, который стал почему-то высоким, даже визгливым, и гнусным, как скрип железа по стеклу.

– Не бойся. Они сейчас смотрят на это сквозь пальцы. Им важно, чтобы ты воевал.

– Им? Они? Ба, ты вспомни, кем был дед? Кем был мой отец, твой сын?

Твой дед был чекистом, расстреливал священников. Твой отец стал сильно пить после того, как одним из первых въехал на своем танке в Прагу в шестьдесят восьмом. Он напивался и бил мать. Ты уже учился в Суворовском, приезжал домой только на выходные и на каникулы. При тебе они кое-как держались. А потом мы с дедом стали забирать тебя к себе. Ты месяцами не появлялся дома, не видел родителей. Сначала скучал по ним, потом привык, перестал задавать вопросы. И, когда произошло то, что произошло, для тебя это не стало глубоким горем.

«Произошло то, что произошло». Бабушка не решилась сказать больше. Она, жена чекиста, никогда не называла вещи своими именами. Она привыкла к иносказаниям, к намекам, к молчанию, к фальши и вечному страху сболтнуть лишнее.

На самом деле, родителей Кирилла нашли убитыми на казенной даче. Они оба были застрелены из пистолета отца. Убийство и самоубийство. Кто это сделал, отец, упившийся до белой горячки, или мать, озверевшая от пьяных побоев, до сих пор не известно. Кириллу тогда как раз исполнилось четырнадцать. По официальной версии произошел несчастный случай. Герой Советского Союза, кавалер полудюжины орденов, полковник Петров пытался починить поврежденную электропроводку, жена помогала ему, и их обоих убило током.

Правду Кирилл узнал через три года, когда ему было семнадцать. Дед умирал от инфаркта в Кремлевской больнице. Он лежал, весь в капельницах, синий, иссохший. Уже неделю он не мог говорить, только мычал и водил глазами. Кирюша пришел к нему, принес какое-то протертое пюре, овсяный кисель.

Дед посмотрел на него, призывая выразительным ясным взглядом наклониться к нему поближе. Тусклым, уже неживым голосом, без всяких эмоций он выложил внуку историю семейного кошмара. Очень тихо, чтобы не услышали соседи по палате, и четко, по-военному.

– Ты должен знать правду. Лучше от меня. А то вдруг потом какая-нибудь чужая сволочь это тебе выложит. Обещай, что пить никогда не будешь.

– Я и так не пью, ты же знаешь, – пробормотал Кирилл.

Он держал деда за руку. Кисть у деда была синяя, ногти почти черные. Пальцы так исхудали, что обручальное кольцо болталось на безымянном. И вдруг оно соскользнуло прямо в ладонь Кириллу.

– Береги бабушку, – прошептал дед,– не пей водку, не стреляй в детей и женщин. Никогда. В мирное население... не стреляй...

Дед отключился. Кириллу почудилось, что в палате вдруг сильно похолодало. Он вызвал сестру. За ней прибежали врачи. Его выгнали. Он долго стоял в коридоре, опустился на корточки, прижался спиной к батарее и все никак не мог согреться. Примерно через час явился врач и сказал, что дед умер.

С бабушкой Кирилл ничего не обсуждал. Они вообще не говорили об его родителях, словно их не существовало. И тут вдруг она решилась. А потом, не отрывая глаз от иконы, сделала несколько шагов к тумбочке, опустилась на колени, открыла ящик, достала из самой глубины небольшую деревянную шкатулку, протянула ему:

– Открой.

Внутри он нашел белую, с кружевом, младенческую распашонку, маленький золотой крест, бумажную иконку.

– Это все твое. Я тебя крестила, трехмесячного. Никто не знал.

– Ну, ты даешь, ба! – Кирилл покачал головой и тихо присвистнул: – Значит, это с тобой давно случилось? Церковь, иконки, куличи, крестики. Елки... ну ни фига ж себе! Слушай, ба, и ты что, к исповеди ходишь?

Она молча, виновато кивнула.

– И не знаешь, что все попы сексоты? Они же стучат, они обязаны докладывать. А ты им, значит, исповедуешься, да? У некоторых даже погоны...

– Знаю, Кирюша. Конечно, знаю. Но не все.

– Черт, а у меня как раз через пару месяцев заканчивается кандидатский стаж. Меня в партию принимают, – он вдруг захихикал, – да, бабуля, с тобой не соскучишься.

И все-таки на рождественскую службу он с ней пошел. Ему было странно увидеть ее в простом платке, среди простых старух. Он с тревогой и любопытством оглядывался по сторонам. Публика примерно как в гастрономе в будний день, когда все трудоспособное население на работе. В основном бабки, немного дедов, несколько молодых женщин, мамаши с младенцами. И ни одного мужика его возраста или старше на десять-двадцать лет, если не считать двух попов, которые помогали главному. Главный – совсем старик, с прозрачной седой бородкой, лицо худое, а пузо толстое. И у молодых помощников брюхи как у беременных баб.

«Бред, – думал он, – неужели этот спектакль стоит того, чтобы рисковать карьерой? »

Зазвучала какая-то особенно важная часть службы, большинство посетителей бухнулось на колени, в том числе его бабушка. Кирилл, чтобы не торчать столбом, отошел вбок, ближе к стене, увешанной иконами. И вдруг его обожгло изнутри, словно он хлебнул кипятка. Рядом с ним стояла девушка в расстегнутой короткой белой шубке, из-под которой вылезала длинная, почти до полу, синяя юбка. Голова была накрыта голубым шарфом. Она стояла боком, шарф закрывал ее профиль. Он видел только кончик носа. И все равно тут же узнал ее.

В руке она держала толстую красную свечу. Огонек трепетал. Она капала воск в подсвечник, пыталась поставить, но свеча все заваливалась набок.

– Вика.

Она вздрогнула, быстро на него посмотрела и отошла со своей свечкой к другой иконе. Кирилл шагнул за ней, так резко, что чуть не сшиб какую-то бабульку, которая стояла на коленях.

– Как не стыдно, молодой человек! Вы все-таки в храме, – сказала бабулька.

Он извинился, подошел к своей рождественской девочке. Ей, наконец, удалось поставить свечку. Она быстро перекрестилась, встала на цыпочки, прикоснулась губами к окладу иконы.

– Вика!

– Не трогайте меня, пожалуйста, – сказала она.

Он впервые видел ее так близко. В глазах отражались огоньки свечей. Лицо было бледным, прозрачным, только губы слегка розовели. Его качнуло к ней, дико захотелось поцеловать ее прямо в губы. В Афгане женщин почти не было. Одна физиология, грубая, быстрая, как у зверей. А тут его любовь, его рождественская девочка, совсем рядом, даже слышен ее свежий снежный запах.

– Вика, меня зовут Кирилл, я... у вас собака, белая салюки, мы живем в одном дворе.

У него так пересохло во рту, что губы прилипли к зубам, а язык едва шевелился.

– Я вас не знаю, – сказала она и нырнула в толпу старух, поближе к алтарю.

Он попытался догнать ее, толкая кого-то, тихо извиняясь. Совсем потерял из виду, а когда увидел среди разноцветных платков голубой шарфик, за руку его схватила бабушка.

– Не трогай ее, – прошептала она на ухо, – у нее брата зарезали, а отца опять посадили.

До конца службы бабушка не отпускала его от себя ни на шаг. Вику он больше не увидел. Наверное, она выскользнула из храма через какую-то боковую дверь.

И вот сейчас она была опять здесь, с ним, в офицерской казарме. Соседи, старший лейтенант и капитан, мирно храпели. Вика присела на край его койки, все в том же голубом шарфике на голове, в белой шубке и длинной синей юбке. Она была настолько реальной, что он даже спросил:

– Тебе не жарко?

И протянул руку, чтобы снять с нее шубку. Но рука прошла насквозь, ничего не чувствуя, кроме воздуха.

– Ты убил ребенка, – произнесла рождественская девочка и грустно покачала головой.

– Я застрелил бандита, душмана. У него был гранатомет.

Она вздохнула и растаяла, слилась с пульсирующим сумраком.

Кирилл хотел сказать ей, что не виноват, что это война, а на войне звериные законы, и никто не вправе судить, даже она, рождественская девочка. Да и кто она такая? Дочь уголовника, сестра уголовника. Брата зарезали, отца посадили. Она даже не соизволила поговорить с ним.

«Хватит! – шептал он в горячую подушку. – Забыть ее, не думать!»

Он грубо, грязно матерился, как будто молился черту. Но от этого становилось еще гаже. Только когда из-за горных вершин показался край желтого рассветного солнца, Кирилл уснул. И во сне опять увидел ее. Рождественская девочка молча вошла, разделась и юркнула к нему под одеяло. Она была с ним. Он умирал от счастья. Утром, когда его разбудил сосед капитан Серега Берестов, Кирилл спросонья едва не заехал ему кулаком в челюсть, поскольку думал, что его любовь кто-то грубо выдирает из его объятий.

Вечером он сел писать ей письмо. Он знал адрес: такой же, как у бабушки, только другой номер квартиры.

«Вика! Я тебя люблю. Когда я вернусь, я найду тебя, и ты уже от меня не убежишь. Даже здесь ты со мной, хотя это в принципе невозможно. Здесь кровь, грязь, смерть. Не знаю, почему я жив до сих пор – потому, что бабушка молится за меня, или потому, что я тебя люблю. Ты даже не снишься мне. Я тебя вижу наяву. Дождись меня, пожалуйста ».

Посидев несколько минут в глубокой задумчивости, он выкурил сигарету, разорвал листок в мелкие клочья и выбросил. Не потому, что боялся проблем с политчастью, плевать ему было на это. Просто он не знал, что писать дальше.

***

Москва, 1984

Гуляя с собакой, Вика заметила, что из подъезда выходит почтальон, и сердце ее радостно стукнуло. Она сама не знала, от кого ждет письма, но ей ужасно хотелось увидеть на конверте свое имя и прочитать что-нибудь хорошее, теплое. В последнее время ей почти не звонили, и даже на Новый год она не получила ни одной открытки.

Она ясно представила себе это письмо и даже услышала далекий, словно шорох ветра, почти неразличимый шепот: «Вика, я тебя люблю!» Она так разволновалась, что уронила ключи, и долго не могла справиться с замком почтового ящика, а когда, наконец, открыла, внутри лежали только газеты. Опять обман, холод, одиночество.

– Кончится же это когда-нибудь! – прошептала Вика, поглаживая белую шелковистую голову своей собаки Греты. – За что? Почему?

Жизнь ее изменилась так круто, что она все не могла опомниться, понять, спит она или этот кошмар происходит наяву, здесь и сейчас? Еще вчера все было так хорошо.

Вика росла в той особой среде, которую можно назвать номенклатурно-уголовной.

Она училась в элитарной спецшколе, вместе с детьми партийных чиновников, народных артистов, зубных врачей, директоров гастрономов и комиссионок. В ее гардеробе нельзя было обнаружить ни одной вещи, купленной в советском магазине. Даже школьную форму, коричневое платье и черный фартук, для нее шила портниха, которая обслуживала актрис «Современника» и «Театра на Таганке».

Мама ее когда-то работала манекенщицей на Кузнецком мосту и, кроме средней школы, нигде не училась. Отец был знаменитым уголовным авторитетом по прозвищу Циркач.

Циркач принадлежал к старой цирковой династии воздушных акробатов Губановых и впервые попал в тюрьму в 1954 году, в возрасте восемнадцати лет.

Все началось с того, что на гуттаперчевого мальчика положила глаз дочь заместителя министра легкой промышленности. Незамужняя сорокалетняя дама сама занимала достаточно высокий пост в том же министерстве, разъезжала по Москве на собственной белой «Победе», любила позавтракать в ресторане «Прага», а пообедать в «Национале». Норковые и собольи шубы, шелковое белье, французские духи, изумруды и бриллианты придавали определенный шарм дородной чиновнице, но не делали ее красивей и моложе.

Юный акробат не возражал, когда его кормили икрой, дарили ему дорогие безделушки. Но за это пышная чиновница требовала рабской покорности. Из мальчика она хотела сделать что-то вроде постельной принадлежности. Гибрид диванной болонки и племенного жеребца.

В одну из бурных ночей мальчик, утомленный прихотливыми жаркими ласками, сбежал от хозяйки. Поскольку система дверных замков и бдительная охрана в подъезде и во дворе ведомственного дома не давали ему возможности уйти незамеченным, он решил воспользоваться своим искусством. Побег его был блестящим акробатическим этюдом. Через балконы он добрался до угла дома и спустился по водосточной трубе. Возможно, влюбленная дама простила бы его, но, убегая, акробат прихватил на память кое-какие драгоценности из ее шкатулки.

Отсидев пять лет за кражу, он вышел законченным вором.

С его именем связывали дерзкие ограбления самых богатых квартир Москвы. Он специализировался на драгоценностях и антиквариате. При этом друзьями его были весьма известные люди: артисты, режиссеры, эстрадные певцы. Квартиры друзей он не трогал, а если на них покушался кто-то другой, то Циркач всегда находил мерзавцев быстрей милиции, заставлял вернуть награбленное и жестоко наказывал.

Вору в законе не положено иметь семью. На манекенщице Циркач не женился, просто жил с ней. Она родила ему сначала сына Олега, потом дочь Вику. Нельзя сказать, что она не любила детей. Но заниматься ими ей было скучно и некогда. Косметички, портнихи, рестораны, театральные премьеры, антикварная мебель, персидские ковры, хрусталь. Все это требовало времени и сил. Иногда она, потихоньку от Циркача, в узком кругу подружек перепродавала импортные шмотки. Не так ради денег, как для удовольствия. Была в ней коммерческая жилка, своего рода талант. Вике это не передалось, а в Олеге проявилось еще в детстве. В младших классах он лихо проворачивал коммерческие операции со жвачкой, брелками, шариковыми ручками, в старших занялся сигаретами, джинсами, пластинками. После школы за большую взятку поступил в Плехановский институт и уже на первом курсе попробовал наркотики.

Вика была младше брата на два года. Окончив школу, она поступила во ВГИК, на актерское отделение. Приняли ее по блату, за большую взятку, но в отличие от Олега, она об этом не догадывалась. Однажды она заикнулась отцу, что желает стать актрисой, сниматься в кино, и сразу после десятого класса прошла три тура творческого конкурса, на пятерки сдала вступительные экзамены, совершенно не надрываясь. С младенчества все ее желания выполнялись быстрее, чем она успевала пожелать, и от этого она часто не знала, чего хочет на самом деле.

Девочки рвались дружить с ней, подражали ей, завидовали, конечно, однако она этого не замечала. Она вообще никогда не зацикливалась на плохом. Стоило ей взглянуть в зеркало, улыбнуться самой себе, примерить очередную кофточку, и все плохое улетучивалось.

Мальчики в нее влюблялись, но как-то издалека. Никто не решался приблизиться. Она казалась недоступной сказочной принцессой. В институте, где романы составляли главный смысл жизни, Вика умудрилась даже не поцеловаться ни с кем по-настоящему. Слишком богатый у нее был выбор, глаза разбегались. Ей нравилось, когда по ней сходят с ума сразу много мальчиков, нравилось быть принцессой, из-за которой страдают, соперничают, дерутся. Но стать чьей-нибудь постоянной девушкой, отдать предпочтение кому-то одному, забыв про остальных, казалось ей слишком скучным. В общем, она развлекалась, радовалась жизни, любовалась собой и сама не знала, кого ждет и чего хочет.

Олег подсел сначала на марихуану, потом перешел на героин. Вика замечала, что брат выглядит и ведет себя странно, и далее пыталась понять, что происходит. Но всегда что-нибудь отвлекало. То надо было бежать в институт, то отправляться к кому-то на дачу, на шашлыки, а то примерить новую шубку.

Олег погиб в двадцать один год. Был зарезан во время сумасшедшей драки в каком-то притоне. Мать лежала в клинике, ей делали очередную пластическую операцию. Отец сидел. Получилось так, что на опознание, кроме девятнадцатилетней Вики, поехать было некому.

Сначала она решила, что это кошмарный сон или кино. Труп на столе в морге никакого отношения к ее брату не имеет. Завтра утром она проснется и обнаружит Олега в его комнате, они, как всегда, начнут спорить, кому гулять с собакой. А скоро вернется папа, и все проблемы решатся, как решались всегда, сами собой, без всяких усилий.

По делу об убийстве Олега проходило несколько его знакомых фарцовщиков и наркоманов. Вслед за смертью брата в жизнь Вики ворвались обыски, допросы. Мама на поминках напилась и так рыдала, что незажившие операционные швы на лице и шее разошлись.

Из прошлых своих «ходок» Циркач всегда возвращался значительно раньше положенного срока, и сколько бы ни получал, никогда не проводил на зоне больше двух лет. Помогали связи, влиятельные друзья. Но на этот раз что-то изменилось. Отец исчез. Не было ни звонков, ни писем. Вика вдруг заметила, что телефон вообще звонит все реже и мало кто приходит в гости.

В 1982-м умер Брежнев, к власти пришел Андропов и занялся наведением порядка в разваливающемся государстве. Начались компании по борьбе. Боролись не только с прогулами, пьянством, фарцовщиками, но и с уголовными авторитетами. Вика не знала, какие там чиновно-административные громады сдвинулись и переместились наверху и какое это имеет отношение к ней лично, однако довольно скоро почувствовала, что вместо тепла ее окружает холод. Преподаватели в институте стали относиться к ней иначе. Ее творческий руководитель, народный артист, близкий друг ее отца, который раньше всегда ей улыбался, хвалил за этюды, говорил, какая она талантливая, теперь все чаще кричал, что она не умеет двигаться, что голос у нее фальшивый, глаза оловянные, а руки деревянные.

Друзья Вики, сокурсники и бывшие одноклассники, тоже как-то странно охладели к ней. Даже мальчики, влюбленные без памяти, звонили все реже, а при встрече в институте прятали глаза.

«Что я им сделала? – думала Вика, – Может, я, правда, бездарная злая уродина? Может, я их обидела чем-то и не заметила? »

«Литературная газета» печатала серию очерков известного журналиста о лидерах уголовного мира, о дерзких ограблениях и кровавых убийствах. Отец Вики был главным героем. Один из номеров Вика нашла в почтовом ящике, вместо письма, которое ждала, неизвестно от кого.

Газеты валялись на кухонном столе. Вике бросилась в глаза фотография ее отца. Она попыталась читать текст, но ничего не поняла. Между тем текст был написан отличным, ясным языком, остроумно, хлестко. Вся Москва зачитывалась очерками этого журналиста. Он был, правда, очень талантлив.

Строчки расплывались. Очерк сопровождался портретом автора. Вика его знала. Он часто бывал у них дома, на праздничных застольях произносил красивые тосты, рассказывал интересные истории и умел так смешно пародировать старика Брежнева, что все покатывались со смеху.

Впервые в жизни Вика по-настоящему горько, страшно заплакала. Раньше, стоило ей всхлипнуть, кто-то обязательно оказывался рядом, нежно вытирал слезы, гладил по голове. А сейчас некому было ее утешить. Пьяная мама спала на диване в гостиной. Только Грета смотрела на нее преданными глазами и слизывала слезы со щек.

– За что? Почему? – шептала Вика, судорожно всхлипывая, задыхаясь от слез.

Быстро и бестолково листая записную книжку, она пыталась найти номер, который можно набрать и сказать: «Мне очень плохо, пожалей меня ». Но не было такого номера. А ей почему-то казалось, что есть. Должен быть. Может, стерся? Или она забыла записать?

Уже не в первый раз у нее возникало странное чувство: есть кто-то, кто ее очень сильно любит и никогда не предаст. То она бросалась к почтовому ящику, то листала записную книжку, то вздрагивала, чувствуя чей-то взгляд. Это напоминало детскую игру «холодно-горячо ». Ты с завязанными глазами ищешь спрятанный предмет, а все кричат: «Холодно! Теплее, теплее, опять холодно, горячо!»

Пока было только холодно. Правда, однажды, когда она зашла в церковь на Рождество, ее вдруг обдало жаром. Какой-то парень подошел к ней, назвал по имени. Лицо его показалось ей смутно знакомым. Серые глаза, темно-русый ежик волос. Он был похож на военного или милиционера. Он был в штатском, но сквозь потертую дубленку на широких плечах как будто просвечивали погоны. Такому нечего делать в церкви. Значит, он явился, чтобы поймать ее с поличным. Комсомолка ходит в церковь, причем не на экскурсию. Молится, свечки жжет. Удобный повод, чтобы выгнать из комсомола, а потом из института.

«Горячо! Горячо!» – кричал отчаянный голосок у нее внутри.

Но Вика решила, что ей стало жарко от страха.

***

Таджикистан, 1988

Душной ночью в кабинете Таджикской республиканской прокуратуры в центре Душанбе Кирилл сидел над кипой бумаг.

Звонил телефон. В трубке молчали. Отследить звонок было невозможно.

Тут, в Душанбе, земля не взрывалась под ногами, и стрельба звучала редко. Тут пока всего лишь молчали в телефонной трубке. Кирилл в составе объединенной группы работал по знаменитому «хлопковому» делу. Таджикская мафия действовала четко и грамотно. Она опутывала все слои общества, все властные и силовые структуры. Продуктивный страх, который спасал Кирилла в Афганистане, здесь постепенно превращался в панику. Там опасность была явной, мир четко делился на своих и чужих. Здесь каждый свой мог оказаться чужим и опасным. Паника была не смертельной, но тошнотворной, подлой. Особенно мерзко он почувствовал себя, когда взятку от лица мафии предложил ему его коллега, ближайший сослуживец, с которым они вместе воевали в Афганистане.

Инстинкт самосохранения – штука опасная. Ему верить нельзя. Он врет. Он заставляет бежать, драпать, сверкая пятками, прятать голову в зыбкий песок. За инстинктом следует паника, потом шок. Болевой шок – это смерть. Кирилл понял это еще в Афганистане. Пуля может и пощадить, даже если задето сердце, все равно остается шанс. Совсем слабый, но остается. Шок убивает сразу.

Капитан Серега Берестов погиб у Кирилла на глазах от пустяковой раны. Они продвигались короткими перебежками под обстрелом, и вдруг Серега рухнул, распластался на горячей чужой земле. Кирилл подполз к нему и тут же понял, что Серега мертвый. Но раны никакой не увидел. Потом оказалось, что пуля прошла под мышкой, едва задев мягкие ткани. Серегу убил болевой шок, прямое следствие инстинкта самосохранения.

А вот страху верить можно. Надо только научиться отличать его от паники, при которой дрожат коленки, пересыхает во рту. Настоящий, продуктивный страх заставляет сначала думать, а потом действовать. Не наоборот. Иногда обостренное чувство опасности становится единственной реальностью, на которую можно опереться.

За молчаливыми звонками последовали открытые угрозы. Телефонная трубка шипела и рычала. Кириллу обещали страшную смерть, долгую и мучительную, если он не остановится. Дело было уже не в хлопке. Кирилл имел несчастье получить агентурную информацию о том, что один из руководителей местного МВД, генерал, уважаемый человек, кавалер ордена Ленина, теснейшим образом связан с торговлей наркотиками.

Не хватало доказательств, и Кирилл добывал их с отчаянным, почти фанатичным упорством. Нет, не собирался он корчить из себя героя-одиночку, персонажа дешевого боевика. Он просто пытался восстановить свою модель мира. «Есть такая профессия – родину защищать». Фраза из старого фильма раздражала его все больше. Пафос скрипел на зубах, как песок. Чью родину и от кого он защищал в Афганистане? Что делал с Россией его героический дед, когда расстреливал крестьян и священников? Тоже – защищал? А его орденоносный отец, когда пер на своем танке по узким улочкам Праги? Кого защищал он? Кто его туда звал? Что касается отца, ответ очевиден. Литры водки, синяки и ссадины на лице мамы, и окончательный итог – два трупа на казенной даче. Убийство и самоубийство. Вот она, расплата за профессию.

Допустим, здесь, в Таджикистане, капитан Кирилл Петров защищает родину от мафии, от потока наркотиков. Но кому это нужно? Люди, отдающие ему приказы, кормятся из рук мафии.

И все-таки он пытался сохранить собственную модель мира, которая разваливалась, рассыпалась прахом. В его мире все должно быть четко и ясно. Свои – это свои. Чужие – это чужие. А промежуточных вариантов нет. Они сводят с ума, эти промежуточные, переходные варианты, выбивают почву из-под ног и опасны для жизни, как болевой шок.

Информатор погиб. Через пару дней Кирилл обнаружил взрывное устройство под дверью своей казенной квартиры. А еще через три дня по дороге на службу его сбила машина. Грязная черная «Волга» без номерных знаков на глазах у всей улицы на дикой скорости въехала на тротуар. Кирилл выжил, отделался несколькими переломами. Кроме него, «Волга» сбила молодую маму с коляской. Женщина получила тяжелую травму черепа и скончалась на месте. Пятимесячный ребенок чудом остался жив.

Как выяснилось позже, убийцы в «Волге» думали, что это его жена и его ребенок. Об этом Кирилл узнал уже в Москве, в госпитале. Его навестил старый товарищ, с которым они вместе служили в «Зените ». Товарищ назвал фамилию того самого генерала таджикского МВД и сказал, что неделю назад уважаемый орденоносец скончался прямо в своем кабинете от острой сердечной недостаточности. По одной из версий его отравили друзья-наркоторговцы, когда он потребовал вдвое повысить гонорар за свое высокое покровительство.

...Бабушка радовалась, что после Афганистана Кирюшу направили на работу в мирный город Душанбе. Там тепло и много фруктов. Конечно, ей бы хотелось, чтобы внук пожил с ней. Но с другой стороны, она боялась, что в Москве рано или поздно он познакомится с дочерью бандита Циркача, и тогда его ждут серьезные неприятности.

Она знала, что Кирюша влюблен очень серьезно. Каждый раз, когда он приезжал, сразу бросался гулять со стариком Диком. Долго пропадал во дворе. Или торчал на балконе с дедовским биноклем. Это выглядело нелепо. Взрослый мужчина, офицер, прошедший через настоящий ад, вел себя как мальчишка.

– Забудь о ней, – говорила бабушка, – разве мало хороших девушек? Да ты и не знаешь ее совершенно. Что она за человек? В такой семье приличного человека воспитать не могли! Она с детства общается с уголовниками, мать фарцовщица, брат был наркоман. Об отце и говорить нечего.

Он отворачивался. В эти минуты ему неприятно было смотреть на бабушку. Он не хотел слушать и делал вид, что не понимает, о ком речь.

Конечно, он все знал о семье своей рождественской девочки. Но уголовные подробности как будто не имели к ней отношения. Она существовала для него в сверкающем снежном облаке, и никакая грязь не могла ее коснуться.

***

Москва, 1985

Наконец, Вика поняла, что ни в чем не виновата. Просто дружба с ее отцом больше не является полезной и престижной. Даже шапочное знакомство с ним стало опасным. Правда, для того, чтобы до конца осознать это, ей надо было за год повзрослеть лет на десять.

Со стороны это было незаметно. Она выглядела отлично, держала спину прямо, улыбалась. Прочитала в каком-то журнале, что надо всегда улыбаться и повторять про себя: «Я сильная! У меня все хорошо!»

После нескольких вызовов на Петровку и допросов в качестве свидетелей, ушли старая няня и домработница.

– Ты прости, Викуша, – сказала няня, – я при Сталине страху натерпелась, больше не могу. К тому же внук у меня в партию вступает, ему старшего научного сотрудника без партии не дают, а там, на собрании, когда разбирают, мало ли что могут спросить? Сейчас опять так все строго стало, так строго...

– Конечно, баба Нина, я понимаю, – улыбалась Вика.

Домработница даже не попрощалась. Просто перестала приходить.

«Я сильная. У меня все хорошо, – повторяла про себя Вика, – это не страшно, что они ушли. Все равно платить уже нечем».

У мамы были проблемы с лицом. Швы все никак не заживали. Целыми днями она слонялась по квартире в старом халате, молчала, курила, а если выходила из дома, то только за спиртным и сигаретами.

Каждый день приносил новые сюрпризы. Являлась тетка из ЖЭКа и орала, что у них огромная задолженность за квартиру и за электричество. Вика трясла мать, но та понятия не имела, где лежат книжки с квитанциями, как заполнять, как платить. Раньше этим занималась домработница.

Кончался шампунь, гигиенические прокладки, тушь для ресниц, духи. Раньше все это появлялось само собой на полках в ванной, в ящиках туалетного столика.

В советских магазинах, если что и продавали, то пользоваться этим было невозможно, даже как-то унизительно. Тушь для ресниц напоминала гуталин. От шампуня волосы становились, как мочалка. Духи пахли дешевым мылом. А таких простых вещей, как прокладки, просто не существовало.

«Я сильная. У меня все хорошо», – повторяла Вика и училась красить ресницы советской тушью, мыть голову черным хлебом и кефиром, а вместо прокладок использовать бинты и марлю. В конце концов, так делали миллионы женщин по всей России, и ничего. Многие отлично выглядели и хорошо пахли.

Противные повседневные проблемы она приспособилась решать легко и быстро. Но с одиночеством справиться не могла. Беда была не в том, что от нее все отвернулись. Кто-то уже повернулся и даже смотрел в ее сторону с интересом. Мальчики влюблялись, девочки готовы были общаться, дружить. Беда была в том, что она больше никому не верила.

Однажды утром раздался звонок в дверь. На пороге стоял незнакомый молодой человек, одетый дорого и безвкусно, с широким грубым лицом. Он мял в руке норковую шапку. Вика заметила татуировку-перстень на среднем пальце и настоящий золотой перстень на безымянном. Пригладив черные кудри, жидкие, плохо промытые, он сказал:

– Меня зовут Михо. Я от вашего отца.

Вышла мама, в халате, пьяная, и тут же стала рыдать.

Гость передал деньги, две тысячи рублей, по тем временам довольно большая сумма. А потом, не поднимая маленьких колючих глаз, сообщил, что отец умер.

Циркач «разморозил» зону, но бунт подавили с небывалой жестокостью. Циркача изолировали, посадили в карцер. Он пытался переломить административный беспредел очередной голодовкой, но на этот раз организм не выдержал.

Дальше были слезы, поездка в Свердловскую область, унизительные хождения к каким-то чиновникам. Мама хотела похоронить отца, а ей не давали такой возможности. Брак их не был зарегистрирован. Официально они являлись чужими людьми. Помогли Коваль и Михо. На маленьком кладбище под Нижним Тагилом состоялись скромные похороны Циркача.

Сразу после похорон Михо стал настойчиво и неуклюже подкатывать к Вике.

Он жил во Владивостоке, но часто бывал в Москве, и каждый раз, приезжая, решал проблемы Вики и ее мамы. Если бы не помощь его и Коваля, им вряд ли удалось бы сохранить квартиру и остатки имущества. Михо давал деньги, Коваль звонил нужным людям. Постепенно жизнь кое-как наладилась. Конечно, она не была такой же счастливой и яркой, как прежде, но мама все-таки не спилась, из института Вику не выгнали, дали закончить.

Коваль помогал по долгу старой дружбы с отцом. Михо просто потерял из-за Вики голову. Он заваливал ее цветами, дорогими подарками. Он смотрел на нее так, как смотрела Грета, когда очень хотела кушать. Иногда Вике казалось, что он, в самом деле, съел бы ее, если бы она позволила.

– Я тебя обожаю, ты моя лапушка, красавица, – бормотал он, дрожа, обдавая всю ее нестерпимым жаром дыхания, рук, губ.

«Тепло?» – спрашивала она себя.

Вот, наконец, тот, которого она ждала. Пусть блатной, грубый, но ведь любит очень сильно и никогда не предаст. До смерти хотелось соврать себе: да, тепло, горячо! И она врала. Хотя на самом деле было холодно.

***

Владивосток, 1998 год

Михо все-таки надел темные очки и не снимал их далее в помещении. Глаза болели и слезились, не переносили ни ветра, ни прямого света. Он уже договорился с профессором-офтальмологом, собирался в Москву, в знаменитую клинику. Только там могли помочь, вылечить глаза «смотрящего» Михо. Но оставалось много дел здесь, во Владике. Чеченцы наезжали всерьез, без дипломатических предисловий, как это было с Ковалем.

Михо старался не спешить и не суетиться, но не получалось. Постоянная резь в глазных яблоках мешала сосредоточиться.

– Что ты тянешь? – говорила Вика. – Ты должен лететь сегодня, сейчас, и не в Москву, а в Канаду. Там безопасней и надежней.

– Канада слишком далеко.

– А в Москве тебя убьют.

Он знал, что она права. Его бесила ее правота. Вика лезла в его серьезные мужские дела. Лучше бы она снималась в кино. Но тогда он, наверное, сошел бы с ума от ревности.

Михо все не мог понять, почему так привязан к ней. Его деньги, его власть давали ему возможность иметь сколько угодно женщин, самых красивых, самых разных. Иногда он заваливался со своими верными братками в роскошные бардаки с бирюзовыми бассейнами и оттягивался там по полной программе. Но каждый раз чувствовал, что делает это назло жене, и даже самые причудливые забавы с девочками всех цветов и размеров не дают ему забыть Вику хотя бы на минуту. Получалось, что Михо изменял ей, чтобы показать, какой он крутой и независимый. А она все не замечала этого.

Он так долго добивался Викиной любви, что почти возненавидел ее. Эта смесь, любовь-ненависть, кипела в нем и заряжала энергией. Вика постоянно держала его в тонусе. Сильным и умным он был не для себя. Для нее. Ей он постоянно хотел доказать, что он лучший, что он победитель.

В первые годы он мечтал о ребенке. Вика не беременела. Настояла на том, чтобы оба они прошли обследование. Выяснилось, что у нее все в порядке. А он бесплоден.

– Но почему?! Почему? Я же нормальный мужик! – кипятился Михо.

– В детстве перенесли инфекционный паротит? – спросил врач.

– Что?

– Свинкой болели?

Михо задумался и вспомнил: болел.

– Лет в шесть, наверное, в детском саду, – хмуро сообщил он.

– Вот вам и бесплодие, – врач развел руками. – Паротит поражает железы, в том числе семенные у мальчиков. Вот вам ваша олигоспермия.

– Моя – что?

Врач сложил губы хоботком, пошевелил бровями, выражая легкое недоумение по поводу такого глобального медицинского невежества.

– Сперматозоиды у вас вялые, нежизнеспособные. Ни одна женщина от вас забеременеть не может. Никогда. Как это лечить, пока не придумали. Впрочем, вашему собственному здоровью это никоим образом не вредит. Вы совершенно полноценный мужчина.

– Хочешь, усыновим ребеночка? – спросила Вика. – Совсем маленького, новорожденного. Можно так все устроить, что никто не узнает, что он не наш.

– Нет! – завопил Михо.

После еще нескольких обследований и консультаций сначала в швейцарской клинике, потом во французской он сказал:

– Ладно, я подумаю. Но не сейчас. Позже.

Это «позже» растянулось на многие годы. Михо привык жить одним днем. Когда-то ему казалось, что дикая гонка, риск, борьба, предательство, жестокость – это временно. Это только для того, чтобы накопить много денег и начать, наконец, жить спокойно, в свое удовольствие. Купить большой дом где-нибудь в Испании, на побережье, поселиться там с Викой, может быть, правда, усыновить ребенка, путешествовать, нырять с аквалангом в красивые глубины, подниматься на пики высоких гор и встретить старость жилистым загорелым миллионером в белом костюме от Картье.

Но потом он понял, что никогда этого не будет. Денег он имел достаточно, и дом в Испании купил, но жил там не больше недели в году. Остановиться, успокоиться он не мог. Слишком серьезной он был величиной в криминальном мире, слишком путаными связями оброс, как паутиной, слишком много нажил смертельных врагов и друзей, которые в любой момент могут стать врагами. Воздух вокруг него был плотным, взрывоопасным, с привкусом металла. Для того чтобы выжить, сделать следующий шаг, ему надо было постоянно действовать, выгрызать себе очередной кусок безопасного пространства. Просыпаясь утром, он не был уверен, что сегодня его не убьют. И перестал думать о завтрашнем дне.

В данный момент перед ним стояли две задачи: остаться хозяином края и вылечить глаза. Как всегда, одно с другим было почти несовместимо.

– Михо, сейчас не лучшее время, чтобы оставлять Владик, – предупреждали друзья.

– Не будешь делиться, в бетон закатаем, – обещали враги.

– Когда же вас ждать? – спрашивал по телефону профессор.

– Надо лететь в Канаду! – твердила Вика.

Кто-то из своих, самых близких, стал работать на чеченцев. С этим надо было разобраться сию минуту. На складе случился пожар, сгорело товару на несколько миллионов. И с этим следовало разобраться. Партия автомобилей оказалась полностью бракованной. Все валилось на него одного, и желающих подставить плечо не было.

Коваль оставил край не в лучшем состоянии. Проблем накопилось столько, что у Михо голова шла кругом. Он еще при жизни Коваля подозревал, что тот успел размякнуть в последние полгода, ослабил хватку, потерял бдительность. Коваль вообще казался Михо человеком слишком мягким, чувствительным. Он был вором старой закалки. Для него убийство оставалось крайней, нежелательной мерой. Превыше всего он ставил воровскую честь и блатное братство. А сейчас так нельзя. Задавят, загрызут молодые волки-отморозки. Позволишь себе хоть каплю снисходительности, и подопечные бизнесмены начнут стаями ускользать из-под контроля.

Но главное – опасность со стороны чеченцев оказалась еще серьезней, чем Михо думал. Они тупо, настырно лезли во все сферы коммерческой деятельности, успели подмять под себя доходное предприятие «Приморрыбпром» и уже отмывали там деньги, получали сверхприбыль через подставных людей. Они так глубоко запустили лапы в автобизнес, что оставалось только удивляться, почему «смотрящий» Коваль этого не замечал. Или не хотел замечать?

Михо понял, что его покойный друг в последние полгода пребывал в каком-то странном полушоковом состоянии. Он все пытался выработать определенную стратегию, разобраться в правилах игры. Он не мог допустить, чтобы доверенный ему край превратился в кипящий котел. Ему нужен был порядок, а не кровавый беспредел. И в этом заключалась его главная ошибка.

Коваль так и не узнал, что чеченцы разводили с ним свою дипломатию только для того, чтобы притупить его бдительность. Они предлагали варианты дележа, но при этом уже брали все, что хотели. И убили они Коваля не потому, что несговорчивый смотрящий так сильно им мешал развернуться в Приморье. Они уже развернулись во всю свою мощь. Коваль им просто надоел. Грубил, не выказывал должного уважения.

Михо чувствовал, что без настоящей войны с чеченцами не обойтись. Но разве может победить армия, во главе которой стоит слепой полководец? Кутузов имел один глаз, но здоровый, зоркий. Михо мог ослепнуть на оба глаза.

О том, что он летит в Москву, не знал никто, кроме Вики, двух верных телохранителей и знаменитого офтальмолога. В клинику Михо ложился под чужим именем. Для него была приготовлена отдельная спецпалата с решетками на окнах и пуленепробиваемыми стеклами.

– Лечение будет долгим, поэтапным, – предупредили его в клинике.

Он занервничал. Он рассчитывал, что все сделают быстро.

– Ты хочешь видеть? – спросил профессор.

– Я «смотрящий»– усмехнулся он в ответ.

– Тогда не возражай. Ты должен думать сейчас только об одном – о своем зрении. Расслабься, иначе ничего не выйдет.

Легко сказать «расслабься ». Там, в Приморье, горит под ногами земля, никому нельзя верить. Здесь, в Москве, все чужое, и тем более никому нельзя верить.

– Ты знаешь, меня, кажется, ведут, – сказала Вика, когда приехала к нему в клинику.

– Менты? – спросил он с надеждой.

– Если бы, – она грустно усмехнулась, – боюсь, это чеченцы. То есть я их совершенно не боюсь. На фиг я им нужна? Им нужен ты. Они уже знают, что ты здесь и убрать тебя в Москве им удобней, чем во Владике. Так что сиди, не рыпайся. Здесь хорошая охрана.

Он вызвал из Владика еще двух своих телохранителей, самых верных, и приставил их к Вике. Но все равно не желал признать, что она была права, когда говорила про Канаду.

***

Москва, 1998

В Москве Артурчик снял уютную двухкомнатную квартиру в Сокольниках, в новом доме. Выросший в грязи, в нищете, он с возрастом становился все более брезгливым и требовательным к бытовым мелочам. В гостиницах он жить не любил, даже в самых лучших. Его тошнило, когда он замечал в раковине чужой волосок. Ему не давали уснуть шаги и голоса в коридоре. Ему казалось, что горничные роются в вещах, а если и не роются, то трогают своими руками, пахнущими хлоркой.

Квартиру он подбирал очень тщательно. Разумеется, дверь должна быть железной, замок нужен специальный, неподвластный отмычке. И, конечно, стерильная чистота. Если он замечал отколотый уголок плитки в ванной, пятна на обоях, дырки в стенах от выдернутых гвоздей, если подтекали краны и скрипели половицы, он раздражался и не мог по-настоящему отдыхать. А при его напряженной нервной работе необходим здоровый, полноценный отдых. Квартира в Сокольниках была в этом смысле идеальным местом. Там только что закончили ремонт, еще пахло свежей краской, мебель была новой, все сверкало чистотой.

Вечером, лежа на тахте перед телевизором, потягивая темное пиво и похрустывая картофельными чипсами с укропом, он перебирал в голове все свои московские связи и пытался сообразить, с чего начать.

Он знал, что Михо уже в Москве, в клинике. Но это была вся его информация. Он нанял двух молодых бездельников следить за женой Михо. Ему необходимо было выяснить, сколько времени «смотрящий » проведет в столице, три дня, неделю, месяц, собирается ли он лечиться стационарно или будет ездить в клинику на процедуры.

Можно было выйти на профессионала, на киллера из бывших спецназовцев, с высшим образованием и разрядом по стрельбе, который взял бы на себя сразу все. Сам выяснил бы сроки пребывания клиента в Москве, узнал, где, когда, с кем Михо бывает, подобрал бы наиболее удобное место и время для ликвидации. Настоящему профессионалу достаточно иметь фотографию и знать имя клиента. Но все каналы, по которым можно было связаться с профессионалом, казались Артуру ненадежными. Московские связи шли через Приморье. Люди, к которым он мог бы обратиться здесь, являлись людьми Коваля и после его гибели автоматически стали людьми Михо.

Артуру нужен был стрелок-одиночка, не отягощенный никакими связями, совершенно автономный киллер, но при этом специалист высокого класса. Однако найти профессионального убийцу, не имеющего связей в криминальном мире, не задействованного ни в каких группировках и структурах, практически невозможно.

Человек, способный грамотно убивать, вряд ли останется без работы в наше время. Если хорошего стрелка никто не знает, значит, он просто никому не интересен. Он бросовый товар. Такой Артуру, разумеется, был даром не нужен.

По НТВ шел эротический триллер. Артур не следил за действием фильма. Вопли ужаса, перемежавшиеся со сладострастными стонами, не мешали ему думать. Его постоянно мучила одна каверзная мыслишка. Он пытался прогнать ее прочь, но не получалось.

По договору он должен был отдать исполнителю пятьдесят тысяч долларов. Это много. Средняя цена ликвидации такого рода – тридцать. И он считал, что будет справедливо к своим посредническим десяти добавить хотя бы еще десяточку. В самом деле, глупо упускать такую возможность.

Белокурая красавица в телевизоре вопила как резаная. Ее действительно собирались резать. Кровавый маньяк с выпученными глазами шел на нее, поигрывая гигантским, как буденновская сабля, кухонным ножом. Телевизор был включен на всю громкость. Деликатное ремесло Шпона приучило его разговаривать под гремящий звуковой фон. Он всегда опасался «жучка» или посторонних ушей. Постепенно он привык даже думать под грохот телевизора или магнитофона, ему так было спокойней. Техника ушла далеко, мало ли, вдруг уже успели изобрести «жучок», который фиксирует не только слова, но и мысли?

К воплям красотки прибавилась жуткая, подвывающая музыка. Шпон не услышал тихого скрипа в замочной скважине. Через минуту надежная стальная дверь бесшумно распахнулась.

– Как у тебя дела? – спросил лощеный усатый чеченец, присаживаясь на тахту рядом с Артуром.

Еще ни разу в жизни заказчики не приходили к нему с предварительной проверкой. Это было так дико и странно, что Шпон не успел даже испугаться. И хорошо, потому что гости могли истолковать его испуг превратно.

– Все нормально, – ответил он, удивленно хлопая глазами, и добавил с любезной улыбкой: – Кофе хотите?

Они не отказались. Прошли на кухню. Их было всего двое. Одного, маленького, круглого, с глянцевой лысиной и масляными заплывшими глазками, Артур знал. Второго, усатого стройного красавца, видел впервые.

– Где он? – спросил усатый, закуривая.

– В Москве, – пожал плечами Артур, – лечится.

– Он уже во Владике, – оскалился толстяк, – живой и здоровый.

– Это нехорошо, Шпон, – вздохнул красавец, даже с некоторым сочувствием.

Артур почувствовал, как бледнеет. Он был уверен, что Михо еще здесь, в Москве.

Ладони стали мокрыми, между лопаток, под теплой ковбойкой, пробежала ледяная струйка пота. Что это? Блеф? Проверка? Или Артура подвели его информаторы? Нет, не мог Михо улететь таким образом, чтобы Шпон не узнал об этом. Если бы он появился во Владике, Шпону бы тут же сообщили. Были у него свои надежные люди в аэропорту. Значит, это все-таки блеф. Чеченцы торопят Шпона, пугают, хотят показать, какие они крутые.

Хорошо, что гости не видели лица Артура. Он стоял к ним спиной и помешивал кофе на плите. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя.

– Клиент в Москве, – произнес он, развернувшись к ним со спокойной улыбкой, – лечение только началось. Даже если он слетает во Владик на пару дней, все равно вернется. Никуда не денется. Спешить не стоит. Я свое дело знаю.

Гости не сочли нужным возражать. Не стали задавать вопросов. Они поверили, но не столько словам, сколько интонации, твердому прямому взгляду. Люди агрессивные, амбициозные, они легко поддавались внушению. Для такого тонкого психолога, как Артур, это было очевидно. Ну и, кроме того, они знали, что обмануть их, вольно или невольно, мог лишь самоубийца. Шпон не был похож на самоубийцу.

***

Москва, 1998

Наверное, если бы Кирилл не так сильно волновался и рассмотрел ее лицо внимательней, то заметил бы, что она все-таки изменилась. Не могла не измениться. Столько лет прошло. Но у него перед глазами была все та же рождественская девочка.

Они столкнулись во дворе. Вика шла от подъезда к своей машине, опустив голову, глядя под ноги. Шла одна, без охраны. В последнее время ее постоянно сопровождали два мрачных мордоворота.

«Скотина, – думал Кирилл о ее муже Михо, – ты ведь ее подставляешь, сволочь. Ты понимаешь, что делаешь? Как только возле человека появляются такие вот тупые качки-телохранители, он становится страшно уязвимым. Это как желтый сигнал светофора. Это даже не первый, а второй звонок. Нет, я тебя точно убью, гад, бандюга безмозглая!»

Кирилл не знал, что утром Вика отправила двух качков к мужу в больницу, заверив их и его, что выходить из дома сегодня не собирается. А ему, Михо, дополнительная охрана не помешает. Пусть двое постоянно дежурят в палате, и еще двое у дверей клиники. В конце концов, ее никто пока убивать не собирается, а его могут, в любой момент.

Было скользко, грязно, как бывает в Москве зимой, когда сначала метель, потом оттепель, а за ней мороз, и дворники не успевают разгрести ледяные комья. Она ступала очень осторожно в своих белых сапогах на тонких шпильках, и все-таки поскользнулась. Кирилл едва успел подхватить ее.

Секунду они смотрели друг на друга. Глаза ее потеплели, ему показалась, она узнала его и даже обрадовалась. Или просто была благодарна случайному незнакомому человеку за то, что поддержал, не дал свалиться в ледяную грязь?

– Спасибо, – произнесла она, мягко освобождая локоть.

– На здоровье, Вика, давайте я провожу вас до машины.

– Откуда вы знаете, как меня зовут? – она удивленно улыбнулась.

– Я живу здесь, в этом подъезде. У вас когда-то была собака, белая салюки.

– Грета. Она давно умерла. А у вас... погодите, дайте вспомнить... овчар, здоровенный такой, но очень добрый. Дик, кажется. Женщина, которая с ним гуляла, ваша мама?

– Бабушка. Дик тоже умер, еще раньше вашей Греты. Кстати, меня зовут Кирилл.

– Очень приятно. Простите, Кирилл, мне пора.

Они уже дошли до ее машины, белой «Тойоты». Она достала ключи из сумочки, отключила сигнализацию.

– Еще раз спасибо. Всего доброго, – она опять улыбнулась, села в машину, захлопнула дверцу.

«Только бы у нее не завелся мотор, – подумал он с детским отчаянием, – только бы она не смогла сразу уехать!»

Но мотор завелся. Машина у жены воровского авторитета Михо была отличная. Выезжая в переулок, она оглянулась и помахала ему рукой в белой перчатке.

Кирилл не сразу вспомнил, зачем вышел из дома, а, вспомнив, побежал, тяжело топая по ледяной грязи. Ему срочно надо было в аптеку. В кармане его куртки лежал длинный список лекарств. Бабушка болела. Наверное, она умирала, но он не хотел себе в этом признаться. Он не отдавал ее в больницу, ухаживал сам, иногда его сменяли тетки, двоюродная Зоя и троюродная Вера. Но они были уже старые, быстро уставали. А никого чужого бабушка к себе не подпускала.

Кирилл несколько месяцев назад вернулся из Чечни. Эта война сожрала пять лет его жизни и закусила остатками юношеских иллюзий. Он знал, что разобраться с чеченской проблемой можно было в три дня. Имелось достаточно сил, чтобы погасить конфликт раз и навсегда. Однако долгая война была источником огромных доходов. Кровь восемнадцатилетних русских мальчиков из Тулы, Орла, Саратова становилась пачками долларов, чистым золотом в чьих-то банковских сейфах. Политические лозунги, борьба свободолюбивого народа Ичкерии за независимость, права русскоязычного населения, безопасность границ – все было блефом. На самом деле, происходила зверская криминальная разборка на государственном уровне. Дело было не в демократии и диктатуре, не в религиозных противоречиях, а в рынке наркотиков и оружия, в дележе сфер влияния, в банальном бандитском беспределе, за который почему-то проливалась кровь.

Кирилл отправился в Чечню уже без всяких иллюзий по поводу своей профессии.

Просто другой профессии у него не было. Он умел только воевать. В Чечню отправляли тысячи новобранцев, обреченных стать пушечным мясом. Он учил воевать их. А точнее, он учил их выживать на войне.

Его величество Государство может быть окрашено любой краской – красной, белой, коричневой. Не столь важно, какого цвета флаг развивается над твоей головой, под музыку какого гимна положено стоять, вытянувшись в струнку.

Для Кирилла с детства существовала одна простая формула: государство – залог стабильности. Это не обсуждалось даже с самим собой. Человек, приученный с семилетнего возраста подчиняться приказу, должен верить во что-то. Пусть эта вера слепа и глуха, но без нее жить невозможно.

После Таджикистана вера в государство дала глубокую трещину. Потом была Москва, октябрь 1993-го. Капитан Петров служил в спецназе «Омега».

История штурма Белого дома пережевана журналистами, политологами и аналитиками до состояния жидкой каши, совершенно несъедобной и дурно пахнущей. Очевидцев тысячи, участников десятки. Все видели своими глазами, как развивались события, но почти никто ничего не понял. Не понимает и до сих пор. Впрочем, октябрь девяносто третьего – не первый и не последний всплеск российского исторического абсурда. Псиполитическая смута втянула в свою воронку немеренные силы. Спецназовцам был отдан приказ стрелять по Белому дому, то есть палить из пушек по воробьям, которые не хотели улетать от привычной кормушки, терять власть и деньги. Бедные перепуганные птахи наполняли эфир истерическим матерным чириканьем, вздыбливали серые перышки, захлебывались паникой. Кому-то было страшно, кому-то интересно и даже смешно. И никому не было стыдно. Никому, кроме офицеров спецназа.

Мерзейшее чувство – стыд за того, кто отдает тебе приказ. Стыд за государство, в которое ты приучен свято верить.

Не дождавшись майорских погон, Кирилл написал рапорт об увольнении. Также поступили многие его сослуживцы. Они могли терпеть боль, голод, холод, бессонные ночи, что угодно. Но стыда не стерпели.

В Чечню он ушел капитаном.

Когда-то у него были две несовместимые цели: стать генералом и жениться на рождественской девочке. От первой он отказался легко и без всякого сожаления. От второй отказываться не собирался.

Впрочем, сейчас надо было бежать в аптеку. Бабушку нельзя было оставлять одну надолго.

***

Приближался Новый год, а Вика не знала, где и с кем его встречать. Она пребывала в какой-то странной летаргии и все не могла проснуться. Или не хотела.

Михо предлагал тридцатого числа слетать во Владик, а второго вернуться. Первый этап лечения прошел отлично, профессор отпускал его на праздники домой. Но Вика представила себе шикарный закрытый клуб, бандитские рожи, гогот и мат, дорогих девок в вечерних туалетах. Все как в прошлом году и в позапрошлом. Надоело. И она сказала мужу, что мама очень просила ее провести праздник вместе. Она плохо себя чувствует, ей одиноко.

Михо обиделся, но возражать не стал.

Мама на самом деле ни о чем ее не просила. Чувствовала себя отлично и не страдала от одиночества. Вдова Циркача давно бросила пить, привела в порядок лицо, сделала еще несколько операций и выглядела как Викина ровесница. У нее был роман с каким-то молодым хлыщом, и Новый год она встречала с ним вдвоем на даче.

Имелись еще варианты. Компания бывших сокурсников собиралась в ресторане Дома кино. Кто-то звал за город, в дом отдыха, кто-то просто в гости. У Вики было много знакомых, друзей, подруг, но почему-то никого ей сейчас не хотелось видеть.

Кажется, за ней уже не следили. Во всяком случае, чувство опасности ушло. Или она просто устала от постоянного напряжения? Она знала, что чеченцы собираются убить Михо, как убили Коваля. Впрочем, об этом знал весь Владивосток. Единственный выход – уехать куда-нибудь очень далеко, в Канаду или в Австралию. Но для Михо отъезд за границу означал полную и безоговорочную капитуляцию. Он не собирался отдавать чеченцам власть в Приморье без боя. Он готов был объявить им войну, как только вылечит глаза. У него было для этого достаточно сил и средств. Он мог попросить о помощи своих коллег, высокопоставленных уголовников, чиновников, силовиков. У него имелись свои люди во властных структурах. Главное, чтобы его не убили здесь и сейчас. В Москве им это сделать удобней.

Но обо всем об этом она думала вяло, словно сквозь дымку.

Наверное, она переживала какой-то возрастной кризис. Ей исполнилось тридцать шесть лет. Она была замужем за богатым и влиятельным человеком, ни в чем не нуждалась, но мужа своего не любила. Ее удерживали с ним рядом благодарность, уважение, иногда жалость, наконец, просто деньги, но только не любовь. Она понимала, что если бы она по-настоящему любила Михо, он давно бы ее бросил. Ему требовалась не женщина, а вечный бой за нее.

По профессии Вика была актрисой театра и кино. Снялась в нескольких дурацких фильмах, в рекламных роликах банка, который вскоре лопнул. На Приморском телевидении вела еженедельную утреннюю программу, во Владивостоке организовала театральную студию для детей-сирот, иногда сама вела там актерское мастерство и ставила сказочные спектакли.

До одури ей хотелось ребенка. Уходили последние годы, когда она могла нормально родить. Но муж ее был стерилен. Если бы он не знал этого, она, возможно, нашла бы способ его обмануть. Хотя на самом деле ей просто надо было с ним расстаться. Она все отчетливей понимала, что Михо не ее мужчина, она проживает чью-то чужую жизнь и теряет свою собственную. Деньги, шмотки, шикарные машины, отдых в Ницце и на Майами в пятизвездочных отелях – все это, конечно, замечательно, и миллионы женщин ни за что не поняли бы Вику, сказали бы, что она дура и с жиру бесится. Честно говоря, она и сама себя не понимала.

Предновогодняя Москва взрывалась петардами, сверкала витринами и рекламными огнями, тонула в грязных сугробах у обочин, ковыляла по ледяной бежевой каше, ломала каблуки и ноги, пахла мандаринами, духами, бензином, перегаром, продрогшими бомжами. Вика оставила машину на платной стоянке неподалеку от метро «Арбатская». Она собиралась пройти по магазинам, купить подарки Михо, маме, кому-то из друзей. Она так и не решила, где встретит Новый год, но на всякий случай хотела купить себе платье и туфли.

Поход по магазинам – отличное средство от депрессии, особенно если есть деньги и можно ни в чем себе не отказывать. Вика ныряла в самые дорогие бутики, где не было толпы, продавцы здоровались, улыбались, предлагали чашечку кофе и рассыпались бисером. Для Михо она выбрала шикарный портсигар от Дюпон, из крокодиловой кожи, с золотой отделкой. Маме – крошечные золотые часики от Картье. Накупила дорогой косметики, нанюхалась духов, перемерила десяток вечерних туалетов и остановила свой выбор на узком длинном платье от Диор из тугого алого шелка, с открытыми плечами. К нему подобрала туфельки и сумку.

– Когда женщина покупает что-то красное, это значит, что она готова к переменам в жизни, – сказала ей молоденькая манерная продавщица и сладко улыбнулась.

Напоследок Вика посидела в кафе торгового центра, выпила кофе и свежего ананасового сока, уговаривая себя, что все отлично, лучше не бывает. И не надо ей никаких перемен в жизни. Что за глупости?

Слегка усталая, оглушенная примерками, ароматами, щебетом продавщиц, нагруженная легкими пакетами из плотной шелковистой бумаги и почти счастливая, она отправилась к машине.

В арбатском переходе на лестнице продавали котят, щенков, черепах, морских свинок. Ступени были скользкими, Вика осторожно ступала на своих шпильках и не смотрела по сторонам.

– Сударыня, мне кажется, вам надо взглянуть на этого щенка, – услышала она глубокий женский бас.

Густо накрашенная дама лет шестидесяти бережно держала в руках что-то маленькое, завернутое в серый свалявшийся платок, и в упор глядела на Вику. Это была действительно дама, несмотря на истертую кроликовую шубейку, стоптанные сапоги. Сквозь грубый макияж и явные признаки алкоголизма просвечивали следы былой красоты. У нее была царственная осанка и хорошо поставленный низкий голос.

– Нет, спасибо, – Вика улыбнулась и покачала головой, но не ушла, задержалась на минуту, полезла в сумочку. Ей захотелось дать потрепанной царице хотя бы десятку.

– Вы все-таки посмотрите, – дама откинула край платка.

Вика увидела белую мордочку, нежное длинное ухо.

– Салюки? – тихо спросила она.

– Совершенно верно, – кивнула дама, – салюки. Девочка. Три месяца. Я назвала ее Гретой, но вы можете выбрать другое имя.

***

В кармане затренькал мобильник. Номер не определился. Кирилл услышал знакомый голос, высокий, хриплый, с характерной блатной гнусавостью. Звонил человек, которого все называли Лещ, и почти никто не знал его настоящего имени. Кличка прилипла к нему намертво еще в колонии для малолеток. По интонации, с которой были произнесены первые несколько слов, Кирилл понял, что предстоит серьезная работа, которую он давно ждал.

Бабушка спала. Он посмотрел на часы. Через двадцать минут должна была прийти тетя Вера. Она собиралась пожить у них несколько дней, встретить с ними Новый год. Соседи над ней делали ремонт, она устала от грохота.

– Сегодня в восемь тридцать, где обычно, – быстро произнес Кирилл, прикрыв трубку ладонью.

Обычно они встречались в бане. Но никогда не парились вместе, просто сидели в комнате отдыха номера люкс и разговаривали. В огромной Москве было слишком мало мест, где Кирилл и Лещ могли чувствовать себя спокойно, не напрягаться из-за возможных «жучков», не ждать сюрпризов.

Кирилл приехал на пятнадцать минут раньше, просто для того, чтобы отдохнуть, посидеть в тишине, откинувшись на мягкую спинку банного дивана. Но не получилось. Лещ тоже прибыл раньше. Он никогда не умел точно рассчитать время.

– Ну что, Кирилл Николаевич, под леща пивко полагается? – шепнул банщик, когда в дверях возникла длинная нескладная фигура.

– Лучше чаю. Я за рулем, – ответил Кирилл.

Банщик кивнул и скрылся за боковой дверью. Леща он даже не удостоил взглядом.

Лещ обшарил маленькими быстрыми глазками уютный предбанник, потом Кирилла. Взгляд его почти всегда выражал одно и то же: чем здесь можно поживиться? Длинное узкое лицо при этом сохраняло брезгливо флегматичное, равнодушное выражение.

Лещ опустился на край дивана, кости его отчетливо затрещали.

– К Митяю в техцентр фраерок приходил, – цыкнув зубом, вяло сообщил он и принялся крутить перстень с фальшивым бриллиантом. При этом косился на Кирилла хитрым холодным глазом, как бы оценивая, достоин ли он услышать всю информацию целиком.

Кирилл знал наизусть все эти блатные фокусы, паузы, цыканья, льстивые оскалы, прикрывание глаз или частое моргание при вранье. Он молча ждал, когда собеседник наиграется лицом.

– Фраерок вроде старый знакомый Митяя, еще по Владику. Кто такой – не знаю.

Базарили про железо, – продолжил Лещ, цапнув сигарету из пачки Кирилла. – Плетки ему нужны.

– Много? – тихо спросил Кирилл и бросил Лещу через стол зажигалку. Тот ловко поймал на лету, прикурил, но из руки не выпускал.

«Стащит, – подумал Кирилл, – сунет в карман как бы случайно, по рассеянности ».

– Не знаю, – Лещ равнодушно пожал тощими плечами.

Он явно тянул время, то ли боялся, то ли хотел получить дополнительные деньги. Банщик принес два стакана чая в подстаканниках, сахар, нарезанный лимон на блюдечке.

– Железо нужно особое, – произнес Лещ, когда боковая дверь за банщиком закрылась, – всего один ствол, короче. Бесшумный. Снайперский, в натуре. Ну и, само собой, инструктор по стрельбе. Слышь, бабок дай, не жмись. Сам, небось, косых пятьдесят на этом слупишь, не меньше.

– Вот когда слуплю, тогда поделюсь, – пообещал Кирилл, – что еще можешь сказать про фраерка?

– Ну, с виду фурсик такой, плешивый, четыре глаза. Тачка «Форд», не новая. Хату в Москве снимает, в Сокольниках. С Митяем друганы. Все.

Кирилл понял, что это действительно все. Но, в общем, информации было вполне достаточно. Суть ее сводилась к тому, что в Беляево, в центре техобслуживания иномарок, принадлежащем известному авторитету Валере Бубну, уроженцу Приморья, появился некий человек, маленький, лысый, в очках. Человек этот имел конфиденциальный разговор с заместителем коммерческого директора центра, бывшим уголовником Митяем, тоже уроженцем Приморья. Лысый очкарик интересовался спецоружием, снайперскими винтовками с оптическим прицелом. А точнее, одной винтовкой. И даже не так винтовкой, как инструктором по стрельбе. То есть очкарик, приехавший в Москву из Владивостока, искал профессионального убийцу.

***

– Ты точно не летишь? – спросил Михо, когда Вика пришла к нему в клинику.

– Нет, – она вздохнула и покачала головой.

– Что с тобой происходит? – Михо быстро провел пальцами по ее щеке.

В последнее время у него появилась эта странная манера, как будто он заранее тренировал пальцы, предчувствуя слепоту.

– Ничего. Все в порядке, – Вика постаралась улыбнуться и мягко отвела его руку от своей щеки.

– Где будешь встречать Новый год? – спросил он.

– Я же сказала: дома, с мамой.

Она сидела на краю его кровати. Он долго, молча всматривался в ее лицо воспаленными глазами и опять протянул к ней руку, тронул губы, скользнул по щеке. Пальцы были сухие, горячие и слегка дрожали. Обросший, небритый, он вдруг опять стал похож на того молодого застенчивого урку, который появился на пороге ее квартиры пятнадцать лет назад.

Давно не было татуировок, он их вывел. Вместо золотых коронок стояли фарфоровые. Он больше не носил перстней и пудовых золотых цепей, коротко аккуратно стригся, приучился мыть голову каждый день хорошим шампунем, пользовался дорогой туалетной водой. Ушла медвежья сутулость, неуклюжесть. Он следил за собой, качал пресс, чтобы не вылезало брюхо. Он даже матерился теперь значительно реже, не через слово, а только когда сильно нервничал.

– Я слышал, твоя мама не особенно скучает, – сказал он, – может, все-таки полетим вместе?

«Конечно, – чуть не сказала она, – конечно, Михо. Прости меня. Я дура. Сама не знаю, чего хочу».

Но тут у нее на коленях, в мягкой сумке проснулась Грета. Сначала показался нос, потом лапы. Щенок потянулся, потряс ушами, вылез и, щурясь, заковылял по одеялу.

– Это что еще такое? – Михо удивленно заморгал. – Ты же говорила, что после Греты никогда больше не заведешь собаку!

– Это Грета, – улыбнулась Вика и взяла щенка на руки, – смотри, какая красавица.

– Симпатичная, – равнодушно кивнул Михо и тут же взял свой мобильник, который уже несколько минут исполнял мелодию «семь-сорок».

Вика слушала, как он матерится в трубку, отдает распоряжения, решает проблемы своего портового царства, судит, выносит приговоры.

«А жить на что собираешься? – вдруг прозвучал у нее в голове ехидный голосок. – Ты, фифа, сколько вчера потратила на всякую ерунду? Чьи это денежки? »

Грета прикусила острыми зубками ее палец, в очередной раз приняв его за материнский сосок.

– Так возьми его за жабры, мать твою! Ты что, забыл, как это делается? Тебе напомнить? Нет, пусть отчитается за всю партию. Не было там никакого брака, а если был – это его проблемы.

Михо говорил и все смотрел на Вику. Она делала вид, что не замечает его напряженного, тревожного взгляда. Нет, он не подозревал ее ни в чем. Если бы кто-то посторонний появился с ней рядом, ему бы мгновенно доложили. Но он чувствовал, как она ускользает. Он мог силой заставить ее лететь во Владивосток. Мог прямо здесь, сейчас, при двух телохранителях, сорвать с нее свитер, юбку, колготки. Она вся, слабая, нежная, прекрасная, принадлежала ему, была его собственностью. Но при этом имела над ним такую власть, какую не имел никто на свете. Продолжая говорить по телефону, он запустил руку ей в волосы. Щелкнула и упала заколка. Шелковая теплая волна накрыла его руку, защекотала кожу. Он почувствовал, как она напряглась под его ладонью.

Из телефонной трубки звучал возбужденный, захлебывающийся голос офицера портовой таможни. Офицер жаловался на чеченцев, которые требуют, чтобы он пропустил крупную партию героина, обнаруженную в трюме рыболовного судна, и угрожают его семье.

Вика продолжала возиться со щенком. Михо успокоил таможенника, потом распорядился приставить к его жене и двум детям охрану. На героине можно было зацепить и отдать ментам нескольких крупных чеченских авторитетов.

Наконец, он отложил телефон, пальцы его продолжали перебирать, трепать мягкие Викины волосы.

– В последний раз тебя спрашиваю, ты летишь или остаешься?

– Не знаю.

***

Шпон не стал подходить сразу. Он решил понаблюдать за парнем, прежде чем вступить в разговор. Парень выглядел именно так, как должен выглядеть бывший спецназовец, разочарованный в государственной службе и желающий жить красиво.

Он подкатил к автостоянке на кругу у Серебряного бора на вишневом джипе. Легко выпрыгнул из машины, закурил «Парламент».

Крепкие плечи обтянуты дорогой мягкой кожей. На левом запястье золотой «Роллекс», на правом – толстая золотая цепь.

На пальце сверкает перстень с настоящим бриллиантом. В общем, Шпон увидел то, что ожидал. Но именно это его и смущало. Слишком уж гладко все шло, слишком быстро вывели его на нужного человека.

А с другой стороны, почему бы не поверить в удачу? Нет, не в ту, что бросает наугад слепая судьба первому попавшемуся бездельнику, как кость голодной собаке, а совсем в другую удачу, выстраданную многими годами тяжелого опасного труда, завоеванную опытом и интеллектом. Просто он, Артурчик, себя недооценивает. Не в судьбе и не в удаче дело, а в нем самом. Он все рассчитал точно, выстроил правильную комбинацию и в результате сразу получил правильного человека.

На серьезную проверку времени не осталось. Чеченцы поставили ему жесткое условие: до Нового года найти стрелка, выдать ему всю необходимую информацию и выплатить аванс.

Шпону было не по себе. Он не привык к такой спешке. Сделать заказ, передать фотографию и деньги для него, «диспетчера» – самый важный, самый рискованный момент. Впрочем, интуиция подсказывала ему, что перед ним профессионал-одиночка, которому можно верить.

Они поздоровались за руку, побрели по пустой аллее. Снег скрипел под ногами. Шпон задал несколько наводящих вопросов, прощупал, действительно ли парень разбирается в оружии. По лицу стрелка скользнула легкая усмешка. Он понял, что его экзаменуют, как школьника, но не обиделся. Шпон мысленно поставил ему за этот экзамен пять баллов.

Биографию стрелка-одиночки Шпон уже знал. Суворовское училище, Высшая школа КГБ, Афганистан, Таджикистан, Чечня. Сейчас в отставке, ищет работу в каком-нибудь охранном ведомстве. Предложений много, но пока никуда не устроился. Слишком высокие у него запросы. Так объяснил Митяй. Сам стрелок подтвердил это.

Если бы не спешка, Шпон, конечно, устроил бы стрелку проверку по полной программе. Приставил бы к нему наблюдателей, которые водили бы его, по крайней мере, месяц, выясняя связи, круг знакомых, образ жизни. Но не было у Шпона сейчас этого месяца. Чеченцы звонили, приходили в гости, торопили, и это нервировало Артура. А стрелок между тем внушал доверие. Рядом с ним Шпон чувствовал себя спокойно. И решил рискнуть.

Прямой разговор должен был состояться на пустыре, неподалеку от МКАД. Шпон пообещал, что деньги принесет сразу. Услышав сумму, стрелок стал торговаться. Это окончательно успокоило Артура. Он расслабился и тоже стал торговаться, информацию о клиенте выдавал по капле, как будто не хотел, чтобы стрелок сразу понял уровень заказа.

Торг был для Артура родной стихией. Он мог часами говорить о деньгах, перебирать суммы, чувствуя их округлость, добротность языком, как будто ел что-то вкусное и полезное.

В какой-то момент стрелок готов был уйти. Стал откровенно поглядывать на часы, вытащил из кармана ключи от машины и принялся нетерпеливо крутить их на пальце.

– Ладно, – сдался Шпон, – не волнуйся. Получишь все сполна, по самому высокому разряду, с учетом срочности. Клиент очень серьезный человек.

«Да уж, серьезней некуда », – думал Кирилл, выруливая на Ленинградское шоссе.

Решающая встреча со Шпоном должна была состояться завтра.

***

Михо надел под куртку бронежилет, и пока шел от дверей клиники до бронированного джипа с пуленепробиваемыми стеклами, думал о Ковале. Теперь он значительно лучше понимал своего покойного друга. На улице мела метель. Острые частые снежинки ударили в лицо, глаза опять заболели, словно и не было никакого лечения.

– Будешь так нервничать, придется все начинать сначала, – сказал профессор. – Постоянное напряжение, страх, стресс, ослабляют иммунитет, процесс заживления идет медленней.

Вика ждала его в машине. Она не собиралась лететь с ним, только провожала в аэропорт. Он сел с ней рядом, на заднее сиденье. Она промокнула ему лицо бумажным платком.

– У тебя есть еще час, чтобы подумать, – сказал он.

– О чем?

– Все о том же. Я хочу, чтобы ты полетела со мной. До сих пор мы ни разу не встречали Новый год врозь.

– Перестань, Михо, ты летишь всего на три дня. Ты знаешь, я плохо переношу самолет, а Грета, наверное, еще хуже. Собак нельзя брать в салон, их сажают в клетки и держат в багажном отделении. Представляешь, что с ней там будет? Полет долгий, она такая маленькая.

Ты можешь взять Грету в салон. Она будет спать у тебя на коленках и ничего не почувствует.

– Что?

– Твои билеты у меня в кармане.

– Подожди, а паспорт? – Вика открыла сумочку. – У меня нет паспорта.

– Правильно. Его у тебя нет. Он тоже у меня в кармане.

– Нет, Михо, так нельзя, я не готова, я не собралась, к тому же я обещала...

– Кому? – он протянул ей телефон. – Позвони и отмени.

Джип стоял в пробке. За окнами рябила сплошная метельная мгла. Звонить ей было некому. Обещала она самой себе неизвестно что. Новый год она хотела встречать одна, дома. Такого с ней еще никогда не бывало. Она загадала: если удастся встретить именно этот Новый год так, как ей хочется, то все изменится. Она, наконец, начнет потихоньку выкарабкиваться из вечной мерзлоты, в которую сама себя замуровала. Как именно это произойдет, она не знала, но чувствовала: что-то должно случиться. Нельзя жить с человеком, которого совсем не любишь. Нельзя столько лет врать себе и ему. Конечно, сейчас не лучший момент, чтобы расстаться. На Михо идет охота, к тому же у него болят глаза. Но подходящего момента все равно не будет никогда.

– Хочешь, мы не пойдем ни в какой клуб? – спросил он и прижался губами к ее уху. – Останемся дома и никого не пригласим в гости?

Она не успела ответить. Мобильный у него в кармане заиграл «Танец с саблями». Эта мелодия означала, что звонок экстренный, от начальника службы безопасности. Минуту Михо молча, хмуро слушал, потом произнес сквозь зубы:

– Ну, так разберись с ним, чтобы другим неповадно было.

«Опять кого-то убьют по его приказу», – подумала Вика.

– Я соскучился по тебе, – Михо провел пальцем по ее губам, – это хорошая идея – запереться дома, вдвоем.

«Эта самая кошмарная идея в мире! – закричала про себя Вика и съежилась от холода, который был не снаружи, не в теплом салоне джипа, а у нее внутри. – Я больше не могу притворяться. Сказать ему прямо сейчас? Попросить, чтобы остановили машину, и выйти? »

Пальцы Михо скользили по ее губам, по щекам, по шее. Они сидели между двумя охранниками. Амбалы отвернулись, смотрели в окна, на снег. Джип стоял. Вокруг приглушенно звучали нервные автомобильные гудки.

«Не могу, не могу больше», – повторяла про себя Вика.

– Я так соскучился, лапушка моя, красавица, никому не отдам, если когда-нибудь уйдешь от меня, убью, – шептал Михо.

«А ведь правда, убьет», – с тоской подумала Вика.

Как будто почуяв ее тоску и отчаяние, в сумке на коленях заворочалась и жалобно заскулила Грета.

«Если я улечу с ним, я не уйду никогда. Я проживу всю жизнь с чужим человеком. Что же останется? Ждать, когда убьют его? От этого можно сойти с ума. Я не хочу, чтобы его убили. Но я не могу больше с ним жить».

У охранника тихо заверещал мобильный.

– Да, понятно, – произнес он в трубку и решился повернуться к хозяину.

– Михо, звонили из Домодедова. Рейс задерживается до завтра. Что будем делать?

– Полетим другим рейсом, который не задерживается, – ответил Михо, и его пальцы скользнули под ворот Викиного свитера.

– Нет ни одного во Владик. Самолеты вообще, блин, не летают. Видишь, как метет. Обещают такую погоду до первого января.

***

Шпон осторожно ступал по толстому слою снега, под которым был лед. Он почти ничего не видел из-за метели и боялся поскользнуться. Дорогие замшевые ботинки промокли насквозь.

Он приехал на встречу со стрелком раньше на полчаса, тщательно проверился по дороге, машину оставил далеко от пустыря. Пока шел по обочине шоссе, по сугробам, промерз и промок насквозь. Мерзнуть под снегопадом ему предстояло еще минут двадцать.

Вокруг не было ни души. Артур утешался тем, что выбрал отличное место. Холодно, конечно, и некуда спрятаться от метели, зато все пространство вокруг видно чуть ли не на километр.

Стрелок явился точно, минута в минуту.

– Значит так, – начал Шпон, слегка стуча зубами от холода, – клиента твоего зовут Михо.

– Грузин? – спросил стрелок.

– Нет. Это не имя. Кличка. На самом деле его зовут Михонин Илья Григорьевич. Номера сотовых, фотография, – он протянул маленький плотный конверт.

На полароидном снимке Михо был запечатлен за обильным застольем, в веселой компании. Он сидел между двумя девушками, блондинкой и брюнеткой, и глядел на Кирилла и пьяно улыбался.

– Он крепкий, коренастенький такой, рост 180. Сейчас Москве, лежит в глазной клинике, не вылезает оттуда, – быстро, тихо говорил Шпон и слизывал с губ тающие снежинки.

– Что, вообще не выходит из клиники? – спросил Кирилл.

– Нет. Вчера вроде собрался во Владик лететь, на праздники, но до Домодедова не доехал. Вернулся. Почему, не понимаю.

– Погода не летная, – пробормотал Кирилл, вложил снимок в конверт и вернул Шпону.

– Ты чего? – Артур убрал руки за спину, не желая брать конверт.

Кирилл положил его Шпону в карман куртки.

– Нет, ну ты чего, блин?! – испугался Артур. – Так дела не делают, в натуре.

– Конечно, – кивнул Кирилл, – не делают. Ты, Артур, интересный человек. Даешь заказ, а про клиента ни черта не знаешь. Фотка, два номера, и все?

Артур понял, что стрелок хочет еще поторговаться, и со смиренным вздохом произнес:

– Двадцать пять.

– Пятьдесят, – живо отреагировал стрелок.

Торговались долго, забыв о снеге, холоде и мокрых ногах. Наконец сошлись на сумме сорок тысяч долларов. Пятнадцать аванс, двадцать пять – после выполнения заказа. Артур достал конверт и протянул стрелку.

– Ты ошибся, – мягко улыбнулся стрелок, – ты должен дать мне другой конверт. Этот я уже видел.

– Но как же? Тебе же нужны фотка, номера? – удивился Артур.

– Они мне нужны только вместе с авансом.

– А, ты о деньгах? – догадался Артур, снял шапку, отряхнул от снега, опять надел. – Насчет денег не переживай. Никуда они не денутся. Главное, мы договорились. Ты приступай к работе. Вряд ли он захочет встречать Новый год в клинике, вылезет, поедет в какой-нибудь клуб, ты должен быть готов, лучше всего ждать у выезда из клиники, там дом напротив, есть подходящий чердак. Ты заранее все посмотри, проверь...

– Деньги, – перебил его стрелок, – сначала деньги, потом чердак.

Ну, я же сказал, не волнуйся. Я такой человек, понимаешь, не люблю трогать деньги раньше времени, возить с собой большие суммы, – Шпон облизнул губы, – завтра. Вот прямо завтра утром мы встретимся, и получишь свой аванс.

– Нет. Так не пойдет, – сказал стрелок и посмотрел на часы, – сколько тебе нужно времени, чтобы привезти деньги?

– Сегодня?

– А когда же? Ты хочешь, чтобы я начал работать? Тогда давай, не тяни.

– Что, прямо сюда привезти? Все пятнадцать?

– Мг-м.

– Холодно. Метель. Ты будешь ждать меня здесь два часа?

– Мг-м.

– А если пробки? Знаешь, какие сейчас пробки из-за снегопада? Слушай, да что ты так переживаешь? Будут деньги, я обещаю.

– Ладно, хватит, – поморщился стрелок, – я работаю или как?

– Конечно, работаешь, просто, понимаешь, тут у меня маленькие проблемы, денег на бензин даже нет сейчас. А бак пустой.

– Я тебе дам на бензин стольник.

– Нет, ну не в этом дело, я просто боюсь, на Каширке застряну.

– А ты не бойся, езжай по кольцу.

– Это как?

– До поста ГАИ, потом направо, дальше прямо, до первого светофора.

Стрелку пришлось долго объяснять. Шпон почему-то вдруг стал удивительно бестолков.

– Значит, от поста ГАИ налево? – тупо переспросил он.

– Направо. Что ж ты, диспетчер, приехал в Москву работать, а города не знаешь? Ладно, сосредоточься. Объясняю еще раз.

Дело было не в географической тупости Шпона. Просто имелась у Артура одна неприятная черта, совершенно лишняя для человека его профессии. Ему было физически больно расставаться с деньгами, руки ломило, пальцы сводило, они сжимались, хоть тисками отгибай. Даже в очевидных ситуациях, когда надо вытащить и отдать, он медлил, словно ждал: вдруг забудут про деньги? Ужасно глупое свойство характера. Но нет идеальных людей. Даже у самых умных бывают маленькие недостатки. Отправляясь на встречу со стрелком, он уже положил конверт с авансом во внутренний карман пиджака. Правда, это было не пятнадцать, а десять тысяч. Пересчитал. Положил в карман. Потом вытащил и опять спрятал в тайничке под кухонной раковиной. О чем он думал, проделывая все эти странные манипуляции, сказать трудно. Наверное, он не думал. Он чувствовал. Им руководила страсть, а не пошлый расчет.

Расставшись со стрелком, он резво побежал к машине. Он был собой доволен. На самом деле, получилась отличная проверка. Если бы стрелок согласился начать работать без аванса, это было бы нехорошо. Подозрительно. А так все нормально. Все идет, как по маслу. Если стрелок успеет завалить Михо в праздники, чеченцы наверняка это оценят, и впредь все их серьезные дорогие заказы будут доставаться только шпону. Если стрелок сработает быстро и аккуратно, его можно будет использовать еще не раз.

Дорога до Сокольников и обратно заняла не так много времени. Когда Шпон вернулся, стрелок стоял возле чахлых елок, на краю пустыря, весь в снегу, румяный и веселый. Артур подошел. Стрелок молча взял конверт с фотографией, конверт с деньгами, аккуратно пересчитал купюры, сунул в карман теплой куртки.

– Все нормально. Потом, когда завалю, тебе позвонить, или сам узнаешь?

– Сам узнаю. Ты, главное, начинай быстрей работать.

– Работа уже идет, – стрелок вдруг весело подмигнул и засмеялся, – заказывай музыку. Траурный марш.

– Эй, ты не особенно веселись, – сказал Шпон.

И вдруг в глазах у него потемнело. Сквозь метель к ним бежали люди. Много людей. Через секунду руки ему больно заломили за спину. Щелкнули наручники. Такое могло произойти с кем угодно, только не с ним, не с Артуром Шпоном. Грамотно организованные заказные убийства нельзя раскрыть, а тем более предотвратить. Это убеждение было надежным крепким стержнем, на котором держалось все в его жизни.

Ему сразу, на месте, стали задавать вопросы, ему предъявили пачку новеньких стодолларовых купюр и фотографию Михо. Этого не могло быть. Мир рушился. Шпону показалось, он умрет сейчас. Но не умер. Только в штаны наложил. Так и вонял всю дорогу до следственного изолятора. А там его помыли и переодели.

Кирилл ехал на джипе в Управление и думал, как жаль, что это не его машина и что у него никогда такой машины не будет. Он должен был сдать джип, «Роллекс» и прочий казенный камуфляж, которые получил под расписку на время выполнения спецзадания. Золотые побрякушки снял и сложил в пакет сразу, как только все кончилось. А с джипом расставаться было грустно.

***

Следователь, посетивший Михо в тот же вечер в больнице, сообщил, что его заказали, но убийство удалось предотвратить. Роль убийцы сыграл офицер-оперативник, довел посредника до момента передачи денег и фотографии, и это дало возможность взять посредника с поличным.

– Можете считать, вы во второй раз родились, – сказал следователь, – но впредь вы должны быть крайне осторожны. Советую пока оставаться в Москве. Здесь мы, по крайней мере, можем держать ситуацию под контролем.

Вика сидела тут же, в палате. Когда следователь ушел, она заплакала.

– Ну, ну, – сказал Михо, – теперь все в порядке. Успокойся.

– Я от радости.

Это было правдой. Она плакала от радости. В ближайшее время жизни Михо ничего не угрожает, и если она уйдет сейчас, то не будет чувствовать себя дрянью, которая бросила мужа в ужасный момент. Ей хотелось расцеловать этого неизвестного оперативника. Он спас жизнь Михо, а ее освободил от необходимости тянуть, врать, притворяться. Прошел, наконец, озноб, который колотил ее в последние дни. Она согрелась.

«Тепло! Тепло!» – повторял внутри веселый голосок, хотя никого, кроме Михо, рядом с ней пока не было.

Новый год Михо собирался встретить в одном из закрытых московских клубов. Вика обещала подъехать к одиннадцати, хотя уже знала, что никуда не поедет. Останется дома. Просто позвонит ему на мобильный и все скажет. По телефону легче.

В половине одиннадцатого она спохватилась, что у нее нет елки. Но тут же вспомнила: на антресолях валяется маленькая, пластмассовая. Достала ее, нашла коробку со старыми игрушками и кусками старой, свалявшейся серебряной мишуры. Поставила на стол шампанское. Есть ей совершенно не хотелось. Только пить. И почему-то все время было жарко.

Она приняла прохладный душ, причесалась, подкрасилась, надела новое красное платье. Поставила кассету, «Щелкунчик» Чайковского. Эта музыка с детства была для нее одним из главных символов Нового года.

В одиннадцать ноль пять зазвонил телефон. Она знала, что это Михо. Рука потянулась к аппарату и застыла. Трубку она так и не взяла. Городской замолчал, и тут же зазвонил мобильный.

– Надо погулять с Гретой, – сказала себе Вика, – а то напрудит под бой курантов. Надо выгулять ее как следует. Я вру себе в последний раз, честное слово. И это ведь не совсем вранье. Грете, правда, надо во двор.

Она отключила мобильный, так и не ответив. Надела сапоги, накинула на платье старую белую шубку, пристегнула поводок. Вслед ей звучал вальс из «Щелкунчика».

Во дворе компания подростков пускала петарды. Грета задрожала от страха, стала проситься на руки.

– Ребята, подождите, не стреляйте, мне надо выгулять собаку, – попросила Вика.

– Хорошо, не будем! – крикнул кто-то из них.

Вика спустила Грету на снег. В ушах у нее все еще звучал вальс, и ей вдруг захотелось потанцевать, как когда-то, двадцать лет назад. Она отстегнула поводок. Грета принялась носиться, скакать и радостно тявкать. На Вику никто не обращал внимания. Она медленно, осторожно ступая по снегу, закружилась.

Подростки между тем гонялись друг за другом, заигрывали с Гретой, вопили, смеялись, кувыркались в снегу. Вика вдруг услышала, как они кричат хором:

– Холодно! Холодно! Теплее! Опять холодно!

Девочке завязали глаза шарфом, она шарила руками по метельному воздуху и повторяла:

– Отдайте шапку, гады! Она лее мамина! Отдайте!

Вика закрыла глаза и продолжала тихо кружиться под эти чужие голоса.

– Холодно! Холодно! Теплее! Еще теплее!

Вику обдало жаром. Она остановилась, открыла глаза, но ничего не увидела. От снега потекла тушь. Грета заливалась тонким отчаяным лаем.

– Тепло! Еще теплее! – хором вопили подростки.

Надо было вытереть глаза, но платка в карманах старой шубы не оказалось. Она видела перед собой смутный силуэт, но не могла разглядеть. Рука с бумажным платком прикоснулась к ее лицу.

– Что же вы больше не танцуете, Вика? – спросил Кирилл и осторожно вытер ей глаза.

– Спасибо, – она, наконец, увидела его, совсем близко.

– Помните, в семьдесят восьмом вы танцевали. Тогда это был вальс из «Щелкунчика ».

– Помню. Но тогда, как и сейчас, не было никакой музыки. Я просто напевала про себя. Почему вы решили, что это именно «Чайковский»?

– Не знаю. А почему вы испугались, когда я подошел к вам в церкви, на Рождество?

– Не знаю. Мне было очень плохо. Я всего боялась. Мне было так холодно.

– А сейчас?

– Не знаю.

«Опять врешь, – пискнул ехидный голосок у нее голове, – сейчас тебе жарко, как никогда в жизни ».

– Двадцать лет назад я умел неплохо вальсировать. Наверное, уже разучился, – он поймал ее руку, прижал к губам.

– Ничего, – сказала Вика, – мы попробуем.

Девочка с завязанными глазами нашла, наконец, свою шапку. Подростки захлопали в ладоши и закричали:

– Горячо! Горячо!

В заснеженном дворе, в центре Москвы, за пятнадцать минут до Нового года, странная пара медленно и неуклюже кружилась в вальсе. Никакой музыки не было. Ноги тонули в сугробах. Метель слепила глаза. У женщины по лицу растеклась тушь. Волосы слиплись от снега. Из-под старой короткой шубы торчал мокрый подол узкого вечернего платья. Мужчина был в одном свитере, в потертых джинсах, в домашних тапочках. Белая салюки Грета кружилась рядом. Нежные уши были похожи на крылья. Тонкие лапы попадали в три классические вальсовые такта и не проваливались в снег.

Москва, 2004

Теория вероятности1

События, описанные в этом очерке, почти реальны. Имена всех персонажей изменены до неузнаваемости.

Автор благодарит сотрудников Московского регионального управления по борьбе с организованной преступностью за предоставленные материалы.

Сидел Вадик Султанов совсем недолго, всего два года. Статья была хорошая, не позорная – мошенничество. Так что, можно считать, повезло. Поздней осенью 1990 года, с легкой душой, легкой пружинистой походкой вышел Вадик за ворота ИТУ. Жизнь только начиналась, и впереди грезилось много всего хорошего, приятного. Никаких следов на крепком молодом теле двухлетняя отсидка не оставила. Вадик, умный человек, наколок делать не стал. Во-первых, больно, во-вторых, уже не модно, в-третьих, мало ли с кем придется в бане париться, на пляже загорать, с какими девушками предстоит близко познакомиться?

Оказавшись в купе скорого поезда «Новосибирск-Москва», Вадик критически оглядел сначала самого себя в зеркале на двери, потом соседей. Собой остался доволен. Лицо открытое, глаза ясные, взгляд веселый. Что касается соседей, их вид обрадовал его значительно меньше. Две пожилые тетки, толстые, скучные, поедали жареную курицу, помада и жир размазались по их ртам, и рты эти болтали без умолку о всякой бабьей ерунде. Еще была широкая мужская спина, обтянутая тельником, на верхней полке. В общем, ничего интересного.

Ему казалось, что стоит сесть в этот московский поезд, о котором он мечтал весь последний год перед освобождением, и тут же злодейка-судьба преподнесет ему заслуженный подарок в виде одинокой длинноногой блондинки-попутчицы не старше двадцати. Он ясно представлял себе, как знакомится с девушкой, как они улыбаются друг другу и идут по узким коридорам в вагон-ресторан. Там белые скатерти, шампанское в высоких бокалах.

Два года он мечтал выпить шампанского. Чем ближе был срок его освобождения, тем отчетливей ощущал он легкую терпкую сладость во рту, быстрое щекотное покалывание пузырьков. Весь последний месяц у него ночами чесалось нёбо и чудился нежный звон хрусталя. Но выпить шампанского ему хотелось не в одиночестве, не из горлышка или банального стакана. Это можно было запросто организовать уже на вокзале, в Новосибирске. Нет, Вадик мечтал выпить именно в вагоне-ресторане, чтобы плыл пейзаж за окном, стучали колеса, чтобы напротив сидела красавица и стол был накрыт белой скатертью. И чтобы непременно бутылку принесли в серебряном ведерке, у официанта под горлом чернела бабочка, а от крахмальных салфеток, свернутых конусом, пахло утюгом и свежестью.

Этот первый, выстраданный, сладкий глоток обозначил бы начало новой жизни, в которой все будет красиво, ароматно, чисто и так вкусно, как никому никогда на свете не бывало.

Сколько Вадик помнил себя, он постоянно думал о еде и о разных напитках. Есть люди, наделенные уникальным слухом. Они могут напеть без единой фальшивой ноты любую мелодию и даже какую-нибудь симфонию, услышав ее всего один раз. Музыканты называют такой слух крысиным. А некоторые счастливцы наделены от природы поразительным чувством цвета. В языке австралийских аборигенов существует около двадцати определений зеленого. Канадские эскимосы, российские чукчи, финские саами умеют разглядеть и назвать на своих языках более двадцати оттенков белого. Для художников-импрессионистов прозрачный воздух состоял из бесконечной цветовой гаммы.

Бывший заключенный Вадик Султанов тоже обладал уникальным даром. Для него еда представляла собой целый мир, и в этом мире он поразительно тонко чувствовал не только вкусовые оттенки и запахи, но цвета и звуки. Шипение масла на сковородке, бульканье супа в кастрюльке, шепот пузырьков минеральной воды или шампанского, все звуки, которыми обычно сопровождается процесс приготовления и поедания пищи, складывались для Вадика в неземную музыку. На кухне, даже в зоне, даже в детском доме, где он вырос, Вадик чувствовал себя как меломан в концертном зале.

Из кухонь в детском доме и в интернате пахло пригорелой кашей и пресным гороховым супом. Кухонный запах на зоне причудливо переплетался с той особенной тюремной вонью, которая для чуткого носа невыносима. И все-таки Вадик умел унюхать сквозь испарения хлорки, карболки, грубого мыла, нездоровых нечистых тел простой, добрый дух хлеба, теплый пресный запах пшенки, рыхлый, влажный запах риса, аромат вареной капусты, для обывателя не самый приятный, но для Вадика вполне живой и содержательный.

На казенных кухнях в пищу не добавляли специй. Только соль. Первозданные запахи крупы, овощей, мяса, рыбы имели свою особую, диковинную прелесть. До того как он сел в тюрьму, ему доводилось бывать в ресторанах, в том числе и дорогих. Конечно, готовить там умели. Но, нюхая, разглядывая и пробуя разные блюда, Вадик всякий раз думал о том, что он мог бы приготовить ту же осетрину по-монастырски или котлету по-киевски значительно лучше. Допустим, в соус к осетрине муки надо добавлять совсем капельку и сначала прокалить на сухой сковороде до золотистого цвета, а потом остудить, подержать в холодильнике. С майонезом следует обращаться осторожней. Майонез сильная вещь, может испортить любое блюдо, особенно если замешан не на натуральном яичке, а на порошке и если уксусу много. А что касается киевских котлеток, тут весь секрет в панировке. Она обязана быть тонкой, почти прозрачной, такой, чтобы в сыром виде розовое куриное филе светилось сквозь нее, как солнышко сквозь перистое закатное облако, и, само собой, лучше брать не банальные толченые сухари, а манную крупу.

Эти и многие другие подробности Вадик даже не знал, он их просто чувствовал всей силой своего молодого организма. Откуда взялось в нем это чутье – непонятно. Родословной своей он не ведал, поскольку был сиротой, но догадывался, что в туманной череде его предков присутствовал какой-нибудь чудо-повар, гений кулинарной алхимии.

Между тем тетки, соседки по купе, все ели свою курицу. Какая это была курица и как они ее пожирали! Наблюдать это было настоящим мучением для Вадика. Жирная грубая кожа местами пригорела до черноты. Запах липкий, затхлый. Даже такие нежные части, как грудка и крылышки, выглядели серыми и жесткими. У Вадика щемило сердце. Он уважал курятину, а это было настоящее издевательство над благородным продуктом. Настроение у него заметно испортилось.

Мужик на верхней полке явно не спал, полосатая спина ворочалась, полка скрипела. Однако лицом к попутчикам он еще ни разу не повернулся. Наверное, ему тоже неохота было наблюдать, как тетки жрут курицу.

Вадик приметил пятнистую камуфляжную куртку на вешалке, высокие спецназовские ботинки сорок пятого размера внизу, под столиком. Куртка была старая, воротник из темно-зеленого искусственного меха совсем свалялся и напоминал вареный шпинат.

– Молодые люди, вы не могли бы выйти? Нам надо переодеться, – сказала одна из теток, утираясь салфеткой. Другая сосредоточенно заворачивала куриные косточки в промасленную газету, не замечая, как руки ее чернеют от типографской краски.

Был поздний вечер. Все собирались спать. Но Вадику спать совершенно не хотелось. Он подумал, не сходить ли все-таки в ресторан, но тут же представил, как сидит за столиком в одиночестве, и загрустил. Даже шампанского расхотелось. То ли тетки нагнали тоску, то ли просто дала себя знать двухлетняя усталость. Все-таки зона есть зона, и два года – не один день.

– Мужик, пойдем, что ли, выпьем? – Вадик осторожно тронул могучую спину в тельнике. В ответ заскрипела верхняя полка. К Вадику повернулось мятое, заспанное лицо, приоткрылись опухшие глаза и тут же впились в него жестко, оценивающе. – Я угощаю, – добавил Вадик, чтобы сразу снять все сомнения.

Не ответив ни слова, не спуская с Вадика своего неприятного взгляда, мужик легко и бесшумно соскользнул с верхней полки. Он оказался таким здоровенным, что на миг в купе потемнело.

До вагона-ресторана шли молча. И только когда уселись за столик, огромная толстопалая лапища протянулась к Вадику.

– Валера, – мрачно представился попутчик и тут же добавил с едва заметной усмешкой: – Сидел, что ли?

Вадик огорчился. Ему казалось, что не оставила на нем зона ни единого своего знака, но вот первый встречный с первого взгляда определил. Интересно, по каким таким тайным приметам?

– В глаза не смотришь, – пояснил новый знакомый, – и на корточки садишься по-зековски.

Официант между тем принес графинчик водки, салат оливье. Выпили по первой, чокнулись молча.

«Вот, оказывается, как все обернулось, – разочарованно думал Вадик, – вместо блондинки грубый мужик, вместо шампанского водка. Правда, скатерть белая, официант с бабочкой и крахмальные салфетки конусом. Но праздника все равно не получается. Салат кислый, картошки в него наложено сверх меры, вареные яйца старые, белок серый, резиновый, желток крошится. Даже такая приятная вещь, как зеленый горошек, существует в этом салате без всякого вдохновения. Крупный горошек, старый, рыхлый ».

– Сам, что ли, там побывал? – осторожно поинтересовался Вадик, отодвигая прочь невкусный оливье.

– Сам я в другом месте побывал. Круче любой зоны. Тебе, пацан, такое во сне не приснится.

– В Афгане? – спросил Вадик почему-то шепотом, и ноздри его мелко задрожали.

В ответ Валера кивнул, цыкнул зубом, подобрал хлебной корочкой остатки салата со своей тарелки и произнес хрипло:

– Хоть бы одна сука спасибо сказала. Только и слышу: «Мы тебя туда не посылали ». Работы нет, жилья нет, ни хрена нет.

Запах, доносившийся из кухни, становился все отчетливей. Там жарили шашлык. Вадик на минуту забыл о своем мрачном приятеле, задержал дыхание, зажмурился и потом осторожно, словно боясь обжечься, втянул ноздрями густой, волнующий шашлычный аромат.

Композиция дыма, мяса, специй может иметь сотни оттенков. Чтобы переплетение этих сложных, иногда противоречивых запахов составило правильный, гармоничный узор, нужны не только свежие, качественные продукты, но талант и вдохновение повара. Человек, у которого пучит живот, болит зуб, в принципе способен приготовить вполне приличный шашлык. Но не такой, чтобы один только запах пьянил крепче водки.

Официант появился с подносом, на котором тихо дымились две металлические овальные тарелки. На каждой по два шампура шашлыка, перевитого тонкими прозрачными кольцами лука.

Валера продолжал говорить, словно ничего не изменилось. Вадик задумчиво смотрел на куски мяса и все не решался попробовать, боялся разочарования. Наконец поддел вилкой самый маленький, поджаристый ломтик. Пока он жевал, глаза его были закрыты. Нежнейшая, свежайшая свинина, протомившаяся, сколько положено, в кисло-сладком шашлычном маринаде, приправленная черным перчиком, пропитанная правильным пряным угольным дымком, прожаренная так, что сверху тверденькая корочка цвета розового золота, внутри нежная сочная мякоть. Безусловно, повар вагона-ресторана был талантлив, имел отличное пищеварение и здоровые зубы.

– Будет, Валерка, – весело пообещал Вадик, – все у нас с тобой будет. Давай выпьем за это.

Стучали колеса. За окном плыла черная ноябрьская ночь. Двое молодых людей, безработный афганец Валерий Осипов и освобожденный из мест лишения свободы Вадим Султанов ехали завоевывать Москву. Не они первые, не они последние. Оба верили, что будет у них много денег, московское жилье, красивые иномарки, красивые девушки. Ну, что там еще может пожелать самому себе молодой жадный провинциал ночью в поезде за рюмкой водки?

Вадик больше всего на свете желал открыть собственный ресторан. Он ясно видел все мелочи интерьера, в ушах стояли звуки кухни, тихие переливы голосов в двух залах, обеденном и кофейном, звон нежной дорогой посуды. Запахи были столь отчетливы, что почти сводили с ума. Он также видел самого себя, в белоснежной рубашке с закатанными рукавами, среди великолепия своей ресторанной кухни.

Ресторан будет называться просто: «Вадим». В рекламных проспектах следует отметить, что посетителям предложат блюда русской, европейской и некоторых восточных кухонь. Из каждой кулинарной традиции Вадим намеревался взять самое лучшее. Еще маленьким мальчиком он откопал в интернатской библиотеке «Книгу о вкусной и здоровой пище», стащил ее, держал у себя под матрацем, постоянно перечитывал и выучил наизусть. Потом были в его жизни другие кулинарные книги, он узнал об истории кулинарии, о национальных особенностях разных кухонь. Не имея возможности попробовать, например, французские лягушачьи лапки или китайские морские гребешки, он пытался мысленно представить себе их вкус и запах. И представлял вполне достоверно. Более того, знал, как приготовить.

Мысленно расхаживая по сверкающей, волшебно пахнущей кухне, он с приятной грустью думал о том, что липкая карамелька, съеденная ночью, под одеялом, может быть вкуснее лучшего швейцарского шоколада. Подобные мелочи делали его мечту настолько реальной, что настоящая, сегодняшняя жизнь тонула в тумане, отступала на задний план. Вадик ехал в Москву, не имея представления, где и на какие деньги будет там жить, как найдет работу. Билет на московский поезд он купил потому, что свой ресторан видел только в столице, в самом центре. Воображение его работало столь живо и мощно, что неким загадочным образом мечта стала просачиваться сквозь реальность и властно влиять на ход событий.

Вадику повезло. У его нового приятеля Валеры имелся случайный московский адресок. Дальний родственник кого-то из его армейских друзей сдавал очень дешево комнату на окраине в Бибирево. Именно туда и отправились они прямо с вокзала.

Родственник оказался совершенно спившимся одиноким мужичком шестидесяти лет. Звали его дядя Костя. Двухкомнатная квартира представляла собой вонючую свалку, бутылки катались по полу, вместо мебели набросаны тряпки, драные матрасы, которые хозяин притаскивал с ближайшей помойки.

Гостям дядя Костя обрадовался, договариваясь о цене, все напускал на себя солидности, хмурил морщинистый лоб, раздувал мятые небритые щеки. Вадик еле сдерживал смех. Он сразу догадался, что жить здесь можно сколько хочешь, практически бесплатно, за бутылку.

В первую ночь, ворочаясь на вонючем матрасе, Вадик не мог уснуть. Нет, не из-за вони, не из-за трубного храпа дяди Кости, а из-за собственных мыслей, сложных и противоречивых. Вот ведь, живет в неплохой двухкомнатной квартире, в добротном кирпичном доме, такая, с позволения сказать, дрянь человеческая, превратила отличное московское жилье в помойку, пьет, воняет, коптит небо. Кому, спрашивается, нужен этот дядя Костя?

Утром, ровно в девять, постучали в дверь. Звонок не работал. Вадик проснулся от стука, услышал, как Валера прошлепал босиком в прихожую.

– Кто?

– Служба помощи престарелым и инвалидам, – ответил бодрый молодой голос.

Удивленно переглянувшись с Вадиком, который живо подскочил к двери, Валера щелкнул замком.

На пороге стоял молодой человек, их ровесник, невысокий, стройный, в ладных дорогих джинсах, в новенькой кожанке. Стоял и приветливо, открыто улыбался. Валера и Вадик на улыбку не ответили, глядели на незваного гостя в мрачном молчании.

– А что, спит еще хозяин? – весело спросил молодой человек. – Я тут ему матпомощь притащил, продукты.

Из комнаты раздавался мерный, тяжелый храп дяди Кости.

– Меня Михаилом зовут. Для своих Михля. – Он поставил на пол пластиковый пакет и протянул руку сначала Валере, потом Вадику. Оба ответили на рукопожатие.

Миша Ласточкин умел быстро и легко снимать напряжение. Коренной москвич, мальчик из интеллигентной семьи, он закончил театральное училище. Актерское образование очень ему пригодилось. Но вовсе не для игры на сцене или в кино.

Через полчаса все трое завтракали. Михля вывалил на табуретку, служившую кухонным столом, скромные продукты, предназначенные одинокому пенсионеру дяде Косте. Сам он все храпел и не ведал, как много гостей собралось у него на кухне.

Скоро Вадик и Валера узнали от своего нового приятеля, что Служба помощи престарелым и инвалидам – это совершенно особая организация.

– Я учредитель, коммерческий директор, рядовой сотрудник, – объяснил Михля, – я главный бухгалтер и заместитель главного бухгалтера. А клиент у меня на сегодня один, дядя Костя.

– Ну и на хрена тебе это надо? – мрачно поинтересовался Валера.

Душу спасаю добрыми делами, – ответил Михля, придав своему обаятельному лицу серьезное и задумчивое выражение, – знаете, на что сейчас самый острый дефицит в Москве? На добрые дела. Спрос в миллион раз превышает предложение.

Валера ничего не понял. А Вадик не сводил с умного Михли восхищенных глаз. На вонючей кухне, где вместо стола – табуретка, покрытая газетой, и прямо на газете, из-за отсутствия тарелок, наложены толстые сероватые ломти вареной колбасы, отчетливо зазвучала волшебная симфония звуков и запахов лучшего московского ресторана. В Париже «Максим», а в Москве будет «Вадим». Нужна такая малость, как изначальный капитал. Деньги. Совсем немного денег. Из ничего не выйдет ничего.

Через месяц случилось несчастье. Дядю Костю нашли мертвым на пустыре за стройкой, неподалеку от его дома. Перепил, отравился некачественной дешевой водкой. Такой трагический конец никому не показался странным, ни соседям, ни милиции, Дядя Костя давно страдал хроническим алкоголизмом, был одинок и болен. Следов насилия на трупе не обнаружили.

В квартире поселилось вполне добропорядочное лицо кавказской национальности. Генеральная доверенность на квартиру, которую за два месяца до смерти подписал дядя Костя, не сохранилась. Никто не узнал, что в качестве доверенного лица, продавшего квартиру дяди Кости, в этом важном документе фигурировал гражданин Ласточкин Михаил Владимирович, 1962 года рождения. Тот самый Михля, с высшим театральным образованием и доброй, отзывчивой душой.

***

В начале девяностых на Курском вокзале появились первые, самые примитивные персональные компьютеры со специальными игровыми программами. На экране, на беговых дорожках, соревновались тараканы, собачки, лошадки, морские свинки и прочие безобидные животные. Это было внушительней и интересней, чем банальные лотереи и «наперсточники».

Зазывали клиентов обаятельные улыбчивые барышни, за компьютерами сидели приятные молодые люди, похожие на студентов и младших научных сотрудников.

Полная легализация этого вида игорного бизнеса произошла в 1992 году. Образовалось ТО «Садко», которое имело несколько точек в Лужниках, в аэропорту «Домодедово». Слово «компьютер», вид забавных зверушек, бегущих по экрану, – все это завораживало приезжих, которые искали в Москве еще и свежих впечатлений.

В Лужниках, напротив одной из палаток, открылась небольшая, очень уютная шашлычная, которая называлась «У Вадима».

В начале девяностых в Москве было еще мало приличных кафе и ресторанов. В основном неприличные, в том смысле, что существовало два крайних варианта. Либо грязные сомнительные забегаловки, после которых изжога оказывалась самой невинной из неприятностей, либо роскошные заведения с космическими ценами. Там молено было не опасаться изжоги, зато имелись серьезные шансы получить пулю внутри заведения либо у его подъезда. Питаться за такие деньги могли позволить себе только очень богатые люди, а их убивали чаще, чем бедных.

Шашлычная «У Вадима» заняла бревенчатую избенку, в которой прежде размещалась грязная блинная. Вонь перегорелого жира сменилась дивным ароматом мангалов и свежего жареного мяса. Вместо толстых, липких блинов посетителям предлагалось несколько видов шашлыка: свиной, бараний, говяжий, куриный, из осетрины. Кроме того, на углях жарились толстенькие, истекающие пенистым соком домашние колбаски, жгучие «люля-кебаб»,серебристые тушки свежей форели. В качестве гарнира подавались розовая капуста, зеленый салат, крупно нарезанные помидоры и огурцы. Разумеется, вино, красное к мясу, белое к рыбе, соки и домашние морсы для тех, кто не употребляет спиртного. Был также кофе по-восточному, кофе эспрессо, капуччино, чай черный, чай зеленый. Наконец, имелся набор фирменных десертов, изысканных и легких.

Запах этого заведения плыл медленными томными волнами, окрашивая пасмурное суетное пространство в радужные тона, заставляя даже самых сытых посетителей Лужников замирать на мгновение и трепетать ноздрями. Трепетала и душа, хотелось не просто есть. Хотелось жить полной, интересной жизнью. Многие подходили к шашлычной только посмотреть, уверенные, что так благоухать может лишь очень дорогое заведение. Но их ждал сюрприз. Снаружи, на двери, было вывешено меню. Цены более чем умеренные, доступные даже самому скромному посетителю. Оставалось зайти и заказать, чего душа пожелает.

Далее, отведав свежайшей, вкуснейшей еды, расслабленный любезным обслуживанием, за чашечкой отличного кофе, посетитель получал вместе с крошечной рюмкой фирменного ванильного ликера «от заведения» картонную карточку, на которой был отпечатан номер. Официант с теплой улыбкой поздравлял с нежданной удачей.

Вы бесплатно становитесь участником беспроигрышной лотереи. Зайдите с этим билетиком в стеклянную палатку, она вот тут, напротив. Вас ждет подарок. Видеомагнитофон или музыкальный центр. Вы уже выиграли, вам остается только зайти и получить свой приз.

...К девяносто седьмому было уже двенадцать официально зарегистрированных фирм. В Лужниках расположилось сорок три точки, стеклянные палатки с компьютерами, с картонными коробками вдоль стен, в которых были призы, японская видеотехника. Каждую точку обслуживали от восьми до двенадцати человек – зазывалы, охрана, исполнители, то есть люди, занятые непосредственно компьютером, а также подставные игроки, которые на глазах у очередного клиента выигрывали видеомагнитофоны, телевизоры, музыкальные центры, подогревали не слишком азартных, подбадривали огорченных, совали деньги в долг, лишь бы продолжалась игра.

И шашлычных стало больше. Там, правда, уже не выдавали бесплатных билетов для участия в беспроигрышной лотерее. Это было рискованно. Иногда клиент возвращался, чтобы высказать официанту, который подарил ему счастливый билет, все, что он думает. Это беспокоило посетителей, портило аппетит. Чтобы такого не случалось, зазывалы работали рядом, подлавливали сытых, слегка выпивших, счастливых.

Ежедневный доход рядового работника фирмы доходил иногда до пятисот долларов. Работники эти были в основном жителями ближнего зарубежья, симпатичные девушки-зазывалы, крепкие солидные юноши-охранники. Были также бригадиры, казначеи «носчики », уносившие проигранные деньги из палаток от греха подальше. Имелись и специальные группы боевиков, на случай внезапной агрессии со стороны проигравшегося в пух и прах клиента.

Клиенты попадались разные, не только наивные небогатые провинциалы, но и вполне искушенные состоятельные люди. Однажды проигрыш составил сто пятьдесят тысяч долларов. Проиграл их скромный гражданин. До сих пор остается загадкой, зачем ему понадобилось прогуляться по торговому комплексу «Лужники» с такой суммой наличными и что его заставило, помахивая кейсом, заглянуть в стеклянную палатку поглазеть на компьютерные тараканьи бега. Неужели так прельстила перспектива получить бесплатно видеомагнитофон? Или его вдохновил на участие в азартной игре шикарный шашлык из осетрины, который он съел перед этим в шашлычной напротив?

Если клиент, не отлипая от экрана, стараясь отыграться, решался взять в долг у незнакомых болельщиков, которые, разумеется, были подставными, то иногда это кончалось продажей квартиры. Ведь с долгами надо расплачиваться.

Однажды в роли клиента выступил целый коллектив, детский танцевальный ансамбль из Якутии. Подростки, впервые попавшие в столицу, да еще в Лужники, так увлеклись соревнованием компьютерных зверюшек, что незаметно просадили не только все свои карманные деньги, но и чужие, которые охотно одалживали им взрослые болельщики. Вот тут и пришлось вызвать мобильную группу боевиков, чтобы якутские малолетние плясуны не разбежались. Нет, никаких крайних мер боевики применять не собирались, избави Бог. Они просто задержали подростков до тех пор, пока сопровождавшие группу педагоги не нашли возможность заплатить все сполна.

Вообще на крайние меры шли редко. Если только попадались совсем уж нервные, неуправляемые клиенты, которые начинали слишком активно качать права, категорически отказывались платить или пытались вернуть проигранное. Способы воздействия были просты и эффективны. Упрямцев приглашали либо затаскивали насильно на переговоры в какое-нибудь безлюдное место и били. Так же поступали с теми «низовыми» работниками, которые пытались жульничать, присваивали часть дневной выручки. Вообще дисциплина была строжайшая, структура держалась крепко, не терпела разгильдяйства и мелкого жульничества.

Получались ли в результате этих разборок трупы, и сколько именно, до сих пор неизвестно. Москва-река хранит много неразгаданных тайн. Когда всплывает на поверхность очередной утопленник, бывает сложно разобраться, стал ли он жертвой несчастного случая, сам ли решил свести счеты с жизнью или кто-то помог ему в этом.

Конечно, в местное отделение милиции шел поток заявлений от потерпевших. Жалобы писались в прокуратуру, в МВД, даже президенту. Сотни жалоб, отчаянных, слезных. Но ни по одному из заявлений уголовные дела не возбуждались. Признаков преступления не было. Ни малейших признаков. Все двенадцать фирм, занимавшихся компьютерными «лоходромами», были официально зарегистрированы, имели лицензии на свою прибыльную коммерческую деятельность, которая вплоть до 1997 года не подпадала ни под одну из статей Уголовного кодекса.

Игра есть игра. Кому-то везет, кому-то нет. Компьютер – машина умная, беспристрастная. Это вам не ловкие руки жулика-наперсточника или карточного шулера, Даже не рулетка в казино, которой можно управлять при помощи дистанционного пульта.

Во главе всей этой умной и честной системы стояли трое. Бывший зек Вадик, бывший афганец Валера и выпускник театрального училища Михля. Они не ожидали, что дело их так разрастется. Начинали с ерунды. Теперь у них было все, о чем они мечтали, и даже больше.

Валера держал в подземном гараже своего дома, выстроенного в элитарном дачном поселке на Минском шоссе, семь автомобилей самых дорогих и модных марок. Даже просто смотреть на них, залезать в салоны, крутить руль было для него счастьем. А когда на недозволенной скорости по ночному шоссе он вез в собственном «Мерседесе» или джипе в свой дом очередную девушку немыслимой красоты, и музыка играла, и девушка млела, готовая на все, Валера испытывал полное, гармоничное, бесконечное блаженство. Ради таких минут стоило жить.

Михля получал удовольствие от самого процесса добывания денег, больших денег, очень больших денег. Ему нравилось чувствовать себя победителем в интеллектуальных поединках с Уголовным кодексом, с милицией, с налоговой инспекцией, с главарями крупнейших криминальных группировок Москвы, которые, безусловно, не обошли вниманием успешных предпринимателей. Михля умел и любил выкручиваться из безвыходных ситуаций, договариваться с теми, с кем в принципе договориться невозможно.

Когда собирались все трое, Михля, выпив французского коньяку, произносил один и тот же монолог, более или менее связно, в зависимости от количества выпитого.

– А вы помните, – спрашивал он, – как убеждали меня, что я не прав?

За этим вступлением следовали внимательные, пронзительные взгляды в глаза обоим собеседникам и пауза, долгая и значительная, какие бывают только в театре.

Вадик и Валера, как правило, ничего не отвечали, и Михля продолжал:

– Вы оба не понимали, что за чудо эта маленькая, хитренькая компьютерная программа и почему она стоит так дорого. Вы даже кинуть меня хотели, думали, у меня совсем крыша съехала. Жаль вам было денег на программу, на компьютеры, на аренду ларьков. Молчите? Ну и правильно! Что вам еще остается?

Тут Михля выразительно шмыгал носом и вытирал слезу, иногда воображаемую, а иногда и вполне реальную, мокрую, соленую. Все зависело, опять же, от количества выпитого.

Если Михля слишком распалялся, Вадик напоминал ему о своих шашлычных. Он был уверен, что главной причиной успеха их бизнеса стал волшебный запах мангала, который притягивал к себе толпы, как магнит железную стружку. И, в общем, это было правдой. Палатки, расположенные вблизи шашлычных, приносили значительно больший доход по сравнению с теми, что существовали сами по себе и работали только при помощи зазывал. Но лично для Вадика шашлычные оставались всего лишь грубым эскизом будущего ресторана.

Все свое свободное время Вадик проводил в маленьком старинном особнячке в центре Москвы, в Старопечатном переулке. Там стучали молотки, рычали дрели, пахло краской, свежим деревом, было трудно дышать от известковой пыли. Ремонт здания длился больше года. Мечта о ресторане воплощалась в жизнь значительно медленней и мучительней, чем ему казалось когда-то. Она, эта ароматная, волшебная, дивная мечта, пожирала всю его долю в общей прибыли.

Еще давно, в девяностом году, когда был жив несчастный алкоголик дядя Костя и ничего еще не началось, Вадик присмотрел двухэтажный каменный особнячок в Старопечатном переулке, такой красивый, запущенный и несчастный, что щемило сердце. Там были грязные коммуналки, мутные окна, облупленный вонючий подъезд. Но для Вадика все это представлялось временными, пустяковыми трудностями. Он долго ходил вокруг, размышляя, как можно все здесь устроить, с летней верандой, с небольшим садиком. В течение следующих бурных пяти лет он навещал особнячок не реже раза в месяц и скучал по нему, как по родному дому, которого у него, сироты, никогда не было. Мысль о том, сколько может стоить аренда и ремонт, сколько денег потребуется на взятки чиновникам в разных инстанциях, никогда его не мучила. Он свято верил в исполнение своей мечты, не допускал иных вариантов. И был прав.

Дело их развивалось. Настал момент, когда Вадик спокойно оформил аренду особнячка и принялся ездить по дизайнерским фирмам. Он придирчиво оценивал разные предлагаемые проекты, пока не выбрал лучший. Теперь каждый вечер перед сном, лежа в постели, он рассматривал альбом с картинками, на которых подробнейшим образом изображались интерьеры его ресторана. Картинки в альбоме были яркие, красивые, стильные, дизайнер не поленился нарисовать даже тарелки на столах, даже кухонную утварь, фигурки поваров в колпаках, официантов с бабочками, посетителей в вечерних туалетах.

Все это оживало перед восхищенными глазами Вадика, двигалось, дышало, звучало, сперва как в мультфильме, потом как в игровом кино, наконец становилось теплой, объемной, ароматной реальностью. Вадик засыпал совершенно счастливый.

Вместе с дизайнером он ездил по магазинам, выбирал самые дорогие дверные ручки, самую изысканную итальянскую сантехнику для туалетов. Униформу для швейцаров, поваров, официантов и уборщиц он собирался заказывать в лучшем ателье Москвы. О том, сколько все это стоит, Вадик не думал. Он знал, что денег у него достаточно, с каждым днем все больше.

– Дураков на наш век хватит, – любил повторять Михля.

– Хватит, хватит на наш век дураков! – вторили ему Вадик и Валера.

Они чокались, выпивали за здоровье своих прошлых и будущих клиентов и в этот миг забывали о мелких ссорах, неприятностях и проблемах.

Дураков и правда хватало. Они летели, как мотыльки, на таинственный свет компьютерных экранов со всех концов огромной России.

***

Поселок, в котором жила Наталья Сергеевна, был глухим безнадежным углом, краем света. Одно слово – Камчатка. Фабрика консервная, школа-восьмилетка, бараки, два продмага, бывший дом культуры под названием «Красный рыбак». Там гремели по субботам пьяные дискотеки, кончавшиеся поножовщиной, кровавыми драками. Дрались подростки, мальчики и девочки двенадцати-четырнадцати лет, наверное, не по злобе, а просто от скуки. Во всяком случае, учительница Наталья Сергеевна всерьез верила; если занять этим детям головы и руки чем-то по-настоящему нужным, интересным, то они сразу станут хорошими, не будут пить и драться.

Наталья Сергеевна преподавала старшеклассникам географию и историю. Ее уроки не прогуливали даже самые отпетые двоечники. Она вдохновенно рассказывала о городах и странах, в которых никогда не бывала, и с лица ее не сходила счастливая улыбка.

Однажды появился в поселке новый случайный человек, молодой, задумчивый. Звали его Федор Николаевич. Вроде бы журналист по профессии. Он приехал писать о жизни рыбаков, снял у одинокой учительницы Натальи угол. Говорил, будто закончил университет во Владивостоке, работает в газете, Даже фамилии его она так и не узнала. Он прожил всего неделю, А потом исчез бесследно. Неизвестно, написал ли он свой очерк. Но это и не важно. Через девять месяцев одинокая учительница родила девочку.

Когда врач областной больницы подробно разъяснил, что такое детский церебральный паралич, Наталья не поверила. Девочка выглядела вполне здоровенькой, глазки у нее были ясные, разумные. Соседка Клавдия, ближайшая подруга, почти родственница, первое время пилила Наталью каждый день, мол, надо было ребенка-инвалида оставить там, в роддоме. Куда ей, Наталье, такая обуза? Нет ведь никого у нее, ни родителей, ни мужа. Копеечную учительскую зарплату месяцами не выплачивают. А на пенсию, которую вроде бы должно выдавать ребенку-инвалиду сострадательное государство, прожить невозможно.

– Проживем, – отвечала Наталья, – как-нибудь.

И, в общем, жили. Бедно, трудно, но жили.

Школа находилась в двух шагах от дома. Наталья оставляла Катюшу одну ненадолго, бегала к ней на большой перемене, кормила, меняла пеленки. Потом, когда девочка подросла, стало легче.

В семь лет Катюша, как все, пошла в первый класс. Не пошла, конечно, а поехала в старой прогулочной коляске, рассчитанной на ребенка до трех лет. Она была маленькая, худенькая и спокойно в ней помещалась. Наталья заплела ей сложную, очень красивую косу «колосок», надела нарядное ярко-голубое платье.

Катя к семи годам уже умела читать, писать, знала сложение и вычитание. Ей ставили пятерки вовсе не из жалости. Из первого класса она сразу перескочила в третий.

– И в кого она такая? – удивлялись все вокруг. – А главное, зачем ей это, убогой? Зачем это здесь, в глухом углу? Была бы она с ногами, поехала бы во Владивосток или вообще в Москву.

За десять лет Катиной жизни горе успело стать привычным, и все равно всякий раз, перекладывая легкое худенькое тело с кресла на кровать, купая дочку в старом жестяном корыте, поднимая на руках своего ребенка, Наталья Сергеевна чувствовала болезненный спазм в солнечном сплетении. Ножки у Кати были мягкие, словно тряпочные. Кожа такая тонкая, белая, что просвечивали голубоватые сосуды. Не болезнь, а именно эта хрупкость, прозрачность вызывала у Натальи острую, почти невыносимую жалость. Что касается болезни, о ней Наталья не думала. Однажды, раз и навсегда, запретила себе думать о детском церебральном параличе и строго, суеверно соблюдала этот запрет.

Когда Катя сидела, склонившись над учебником, у маленького окна, убранного голубыми ситцевыми занавесками, и зыбкое морское солнце освещало комнату, Наталье вспоминались какие-то смутные старинные портреты кисти итальянских художников.

– Какая была бы красавица, – шумно вздыхала соседка Клавдия, задерживая взгляд на прозрачном большеглазом Катином личике.

– А она и так красавица, – отвечала Наталья со счастливой улыбкой, – к тому же умница.

Катя к десяти годам решала задачи по математике и физике за девятый класс, щелкала их, как орешки. Впрочем, кому интересно, что в нищем рыбацком поселке на Камчатке, в покосившемся двухэтажном доме-бараке из черных бревен девочка-инвалид сидит целыми днями за столом у окошка и решает сложные задачи, учит физику, математику по учебникам девятого класса, и лицо ее светится в полумраке маленькой нищей комнаты?

Катюша росла. Медленней, чем другие, здоровые дети, но все-таки росла. К десяти годам в прогулочной коляске ей стало совсем тесно.

– Инвалидная нужна, – заметила как-то Клавдия.

– Нужна, разумеется, – улыбнулась, глядя на нее снизу вверх, Катя, – но только это очень дорого. И у нас здесь не купишь.

В Москву надо ехать, – авторитетно заметил муж Клавдии Василий, – там можно хорошую купить, настоящую. Такую, что на много лет хватит. На всю жизнь. Есть специальные, с автоматическим управлением. Вот такую бы...

Наталья промолчала. Зачем говорить о том, чего не будет никогда? Чтобы поехать в Москву и купить Кате настоящую инвалидную коляску, нужны такие деньги, которые здесь, в поселке, и не снились никому.

Однако в жизни иногда все-таки случаются вещи, которые не могут присниться. Наталью Сергеевну пригласили в Москву на ежегодное торжество, посвященное лучшим учителям России.

Она не могла уснуть несколько ночей подряд. Ее будет награждать министр, а может, и сам Ельцин в Колонном зале, ее покажут по телевизору. Но главное, ей дадут премию – долларов пятьсот. Директор школы Петр Анатольевич выяснил, где и как можно купить инвалидную коляску с автоматическим управлением по льготной цене, то есть именно за пятьсот долларов, оформил необходимые документы, с кем-то договорился. Теперь у Кати будет отличная удобная коляска.

Собираться Наталья Сергеевна начала заранее, за месяц. Поездка в Москву была для нее космическим путешествием, полетом на другую планету. За свои сорок дет дальше областного центра путешествовать Наталье Сергеевне не приходилось.

– Ты там за кошельком следи, деньги глубже прячь, – говорила соседка Клавдия, – в дорогие магазины не суйся. Покупай все на рынке.

– Ага, конечно, – хмыкал Василий, мужик хозяйственный, умеренно пьющий, – частный сектор самый дорогой. Наталью надуют, обдерут, как липку. А милиция там вся купленная, на услужении у воров – торговцев. Пусть в ГУМ сразу едет, в государственный магазин.

– Ну, ты-то у нас самый умный, – поджимала губы Клавдия, – скажешь тоже! В ГУМ! Там такие цены, что она сразу в обморок упадет.

Василий и правда считал себя самым умным, во всяком случае, в том, что касалось далекой и неведомой жизни огромных инопланетных городов, Москвы и Питера. Двадцать лет назад, отслужив в армии, он возвращался домой через Ленинград, провел там двое суток и до сих пор любил за рюмкой вспоминать, как потерялся и нашелся на шумном, залитом разноцветными огнями Невском проспекте. Как ел шницель по-министерски в ресторане на Финляндском вокзале, пил липкий, мутно-розовый ликер с каким-то мудреным названием, познакомился с двумя финнами, настоящими иностранцами, и долго беседовал с ними о жизни непонятно на каком языке.

– Да я вообще не особенно по магазинам буду ходить, – объясняла Наталья Сергеевна, – мне главное коляску для Катерины купить, а остальное – это уже как получится.

Москва оглушила ее не только толчеей, суетой, но и равнодушием. Иногда она ловила на себе случайные взгляды, ледяные, скользкие, и чувствовала себя такой некрасивой в стареньком ярко-розовом плаще с вытертыми рукавами, в зеленых стоптанных туфлях с блестящими пряжками. Дома, на Камчатке, все это выглядело вполне нормально, даже нарядно. Наталья Сергеевна любила яркие, радостные цвета. А здесь, в Москве, яркость эта вдруг показалась неприличной, попугайской какой-то.

Торжество в Колонном зале нахлынуло и промелькнуло, как сон. Наталья Сергеевна растерялась в шумной толпе, стеснялась нелепого провинциального платья, желтого, с красной косой полоской от плеча до подола. Сидя в зале, хлопала в ладоши вместе со всеми. На сцену для вручения премии ее так и не пригласили. Деньги она получила на следующее утро, в какой-то министерской конторе, и сразу отправилась по адресу который написал ей на бумажке директор школы.

Фирма, торгующая инвалидными колясками, находилась неподалеку от торгового комплекса «Лужники». Наталья Сергеевна выложила перед бойким молодым человеком справки, подтверждающие ее право на льготную цену, хотела уже достать заветную сумму, но молодой человек стал уговаривать ее не спешить, хорошо подумать. Он объяснил, что если добавить еще немного, всего сто долларов, то можно купить коляску в два раза лучше, совершенней, причем это получится в три раза дешевле реальной цены, так как именно сейчас фирма проводит очередную распродажу.

Кроме пятисот долларов на коляску у Натальи Сергеевны были еще деньги, которые дали ей Клавдия с Василием на видеомагнитофон. Имелась определенная сумма на доставку багажа, кое-что на мелкие покупки для них с Катей, для коллег и соседей. В общем, все рассчитано до копейки. Но молодой человек продолжал уговаривать, показывал модели колясок, подробно объяснял разницу.

Соблазн оказался велик. Продавец тараторил, не давал сосредоточиться. Ей было трудно принять такое ответственное решение прямо здесь и сейчас. Она знала, что покупает коляску для Кати надолго и больше такого шанса не представится. Если купить ту, что дешевле, вдруг сломается? Потом придется локти кусать, но, с другой стороны – чужие деньги ведь не добавишь.

– Мне надо подумать, – сказала она, – я через час зайду.

– Конечно, – улыбнулся продавец, – погуляйте, подумайте. Мы сегодня работаем до семи, будем вас ждать.

Она сама не заметила, как оказалась у входа в огромный торговый комплекс «Лужники », и вспомнила, что здесь многое можно купить дешевле. Если отказаться от всех запланированных мелких покупок для себя, для Кати, немного сэкономить на видеомагнитофоне... А вдруг хватит на ту, другую коляску? Она ведь, правда, намного удобней и надежней.

Издалека до нее донесся удивительно-вкусный запах. Она вдруг вспомнила, что на завтрак выпила только стакан кефира и съела булочку. Это было давно, рано утром. «Надо бы перекусить, но здесь, наверное, все дорого», – рассеянно подумала Наталья, не замечая, что уже идет прямо на шашлычный аромат.

«Какой-нибудь бутерброд или сосиску в тесте, и довольно с меня. Перекушу, отдохну и приму решение насчет коляски».

Наталья Сергеевна вполне спокойно относилась к еде. Привыкла самое вкусное отдавать Катюше. Смотреть, как ест твой ребенок, приятней, чем самой чем-нибудь лакомиться. Она умела неплохо готовить, когда было из чего. На праздники пекла открытые пироги с рыбой, делала заливное. Благо рыба в приморском поселке не переводилась. Но мяса она не ела несколько лет. А тут еще вдруг вспомнила, как Катя сказала на прощанье: «Ты в Москве обязательно шашлыку попробуй. Там, говорят, открылись кооперативные кафе и делают настоящий шашлык. Вот ты попробуй, потом расскажешь».

Запах притягивал, обволакивал, голова кружилась. Она остановилась у красивой деревянной избушки, похожей на пряничный домик из немецкой сказки про ведьму и двух заблудившихся детей. Прямо перед ней на двери было вывешено меню. Наталья не поверила своим глазам. Цены оказались такими же сказочными, как избушка. Горячие блюда стоили чуть дороже уличных бутербродов. Вполне можно себе позволить палочку шашлыку. Наталья робко толкнула дверь, застыла на пороге. Белые скатерти, тихая музыка и, кажется, ни одного свободного столика.

– Заходите, сударыня, милости прошу, – услышала она рядом мягкий мужской голос.

Так назвали ее впервые в жизни. И на секунду она почувствовала себя не запуганной, нелепо одетой провинциалкой, не полунищей матерью-одиночкой из гнилого барака, а именно «сударыней», лучшим учителем года, нестарой, еще вполне интересной женщиной, счастливой матерью необыкновенно талантливого ребенка.

Ее проводили за столик, маленький, уютно расположенный в углу у окна. Молодой вежливый официант с лицом кандидата наук подробно рассказал ей о каждом блюде, ласково заглядывая в глаза, интимным шепотом посоветовал шашлык из свининки.

«Прямо сказка какая-то, – думала Наталья, – расскажу Клавдии с Василием, не поверят. Катюша поверит, они нет».

Вкусно было так, как никогда в жизни. Она смаковала каждый кусочек нежного сочного мяса и про себя даже постанывала от удовольствия.

– Как вы это делаете? – спросила она официанта, когда он принес ей кофе.

– С любовью, – улыбнулся в ответ приятный молодой человек.

Открывая папочку со счетом, она немного напряглась, но тут же расслабилась. Совсем, ну совсем не дорого.

Из кафе она вышла в чудесном настроении, решила, что побродит по торговому центру, выяснит, сколько может стоить видеомагнитофон. Если удастся сэкономить, откажется от мелочей и все потратит на лучшую коляску. А нет – значит, придется купить обычную, которая дешевле. И расстраиваться в этом случае не стоит. Она тоже неплохая.

– Простите, одну минуточку... – Симпатичная девушка возникла перед Натальей словно из-под земли. Глаза у нее были ярко-голубые, улыбка открытая, детская. – Наша фирма проводит рекламную кампанию, сегодня у нас беспроигрышная лотерея. Вы выиграли приз. Поздравляю!

– 51? Приз? – удивилась Наталья Сергеевна. – Но я...

– Вы становитесь участником лотереи бесплатно, то есть без первоначального взноса. Лотерея беспроигрышная, призы – видеомагнитофон «Сони», телевизор, музыкальный центр.

– Нет, музыкальный центр мне не нужен, – улыбнулась Наталья Сергеевна, – а вот видеомагнитофон...

Это не проблема. Лотерея беспроигрышная, видеомагнитофон – самый минимальный приз, так что его вы получаете в любом случае, для этого вам надо только принять участие в игре. По желанию клиента мы можем поменять призы, если ваш окажется дороже, мы компенсируем разницу. Вот ваша карточка, – она протянула картонный прямоугольник, на котором была отпечатана цифра «5».

– Погодите, а что за игра?

– Пойдемте, вы сейчас сами увидите. У нас все очень просто. Тараканьи бега на компьютере. Сюда, пожалуйста. – Девушка ловко подхватила Наталью Сергеевну под локоть.

– Подождите, я ничего не понимаю в компьютерах!

– А вам и не надо ничего понимать. Все очень просто. Они бегут на экране, ваш номер приходит первым, вы получаете приз.

– Но если мой номер приходит вторым или вообще последним?

– Вы все равно получаете приз. Лотерея беспроигрышная.

– То есть в любом случае я могу выиграть видеомагнитофон? – уточнила Наталья Сергеевна.

– Вы его уже выиграли, – радостно заулыбалась девушка, продолжая увлекать ее за собой.

Они вошли в одну из стеклянных палаток. Перед экраном компьютера столпилось человек пять. На экране, на беговых дорожках, застыли в выжидательных позах пять симпатичных мультяшных тараканчиков.

– Сумку сюда можете повесить, не волнуйтесь, никто не возьмет, у нас надежная охрана. Так, проходите, пожалуйста. Ваш номер пятый. Вот он. Пятый всегда самый счастливый, – сказала девушка и исчезла куда-то.

Наталья Сергеевна не успела опомниться, а тараканы уже помчались по беговым дорожкам.

«Удивительный у меня сегодня день. Все мне улыбаются, все такие милые, доброжелательные. Вот сейчас выиграю видик для Клавдии и спокойно куплю коляску, самую лучшую»,– думала Наталья, наблюдая за тараканами и горячо болея за своего, пятого.

– Ну, давай же, давай, лапушка моя! – пробормотала рядом с ней пухлая веселая старушенция в желтых кудряшках. Ее таракан бежал под третьим номером.

– Итак, у нас выиграли третий и пятый. Ничья! – объявил симпатичный парень с русой аккуратной бородкой. – Продолжаем игру! Делайте ставки, пожалуйста! Пятьдесят тысяч.

Кудрявая старушка тут же протянула парню купюру, и все другие игроки стали доставать деньги.

– Подождите, – неуверенно обратилась к молодому человеку Наталья Сергеевна, – можно мне сразу получить мой приз? Мне сказали, достаточно просто принять участие.

– По правилам мы не можем выдавать призы до окончания игры, – объяснил парень, – делайте ставку.

– Я не поняла, почему надо платить? – покраснела Наталья Сергеевна. – Ведь лотерея беспроигрышная, мой номер пришел первым.

– Мой тоже пришел первым! – гордо напомнила кудрявая старушка.

– Правильно, – кивнул молодой человек, – а первый приз у нас всего один. Один приз и два победивших игрока. Вы поймите, женщина, – он наклонился к Наталье Сергеевне и заговорил тихо, доверительно: – Поймите, вы уже выиграли, но существуют правила. Чтобы получить свой приз, вы должны оставаться участником до конца игры.

– Женщина, вы всех задерживаете, – вмешался солидный дядька в спортивном костюме, – решайтесь быстрей.

Вы что, не понимаете, у них только раз в четыре месяца бывают такие лотереи, – зашептал ей на ухо бархатный мужской голос, – я живу поблизости, хожу сюда специально. Подумайте, разве в наше время это деньги – пятьдесят тысяч?

– Скажите, – Наталья Сергеевна растерянно взглянула на молодого человека, который был здесь главным, – а если я проиграю, мне вернут деньги?

– Да не можете вы проиграть, не можете! – повысил голос интеллигентный худощавый мужчина в очках, который только что шептал ей на ухо. – В году всего четыре дня, когда никто не проигрывает. Шансы оказаться в нужном месте, в нужное время, по теории вероятности, так малы, что грех упускать свою удачу. Тем более, вы только вошли и сразу выиграли. Ну, давайте, я внесу за вас этот несчастный полтинник, нельзя же так, честное слово!

Все в палатке смотрели на Наталью Сергеевну. Все ждали ее решения. Она представила, как потом будет корить себя, что вот ведь, могла купить для Катюши самую лучшую модель инвалидной коляски, могла, но не купила, упустила свой счастливый шанс, струсила. Побоялась рискнуть. А риска, между прочим, нет никакого. Вот ведь, все спокойно выложили свои полтинники, и бабулька кудрявая, и пожилой в спортивном костюме, и молодой бархатный, в очках. Он вообще готов за нее заплатить. Значит, уверен в ее победе. А она еще сомневается...

***

Полковник Попов в третий раз просматривал материалы оперативной видеосъемки, без конца останавливал пленку, прокручивал назад. Наружник, работавший вчера у палатки в Лужниках, сообщил, будто бы заметил на коленях у девушки, которая тихо сидела в уголке, за спинами игроков, маленький пульт дистанционного управления.

Полковник не поверил. Это было бы слишком просто. Четыре года назад, когда он только занялся оперативной разработкой «лоходромов», именно это ему пришло в голову – бегущие зверушки управляются с помощью дистанционного пульта, который незаметно держит в руках кто-то из работников палатки. Иначе как объяснить тот факт, что всегда побеждают и выигрывают призы только подставные игроки?

Все было давно проверено. Никаких пультов сотрудники фирмы в руках не держали. Это ерунда. Идея «лоходромов» намного тоньше и умней, чем кажется на первый взгляд. Разгадку мошенничества, зацепку, с помощью которой можно вытянуть на свет всю систему, следовало искать в самом компьютере, в игровой программе. Но для этого необходимо сначала достать ее, перегнать на твердый диск. Чтобы сделать все тихо и незаметно, надо стать своим в среде работников «лоходромов ». Каждого нового человека тщательно проверяли, и даже после многих проверок не было гарантии, что удастся получить доступ к компьютеру и вытащить программу.

Кроме штатных работников охраны, были еще наблюдатели от солнцевской и таганской группировок, которым принадлежал весь огромный комплекс «Лужники». Не менее бдительно охраняла покой работников «лоходромов» местная милиция. Достаточно было оперативнику провести у одной из палаток пару-тройку часов, и к нему подходил милиционер, вежливо просил предъявить документы, предлагал пройти в отделение под банальным до тошноты предлогом, будто бы он удивительно похож на особо опасного преступника, который находится в розыске.

Оперативники РУОП работали у палаток под разными легендами, объясняли свое присутствие возле «лоходромов » либо случайностью, либо служебной необходимостью, связанной с иными, далекими от игорного бизнеса, оперативными мероприятиями.

Материалы об успешной деятельности «лоходромной » структуры мертвым грузом оседали в папках. Самое большее, что можно было сделать – задержать нескольких низовых работников по подозрению в мошенничестве. Но системе это не вредило. Для того чтобы уничтожить всю ее, целиком, нужно было найти возможность доказать, что двенадцать официально зарегистрированных фирм на самом деле являются структурными подразделениями преступного сообщества. Однако пока не принят новый Уголовный кодекс, в котором зафиксирована эта статья, никаких обвинений, кроме мошенничества, организаторам и работникам «лоходромов» предъявить нельзя. А это все равно что пытаться извести домашних тараканов, отстреливая их из рогатки по одному.

И вот всего несколько дней назад одному из сотрудников, внедрившемуся в структуру, удалось наконец остаться наедине с компьютером. Ему понадобилось сорок минут, чтобы при помощи отвертки– «крестовика» снять крышку с корпуса, подключить второй твердый диск-«винчестер» и перегнать программу. Пока доблестные «лоходромовцы» вдохновенно обрабатывали очередную жертву, программисты РУОП разбирались в жульнической сути игровой программы.

У полковника устали глаза. Он без конца останавливал и прокручивал пленку. Математическая теория вероятности, системный анализ компьютерной программы, конечно, могут стать серьезным доводом для следствия и суда, но все-таки это скорее косвенное доказательство. Совсем другое дело, если удастся зафиксировать дистанционное управление тараканами на беговых дорожках. Вот это уже прямо указывало бы на мошеннический характер всей структуры. Однако чудес не бывает. Среди жуликов, которые умеют делать большие деньги на чужой глупости, нет дураков.

Девушка и правда держала в руках какую-то маленькую плоскую штучку, очень напоминавшую пульт. Рассеянно вертела, потом легко подкинула на ладони. А через минуту встала, вышла на улицу и закурила. Зажигалка у нее. Обыкновенная зажигалка. Никакой не пульт.

Камера на несколько мгновений выхватила из группы подставных игроков лицо свежего «лоха», молодой испуганной провинциалки.

Только что ее таракан прибежал первым. Ей дали выиграть бесплатно. Но вместе с ней выиграл кто-то еще, из подставных.

Полковник внимательно следил за лицом женщины на экране. Вот сейчас ей убедительно объясняют правила игры. Она должна сделать выбор. Конечно, на нее активно давят со всех сторон, ее уговаривают остаться, пожертвовать совсем небольшой суммой для того, чтобы продолжить игру и получить свой счастливый приз – японский видик. Вон их сколько, вдоль внутренней стены, в ярких картонных коробках. Правда, коробки в основном пустые.

***

«В конце концов, я могу сэкономить на еде, – подумала Наталья Сергеевна, – я так наелась шашлыку, что теперь несколько дней буду сыта одними только воспоминаниями».

Мятый полтинник исчез в кожаном «набрюшнике » молодого человека с бородкой. Тараканы побежали по своим дорожкам. На этот раз пятый номер пришел вторым. Первым прибежал номер третий.

– Поздравляю, – торжественно изрек молодой человек, пожимая руку кудрявой бабке, – вы выиграли музыкальный центр!

– Сынок, миленький, спасибо! – старуха чуть не плакала от счастья. – Вот подарочек-то для внука, надо же! Хоть раз в жизни повезло, на старости лет!

Там девушка сидит, вы пройдите, она оформит вам доставку. Доставка у нас бесплатная, к аппаратуре прилагается инструкция на русском языке.

Наталья Сергеевна никогда никому не завидовала, она искренне порадовалась за удачливую бабку.

– Вы следующая, – горячо зашептал ей на ухо бархатный очкарик, который готов был одолжить полтинник, лишь бы она играла, – я чувствую, вы следующая. Только не останавливайтесь, не отступайте. Вы своими сомнениями можете спугнуть удачу.

Наталья Сергеевна увидела, что все оставшиеся игроки опять достают деньги. Тот же полтинник. Сердце ее неприятно стукнуло. Уже получается сто. Приличная сумма. Столько на еде не сэкономишь.

Молодой человек, который вел игру, смотрел на нее. И все остальные смотрели.

– Так. Что происходит? Мы играем или нет? – возмутился пожилой в спортивном костюме, самый нетерпеливый.

– Подождите, я не поняла, вы все-таки возвращаете деньги? – быстро спросила Наталья Сергеевна и опять покраснела.

А как же! – воскликнул молодой человек, даже с некоторой обидой, – Не просто возвращаем, а в десятикратном размере. Ведь стоимость самого минимального нашего приза куда выше, чем ваша несчастная сотня. Ну что, играем? Предупреждаю, следующий приз точно будет ваш.

– Откуда вы знаете?– прищурился дядька. – А может, мой?

– Я чувствую, – обаятельно улыбнулся молодой человек, – эта женщина должна победить. А вы сразу после нее.

Наталья Сергеевна молча вытащила еще один полтинник. Щеки ее пылали, сердце билось все быстрей.

***

Полковник наизусть изучил все их приемы. Азарт подогревался в человеке осторожно, постепенно, без насилия. Далеко не всякий решится пойти в казино, на ипподром, сесть за карточный стол. А уж небогатому провинциалу, у которого каждая копейка на счету, такое и в голову не придет. Самое обидное, что «лоходромы» рассчитаны именно на тех, кто не собирался играть.

Есть игроки-наркоманы. Вся жизнь для них сводится к игре, ни о чем другом они не могут думать, ни от чего не получают такого острого, яркого удовольствия. Как и положено наркоманам, кончают они плохо. Увязают в долгах, воруют, чтобы отыграться. Счетчик включается, отсчитывает дни и часы.

Есть люди, для которых легкий азарт – разрядка, приятный выброс адреналина, не более. Состоятельный бизнесмен, как правило, заранее знает, с какой суммой может безболезненно расстаться, ему не важно, выиграет он или проиграет. Проигрывая, он платит за острые ощущения ровно столько, сколько может себе позволить, и всегда умеет вовремя остановиться.

Нормальный, разумный человек должен понимать, что разбогатеть на игре невозможно. Даже профессионалам это редко удается. Как метко заметил один профессиональный шулер, хочешь выиграть в казино – купи его.

Большинством «лохов», случайных игроков, движет сначала любопытство. Человеку, который никогда не играл, интересно узнать о самом себе, насколько он удачлив. И тут очень кстати оказываются первые слова зазывалы о том, что вы, мол, выиграли наш приз, бесплатное право участвовать в беспроигрышной лотерее.

Ты просто шел мимо, и тебя выбрали из толпы. Разве не приятно, не лестно? Тебе уже повезло, ты держишь в руке картонку с номером. Это твой билет в страну дураков.

Потом умелые руки подбрасывают хворосту в огонь, в твоей душе медленно, но верно разгорается опасное пламя азарта. Еще немного, и ты выиграешь. В таракане, бегущем по компьютерному экрану, тебе видится дразнящая, ускользающая улыбка судьбы. Тебе так хочется на миг почувствовать себя избранным, везучим.

Впрочем, никто тебя за шиворот не тянет. Не хочешь получить бесплатно видеомагнитофон – ну и ступай себе с Богом, скучный человек, проходи мимо стеклянной палатки. Что же ты стоишь? Почему, разинув рот, слушаешь симпатичную молоденькую болтушку, которая тебя заманивает, зазывает? Ты думаешь, здесь правда дарят каждому случайному прохожему видик только за то, что он зайдет посмотреть на тараканов?

Полковник остановил пленку. На экране застыло болезненно напряженное лицо женщины. Кажется, эта скромная провинциалка больше ни о чем не думает. Только что она отдала бойкому молодому человеку уже не рублевую, а долларовую купюру. Извлекла ее не из бумажника, а из какого-то потаенного кармашка, вшитого в подкладку. Руки ее дрожат, в глазах слезы. А ведь она еще может уйти. Ей не надо отыгрываться, не надо!

Полковнику вдруг стало ужасно жаль, что он не может остановить время так же легко, как видеопленку, не может прокрутить все назад, чтобы женщина забрала свою купюру у хитрого жулика, не только эту, но все, которые уже успела отдать, и вышла вон из палатки, прошла мимо, не слушая заманчивую болтовню девушки-зазывалы.

***

«Господи, что же это со мной? Как же это я? Надо уйти. Повернуться и уйти, пока не поздно. Меня никто не держит. На коляску мне еще хватит. А больше ни на что. Я даже не смогу оплатить доставку в аэропорт. Нет, поздно, надо отыграться, надо вернуть хотя бы часть денег, вот ведь дядька в спортивном костюме выиграл японский телевизор, потребовал, чтобы выдали ему деньгами. Я видела, как ему отсчитали купюры...»

Все это неслось у Натальи Сергеевны в голове, пока бежал, перебирая лапками, таракан номер пять по экрану.

– Ну, давай же, быстрей, давай! – бормотала Наталья Сергеевна, едва шевеля пересохшими губами.

А ставки все росли. Откуда-то появилась еще пара игроков, и Наталья Сергеевна не заметила, что оба они здоровенные, накачанные молодцы, в кожаных куртках, с бритыми затылками. Все ее внимание сосредоточилось на таракане номер пять. Вот сейчас, еще немного...

Экран компьютера примагнитил ее намертво. Она понимала только одно: выигрыш совсем близко. Нельзя сдаваться, нельзя уходить. Вот номер пятый приближается к финишу. Он пришел первым!

– Ничья! Номер два и номер пять пришли одновременно. Делаем ставки!

Купюры посыпались в распухший кожаный «набрюшник» парня с бородкой.

– Вот, пошла настоящая игра! – сверкая очками, прошептал бархатный молодой человек. – Не теряйтесь! Сейчас у вас есть шанс отыграть все, получить значительно больше. Если вы хотите, они выплатят деньгами, большими деньгами. Вы таких и в руках никогда не держали. Главное, не сдаваться и верить в удачу. Не подведите, не теряйте надежду, я болею за вас всей душой.

Наталье Сергеевне слышался в этом горячем шепоте шорох купюр. Ей мерещилась большая, толстая пачка долларов, которая вот сейчас, через несколько минут, должна непременно оказаться у нее в руках. Ведь так не бывает, чтобы за пару часов потерять все. Она никогда ничего плохого не делала, никого не обидела, не обманула, ей обязательно должно повезти. Она не уйдет отсюда, пока не отыграется, ни за что не уйдет. Как же возвращаться домой без коляски и даже без видика для Клавдии? Вон сколько народу уже успело получить призы за это время. Теперь ее очередь.

***

Подставные игроки никогда не работали на одной точке два дня подряд. Их лица постоянно менялись. Пятьсот человек разбивались на десятки и кочевали от одной точки к другой. У них всегда имелась определенная сумма наличными, чтобы дать в долг растерявшемуся «лоху». Они были талантливыми актерами, если не все, то каждый второй. Они были очень разными. Люди из толпы. Обычные люди.

Наружники РУОП постоянно вели скрытое фотографирование. Снимки ложились мертвым грузом в папки с оперативными материалами. Сотни фотографий. Лица, молодые, старые, красивые, безобразные, умные, глупые...

Охотней других брались за работу беженцы из ближнего зарубежья. Их можно понять. Ни жилья, ни денег.

Были москвичи. Врачи, учителя, инженеры, младшие и старшие научные сотрудники обнищавших НИИ. Их тоже можно понять. Зарплату не платят месяцами, а тут – настоящие деньги, причем без особого труда. Топчись себе за спиной «лоха», заводи его, раскручивай на игру, разыгрывай спектакли. Чем больше он проиграет, тем больше ты получишь. Быстрый, легкий доход. А что касается совести, жалости... Ну кто ж его, дурака, заставлял? Разве насильно приволокли в палатку, примагнитили к компьютерному экрану вот эту провинциалку в нелепом ярко-розовом плаще?

Лицо ее было таким бледным, что казалось, она сейчас хлопнется в обморок. Из тайничка выплыла последняя стодолларовая купюра. Ближе всех стоял молодой очкарик. Москвич. Кандидат технических наук. Старший научный сотрудник НИИ машиностроения. Отец двух маленьких детей, которому полгода не платили зарплату. Именно он так ловко раскрутил Наталью Сергеевну на серьезную игру. Сейчас, когда она достала свою последнюю сотню, он готов был продолжить, он вполне мог бы посадить ее на долг, как на иглу, всучить деньги. Она взяла бы. Ей уже нечего терять.

И все-таки он пожалел ее в последний момент. Оставил в покое. Она проиграла все, до копейки. Долго стояла, тупо глядя на экран. У нее шок. Возможно, опомнившись, она бросится писать заявления в милицию. Ну и пусть пишет. Сколько их, этих заявлений, оседает мертвым грузом в разных инстанциях? Тысячи. А система существует и будет существовать. Что ей сделается?

Единственное, что можно посоветовать одураченной женщине, – это уехать поскорей из Москвы, вернуться домой и попытаться пережить то, что с ней произошло. Просто пережить. Смириться.

***

В кабинете зазвонил внутренний телефон. Полковник приглушил звук и поднял трубку.

– Анатолий Сергеевич, мне удалось дезассемблировать программу. Вы просили сразу позвонить, – произнес молодой высокий голос.

– Да, Костя, спасибо. Ну, что там?

В общем, как мы и думали, ничего конкретного. Теория вероятности. Я уже набросал кое-что для отчета, могу занести, показать.

– Жду тебя, – полковник положил трубку.

Через три минуты в кабинет вошел программист. Полковник пробежал глазами короткий текст, только что отпечатанный на принтере:

«Анализ полученного ассемблерного кода показывает, что результаты игры не равновероятны. Некоторые номера побеждают чаще, чем другие, поэтому при большом количестве игр организаторы, ставящие на эти номера, всегда в выигрыше».

Видеомагнитофон в кабинете продолжал работать почти беззвучно. Пленка повторяла события, в которых не было ничего нового.

***

На ватных ногах Наталья Сергеевна сумела дойти до отделения милиции.

– Женщина, ну вас же никто не заставлял играть, – укоризненно покачал головой дежурный.

– Никто, – покорно кивнула Наталья, – но, понимаете, та коляска дороже всего на сто долларов, и я думала...

– Раньше надо было думать, – дежурный смотрел на нее сердито, – игра есть игра. Кому-то везет, кому-то нет. Признаки преступления тут полностью отсутствуют. И претензии предъявляйте только себе самой.

Заявление он все-таки принял.

В кармане плаща осталась мелочь на метро. Остались еще сутки, которые надо как-то прожить в Москве. Билеты и гостиничный номер заранее были оплачены министерством. Наталья Сергеевна сама не заметила, как ее внесло в метро людским потоком, как она оказалась в вагоне. Ее толкали, напирали, был час пик. Ей вдруг стало казаться, что не было никакой палатки, никаких тараканов, все это ей приснилось. Деньги она оставила в гостинице, надо только туда добраться. Бархатный очкарик, кудрявая старушка, набрюшник компьютерного молодого человека – все это лишь кошмарный сон. Она, учительница Наталья Сергеевна, никогда в жизни не играла даже в карты, в «дурачка». С детства считала, что играют на деньги только легкомысленные и жадные люди и с ней ничего подобного случиться не может. Вот она вернется в свой поселок с пустыми руками и что скажет? Проиграла все деньги, в том числе и чужие. Да никто не поверит, потому что, если бы такое случилось, она бы просто умерла со стыда. А умирать нельзя, поскольку Катюша не может остаться сиротой. Об этом вообще лучше не думать. Правильно. Не думать. Выкинуть из головы. Это был кошмарный сон. Деньги лежат себе в гостинице, на дне чемодана, в специальном тайничке, под подкладкой. Она отлично помнит, как положила их туда вчера вечером, дождавшись, когда соседка уйдет в душ. Остается только вернуться в гостиницу, убедиться, что все в порядке, отдохнуть, погулять, а завтра купить все, что собиралась.

Но беда в том, что она напрочь забыла название станции, на которой следовало сделать пересадку. Сквозь толпу она попыталась пробраться к схеме и не сумела. Чей-то острый локоть больно врезался в бок, кто-то наступил на ногу.

– Женщина, ну куда ты лезешь? – рявкнул хриплый мужской голос у самого уха.

«Куда я лезу? Я схожу с ума. Вру самой себе. Никакой не сон. Все было. Палатка с тараканами, бархатный очкарик, кудрявая старуха. А денег у меня ни копейки. Единственное, что остается, – сказать дома, будто обокрали. Пожалуй, поверят. Но самой себе я этого никогда не прощу».

В лицо ей пахнуло перегаром, таким крепким, что стало трудно дышать. Слезы потекли по щекам, она испугалась, что заметят. Стыдно взрослой женщине плакать в общественном месте. Но никто не заметил.

– Поезд дальше не пойдет, просьба освободить вагоны.

С переполненной платформы ее вынесло на эскалатор, потом в трубу перехода. Она искала глазами какой-нибудь указатель, схему или хотя бы человеческое лицо, к которому можно обратиться с вопросом. Но слезы лились, и глаза ничего не видели. Опять эскалатор. Тяжелые двери. Холодный, влажный воздух улицы.

«Надо просто немного погулять на свежем воздухе, – сказала себе Наталья, – когда вокруг такая толчея, голова совсем не работает. Чтобы успокоиться и прийти в себя, надо продышаться, побыть одной».

С шумного проспекта она свернула в первый попавшийся переулок, спокойный, почти безлюдный. Здесь были старые доходные дома, с лепниной, с кариатидами и львами у подъездов. Вдали, сквозь пелену слез, маячила чугунная ограда какого-то заманчивого бульвара, где можно посидеть на лавочке. Наталья пошла вперед по узкому тротуару. Она постоянно натыкалась на машины, сверкающие, нарядные, припаркованные так тесно к домам, что невозможно было пробираться сквозь их строй. Одну, серебристую, Наталья задела сумкой. Роскошное чудовище завопило, грозно и оглушительно. Наталья вскрикнула, шарахнулась прочь, на проезжую часть, побежала, заскользила на банановой кожуре, потеряла туфлю, и тут же все потонуло в сумасшедшем визге тормозов, грохоте, звоне разбитого стекла. Переулок закрутился пестрой каруселью. Вверху, высоко над головой, мелькнула чугунная ограда бульвара, и сквозь нее глянули выпуклые белые глаза кариатиды.

***

Полковник Попов еще из коридора услышал мелодию своего мобильного. Он ходил к начальству, докладывал о расшифровке игровой программы, о том, что практически удалось доказать ее мошеннический характер, но вместо поздравлений выслушал очередную порцию претензий. Чем он, трам-пам-пам, так упорно занимался уже четыре года? Упорство его, трам-пам-пам, тупое, бессмысленное, ослиное. От этого только сплошные неприятности и никакого толку.

Начальство получило очередную официальную бумагу, коллективное письмо, подписанное государственными чиновниками, политиками, крупными бизнесменами и прочими серьезными людьми. В письме выражалось недоумение. Почему наши правоохранительные органы, вместо того чтобы ловить преступников, мешают развитию свободного предпринимательства, тем самым попирая основы молодой демократии и права человека? Игорный бизнес существует во всех развитых странах на совершенно законных основаниях. Но почему-то у нас к этому относятся, мягко говоря, предвзято, преследуют порядочных, энергичных людей, тех людей, которые способны обеспечить стабильное будущее нашей измученной родине, дать России шанс стать полноценной богатой державой. Преследуют только потому, что они успешны и талантливы, то есть, проще говоря, из зависти? Ведь известно, как мизерны милицейские зарплаты. Или за этим кроется грубая корысть? Желание урвать себе незаслуженный лакомый кусок от чужого успеха? Владельцы сети компьютерных игр честно платят налоги, занимаются благотворительностью и никоим образом не нарушают Закон.

Ну и далее в том же духе.

Телефон заливался. Полковник прибавил шагу, почему-то стал волноваться и не сразу открыл кабинет.

– Анатолий Сергеевич, тут у нас ДТП в Старопечатном переулке, – услышал он задыхающийся, возбужденный голос одного из своих наружников, – думаю, вам надо срочно выехать, это совсем недалеко.

Через три минуты полковник Попов уже мчался в своей служебной машине с мигалкой к Старопечатному переулку. Наружник, который ему позвонил, был в группе, занятой наблюдением за великолепной троицей. Он называл их «ВВМ»: Вадик, Валера, Михля. Он знал о них все и не мог зацепить, не мог ничего доказать. То есть существовало множество известных вариантов с подкинутыми наркотиками или оружием, но полковник был достаточно опытным человеком, чтобы понимать: с этими ребятами такие номера не пройдут. И не стоит поддаваться соблазну. Они наймут отличных адвокатов, устроят настоящий эпистолярный дождь, письма и звонки ПОСЫЛАЮТСЯ с самого верха, развернется оглушительная компания в прессе. «ВВМ » выкрутятся, а он, полковник, окажется в полном дерьме, и сам же будет виноват, как та провинциалочка в розовом плаще, как тысячи людей, ограбленных добровольно, вполне законным способом.

Впрочем, в отличие от них, он действительно будет виноват, поскольку нельзя идти на подлость, даже если у тебя самые благородные цели.

На повороте машину полковника обогнала «скорая». Сирена оглушительно орала.

«Неужели сбили кого-то?» – подумал полковник и поймал себя на том, что радуется такому жуткому предположению. Вот ведь до чего довели, гады!

В переулок он въехал вслед за «скорой». Квадратный, черный, похожий на катафалк джип стоял поперек проезжей части. Морда его размозжилась о бетонный столб. Крыша была усыпана осколками уличного фонаря. Сигнализацию заело, и машина выла, как раненый зверь. Сквозь затемненные окна не видно, что там, внутри салона. Рядом, перегородив узкий переулок, стоял красивый разрисованный фургон с надписью «Лучшая итальянская сантехника». Водитель в форменном зеленом комбинезоне курил возле открытой дверцы кабины и громко, безнадежно матерился.

Вокруг было полно милиции и зевак, которых еще не успели отогнать.

– Анатолий Сергеевич! – прямо на полковника несся молодой возбужденный наружник. – Там у них двери заклинило, сидят, как в консервной банке, все трое. Окно у водительского места приоткрыто на несколько сантиметров, врач к ним заглядывал, сказал, там травмы жуткие. Но до приезда спасателей достать их невозможно. Пока что сидят и орут. Они женщину сбили.

– Жива?

– Да.

Полковник почти сразу узнал ее, но почему-то вовсе не удивился. Та самая провинциалочка в розовом плаще, которую он видел на пленке. Кажется, с ней все обстояло неплохо. Она поднялась на ноги. Врач «скорой» поддерживал ее за локоть.

– Нет-нет-нет, – бормотала она, мучительно морщась, – мне надо в гостиницу, я не успею купить коляску, я должна привезти коляску. Нет-нет-нет... Я не могу вернуться с пустыми руками.

– Что с ней? – спросил полковник.

– Ничего особенного. Шок и несколько ссадин. Я хочу осмотреть ее в машине, дать успокоительное. А тех, из джипа, когда извлекут, не знаете?

– Скоро. Спасатели подъедут с минуты на минуту.

– Хорошо бы поскорей. С ними будет много работы.

***

Бывший афганец Валера, хозяин джипа, единственный из них троих мог говорить. Он скорчился на заднем сиденье, стонал, плакал, жалобно матерился. Боль была такой сильной, что ему казалось, он сейчас умрет. Но он не умирал, хотя крови успел потерять много.

На водительском месте сидел Вадик. Окровавленный подбородок мелко трясся. Кровь текла изо рта, он то и дело сплевывал ее и даже не стонал, а как-то скрипел всем телом от боли и отчаяния.

Михля полулежал рядом. Он шарахнулся лбом о ветровое стекло и потерял сознание. На стекле осталась тонкая паутина трещин.

Все трое никогда не пристегивались. Из принципа. Полчаса назад они, веселые, бодрые, загрузились в новенький джип Валеры и отправились в Старопечатный переулок. Вадик хотел показать друзьям свой будущий ресторан. Ремонт подходил к концу, кухня была практически готова. Имелся и шеф-повар. Из машины Вадик позвонил ему и приказал разжигать мангал, жарить к их приезду шашлык, который сам лично нарезал и замариновал накануне вечером.

В салоне гремела веселая, бодрая музыка. Валера никак не мог прийти в чувство после бурной ночи с новой красоткой, мучился похмельем. На первом же светофоре Вадик пересадил его назад и сам сел за руль его шикарного джипа. Михля сидел рядом с Вадиком и болтал без умолку, перекрикивая музыку, рассказывал, как организовал очередное письмо в РУОП из самых высоких инстанций в защиту их честной, успешной и даже в определенном смысле благородной предпринимательской деятельности. Благородство состоит в том, что они дарят людям яркие, запоминающиеся мгновения, надежду и разочарование, острые ощущения. Жизнь наша, по большому счету, есть игра, и, стало быть, без игры нет жизни. Серые будни, никакого адреналина.

Как только свернули в переулок, Вадик приспустил стекло и втянул ноздрями воздух. Его обоняние было развито до такой степени, что сквозь все уличные запахи он сумел различить отдаленный аромат первого шашлыка, который жарился на кухне его ресторана. От волнения ему трудно было сразу разобраться в оттенках этого аромата, и он по своей старой привычке прикрыл глаза.

Рядом болтал Михля. Орала музыка. У какой-то машины, припаркованной у кромки тротуара, сработала сигнализация. Назойливый звуковой хаос не давал сосредоточиться на сложной шашлычной композиции.

– Михля, затаись, – пробормотал Вадик, протянул руку, чтобы приглушить музыку, и в этот момент его насквозь пронзил дикий вопль Михли:

– Тормози!

Нечто розовое метнулось внизу, возле колес, совсем близко. Завизжали тормоза, тяжелый неповоротливый корпус машины занесло, тряхнуло, шарахнуло. Сзади послышался странный хлопок, похожий на выстрел, за ним последовал глухой, отчаянный рев. Вадик не сразу понял, что это ревет Валера. Сам он затрясся от внезапной боли и чуть не захлебнулся кровью, поскольку от удара прокусил себе язык.

***

– Не волнуйтесь, вас никто не собирается везти в больницу, хотя рентген сделать надо. У вас может быть сломано ребро. Вообще, вы поразительно легко отделались, – говорил пожилой фельдшер, обрабатывая Наталье глубокую ссадину на скуле, – это совсем ерунда, до свадьбы заживет, и шрама никакого не останется. Да что же вы все плачете? Радоваться надо. Ваши слезы, между прочим, мешают мне работать. Сама-то откуда? Ну, не молчи, говори со мной.

– С Камчатки.

– Ого! Как там с рыбой у вас? Нормально?

– Нормально.

– А сюда в гости или по делам? Ну, все, тихо, тихо. Истерику прекратили быстренько! Нет у нас никаких оснований для истерики. Все отлично, домой вернешься, как новенькая.

– Я деньги проиграла, свои, чужие, все! Я не знаю, как теперь возвращаться домой, – выпалила Наталья.

– В казино? Господи, каким же ветром тебя туда занесло? – удивился фельдшер.

– Нет, на компьютере, в Лужниках. Там тараканы по экрану бегали.

– «Лоходром», что ли?

– Не знаю...

Полковник Попов стоял у открытого кузова «скорой » и слушал. Уже приехали спасатели, несчастную троицу извлекли из джипа. Ими занималась другая медицинская бригада.

С «ВВМ» действительно все оказалось очень серьезно. Валера, пока сидел сзади, баловался своей новой игрушкой, последней моделью компактного пистолета «Вальтер». Прятал в карман, доставал, разглядывал, щелкал предохранителем, опять прятал. Когда машину тряхнуло, палец его непроизвольно дернулся. Пистолет был заряжен, выстрелил прямо в его брючном кармане, то есть практически в паху, и прострелил Валере жизненно важный мужской орган, обеспечив кроме инвалидности статью «Незаконное хранение оружия».

Вадик не мог произнести ни слова. Его трясло, он без конца сплевывал кровь. Впрочем, кроме прокушенного языка, никаких травм врачи не обнаружили.

Что касается Михли, у него были все признаки сильного сотрясения мозга. На лбу росла большая красная шишка. Его довольно быстро удалось привести в чувство, и первое, что он произнес, было слово «адвокат».

Наталья Сергеевна, плача, рассказывала фельдшеру, что с ней произошло. Ей надо было выговориться, от этого становилось легче. Полковник залез в фургон и слушал. Дверь оставалась открытой, туда то и дело кто-то заглядывал. Оказывается, явился адвокат и желал срочно побеседовать с потерпевшей.

– Сколько же вы в итоге там оставили денег? – спросил полковник, когда она закончила.

– Шестьсот семьдесят пять долларов.

– А сколько стоит коляска?

– Зачем вам? – опомнилась Наталья, взглянув, наконец, на незнакомого человека в милицейской форме.

– Надо, если спрашиваю.

– Пятьсот. Как раз моя премия «учитель года».

– Нет, я имею в виду ту, другую коляску, ради которой вы решились участвовать в игре.

– Шестьсот. На нее, знаете, льготы нет. Последняя модель.

– Пойдемте.

– Куда?

– Побеседуем с их адвокатом, – полковник помог ей вылезти из фургона.

Адвокат оказался молодым, щекастым, с острой рыжей бородкой и наглыми круглыми глазами.

– Мне необходимо остаться с Натальей Сергеевной наедине, – заявил он, глядя на носки своих замшевых ботинок.

– Вы хотите выплатить пострадавшей компенсацию за нанесенный физический и моральный ущерб? – спокойно уточнил полковник.

– Я... нет, да вы что? Вы это серьезно? – Адвокат подпрыгнул и быстро, часто заморгал рыжими ресницами.

– Вполне.

– Ну, вы даете! Такие вещи делаются через суд, к тому же мне кажется, в данной конкретной ситуации говорить об ущербе даже неловко. Я успел побеседовать с сотрудниками ГИБДД, женщина переходила дорогу в неположенном месте, к тому же нисколько не пострадала. А вот люди, находившиеся в машине, пострадали весьма значительно, более того...

– И все-таки вы хотите возместить ущерб, – прошептал полковник, склонившись к самому его уху и поморщившись от запаха дорогого, но приторного одеколона, – вы очень хотите возместить ущерб, и у вас наверняка есть с собой достаточная сумма.

Краем глаза полковник заметил рядом белое от изумления лицо своего заместителя. Наталья Сергеевна открыла рот, пытаясь что-то сказать, но молчала.

– Сколько? – нервно озираясь, прошептал адвокат.

– Восемьсот, – ответил полковник.

– Анатолий Сергеевич! – хрипло пробормотал заместитель и дрожащей рукой достал сигареты.

– Вы отдаете себе отчет в том, что сейчас делаете? – тихо поинтересовался адвокат, глядя в глаза полковнику с едва заметной усмешкой.

– Отдаю, отдаю, – полковник уже пересчитывал стодолларовые купюры, не обращая ни на кого внимания, – так, вот эту, пожалуйста, замените. Она старая, мятая.

У Натальи Сергеевны дрожали руки, она категорически отказывалась от денег, но полковник ее не слушал, взял ее сумочку и положил туда деньги, в отдельный потайной карман.

Среди многих глаз, наблюдавших за происходящим, были глаза шеф-повара. Он стоял у новенького окна сверкающей ресторанной кухни, на втором этаже особнячка. Ему все было отлично видно. Он уже понял, что не суждено ему стать шеф-поваром шикарного ресторана «Вадим». Он стоял и ел шашлык, дивный свиной шашлык. Сначала одну палочку, потом вторую, третью. Ему было так вкусно и так грустно, что он не заметил, как съел все, то есть почти два килограмма свинины. Он обожрался так, что потом пришлось промывать желудок.

Валера прямо с больничной койки попал на скамью подсудимых. Срок за незаконное хранение оружия оказался совсем небольшим, но довольно скоро к нему прибавилась еще одна статья, номер двести десять «Организация преступного сообщества». Она как раз подоспела вместе с новым Уголовным кодексом. По ней же отбывают сейчас свои долгие сроки Вадик и Михля.

Полковник Попов Анатолий Сергеевич дважды обнаруживал под днищем своей машины взрывные устройства. Около года длилось служебное расследование его профессиональной деятельности, с самого верха на голову его начальству сыпались требования привлечь полковника к суду за превышение служебных полномочий. Вопрос о том, привлекать или нет, решается до сих пор. И следствие по делу «лоходромщиков» продолжается. На сегодня арестовано более трехсот человек.

Никто из многих тысяч пострадавших не получил никакой компенсации. Никто, кроме Натальи Сергеевны.

Катя передвигается на отличной инвалидной коляске с автоматическим управлением. Но уже может немного ходить самостоятельно, при помощи костылей. После десятого класса она собирается поступать в Московский университет на математический факультет и обязательно поступит.

Клавдия и Василий вечерами смотрят какое-нибудь кино по видику, правда, выбор кассет пока совсем маленький, но скоро в рыбацком поселке откроется пункт видеопроката при клубе.

Михля после сотрясения мозга стал туго соображать, плачет и смеется без всякого повода и думает только о спиртном. Поскольку на зоне достать выпивку крайне сложно, пьет гадость, в том числе и ту, от которой когда-то тихо скончался владелец двухкомнатной квартиры дядя Костя. Но Михля не умирает. Живет.

Из-за травмы языка Вадик перестал чувствовать вкус пищи. Но обоняние осталось таким же острым. Известно, что, оглохнув, немецкий композитор Бетховен не перестал быть гениальным музыкантом. Заключенный Вадик Султанов нюхает еду, видит ее и слышит. Наяву это унылая лагерная жратва. Однако есть еще сны, мечты, живое богатое воображение. Вадик перечитал почти все книги лагерной библиотеки и нашел много интересного. Он изучает историю кулинарии, традиции разных эпох, стран и народов. Он задумал написать собственную кулинарную книгу. И напишет. И получит хороший гонорар.

Когда срок его кончится, он обязательно откроет свой ресторан. Это будет лучший ресторан в Москве, а может, и во всем мире.

А у вас в почтовом ящике лежит красивый конверт, с кучей ярких бумажек, больших и маленьких, с картинками, печатями, с золотым тиснением. Вас поздравляют. Вам невероятно повезло. Вас, одного счастливца из миллиона, отобрал компьютер. Вы выиграли сто тысяч долларов. Для того чтобы получить этот заслуженный приз, вам следует оторвать квиток с номером от картонного талона и явиться по указанному адресу, имея при себе небольшую сумму денег.

Москва, 1999

2010

Январь 2010 года выдался необычайно холодным. Некоторые несознательные жители Нью-Йорка греются у костров. Жгут все, что горит. Особенно ценятся на черном рынке брикеты из переработанной прессованной бумаги. Использовать для обогрева газеты, журналы, покет-буки в мягких обложках, картонную упаковочную тару и кульки от продуктов опасно. Вооруженные патрули из состава спецподразделения ФБР «Солдаты демократии» снуют по ночным улицам, ослепляя светом фонариков, роются в бумажных грудах, и если на обрывке газеты, на коробке из-под пиццы находят изображение американского флага, портрет президента или кого-то из глав администрации, следует неминуемый арест. Берут всех, кто оказался в радиусе пятидесяти метров от мусорной кучи, ударами дубинок загоняют в грузовые фургоны и везут в «зону перевоспитания ».

Это страшное место находится в бывшем русском районе Бруклина Брайтон-Бич. Там, на пустынном побережье, воет ледяной океанический ветер. Население исчезло почти полностью еще осенью 2006-го, когда правительство России получило разрешение забрать домой большую часть своих бывших граждан. Жители Брайтона и другие русские, эмигрировавшие в США в последней четверти прошлого века, были выкуплены у американских властей за 20 тысяч тонн консервированных гамбургеров, которые изготовил специально для этого Останкинский мясокомбинат.

Первые, самые умные, успели уехать значительно раньше, пока еще США оставались открытым государством и эмиграция из страны не рассматривалась как предательство идеалов демократии.

Дело в том, что правительство единственной в мире страны, из которой никто никогда не эмигрировал, не сразу сообразило, что происходит. Подобная глупость просто не могла никому прийти в голову. Б последние три века все было наоборот: нормальным людям хотелось в Америку, а не вон из нее. Когда правительство опомнилось, была создана специальная комиссия при президенте.

В состав комиссии вошли психологи, парапсихологи и экстрасенсы. С помощью оригинального запатентованного прибора (тонкая титановая рамка с пластиковым звездно-полосатым флажком) они проверили идеологические качества ауры каждого гражданина, независимо от возраста, пола и расы. Флажок крепился к рамке тонким шарниром, и если в ауре гражданина присутствовали затемнения нелояльности, звездно-полосатый квадратик начинал дрожать и отклонялся влево. Специалисты замеряли частоту колебаний и вносили данные в компьютер. Каждому, кто прошел такое тестирование, выдавался пластиковый сертификат. Через полтора года практически все население США получило сертификаты. К весне 2007-го пластиковые штучки следовало иметь при себе постоянно и предъявлять по первому требованию властей. В штрих-коде была закодирована полная информация о гражданине; психофизические особенности, социальные, гастрономические и сексуальные пристрастия, уровень демократической искренности, наличие остатков никотина в организме. Последнее представляло особый интерес для компетентных органов.

Дело в том, что уже к лету 2006-го курение табака было объявлено уголовным преступлением, и в Конституцию ввели новую статью: «Покушение на здоровье нации». Времена, когда курильщиков преследовали только повсеместными запретами и денежными штрафами, миновали. Теперь за выкуренную сигарету следовало платить не деньгами, а свободой (до десяти лет строгого режима). Кроме того, на общественных началах были организованы боевые бригады «Чистый воздух». Они состояли из здоровых юношей и девушек, прошедших специальную спортивную подготовку. Бригады имели сначала неофициальное, а потом и официальное право отлавливать тайных курильщиков везде, даже в частных домах. Прежде чем отдать властям, юноши и девушки наказывали преступников с горячностью истинных молодых патриотов. Часто случалось, что слабое здоровье курильщика не выдерживало суровых воспитательных мер. Если вскрытие выявляло наличие никотина, в заключении о смерти писали «рак легких» и никакого расследования не велось.

К началу 2008 года курильщики были истреблены в США полностью, как воробьи в Китае в середине прошлого века. Впрочем, в отличие от Китая, это не имело никаких дурных экологических последствий, о чем официально заявил министр здравоохранения Америки на одной из международных пресс-конференций. Какой-то наглый русский журналист задал ему провокационный вопрос и привел это, мягко говоря, некорректное сравнение. Министр объяснил, что, когда в стране не осталось ни одного курильщика, экологическая ситуация резко улучшилась, затраты на здравоохранение как государства, так и каждой отдельной семьи значительно сократились, соответственно повысилось благосостояние. Очистился не только воздух, но и нравственный климат. Жить стало лучше, жить стало веселей.

Министр сказал правду. Не только с экологией, но и с экономикой, и с культурой в США сейчас, как всегда, все о'кей, и даже еще лучше. Америка является богатейшей, процветающей державой. Доллар остается стабильной валютой и на Мировом рынке стоит столько же, сколько евро и российский рубль.

На тучных пастбищах Техаса и Алабамы пасутся стада красивых толстых коров. Фермеры собирают небывалые урожаи арахиса, овса, кукурузы, о чем каждую осень с гордостью рапортуют всему американскому народу и лично президенту. В Голливуде создаются талантливые кинокартины, реалистичные по форме и жизнерадостные по содержанию. Дети учатся, занимаются спортом, каждый американский ребенок получает ежедневно свою миску витаминизированных кукурузных хлопьев с полезным обезжиренным молоком на завтрак, большой горячий гамбургер и полулитровый стакан вкусной кока-колы на обед.

Небывалый патриотический подъем способствовал дальнейшему росту благосостояния и укреплению общественной нравственности. Вместо разнузданных музыкальных и рекламных роликов, кровавых боевиков, разлагающих мелодрам и сомнительных ток-шоу телеканалы показывают позитивные, морально выдержанные передачи и сериалы, в которых правдиво, исторически конкретно отражается действительность в ее демократическом развитии и наглядно демонстрируются неоспоримые, неисчислимые преимущества американского образа жизни. Вечерами вместо хаотичной рекламной иллюминации над городами, автострадами и весями США вспыхивают портреты президента, сенаторов, национальных героев. Это непревзойденные образцы творчества нового, здорового поколения американских художников. Впрочем, по выходным, а также с полуночи до четырех часов утра электричество в стране отключается. С этой инициативой выступил передовой фермер-свиновод из штата Арканзас Билли Бенц, за что был награжден званием Героя демократического труда и удостоился личного рукопожатия президента.

Оставаясь верной своим традициям и идеалам, Америка не оставляет без внимания проблемы своих ближних и дальних соседей, средства массовой информации проводят большую работу среди населения, объясняя, что тонны так называемой гуманитарной помощи, которые приходят в США из России и Западной Европы, на самом деле являются помощью США этим странам, а не наоборот. Дело в том, что в России и Западной Европе к началу 2009 года случился кризис перепроизводства. Количество продуктов и предметов потребления превысило необходимые нормы. Не осталось голодных и раздетых. Еду и одежду стало некуда девать. Чтобы спасти соседей по планете от разлагающего влияния излишков, американцы вынуждены взять на себя нелегкую миссию принятия этих излишков. Они, как нация наиболее прагматичная и разумная, умеют распорядиться едой и одеждой по-хозяйски. Каждой банке консервов, каждому комплекту теплого белья ведется строгий учет на государственном уровне. В специальных пунктах одежду и еду выдают по талонам, соответственно медицинским нормам и индивидуальным потребностям каждого отдельного гражданина.

Здоровый прагматизм помог настоящим американцам с энтузиазмом принять еще один передовой почин. Группа молодых ученых, в которую вошли генетики, биологи, психотерапевты и психоаналитики, в результате проведенных исследований обнаружила удивительно благотворное влияние зимнего холода и холодной воды на здоровье человека. Подробный отчет об этом открытии был представлен президенту и сенату осенью 2009 г.ода. Так ознаменовался новый виток в борьбе за здоровый образ жизни. Было решено не включать отопление в домах в зимний период, причем не только в южных, но и в самых северных штатах, вплоть до Аляски. Это благотворно сказалось на здоровье населения (повысился иммунитет, резко снизилось число простудных заболеваний), а также на экономии энергоресурсов.

Конечно, встречаются отдельные несознательные элементы, особенно на Аляске. Несмотря на бдительность американских пограничников, они группами и поодиночке перебегают границу, чтобы погреться на российской территории. Самое неприятное, что российское население, игнорируя официальные протесты американских властей, пытается помогать этим ничтожествам, теплолюбивым выродкам: предоставляет горячий душ, теплый ночлег, продовольствие и даже предлагает сигареты, один только вид которых должен вызывать у нормального американца чувство глубочайшего протеста и отвращения. Впрочем, чего еще ждать от русских? Они всегда оставались странными и, мягко говоря, дикими.

Сегодня каждый американский ребенок знает, что зимой должно быть холодно не только на улице, но и в помещении, а мыться следует холодной водой. Среда обитания человека должна быть максимально приближена к природе, и искусственные перепады температуры приводят к снижению сопротивляемости организма, спазму сосудов, могут вызвать инсульт. Согреваться следует не у батарей центрального отопления, не у огня камина или печки, а естественным образом, при помощи активного движения, гимнастики, бега трусцой.

Тем не менее зимними ночами на свалках Нью-Йорка и других американских городов продолжают пылать костры, у которых греются жалкие теплолюбивые выродки-отщепенцы. Это, конечно, временное, остаточное явление. Курить нацию тоже отучили не сразу.

Р. 5. Позиция автора не обязательно совпадает с позицией неизвестного создателя дурного сна, который приснился автору после просмотра одной из программ ночных новостей CNN.

Москва, декабрь 2001

Синдром «тетки»

У моей прабабушки Анюты была двоюродная сестра. Ее звали Леонида. Красавица, авантюристка и мотовка, швыряла семейные капиталы на наряды и развлечения, пережила множество романов и не знала удержу. Где-то около 1910 года, в Париже, она познакомилась с сыном бельгийского миллионера по имени Поль. Он влюбился без памяти. Ей было тридцать пять, ему двадцать семь. Подробностей не знаю, но могу представить, что все происходило чрезвычайно романтично. Поль сделал предложение, но тут Леонида испугалась. Бельгиец понятия не имел, что она старше него на восемь лет.

Леонида сказала, что ей нужно подумать, поговорить с родителями, быстренько вернулась на родину, и за небольшие деньги ей удалось сделать себе новые документы. В них все было правдой: имя, отчество, фамилия, вероисповедание, сословная принадлежность, место рождения, месяц, число. Только год другой. Леонида стала моложе на десять лет. Родственники согласились с ее решением и поклялись хранить тайну.

Потом она жила долго и счастливо в огромном старинном замке в Бельгии, у них с Полем были дети, внуки, правнуки. Всегда, всю жизнь, она оставалась моложе самой себя ровно на десять лет. Все думали, что она умерла в восемьдесят три, а на самом деле в – девяносто три, и никто, даже семейный доктор, никогда не узнал правды.

Историю про Леониду мне рассказала моя бабушка Липа, когда ей было шестьдесят пять, а мне пятнадцать. Я хотела выглядеть старше. Собственное лицо меня не устаивало. В нем не читалось никакого прошлого, никакой тайны и внутренней драмы. Оно казалось мне скучным, слишком открытым, гладким, юным и здоровым. Я бы с удовольствием присвоила себе те десять лет, от которых отказалась Леонида. Я была готова прожить заочно, за один день, за один миг, таинственный кусок чужой жизни, наполненный приключениями, романами и авантюрами.

Чтобы выглядеть старше, я выщипывала брови в ниточку, красила губы темно-вишневой помадой и рисовала себе интересные тени под глазами. Однако ничего не получалось.

В кинотеатре «Москва» вредные билетерши не пускали меня на фильмы с пометкой «детям до шестнадцати». Мне исполнилось шестнадцать, потом семнадцать, восемнадцать. Они не пускали, требовали паспорт. Я предъявляла и злилась. Я скрывала свой возраст лет до двадцати с тупым подростковым упрямством. Он все казался мне мизерным, ничтожным.

Свою старшую дочь Аню я родила в двадцать шесть. Пока ходила с огромным пузом, слышала сочувственные замечания: такая молоденькая, а уже... В роддоме меня обозвали старой первородящей.

Когда мне было тридцать, мы с мужем впервые полетели в Нью-Йорк. Восемнадцать часов полета с двумя посадками, в Дублине и в Калгари. Ночные аэропорты, метель, прожектора. Я вдруг почувствовала себя ужасно старой. Я представила, как остро, как ярко могла бы пережить все это лет в четырнадцать, когда зачитывалась Сэлинджером. Впрочем, оказавшись в Нью-Йорке, я почти сразу отправилась в Центральный парк, выкурила сигарету на скамейке у пруда и спросила у нашего американского приятеля, не знает ли он, куда деваются на зиму утки.

Неделю назад моей Ане исполнилось пятнадцать. Мне в июле шарахнет сорок один. На улице к нам обращаются «девушки». Мы тихо хихикаем.

Возможно, путаница с возрастом досталась мне по наследству от моей шальной двоюродной прабабушки Леониды. Чем старше я становлюсь, тем больше бодрит меня эта старинная семейная история. Глядя в зеркало, я спрашиваю себя: могла бы я по-тихому вычеркнуть десять лет? Вполне. Никто бы не заметил.

Я отлично помню себя – на уровне ощущений, в возрасте пяти, пятнадцати, двадцати пяти, ну и так далее. Хочу ли я туда вернуться? Вряд ли. Согласна ли я отдать одно из четырех прожитых десятилетий, чтобы стать моложе? Ни за что! Ни одного денечка не отдам, далее самого грустного, не говоря уж о счастливых.

Мне нравится мой возраст. Я смотрю на свою маму, которой шестьдесят, и не боюсь стареть. Она красивая женщина. Она леди. Никаких подтяжек, никаких особенных косметических ухищрений. Правда, есть одно небольшое «ноу-хау».

Женщине может быть сколько угодно лет. Главное, чтобы она не превратилась в тетку. А эта беда случается и в двадцать.

Тетка – нечто бесполое, не имеющее возраста. Брюхо и химические перья на голове. Яркий, тщательно выращенный и выхоленный цветник разнообразных хворей, главные из коих – история и хронический запор. Глаза, затянутые пеленой тихого остервенения. Из уст тетки даже слово «Господи!» звучит как змеиное шипение. Однако это уже последняя стадия болезни. А начинается все вполне невинно.

Начинающая тетка никогда не скажет о вас ничего хорошего, ни в глаза, ни за глаза. Но может часами говорить плохое и получать от этого удовольствие. Начинающая тетка краснеет от злости, но не от стыда. Это чувство ей неведомо, как и чувство юмора. Впрочем, смеяться она умеет. Если вас окатит грязью проезжающая машина или вам на голову нагадит птичка, начинающая тетка зальется счастливым девичьим смехом.

Она страшно внимательна к мелочам. Она орет на ребенка из-за разбитой чашки и удавится за копейку. Она сожрет вас живьем за царапину на полированной мебели, за пятно на обоях, за место в очереди или просто так, за то, что вы принадлежите к иной породе.

Начинающая тетка, еще вполне легкая и очаровательная снаружи, но уже вся железная, тяжеленная внутри, способна ворваться, как в танк, в чужую семью, подавить мирное население гусеницами и в качестве трофея увезти на лафете жалкую тушку главы семейства.

Начинающая тетка жадина и обжора. Она плотоядна и вечно голодна. Ей жаль вкусного куска, который исчез у вас во рту, даже если ее тарелка полна. Она провожает ваш кусок внимательным взглядом и мысленно запихивает его к себе в рот. Но в то же время ей обидно, если вы отказываетесь от тяжелой еды. Вы останетесь стройной, это гложет ей душу. Ей не угодишь.

Бедная тетка! С ее гастрономическим сладострастием невозможно сохранить пристойные женские формы. Она хочет лучше выглядеть, но не может остановиться, и ест, ест. Хочет, но не может. Это ужасно. Она готова объяснять свои проблемы чем угодно – нарушением обмена веществ, дурной экологией, сидячим образом жизни, кромешной занятостью, нервными перегрузками, сглазом, но только не жадностью и обжорством.

Котлеты с жареной картошкой, блинчики с вареньем, макароны с мясной подливкой и ломти кремовых тортов сильней ее и побеждают в ней женщину. Вам приятно признавать свои поражения? Вот и ей тоже – нет. Поэтому не вздумайте садиться с ней за стол. Если вы не едите сладкого и жирного, она спросит: «Что, боишься поправиться?» Она умеет задать этот вопрос таким образом, что ваше невинное «Да» прозвучит как признание в тайном постыдном пороке. Безопасней будет сочинить что-нибудь о диабете, о больных почках и дурном пищеварении. В ответ она охотно расскажет вам о своих хворях, и вы найдете общий язык. Но ненадолго. У тетки, между прочим, довольно тонкое чутье на чужаков, на людей другой породы, она легко разоблачит вас. Нельзя, невозможно мирно сосуществовать с теткой в одном пространстве, ибо конфликт, скандал – ее стихия. Ей тяжело жить без отрицательных эмоций, своих и чужих. В атмосфере покоя и доброжелательности тетка чахнет – если, конечно, ей не удается эту атмосферу испортить.

Тетки, начинающие и зрелые, обитают везде, независимо от географической широты и социальной системы. Работающая тетка опасней домашней, если, конечно, домашняя не живет с вами на одной лестничной площадке.

Тетка-чиновница обязательно берет взятки, хорошо, когда деньгами и конфетами, хуже, когда вашим унижением. Тетка-врач залечит вас, здорового, до инвалидности и заверит, что так и было. Тетка гуманитарная, пишущая, смакует хаос кухонной свары и выдает его за художественные откровения. Она прилежно цедит из потока жизни только гнусности. Доказывая вам и себе, что ничего иного там нет и быть не может, что каждый человек по сути своей дерьмо и все одинаковы.

Впрочем, тетка вовсе не злодейка. Когда у вас случается что-то плохое, она сочувствует. Если вас кто-то обидел, она терпеливо слушает ваши жалобы на обидчика. Но когда у вас все хорошо, вы счастливы, успешны, красивы, лучше не попадайтесь ей на глаза. Она постарается испортить вам удовольствие. Уверяю вас, она это умеет.

Кстати, если вдруг чужой успех вызывает у вас резь в желудке и разоблачительный словесный понос, будьте осторожны. Замолчите на полуслове, быстро посмотрите на себя в зеркало. Если вы женщина, то вряд ли понравитесь себе в этот момент. А если уже зрелая тетка... не знаю.

Настоящая женщина всю жизнь, по капельке, выдавливает из себя тетку, как Антон Павлович Чехов выдавливал из себя раба. Чем меньше этих мерзких капелек останется внутри, тем красивей и достойней вам предстоит стареть.

Старости боятся все – женщины и тетки, мужчины и дядьки, ангелоподобные люди и человекоподобные звери. Впрочем, человек от зверя отличается тем, что не так боится самой старости, как откровений, которые беспощадно проступают на лице. Бывают старики необыкновенно красивые, светлые, трогательные, в их лицах есть нечто детское, ангельское. Бывают совсем безобразные, как ведьмы и бесы. Это не случайные прихоти слепой судьбы, это в конечном счете выбор, очень личный и вполне свободный. Все дурное, что натворил человек за жизнь, лезет наружу, сочится из тусклых неприятных глаз. И ничего уже не изменишь. А еще вчера можно было.

Москва,август 2001

Знак судьбы

Много лет назад Петр Иванович ездил во Псков, в командировку. В то время он работал снабженцем и часто ездил в командировки. Когда он возвращался домой, московский поезд задержался и Петру Ивановичу пришлось провести на вокзале несколько томительных часов.

Вокзал, особенно в провинции, место скучное, грязное и опасное. Петр Иванович поставил свой командировочный портфель на колени, застелил газеткой, когда перекусывал бутербродами. Прямо напротив него сидела белая, рыхлая, как недопеченная булка, дебильная девочка с бутылкой кефира. В то время жидкие молочные продукты продавались в стеклянных бутылках с крышками из толстой фольги. Девочка пыталась содрать крышку зубами, содрала наполовину и сразу стала пить. Кефир тек по ее подбородку. Это выглядело так неприятно, что Петр Иванович даже не сумел доесть свой бутерброд с докторской колбасой, хотя был голоден. Уйти, пересесть он не мог. Свободных мест в зале ожидания не было. Он затосковал, и тоска отразилась на его лице. Наверное, именно поэтому к нему и подошла толстая молодая цыганка. Тоскующий человек теряет бдительность, его легче обмануть.

– Мой красавчик, есть у тебя десять рублей? – деловито спросила цыганка. Во рту у нее сверкало золото.

– Нет, – ответил Петр Иванович.

– А пять?

– Тоже нет.

– Ну, дай, сколько можешь. Я тебе одну важную вещь скажу, – настаивала цыганка, – не бойся. Дай хотя бы рубль, узнаешь всю правду про свою судьбу.

Рубль – это было совсем немного. Петр Иванович вздохнул, достал мятую желтую купюру из кармана и протянул цыганке. Она тут же схватила его руку, дунула. Рубль исчез. Ладонь стала пустой и голой. Цыганка впилась в нее глазами и заговорила быстро и неразборчиво. Петр Иванович понял только одно. Он не всегда будет таким, как сейчас, скромным и незаметным. Придет время, и он прославится, станет знаменитым. На линии жизни у него есть особенный знак, вроде печати. Она показала штучку на его ладони, похожую на типографскую звездочку.

Но тут объявили отправление поезда, и Петр Иванович поспешно отмахнулся от цыганки.

В купе он спокойно доел свой бутерброд, залез на верхнюю полку, была уже полночь, и следовало поскорей заснуть. Но он не мог. Мысли, голые и бесшумные, как рыбы, плыли в голове. Слово «печать», произнесенное цыганкой, подействовало на него странным образом.

Петр Иванович никогда в жизни не делал ничего, что может хотя бы теоретически прославить человека. Мама ему говорила: сиди тихо и не высовывайся. Да, собственно, и высунуться ему было не с чем и некуда. Внешность он имел самую обыкновенную. Рост ниже среднего, узкие плечи, маленькая голова с плоскими волосами цвета мешковины и лицо без всяких особенностей, не красивое, не уродливое. Так себе лицо. Его даже близкие знакомые не всегда узнавали при случайных встречах. В школе учился средне, потом поступил в мясо-молочный институт. Там было несколько приключений, связанных со шпаргалками, поездками в колхоз на картошку и с одной странной девушкой по имени Регина. У них случились отношения. Все удивлялись, поскольку Регина была настоящая красавица, высокая брюнетка с голубыми глазами. Отношения продлились месяца три, не больше. Он даже не удивился и не обиделся, когда она не пришла на свидание, а потом попросила больше не звонить.

Почему-то предсказание цыганки заставило его вспомнить эту Регину, ее длинную нежную шею, прохладные губы и как она закрывала глаза, щекотно подрагивая густыми ресницами.

В купе было душно, пахло чужой обувью и нездоровым дыханием. С нижней полки слышался влажный равномерный храп. Петр Иванович не заметил, как заснул.

Ему приснилось, что он идет по незнакомому городу, по узкому пустому переулку. Над головой отсутствовало небо, под ногами вместо асфальта зияла пустота. Когда он поднимал лицо, не видел вообще ничего, словно был слеп. Более того, он не видел самого себя, собственных идущих ног, собственных рук, протянутых во мглу. То есть сам он никак не был обозначен в пространстве и являлся всего лишь частью страшной мглы, пустотой в пустоте.

Он шел вдоль коричневых стен, черных окон, дверных проемов, бездонных провалов в подворотни. Он догадался, что переулок всего лишь декорация, тонкий фанерный муляж, за которым ничего нет. Петр Иванович решился свернуть в какую-то арку, оттуда слышались сухие тихие звуки. Там он увидел высокого человека в ватнике и коротких широких штанах. Человек подметал пустоту огромной дворницкой метлой. Петр Иванович окликнул его и спросил, мягко кашлянув:

– Скажите, пожалуйста, где здесь какой-нибудь выход?

Дворник повернулся. Вместо лица у него был экран телевизора. Там, внутри, переливалась яркая, ослепительная жизнь. Играли оркестры, пенилось шампанское, смеялись и щебетали десятки маленьких разноцветных Регин. Петр Иванович легко оттолкнулся невидимыми ногами от черной пустоты, взлетел и больно стукнулся лбом. От боли он проснулся. Оказалось, что, ворочаясь во сне на тесной полке, он ударился головой о стенку.

Поезд стоял. Уютно, по-ночному, перекликались гулкие голоса диспетчеров. Пластиковая шторка на окне задралась. На станции ярко светили фонари. Петр Иванович свесился с полки, выглянул в окно, увидел на мокрой платформе, в световом круге, мужика с мятым сонным лицом и большими закопченными ушами. Из сапога торчал желтый флажок.

Поезд тронулся. Опять стало темно.

«Какая такая печать? Анекдот, в самом деле», – подумал Петр Иванович.

Он представил, как вернется домой, его встретит жена, такая же тихая и незаметная, как они сядут пить чай, и он расскажет ей о цыганке и о диком предсказании. Он даже, пожалуй, покажет жене маленькую звездочку на ладони.

– Я стану знаменитым. Анекдот. Смешно, в самом деле. Ха-ха! – пробурчал он во влажную вагонную подушку.

Перед глазами отчетливо встало круглое грубое лицо цыганки, блеснуло золото во рту. Анекдот был не слишком смешной, но странный, как бы с двойным дном, и там, на глубоком дне анекдота, Петр Иванович обнаружил мятый лоскут собственной студенческой юности, случайное полудохлое воспоминание. То ли мастерская какого-то скульптора на Кировской, то ли подвальная выставка запрещенных художников на Сретенке. В общем, свечка горит, блюдечко с окурками на полу, дым, много красивых томных дам. Он сам среди них, с Региной.

Вернувшись домой, он не стал рассказывать жене анекдот про цыганку и ее предсказание. Ему показалось, что если он расскажет об этом вслух за чаем на своей серо-желтой бедной кухне, то звездочка на его ладони отсохнет и отвалится, как корка зажившей царапины.

Он стал жить дальше. Ходил на свою фабрику, в отдел снабжения, ездил в командировки в скучные провинциальные города. Волосы его редели и седели, дочка подрастала, страдала из-за подростковых прыщиков. Полнела и старела жена. Жить становилось все трудней, денег не хватало, зарплату выплачивали неаккуратно, наконец, фабрику закрыли. Жена работала участковым терапевтом в районной поликлинике и тоже получала все меньше. А цены росли, из магазинов исчезали продукты.

Сон, приснившийся Петру Ивановичу когда-то на верхней полке пассажирского поезда «Псков-Москва», повторялся периодически, в разных вариантах. Собственно, ничего другого ему не снилось.

Иногда вместо узкого переулка была площадь, а вместо дворника с метлой гигантское многолапое чудище, то ли паук, то ли кальмар. У чудища приходилось спрашивать, где выход, оно медленно поворачивало голову, демонстрируя телеэкран вместо морды. А то дело происходило в лесу, среди неживых застывших деревьев с бумажными листьями, и там присутствовал медведь с женскими ногами в сетчатых чулках, в туфельках на шпильках. Неизменными оставались только внешняя мгла и светящийся живой экран, в который надо было непременно нырнуть, чтобы стать видимым, обозначиться в пространстве.

Сослуживица жены, врач-уролог, предложила Петру Ивановичу торговать новейшими растительными препаратами под названием «Чудо жизни» для похудания, поднятия мужской потенции и интеллектуальных способностей. Он стал путешествовать с чемоданчиком по разным адресам, предлагать яркие рекламные буклеты и образцы волшебных желатиновых капсул, набитых буро-зеленой сухой травой.

Однажды ему пришлось посетить странную контору. Он долго плутал по дворам и переулкам в незнакомом районе, наконец, отыскал железную дверь полуподвального помещения с вывеской: «АО ИПЧИ». На звонок открыл огромный мрачный детина в пятнистом военном камуфляже. Петр Иванович робко представился. Детина заставил показать паспорт, раскрыть чемоданчик и только потом пропустил, не сказав ни слова.

Внутри был коридор, устланный дорогим светлым ковром, и множество дверей, которые без конца хлопали, выпуская и впуская возбужденно-деловитых, хорошо одетых людей. Петра Ивановича никто не замечал, несколько раз толкнули, он совсем растерялся, но тут из ближайшей двери появилась дама в строгом васильковом костюме, похожая на райкомовского работника, оглядела его с ног до головы и спросила:

– Вы чудо жизни?

– Да, – радостно кивнул Петр Иванович, – я чудо!

Дама повлекла его за собой по коридору, к последней, тупиковой двери. Прежде чем эта дверь распахнулась, оттуда прогремел нервный мужской голос:

– Нужна совсем другая фишка! Бренд должен быть абсолютно убойным!

– Ну вот и давай, предлагай варианты, ты же сам не знаешь, чего хочешь, – ответил другой мужской голос, спокойный и насмешливый.

– Я хочу, чтобы оно всем вставляло! – кричал нервный.

Петр Иванович вошел, огляделся. Посередине просторной комнаты стоял огромный стол, обитый зеленым сукном, похожий на бильярдный, но без луз. Он был завален бумагами. По стенам высились полки, забитые видеокассетами и какими-то папками. Беспорядок был ужасный. На полу стоял работающий компьютер, в мониторе плавали кривые разноцветные окошки. За столом сидел и курил мужчина. Из-за дыма Петр Иванович не сразу разглядел его. Второй мужчина прыгал вокруг стола. Он был молодой, худой, маленький. Длинные пряди обрамляли его небритое лицо, как круглые скобки. Он был в свитере и мятых летних брюках, хотя на дворе стояла ранняя весна, ледяная и мокрая.

– Чтобы вставляло, должно быть очень круто, – продолжил диалог тот, что сидел за столом в дыму.

– Вот, Дмитрий Петрович, я вам привела распространителя «Чуда», как вы просили, – сообщила васильковая дама, вклинившись в короткую паузу.

Дым развеялся, Петр Иванович разглядел человека за столом. Лицо было полное, гладкое, важное и смутно знакомое.

– Ну, давайте, показывайте, что там у вас, – подскочил к Петру Ивановичу молодой, в летних брюках, – только быстро, быстро, что вы там возитесь?

Петр Иванович привык к разному обращению клиентов, вежливому, невежливому и даже хамскому.

– Новейшие препараты, по американской рецептуре, на исключительно натуральной основе, – начал он, вытащив яркий рекламный проспект.

– Слушайте! – перебил его полный. – Где вы учились?

– Я? А что? – растерялся Петр Иванович. Таких вопросов ему еще не задавали. Впрочем, скоро все разъяснилось. Они с Дмитрием Петровичем узнали друг друга почти одновременно. Оказывается, они были сокурсниками, вместе закончили мясо-молочный институт.

– Ну, скажи мне честно, Петька, помогают твои американские травки? – интимным шепотом спросил Дмитрий Петрович после короткого всплеска ностальгических эмоций, – я тут, понимаешь, бизнесом занимаюсь, сплошные нервы, и оно, конечно, сказывается на здоровье. Вот, мне посоветовали это «Чудо жизни». Кстати, ты помнишь Регину? Помнишь, конечно! Она теперь моя жена. У нас двое детей, мальчик и девочка.

Наверное, уже совсем большие? – с прерывистым пунктирным вздохом спросил Петр Иванович. Он так сильно разволновался, что даже вспотел. Ему захотелось честно объяснить своему бывшему сокурснику, что травки эти еще никому не помогли, все это ерунда, но тут вдруг молодой человек в летних брюках произнес громко и медленно:

– Вот она, фишка! Вот он, крутой бренд! – Его указательный палец с длинным грязным ногтем был направлен прямо в лицо Петру Ивановичу. – Этот всем вставит! – добавил он, возбужденно повышая голос.

Петр Иванович растерянно замер. Теперь все присутствующие, включая васильковую даму, внимательно и молча его разглядывали.

– А что, Дмитрий Петрович, в определенном смысле Гоша прав. Это именно то лицо, которое нам нужно.

Ошеломленного Петра Ивановича усадили за стол, принесли кофе и стали объяснять про фишку и бренд.

Дело было в том, что его бывший сокурсник создал акционерное общество, и, чтобы широкие слои населения активно покупали акции, нужна реклама по телевидению. Обычные приемы с фотомоделями, актерами и актрисами, красавцами и красавицами, не подходят. Реклама должна убеждать, что акции сделают богатым и счастливым самого обычного человека, ничем не примечательного. А более обычного и менее примечательного человека, чем Петр Иванович, никто из присутствующих еще не встречал.

– Денег получишь! – гудел Дмитрий Петрович, бывший сокурсник. – Прославишься на всю Россию! И делать ничего не надо. Просто скажешь перед камерой несколько слов, искренне, от души, в самой обычной обстановке.

– Легко, старик, – вторил ему длинноволосый Гоша, – ты это сделаешь, я знаю. Представь, что ты совсем дошел до ручки. Плохо тебе, работы нет, денег нет. Тоска смертная. И вот на последние копейки ты купил несколько бумажек. Ну, просто так, от тоски.

– На последние я лучше крупы куплю, – тихо возразил Петр Иванович и втянул голову в плечи.

– Отлично! – Гоша подпрыгнул и хлопнул в ладоши. – Вот у нас уже внутренний конфликт, пошла драматургия!

Драматургия действительно пошла, побежала, помчалась. Петр Иванович бросил свои желатиновые капсулы, стал ездить на съемки. Первый клип снимался в декорациях старой советской кухни, с клеенчатыми обоями и маленьким пластиковым столом.

Петр Иванович в клипе стал зваться Иваном Петровичем и вначале вид имел самый жалкий. По сюжету жена от него ушла, с работы уволили, оставалось только пить, но не на что было, к тому же он страдал язвой.

Глядя на красивые гербовые акции, разложенные на облезлом пластике, он грустно рассуждал с самим собой, что на последние деньги было бы разумней купить крупы и сахару. Но тут звонил телефон, и приятный женский голос приглашал его в банк, получить с купленных акций положенные проценты.

Далее в каждом следующем трехминутном сюжете благосостояние Ивана Петровича неуклонно возрастало. Он уже не думал о крупе, ее было вдоволь. Он приобрел хороший костюм, потом новую кухню, потом отправился в ресторан и познакомился там с интересной женщиной. Женщина эта должна была стать его женой, далее предполагалось, что они увеличат жилплощадь и отправятся отдыхать за границу.

За первый клип Петр Иванович получил сумму, которую еще ни разу в жизни не держал в руках. Когда клип дали в эфир, вся семья сидела у телевизора. Стол был накрыт. Петр Иванович так волновался, что не мог есть. Он сидел, до боли стиснув ладони, словно боялся, что особая печать исчезнет с линии жизни. Он даже чувствовал легкую щекотку, как будто звездочка ожила и зашевелила лапками.

Одной из первых покупок на деньги, полученные за клип, был видеомагнитофон.

Глубокой ночью, когда дочь и жена спали, Петр Иванович вставал и прокручивал записи рекламных клипов по несколько раз. Так в раннем детстве он вставал ночью, залезал на табуретку, открывал буфет, чтобы потихоньку съесть шоколадную конфету. В детстве от шоколада у него был диатез, и съедать разрешалось понемногу.

Вскоре Петра Ивановича стали узнавать на улицах. На него глазели, ему улыбались, с ним здоровались незнакомые люди и называли Ванюшей или Петровичем. Вышел второй клип, потом третий.

Из подвального помещения с железной дверью «АО ИПЧИ» переехало в маленький симпатичный особняк неподалеку от Патриарших. Был потрясающий банкет в честь новоселья. Петра Ивановича, конечно, тоже пригласили вместе с супругой, и пожилая пара скромно млела от обилия деликатесов и знаменитостей.

Петр Иванович увидел Регину. Она царственно подплыла к нему в открытом серебряном платье, все такая же тонкая, синеглазая и надменная, словно не прошло тьмы лет и не существует старости. Она улыбнулась, знакомясь с его супругой. Она сказала им обоим несколько ласковых слов и уплыла.

На банкете случилось еще одно знаменательное событие. К Петру Ивановичу подскочила стриженая энергичная девушка, пожала руку и пригласила на телевидение, принять участие в ток-шоу.

В тот день Петр Иванович долго и тщательно брился, чистил ботинки и вылил на себя полбутылки французского мужского одеколона. Когда он приехал, его не оставили в фойе ждать начала съемки вместе с обычной публикой. Энергичная девушка провела его в комнату отдыха, познакомила с ведущей, весьма знаменитой и красивой женщиной. Они даже вместе выпили кофе и поговорили о погоде.

Посередине студии стояли кресла. В них сидели герои, два мужчины и две женщины. Вокруг, на стульях, сидела разнообразная публика. По студии ходила красивая ведущая с микрофоном. Петра Ивановича посадили среди публики, но в первый ряд. Перед самым началом съемки вышел толстый маленький человек, лысый, но с кудрявыми рыжими бачками, и тонким пронзительным голосом стал объяснять публике, что не следует стесняться и подавлять свои эмоции. Затем включили камеры. Двое мужчин в креслах возбужденно заговорили о том, что мужчины лучше женщин. Женщины принялись возражать. Все четверо нервничали и кричали друг на друга. Beдущая просила успокоиться, не переходить на личности и выбирать выражения.

Было нестерпимо жарко. Петра Ивановича предупредили заранее, что ему придется высказать свое мнение. Пока говорили другие, он мучительно думал, но так и не придумал никакого мнения. Когда ведущая подошла к нему с микрофоном, он сказал, что главное, чтобы человек был хороший, а остальное не важно. С ним все согласились и захлопали.

Через несколько дней Петра Ивановича пригласили на другое ток-шоу. Там пожилая грустная дама жаловалась на своего мужа, который ушел от нее к другой даме, молодой и веселой. Потом вышел этот самый муж и стал объяснять, почему он так поступил. Явилась молодая веселая дама и подтвердила, что он не хотел никого обидеть. Петру Ивановичу следовало высказать мнение, и он сказал, что в жизни все бывает. Опять ему аплодировали.

Когда он собирался на четвертое или пятое ток-шоу, оказалось, что у его выходного пиджака заметно лоснится воротник, а на синем пуловере, который можно надеть вместо пиджака, большое масляное пятно. Следовало пополнить гардероб, но денег, полученных за первые три клипа про Ивана Петровича, почти не осталось. Он позвонил молодому человеку Гоше с лицом в скобках, тому самому Гоше, который руководил съемками рекламных клипов, узнать, когда начнутся дальнейшие съемки и нельзя ли получить небольшой аванс. Но телефон не отвечал.

Всю следующую неделю Петр Иванович нервничал. Он пытался связаться со своим бывшим сокурсником Дмитрием Петровичем, с васильковой дамой, похожей на райкомовского работника, но все тщетно. Жена его обратила внимание, что клипы про Ивана Петровича совсем перестали показывать.

Петр Иванович отправился в район Патриарших, к особняку, в котором совсем недавно проводился шикарный банкет и плавала среди шампанского, икры и знаменитостей нестареющая Регина в серебряном платье.

Была осень. Под ногами шуршали сухие яркие листья. Петр Иванович подошел к воротам особняка и увидел ремонтные леса, зеленую сетку, горы песка во дворе. Солнце ударило в окно соседнего дома, вспыхнуло густое зарево, ослепительное, нереальное. Петр Иванович постоял, повздыхал и отправился домой.

Клип с рестораном и интересной дамой оказался последним. Широкие слои населения скупили чрезвычайно много акций, «АО ИПЧИ» испарилось вместе с деньгами.

Дальше был скандал, уголовное дело, митинги обманутых вкладчиков. Жена боялась, чтобы Петр Иванович выходил на улицу и тем более участвовал в ток-шоу. Но все обошлось. Обида широких слоев населения на «АО ИПЧИ » никоим образом не коснулась лично Петра Ивановича. Его разыскали представители одной небольшой, но шумной политической организации. Эта организация боролась за справедливость. Петра Ивановича попросили выступить на митинге и осудить не только «АО ИПЧИ », но и власть, которая позволяет всяким мерзавцам грабить простой народ. Речь ему написали заранее. Он выступил. Ему аплодировали.

Вскоре он стал членом этой организации, получил красный членский билет и должность заместителя исполнительного секретаря по пропаганде и разоблачениям.

Должность, в общем, небольшая, но кое-какие деньги иногда платят. Петр Иванович продолжает посещать ток-шоу, выступать на митингах, заседать в комиссиях и участвовать в разных мероприятиях. Он говорит много и вдохновенно, он высказывает свое мнение о государственном устройстве и гомосексуализме, о супружеской верности и клонировании, о конфликте поколений, о приватизации, проституции, сублимации. Иногда его просят высказать нечто особенное, скандально-разоблачительное, и за это платят потихоньку, «черным наликом». Он разоблачает, критикует, негодует, советует, поддерживает и одобряет. Он красит волосы и брови в сочный каштановый цвет. Он четко обозначен в пространстве.

Когда кончается мероприятие, он едет домой на метро. Машины у него нет. В вагоне он раскрывает газету или журнал, читает рецензии на ток-шоу и полосы светской хроники, разглядывает фотографии, и, если где-нибудь, например, в перечне присутствующих на мероприятии, мелькает его имя, он заметно краснеет.

Ехать ему далеко. Живет он на окраине, то ли в Солнцево, то ли в Бибирево. От метро надо еще ехать на автобусе четыре остановки. Если не холодно и нет дождя, он идет пешком.

Сначала он проходит вдоль сверкающих круглосуточных торговых рядов, где пахнет свежими цветами и пригорелым куриным жиром. Грохочет музыка, зычным матом перекликаются кавказцы, и цветочницы кричат: «Ро-озы, ро-озы, розы, розы!», словно сзывают к кормушке одноименных домашних животных. Иногда он заходит в продовольственную палатку, покупает хлеб, сардельки, молоко. Потом надо пересечь площадь. Там ужасное движение, и вечно сломан светофор. Он ступает на мостовую так, словно сквозь ботинок пробует пальцами ледяную воду, и потом неуклюже бежит, тревожно озираясь по сторонам, вздрагивая от резких сигналов, щурясь на наглый свет фар. Всякий раз, оказавшись на тротуаре, он сквозь хриплую одышку торжественно произносит одно и то же слово: «Адреналин!» и уже бодрей семенит дальше, через длинный жидкий сквер, от квартала к кварталу, вдоль ровных рядов сизых, расчерченных на клетки панельных коробок, мимо темного здания школы, где когда-то училась его дочь. Она теперь живет в США, в городе Бостон, все не может найти работу, получить грин-карт и выйти замуж. Каждый раз, проходя мимо школы, Петр Иванович сам не замечает, что вздыхает, грустно, прерывисто, пунктирно. Дальше у него на пути здание районной поликлиники, похожее на обувную коробку, Там до сих пор работает его жена.

Как бы поздно он ни возвращался, на верхнем этаже, в последней перед пустырем, в самой окраинной панельке, в правом верхнем углу светится окошко. Ему приходится подниматься пешком. Лифт часто ломается, все кнопки выжжены.

Петр Иванович медленно поднимается, от пролета к пролету дышит все тяжелей. В маленькой двухкомнатной квартирке с совмещенным санузлом ждет его жена, участковый терапевт. На среднем пальце правой руки у нее большая, твердая мозоль. Всю жизнь она писала: выписывала рецепты и заполняла карточки больных своим непонятным медицинским почерком.

Она целует его, он целует ее. Она кормит его первым и вторым, обычно это куриный суп с вермишелью и обжаренный на сковородке кусок курицы из супа с картофельным пюре. Он обязательно съедает все, даже если сыт. Потом они пьют чай, он рассказывает ей, как прошло очередное мероприятие, что сказал этот, как посмотрел тот. Она в ответ делится с ним подробностями своего рабочего дня, говорит о хронических старушках, о наглых симулянтах-алкашах, о молодых наркоманах, нудных, но иногда опасных, и что сказала медсестра, и как посмотрела заведующая.

Засыпают они, обнявшись, на полуторной скрипучей тахте, Петру Ивановичу больше не снится черная страшная пустота. Ему снится собственное лицо в телевизоре. Он знаменит и совершенно счастлив.

Москва, октябрь 2002

Примечания

1

Написано на документальной основе.

Content

Полина Дашкова
Игра во мнения

Игра во «мнения»

Салюки

Теория вероятности1

2010

Синдром «тетки»

Знак судьбы

Примечания